Данил Корецкий

Рок-н-ролл под Кремлем

Книга шестая

Шпионы и все остальные

Глава 1

Линии судьбы

Линия масс-медиа

— А что, этот карлик и реально такой крутой? — рассеянно интересуется Алфей Бабахов, внимательно рассматривая в зеркало, как гример Саша украшает его и без того прекрасное звездное лицо. Результат шоумена не удовлетворил, нижняя губа капризно оттопырилась. — Левый глаз недокрасил, а правый снаружи слишком толсто…

— Сейчас поправлю, Алфейчик, — Саша даже язык высовывает от старательности — слишком многое стоит на кону. — Кисточка вроде колонковая, а сразу же вылезла с одного бока…

— Совершенно реально, — говорит редактор программы Валерий. Он стоит за спиной шефа, чуть левее, чтобы не мешать визажисту. — И в тюрьме сидел, и в цирке работал, и нож метает, и под землю ходил…

— А террористы? — перебивает Алфей. — И тон на скулах толстый, размазать надо…

— И террористы были, и в предотвращении взрыва участвовал. Но это секретно, официальных подтверждений нет. Если разговоришь…

— Да это я вижу, Алфей, что-то ты меня сегодня уж совсем зачморил… Не дошел еще просто…

— А что он драчливый, правда?

— Чистая! Если что не так — сразу в морду! Он вообще с пол-оборота заводится!

— Вот, смотри, где толстый тон? Его вообще не видно, а скулы обострились…

— Это хорошо. Ты его и заведи. Да сразу их не разнимайте, даже когда я начну тебя звать. Пусть подерутся… И точку под глазом убери…

— Я понял, Алфей! — это уже отвечает начальник охраны Сергей.

Он стоит за спиной Бабахова и чуть правее. Каждый член команды знает формат передачи и свое место в ней. Если отбросить дипломатические обороты, то задача состоит в том, чтобы все, кто в кадре, к концу оказались вымазанными в говне, и только ведущий стоял посередине в белом отутюженном костюме и с безупречным лицом. Чем больше говна, тем сильнее контраст, тем выше рейтинг.

— Все, нет точки.

— Только чтобы крайним не оказаться, — бурчит Сергей.

Алфей Бабахов с удовольствием рассматривает себя в зеркало, проводит языком по губам, чтобы блестели. Во всех передачах он поддерживает тех, кто сильнее и богаче, даже если приходится выкручиваться, как ужу под вилами. Апофеозом стал случай, когда член оргпреступной группировки убил перешедшего дорогу его автомобилю студента. Алфей свел мораль к тому, чтобы пешеход и водитель были взаимно вежливы. И он себе нравится. Как внутренне, так и внешне. Бабахов повернул голову вправо, потом влево. Придраться было не к чему.

— Такая ваша судьба — быть крайними, — говорит он. — А эти приглашенные уроды еще крайнее. Только один человек в центре — это я! А вокруг — миллионы зрителей. Я владею их умами, дирижирую их чувствами, формирую их настроение! Ясно?!

— Ясно, шеф.

— Тогда в студию! До эфира пять минут…

— Успеем, Алфей, все будет классно. Не впервой!

И действительно, ровно в 19 часов на экранах почти всех телевизионных приемников страны появилась заставка самой рейтинговой передачи «В спорах рождается…» Заставку тут же сменило ухоженное лицо ведущего.

— Здравствуйте, дорогие телезрители! — вскричал он, как будто ему только что сделали укол кофеина. — С вами я — Алфей Бабахов и приглашенные гости, которые, как всегда, уникальны и незабываемы! Это циркач Бруно Аллегро и известный политолог, писатель, философ Святослав Майский! Встречайте!

Под аплодисменты зрителей в кадре появились двое: пожилой мужчина с седой гривой до плеч, перхотью на потертом кожаном пиджаке и с повадками постаревшего светского льва и… бородатый карлик в ярком цирковом трико. С разных сторон они прошли к центру студии и уселись на заранее указанные мягкие диванчики, расположенные в нескольких метрах друг от друга. Выполняя инструкции, зрители изо всех сил обивали себе ладони.

Майский никогда не занимался политологией, не имел философского диплома и не издал ни одной книги, что не мешало ему быть узнаваемой медийной фигурой. Его приглашали во все передачи: сегодня он обсуждает проблему вооружения населения, завтра выступает за запрет абортов, послезавтра дискутирует насчет посещения Земли инопланетянами… Кроме знания любой проблематики, Майский щедро демонстрировал заносчивый нрав, дурные манеры и агрессивность, благодаря чему каждая передача заканчивалась скандалом.

Сейчас он исподволь рассматривал очередного партнера и испытывал несвойственную себе неуверенность. С циркачом Святослав встречался впервые, но почувствовал, что в нем столь же мало интеллигентности, сколько в нем самом, зато нахрапистости и агрессивности, пожалуй, побольше. Это открытие его обескуражило. Тем более что Валерий прозрачно намекнул: от него ждут решительности и напора, а с оппонентом в этот раз можно вообще не церемониться! Но карлик не был похож на обычного цивилизованного человека, он напоминал обезьяну из джунглей Борнео или дикаря-пигмея… Как можно с таким «не церемониться»? Скорей, нецивилизованный дикарь бесцеремонно обойдется с писателем и философом!

А Бруно Аллегро ни на кого не обращал внимания — сидел, болтал ногами и вертел головой, осматривая непривычную обстановку и демонстрируя всем желающим свой специфический профиль, похожий на кукиш. За участие в передаче ему посулили тысячу долларов, и он просто ожидал расчета, который должен был наступить в любом случае через пятьдесят минут, что бы ни придумали эти дылды. А на ту ерунду, которую прошептал ему в ухо глупый помощник главного дылды, указывая на седого павиана с прической камерного петуха, он вообще не обратил внимания. Потому что лучший выход из любой сложной ситуации — это хороший крюк справа, который всегда при нем. А раз так, то и заботиться заранее не о чем!

— Уважаемый Бруно, — заглядывая в шпаргалку и лучезарно улыбаясь, начал Алфей Бабахов. — У нас есть сведения, что вы достигли немалых успехов в цирковом искусстве, но судьба изменилась, и вам пришлось отсидеть в тюрьме, разумеется, совершенно незаслуженно…

— Ты знаешь, может, и заслуженно, — перебил его Бруно, громко почесав затылок. — Эти два фраера только выступали не по делу, а я им черепухи разнес… Не, заслужили, базара нет, но я тоже не совсем прав был. Надо было одному приложить, а на второго посмотреть — вдруг он убежит? Ну, и пусть бежит… А я сразу и второго уложил!

— А как считаете вы, уважаемый Святослав Аскольдович? — обратился Бабахов к Майскому. — Прав был уважаемый Бруно в этой ситуации или все-таки не прав?

Впервые за долгую телевизионную карьеру Майскому не хотелось оценивать поведение оппонента. Наверное, потому, что тот вынырнул в привычный мир слов из непривычного мира дел и мог в любой момент поступить с его бесценной «черепухой» так, как когда-то обошелся с «черепухами» неизвестных «фраеров».

— Гм… Ну… Думаю, что можно было принять альтернативное решение, — пробормотал он, и Бабахов понял, что дело плохо: от Майского пользы не будет, передача под угрозой. Надо было выправлять положение.

— Спасибо за вашу оценку, уважаемый Святослав Аскольдович! А что, уважаемый Бруно, вы исполняли в цирке?

— Разные номера работал. Человек-ядро, потом с орангутангом боролся, да много всякого делал, — буднично ответил карлик. — И в Америке выступал. Через Ниагарский водопад по канату ходил, с одного небоскреба на другой перелетал. Башни-близнецы знаете? На одной пушку поставили — бабах! И я уже на другой… — Он зевнул. — Ну, это давно было, еще до того, как их взорвали.

— А вы могли бы показать телезрителям какой-нибудь номер? — ослепительно улыбнулся Бабахов.

Бруно задумался.

— Пушки нет, сетки нет — значит, человек-ядро отпадает, — совершенно серьезно рассуждал он. — Ниагары тоже нет, и небоскребов… Вот побороться можно. Орангутанг у вас есть?

Шокированный Бабахов развел руками:

— К сожалению, этот момент мы упустили. А без орангутанга никак нельзя?

Бруно улыбнулся. Улыбка вышла нехорошей: какой-то пугающий оскал.

— Как же бороться, если нет орангутанга? Кого бороть? Правда, могу вот эту мартышку припечатать, — он показал пальцем на Майского.

Тот покраснел и закашлялся.

— Позвольте, что за оскорбления? Разве я для этого сюда пришел? Или мне уйти?

— Вообще-то наша передача исключает подобные вещи…

Бабахов незаметно подмигнул Бруно, явно поощряя его к действиям. Но у того мысль уже сделала очередной зигзаг.

— А давайте-ка лучше я нож брошу! — Он сунул руку в карман трико, через секунду из корявого кулака выщелкнулся блестящий клинок. — Пусть этот клоун к стенке станет, а на башку мы ему яблоко положим… Яблоко хоть есть?

— Это уж слишком!

Майский вскочил и, размахивая руками, скрылся за кулисами. Впервые неустрашимый полемист столь бесславно покидал место дискуссии. Но Бруно не обратил на это внимания.

— Да пусть бежит, коли зассал! — Он махнул рукой. — Без него обойдемся! Давай, ты и становись! А на чеклан хоть яблоко ложи, хоть арбуз! Бруно Аллегро не промахивается…

Лицо Бабахова окаменело, даже улыбка неестественно застыла, как приклеенная.

— Сейчас мы найдем ассистента… Сережа, Валера, вы где? Или Сашу приведите, или еще кого…

Но никто не спешил подставить голову вместо шефа. Пауза затягивалась. Бруно нетерпеливо подбрасывал нож на ладони.

— Ясно, все зассали! — наконец озвучил он свой бескомпромиссный вывод. И сделал быстрое движение рукой.

— Ап!

Нож, вращаясь, пролетел около десяти метров и вонзился в бутафорскую перегородку, пробив ее насквозь. Зрители бурно зааплодировали.

— И все дела! — подвел итог Бруно, раскланиваясь, как в лучшие времена своей жизни.

Бабахов тоже аплодировал и вымученно улыбался.

— Да, уважаемый Бруно не бросает слов на ветер! А расскажите нам главную свою тайну: как вы участвовали в борьбе с терроризмом и предотвратили страшный взрыв под Москвой!

— Да какая тайна, уже все газеты расписали, — пожал плечами карлик. — Это была банда Амира Железного. Они в метро взрыв устраивали, потом решили Кремль взорвать. Пришли ко мне: отведи, мол, мы тебе мильен заплатим. Думаешь, рублей? За рубли я бы и разговаривать не стал. Долларов, конечно!

Алфей Бабахов всплеснул руками:

— А зачем им миллион платить? Неужели сами дорогу в Кремль не найдут?

Бруно высокомерно улыбнулся.

— Так им же не по улице идти! Под землей, по тайным тропам-переходам! Их никто не знает, только я! Ну, и еще несколько человек…

— Да, это совсем другое дело, — согласился Алфей.

— Ну, я и сделал вид, что согласился. Они мне чемодан денег, а я их в детский дом отдал. Мне-то зачем, у меня и так все есть! Ну, пошли, короче… Там мрак, холод, сырость… Да еще эти… Пугалки! Душу наизнанку выворачивает. Если бы не кокс, совсем бы пропал… В смысле, кока-кола. Она силы придает…

Алфей покосился на часы. Все нормально. Еще три минуты, как раз успеет закруглиться. И, несмотря на трусость Майского, передача прошла хорошо, рейтинг будет не ниже обычного…

— Короче, заманил я их на глубину и убежал. Они вслед палили из всех стволов, пули кругом свистели, жесть… Только где им в меня попасть, тем более я отстреливался, двоих завалил! Короче, ушел я. А они пропали на глубине…

Бабахов глянул на часы. Тридцать секунд. Как раз. Оставалось красиво выйти из кадра.

— Спасибо, отважный Бруно! Дорогие телезрители, напоминаю, у нас в гостях был неподражаемый Бруно Аллегро! И вы могли убедиться, что дело не в росте человека, а в силе его духа! Хотя Бруно лилипут, он смелее…

Заключительная фраза оборвалась на полуслове. Человек-ядро бросился вперед и ударил лобастой головой в солнечное сплетение главного сплетника страны. Тот согнулся и тут же, получив крюк справа, рухнул тряпичной куклой на пол студии, которая видела самые разные шоу, но такого еще не видела.

— Нельзя говорить «лилипут», нельзя говорить «карлик», дылда! — рявкнул разъяренный Бруно. — Мы маленькие люди, но никто не смеет нас оскорблять!

В оценке рейтинга Бабахов ошибся: рейтинг этой передачи взлетел на недосягаемую высоту. Кадры нокаута десятки раз показали ведущие телеканалы страны. А Бруно Аллегро стал самым узнаваемым из маленьких людей всего мира. Начался бум на маленьких людей, и он оказался на самой вершине новой модной волны. Бруно Аллегро получил десятки приглашений в телепередачи и сотни предложений работы. И воспользовался и теми и другими. Хотя и сам не мог представить, что его ждет…

Линия политики

— Идея должна быть свежей! — сказал Кирилл Сулимов.

Спортивный, подтянутый, он, как всегда, выглядел строго официально: темный серый костюм, выглаженная белая сорочка, скромный однотонный галстук, зеркально блестящие туфли, короткая стрижка, аккуратный пробор, едва уловимый аромат дорогого одеколона. Так и должен выглядеть личный советник президента, который каждый день встречается с Самим. Или может встретиться.

— Кто ж спорит, — устало ответил Крыгин.

Валентину недавно исполнилось двадцать девять. Он был полной противоположностью собеседнику, хотя и был на десять лет младше — грузный, с отекшим лицом, мешками под глазами, растрепанной шевелюрой, в мятом спортивном костюме и босой. Сейчас он лежал в глубоком кожаном кресле перед телевизором, положив ноги на банкетку и шевеля пальцами с давно не стриженными ногтями. В одной руке Крыгин держал широкий стакан, из которого время от времени прихлебывал соломенного цвета жидкость, во второй — пульт, с которого переключал каналы один за другим.

Если бы с ним не говорил уважительно столь высокопоставленный чиновник, если бы разговор не происходил в трехкомнатном люксе «Президент-отеля», если бы он пил самогон, а не «„Джонни Уокер“ голубая марка», его можно было бы принять за безработного забулдыгу. На самом деле Валентин Крыгин являлся креативным директором избирательных кампаний и личным имиджмейкером первого лица. Его нашли в Пензе, где он слыл «генератором идей», которые, как известно, в наше время никому не нужны, а потому влачил однообразную, тоскливую и бесперспективную жизнь безработного забулдыги.

Но из каждого правила есть исключения, одно из которых и вознесло Валентина на верхний этаж власти. Его забрали в столицу без всяких протекций, без «барашка в бумажке», и даже при нормальной сексуальной ориентации. И он оправдал ожидания, а потому задержался в Москве, пил элитный виски и не платил за дорогущий номер.

— Только все свежие идеи давным-давно потеряли свежесть, — меланхолично сказал он, продолжая щелкать кнопками в поисках чего-то интересного. — Можно, конечно, придумать заговор… ЦРУ, проплаченная оппозиция и все такое… Народ это любит.

— Не годится, — Сулимов подошел к окну и с высоты восьмого этажа смотрел на Москву-реку, на чешуйчатый купол храма Христа Спасителя, на бегущие по Большой Якиманке машины — некоторые из них, может быть, ехали как раз в Кремль. Хотя вряд ли: все такие машины Кирилл хорошо знал.

— Можно раскрыть подготовку покушения… Народ любит пострадавших. Или тех, кто мог пострадать…

— Не годится, — повторил Кирилл.

— Почему?

— Крупные выборные кампании начнутся не скоро. А то, что ты предлагаешь, — разовые акции. Пик интереса, потом он сглаживается, сходит на нет, и даже круги расходятся. Нужна идея долгосрочного проекта.

— Да понимаю я, понимаю… Только в голову ничего не приходит! — Крыгин потер виски, еще больше растрепав и без того лохматые волосы. — «В спорах рождается…» посмотреть не хочешь?

Сулимов подошел, глянул на экран, где крупным планом здоровался с публикой ухоженный и намакияженный Бабахов.

— Я этого идиота терпеть не могу!

Ведущий стал представлять участников передачи.

— А это что за чучело? — спросил Кирилл. — Карлика какого-то притащил… Циркач, что ли?

— Да, интересно! — Валентин отложил пульт в сторону.

Некоторое время они смотрели молча.

— Надо отдать должное, нагнетать обстановку он умеет! — негромко произнес Сулимов, когда карлик метнул нож, а Майский убежал из студии. — Думаю, все это разыграно…

Крыгин не ответил. Он буквально впился в экран. Даже недопитый стакан с виски отставил на журнальный столик.

— Нельзя говорить «лилипут», нельзя говорить «карлик», дылда! — орал на экране разъяренный Бруно, избивая ведущего. — Мы маленькие люди, но никто не смеет нас оскорблять!

— Ничего себе! — изумился Сулимов. — Это точно не заготовка! Алфей слишком себя любит, чтобы подставляться под кулаки!

Крыгин от души рассмеялся, зааплодировал.

— Ура! Вот это находка! Ай да молодец!

Сулимов вопросительно поднял бровь.

— Что ты так разошелся? Чем он тебя так обрадовал?

— Я не ему хлопаю, а себе! Это я молодец! Давай выпьем, Кирилл!

— Хватит пить! Твоя задача — выдать перспективную идею, а не пьянствовать!

— Есть идея, есть! Великая, свежая, беспроигрышная идея! Вот она!

Лучший имиджмейкер страны вытянул руку, указывая пальцем на огромный плазменный экран, на котором крупным планом застыло перекошенное злобой лицо бородатого карлика.

Линия семейных финансов

— Кто там?

Голос раздавался из переговорного устройства рядом с дверью.

— Это Леший. Я звонил утром, мы договаривались.

Лязгнули невидимые замки, дверь медленно распахнулась.

Барыга стоял один, в домашних трениках и каких-то смешных удмуртских тапках с загнутыми носами. Он совершенно облысел за эти годы, постарел, стерся как-то.

— Давненько здесь не бывал, — сказал Леший, входя и оглядывая прихожку. — Эх, молодость!.. Помнишь ту старинную серебряную сахарницу, в девяносто девятом? Отличная была вещь! А николаевские рубли, которые тебе Хорь схабарил? Помнишь Хоря?

— Я всех помню, — сухо проронил барыга. — В чем проблема?

— Проблем нет, — весело сказал Леший. — Есть золото, чистяк, «трижды девять».

— Сколько?

— Много.

— Откуда?

— Из «минуса», откуда еще. Не паленое. Отвечаю.

Барыга смотрел мимо Лешего, чего-то соображал.

— Хорь в две тысячи втором был в последний раз. Ты и того раньше. Это десять лет получается, — сказал он.

— И что?

— Много воды утекло. Кому сбывал все это время?

— Никому. Вышел из «минуса», завязал. Другие дела подвернулись. Сейчас вот развязался.

— И сразу чистый голд нарыл?

— Хорош допрос устраивать, — сказал Леший. — Раньше тебе насрать было, откуда хабар, вопросов не задавал!

— Раньше ты был диггер. А сейчас неизвестно кто. Мне сказали, ты в Контору ушел.

— Это никого не еб…т. Как ушел, так и вернулся. Я тебе дело предлагаю, а не замуж выходить.

Барыга молчал.

— Если бы я тебя в разработку хотел отдать, прислал бы молодого кренделя, ты бы ни о чем не допер, — сказал Леший. — А так я пришел сам. Соображай.

— Ладно, — сказал барыга. — Пробы на месте?

— Типа того.

— Что это значит?

— Большой кусок, десять кило. Я отпиливал от него понемногу. Маркировка нарушена.

Дальше прихожей Лешего пока что не пускали. Это была даже не прихожая, а комната для предварительных переговоров… нет, скорее карантинная камера: впереди стальная решетка и плотная штора, сзади — входная бронированная дверь, справа — обклеенная клеенкой стена, слева — запертая кладовая, в которой, Леший это помнил по прошлым визитам, есть выход в соседнюю квартиру, а там — черный ход на улицу. Барыгу звали Михаил.

Миша Зеленоградский, когда-то он считался у диггеров вполне надежным скупом. Поменялось ли здесь что-то за последние годы, Леший наверняка не знал. Но идти больше было не к кому.

— Десять кило голда? Одним куском? — повторил Михаил, сверля дверь кладовой задумчивым взглядом.

— Уже не десять, если быть точным, — сказал Леший.

— Неважно. Очень большой кусок. Этот голд из Гохрана. Частникам такие глыбы не продают. И ты утверждаешь, что он не паленый?

— Да.

— Так не бывает.

Лешему не нравилась эта его новая манера смотреть мимо собеседника. Он уставился в переносицу Михаилу и сверлил ее до тех пор, пока тот не встретился с ним взглядом. И взгляд этот тоже не понравился.

— Короче. Берешь или нет? — сказал Леший.

— Мне нужен образец, — проговорил Михаил и моргнул. — Лучше весь кусок…

— Ага. Таскаю его в авоське по городу, конечно. Вот, держи.

Леший протянул спичечный коробок с небольшим, в ноготь, отпилом. Михаил взял его, и лицо его сразу заострилось, на носу обозначился хрящик. Он любил золото так же, как Леший свой «минус». Точнее, не сам «минус», а говно, которого там, как известно, много. Потому что главное не в нем — в золоте или говне, — главное в окружающем его пространстве. Михаил любил пространство, где покупают и продают ценные необычные вещи. Он был неплохим скупом, даже по-своему честным. Именно поэтому Леший и Хорь в прошлом пользовались его услугами, никаких косяков не было ни разу. Но это все в прошлом…

— Мне надо провести анализ, — сказал Михаил.

Леший кивнул.

— Дело хозяйское.

— Пять минут. Даже меньше. Подождешь здесь, о'кей?

Раньше ему было достаточно посмотреть на вещицу, потереть ее пальцем или ногтем, вот и весь анализ.

— Не проблема, — сказал Леший. — Я подожду. Мне здесь даже нравится.

Он подошел к решетке, подергал ее рукой.

— Кстати, как там Кривицкий? — спросил он. — Ничего о нем не слыхать?

— Кривицкий? — Михаил насторожился.

— Ну да. Боря Кривицкий. Такой же барыга, как и ты. Я с ним по давности работал иногда тоже…

— Я ничего не знаю о Кривицком. — Взгляд Михаила опять заблудился в районе кладовой. — А разве что-то не так?

— Да все так, — сказал Леший.

— Нет, постой. Ты меня в чем-то подозреваешь?

— Нет. Иди, делай свой анализ. Я тут, за решеточкой, отдохну.

Михаил не сдвинулся с места.

— У меня не было никаких дел с Кривицким! — упрямо повторил он. — Чего ты Кривицкого сюда приплел?

Леший вздохнул.

— А по мне, Миша, так лишняя хитрожопость только во вред. Это лично мое мнение. Я вот Кривицкому как-то товар сдать хотел, а он «братков» на меня навел. С тех пор про Кривицкого никто не слышал, у кого ни спрошу. Вот так-то.

Михаил мрачно выслушал его.

— Я своими делами занимаюсь, в чужие не лезу, — проговорил он.

— Это хорошо, Миша.

Леший проследил за его взглядом, подошел к двери кладовой, приложил к ней ухо, послушал. Грохнул в нее кулаком.

— Хватит там дышать, слышь?! — крикнул он. — Золота с собой нет, зато РГД-5 есть, если тебе интересно!

Михаил метнулся к решетке. Леший успел сбить его с ног, схватил за шиворот, ударил головой о стальные прутья, отбросил обмякшее тело. В это время дверь кладовой с грохотом отлетела, оттуда шагнул человек с пистолетом в руке. Он уставился на корчащегося на полу Михаила, потом поднял вытаращенные глаза на Лешего.

— Брось, — сказал Леший.

В правой руке он сжимал гранату, усики были сведены. Одно движение — и кольцо вылетит, освобождая предохранительную скобу. Человек наклонился и осторожно положил пистолет на пол. Из-за портьеры послышались шаги, кто-то хрипло выкрикнул:

— Миха, ты? Чего так долго?

— Открой дверь! — тихо приказал Леший.

Человек из кладовой, не сводя с него испуганных глаз, подошел к двери, привычно защелкал запорами, перещелкнул какой-то рычаг, нажал какой-то тумблер. На вид ему было не больше двадцати пяти, редкая бороденка, морда кошачья. «Хрен их поймет сейчас, — подумал Леший. — Бандиты какие-то пошли левые, и на бандитов-то не похожи…» Он нагнулся, выхватил из руки скупщика коробок с отпилом. Тот приоткрыл мутные глаза.

— Что за шум, Миха? — снова раздалось из-за портьеры.

Редкобородый, наконец, справился с замком и открыл дверь. Леший выскочил на лестницу, быстро сбежал вниз. Двор переходить не стал, прошел вдоль стены, обошел дом, притормозил возле следующего подъезда. Если бы этот с кошачьей мордой вышел через черный ход и опять сунулся — свернул бы шею, жалеть не стал. Леший успел утвердиться в мысли, что пистолет у него тоже левый: пневматика или в худшем случае — травматика, уж больно дуло узкое…

Но никто не сунулся. Леший вышел на улицу, поймал первое попавшееся такси и поехал домой.

Лифт не работал, пришлось идти пешком на девятый этаж по дымовой лестнице. Пуля хотела снять квартиру на двенадцатом в этом же подъезде, там был второй санузел и вид красивее. Хорошо, что не послушал ее, пришлось бы еще три этажа топать. Да и, опять же, дороже…

Она открыла дверь, потрясла перед собой растопыренными пальцами и совершенно невпопад заявила:

— Вся линейка упоротая! От костюмов до жакетов, даже, блин, джинсы! Особенно по бедрам заметно. А цвет? Отдавать семьсот баксов за этот отстой, да, блин, пусть меня повесят!

— Чего? — не понял Леший.

— Это не тебе, — быстро проговорила она другим тоном. — Да это мой пришел!.. Так слушай, о чем это я?

Ушла в спальню. Он только сейчас заметил трубку телефона, которую она прижимала плечом. Легкие взмахи разведенных в стороны ладоней говорили о том, что Пуля только что красила ногти.

— Не говори! Гальяно совсем опаскудился, хуже Вали Юдашкина! Скоро рабочую форму для проституток шить начнет! С дырой на заднице, такие, знаешь! Ха-ха-ха!

Голос утих, она прикрыла за собой дверь. Леший пошел в ванную, вымыл руки. Поставил чайник на кухне.

По дороге он успел все обдумать. Нет, он все правильно сделал. Конечно, есть вероятность, что Миша Зеленоградский не при делах, он просто перестраховывался, поэтому и посадил того кекса с пушкой в кладовую. Ну, боялся типа, что Леший придет и обыск у него сделает. Или просто вынесет весь хабар из квартиры… Теоретически так. Практически это невозможно. В этом бизнесе старым клиентам принято доверять, иначе каждая сделка будет заканчиваться кровавой баней. Или ты доверяешь клиенту, или не доверяешь, только два эти состояния. А если ты не доверяешь и в то же время соглашаешься на встречу, да еще прячешь в кладовой кекса с пушкой, — значит, стопроцентно ты хочешь его поиметь.

Поиметь себя Леший не дал. Но радости от этого было мало. Миша был последним из старых барыг, кого Леший знал по диггерским временам. Последний вариант. Больше обратиться было не к кому.

— Где был?

Пуля зашла на кухню, дуя на свеженакрашенные ногти.

— Прошвырнулся по старым знакомым. Обедать когда будем?

— Спроси лучше — где.

Леший про себя выругался.

— Ты о чем? Опять ресторан?

— Я не успела ничего приготовить. Светка с мужем поссорилась, мы сперва в «Чанг Мэй» сидели, потом ей надо было по магазинам прошвырнуться. Сеанс шоп-терапии.

— Какой-какой терапии?

— Шоп, — раздельно повторила Пуля. — По-английски магазин. Шоп-терапия. Но ей все по барабану, ревела всю дорогу, хотела димедрол глотать с горя… — Она замолчала, посмотрела на Лешего. — Блин. Ну, в чем дело? Я что, должна была котлеты тебе лепить, когда моя лучшая подруга вешается?

— Светка? Да какая она тебе лучшая подруга? Ты ее и полгода не знаешь! Познакомились на какой-то распродаже, сходили на пилатес, выпили по коктейлю — и все, капец, теперь не разлей вода, ходите вместе, дурью маетесь!

Пуля картинно выпятила нижнюю губку, сделала задумчивое лицо и присела в глубоком реверансе.

— Пардон, товарищ майор. Я забылась. Опростоволосилась. Совершенно упустила из виду, что хождение по старым знакомым требует дополнительных калорий. Ах, это тяжкое бремя государственных обязанностей! Вы совсем себя не щадите, ваше величество! А я — ах, какая же я дура. Ах, ах, ах. Казните меня, милостивый государь!

Лешему иногда хотелось врезать ей по шее. Но у нее здорово получалось вот так издеваться, ничего не скажешь. Даже рука не поднималась.

— Никакого ресторана сегодня не будет, — сказал он. — И завтра тоже. Деньги закончились.

Между тонкими безукоризненными бровями (идеальный пример осевой симметрии) пролегла складка.

— Ты серьезно?

— Абсолютно. Наличных денег больше нет.

— Какая хрень, однако… И пока не предвидится? Денег, в смысле?

— Не знаю! — рыкнул Леший. — Я голоден! Собери что-нибудь пожрать, в конце концов! Я достаточно ясно выразился?

Пуля воткнула руки в карманы спортивных брюк («Пака Гарсиа», белое и розовое), крутнулась на носках, задумчивым шагом отправилась на кухню.

— О! У нас есть какой-то замороженный кусок чего-то вкусного! — радостно сообщила она оттуда. — И банка с капустой!

— Вот и сообрази что-нибудь! И побыстрее!

Она сообразит, можно не сомневаться. При необходимости Пуля достаточно легко трансформировалась из гламурной дамы обратно в обычную девчонку из «хрущевки». Пока еще трансформировалась…

Леший заперся в спальне, достал телефон, набирая номер, выглянул в окно. Девятый этаж. Он ни на минуту не забывал, что это девятый этаж. Высота. Под ногами двадцать пять метров. Для него, привыкшего к «минусу», вросшего в «минус» по самую макушку, это было все равно что болтаться в воздухе на веревочке… В своей квартире на Сивцевом Вражке он чувствовал себя куда увереннее. Первый этаж, выход в подвал через пол в прихожей. Но Пуля там не смогла жить. Или не захотела. Запах, шум, шныряющие под окнами тени… Да и холостяцкая его хибара, если на то пошло, больше походила на руину, чем на любовное гнездышко… Правда, он даже ремонт сделал, но не помогло…

— Алло, — густо раздалось в трубке.

— Андрей, здоров. Короче, накрылось. Миша отпадает. Надо искать что-то еще.

Андрей Исаков отвечал медленно, заторможенно, как с похмелья.

— Да, вот засада… Жалко… Черт. Я не зна-аю…

— Ты что-то про надежного парня говорил, — сказал Леший. — У тебя есть его телефон?

— А?.. Ща-ас… Не помню. Подожди…

Ждать пришлось долго. Исаков кряхтел и стучал где-то там у себя, потом и вовсе затих.

— Ты уснул там, что ли? — не выдержал Леший. — Алё!

— Я здесь, — отозвался он. — Ищу телефон… Во, нашел, кажись. Нет, не то… Щас, ща-ас…

— Опять на стакан сел, что ли?

— Нет. Все в порядке. Торможу немного… Прикемарил тут как бы… А с чего ты новые каналы ищешь? У тебя же все схвачено было…

— Было, да сплыло! Сегодня пришел к старому знакомому, так еле ноги унес…

— Слушай, я за этого ручаться не могу, — включил заднюю Исаков. — На вид вроде надежный, а как на самом деле — не знаю… Может, внутри он гнилой, как зуб…

— Чего ж ты мне голову морочишь?

Леший отключился. Нельзя сказать, что этот разговор поднял ему настроение. Тем более, хотелось есть… Ладно, сейчас перекусит, жизнь станет веселей.

…Но «замороженный кусок чего-то вкусного», когда Пуля попыталась разморозить его в духовке, вдруг резко задымил и завонял горелой тряпкой.

— Я не знаю, Леш, честное слово! Совершенно забыла! Это мы в «Вог» сидели на Кузнецком, и какой-то урод жвачку на столе оставил! А я прямо локтем!.. — Пуля едва не плакала. — И мне кто-то сказал, что если намочить и на ночь положить в морозильник, то жвачка потом легко отлепится! Ну, я и положила, и — забыла, блин! Полгода, наверное, прошло! Искала же, искала потом его, всю квартиру перевернула, чуть не руки на себя не наложила… Это же Брунелло Кучинелли, не хрен собачий! И, главное, сложила так аккуратно, ну, блин, чисто кусок фарша, представляешь?! Ну, как нарочно!

— Ничего не понимаю, — сказал Леший. — Так что это было-то? Брунелло… Как его?

— Брунелло Кучинелли! Итальянский модельер!

Леший посмотрел на дымящийся обугленный сверток в мойке.

— Здорово же ты его уделала.

— Ручная вязка, Лёш! Мне Поплавская его из Милана привезла!

— Кого? — никак не въезжал Леший.

— Свитер, кого! Свитер, блин! — У Пули по щекам натурально текли слезы. — Ты что, издеваешься?

Он подошел к окну, открыл раму, чтобы выветрился дым. Это та самая Пуля, думал он, которая когда-то через весь город ночью летела ко мне на Сивцев Вражек после ссоры с матерью… Та самая, которая просила показать ей тайный подземный город, где дома крышами врастают в небо, где сутки напролет горят разноцветные фонари и горожане танцуют медленные танцы и никуда не торопятся. Сколько разного вздора они тогда несли!..

Нет, та девчонка из «хрущевки» определенно куда-то делась, никакими обратными трансформациями ее уже не вернуть.

И когда же это произошло?

Леший точно не знал. Постепенно, исподволь. Незаметно. Ведь все сначала было здорово. Он чувствовал себя двадцатилетним… Ну, ладно, пусть двадцатипятилетним. Молодым. Казалось, начинается новая жизнь. Рядом дорогой человек, с которым готов шагать до самой последней черты. Какие-то общие точки, интересы, разговоры до утра, планы на будущее… На совместное будущее.

И вот все расползается в стороны, рвется. Сейчас, здесь. В этот самый момент, когда он, хоть убей, не может подрубиться, кто такой этот хренов Брунелло-Хуелло, как можно реветь из-за какого-то свитера, и почему вместо того, чтобы спокойно сесть и пообедать, как нормальные люди, они стоят над этой вонючей дымящейся тряпкой?

— Будет тебе обед, успокойся! — обиженно всхлипнув, сказала Пуля. — Ровно через пятнадцать минут! Я маме позвонила!

— Когда? Зачем? — удивился Леший.

— А что мне было делать, по-твоему?

— И что? Мама тебе рассказала, как приготовить жаркое из подгоревшего свитера со жвачкой?

Она выдохнула через стиснутые зубы.

— Нет. Она приедет к нам, привезет пельменей и салатов каких-то. Она сказала, у нее полный холодильник…

— Ты что, с ума сошла?! — заорал Леший. — Твоей мамы нам здесь только не хватало!

— Что поделать, ваше величество, что поделать! — Пуля опять пошла в атаку. — Маменька моя, простая женщина из народа, не может допустить, чтобы ваш монарший желудок испытывал какие-то неудобства! Летит сюда на крыльях всеподданнейшей любви! Простите ей великодушно этот порыв!

Нет, когда-нибудь он ей все-таки врежет по шее…

Леший с необычайной ясностью вдруг понял, что а) пельмени будут магазинные, б) весь обед ему будут вкручивать мозги и в) лучше бы он остался совсем без обеда.

Линия сбыта золота

Москва. Плюс тридцать, мутно и липко. В подвальном помещении на «Новокузнецкой» еле дышит кондиционер. Пахнет метрополитеном. Охранник в углу. Длинная стойка. Надпись из грубо нарезанной пленки:

Скупка! Лом, юв. украшения, драг. камни!

У нас выгоднее!

Припудренный пылью кассовый аппарат. Кабинка, как в пункте обмена валюты. Если бы вместо матовых стекол в ней были густо зарешеченные окошки, она напоминала бы исповедальню в католическом храме. Тем более что разговор в ней идет глубоко доверительный: кто-то открывает израненную душу приемщику. Он старается говорить тихо, интимно, но просительный шепот то и дело срывается на требовательный фальцет.

— Нет, я без претензий… Обычный лом, это ясно… Я ж не говорю, что это ювелирное изделие или там кусок от скульптуры, я ж понимаю… Хотя сейчас такие скульптуры пошли, что и не разберешь, где у нее лицо, а где… Я и цену прошу по нижней ставке… Сто грамм лома!

Приемщик — худощавый, лысый, неопределенного возраста, рассматривает в монокль трехгранную пирамидку из желтого металла, с сомнением жует узкими сухими губами, аккуратно опускает на весы.

— Сто пятьдесят три и шесть десятых грамма, гражданин.

Сдатчик нервно проводит по щеке, скрипит неряшливая щетина. Ему около сорока, хотя отчетливо читаемая на лице привычка к алкоголю стирает достоверность возрастных границ. И он заметно волнуется.

— Сколько?.. Во, видишь, ошибся малость… Я ж особо не разберу — какой тут вес… Это у тебя глаз-алмаз!

Но приемщик не ведется на грубую лесть.

— Только от чего ее отпилили? — угрюмо спрашивает он, капает на пирамидку капельку густой жидкости из крохотного флакончика, растирает ее кисточкой, снова смотрит сквозь увеличительное стекло.

Сдатчик начинает волноваться еще больше.

— Да ни от чего не отпиливали!..

— А то не видно! — усмехается приемщик. — Вот эти две поверхности гладкие, матовые, а эта — блестящая, вся в полосках… Ясен пень — свежий отпил! Ножовкой, скорей всего…

— Ну, может, и пилили, — бормочет сдатчик. — Какая разница?! Я принес бытовой лом, хочу получить двести тысяч — разве много? Это ж червонное золото, сейчас такого не найдешь!

— Да, это точно! — приемщик задумался. — Очень подозрительный факт! Откуда оно у вас, гражданин?

— Да какая разница? Мне от деда досталось! Нет, тьфу, даже от прадеда!

— Не кричите, вы не на базаре, — приемщик настороженно вслушивается.

Сдатчик замолчал. Стало тихо. Где-то тоненько прозвенело, словно крохотный колокольчик. Шуршание. Потом заговорил приемщик:

— Паспорт есть?

— Какой паспорт? Зачем паспорт?

Посетитель вновь перешел на шепот.

— Цыгане мне без всякого паспорта двести тысяч давали! А цыгана не обманешь! Он сам кого хочет…

Приемщик положил пирамидку на крохотный столик. Вид у него был строго официальный.

— Вот что, гражданин, вы не в цыганском таборе! Такой металл я принять не имею права. Тем более без паспорта. Закон не позволяет.

Сдатчик протянул морщинистую, в цыпках, руку, вздохнул.

— «Не имею права», «закон не позволяет», — передразнил он и сунул золото в карман. — Так говорят, когда не хотят что-то делать. А когда хотят — то делают: сразу и права появляются, и законы добрей становятся!

Проявляя удивительную в данной ситуации сдержанность, приемщик промолчал. И только когда странный посетитель вышел, ядовито заметил:

— Разбежался я клевать на ваши подставы! Такому лоху «три девятки» дали… Если бы три коронки, то взял бы и без паспорта… Грубо работаете, господа, на дураков!

Хотя никаких господ в обозримом пространстве не было.

Линия контршпионажа

Самолет в камуфляжной окраске выполняет вертикальный взлет: чуть покачивая крыльями, отрывается от бетонной полосы, набирает высоту… Небольшой крен на левое крыло, сопла двигателей вздрагивают, наполняются белым светом. Стремительный рывок. На долю секунды самолет пропадает с экрана… И появляется снова. Слышен треск и гул, сквозь них пробивается неразборчивая речь в переговорном устройстве.

— Нормально, «Грач»… Набирай пять тысяч и в разворот…

Синее небо, серо-коричневые разводы на треугольных крыльях, голова летчика за прозрачным «фонарем» кабины. Изображение дрожит. Самолет отдаляется, выполняет «бочку» — сверкнуло на солнце серебристое, как у рыбы, брюхо.

— Что у тебя, «Грач»?

— …стабилизация! Пробую…

Треск, помехи. Самолет резко клюет носом и снова пропадает с экрана. Небо, дымка облаков. Спустя несколько секунд видно, как от пикирующей машины отлетает «фонарь», короткая вспышка света. Голос в переговорном устройстве:

— …твою мать! «Грач» катапультировался!.. Падает!.. Что?.. Повторяю… Квадрат семь-ноль-два! Срочно…

Самолет все глубже заваливает нос, ввинчивается в штопор. Видно, что сопла одного из двигателей погасли. Осевое вращение ускоряется, что-то отрывается от обшивки самолета, летит в сторону… Самолет исчезает в облаках. Небо. Дымка. Дымка. Белый туман… Конец записи.

Проекционный экран за спиной генерала Ефимова погас. Сам он сидел, склонившись над бумагами, делал какие-то пометки. Поднял голову, посмотрел на собравшихся, на пустой экран, отложил в сторону старомодную авторучку.

— Итак, вы всё видели. Еще раз: речь идет о несанкционированной записи испытаний нового истребителя в Жуковском. Авария, пилот едва не погиб… Знает об этом узкий круг лиц. Очень узкий. А мы получили запись из Службы внешней разведки: оказывается, она активно изучается в ЦРУ!

«Значит, в ЦРУ у Службы свой человек! — подумал Евсеев. — Скопировал материал, вынес, передал… Это ж какие надо нервы иметь…»

— Юрий Петрович, вас это тоже касается, между прочим.

Генерал Ефимов сделал паузу и посмотрел на Евсеева поверх очков. В реплике не было никакой необходимости — майор Евсеев и без того был весь внимание, и генерал это знал. Это был сигнал, намек. Евсеев его прекрасно понял: «Слушай и вникай, поскольку работать по этому эпизоду будет твой отдел…»

Генерал похлопал ладонью по одной из папок, лежащих перед ним на столе:

— Потенциальный противник получил совершенно секретную информацию. Для нас это прямой вызов со всеми вытекающими. Ваши соображения?

В мешковатом костюме и сдвинутых на кончик носа очках генерал Ефимов выглядел по-домашнему уютно и безобидно. Но каждый из присутствующих, и Евсеев в том числе, знали, что впечатление это ошибочно. Если бы Ефимов окончил экономфак и работал бухгалтером, то, скорей всего, действительно оправдывал бы свой вид. Но в течение жизни личность шлифуется, и основной шлифовальный диск — это профессиональная деятельность. Работа в госбезопасности сделала его иным человеком.

— Непонятно, товарищ генерал, — встал замнач управления информационной безопасности подполковник Русак. — По записи похоже, что ее вели с самолета, который взлетал одновременно с экспериментальным МиГом. Странно, что как бы несанкционка, и так открыто, на виду у всех…

— Да, согласен. Есть вопросы? — бросил генерал. — Кто еще выскажется?

Он обвел глазами кабинет: Лемех (оперативно-технические средства), Коротков (аналитика), Русак и Месхиев (военная контрразведка)… Задержался на Евсееве.

«Понедельник — день тяжелый», — подумал майор. И тут же услышал:

— Юрий Петрович, ваше мнение?

— У меня пока что не сложилось определенного мнения, товарищ генерал, — честно сказал Евсеев.

Ефимов прокашлялся, отпил из стоящего перед ним стакана.

— Очень плохо, — сказал он. — И тем не менее, Юрий Петрович, МиГами займетесь именно вы. Так сказать, по доброй традиции или как там еще. В одиннадцатом году вы неплохо отработали по ракетным ЧП и спутнику-невидимке.[1] Может, повезет и в этот раз… Знаете, как вас называют в управлении?

Евсеев знал. «Сантехник», «Дядя Юра», «Тараканыч». Специалист по утечкам и протечкам. Да, и еще по домашним паразитам-шпионам…

— Ну-ну, не обижайтесь, Юрий Петрович! — Ефимов улыбнулся, сложил руки на столе и окончательно стал похож на патриархального дедушку, доброго сельского учителя. — Тем более что для вашего уровня задача не очень сложная. Разбор ситуации, подтверждение факта утечки. Определение круга осведомленных лиц, идентификация источника. Профилактические меры. Ну, и так далее, как обычно…

Ефимов снял очки, потер переносицу. Оглянулся зачем-то на пустой экран на стене.

— Да, и еще! — вспомнил он. — Молодых сотрудников привлекайте активнее, Юрий Петрович! Продвигайте молодежь, дайте возможность раскрыться талантам! Этого вашего старшего лейтенанта Пушко, к примеру… Я правильно вспомнил его фамилию? Неплохой юноша. Обтрясите с него университетскую пыль. И ему польза, и нам, как говорится, прибыль… Вам все понятно? Свободны!

На этом совещание закончилось.

В подмосковном Жуковском старший лейтенант Пушко провел пять дней.

Тихая солнечная погода. Белые инверсионные стрелки в синем небе. Знаменитая аэродинамическая труба ЦАГИ. Улица Гагарина, улица Королева, улица Чкалова, Туполевское шоссе… Авиаград, Наукоград, Крылатый Город — как его только не называли в советское время! Каждый второй человек, встреченный на улице, работает на российскую авиацию или учится, чтобы на нее работать в будущем. Очень симпатичные, надо сказать, люди. И город симпатичный. А дело, которое привело сюда Пушко, поначалу казалось таким простым, обыденным, почти «домашним».

— Нет, на видео испытывается не МиГ. Это ширма, камуфляж. Это совсем другой аппарат. Тяжелый истребитель пятого поколения, условное название «изделие пять», И-5. Очень перспективная модель.

Это начальник испытательного аэродрома Шубин — открытое волевое лицо, будто сошедшее с киноафиши советских времен: смелые разведчики, мудрые генералы. Говорит спокойно, неторопливо, не частит. Видна привычка к общению с представителями разных ведомств и разных уровней власти.

— Разработка уже закончена? — спрашивает Пушко.

Шубин пожимает плечами:

— Конструктора отчитались, что в целом закончена. Правда, нет еще двигателя, вооружения и электроники…

— Но ведь это самое важное! — восклицает Пушко. — Или не так?

— Так. Но сейчас во многих вещах другие критерии, — Шубин отворачивается и смотрит на взлетающий самолет. — Испытывался, фактически, фюзеляж. Аэродинамика, управление, прочность… Чтобы обеспечить конспирацию, его закамуфлировали под МиГ — накладки на крыльях, хвостовом оперении, фальшивые воздухозаборники… Хотя испытания проводились в то время, когда известные спутники-разведчики над нашим районом не пролетали…

— А как встретиться с конструкторами?

— Они засекречены. И не станут контактировать даже с вами, с ФСБ. Ни по какому вопросу.

— Как осуществлялась эта видеозапись?

— Запись велась официально, у нас каждый испытательный полет фиксируется с самолета сопровождения. В этот раз была «сушка», Су-24, пилот из нашего отряда, он не один десяток испытаний сопровождал… Сразу после приземления диск забрал руководитель полетов. Под роспись в бортовом журнале, как по инструкции положено. Дальше я уже не знаю, куда и как эти записи идут. В пределах моего аэродрома никаких секретов не осталось. Тем более что и фюзеляж разбился…

Литвинов, летчик-испытатель. Согласился встретиться во время семейного похода в супермаркет. Жену с двумя мальчишками-близнецами отправил в детское кафе на второй этаж, сам вышел к Пушко на парковку.

— Да, я сопровождал полет И-5. Записывающая аппаратура установлена стационарно на фюзеляже, в двух точках. Камеры с автоматическим наведением, пишут все с первой секунды старта и до приземления. Носитель, куда записывается информация, находится в кабине, в специальной ячейке. Я туда доступа не имею вообще. Ячейку вскрывает руководитель полетов или главный конструктор, ну или кто-то по их доверенности.

— Для этого они должны попасть к вам в кабину?

— Ну, как когда. Иногда ключ дают, чтобы я передал носитель…

— А в тот раз как было?

— Ну, «рупору» вообще не до того было… — Литвинов поймал взгляд лейтенанта, уточнил: — Руководителю полетов, я имею в виду. Сами знаете… Изделие навернулось, Погребняк катапультировался, никто еще толком не знал, живой или нет. Я тоже бегал вместе со всеми. Потом уже вспомнили. По-моему, главный конструктор, Родзянко… Да, он забирал носитель. Точно. Забрал и унес с собой.

Главный конструктор легендарного КБ-09 Родзянко Кирилл Матвеевич. Чем-то напоминает Алексея Толстого на иллюстрации в школьном учебнике: высокий лоб, глубокие уставшие глаза, аристократичные складки у рта… Трубки только не хватает. Такого человека трудно представить залезающим в пилотскую кабину истребителя.

— Отлично помню. Как не помнить. Мы эту запись тщательно изучали, все-таки ЧП. Копирование запрещено, хотя в этом и нет особого смысла, я считаю… Отработка деталей полета идет в узком кругу специалистов. Это люди с самым высоким уровнем доступа.

— Но копии все-таки существуют…

— Да, я сделал копию по распоряжению министра обороны… Мне оно было спущено через генерального: так и так, необходимо предоставить информацию для доклада в правительстве…

— Что за доклад? С чем это связано?

— Даже не доклад, а, как бы это вам сказать, молодой человек… — Родзянко надул щеки, выдохнул, повозил по столу элегантный серебристо-черный мобильник. — Большая головомойка, скорее… Отчет по колоссальным средствам, вложенным в проект… «Черная пятница». Обычно рабочие совещания в Совмине проходят по понедельникам и средам. Во все другие дни собираются только по экстренным, чрезвычайным и всяким неприятным поводам. Вот в этот раз попало на пятницу, потому мы так и зовем…

— Вы были докладчиком?

— Одним из докладчиков. Общий обзор проекта, отчет по расходам, протоколы испытаний, анализ текущего состояния… Я освещал техническую сторону.

— Видеоматериалы испытаний демонстрировались?

— Да. На этом настоял премьер-министр. Для большей показательности, наверное.

— Носитель с записью все время был при вас?

— Перед докладом я передал его работнику секретной части Совмина, который… Ну, в общем, он там отвечает за всякие компьютеры и прочее. После доклада флешку мне вернули.

— Запись могли скопировать без вашего ведома?

— В общем-то там защита от копирования, и довольно хитрая защита… — Родзянко вдруг посмотрел на лейтенанта так, как будто только сейчас понял цель его визита. — Но ведь это полная ерунда, молодой человек. Если вы полагаете, что эта запись способна чему-то серьезно повредить, какие-то секреты… Разве что морально — да, неприятно, когда твои неудачи демонстрируют всему миру. И не более того. Ну, летит самолет — два крыла и хвост… Ну, двигатель отказал. Пилот катапультировался, самолет упал. И что? Поймите, там ровным счетом ничего нельзя сказать по характеристикам, по вооружению, по РЛС, по другим приборам. А это ведь главное…

— Вы полагаете, утечки секретной информации здесь нет?

— О какой утечке речь? Все уверены, что это МиГ-35! И прекрасно!.. Целый отдел, молодой человек, четыре сотрудника, занимаются в нашем проекте только тем, что создают ИИФ — «искаженный информационный фон». И они сработали как надо. Самолет был закамуфлирован под МиГ, некоторые узлы скрыты под дополнительной обшивкой — там, где это необходимо… Вполне допускаю, что так называемая утечка была предумышленной, выполняла какие-то задачи. Вполне допускаю.

Линия тещи

Так когда это произошло?

Он знал. День, час, даже минуты. Тринадцатое мая 2011 года, около девяти вечера. Они с Пулей собирались в Большой на «Иоланту». Нет, на самом деле не собирались. Это была отговорка для ее мамы. На Лешем новый костюм, Пуля в серо-жемчужном платье и туфлях вот на таких каблуках… Весна, теплынь, роскошный закат…

И вместо «Иоланты» они отправились смотреть «тайный город», как называла его Пуля. Или, как называл его сам Леший, — горизонт «минус двести». Вполне понятно, что на такую глубину Пуля спуститься заведомо не могла, да и Леший без специальной подготовки не сунулся бы дальше второго уровня. К тому же то, что в действительности находилось за «Адской щелью», мало походило на придуманный Пулей красивый романтичный город с разноцветной подсветкой, прекрасной музыкой и танцующими красивыми парами. Поэтому им предстояла простая прогулка на первом уровне, как бы красиво она ни называлась.

По дороге заехали к нему домой, переоделись, взяли кое-что из снаряжения. Закинулись спокойно, прошли две большие развилки, ног почти не замочили. Он тогда думал, ведь до чего все удачно у них складывается! Май сухой, дерьмо под ногами не булькает, даже запаха нет, — будто все это специально, чтобы Пуля прониклась, поняла, и чтобы жили они потом долго и счастливо…

Полчаса провели они вместе в «минусе». Леший даже что-то успел показать — «Подвал Сивого», например, где они с Хорем серебряный клад нашли, и «Делирий», весь выстланный какими-то непонятными светящимися грибами, и «Комнату Видений», где он едва концы не отдал в 2002-м и откуда впервые проложил путь в тот самый «тайный город».

А потом началось. В какой-то момент он почувствовал, как наверху, на поверхности, громыхнуло. Даже не услышал, а именно почувствовал. Здорово громыхнуло, как авиабомба. И еще раз. Пуля ничего не слышала, она любовалась этими светящимися поганками, там ведь в самом деле чувствуешь себя как под кайфом, особенно когда от грибных спор или еще от чего начинают руки светиться, и лицо, и натурально кажется, что ты на другой планете или просто спишь.

— Нам пора, — сказал он.

— А город? — удивилась она.

— В другой раз.

Они еще не успели сдвинуться с места, когда послышался нарастающий гул, как будто поезд несся к ним по тоннелю на всех парах. Хуже этого звука здесь, под городом, ничего быть не может. Даже смерть во время взрыва «метановой ловушки» не так мучительна, как во время потопа, когда, прежде чем ты утонешь, тебе переломает все кости в кипящей мясорубке… А это был именно потоп — первая весенняя гроза 13 мая 2011-го. Разбушевавшаяся стихия обрывала в Москве провода, валила деревья и рекламные щиты, «ливняки» не справлялись со стремительно прибывающей водой, и по улицам несся мутный поток.

Он старался поменьше объяснять, чтобы не тратить время попусту. Просто схватил ее за руку и волок за собой. Через три-четыре минуты вода доходила уже до колена. У них оставалось еще столько же времени. Три минуты. Или четыре. Пуля как заведенная повторяла: «Что это такое? Я не понимаю! Что это?» Благополучно прошли один опасный коридор с сужающимся сечением, вышли во второй. И тут по ногам побежали крысы, целые полчища… Вот чего он не учел. У Пули началась истерика. Она остановилась, прыгала, кричала, царапала ему руки и лицо. Он ударил ее и поволок дальше…

На поверхность вышли на Знаменке. Их вынесло, скорее. Грязные, окоченевшие. Таксист постелил им какой-то целлофан на сиденье, а еще Леший купил у него водку, заставил Пулю сделать несколько глотков. А на нее сразу напала дикая икота. Она даже плакать перестала. Со стороны, наверное, смотрелось смешно, только смеяться не хотелось.

Потом, ночью, она сказала, что ей никогда еще не было так страшно. Что у нее, наверное, как это… Клаустрофобия. Или крысофобия. Какое-то заболевание, наверное. Она все понимает, конечно. Им просто не повезло с этой закидкой, роковое стечение обстоятельств. Но с тех пор она ни разу не вспоминала про «тайный город», он просто перестал существовать. Раз и навсегда.

Вот она, эта точка, с которой начался разлом в их с Пулей отношениях. Как микроскопический скол от камешка на лобовом стекле автомобиля. Со временем от него расползаются трещины, а потом стекло просто раскалывается на части.

Но это пока еще только скол. И маленькая трещина.

…Зато Пуля полюбила рестораны. Их яркий свет и шум, блеск столовых приборов, ароматы Тосканы и Прованса, праздную болтовню ни о чем, вышколенных официантов, роскошь, уверенность, защищенность, в конце концов. Что может быть менее похожим на тесные коллекторы «минуса», чем кафе «Рюс» или «Турандот» на Тверском?

Там, среди этой публики, она нашла своих новых друзей. Светки какие-то, Стеллы, Алевтины, Стефании. Две психологини, одна бизнесвумен, остальные — домохозяйки при богатеньких мужьях. Клуб Ухоженных Дам, Бюро Духовных Приключений, Пункт Утилизации Денежных Купюр. Леший называл их просто — «бирки магазинные».

Сперва все это казалось забавным. Леший на самом деле понимал, что ей хочется жизни яркой, светлой. Не такой, как у мамы. Что, возможно, тот поход в «минус» только лишний раз убедил ее в этом. Ну и ладно. И на здоровье. Сам-то он ощущал себя в то время человеком очень небедным. Как-никак кусок золота в полмиллиона долларов — можно и гульнуть!

Только сбыть этот кусок оказалось непросто. Просто пойти в скупку с целым слитком — это все равно что сразу в тюрьму. Отпиливать по кусочку и сдавать как золотой лом — тоже опасно. Надо было искать надежный канал. Леший вышел на одного ювелира, который занимался такими делами, но рожа его уже при знакомстве сразу не понравилась. Потом подвернулся Саксофон, дело кое-как наладилось, хватало и на рестораны, и на шмотки… А потом в городе начался шмон — стали шерстить золотоскупки, искать сбытчиков… И — все. Две недели Леший на подсосе. Как в какой-то древней притче: стоит по горло в воде и умирает от жажды… Нет, как в другой притче: все, до чего дотрагиваешься, превращается в золото, и «счастливец» умирает от голода.

А Пуля — не понимает. Духовные приключения. Соревнования на самый модный аксессуар сезона. Конкурс на самого щедрого мужчину. «Лёш, там всего-то посидеть один вечер в „Снобе“, а потом показать счет, мы будем счетами меряться, понимаешь?..»

Наверное, она думает, что у него чемодан денег. Или он рисует их ночами. Или грабит банки. Про золотой слиток и свои проблемы он ей, конечно, ничего не говорит, но дело не в этом… Просто они становятся чужими, вот и все.

Вот и все.

— Ну, вот что, молодые люди. Это мое последнее китайское предупреждение. Можете больше на меня не рассчитывать. Хоть помирайте тут с голоду. Хоть ешьте друг друга. В конце концов, мне пятьдесят пять. Двое здоровых лбов не могут приготовить себе обед, а я, пожилая женщина…

— Да ладно тебе, маман! — проговорила Пуля с полным ртом.

— …Я должна лететь через весь город с сумками! В конце концов, — Лидия Станиславовна посмотрела на Лешего, — у вас есть машина, могли бы по такому случаю хоть личный транспорт организовать.

— Я вас сюда не звал, — сказал Леший.

Лидия Станиславовна сделала паузу, прищурила глаза и достала из сумки любимый коричневый мундштук.

— Очень органично. Брависсимо, — сказала она.

— Не за что.

— Вообще-то Полина сказала мне по телефону, что вы тут корчитесь в последних судорогах от голода.

— Наврала. Ей просто лень было стоять у плиты.

Она взяла из пачки сигарету, оторвала фильтр, положила его на блюдечко. Сигарету заправила в мундштук. Закурила, не дожидаясь, когда Леший поднесет ей зажигалку. Пуля все это время увлеченно лопала пельмени, словно разговор ее не касался.

— Мне кажется, вы оба просто маетесь дурью, — сказала Лидия Станиславовна. — Подчеркиваю: оба. Без работы, без определенных занятий, без жизненных перспектив. Причем вы, Алексей, вдвое старше Поли. Вас это не напрягает?

— Что именно? Что старше или что без перспектив?

Леший не притронулся ни к пельменям, ни к винегрету. Пиво у него, к счастью, было свое. Он взял из холодильника банку, сделал хороший глоток. Лидии Станиславовне предлагать не стал. Хамство, конечно. Рядом с ней он очень органично чувствовал себя в роли хама.

— Не понимаю, — сказала она, оставив его вопрос без внимания. — Я до сих пор не могу взять в толк, на какие средства вы живете. То вы покупаете машину, одеваетесь в дорогих бутиках, обедаете в ресторанах… Квартиру эту сняли на проспекте Мира, хотя можно было в три раза дешевле в каких-нибудь Мневниках.

Она с внимательным ленинским прищуром смотрела на Лешего.

— А потом у вас наступает полный, простите, голяк. Или я ошибаюсь? Может, вам и в самом деле просто лень, скажем, дойти до… Ну, до банкомата, что ли? Или до вашей сказочной пещеры, где свалены в кучу сокровища? Странно как-то. Загадочно даже. Вы не могли бы мне прояснить этот момент, Алексей? Чисто как будущей теще?

В последнее время Леший начал сомневаться, что это будущее вообще когда-нибудь наступит. Но вслух говорить об этом не стал.

— По-разному бывает, — буркнул он. — Зависит от обстоятельств. Вообще-то это наше сугубо личное дело.

— Вот как, — сказала она.

Посмотрела на Пулю. Та рассеянно клевала винегрет и только пожала плечами.

— Очень странно, — повторила «будущая теща». — Но ведь я правильно поняла: вы нигде не работаете, Алексей, ведь так?

— И не собираюсь, — заверил ее Леший.

Она вздохнула.

— Что ж, прекрасный пример для моей дочери. Вы в курсе, что она бросила институт?

— Ну, хватит, маман! — встряла Пуля. — К тому же не бросила, а ушла в академ!

— Я в курсе, — сказал Леший. — Ей, бедной, просто некогда учиться. Она участвует в международном конкурсе на самый эффектный бюстгальтер, а еще на самого крутого любовника, ну и в тысяче других конкурсов.

— Любовник — это вы? — поинтересовалась Лидия Станиславовна.

— Надеюсь.

— Как-то засиделись вы в этой должности, Алексей. Пора бы уж переходить на более продвинутый уровень, вам не кажется? Может, тогда вы могли бы строить отношения на более прочной основе… Там, глядишь, и обед был бы на столе, и бардака в квартире поменьше. И, собственно…

Она окинула кухню долгим печальным взглядом, словно корень зла находился где-то здесь, в районе вытяжки или за одним из шкафчиков.

— …Собственно, и о своей квартире пора подумать.

Леший чуть не поперхнулся пивом.

— То есть?

— А что? Не век же вам по чужим углам мыкаться!.. Уж дойдите как-нибудь до вашей сказочной пещеры, наберите сокровищ побольше да купите квартиру!..

— Ну, что ты несешь, маман! — перебила ее Пуля. — Еще чего не хватало! Никаких квартир! Я не хочу жить в квартире! У нас будет свой дом на Новорижском шоссе! Три уровня! В стиле Корбюзье! Я сама его спроектирую! И сад! И пруд!

Это было что-то новое. Леший и Лидия Станиславовна переглянулись. На какое-то мгновение в глазах ее мелькнуло сомнение или даже испуг. А может, Лешему только показалось. Потому что тут же «будущая теща» невозмутимо заявила:

— Хорошо. Пусть будет дом на Новорижском! Как по мне, так у Корбюзье слишком много бетона и мало фантазии… Но — так и быть — я согласна! — Она посмотрела на вытянувшееся лицо Лешего и рассмеялась. — Нет, молодой человек, а что вы хотели? Помните, я ведь вам говорила: для моей дочери золото бывает только одной пробы — высшей! Девятьсот девяносто девять и девять десятых процента! Уж такие мы с ней люди! Так что крепитесь, молодой человек!

Странно, Лидия Станиславовна никогда не производила впечатление человека глупого и легкомысленного. Все что угодно, только не это. Но сейчас она несла полную дичь. Леший едва сдержался, чтобы не запустить в нее банкой из-под пива или учинить еще чего-нибудь похуже.

— И что? — мрачно усмехнулся он. — Вы думаете, достаточно просто обладать этим золотом, и всё? А что с ним потом делать, вы хоть представляете? Куда его, блин, девать? — И в конце концов все-таки заорал: — Вы вообще когда-нибудь имели с ним дело?! С золотом-то?! А?!

Лидия Станиславовна прикусила губу и выразительно посмотрела на дочь: ого, а твой-то совсем свихнулся!

Линия криминала

На Тверской Заставе метут тротуар широкими цветастыми юбками три цыганки — Зора, Лала и Рада. Лала беременна, из-под облегающей курточки с надписью «Adidas» выпирает большой живот. Двигаются цыганки плавно, расслабленно, кто-то семечки грызет, кто-то курит, смотрят внимательно, все примечают.

— Все, все про тебя знаю, послушай, что скажу…

— Вэй, ждет дорога дальняя, вижу-вижу, не проходи мимо…

— Золото-серебро-камни покупаем, честную цену даем…

— Человек ты хороший, добрый, а счастья нет! Подойди на одну минуту, не бойся, говорю же!.. Э-э, вэй!

Рядом Белорусский вокзал, рядом метро, рядом Тверская-Ямская. Много прохожих, человеческие потоки закручиваются в огромный водоворот. Все спешат по своим делам, бегут, время поджимает, встреча срывается, поезд уйдет, сбежит любимый, закроется магазин, ждать никто не станет. Вэй! Так вся жизнь пробегает…

И только цыганки никуда не спешат. Прошли до Грузинского Вала, повернули — пошли обратно юбками мести.

— Лачо дывес, Сережа! Бахт лачи! Доброго дня и доброй удачи!

Светлокудрый полицейский сержант Сережа сдержанно кивает и идет дальше по своим делам. Патрульный немного понимает по-цыгански, научился. Чуть дальше через дорогу стоит сержант Алеша, молодой и красивый, в синей новенькой форме. Он тоже понимает и тоже в деле. Здесь царит нехитрая система взаимных интересов и ответственности: свои работают, чужих прокатываем со свистом.

Вот подбежала к Зоре помятая-пожеваная деваха на свалившихся каблуках, прошептала скороговоркой:

— Сивый в голяк просрался… В долг просит! Горит!

— К Манушу ходи, глупая! Как он скажет, так и будет! — надменно роняет Зора.

Мануш сидит в припаркованном неподалеку свежеумытом «Мерседесе» с тонированными стеклами. Деваха на полусогнутых спешит туда, осторожно стучится в окошко. Зора подает знак — дверца сразу открывается, деваха исчезает внутри, а через минуту выскакивает обратно, радостная, окрыленная, осчастливленная. Зора оглядывается на сержанта Алешу, касается пальцем правой щеки: все чисто, свои. Алеша, похоже, это и так знает. Деваха убегает с дозой в кармане, никто не чинит ей препятствий.

Идут, метут. Сигареты пых-пых. Семечки щелк-щелк.

Только в стороне, в микроавтобусе со шторками, тоже что-то пощелкивает. Щелк-щелк. Фотоаппарат с мощным объективом. И рация, переключаясь с приема на передачу: «Ведите Лахудру подальше и пакуйте, она с товаром…»

— Вэй, беда будет, красавица, вижу-вижу, нехороший человек думает о тебе, зло замышляет! Расскажу, что делать, подойди, не бойся!..

— Золото-серебро-камни покупаем, хорошую цену даем!..

— Парень, счастье тебе будет! Дай погадаю! Мне денег не надо, я так тебе все скажу, постой!

Останавливается кто-то пожилой, седой, приличный с виду, перекидывается с Зорой парой слов и идет дальше. Это местный барыга, сбытчик краденого. У него есть товар, но «перетереть» на месте нельзя — возможен «хвост».

— Золото-серебро-камни… Погадаю, всю правду скажу…

Смотрят в шесть глаз, семечками щелкают, все примечают. Живот Лалы торчит, словно носовой бульб корабля, в уголке рта дымит сигарета, цыганки уверенно рассекают поток прохожих, так пиратские барки рассекают мирный строй торговых бригантин.

— Золото… погадаю… серебро-камни… погадаю…

— Сглазили тебя, девушка, ой, вижу, поди, скажу, что делать! Уйдешь, сама потом пожалеешь, вспомнишь меня! Вэ-эй!

— Сигаретки не найдется, молодой человек? Не пожалей для бедной женщины!.. А я тебе погадаю, расскажу про тебя все.

Через несколько минут барыга снова подходит, Рада подмигивает: все чисто, делай свое дело, дорогой, смело! А Зара расшифровывает прямым текстом:

— Мануш у себя, в машине, иди, толкуйте с ним.

Знак сидящим в «Мерседесе», знак сержантам. Барыга свой, он в доле, можно расслабиться.

Пока в машине идут переговоры, из толпы неожиданно выныривает неприметный, помятый в прямом и переносном смысле мужчинка без определенных возрастных признаков и примет. Единственное, что обращает на себя внимание, это его неуместные летом и, вдобавок, нечищенные ботинки.

— А золото без паспорта принимаете? — напряженно шутит он.

— Зачем мне твой паспорт, вэй! Я и так тебя насквозь вижу! — говорит Зора. — Сколько у тебя?

— А я думал, ты так увидишь! — мужчинка оглядывается.

Зора хмыкает и что-то говорит своим товаркам по-цыгански. Те смеются, сверкая золотыми коронками.

— По тебе сказать, красавчик, так и обручального колечка будет много! Не похоже, чтобы жена за тобой смотрела!

— Это правда. Жены у меня нет, — соглашается мужчинка. — Ну, и фиг с ней, так даже лучше. А вот у нее, например, муж есть? — Он показывает на беременную Лалу. — На его месте я бы всыпал ей по первое число! Ребенка носит, а дымит, как паровоз! Разве так можно?

— Это не твое дело, вэй! Со тукэ трэби? Иди куда шел! Сам худой, бедный, будешь еще учить нас!

— Какой же я бедный, девушки! — он не обижается, смеется. — Золотишка у меня много, чистого, вы такого и не видели!

— Ничего, сейчас увидим…

Зора еще раз меряет его взглядом и вразвалку направляется к телефону-автомату. Не оглядываясь, вскидывает руку: иди за мной. Мужчинка послушно следует в кильватере пиратского корабля. Когда они ныряют под синий колпак, как под крышу, Лала и Рада становятся вокруг, отгораживают их от посторонних взглядов. Как при детской игре в домик.

— Показывай.

— Прямо здесь?

— Я тебя не прошу штаны снять, вэй! Да и тогда на тебя бы никто не посмотрел! Не будь глупым!

Он запускает руку во внутренний карман куртки и извлекает увесистый кусок ярко-желтого металла. Зрачки Зоры сразу суживаются, как у кошки, выскочившей из подвала на солнечный свет.

— Давай… — Она осторожно берет золотую пирамидку за самый уголок, рассматривает со всех сторон, скребет длинным ногтем, беззвучно шевелит губами. Потом дзынькает тем же ногтем по металлу, подносит к уху, слушает. Экспертиза закончена. Зора возвращает металл владельцу. — Хорошее золото, — говорит она уже другим голосом. — Высшая проба, «три толстяка»! Вес знаешь?

— Сто пятьдесят граммов с небольшим.

— Сколько хочешь за него?

— За двести тысяч уступлю. Купишь?

— Я — нет, — Зора покачала головой. — Нанэ лавэ! У меня нет таких денег! Манушу показывай, Мануш за хорошее золото платит щедро!

— Кто такой этот Мануш? Где он?

— Да вон, в машине сидит! Он здесь все решает, он главный, к нему иди!

Мужчина оглядывается, видит «Мерседес», из которого выходит солидный седой человек. Он не слышит, как в зашторенном микроавтобусе кто-то говорит в рацию: «Ведите Бобра, в стороне хлопайте!»

Судя по лицу седого, он полностью удовлетворен переговорами. Подмигнул цыганкам и растворился в толпе, очищая переговорное поле для следующего посетителя. Продавец золота направляется к «Мерседесу», останавливается у машины, вопросительно смотрит на цыганок.

— Постучи в стекло, вэй!

Тук-тук-тук.

— Э-э… Мужики, мне нужен Мануш!

Открывается дверца. Приемная Мануша впускает в себя очередного посетителя.

— Вот башкир, вот дурень, в самом деле! — бросает Зора.

Она смотрит через дорогу на сержанта Алешу, касается рукой левой щеки. «Чужой пришел, не наш!» Алеша по привычке одергивает форменную куртку и направляется к ним.

— Рыжье в самом деле хорошее? — спрашивает Лала, выпуская в сторону дым сигареты.

— Лучше не бывает! Один жир! — Зора усмехается. — Хватит тебе, чтобы на крестины богатый стол накрыть! И на ожерелье из монет твоему малышу останется!

— Это хорошо, — Лала оглаживает живот.

— А как ты его назовешь? — спрашивает Рада.

— Бруно назову. Так Иван велел.

Раз муж приказал — дело святое. Но Раду гложет сомнение.

— В честь того карлика? Он, конечно, духовитый, при всей стране этого напыщенного дурака проучил… Но разве Бруно — цыганское имя? И разве среди рома есть карлики?

— Никакой он не карлик, просто невысокий… И потом, Иван знает, кто рома, а кто гаджо!

Рада и Зора согласно кивнули. С этим не поспоришь. Иван три раза сидел, он в авторитете — как сказал, так и правильно!

На какое-то время цыганки замолчали, наблюдая за действиями сержанта Алеши. Полицейский пересек дорогу, обошел «Мерседес» сзади, чтобы сбытчик, находящийся внутри, ничего не заподозрил и не смылся. Сейчас Алеша откроет дверцу, грозно рыкнет: «Ваши документы, граждане! А это что такое? Золото? Откуда оно у вас? Сбываете краденое?!» Сбытчик наверняка запаникует, попробует убежать. Ему никто препятствовать не станет. Рыжье же, конечно, останется у Мануша. И не надо никаких двухсот тысяч. Все правильно.

В зашторенном микроавтобусе прозвучала резкая команда: «Работаем!»

Лала сплюнула на асфальт и выбросила окурок:

— Иван многих знает. А те, кого он знает, говорят, что Бруно правильный, отчаянный и ничего не боится! Значит, настоящий рома! — закончила она свою мысль.

И тут же из потока машин, движущихся в сторону Тверской, резко выскочил зеленый УАЗ-«буханка». Едва не врезавшись в дверцу «Мерседеса», он остановился в каком-то сантиметре от машины, заблокировав двери с левой стороны.

— «Башкиры»! — пронзительно завопила Зора. — «Башкиры» налетели! Вэ-эй! О-ой! Что делает, смотри!

Из «буханки» выскочили несколько вооруженных автоматами парней в темных комбинезонах с надписью на спинах «УФСКН». Они в мгновение ока окружили «Мерседес», резко распахнули дверцы, сунули в салон автоматы:

— Выходить всем! Руки за голову! Ну!

Первым вытащили сбытчика в нечищеных ботинках, за ним следом показались два статных парня с напомаженными черными волосами. Последним кое-как выкарабкался очень полный надменный цыган в очках-«хамелеонах», с пальцами, унизанными золотыми перстнями. Всех их быстро затолкали в «буханку»; двое в комбинезонах скрылись в салоне «Мерседеса» — искали наркотики.

Сержант Алеша озадаченно застыл, не успев дойти несколько метров до машины. Покрутил головой и прошел мимо, как ни в чем не бывало. Сегодня из него плохой помощник. Значит…

— Мануша взяли! — пискнула потрясенная Рада. — Что делать?

— «Башкиры» проклятые! — скрипнула зубами Зора. — Пошли отсюда скорее!

Взметнулись цветастые юбки, сверкнули в оскале золотые зубы. Цыганки развернулись и быстро пошагали вверх по Грузинскому Валу.

Линия удачи

Чердак был просторный, высокий, с крепкой, непротекающей крышей. Сквозь слуховое окно проникало достаточно света, но для ночевок Бруно выбрал самый дальний темный угол. Наломал веток, вымел весь мусор: голубиный помет, смятые газеты, пустые банки из-под консервов, бутылки, какие-то флакончики, шприцы… Потом повозил мокрой тряпкой, принес с мусорки чистую картонную коробку из-под телевизора, разобрал, расстелил на полу, сверху разложил шинель, в которой внук Самсоновны пришел из армии. И одеяло она дала. Из дальней части чердака притащил малярные козлы, завесил тряпками и таким образом отгородил угол. Получилось довольно уютно, не хуже, чем в биндежке череповецкой ИК-10/6 строгого режима. Только там кругом заборы, колючая проволока и вертухаи, а тут — вольная воля! Хочешь — заходи, хочешь — выходи, хочешь — делай что хочешь! Он жил здесь уже неделю и был очень доволен. Ну, положим, не очень, а просто доволен… Конечно, у Эльзы с Ингой комфортней, но эти маленькие сучки уже высосали бы из него все деньги. А так восемьсот долларов, оставшиеся от гонорара за «В спорах рождается…», целехонькие лежат в противоположном углу чердака, спрятанные в щель между балками, надежно, как в банке, только процентов не приносят… Ну, и на фиг ему проценты? Главное, свобода и чтобы пожрать было…

Бруно достал из вещмешка буханку хлеба и банку шпрот, вылез на крышу, сел на краю, возле ограждения, и принялся жадно есть. Под ним открывался квадратный двор старого Замоскворечья, на лавочках сидели старушки, под окнами стояли машины, в песочнице ковырялись дети. Словом, шла обычная жизнь.

Вчера приходили три бомжа, пытались качать права за якобы «свой» чердак, но он объяснился с ними на языке зоны и для убедительности распорол одному руку от кисти до локтя, после чего они все поняли и унесли ноги. Это тоже обычная жизнь. Вот только что делать, когда придет зима? В ту квартиру, где он жил по рекомендации Поляка, идти не хотелось: там настоящий воровской притон, если в нем обретаться, то долго на свободе не удержишься… И носить нечего — осталось только цирковое трико, в морозы оно не согреет.

Бруно тяжело вздохнул. На квартиру Эльзе и в воровской притон можно было звонить, журналисты находили его, звали в телепередачи, приглашали на интервью и платили деньги. А кто позвонит на чердак? Он вздохнул еще раз. Хорошо бы выпить водки или занюхать кокса, сразу станет веселей. Но нельзя — если придется драться, то кайф не помощник, а драться, может, придется в любой момент. Может, вернуться в цирк? Но там за номер платят тридцать долларов, а когда он потребовал триста, то его просто выставили на улицу! Хотя тридцать — тоже деньги… Если выступление каждый день, то почти тысяча…

Честно говоря, не в деньгах дело. Просто он уже давно не тренировался, набрал лишний вес, утратил навыки. Да и не хочется лезть в эту долбаную пушку… Там каждый выстрел так взбалтывает организм, что потом надо весь вечер отлеживаться. Нет, ну его на фиг, этот цирк! Надо пока здесь кантоваться, а там видно будет.

За размышлениями он доел шпроты и хотел запустить банку вниз, но передумал: Самсоновна наверняка сидит внизу, а она специально просила его не свинячить — не гадить на чердаке, не разводить костер, не бросать мусор с крыши.

Во двор въехала длиннющая черная машина, оттуда вышел амбал в черном костюме и стал что-то выспрашивать у старушек. Потом поднял голову. Бруно отпрянул. Похоже, старухи его сдали!

Через слуховое окно он нырнул на чердак, поднял крышку люка и по вертикальной лестнице спустился на площадку пятого этажа. Но снизу уже раздавались тяжелые шаги, и он понял, что выскочить из подъезда уже не успеет. Снова залез на чердак, поискал — чем бы тяжелым привалить люк, но не нашел. Ладно… Он достал из тайника деньги, выщелкнул клинок ножа и притаился в темном углу. Кто это такой? Может, полицейский? Из-за того напомаженного идиота, которому он вывихнул челюсть? Или это по старым делам? Может, за Амира? А может, за тот карточный проигрыш? Но уже много времени прошло.

И тут в крышку люка постучали. Вот это номер! Когда приходят разобраться, то в двери не стучат, их выламывают.

— Здравствуй, Бруно! — раздался вежливый голос. — К тебе можно?

Да что это происходит?! Карлик спрятал нож.

— Заходи, коль пришел! — нарочито грубым голосом сказал он.

Темная тень материализовалась над люком.

— Бруно, ты где?

— Здесь, — карлик из своего угла вышел на свет. В случае чего он сможет выскочить на крышу.

— Меня прислал господин Трепетов, — сказала тень. — Он приглашает тебя на работу с постоянным проживанием, питанием и достойной зарплатой.

Бруно молчал. Разве так бывает, чтобы затаенные мечты тут же воплощались в действительность? И потом…

— Это какой Трепетов? Тот самый?

— Да, Бруно, тот самый, — терпеливо разъяснила тень. Только теперь у нее блеснули зубы — тень улыбалась.

— Ни фига себе! Так он что, к футбольной команде еще цирк собирает?

— Нет, у тебя будут другие функции. Типа охраны. Шеф видел тебя по телевизору, и ты ему понравился.

Бруно выпятил грудь и привстал на цыпочки.

— В охрану я согласен! Пистолет дадут?

— Все вопросы будут оговорены, — дипломатично ответила тень. — Поехали?

— Поехали! — в этот раз великий прагматик Бруно Аллегро даже забыл спросить, какова будет зарплата.

Линия уголовного розыска

«Золото — благородный металл желтого цвета, элемент периодической системы с атомным номером 79…»

Это он знал и так, из школьной программы. Проходил, во всяком случае. Если честно, химией Комаров никогда не увлекался. Сами посудите, ну на кой ему, тогдашнему победителю всевозможных школьных, районных и городских спартакиад, нормальному здоровому пацану, на кой ему сдался этот атомный номер? Ну, семьдесят девять. Ну и что?

Ладно, читаем дальше.

«Буквенный символ золота — Au».

Это правильный символ. «Ау, золото, ты где?» А в ответ — тишина…

Так. Ау, значит. Это «ау», братцы, неспроста. Дело, братцы, в том, что на латыни золото — aurum. А-у-р-у-м. Слово, кстати, родственное со словом «Аврора». Вот вечером он спросит Ленку свою: «Скажи-ка мне, Елена Станиславовна, что есть общего между крейсером „Аврора“ и твоим обручальным кольцом?» Она на него, конечно, глазами хлоп-хлоп: «Ты чего, с дуба рухнул? Переработался на своих дурацких „усилениях“?» Эх, Ленка, Ленка, темнота ты кромешная! Тут, понимаешь, дело такое, что и золото, и крейсер зовутся так в честь древнегреческой богини утренней зари Авроры! Аурум, понимаешь?..

Нет, пожалуй, это сложновато для Ленки будет. И обидно. Начнет орать: «Чем умничать, лучше бы купил сережки или кулончик, или хоть сапоги новые на зиму… А то усиливаешься с утра до ночи, а толку никакого!» И будет права, между прочим!

«Золото обладает высокой плотностью. Шар диаметром 46 миллиметров весит килограмм…»

Комаров достал из стакана с ручками, карандашами и прочими мелочами пластмассовую линейку. Положил перед собой. Прикинул. Небольшой совсем шарик получается. Но тяжелый. Если жахнуть таким шариком по голове, особенно в районе теменной или затылочной области, будет вам как пить дать открытая ЧМТ. Черепно-мозговая травма, значит. Как у старухи Разиной, в которую собственный внук запустил кухонным молотком для отбивания мяса… А это, братцы, причинение тяжкого вреда здоровью, никак не меньше! Если по неосторожности, то статья 118 — штраф до восьмидесяти тысяч либо исправительные работы до двух лет… Вот это он знает! Правда, не понимает, как так — проломил человеку череп, а тебе за это исправительные работы? Вроде как насмешка!

Хотя ясно, что никто по неосторожности не будет бить по голове шариком из чистого золота! Умышленное, сто пудов умышленное! Это уже 111-я! Там совсем другая песня — от двух до восьми! А если не откачают, если труп, то уже 105-я — от шести до пятнадцати, сиди и не рыпайся! А кстати, сколько раз убивали золотым шаром? Молотком, кухонным ножом, пестиком от ступки — это да, это часто бывает… Палкой сухой колбасы, крышкой скороварки, даже иконой Николая Угодника — было. А золотыми шарами еще никого не убивали! Мало их потому что. И разбрасываться такими штуками не принято!

Впрочем, Комаров сейчас не убийство раскрывает, и золотые шары тут сбоку припека. Просто появилась информация, что в Москве объявились сбытчики золота, предположительно приискового. Информация была достаточно туманной: агентуре сложно уточнять и выяснять подробности — могут уши отрезать, причем в самом прямом смысле. Вот они и несут обрывки чужих разговоров и случайно подсмотренных картинок. Один агент — псевдоним «Зоркий» — сообщил, что какой-то перец пытался сдать в скупку что-то похожее на самородок, да в цене с приемщиком не сошелся, другой — «Отважный» (они ведь сами себе псевдоним выбирают, стараются, чтобы покрасивше да поблагородней) — видел, как крутой цыган ставил кусочек золота на кон «в очко», третий слышал базар, что ингушское золотое подполье озаботилось появлением конкурентов. Короче, сообщения были хотя и расплывчатыми, но из разных источников, что подтверждало их объективность.

А тут вдруг появился и фигурант.

Дудинского случайно задержали на Тверской Заставе во время рейда отдела по контролю за наркотиками. Он пытался продать стопятидесятиграммовый отпил золота 999 пробы. На самого без слез не глянешь — весь в морщинах, небритый, с темными зубами, засаленный пиджачишко, ботинки стоптанные. А отпил этот на двести пятьдесят тысяч тянул, даже по самым дурным ломбардным ценам. И золото к тому же непростое — «используется в промышленности и в качестве мерных слитков». На каком-нибудь аффинажном заводе утянул? На прииске? Хотя с виду похоже, что отхватили этот отпил ножовочкой от какого-то большого куска. Даже не от какого-то, а, судя по всем параметрам, от стандартного гохрановского десятикилограммового слитка, которые в свободную продажу не поступают и на улице не валяются. Что, согласитесь, тоже вызывает вопросы.

Сам-то этот замухрон Дудинский «включил дурака», а может, и не включал, потому что изначально таковым и являлся, но тупо твердил, что нашел отпил в урне на станции метро. Обычное объяснение преступников. На улице находят оружие, наркотики, краденые деньги, — все вещественные доказательства по уголовным делам. Хотя обычные граждане, хоть все глаза проглядят, даже малокалиберного патрона на асфальте не найдут.

Проверили его. Судимостей нет, в розыске не числится, документы в порядке. Просидел сорок восемь часов в ИВС, но и с сокамерником — единственной доброй душой рядом и моральной поддержкой откровенничать не стал: все рассказывал, как случайно наткнулся на урну, она перевернулась, а под ней блеснуло что-то желтенькое, ругал себя за то, что понес продавать цыганам, ругал полицию за то, что безвинно прессует. Опытный осведомитель рассказывал, что держался Дудинский грамотно, и создавалось впечатление, что он знаком с приемами оперативной работы. Опять вопрос: откуда?

Через двое суток он повторил свои прежние показания и был отпущен на все четыре стороны. Но установку на него сделали и «наружку» приставили…

Крохотная квартирка в Химках, живет с престарелой матерью, частенько выпивает, но не до полного угара — все как у людей. Кстати, никаких контактов с химическими производствами у него нет, работает слесарем-ремонтником на ТЭЦ. В приятелях у него несколько работяг, которые никакого оперативного интереса не представляют. Но, оказалось, есть у него еще одна связь — некто Рудин, с которым они изредка встречаются по каким-то делам, о сути которых ни мать, ни соседи не догадываются.

Капитан Комаров убрал линейку. Напечатал запрос:

«Прошу произвести установку на фигуранта розыскного дела Рудина Леонида Сергеевича…»

Посмотрел на часы. Сегодня у него запланирована отработка тех, кто хоть каким-то боком «засветился» в контактах со скупщиками золота. Синцова он пощупает за вымя в три, Колбасин вызван на четыре, Ежиков — на пять. Вряд ли эти типы приведут к фонтанирующему в Москве источнику золота. Хотя чем черт не шутит? Да и работу надо показывать — приобщит их объяснения к имеющейся пачке, толстая получается пачка, сразу видно, что оперуполномоченный Комаров работает не покладая рук. Хотя все равно драть будут. Начальству нужна не работа, а результат!

Он еще раз взглянул на обложку книги, озаглавленной просто и незатейливо: «Золото. Краткий справочник». Книжка потрепанная. На последней странице, где оглавление, чьей-то неумелой рукой выведено: «Аслан Багдасаров читал этот». Больше ничего, запись обрывалась. Книгу он взял в библиотеке ГУВД.

«…Золото — самый первый металл, с которым в древности столкнулся человек. Добывать и обрабатывать его начали еще в V тысячелетии до н. э. В древнейшие времена золото уступало по стоимости железу, которое было тверже, прочнее и сложнее в обработке. По свидетельству древнегреческого историка Страбона, меновая торговля в африканских племенах велась в соотношении десять к одному. Известно также, что во времена Галльских войн, когда Цезарь буквально завалил Рим золотом, награбленным в северных землях, оно сильно упало в цене и стало дешевле серебра…»

— Были же времена, однако! — вслух изрек Комаров. — Вот бы машину времени!

Хотя с его зарплатой что серебро, что золото — одинаково недоступны, он ничего не выигрывал от такой смены котировок. А вот если б железо, то это да! Железа в наше время навалом! Сдал бы древним неграм свою ржавую «Ладу» и получил взамен «Хаммер» из чистого золота! Десять к одному, ха!

Кстати, с чистым золотом все не так просто, как кажется.

«…Золото 999 пробы используется в промышленности и в качестве мерных слитков. Ювелирные изделия из него плохо держат форму, полировка недолговечна, они быстро теряют вид. Причиной тому — необычайная пластичность чистого золота. По шкале Мооса его твердость составляет 2,5 и сравнима с твердостью человеческого ногтя…»

Капитан Комаров не удержался, внимательно рассмотрел ноготь на своем указательном пальце. Он был толстый и желтоватый от табака, но на изделие из чистого золота никак не походил. И пробовать его на зуб охоты не возникало.

«Для придания лучших механических свойств золото смешивают с медью, серебром, палладием, никелем и пр. Медь придает ему красноватый оттенок, платина и палладий — белый. Бывает золото голубое и даже черное (индий и рубидий соответственно). Но особенно ценится так называемое „белое золото“ — сплав с палладием и никелем в строгом процентном соотношении…»

Это уже не так интересно.

Он взял чайник, вышел в туалет и набрал воды. На обратном пути в коридоре наткнулся на майора Чуприленко. У него рост два метра, мощный торс и бритая голова: отпустить оселедец — и вылитый запорожский казак с картины про письмо турецкому султану.

— Комаров, бздыть, только что тебя вспоминал! — буркнул майор. — Что там с этим золотом? Говорят, по Москве большой шухер идет… Скоро перестрелки начнутся!

Чуприленко — старший оперуполномоченный разыскной части. В руке у него пачка свежих разыскных ориентировок с размытыми фотографиями.

— Реально нет ничего, — сказал Комаров. — Так, какие-то наметки…

— Ну да, бздыть, так всегда бывает. Надо факты накапливать, чтобы прижать подозреваемого, когда появится. Вот тогда он у тебя запоет! Как этот Филипп, бздыть его, Кирконов!

— Как Филипп Киркоров! Ага! Точно! Спасибо, что подсказал!

Комаров поспешил в свой кабинет.

Через минуту чайник тихо загудел. Капитан насыпал сахару в чашку, бросил пакетик, стал ждать. Синцов, Синцов… Что-то фамилия знакомая…

Глава 2

На земле и под землей

Бруно и его друзья

В шашлычной на Ярославском вокзале, где обычно дым стоит коромыслом, сегодня непривычно тихо. Зал пуст. Из восьми приватных кабинок с обитыми старым дерматином перегородками занята лишь одна. В этой кабинке сегодня обедает Бруно Аллегро со своим корешем Поляком. Бруно — почетный гость заведения, личность планетарного масштаба, человек-ядро, человек-звезда и так далее.

Раньше думали, что он просто феноменальный брехун, ан нет! Вон как прикинут: сшитый по заказу костюм из синего кашемира, белая накрахмаленная сорочка, красные (говорит, настоящие рубины) запонки, умопомрачительные кроваво-красные туфли с загнутыми носами. Только красный галстук содрал, скомкал и бросил на край стола. Развалился вольготно на протертом диванчике, барабанит пальцами по белой скатерти, на среднем толстая «гайка» с еще одним рубином. Его грубоватое и лобастое, как у всех карликов, лицо украшает модная бородка фасона «рэперский шнурок», дорогим одеколоном разит на всю шашлычную. Да и приехал он сюда на длиннющем «мерсе» представительского класса с водителем в черной тройке.

Бруно не любит, когда вокруг бродят толпы любопытствующих, журналисты, собиратели автографов и прочий сброд. Росту в нем всего 1,41 метра, но если Бруно Аллегро чего-то не любит, то не любит конкретно, без всяких «но», и мало никому не покажется. Реакция у Бруно хорошая, вся страна видела, как он вырубил Алфея Бабахова (кстати, тот две недели провел на больничном и две передачи его знаменитого ток-шоу пришлось заменять, чему руководство канала не обрадовалось). Поэтому хозяин шашлычной запер двери на ключ и вывесил табличку «Спецобслуживание». Так лучше не только для Бруно, но и для постоянных клиентов заведения, и для всех остальных москвичей, которые могут сдуру сюда сунуться.

— Ну, и как ты? Как остальные бродяги?

— Да ничё так, пучком вроде…

Поляк разлил водку, дзынькнул рюмкой о рюмку Бруно.

— Краюха в другую бригаду свалил шоферить… Ну, и в жопу ветер. Валик в бегах… Филина видел на неделе — такой же худой и желтый, ничего с ним не сделается…

Поляк зубами снял с шампура кусок дымящегося мяса и жадно проглотил, почти не жуя.

— Ну, а ты? Тебе за этого Бабахова ничего не было?

Бруно усмехнулся.

— Кто он и кто я? Его вообще выгнать хотели, а меня взять на его место. Только когда мне? Я ведь в Москве не сижу, летаем с Романычем по всему миру. В Англию в основном. У него ж там футбольный клуб, недвижимость всякая, ну и другая хрень. Напрягает, конечно… Туда-сюда, как перелетная, б…дь, птица!

Он вздохнул.

— Иногда вот утром открою глаза и соображаю: то ли я в самолете лечу, то ли на яхте плыву, то ли, б…дь, дома в своей постели… А если дома, то в Москве дома или в Лондоне дома, или вообще на острове каком? У него ж, б…дь, всюду там золото и белая кожа, фирменный стиль. И кровати кингсайз всюду, широкие такие. Хрен проссышь.

— Как? Даже в самолете кровати? — натурально удивился Поляк.

— У меня и ванная там своя. В том и проблема. Пока до окна не доползешь, не увидишь там океан, б…дь, или облака, или там, б…дь, какого-то садовника, который кусты подстригает, до тех пор ни х…я не понятно, где ты и что ты, и вообще!

Поляк почтительно внимал. Бруно взял рюмку, понюхал, нахмурился и поставил на место.

— А ползти далеко! Там ведь повсюду, б…дь, площадя! А башка болит! С вечера ведь опять какого-нибудь коньяку французского нажрался! Или виски!.. В общем, иногда напрягает. Да. Но в остальном нормально так. Не жалуюсь.

— Ну, ты перец! — покачал головой Поляк. — Самолеты, кингсайзы!.. А Романыч этот твой, ну… Он как к тебе, нормально вообще? Понты не колотит? Типа я хозяин, ты раб, пади в говно и все такое?

— Ты что, ох…ел? — Бруно выгнул бровь. — Ты, Поляк, вообще понимаешь, какую х…ню несешь? Да Романыч бы у меня, б…дь, давно вместо коврика в прихожей бы лежал, если что! И любой другой ляжет, если что! Ты понял? Понял или нет, спрашиваю?!

С каждым словом карлик распалялся все больше, ноздри его раздувались, глаза сверкали.

— Ну. Ага. Понял, — Поляк взял графин и подлил себе еще водки. Видимо, вспышки гнева человека-ядра для него не внове, он привык.

— Только он, б…дь, в отличие от тебя, умный мужик! — уже орал Бруно. — Он, б…дь, без калькулятора подсчитал, против кого можно выступать, а против кого — нет! Поэтому он и олигарх, понял? Поэтому у него доллары из жопы лезут, а из тебя только говно и хренотень всякая! Хозяин, б…дь! Раб, б…дь! Тоже мне!

Бруно поерзал на диванчике, грохнул кулаком по столу.

— Ты, б…дь, закусывай давай! Шашлык свой жри давай! А то сидишь бухой, х…ню всякую городишь!

Дверь кухни приоткрылась, там показалось чье-то испуганное лицо и сразу исчезло. Поляк уткнулся в тарелку, чтобы Бруно не видел, как он лыбится во всю пасть.

Карлик еще немного поорал, постучал по столу, после чего так же быстро успокоился. Он достал из кармана пиджака длинную толстую сигару, помахал ей в воздухе, поднес к носу, понюхал.

— Эй, Захар! Обрезалку для моей сигары! — заорал он во все горло.

Из кухни тут же явился сам хозяин с разделочной доской и острым хлебным ножом.

— До сих пор, б…дь, не можешь нормальной обрезалкой обзавестись! — проворчал Бруно, ловко отхватывая ножом кончик сигары. — Учишь вас, учишь, никакого толку! В уважающем себя кабаке обязательно должна быть обрезалка, запомни!

— Правильно это называется каттер, — сказал Захар.

— Иди в жопу, — сказал Бруно. — Хотя нет, стой.

Он порылся в карманах, достал двадцатидолларовую бумажку и бросил на доску.

— Теперь иди.

Хозяин взял доску и молча удалился.

— Сам-то почему не жрешь, не пьешь? Почему нос воротишь? — укоризненно заметил Поляк, кивнув на его полную рюмку. — Захар старался, хавчик стряпал, от чистого сердца, так сказать, а ты… Небось, отвык в своих Лондонах от простых пацанских харчей?

Бруно хотел по привычке что-то рявкнуть в ответ, но осекся. На лице карлика промелькнуло несвойственное ему выражение растерянности. И даже смущения. Он быстро схватил рюмку, опрокинул в себя. Потом затолкал в рот большой кусок мяса и стал старательно жевать.

— Да ни х…я! — проговорил он с набитым ртом. — Я Захара уважаю, как не знаю кто! Не видишь, что ли? Глаза разуй, дылда! Сам зажрался, б…дь, как боров, морда салом заплыла, под собственным носом ни х…я разглядеть не можешь!

Не дожевав, он налил еще рюмку и снова выпил.

— Вот так! И пью и жру! Я — Бруно Аллегро, б…дь! Я тебя перепью, если захочу! Кого хочешь перепью! Я, б…дь, тебе не х… какой-нибудь лондонский! Я — Бруно Аллегро! Человек-стакан, понял? Ты понял или нет, я спрашиваю?

— Ага. Ну, теперь-то я понял! — уже в открытую лыбился Поляк. — А то даже сомневаться начал…

— Чего-чего?!

— Простая здоровая пища, Бруно, рождает простые и здоровые мысли, — сказал Захар. Он стоял в дверях кухни, сунув разделочную доску под мышку, и смотрел на них. — Так что поменьше выё…вайся, ага.

— А кто выё…вается? — обернулся к нему Бруно. — Я выё…ваюсь?! Я тебе вообще сказал в жопу идти, ты не расслышал, что ли?

Он замолчал, быстро взглянул на Поляка, вытер рот ладонью.

— Ну, это, в общем… Ладно, Захар. Иди сюда, выпьем вместе, что ли! И не п…зди! А то встал там, понимаешь, как бедный родственник, и п…здит!..

Через десять минут Бруно Аллегро картинно отдернул манжету и посмотрел на часы. Это были швейцарские «Balmain Chrono».

— Ладно, пацаны. Все было ништяк, но мне пора сваливать. Сегодня в Екатерининский дворец надо быть к семи. Просили не опаздывать. А мне еще бриться, переодеваться, все такое…

— И чего там делать, в этом дворце? — поинтересовался Поляк.

— Как чего? Романыча поведу! Он ведь без меня ни на шаг! Как дитя малое! А там юбилей этого, как его, «Моэт э Шандо»! Банкет-фуршет, смокинги-хуёкинги…

— Кого юбилей? — не понял Поляк.

— «Моэт э Шандо», б…дь! — гаркнул Бруно. — Двести пятьдесят лет ихнему, б…дь, дому, заводу или как там его, не знаю! Ты что, глухой, Поляк? Не втыкаешь?

Карлик ловко соскочил на пол, одернул пиджак.

— Пойло такое французское! Шампанское, б…дь! С пузырьками! Или тебе еще объяснить, что такое шампанское?

— Не надо мне ничего объяснять! — обиделся Поляк. — Пил я шампанское! Только не всякие там шандоны-гандоны, а нормальное шампанское, «Советское»!

— Олух ты! — изрек Бруно, с нежностью разглядывая свои кроваво-красные туфли. — Это если я тебе в бокал сейчас нассу, это будет «Советское»! Даже лучше, чем «Советское», потому что я с утра французского коньяку накатил. А «Советское» — это вообще не шампанское, запомни! Вот «Моэт» — шампанское! Оно в Шампани делается, провинция такая во Франции, типа нашей области! Понимаешь разницу?

Он повернулся к Захару.

— Захар, б…дь, объясни ему! Ты ведь должен понимать!

Хозяин шашлычной скромно сидел за столом, чистил сухую колбасу и нарезал на тонкие прозрачные дольки. Водку он почти не пил.

— Вон, в «Перекрестке» на Тверской этого твоего «Моэта» хоть залейся, — заметил Захар. — Шампань как шампань, ничего особенного.

— Во-во! Да ты раньше и названия такого не знал! — вставил Поляк. — Одну водяру глушил и мозги никому не компостировал!

— Это я-то не компостировал? — удивился Бруно. — П…дишь! Не может быть! Я всегда компостирую! Особенно таким, как вы! А почему, угадай? А?

Бруно выдержал паузу.

— Потому что я умнее вас в четырнадцать раз!

И он громко, от души расхохотался.

Подземная экспедиция

Сердце у всех колотилось прямо под горлом: давно не спускались в «минус», тренированные организмы отвыкли от нечеловеческих условий подземелья. К тому же в любой момент ожидали подлянки. Фонари сперва не жгли, боялись. Двигались практически на ощупь.

— А что делать, если стрелять начнут? — спросил Ржавый. — Наземь ложиться? Так тут грязи по щиколотку.

— Хорошо, не говна по пояс, — огрызнулся Палец. — Кто в тебя стрелять станет?

— На войне снайпер всегда командира выбирает, — сказал Зарембо. — А у нас самый нарядный кто? Ржавый!

Действительно, они были в обычных рыбацких комбинезонах, а Середов — в специальном «подземном» облачении, похожем на то, каким пользовались «тоннельщики».

— Командиру обидных прозвищ не дают! — возразил Середов. И пожаловался: — У меня уже ноги не идут… И кажется, что кто-то смотрит…

— Это обычный страх «минуса», — сказал опытный Зарембо.

Когда вышли в тоннель транспортной узкоколейки и там тоже никого не обнаружили — ни часового, ни даже старого вахтера, — после этого немного осмелели. Скоро из-под мусора стали проступать рельсы, а там и на первую решетку наткнулись. Обычная стальная решетка, приваренная к старой тюбинговой арматуре. Она даже до самого верха не доходила, там оставалась прореха сантиметров в десять. Срезали за пару минут. Аккумуляторная «болгарка» визжала так, что и в преисподней, наверное, слышно было. Но все обошлось, никто не сбежался. Тут уже включили налобники на полную мощность, заговорили в голос, бояться перестали вообще. Хотя нет, Середов все равно как-то странно дергался, потел и оглядывался все время.

— И чего ты переживаешь, Ржавый? — весело поинтересовался Зарембо.

— Не знаю… Непривычно… Вы-то, ясное дело, матерые подземные волки… А у меня опыт поменьше. Знаете, как летчиков различают? По налету часов! У одного тысяча часов в небе, а у другого — сто. Вот и у нас такая же разница.

— Летчиков различают по-другому: кто летает, а кто просто сидит в кабине. Тебе ниже «Бухенвальда» спускаться и не придется. Будешь там скучать да нас дожидаться. Подушечку надувную взял?

— Какая подушечка? — обиделся Середов. — Я что, по-твоему, спать туда иду?

Пыльченко не удержался, тоже съязвил:

— А что тут такого? Сидишь, делать нечего… Надул матрац, подушечку разложил, глядишь — время быстрей и пройдет. Особенно если выйдет карликовая красотка в одной набедренной повязке…

Он был против того, чтобы брать Ржавого: тот всегда находился во втором составе и профессионализмом не отличался. Но Зарембо настоял. Или втроем, говорит, или один отправляйся. Третий — это страховка на всякий поганый случай. Отучился, видно, Зарембо рисковать в частной охране. Но чем Ржавый им поможет? Связи с поверхностью нет, к тому же ни МЧС, ни «скорая помощь», ни саперы на «минус двести» просто физически не спустятся. Так что это просто самоуспокоение. И еще одного Зарембо не учитывает: в случае ЧП, даже если жизнь ему спасут, то проживать ее он будет не в квартирке на Соколе, ресторанчиках уютных, не на ипподроме, а в многоместном бараке, в колонии…

Ну, а Ржавый — действительно всегда использовался на вторых ролях. Ходил в связке с более опытными, инициативы не проявлял, маршруты прокладывать не рвался. «Минуса» толком не знает, в серьезных переделках не бывал, да и в обычных спусках толку от него было мало: выполнял команды на второстепенные задания — и только. Но других людей просто нет. Спецотряд «Тоннель» давно расформирован, бойцы разбрелись кто куда. Полосатый погиб, Рудин после той катастрофы замкнулся, говорить с ним не захотел, с Лешим они разосрались…

Леший! Вот от кого была бы польза! Лучше его «минуса» никто не знает. Он бы и привел, и вывел. Но он слишком правильный, идейный… Еще тогда, в 2011-м, в Хранилище, когда они хотели поделить все по-честному, он один против четверых выступил: «Не позволю разграбить, мародеры…» За ствол схватился, завалить всех грозился. И завалил бы — командир слов на ветер не бросает! Только они, все четверо, заднюю включили. Правда, по слитку в конце концов он взять разрешил…

Тогда Пыльченко казалось — на всю жизнь хватит, а вышло, что хватило только на «двушку» не в самом элитном доме и, конечно, без вида на храм или Кремль. А аппетит, как известно, растет во время еды. Вот и пошли снова. С Ржавым. Его одного и удалось найти, этого селезня… В риелторской конторе на Ленинском что-то гоношил — вроде учет какой-то вел. А может, ездил квартиры смотреть, мозги пудрил продавцам и покупателям… Неважно. Точно такой же, как и был: опрятный, вежливый, морда клином. Прямо скажем: не обрадовался Ржавый, увидев старых сослуживцев.

— В «минус»? В «минус двести»?! Это еще зачем? Нет, ребята, я сейчас по другой теме…

Но когда про золото сказали, глазки сразу загорелись.

— Никаких проблем, парни, надо так надо!

Про те пять слитков, которые они взяли два года назад, Ржавый не знает. И хорошо. Решили пока не говорить. Со временем, возможно, пронюхает, но пока лучше молчать.

— Вот этот разлом, — сказал Палец, показывая на грубо заделанную дыру в бетонном тоннеле. — Через него Леший свалился сюда, когда за Амиром шел. Наверху трассу прорвало, и он сюда вместе с горячей водой ахнулся.

Зарембо посмотрел наверх.

— Как он только башку себе не разбил.

— Может, и долбанулся чутка, кто знает, — сказал Палец. — Как отряд распустили, про него ничего не слышно.

— Да, видел я его как-то, — вспомнил Зарембо. — Он в один дом на Ленинградке заходил, у нас там охраняемый объект. Весь деловой, морда каменная — как всегда, короче…

— А Леший тут при чем? — спросил Середов. — Он тоже в деле?

Палец посветил налобником в глаза Зарембо: мол, не болтай! Но тот только прищурился.

— Успокойся, Ржавый. Леший ни о чем не знает, — сказал Палец. — И знать не должен!

— Во-во! — гаркнул Зарембо. — Мы без него оприходуем оставшееся золотишко!

— Что значит «оставшееся»? — не понял Середов. — Кто-то уже приходил за ним?

Палец незаметно врезал ботинком по ноге Зарембо.

— Нет. То есть мы надеемся, что оно на месте. Мы ведь не можем знать точно, времени много прошло.

— А-а, — сказал Середов.

На этот раз Зарембо, к счастью, промолчал. Дошло, наконец.

…Чуть дальше направо уходила узкая штольня. Палец сверился по своей карте, которую рисовал когда-то по памяти. Штольни на карте не было. Может, просто забыл пометить. А может, ее пробили уже после них и выставили там самострел с датчиком движения.

— Стойте!

Замерли на месте.

— Чего? — встревоженный шепот Середова.

— Стой и молчи, — прогудел в ответ Зарембо.

Палец подобрал с пола хороший кусок бетона, дошел по стеночке до входа в штольню, швырнул туда камень. Он со стуком упал где-то в темноте. Больше ничего. Ну, и что это значит? Что там нет самострела? Или что его датчик на маленький предмет не реагирует? Палец рискнул, посветил внутрь. Штольня заканчивалась тупиком метрах в пяти от входа. Может, это… как она называется? Замуровка. Но кто, кроме Лешего, в таких тонкостях разберется?

— Пошли, — сказал Зарембо командирским тоном. Уверенно сказал, как будто ему все ясно и понятно.

Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, едет поезд запоздалый…

Они здесь не были два года. Это большой срок — там, наверху, на земле. Москва чуть не каждый день меняется. Что-то реставрируют, что-то сносят, новые кварталы строят. А здесь все по-прежнему. Даже странно. А может, это только кажется.

Свет фонарей скользил вдоль рельсов, шарил по сырому бетону, по кучам мусора, наваленным у стен. Палец присел, провел рукой по поверхности рельса.

— Ржавчина, — сказал он. — Вагонетками здесь никто не пользовался. Если бы ФСБ затеяло операцию по подъему металла, узкоколейку бы наверняка расконсервировали.

— Значит, золото на месте? — сказал Середов.

— Надеюсь.

Зарембо что-то заметил в круге света среди мусора, наклонился, поднял сигаретную пачку.

— Ого, моя «Ява»! — Он вытряс из нее четыре сигареты, понюхал. — Странно… Чего я ее выбросил, если не закончилась? Может, потерял? И табачок еще не выветрился, однако…

— А с чего решил, что твоя? — спросил Палец.

— Так никто из наших, кроме меня, ее не потреблял! У Лешего американские сигареты, у Полосатого без фильтра, типа «Примы», он другие не признавал.

— Еще этот, как его… Колян. Ринго, — помнишь? Он тоже «Яву» курил.

— Так его здесь отродясь не было! Он-то у нас и прослужил меньше года, и вообще на третий уровень не спускался…

— Так вы что, еще и курили здесь? — Середов только головой покрутил. — Ну, ты даешь! Прямо Терминаторы! Небось, еще и окурки на языке тушили?

— Да пошел ты, Ржавый! — огрызнулся Зарембо. — Ты помнишь, чтобы кто-то курил в «минусе»? Здесь и так дышать нечем, пятьдесят метров под землей! И метан к тому же! Да Леший бы в два счета морду разбил и из отряда выпер … Ты думай иногда, прежде чем ляпнуть!

Палец взял у него пачку, осмотрел, тоже понюхал.

— Точно. Пахнет. Но это не твои сигареты, Зарембо.

— А чьи тогда?

— Не знаю. За два года табак сто раз выветрился бы, — Палец швырнул пачку в темноту. — Думаю, оставили те хлопцы, что решетки варили здесь. Больше некому. А ведь они, кстати, с открытым огнем работали. Или не знали про метановые ловушки, или знали, что их здесь нет. Наверное, у них газоанализаторы были. — Он помолчал. — Нам бы тоже не мешало анализаторами разжиться. И глубиномерами. И сканерами пустот. И много еще чем.

— Стволами, к примеру, а то у меня один левый тэтэшник на всех, — сказал Зарембо. — Хотя в Хранилище оружия навалом! И автоматы, и пулеметы, и гранаты…

— А что, у вас в самом деле ничего нет? — удивился Середов. — Я думал, вы подготовились серьезно. Ну, думал, вы тоже скоммуниздили что-нибудь такое, когда «Тоннель» расформировали…

— В смысле — тоже? — Палец посмотрел на него. — А ты что скоммуниздил? Может, газоанализатор?

— Да нет… — Середов усмехнулся. — Зачем он мне нужен был? Я вот этот комбез взял, а еще ботинок две пары и разгрузочный жилет. Вещи добротные, на гражданке бешеных денег стоят.

— Ага, конечно, — Палец мрачно сплюнул. — Самое ценное взял, молодец!

— Нам-то в ту пору любые деньги по барабану были, — пробормотал Зарембо. — Весь мир в кармане, называется…

— Как это? Почему? — поинтересовался Середов.

— По кочану, — ответил за товарища Палец. — Потому, что идея была! Но ты не поймешь. Это мало кто понимает. Да теперь и мы, если уж быть совсем честными… Но мы-то в охотничьих комбинезонах закинулись, а не в спизженном снаряжении…

— Ладно, заткнись! — сказал Зарембо. — Разболтались…

Это — разведка, первая пробная экспедиция. План был простой. Ржавый остается дежурить у «Бухенвальда», Палец и Зарембо спускаются вниз, к Хранилищу. Просчитывают, как транспортировать слитки. Там были тачки, но как преодолеть «Адскую щель»? По тросу? Или еще как-нибудь? Затем Палец и Зарембо доставляют столько золота, сколько смогут, к шахте. Нагружают рюкзаки, привязывают к веревке, а Ржавый их поднимает, разгружает, рюкзаки спускает вниз, они их снова наполняют, а он снова поднимает…

Если у них что-то идет не так, Ржавый спускается на выручку, в крайнем случае отправляется наверх за подмогой. Если все идет так, они поднимают на поверхность по два-три слитка, а за остальными сходить большой сложности не составит… Простой план. Но хороший. Однако, как говорится, «гладко было на бумаге…»

На деле у них не получилось даже спуститься в «Бухенвальд». Вторая решетка перегораживала тоннель на подступах к шахте, метров за пятьдесят. И здесь была не обычная сталь, а легирка. Израсходовав весь запас дисков и посадив аккумулятор, они перерезали два прута в нижней части и отпилили один прут полностью, чтобы использовать его в качестве лома. С его помощью отогнули подпиленную решетку и кое-как протиснулись в образовавшийся зазор. Но особого смысла это не имело, поскольку спуск в «Бухенвальд» был закрыт уже не решеткой, а стальным люком. За которым, надо полагать, ждала еще одна решетка. Или не одна. К тому же замок люка, похоже, был оборудован датчиком сигнализации. Во всяком случае, какая-то лампочка там мигала.

— Палец, ты понимаешь в этом что-нибудь? — Зарембо уставился на датчик, помахал перед ним рукой, но дотронуться не рискнул. — Он реагирует, когда пытаешься открыть, что ли? Или там камера и нас смотрят в режиме он-лайн где-нибудь на Лубянке?

— К камере должен провод идти, провода здесь нет, — сказал Палец. — Без провода сигнал не пробьет, глубоко. Наверное, обычная сигнализация.

— Круто, — сказал Зарембо. — Мало того что нам тут, похоже, спецтехнику подгонять надо, так они еще и сигнализацию поставили! Кто, интересно, всем этим занимался? Кто мог сюда дойти?

Палец пожал плечами. Он понятия не имел, кто этим занимался. Он был очень зол. До него вдруг дошло, что все это время он, как дурак, надеялся на чудо: золото не охраняется, путь к нему открыт, единственная сложность в том, как пройти этот путь и вынести на своем горбу побольше тяжелых слитков. Но чуда не случилось. Настоящая полоса препятствий только начинается, а они уже без дисков, без «болгарки», у них даже нет возможности оценить, насколько здесь все плохо.

— Так, мужики. Ну, а дальше-то что? — поинтересовался Середов. Грустным таким, гундливым голосом.

— Дальше пока ничего, — сдерживаясь, сказал Палец. — Надо возвращаться.

— С пустыми руками? Ни слитка, ни монетки, вообще ничего?!

Зарембо посмотрел на него.

— Ты чего, совсем упырок, Ржавый? Не доходит? Нет тут золота, откуда же оно появится? Вон, можешь этот лом с собой унести!

Зарембо потряс перед собой прутом от решетки.

— Можешь люк этот отодрать и тоже унести! Наверху толкнешь, б…дь, за хорошие деньги!

— Ладно, заткнитесь, — сказал Палец. — Нам еще наверх выбираться, силы понадобятся… Всем заткнуться, я сказал!!! — заорал он, заметив, что Середов опять открыл рот.

— Закрой пасть, понял? Ни слова больше. Всё. Это разведка. Убедились, что проход закрыт, возвращаемся, подумаем, как его открыть, подготовимся получше. Сейчас мы ничего больше сделать не можем. А ныть и психовать бесполезно.

Он говорил уже спокойнее.

— Да, и УКВ-аппараты на этой глубине не работают. Надо будет решать проблему связи тоже.

— В шахтах шахтеры ведь как-то общаются! — сказал Зарембо. — Найдем что-нибудь! Я даже в Донецк готов скатать, если что!

— Насколько я знаю, в шахтах проводная связь. Там проходчики тянут кабели через все штреки. Без этого никакой связи не будет.

— Так чего, будем с катушками на спинах провод тянуть? — съехидничал Середов. — Как связисты в фильмах о войне?

Они постояли какое-то время, разглядывая запечатанный вход в «Бухенвальд» и мигающую лампочку на замке люка.

— Наша рация нужна, — задумчиво сказал Зарембо. — Она и на «минус двести» пробивала — мама не горюй! Как будто по городскому телефону говоришь… А сейчас валяется на складе, никому не нужная. Под землю-то больше никто не ходит. Может, и не понадобится никогда…

— А ты этого прапора рыжего знаешь, кладовщика? — вдруг спросил Палец.

— Не то чтобы близко, — пожал плечами Зарембо. — А что? Думаешь…

— По-моему, он вполне доступен. И ненужную вещь вполне может продать.

— А что, это мысль! — оживился Зарембо.

— Дарю, — усмехнулся Палец. — А теперь сфоткаем тут все и двинемся обратно… А на досуге все обстоятельно рассмотрим и обмозгуем.

Он сделал несколько снимков стального люка на горловине шахты. Сфотографировал решетку и тоннель, рельсы, мусор…

— Готово!

И бывшие «тоннельщики» отправились в обратный путь.

Когда проходили первое заграждение, спиленное под корень, Середов засомневался:

— Может, как-то приладить решетку на место, чтобы незаметно было? Хотя бы издалека? Вдруг кто-то увидит, тревогу поднимет, искать нас начнут?

— Никто ничего не увидит, — сказал Палец уверенно. — Новых «тоннельщиков» у ФСБ нет. Иначе тут такую «дорогу жизни» укатали бы… Мы заметили бы обязательно. — Он поднял искореженную решетку, отшвырнул ее с дороги. Железо загремело в темноте. — А нам еще возвращаться сюда. И, надеюсь, скоро.

Оперативный поиск

— Я не вижу здесь работы, — буркнул Ефимов.

Он небрежно перелистал страницы рапорта, пожимая плечами и как бы говоря, что и сам мог бы написать не хуже, а то и получше.

— Не вижу, — повторил он. — Что отсюда следует? Опубликованная видеозапись никакой ценности не имеет, факт утечки информации не подтвержден. Ну. При этом вместо МиГа там оказался какой-то глубоко засекреченный наш самолет…

Генерал посмотрел на стоявших перед ним Евсеева и Пушко. Но обращался он почему-то только к Евсееву.

— Где логика, Юрий Петрович? И еще, понимаешь, эту запись с какого-то бодуна «сконвертили» в Совете министров во время совещания… — Он щелкнул пальцами по бумаге. — И ты хочешь, чтобы вот это послание мы отправили наверх?

— Материал сырой, я согласен, — кивнул Евсеев. — Но…

— А мне кажется, все довольно логично, товарищ генерал! — неожиданно выпалил Пушко. — Я думаю так: либо кто-то целенаправленно работает по индийскому контракту с МиГами, и в таком случае ошибся… Либо просто сливает все подряд!

Ефимов прищурился на лейтенанта через очки, как будто не расслышал. Повернулся к Евсееву.

— Тот самый Пушко?

— Как рекомендовали, — кивнул Евсеев.

Генерал сдвинул очки на кончик носа и опять посмотрел на Пушко.

— Вся сложность в том, лейтенант, что, судя по вашему рапорту, слив происходит через Совет министров. Через Правительство Российской Федерации! По принципу «кто больше знает, тот и виноват»!

Он потеребил пальцем переносицу.

— Это обывательский принцип, лейтенант. Это…

Лицо генерала вдруг стремительно налилось краской, как будто он собрался чихнуть.

— Для этого вовсе не обязательно заканчивать юрфак, академию, вообще ничего заканчивать, ничего знать не надо! Достаточно просто посмотреть в потолок! — взревел Ефимов. — Если мне когда-нибудь придется писать учебное пособие по теории и практике контрразведки, ваш случай я приведу как пример вопиющего заблуждения! Даже безграмотности! Вам понятно, лейтенант?

Стало очень тихо. Красный Ефимов и позеленевший Пушко смотрели друг на друга. Казалось, первый неким волшебным образом поглощает второго, словно втягивает дымок от сигареты. Майору Евсееву пришла на ум фраза «ментальный каннибализм». Наверное, из какого-то фантастического романа.

— Товарищ генерал… — Он деликатно кашлянул. — В рапорте Пушко есть некоторые дополнительные материалы. Страницы шесть, семь и восемь. Взгляните, пожалуйста…

— Что? Что еще? — Ефимов схватил рапорт, помахал им в воздухе и грохнул об стол. — Какие еще глупости вы хотите мне подсунуть?

— На шестой приведен список участников совещания, — сказал Евсеев. Он приблизился к столу и открыл нужную страницу. — Здесь не только члены правительства, товарищ генерал. Обратите внимание: представители администрации президента, депутаты Государственной думы, руководители госпредприятий, банков и крупного промышленного бизнеса. Это было неформатное мероприятие. И Пушко, как мне кажется, вовсе не грешит на наше правительство.

— А чем администрация президента лучше? То есть, чем она хуже? То есть… — Ефимов чертыхнулся. — Вы что, ребята, в своем уме?

Пушко расправил плечи и выпрямился во все свои богатырские сто девяносто два сантиметра.

— Утечки по МиГам, товарищ генерал. Может, там еще что-то было, ну… Целенаправленное что-то. Всплески в связи с предыдущими испытаниями, с продвижением индийского контракта. Запросили Службу внешней разведки…

— И?

— Пришел ответ, что интересующей нас информацией СВР не располагает. По МиГам ничего вроде бы у них нет…

— Вот это и в самом деле логично, — согласился Ефимов.

— Но у Юрия Петровича есть кое-какие контакты в Ясеневе. Еще со времен работы в Комиссии по ракетным ЧП… На самом деле информация есть. Даже неожиданная информация…

— Это что, по блату, что ли, вы ее добываете?

— Горький опыт, товарищ генерал, — сказал Евсеев. — Он дает свои плоды. Никто не хочет повторения кризиса две тысячи одиннадцатого года. Никто не хочет еще раз оказаться в той же ситуации, когда потенциальный противник контролирует наши Вооруженные силы… Я говорил с заместителем директора СВР по операциям, мы вместе работали в комиссии. Как только речь зашла о том, что ЦРУ целенаправленно отслеживает испытания МиГ-35 и прототипа пятого поколения, мне сразу предоставили данные по последним утечкам. Точнее, это были выдержки из недавнего доклада-анализа, подготовленного Вторым зональным отделом — США, Южная Америка, Великобритания. Агент в ЦРУ отмечает непрерывный поток входящей секретной информации из России. Проекты решений по обороне, энергетическому комплексу, по торговле, по линии МИД. Протоколы совещаний и переговоров. Личные дела высших госчиновников. В общем, целая река…

— Хорошо. Дальше, — коротко бросил генерал.

— Дальше нужно искать «крота»! — сказал Пушко.

— Искать — где? В Кремле? В правительстве? В Думе? Вы хоть соображаете, что это такое?

— Ну, как бы… — Пушко оглянулся на Евсеева и пожал плечами. — Я не знаю…

— Зато я знаю.

Ефимов больше не кипятился, не краснел и даже рапорт оставил в покое. Он достал из стола специальную замшевую салфетку, снял и протер очки. В отличие от многих людей со слабым зрением, он не щурился и не казался в эту минуту жалким и беззащитным.

— Вы свободны, — бросил он.

Евсеев дернул Пушко за рукав и направился к выходу. Тот неуклюже повернулся, последовал за ним.

— А как же рапорт? — шепотом спросил он у Евсеева.

— Рапорт останется у меня! — сказал вдогонку генерал. — И хватит заниматься ерундой! Хватит!

Светская жизнь

Шестиметровый «Майбах» цвета «черный бандит» заехал на круговую площадку перед Екатерининским дворцом и сбросил скорость.

— Пятый, встречайте. Мы на месте.

— Вижу вас, Первый. Встречаю.

Часть группы охраны прибыла раньше, чтобы подготовить место для хозяина. К машине подбежали трое дюжих охранников — одного из них звали, кажется, Альберт. А может, Вася. Или как-то еще. Для Бруно все они были на одно лицо, имена он запомнить даже не пытался. Охраны у Семена Романовича Трепетова душ сто, не меньше. Голову сломаешь, пока каждого запомнишь. Для него все они были просто дылды, дылдари и долдоны.

— Пять секунд буквально! — сообщил Вася-Альберт, сунувшись в окно к водителю. — Сейчас вице-премьерская тачка выедет, мы на ее место!

«Вот х…и», — подумал Бруно.

Яркие огни иллюминации, забитая люксовыми авто площадка, огромное неоновое число «250» в вечернем небе, струящийся белым и красным логотип «Moёt & Chandon» над входом. Струнный квартет на травке, Дебюсси. Мужчины в смокингах и фраках, женщины в вечерних туалетах…

— Ага! Вон та прошман… пардон, та дама, про которую я вам говорил, Семен Романович! — громко сказал Бруно, показывая пальцем куда-то в толпу. — Вон та, в зеленом платье с такой длинной х…овиной! Ну, точно! Это она меня тогда в туалет затащить хотела! У нее в трусах была пробирка с коксом! Вон, идет с этим мужиком под ручку!

— Бруно, заткнись, пожалуйста, а? — раздался бесцветный надломленный голос с заднего сиденья.

Там сидела Маша, подруга Семена Романовича. Она два часа назад вернулась с Ямайки.

— А кто это, Маш? Ты ее знаешь? — спросил Семен Романович, оглядываясь на даму в зеленом.

— Да Сонька Печерская, кто ж еще… «Болтуху» какую-то ведет на Пятом канале… Мамочки, голова просто раскалывается…

— Она тогда тоже в какой-то зеленый парашют завернута была! — сказал Бруно. — И со сцены чего-то зажигала! Про ответственность чего-то! Про мировой кризис! А мне говорит: заряжай, говорит, Брунчик, щас улетим нах!

— По-моему, это сам Павел Давыдович с ней, — сказал Семен Романович, наблюдая за толпой. — Или это не он? Что-то я не разгляжу…

— Вот сучка! — вяло отозвалась Маша.

— А его я тоже по телевизору видел, мужика этого еёного! — заорал Бруно. — Он тоже со сцены зажигал!

Маша болезненно поморщилась, простонала: «Бли-и-ин…» и воткнула пальчики в виски.

— У него работа такая, Бруно, — сказал Семен Романович. — Он председатель комитета Госдумы.

— А что такое «комитет», Семен Романович? — спросил Бруно.

И сам себя перебил:

— Вы ее, главное, ко мне не подпускайте, Соньку эту! Ну ее нах… В баню, то есть! По-моему, у нее кокс паленый! С ней точно чего-то не то! Гоните ее сразу, козу эту бешеную!

— Ты предлагаешь, Бруно, чтобы Семен Романович немножко поработал твоим охранником? — послышалось с заднего сиденья.

Бруно на секунду задумался.

— Чего? Нет! Ну, в смысле, совсем немножко! На «полдыца», как говорится!

Он почесал бородку.

— Ну, я имею в виду, что, конечно же, ни хрена! Ни хрена, точно! Да плевать я хотел на ее кокс! Семен Романович, расслабься! Это я пошутил! Ха-ха! Вы под моей охраной, все будет четко!

— Я уже расслабился, — проговорил Семен Романович. — Кажется, я никогда не чувствовал себя таким расслабленным.

— Мамочки, у меня сейчас голова взорвется, — сообщила Маша. — Хочу обратно в Кингстон. На Ямайку. Срочно.

— А почему мы не ездим на красной «Феррари», Семен Романович? — сказал Бруно. — Я вас, конечно, дико уважаю, но «майбахов» здесь штук сто, наверное. Вон, стоят, сараи сараями! И почти все черные, как наш…

Вице-премьерская машина, наконец, отъехала. «Майбах» сразу же встал на ее место. Охранники распахнули дверцы, выпуская пассажиров.

— Извините за задержку, Семен Романович, — пролепетал Вася-Альберт. — Здесь сегодня просто дурдом какой-то…

— С начальником охраны объясняйтесь, — холодно бросил Семен Романович.

Бруно Аллегро вышел из машины и важно изрек:

— Отдыхай, Вася! Здесь шеф под моей охраной! Отвалите все, не мешайте работать!

Карлик моментально преобразился. Теперь он уже не пассажир, не светский баловень и балагур, он — личный охранник самого Семена Романовича Трепетова, основного акционера нескольких ведущих российских и зарубежных компаний, председателя совета директоров холдинга «Недра», владельца десятка промышленных предприятий, четырех яхт, двух «боингов», дюжины вертолетов, обширного автопарка, а также вилл, особняков, пентхаузов и даже одного клуба английской футбольной премьер-лиги.

Бруно был «пристяжным» — лицом, сопровождающим хозяина на мероприятиях, куда обычным секъюрити вход закрыт. Рауты всякие, банкеты вроде этого… Черный смокинг, естественно, бабочка, все дела. Работа непыльная: тусуешься где-то рядом, изображаешь из себя светского льва, шуточки отпускаешь, шампань, пивко, девочки, ну и по сторонам тем временем поглядываешь, ясень пень. Если кто-то на хозяина наедет или там хихикать начнет за его спиной, тогда бокалом в глаз, вилку в пузо. Раньше Трепетов обходился без «пристяжного», кстати. Это уже когда Бруно появился, он стал его брать с собой — поскольку масштаб личности, море обаяния, харизма там и прочие дела. А! — ну и, конечно: человек-ядро, чемпион мира по отмудохиванию. По отмудошиванию. По отму… По армрестлингу, короче! За Бруно Аллегро — как за каменной стеной, это всем известно!

— Ба, Семен Романович! Ты, как всегда, опаздываешь! И, как всегда, правильно делаешь!

— О, Машенька, что за чудное платье! Как Кингстон? В Негриле просто сказка, правда?

Налетели. Фраки, туалеты… Фа-фа-фа, тра-та-та. Они все тут друг друга знают. Холодные, уверенные в себе, так что за сто метров одним взглядом сшибут, но когда общаются с равными себе, становятся бесконечно симпатичными, такими свойскими, иногда просто хочется пасть на колени и вслух читать стихи… А иногда — всандалить кирпичом по чьей-нибудь прическе за шестьсот евро.

Горячий полушепот:

— Последнюю новость слыхал, Семен? Макарского все-таки назначают!

— Не может быть! А как же Колтунов? Указ же на него готовили, уже, вроде, на подпись занесли…

— Как занесли, так и вынесли! У меня информация от того, кто выносил.

— Н-да… Видно, Макар занес неслабо…

— А как ты думаешь? От двух триллионов можно большой кусок отщипнуть!

— …Хотела снять ту же виллу, что и в прошлом сезоне, созвонилась-договорилась, чики-чики, все о’кей, а приезжаю — там уже какие-то наркоторговцы живут, натуральные убийцы! Все в тату, дреды до самой жопы висят, и смотрят так на меня с ухмылочкой! Я просто в шоке! Представляешь, Негрил буквально за год превратился в помойку!..

— К счастью, я на «Оборонэкспорт» не работаю, мне эти два триллиона до жопы. А что там по Цыбину? Будет соглашение?

— По соглашению, похоже, опять проблемы, Сем… Цыбин ни в какую со своими двадцатью пятью процентами… Говорили, здесь вице-премьер должен быть, может, через него продавить это дело, как думаешь?

— …Монтего еще больмень, а Негрил — жопа! Теплый мохито — двадцать баксов! Жирные американские старухи в обнимку с местными подростками! Я думала, блевану там прямо на месте!

— …Вице-премьер где-то здесь, мы из-за него битый час простояли в очереди на парковку. Ладно. Попробую взять «Витька» за яйца, он теперь мой должник вроде как… А Цыбин где?

— …Но, блин, как только приземлилась в Шереметьево, как вот ехала сейчас по Олимпийке, смотрела на все это унылое говно, ой, думаю, ну дурная я коза, ну какого пыра я оттуда уехала?!

— …Цыбин в Норильске, он шампанское не пьет!

— …Кстати, шампанское. Я думала, будут наливать еще у входа. Или я просто не заметила? Вот нажрусь, как свиноматка, че-есслово!

— …Ой, Маша, а кто это с такой няшной бородкой? Это тот самый Бруно? Который по телику дрался?

— Ага. Милый, правда? Имидж ему я сама выбирала по каталогу, у него раньше такая страшная пиратская бородища была, ты не представляешь! А он еще целый день от меня прятался, говорит: под х…а обрить меня хочешь, сбегу на фиг!

— Ха-ха-ха! Маленький, а злой! Как он этому пижону заехал! А правда говорят, что у него… Ну, это… По колено?

— Ну, не совсем так, конечно… Но очень необычно…

— Ой, я так тебе завидую, Маш! Я себе такого же хочу-хочу!

При этих словах Бруно не выдержал. Глянув снизу вверх на Машину собеседницу — кудрявую даму (или девушку, или старуху, хрен их поймет!) в чем-то серебристом и обтекающем, как рыбья чешуя, он рявкнул:

— Меня все хотят! Становись в очередь, дура, будешь восемнадцатой с краю!

Дама приоткрыла маленький детский рот и покраснела. Маша закатила глаза.

— Бру-уно, ну как тебе не стыдно? Ты грубишь заслуженной артистке России!

— И лауреату премии «Овация»! — напомнила заслуженная артистка.

— Блин, и лауреату к тому же! — Маша рассеянно посмотрела на свои ногти и полезла в сумочку за пилкой. — Ну ты, блин, вообще!

— А пусть не пристает! — огрызнулся Бруно. — Я при исполнении, между прочим! Нечего всякое фуфло толкать под руку! Арестую, и все дела!

Для пущей важности он подул в спрятанный на лацкане пиджака микрофон и сказал:

— Пятый, как слышишь? Следить за обстановкой в оба глаза! Вот так!

В этот момент был, наверное, подан некий невидимый знак, и вся публика потянулась в фойе. Там стояли роскошные черно-белые диваны, пиликали скрипки, а прямо по центру высилась огромная многоэтажная пирамида из бокалов. Бокалы, как тут же убедился Бруно, были пусты. Зато рядом с пирамидой он заметил грустного лохматого ребенка во фрачной паре.

— Пушистик, это ты весь шампань выпил? — строго спросил Бруно. — Что ты здесь вообще делаешь?

— То же, что и ты, — промямлил лилипут. — Охраняю, типа того…

Бруно расхохотался. Пушистик (он же Пушкин) в свое время был эскорт-боем для богатых московских клиентов обоего пола. В свои тридцать с лишним он был еще ниже Бруно, имел хрупкую фигуру подростка, тонкое одухотворенное лицо без малейшего признака растительности и с первого взгляда походил на учащегося детской музыкальной школы. Юного скрипача, к примеру.

— Пушистик, мать твою! Охранник! Да на тебя любая болонка гавкнет — ты в обморок ляжешь!

— Возможно. Но ты просто не владеешь ситуацией, — томно молвил Пушистик. — Сейчас маленькие люди — модный тренд сезона. Как плетеные сумки от Дольче и Габбана, как сапоги со стразами, крупные воланы, принты с природными мотивами…

— Короче! — перебил его Бруно.

— Ну, после той передачи, где ты кулаками махал, вообще такое началось! Ужас!

Пушистик округлил глаза.

— Меня пригласил один крупный банкир, спросил, какими видами единоборств я владею. Они теперь считают, понимаешь, что все маленькие люди очень хорошо дерутся… Я тогда в шутку сказал, что у меня черный пояс по кама-сутре. Он говорит: хорошо. Главное, говорит, чтобы боялись… Но сейчас они этой игрой увлеклись… «Белоснежка и семь гномов»… Вот я там и отрабатываю.

Пушистик неожиданно схватил Бруно за полу пиджака, помял между тонкими пальцами.

— Хороший смокинг. Английское сукно. Ральф Лоран?

— Чего? А х…й его знает! Машка в Лондоне купила!

— А мне перешивали хозяйский, — с разочарованием признался Пушистик. — Точнее, его сына. И все равно в паху великоват, топорщится. Как, сильно заметно?

— Огурец туда положи, все будет нормал! — посоветовал Бруно. — Ладно, я пошел, вон, Романыч без меня скучает.

Он сделал хозяину знак: все под контролем, не беспокойтесь! Тот, похоже, не обратил внимания. Трепетов разговаривал со своими дружками-партнерами из «Недр», продолжал обсуждать последние новости. Машка в окружении подруг развалилась на черно-белом диване, изнемогала от мигрени, приходящей в упадок Ямайки и уныло-говенной Москвы.

А банкетный зал, как оказалось, еще не открывали! И пирамиду из бокалов никто не спешил наполнять! Охренеть просто. Раньше Бруно и предположить не мог, что на мероприятиях такого масштаба почтенной публике приходится томиться в ожидании. И, главное, никто не возбухнет даже. Странно. На зоне за такой беспредел виновных давно бы офаршмачили и посадили в ШИЗО…

Как оказалось, все ждали главную гостью вечера — какую-то известную американскую актрису, она сейчас пиарит «Моэт и Шандо», ездит по разным тусовкам и пиарит, а еще в роликах разных снимается. Бруно не запомнил ее фамилию, у него плохая память на американские фамилии. Блондинка такая с припухлыми губами. Ну, в фильме этом еще играла, где все в белых трениках, типа на зоне или там под землей где-то… Неважно. Так вот, она застряла в пробке на Можайском шоссе, эта бледная курица, и весь банкет по этому случаю встал раком. Обосраться и не жить!

Бруно от нечего делать стал прохаживаться по фойе.

Вот вице-премьер, или, как его называет Романыч, «Витек!» — производное от приставки «вице». Надо сказать, что среди представителей российской политической элиты это прозвище употребляется давно и не носит никакого панибратского или уничижительного оттенка. «Витек» — это переходящий титул, причем весьма высокий. Нынешний «Витек» — кудрявый фраер с нахальными глазами и негаснущей кривой улыбочкой. Говорят, он что-то вроде политрука, заведует всякими идеологическими делами, ну и по ходу разруливает ситуации между чинарями и олигархами… Хитрюга, по роже видно. Он что-то рассказывал ослепительной красавице в открытом сиреневом платье, и та просто заливалась от смеха. Бруно как бы невзначай прошелся рядом с ними, чтобы она увидела, как выглядят настоящие мужчины, и перестала ржать, как дура. Даже подумал, не сделать ли ему двойное сальто с прихлопом. Потом передумал. Он на работе как-никак.

Кинорежиссеры и артисты тусуются отдельной шоблой. Их можно узнать по трубкам и облаку табачного дыма, потому что никто больше здесь не курит. Тем более трубки. Здесь вообще нельзя курить, вон, и таблички висят. Но режиссерам всегда на всех насрать. Вот этот толстый, похожий на седую гориллу, когда-то предлагал Бруно сняться в одном сериале. Сыграть главного героя, у которого после крутой разборки отняли обе ноги и посадили на такую инвалидскую таратайку, типа тележки, и ему пришлось просить милостыню на Казанском вокзале, а потом он плюнул на все и поехал в буддийский монастырь, где научился рубиться без ног и без всего прочего, и потом ездил на своей таратайке по Москве и рубил всех подряд, как дурной… В общем, хня какая-то. И ладно, если бы предлагали сыграть дылду — через это унижение Бруно бы как-нибудь прошел ради хорошего гонорара. Так нет, ему предложили сыграть полдылды! Ну, натурально, хотели замотать в какое-то тряпье, будто он и в самом деле дылдарь, только без ног! Бруно всех послал. Ага. Еще чего не хватало…

— Бро, дорогой! Ну как, еще не надумал? — окликнул его толстый режиссер. Он всегда почему-то называл его «Бро» и при этом скалился, как будто сказал что-то очень остроумное.

— Я тебе такую партнершу подыскал — пальчики оближешь!

— У меня с Голливудом контракт, ага! — невпопад ответил Бруно и отвалил от них подальше.

Тусовка Романыча выглядела куда приятнее. Люди дела, бизнесмены, конкретные мужики. Никто не ржет, порожняк не гонят, пепел на паркет не стряхивают. Перетирают себе по-тихому, не мешают никому. А дела у них серьезные, не чета этим вашим сраным сериалам! Слияние компаний, акционерские соглашения, откаты всякие, наезды, разборки и тэдэ. Мужская работа. Как у Филина или Магомеда, только классом повыше. Они если не договорятся, то тогда наступает время Филина и ему подобных… Это Бруно понимал. Уважал. Да и Трепетов к нему нормально относится, если уж на то пошло. Точно нормально, без балды. Ведь для бизнесмена главное что? Главное — человека чувствовать, видеть его как облупленного. Понимать, говно безмозглое перед тобой стоит или цельная личность, превосходящая среднего дылду по всем параметрам раз в четырнадцать, а то и больше. Трепетов видел, потому и отношение соответствующее. Вон, на банкет с собой взял, опять-таки в «пристяжные» определил. Начальник охраны сейчас где-то в машине сопровождения сидит, как пес на привязи, чай из термоса дует, радио слушает — а Бруно в смокинге с иголочки среди гламурной публики по Екатерининскому дворцу рассекает, «Моэт и Шандо» квасит… Впрочем, нет, еще не квасит. Б…дь, заколебали уже, сколько можно ждать?!

Бруно подошел к пирамиде из бокалов. Там в окружении любопытствующих орудовали двое официантов на стремянках, разливали шампанское. А еще двое стояли снизу, откупоривали и подавали бутылки. Ловко у них получалось, ничего не скажешь. Просто Ниагарский водопад какой-то! Пенные пузырящиеся каскады спускались вниз, постепенно заполняя воронкообразные шампанницы.

— Бруно! Прихвати и нам парочку, будь добр! — крикнул ему Трепетов.

Он покинул свою тусовку и присоединился к вице-премьеру с той красавицей в сиреневом платье.

Бруно подождал, когда пирамида наполнится, дернул за штанину официанта на стремянке:

— Эй, шеф! Мне четыре бокала, самых полных!

Шампанницы были широкие и низкие, и — да, полные до самых краев. Удержать четыре в маленьких короткопалых ручках невозможно. Тогда находчивый Бруно поставил их на стол, залпом осушил одну, а потом продолжил путь.

— Спасибо, Бруно! — поблагодарил Трепетов и повернулся к вице-премьеру.

— Это мой личный охранник, легендарный Бруно Аллегро, прошу любить и жаловать! Человек-ядро, между прочим!

— Наслышаны, как же! — проговорил вице-премьер, вонзая в карлика свои нахальные очи.

— Харизму не спрячешь! — добавил он и рассмеялся.

Бруно насупился, молча вручил по бокалу ему и сиреневой даме. Точнее сказать, не даме, а — девушке, девчонке, поскольку при ближайшем рассмотрении она оказалась еще моложе, чем думал Бруно. И еще красивее. Какая-то невозможная, жгучая красота, как ядерный реактор. Даже стоять рядом жарко. А она еще, как нарочно, посмотрела ему в глаза, широко улыбнулась и присела в легком реверансе. И сказала:

— Очень приятно!

А потом отпила из бокала и еще сказала:

— Очень вкусно!

Бруно вспотел. И покраснел. Ноги его приросли к полу, время как бы остановилось. Романыч и вице-премьер уже не обращали на него внимания, вполголоса перетирали про упрямого Цыбина и все чаще хмурились… Видно, доиграется, х…о, со своими двадцатью пятью процентами: вышибут мозги — и все дела! Или, в лучшем случае, посадят лет на десять. Хотя можно ли десять лет тюрьмы считать «лучшим случаем», Бруно не знал.

Пока он размышлял над столь непростой диллемой, девушка куда-то смылась, а Бруно стоял как вкопанный, и в голове у него шумело. Он повидал за последнее время немало красивых женщин, причем в разных позах, этим его как бы не удивишь. Но здесь было что-то совершенно особенное. Он сам не понимал, что именно. Может, волосы — светлые, будто выгоревшие, какие бывают у подростков после лета. Или стройные ноги. Или грудь. Или, наоборот — лицо и глаза, из которых как будто искорки вылетают и прожигают насквозь. Короче, непонятно…

И даже когда появилась наконец эта американская актриса и все вокруг сперва зашептались, а потом стали восторженно аплодировать, и какой-то замминистра приволок ей огромную корзину с розами, и подкатили журналисты, и кто-то стал совать ей то ли книжку, то ли диск для автографа… даже тогда Бруно как-то не врубился, а в чем тут, собственно, дело и что тут такого особенного.

Актриса шла по ковровой дорожке к банкетному залу (уже открытому), улыбалась во весь рот, что-то успевала говорить в микрофоны, которые ей подсовывали со всех сторон, и махала ручкой. Официанты катили за ней тележку с огромной бутылкой шампанского… Ну, нормальная тёлка, не страшная, как какая-нибудь Леди Гага. На твердую троечку. Без обид…

— А я бы и троечку не поставила, — услышал он знакомый голос.

Это была Печерская. Стояла рядом, презрительно щурила глаза и покачивалась, как тростинка на ветру.

— А где твой председатель? — спросил Бруно.

— Там! — она махнула рукой в сторону толпы, окружившей актрису. — Там все наше парламентское большинство!

— Ясно. А ты почему не с ними?

Печерская посмотрела на Бруно. Судя по виду, она успела осушить где-то половину из той пирамиды.

— Мой эфир завтра. Эта коза придет на мое ток-шоу, представляешь? — хихикнула Печерская. — Ну, вот скажи, чем я хуже? Почему, блин, она будет дрыхнуть этой ночью в люксе какого-нибудь «Ритц-Карлтона», а я как проклятая буду дописывать сценарий, сушить мозги и все такое? Посмотри — разве я чем-то хуже?

Бруно посмотрел.

— Если по чесноку, ты тоже ничего, — сказал он. — Только много п…шь.

Печерская как-то странно дернула головой.

— По чесноку? — переспросила она.

— Да. По чесноку, — подтвердил Бруно.

— По чесноку, по чесноку, — Печерская смотрела куда-то в сторону. — По чесноку… Слушай, неплохое название для ток-шоу! «По чесноку»… с Софией Печерской!.. Очень даже неплохо! Отлично! Блин! «По чесноку»! Логотип — головка чеснока и… Ха-ха-ха! Надо срочно переговорить с Костиком, будем готовить «пилот». Мать их за ногу, это будет бомба! Хватит сюсюканий! Головку им в одно место!

Она поймала за плечо Бруно, собиравшегося тихо отвалить в сторонку.

— Слушай, а если я тебя приглашу? Ты же такой брендовый, ты мне такой рейтинг забабахаешь!

— Приглашай, рассмотрим, — важно кивнул карлик.

— Какая прелесть! А ты не хочешь слетать на Проксиму Центавра, Брунчик? — Печерская подмигнула и похлопала себя по бедру. Похоже, кокс она хранила в прежнем месте. — У меня и билет есть — на двоих… По чесноку!

Но у Бруно не было никакого настроения лететь на Проксиму Центавра в компании пьяной Соньки Печерской.

— Отвали! — сказал он твердо. И пошел искать своего Романыча.

Подозреваемый Синцов

Комаров занес данные в протокол и еще раз перевел взгляд с фотографии в паспорте на сидящего перед ним человека.

Вот Синцов Алексей Иванович, так сказать, во плоти: мужчина в районе сорока, без особых примет, жесткое малоподвижное лицо. Наверное, был бы похож на Терминатора, если б не рязанский нос картошкой… А вот его фото девять на двенадцать: то же самое лицо — нос, скулы, лоб, надбровные дуги и так далее. Только более выразительное, возможно (если слово «выразительный» здесь вообще подходит), более молодое и гладкое, и прическа погуще… Лет восемь, а то и десять назад фотографировался. И странное чувство возникло у капитана Комарова: если Синцов во плоти никаких ассоциаций у него не вызывал, то Синцов на фотографии был ему определенно знаком. Да и фамилия. Определенно. Они встречались раньше, профессиональная память осечек не дает. Только где и когда, Комаров никак не мог вспомнить.

— Боксом не увлекались? — Он закрыл паспорт и пододвинул его на край стола. — Первенство Москвы и области, год так восемьдесят девятый — девяносто первый?

— Нет, — сказал Синцов.

Голос, кстати… Голос тоже знакомый.

— Может, в угрозыске служили?

— Нет.

— И… не привлекались?

— Не привлекался. Не увлекался. Не служил. А что?

— Ничего. Показалось, наверное. Лицо мне ваше вроде бы знакомо.

Синцов пожал плечами, пошевелился.

— Июль две тысячи второго. Проспект Вернадского. Канализация, — проговорил он медленно, словно нехотя. — Пропавшие студенты. Четверо. Вы тогда в сержантах еще ходили.

И Комаров сразу вспомнил.

— Погоди… Леший? Как это… Диггер, да?

— Он самый, — прогудел Синцов.

— Вот это да! — Комаров прихлопнул себя по лбу. — Точно! Леший! Ракоходы! Библиотека Ивана Грозного! Как это… Замуровка!

Он с видимым удовольствием вспоминал диггерские словечки.

— То-то я смотрю, он — не он… Вроде моложе должен быть! А ведь сколько лет прошло уже… Две тысячи второй, вот оно как!

— Ну да, — согласился Синцов-Леший. Железобетонное лицо его немного оттаяло. — Десять лет. Давненько.

Посмотрели друг на друга, поулыбались.

— И как ты?

— Да нормально.

— Все ползаешь еще там?

— Годы не те, чтобы ползать…

— Работаешь где-то?

— Нет, — коротко сказал Синцов. — А ты уже капитанишь вовсю, смотрю? Помню, был совсем молодым ментом…

— Был мент, стал полицейский! — Комаров хохотнул. — А помнишь, как там каменюки летали в темноте? Вот дела-а! Я вот до сих пор все думаю, кто это мог быть?

— Бомж какой-нибудь, наверное, — сказал Синцов.

— Бомж! — повторил Комаров, покачал головой. — А мне паук тогда померещился! Громадный такой!

— Человек-паук. Спайдермен, — Синцов усмехнулся.

— Ага!

Еще поулыбались.

— По какому делу вызывал-то? — спросил Синцов.

Комаров вспомнил, зашелестел бумагами.

— В общем, дело такое. Мы по золотым скупкам сейчас работаем, отрабатываем некоторые точки, ну и людей тоже, которые там крутятся… Короче, у скупа одного в телефоне нашли твой домашний номер. А скуп этот по делу у нас проходит. Такой вот был повод.

— Ясно, — Синцов уже не улыбался. — И теперь что?

— В разработку теперь пойдешь! — нахмурился капитан Комаров. — Всю подноготную, так сказать, связи, явки и так далее! Колись, Леший, пока не поздно!

Он посмотрел на каменное лицо Синцова, вздохнул.

— Ладно. Шутка. Не парься. Обычная отработка. Ты золото сдавал? Или, может, покупал?

Синцов пожал плечами.

— А что за скуп? Кто он такой?

— Веренеев Степан. На Юго-Западе работает.

— Постой… Это который в универсаме сидит на втором этаже, в стеклянной будочке?

— Точно. Знаешь?

— Я ему как-то пару серебряных монет предлагал.

Комаров кивнул, что-то заполнил в протоколе.

— Или нет, монеты я на Кузнецкий Мост носил. А на Юго-Запад — колечко золотое, — подумав, добавил Синцов. — От родительницы осталось. А может, и наоборот. Не помню точно. Давно это было.

— А колечко что? — не отрываясь от письма, спросил Комаров.

— Продал, наверное, — Синцов посмотрел в окно. — А может, подарил. Или сперли. Не знаю. Сколько лет прошло…

— Да, немало…

Комаров перечитал протокол, положил перед Синцовым.

— Вот здесь, — он ткнул пальцем.

Синцов пробежал глазами текст, взял ручку, подписал.

— Так, а что там со скупками этими? — спросил он. — Что-то украли? Или вы просто так их рейдите время от времени, для профилактики?

— И для профилактики тоже! — туманно объяснил Комаров, пряча протокол в папку. — Хотя факты тоже имеются.

— Что за факты?

— Много золота появилось в Москве. Вдруг, ни с того ни с сего. То ли приисковое, то ли гохрановское, то ли черт знает какое… Это мы и выясняем.

— Ясно, — кивнул Леший.

— Ты, кстати, из диггерских «закидок» золотишко не выносил? — неожиданно спросил Комаров и бросил на старого знакомца острый, цепкий, совсем не дружеский взгляд.

— Попадалась как-то пара монет… Но они давным-давно проданы…

— А Рудина, случайно, не знаешь?

— Какого Рудина?

— Любого.

Леший покачал головой.

— Я никакого не знаю.

— Ну, ладно…

Капитан поднялся и положил папку в сейф. Синцов слегка вытянул шею, чтобы рассмотреть, что там внутри, но ничего не увидел.

— И что теперь? — спросил он.

— Все! — объявил Комаров, усаживаясь на место. — Скупщиков будем дальше шерстить и в хвост и в гриву. А ты можешь жить-поживать себе дальше, так сказать, «ад арбитриум»! То есть, в переводе с латинского, по полному своему усмотрению!

— Ого, — сказал Синцов, — латынь.

— Остатки высшего юридического. По верхам прошелся, только чтобы диплом получить. Был молодой — времени не было, а сейчас жалею…

Комаров махнул рукой, посмотрел на Лешего.

— Пацаны те тоже с юрфака были, помнишь, — которых мы искали тогда с тобой?

— Крюгер с теми говнюками? Ну, да. Сейчас кто-то из них, возможно, даже в прокуратуре работает или в суде заседает! — Синцов хмыкнул. — Забавно, конечно.

— Забавно, — согласился Комаров. И добавил: — Пока дело не возбудили… Мы же как на минном поле. С одной стороны ножи да пули, с другой законники с наручниками…

— Да уж. Под землей тоже так…

Поулыбались.

— Ну что, тогда я пошел, наверное.

Синцов встал. Комаров тоже поднялся, протянул руку. Синцов ее пожал.

— Будете у нас на Колыме, как говорится…

— Лучше уж вы к нам! — отвечал, как положено, Синцов. — О! Чуть не забыл! — Он взял со стола паспорт, положил в карман.

— А ведь это не бомж был, Леший! — неожиданно окликнул его Комаров, когда он был у самой двери. — Тогда, в коллекторе этом! Ну, скажи честно! Не бомж, не человек вообще! Ведь правильно?

Синцов остановился, оглянулся.

— Я до сих пор иногда закрою глаза и вижу, как оно враскорячку несется, летит, лохматое, темное! Летит, Леший! Человек так не может!

— Ну, а кто это был тогда? — вопросил Синцов.

— Не знаю! Вот ты — знаешь! Только говорить не хочешь!

По лицу Лешего ничего определить нельзя. Чугун. Железобетон.

— Ладно! — махнул рукой Комаров. — Не хочешь, и фиг с ним!

— Это марл, — сказал Синцов.

Капитан собирался включить чайник и застыл, не донеся руку до выключателя на корпусе.

— Кто?

— Марл. Марлы. Что-то вроде карликов, — сказал Синцов. — Они гораздо глубже живут, туда обычно никто из нас не спускается. А некоторые поднимаются выше, по коллекторам шастают. Жратву ищут и все такое.

Комаров оторопело смотрел на него. Он забыл про чайник.

— Это как у Герберта Уэллса, что ли? Морлоки?

— Не знаю, как у Уэллса. Марлы и марлы. — Синцов развел руками. — Уроды. Мутанты. Хрен их знает…

— Блин. Ты серьезно? — Капитан нахмурился. Тут же улыбнулся неуверенно. — Или прикалываешься?

— Не прикалываюсь. Серьезно, — сказал Синцов. — Ладно, я пошел.

— Подожди. Это же… Да постой ты, Леший! — Комаров почесал в затылке, вышел из-за стола. — И ты их видел? Сам?

— А чего бы я говорил?

— Я тоже хочу увидеть! Давай организуем это дело! В выходные как-нибудь! Возьми меня туда! Ну!

— Я же сказал, что «в минус» не хожу.

— Куда? А-а… Да что ты мне байки рассказываешь! — Комаров рассмеялся. — Как будто я молодая юристка на фирме! Я ж по глазам вижу! Ты не бомбила, не строитель и не этот, которые по квартирам ходят, всякую хрень впаривают!

Он подошел к Синцову, опять протянул ему могучую квадратную ладонь:

— Давай, не пропадай, Леший! Позвони мне как-нибудь. Или я сам тебя наберу. Сходим, посмотрим на это чудо. Я и не слышал никогда про марлов! Про чудовище лох-несское слышал, но оно далеко… А эти, выходит, прямо у нас под ногами! С меня, кстати… — Он выставил перед собой руки и развел ладони далеко в стороны. — С меня вот такая бутылка будет!

— Да я и не пью.

Капитан вздохнул:

— Какой ты весь правильный! Даже подозрительно.

Когда Леший ушел, Комаров еще какое-то время вышагивал по кабинету. Вспомнил про чайник, включил. «Марлы, — подумал он. — Почему марлы? Они сами себя так зовут, что ли? Какие-то мутанты, уроды… Значит, у них есть свой язык? И даже письменность, быть может?»

Впрочем, это значения не имело. Он знал, что Леший вряд ли позвонит. Это он тоже увидел по глазам. Упертый парень! Судя по одежде и речи, социальный статус невысокий, но в себе абсолютно уверен.

«Я тоже упертый, — подумал Комаров. — И статус у меня тоже невысокий. И вообще, у нас много общего…»

Скоро уже должен был прийти следующий вызванный. А он все думал об ушедшем. Непонятно, всерьез Леший об этих марлах говорил? Точнее, когда говорил, вроде ясно, что всерьез. А сейчас, когда сидишь один в своем кабинете и хлебаешь чай из пакетика за обшарпанным столом, кажется: да как такое возможно? Вот в бомжей, которые живут в коллекторах, возле труб греются, поверить легче. Потому что их много раз видел и задерживал, для них закон имеется: убил, украл — «кам ту ми», как говорится, получи, что полагается. А вот если это какой-то неизвестный науке марл? Кто он вообще — человек или зверь? Каков его, так сказать, правовой статус?.. Сплошной туман!

Но тогда, десять лет назад, Комаров и в самом деле видел что-то нечеловеческое. В этом-то все и дело.

Капитан вздохнул. Хороший парень этот Леший. Скупщика Веренеева сразу вспомнил. Только объяснил плохо: пара серебряных монет, колечко, то ли там, то ли в другом месте, да давно было… А почему тогда запомнил? И почему скупщик записал его телефон? Непонятно! Так же, как с марлами… Только марлы по уголовному делу не проходят, а неизвестные сбытчики золота проходят. И марлов проверить нельзя, а людей — можно.

Он придвинул клавиатуру компьютера и напечатал задание:

«Прошу произвести установку на Синцова Алексея Ивановича…»

В дверь постучали. Вошел худой, высокий человек лет пятидесяти. Он был заметно испуган.

— Здравствуйте… Колбасин моя фамилия. Мне вот повестку прислали…

— Проходите, господин Колбасин. Вы золото в скупку сдавали? — привычно начал очередной опрос капитан Комаров.

Через неделю поступили установки на Синцова и Рудина. Практически одинаковые, будто написанные под копирку.

«Синцов Алексей — офицер российской армии, участник боевых действий, после демобилизации постоянной работы не имел, на общественных началах сотрудничал с городской службой спасения, потом поступил на завод п/я 403, где несколько лет проработал в должности старшего смены ВОХР, уволен по собственному желанию, в настоящее время не работает, проживает в гражданском браке с Полиной Герасимовой в съемной квартире по адресу… Прописан в ранее занимаемой квартире по адресу… Выраженного круга общения не имеет. Связей, представляющих оперативный интерес, не имеет. Компрматериалами на него органы внутренних дел, наркоконтроля, ФСБ и таможни не располагают…»

«Рудин Леонид Сергеевич — после службы в армии возглавлял клуб диггеров, работал в МЧС, затем поступил на завод п/я 403 на должность стрелка ВОХР, уволен по собственному желанию, не работает, не женат, проживает по адресу… В прошлом году попал в тяжелую автомобильную катастрофу, чудом остался в живых. Выраженного круга общения не имеет. Связей, представляющих оперативный интерес, не имеет. Компрматериалами на него органы внутренних дел, наркоконтроля, ФСБ и таможни не располагают…»

— Да-а-а… — Комаров вздохнул.

Один попал в катастрофу, другой не попадал. Зато оба — специалисты по подземельям, а главное — оба работали на одном и том же заводе и в одном подразделении. Как же они могут друг друга не знать? Но почему тогда Синцов не признался? И что это за завод такой — «почтовый ящик 403»?

Капитан позвонил в ОБЭП,[2] в контроль за потребительским рынком, во вневедомственную охрану. Никто его насчет этого завода не просветил: «Это же „ящик“, а мы военку не обслуживаем…»

Тогда он вышел в коридор и зашел в кабинет к Чуприленко. Несмотря на свое косноязычие, он был хорошо и всесторонне информирован.

— Слышь, Игорек, ты все знаешь. А про завод «почтовый ящик 403» слышал?

Опер подскочил на месте, оглянулся. Лицо его налилось кровью, даже лысина покраснела. И обычная невозмутимость исчезла начисто.

— Ты что орешь, бздыть?! Служить надоело? Или вообще…

— Да ты что? Что я такого спросил? — растерялся Комаров.

— Да то! Это эфэсбэшная «крыша», вот что, — прошипел майор. — Они оформляют там своих засекреченных сотрудников. Только я тебе ничего не говорил!

Осмысливая услышанное, Комаров направился к себе в кабинет.

— Интересная компания, Синцов и Рудин! — буркнул он себе под нос.

Глава 3

Серьезная «закидка»

Найти «решалу»

Рыжий прапорщик спецсклада послал Пальца на три веселых буквы, чуть ли не пригрозил написать рапорт. Хорошо, что не написал. Бывший сотрудник спецподразделения «Тоннель» старший лейтенант запаса Пыльченко считал, что в этом ему повезло. Но как быть с другим? Рыскать по торговым точкам?

Есть магазины с экзотическими названиями — «Геострой Маркет», «Технический Экстаз», «Гуру-Спорт», «Гуру-Экстрим» и некоторые другие. Можно пойти туда. Можно купить, скажем, цифровой многоканальный газоанализатор. Инфракрасный фонарь. Сканер пустот. Можно купить очки ночного видения — хотя это будут очень громоздкие и неудобные очки типа «рачий глаз», а прилагающуюся к ним маску придется или капитально перешивать, или просто выбросить.

Что-то купить можно. Правда, стоить это будет дорого.

Но что-то купить нельзя. Потому что нет таких магазинов. Например, сверхкомпактный автоген рюкзачного типа для резки твердых сплавов. Армейские ИК-очки для спецподразделений. Оружие, наконец. Ты ищешь выходы на нужных людей. Людей, которые могут продать тебе нужную вещь. Практически любую вещь.

В Москве таких людей немало.

Твой сосед по лестничной площадке как раз знает одного сварщика, который сам, практически на коленках, сладил газовый резак. Но там, правда, баллоны по 40 килограммов. Нормальные баллоны, уверен сосед. «А тебе какие нужны-то? Со спичечный коробок? Чтобы в кармане носить? Зачем тебе это вообще?»

Вот то-то и оно. Зачем.

Есть местный «авторитет» районного масштаба, некий Чира. У Чиры есть выходы на серьезных кентов, специалистов по сейфам. Кенты должны рубить в автогенах. Они сидят в «Сочинском Дворике», тянут водочку под шашлычок, ковыряют пальцами в зубах, смотрят в потолок. «Чево-чево? А на х…я козе баян? А кто тя прислал?»

Нет, общаться с ними нет никакого желания.

Есть интернет-форумы по металлорезке. По спецснаряжению. По огнестрельному оружию. Есть множество диггер-форумов. Там сидят люди, которые имеют необходимые знания и навыки… «Только как бэ это… Зачем тебе все эти прибамбасы? Хочешь ограбить „Альфа-Банк“?»

В конце концов можно открыться. Расклад такой: или ты продолжаешь бессильно сверлить глазами фотку, где вход в «Бухен» похоронен под тяжелым стальным люком, или ты открываешься и берешь кого-то в долю.

Кого?

Знакомого сварщика?

Чиру с его спецами?

Некоего dig master 90 с интернет-форума, которого даже в глаза ни разу не видел?

Вряд ли.

Тогда идем дальше.

Есть увлеченные любители, есть уголовники, есть просто скользкие типы, готовые нажиться на чем угодно. А еще есть «решалы». Они не обедают в «Сочинском Дворике», не засоряют речь частицами «чё», «чево» и «дык». Они похожи на чиновников от спорта (возраст в районе сорока, аккуратная стрижка, подтянутая фигура, пустые глаза), отвечают за свой базар и являются посредниками между уголовным миром и миром обычных — но очень небедных — людей. Они решают проблемы широкого спектра. Да, и еще немаловажная деталь: у «решал» есть деньги. Точнее, они знают, где их достать.

Вот только у соседа по площадке нет знакомых «решал». У Чиры тоже.

Есть объявления: «Взыскание задолженности. Коллекторские услуги. Оплата по договоренности». Иначе говоря, выбивание долгов. Это похоже на то место, где могут обретаться «решалы».

Итак, юридическая контора в центре города. Уютно гудит кофе-машина. Секретарша ведет телефонные переговоры на английском. Тебя приглашают в кабинет. Там человек, похожий на гору мяса. Или сала. Его зоб покоится на столе, щеки стекают по плечам. Он неподвижен, как Будда, но глаза бегают по твоему лицу, как черные пауки. Он очень много говорит. Ты еще ничего не успел рассказать о своем деле, а тебе уже нарисовали радужную картину твоего будущего. Процветание. Стабильность. Беззаботность… Коридор оплаты — от пятнадцати до тридцати пяти процентов от суммы задолженности. При повторном обращении коридор снижается до пяти процентов. Если клиент приводит нового клиента по рекомендации — еще минус пять… «Так какие у вас проблемы, уважаемый?»

Нет, это явно не то.

Помог случай. Подруга работает в агентстве недвижимости. Поделилась: у них недавно случился скандал, подвисла квартира в районе Манежки на шесть миллионов долларов. Покупатель заплатил деньги, продавец (родственник дагестанского полпреда) вдруг отказался выселяться и заявил, что договор был заключен с нарушениями, он будет оспаривать сделку в суде и так далее. Естественно, у покупателя тоже возникли претензии к агентству. Такое иногда случается. У директора агентства для подобных случаев есть некий человек, зовут его Лев Николаевич — как и знаменитого русского классика. Он работает в крупной охранной фирме, имеет широкий круг знакомств как в уголовной среде, так и среди высшего чиновничества. Для директора он — просто старый друг. На то, чтобы выселить родственника дагестанского полпреда и получить от него расписку об отсутствии претензий к агентству, у Льва Николаевича ушло восемь часов. С девяти утра до пяти вечера, без перерыва на обед.

Никакой милиции, никакого суда. Никакой шумихи. Фирменный стиль Льва Николаевича. Как ему это удается, какими методами он действует — никто не знает.

Интересный человек. В агентстве его очень любят. Приглашают на корпоративы. Он любит армянский коньяк, в особенности 50-градусный «Двин». По слухам, работает в службе безопасности Семена Трепетова, миллиардера. То ли консультирует, то ли начальник службы безопасности.

Ого.

Ну? Рискнуть?

Подруга обещает переговорить с директором.

Кстати. В ближайшую пятницу сотрудники агентства приглашаются на «тим билдинг» в ресторан «Русский лес». Возможно, там появится и Лев Николаевич. И даже скорее всего. В качестве героя месяца.

Гхм. Но… Это как в анекдоте про минет в вестибюле: «А что такое вестибюль?»

А что такое «тим билдинг»?

Ну, это всякие мероприятия, объясняет подруга, чтобы сотрудники друг друга получше узнали, расслабились среди своих, разговорились, сблизились. Если буквально, team building — «построение команды». В смысле, выстраивание. Постройка. Как еще сказать?.. Сплочение, вот. Ясно?

Ясно. Совместная пьянка, как в старые добрые времена. Только название другое. Ладно.

Одобрение директора получено, наступает ближайшая пятница. Зарембо скрепя сердце согласился передать тебе на время обернутый толстой пергаментной бумагой пакет. Только на время. Два-три часа, не больше. Общее дело, ты ведь понимаешь.

А в «Русском лесе» дым идет коромыслом. Ты чувствуешь непривычно давящий на горло узел галстука, который в последний раз надевал, кажется, на выпускной. И сумка с пакетом оттягивает плечо.

Тема встречи, как было объявлено в самом начале, — Турция и все турецкое. Подавали кебаб, долму, лахмаджун, кофе по-турецки. Несколько сотрудниц явились с оголенными пупками, на лицах — прозрачная вуаль, которую им приходится приподнимать каждый раз, чтобы опрокинуть стаканчик мохито. Весело. И ни одного человека в костюме!

Лев Николаевич вместе с директором сидит за отдельным столиком. На голове директора — чалма. Оба в легком веселом подпитии. На столе, конечно, бутылка «Мартеля XO». Подруга, которую трудно узнать из-за накинутого на голову никаба, подходит к ним, о чем-то тихо переговаривается. Делает тебе знак. Ты подсаживаешься к столику, называешь себя. Директор, тактичный человек, вспоминает о каком-то деле, а может, просто захотел в уборную. Он покидает ваш столик. Взгляд Льва Николаевича становится холоден и тяжел. Вминает. Раздавливает. Над столиком образовалась невидимая прозрачная капсула, отгородившая их от остальных участников вечеринки.

— Чего хочешь? Какие у тебя проблемы? — говорит он без переходов.

— Взгляните на это. — Палец протянул ему сумку.

Он не берет. Тяжелые кулаки неподвижно лежат на столе.

— Что это?

— Золотой слиток. Десять кило.

Палец чувствует себя окурком, который разминают в хрустальной пепельнице.

— Все ясно, — говорит Лев Николаевич. — Иди отсюда.

— Я знаю, где лежат еще девятьсот девяносто пять таких же слитков.

— Я не занимаюсь поиском сокровищ.

— Их не надо искать. Я — бывший сотрудник спецподразделения ФСБ «Тоннель». Нам была поставлена задача найти золотое хранилище, которое эвакуировали в сорок первом, при наступлении немцев. Мы его нашли. Этот слиток оттуда.

Он смеется.

— Ну, так поздравляю. Чего тебе тогда надо от меня? У человека, который нашел золотое хранилище, не может быть проблем!

— Золото до сих пор лежит там, — сказал Палец. — Наше спецподразделение расформировали, никто другой попасть туда не сможет. Это подземные коммуникации, очень глубоко. Там очень опасно. Место знаю только я и еще несколько человек.

Глаза Льва Николаевича превращаются в щелки.

— Если знаешь место — иди и бери. Я тут при чем?

— Нужно снаряжение. Оборудование. Надо организовать подъем золота — это десять тонн, а там и налегке идти непросто. Мы пробовали, ничего не получилось.

Лицо Льва Николаевича вдруг приняло скучающее выражение.

— И сколько тебе нужно?

Палец молчит.

— Сколько денег ты хочешь? — повторяет Лев Николаевич.

— Не знаю, — Палец пожал плечами. — Там, внизу, нужны не деньги, а кое-что другое. Вот список, который я составил.

Он положил на стол бумагу. Лев Николаевич пробежал ее глазами.

— Дай сюда это.

Палец снова протянул ему сумку. Лев Николаевич взвесил ее в руке. Вопросительно посмотрел на Пальца.

Палец понял.

— Нет, это не взрывчатка. И я не шахид.

Лев Николаевич покачал головой, вернул сумку.

— Сам открой.

— Мы можем выйти в туалет, — сказал Палец.

— Никто не смотрит. Люди гуляют, им нет дела до твоей сумки.

Палец поставил сумку на пол, приоткрыл, немного развернул бумажный пакет. Лев Николаевич наклонился. Во взгляде его ничего не переменилось.

— Хорошо. Я проверю кое-что. Потом дам тебе знать. Если от меня ничего не будет, не пытайся встретиться опять. Ты меня понял?

— Да, — сказал Палец.

— Коньяк неплох, — сказал Лев Николаевич, кивнул на бутылку «Мартеля». — Хочешь попробовать?

— Нет. Не хочу привыкать к роскоши. Она мне не по карману.

— А ты юморист!

Прозрачная капсула лопнула. На Пальца обрушились звуки и запахи вечеринки — восточные напевы, разговоры, мелодичный звон стекла, аромат жареного мяса и фруктов. Лев Николаевич подозвал к себе официанта и о чем-то говорил с ним.

Встреча была закончена.

Блеск и нищета карлика Бруно

Романыч с самого утра не выходил из кабинета. В выходные он обычно работает с документами, биржевыми сводками и прочей х…нёй. Нет чтобы мячик попинать или там мотнуться на часик куда-нибудь на Карибы… Хотя нет, на Карибы точно не получится, потому что Машка е…тся со своим журналом.

Да хоть на Сенеж, мать его греб! Вертолет заправлен, пилот на месте, лети не хочу. Ну!

Нет, ни хрена.

Скучно.

Бруно сидел в своей низкой конуре с полукруглым потолком на втором этаже дома охраны. Говорят, когда-то здесь жил дог. Пока не сдох. Может, брешут, чтоб его позлить. Да и какая разница? Здесь в самом высоком месте метр восемьдесят, у стен — метр шестьдесят. Ему хватает. Зато огромное окно с видом на центральный въезд.

От телевизора уже воротило. Книг он не держал, потому что все писатели — дылды. Если бы Толстой, Достоевский и остальные из этой шайки были нормальными маленькими людьми, он бы все это прочел. Все бы прочел, даже выучил наизусть. Стал бы умным, как Эйнштейн. Хрен бы он работал тогда «пристяжным», ага. Отсосите! Работал бы профессором. Ездил бы по миру, читал лекции, студенток валял… Или нет. Лучше президентом. Его самого тогда охраняли бы — тыщи охранников! Пять тыщ! И он бы сказал им: «В общем, так, пацаны. Охрана охраной, но вы, б…дь, тоже люди, я это понимаю. Поэтому вот вам каждому по пачке денег, и идите пропустите стаканчик-другой в „Козере“, а если хотите, слетайте на Карибы или еще куда-нибудь. Главное, чтобы вы от скуки не ебошились головой в стену, это главное мое условие!» Примерно так…

Или нет, он бы всех людей собрал, со всей страны. Выступил бы по телевизору. Точно. И каждому дал бы по пачке денег и отправил на Карибы. А кому сильно некогда, или кто не хочет, или он просто такой человек, что ему главное рыться в биржевых сводках, а больше ни х…я не надо, тех бы он сурово наказал. Да. Полицию такую бы сделал специальную, чтобы не давала людям скучать. Вместо ствола у каждого полицая был бы пакетик с коксом. Увидел кого-нибудь с постной рожей — пройдемте в отделение, гражданин! И там коксу всыпать нарушителю по самое не могу! Вот так… Да, и форму полицаям пошить специальную, красивую, с блестками…

А еще финансовую полицию надо, которая следит, чтобы у людей деньги не переводились. Это очень важно. Нищебродов всяких отлавливать, каждому штраф по тысяче долларов. Только не забирать, естественно, эту тысячу, а наоборот — давать. Бери, х…, иначе хуже будет! А в случае, если еще раз попадется без копья денег — две тысячи ему! А в третий раз — ну, тогда пи…ц! На исправительные работы в Лас-Вегас! Цепью к рулетке, б…дь, приковать! Посадить в бассейн с шампанским!..

Дальше додумать Бруно не успел. Тишину прервал зуммер стоявшей на тумбочке портативной FM-рации. Бруно матернулся, придвинулся вместе с креслом, протянул руку и нажал кнопку приема.

— На связи! — сердито гаркнул он. — Чего там?

Похоже, его не услышали. Пост два, находящийся на первом этаже дома охраны, вызывал начальника.

— Главный, я Второй! На мониторах седьмая «бэха» длинная, свернула на подъездную, сюда едут! — протрещала рация голосом Васи-Альберта. — Что у нас сегодня по визитам? Гостей ожидаем?

— Номера чьи? — отозвался начальник охраны.

— Серия ААВ, с большим триколором…

— Это из Администрации. Хозяин с обеда их ждет. Передай на третий пост, чтобы не спали там… «Пристяжной» наш где?

— Малой этот, что ли? — переспросил Вася-Альберт.

— Я тебе покажу «малой», рожа! — заорал Бруно. — Я Бруно Аллегро! Слышал про такого, ты, х…ок?

На этот раз, похоже, услышали. На каком-то из каналов послышался хохот. Бруно покраснел и скрипнул зубами.

— Всем цыц! Эфир не засорять! — прикрикнул начальник. — Бруно, хозяин передал, что «пристяжь» на этой встрече не понадобится. Можешь отдыхать.

— А мне пох! Я и так отдыхаю! — в сердцах ответил Бруно.

Его как-то неожиданно резанула эта «пристяжь», и пренебрежительный тон, и то, что он там никому, оказывается, не нужен, и, значит, опять будет сидеть в этой своей конуре, в этих сраных Жаворонках, и скучать, хоть бейся головой об стенку.

— Слышь, Серов! В общем, так! Я до утра свалю отсюда, раз такое дело! — сказал он. — Мне все равно тут нечего ловить, ты ж сам сказал!

— Сиди на месте и не дергайся, — сказал начальник охраны. — На то ты и «пристяжь», чтобы сидеть.

— Я свое уже отсидел, слышь, ты!

— Хватит тарахтеть. Конец связи.

Прежде чем отключиться, начальник пробормотал что-то похожее на «урод».

— Сам урод! Пади в говно! — заорал Бруно и швырнул рацию на пол.

А он для них еще старается! По пачке денег, Карибы и все такое! А они на шею садятся! х… неблагодарные!

По карнизу забарабанил дождь. Этого только не хватало.

Бруно уселся в кресле, сложив по-турецки ноги, и стал смотреть в стену.

— Ненавижу!

Он ненавидел выходные. Особенно длинные выходные, как сегодня. И Жаворонки эти ненавидел. Здесь скучно, а скучать Бруно ненавидел больше всего на свете.

Нет, Романыч все-таки х…. Миллиардер хренов. Живет, стыдно сказать, в сраной жопе посреди сраного леса, на сраной опушке. Пятнадцать километров от Кольцевой, два гектара огороженной земли, забор — три метра, как на Череповецкой зоне. Хозяйская усадьба, пристройки, дом для прислуги, дом для охраны, вертолетная площадка… И всё! Ни ресторанов тебе, ни казино, ни шлюх, ни хотя бы обычной уличной толпы! На километры вокруг, б…дь, одна природа — и ни х…я больше!

Зона, одним словом. Добровольная зона.

Одно счастье, что бывает здесь он редко. Практически только ночует. А иногда и не ночует, потому что в разъездах. Сталелитейка в Сибири, нефтянка за полярным кругом, чугунка в Штатах, недвижка в Англии и все такое. Фигура мирового уровня, х…. Это хорошо. Но если подвиснет Романыч в своих сраных Жаворонках, тогда пиши пропало. Особенно если государственный праздник, и все конторы отдыхают, и ему как бы волей-неволей приходится отдыхать тоже, а с Машкой они поругались, или ей срочно приспичило какой-нибудь журнал б…дский замутить, или опять месячные пошли, так что никакого Карибского моря, никакого купания, никаких яхт, ничего такого… Короче, все тогда погружается, проваливается в эти Жаворонки, как в болото. Тоска, срань дикая! Ни х…я эти олигархи в отдыхе не смыслят! Вообще в жизни не смыслят! Жить надо ярко и красиво! И костюм должен быть с блестками! А Жаворонки — в жопу, продать кому-нибудь…

По аллее в сторону усадьбы проехала большая черная машина. Остановилась на площадке перед крыльцом. Открылись двери. Наружу вышли две фигуры в черном и тут же исчезли в доме. Начальники, ишь ты! «Витек» небось собственной персоной. Рожа у него нахальная. Да. И все-таки лучше быть там, чем здесь…

Пятница, суббота, воскресенье, три дня. То ли День Конституции, то ли революции, то ли Новый год, ему принципиально пох. Сегодня, завтра, послезавтра. Три дня сидеть, никуда не денешься. Он ведь «пристяжной», как собака на цепи. Это верно. У остальных охранников — у кого семья, у кого родственники в Москве, а еще у них «посменка», могут смотаться туда на вечерок-другой, развеяться. А у Бруно ни х…я нет. Ни жены, ни семьи, ничего. Он даже не помнит толком, сколько ему лет. Сорок? А может, сорок три? Или все пятьдесят? И кому он нах нужен? Никому. Даже квартиру себе не купил. Живет в этом сраном доме охраны, как приблудный пес, — два окна, телевизор, холодильник и тумбочка с выпивкой. Его конура. С биндежкой в «десятке» не сравнить, конечно, или с чердаком. Но все равно тоскливо.

— Орел, б…дь, не может жить в клетке! — изрек он в пустоту.

Хорошо сказано.

— И пошли вы все нах!

Внизу, на первом этаже, что-то стукнуло. Там Вася-Альберт дежурит на пульте, как это у них называется — «держит периметр». И с ним еще три дылдоса.

— Нах! — гаркнул Бруно громче, на случай, если они не расслышали.

Можно, конечно, по рации им это сообщить. Только лень тянуться. Да и вообще.

Он встал, сто тридцать первый раз обошел свою каме… тьфу, комнату. Остановился у тумбочки. Позвенел стеклом, перебирая бутылки с разноцветными этикетками. Взял початый «Чивас Регал», просто так, от балды. Отпил, поставил бутылку на подоконник, развернул кресло к окну и сел.

Перед ним в темноте светился оранжевый куб хозяйского дома. Натурально светился. Он весь как бы из стекла, а за стеклом кое-где стены, а кое-где опять стекло, и везде свет бьет неизвестно откуда, так что х…й проссышь. А кругом темнота и лес. Природа, б…дь! Красота, б…дь! Начохраны говорил, что это специальное пуленепробиваемое стекло с инфракрасным и электромагнитным барьером, и типа рассчитано оно, чтобы выдержать очередь из двенадцатимиллиметрового пулемета с расстояния в десять метров. Может, оно и так. Только вот Машка сейчас бродит по дому в одних розовых трусах, и это стекло ровным счетом ничего и ни от кого не защищает. Можно пялиться сколько хочешь, всем начхать — что Машке этой, что Романычу, ну в самом деле. В жопу раненные оба. У нее привычка, видишь ли, ей нравится ходить по дому босиком и в трусах, она типа у себя дома, что хочу, то творю, а Романыч в своем кабинете сводками обложился, ловит, б…дь, «котировочную волну», ни хрена не видит и не слышит. Что хотят, то и делают. Они и трахаются с кем хотят, не скрываясь. Миллиардеры, б…дь! Он как только заступил на новую работу, так она его и вызвала. Послала в душ, а сама развалилась в постели голая. А у него не встал! Ну, может же у человека раз в жизни не встать? А она его схватила за волосы и давай лицом по промежности елозить… А потом ногой спихнула на пол, как собаку, — свободен! А теперь еще игру придумали «Белоснежка и семь гномов»! С жиру бесятся!

— Б…дь! — вслух повторил Бруно.

Она теперь журнал выпускает. Про моду и тусовки, естественно. Ну и политики чутка, три капли на стакан, теперь это в тренде. Это после Ямайки ее накрыло. Захотелось бурной деятельности, чего-то такого, чтобы, как она сказала, «с депреса соскочить». Романыч, вместо того чтоб выбить ей этот депрес шлангом по жопе, срочно купил какой-то глянцевый журнал: играйся, бэби, только не плачь. И вот она целыми днями ходит по дому, мобильник возле уха, тарахатит с дизайнерами, полиграфистами, с какими-то губернаторами знакомыми, в руках пачки модных снимков, и снимками этими она коридор выкладывает и любуется, изображает из себя ох…енного специалиста. А сама в одних трусах розовых!

— А ни х…я у нее не получится с этим журналом, Романыч! Слышишь, нет? Ну ты, б…дь, выйдь только да посмотри, ну! Пусть она х…ху лучше выпускает, в этом она разбирается!

Нет, Машка не уродина, чего там. И грудь на месте, и ноги не кривые. Но Бруно Аллегро — человек-звезда, он скорей удавится, чем будет на нее смотреть. Вот по чесноку. Да ей ведь насрать на всех, просто насрать и все! Она даже за людей их не считает. Его, Бруно, не считает. Васю-Альберта не считает. Всю обслугу, которая тут обитает. Как будто они — кошки, собаки, птички лесные на ветках, а то и вовсе, б…дь, аквариумные рыбки. Ведь никто не стесняется аквариумных рыбок, ага!..

Да и Романычу, если уж на то пошло, тоже насрать. Он заботится, конечно, о Бруно, но точно так же он заботился бы о каком-нибудь там мопсе. Кормежка премиум-класса, конура просторная и все такое. И что? Но вот то, что ему, Бруно, скучно сидеть в этой конуре, что он тут вам, б…дь, не зону топчет, он свободный человек, и он не терпит, когда его свободу ограничивают, а тут еще в окне, б…дь, разгуливает эта Машка с голыми цыцками, — на это Романычу насрать! Он не видит, он не понимает, почему вообще должен на эту тему париться! Какой-то мопс, б…дь!!! Нах, нах!

Оскорбительно? Да. Надо признать, это просто в ох…енной степени оскорбительно. Вот так.

Сегодня, завтра, послезавтра…

Бруно допил виски, швырнул бутылку в оконное стекло. Стекло даже не треснуло, даже не зазвенело, потому что тоже, наверное, бронированное какое-нибудь, а бутылка отскочила и покатилась по полу.

— Все! П…дец! Я ухожу! — проорал Бруно.

Внизу, где сидит Вася-Альберт, опять что-то стукнуло. И пох.

Бруно — человек конкретный. Сказал — сделал. Он взял в тумбочке ноль пять армянского коньяку, сунул в карман и вышел из комнаты. Спустился по лестнице. У входной двери замаячил долдон в костюме.

— Куда идешь?

— Тебя не спросил, дылда! Пади в говно!

Бруно подошел к нему вплотную, сделал обманное движение и неожиданно боднул головой в пах. Дылда с мучительным стоном согнулся, а Бруно беспрепятственно вышел на улицу.

Деньги и политика

— Какой проект? — спросил Трепетов, исподволь рассматривая Кирилла Сулимова и грузного парня с красными глазами, который вроде бы придумал что-то гениальное. Сегодня он видел его впервые. Или нет? Представился Валентином, считает, что этого достаточно. И пока ездит с Сулимовым, то действительно достаточно.

— Новый проект, Семен, — улыбался Кирилл. — Абсолютно новый и перспективный. И ты должен нам помочь!

Пауза. Дверь приоткрылась, в кабинет заглянула пожилая горничная. Трепетов жестом показал ей: «Ничего не надо», взял бутылку и разлил по бокалам душистый «Камю Бордери».

— Да говори толком, Кир, не вытанцовывай, — сказал он. — Надеюсь, это не идея деприватизации?

— Нет, политика.

Трепетов внимательно посмотрел на гостя, хмыкнул и пригубил коньяк.

— Трофим Бабкин уже сходил в политику. Вернулся в дерьме. И в «Форбсе» его что-то больше не видать.

— Значит, не туда пошел. И потом, он сам полез, без консультаций. Сейчас не о нем речь. Речь о концепции подготовки к новым выборам.

Трепетов вытянул к камину длинные ноги, обутые в простые домашние туфли из непальской пашмины, и сказал:

— Ясно. Карманные партии, оттягивание голосов, дробление электората и распыление оппозиции… Я тут при чем?

Валентин допил свой бокал и чему-то усмехнулся: очевидно, он знал — при чем. Но не сказал.

— Тебе придется внести свой вклад в дело стабильности и процветания, Семен, — сказал Сулимов.

Трепетов нахмурился.

— Мы с тобой не первый год знакомы, Кир. Давай начистоту. Ты знаешь мое отношение к политике. Если бы я хотел в нее вписаться, я бы давно это сделал. Но мне это неинтересно, и ты это хорошо знаешь. Тем не менее ты здесь, и ты толкаешь мне эту тему. Я не собираюсь играть в политические игры!

На рабочем столе Трепетова зазвонил телефон внутренней линии.

— Пардон, секунду.

Он подошел к столу, взял трубку.

— Слушаю.

— Семен Романович, это Седов. Прошу прощения, но у нас небольшое ЧП. Бруно, ваш «пристяжной», устроил дебош, ударил в пах Григория.

— Это не повод беспокоить меня во время деловой встречи, — сухо сказал Трепетов. — Кто такой этот Бруно? Генерал МВД? Олигарх?

Гости переглянулись и напряглись.

— Извините, Семен Романович, но вы сами говорили, что мне он не подчиняется и по всем вопросам надо обращаться к вам, — не отступал начальник охраны. — Сейчас он буйствует, и я спрашиваю: что с ним делать?

— Можете связать его, можете вышвырнуть с территории…

— Да. Конечно. Спасибо. Я сейчас же…

Трепетов хотел уже положить трубку, но увидел, что Сулимов и Валентин делают какие-то отчаянные жесты, и, прикрыв трубку рукой, вопросительно посмотрел на гостей.

— Сюда его, сюда! — махал рукой Кирилл.

— Кого? — удивился Трепетов.

— Бруно Аллегро!

— Откуда ты его знаешь?! — изумленно спросил Трепетов.

— Мы из-за него и приехали!

— Вот даже как? — хозяин недоуменно выпятил нижнюю губу. — Ну, ладно…

— Алло! Вы еще здесь? — сказал он в телефон. — Не надо его вышвыривать. Приведите Бруно ко мне в кабинет. И побыстрее. — Потом повернулся к гостям. — Может быть, вы все же объясните мне, что происходит?

Кирилл Сулимов встал.

— В центре нашей новой политической концепции находится именно Бруно Аллегро. А не ты, Семен, уж извини нас, пожалуйста…

Дверь открылась, и в комнату влетел встрепанный карлик, ускорение которому явно придал пинок в зад. Он хмуро взглянул на Трепетова и его гостей.

— Я ж только воздуху вышел глотнуть, ноги размять… Ну. Там же охренеть можно, в конуре этой весь день сидючи…

Бруно достал из кармана смятый носовой платок, с важным видом высморкался, одернул пиджак, отряхнул рукава.

— А они только увидели меня, сразу вскипешились, набросились неизвестно чего… Этот, Вася-Альберт ваш. И остальная свора тоже не лучше. Вот, костюм испортили… А я при исполнении как-никак. Я ж не могу это так оставить, это ж беспредел полнейший. А должен быть порядок, я считаю. Я всегда за порядок. А начальник охраны этот вообще олень… Так что я тут ни при чем, это точно.

Он стоял напротив рабочего стола хозяина, сложив руки за спиной и слегка покачиваясь на носках. Блесток на его любимом костюме заметно поубавилось, один лацкан был почти оторван и болтался. Левая часть лица распухла, под глазом наливался синяк. Но Бруно при этом сохранял царскую осанку и смотрел орлом.

— Значит, набросились ни с того ни с сего, — сказал Трепетов, постукивая пальцами по столу.

— Ага! — подтвердил Бруно.

— А ты их призывал к порядку, верно?

— Ну, точняк, Семен Романович!

Трепетов повернулся к Сулимову.

— Ну, и как он тебе? По-моему, врет очень убедительно. Бесценное качество для будущего политика! Как раз то, что ты искал!

— Хватит паясничать, Семен! — перебил его гость. Сулимов покраснел, на скулах играли желваки. — Речь идет об очень серьезных вещах, а ты мне цирк устраиваешь!..

— Я в цирке работал, кассу стриг! — с гордостью подтвердил Бруно.

— Тему цирка попрошу снять! — строго сказал Кирилл. — Бруно Аллегро нужен нам как политик новой волны!

Он подошел, взял карлика за плечи, развернул. Бруно для порядку дернулся, проворчал: «Эй! Я при исполнении! Руками не трогать!» Но всерьез не возражал — он был заинтригован и польщен.

— Яркая внешность! Живой народный язык! Никакого снобизма! Находчив! Смел! Популярен, в конце концов! Это готовый руководитель Партии маленьких людей!

Трепетов хмыкнул.

— Партия страдающих нарушениями гормона роста? И сколько голосов она оттянет? Две тысячи? Пять тысяч? Уж лучше тогда создать партию больных ожирением! Или сахарным диабетом! Или — партию алкоголиков! Тогда у вас будут голоса подавляющего большинства населения!

— Я чего-то не пойму, Семен Романович, — Бруно с сомнением посмотрел на хозяина. — На кого вы наезжаете — на меня или на этого господина? Вы же сами меня позвали!

Но тут встал Валентин. Трепетов вспомнил, что это очень ценный имиджмейкер Первого лица, и прикусил язык. И еще он определил, что ловкий политтехнолог обладает специфическим качеством: отменно выглаженный костюм висит на нем, как измятая тряпка.

— Речь идет не о гормоне роста, — солидным баритоном произнес Валентин. — Речь о харизме. Бруно поведет за собой всех маленьких людей. А их немало — тех, кто считает себя маленькими людьми. Вы понимаете, Семен Романович, что я имею в виду?

— Тут и понимать нечего! — заорал Бруно. — Есть маленькие люди, и есть дылды, дылдосы и жлобы! О чем базар? Все очень просто! Маленькие люди лучше! — Он подумал и добавил: — Лично я голосую за маленьких людей!

— Правильно, — сказал Валентин. Он обошел карлика кругом, присматриваясь, даже вроде как хотел поправить оторванный лацкан на пиджаке, но все-таки не решился. — У него будет спичрайтер. У него будут советники. Имиджмейкеры. Визажисты. Массажисты, в конце концов…

— Массажистки! — поправил Бруно.

— И массажистки. На него будет работать целая команда. К тому же Бруно — прирожденный артист, у него все получится!

— Вам видней, — сказал Трепетов. — Я столько бабла отстегиваю на ваши идеи, что отдать своего пристяжного — это мелочь…

— Так куда вы меня отдаете? — обеспокоился Бруно. — Мне и здесь хорошо! Особенно если твои дылды борзеть не будут!

Хозяин подошел, похлопал его по плечу.

— Тебе предлагают новую работу. Председателем Партии маленьких людей работать будешь.

— Не, ну это-то я и так понял, не тупой! — надменно заявил Бруно. — Я не понял только, чего там делать-то надо? В кумпол стучать кому-нибудь? Или в чемодане куда-то заносить будут? А может, в кабинете сидеть, по типу как вы? И сколько мне платить будут? И, главное, чтобы массажистки были не сильно худые! Я не люблю, когда мослы торчат! А то, понимаешь, взяли моду — не жрут, не пьют, сисек ноль, жопы чисто пацанские! Я на это не подписываюсь, сразу вам говорю!

— Что за бред он несет! — простонал Сулимов. Продолжить мысль он не успел — позвонили. Кирилл достал из кармана телефон и отошел к окну. — Нет, я еще не освободился. В чем дело?

— С массажистками, Бруно, мы как-нибудь решим, — сказал Трепетов серьезно. — Насчет всего остального разговаривай с Кириллом Борисовичем и Валентином. Думаю, тебя не обидят.

Бруно с подозрением взглянул в сторону Сулимова.

— Да я его первый раз в жизни вижу, Семен Романыч! — проговорил он полушепотом. — Мутный он! И глаза как у кота, который сметану свинтил! Мне по барабану, кто он… Без разницы! Я на такие дела не подписываюсь с первыми встречными! Потому что я — Бруно Аллегро, а не какой-нибудь укурок из вино-водочного!

— Я понимаю, Бруно. Но Кирилл Борисович — серьезный человек, уж поверь мне. Он не последнее лицо в государстве, — с улыбкой проговорил Трепетов.

— Я понимаю… Но у моего друга, Поляка, был случай — кореш, давно знакомый, авторитетный, проверенный, и вдруг его долю заныкал и скрылся! Я должен убедиться, что с ним можно дела крутить.

Сулимов тем временем закончил разговор и вернулся к ним.

— К сожалению, мне пора ехать, — сказал он, постукивая телефоном по ладони. — Полагаю, мы договорились.

Но Бруно вдруг заинтересовался его телефоном.

— А что за труба такая? Можно глянуть?

— Обычный «Верту», — буркнул Сулимов и спрятал аппарат в карман.

— Тысяч пять, небось, отстегнули?

— Десять, — сказал Сулимов и на всякий случай уточнил: — Долларов.

— Не может быть! — ужаснулся Бруно. — А чего он может? Что в нем такого особенного?

Сулимов пожал плечами.

— Телефон как телефон. Белое золото. Ручная сборка.

— Так это ясно, что не ножная! — Бруно презрительно хмыкнул. — Ну, а фонарик там есть хотя бы?

— Какой фонарик? — не понял Сулимов. — Зачем?

— Ага! Так нету?

Сулимов опять достал телефон, повертел его в руках, понажимал какие-то кнопки.

— Не знаю! — с раздражением бросил он.

— А вот у меня обычный «Сименс» за тыщу триста рублей, зацени! — ликуя, сообщил Бруно. Он достал старенький аппарат с поцарапанным корпусом. — Но фонарик здесь есть! Смотри! Вот он, фонарик! Вот так-то!

Карлик включил фонарь и посветил Сулимову в лицо. Кирилл поморщился. Бруно же имел вид довольный, как будто только что разгадал и расстроил некую необычайно хитроумную козню — в общем, показал себя башковитым пацаном.

— Так что не надо мне тут варганку крутить! Об меня и не такие кенты обламывались! Ага! Бруно Аллегро человек маленький, но очень умный! В сто раз умнее! Со мной придется считаться, вот так-то!

— Просто офигеть, — сказал Сулимов, в самом деле изрядно обескураженный.

— Ничего, привыкнешь! — успокоил его Трепетов. — Я тоже первое время дергался немного, потом привык…

Но Бруно не дал ему договорить.

— Теперь вопрос такой: что я буду иметь с этого дела, если подпишусь?

— Сперва надо посмотреть, на что ты сгодишься, — сказал Сулимов.

— Я на все сгожусь, — с достоинством сообщил Бруно. — А что делать-то?

Тут снова вмешался Валентин.

— С народом общаться. С нужными людьми отношения выстраивать. По телевизору выступать. Светиться, в общем…

Бруно взглянул на свой блестящий пиджак, поправил лацкан, любовно приставил на место болтающуюся блестку.

— Что ж, светиться я готов! Это легко!

Проблемы Лешего

Рудин, не разуваясь, прошелся по квартире. Спальня, она же гостиная, туалет-ванная, кухня. Чисто. Скромно. Очень скромно. На недавнем ремонте явно сэкономили.

— Нормальная хата, — сказал, наконец, он. — И бесплатная. У меня по площади чуть больше, зато каждый месяц шестьсот пятьдесят отдай.

Рудин поймал взгляд Лешего и уточнил:

— Долларов, конечно.

— Ясное дело, — кивнул Леший. — Только водки у меня нет.

— Не пью. Полгода уже, — сказал Рудин. — Разве что кофея… Угостишь?

Он громко шмыгнул носом и уселся за стол. Из окна виднелась пустая детская площадка и фасад серой унылой «панельки». Убого и заурядно, как везде. Про выход прямо в «минус» он не знал.

— Можно, — сказал Леший.

Он снял с полки кофеварку странной конструкции, наподобие ракеты или минометного снаряда. Разобрал на части, засыпал кофе, налил воду, собрал и поставил на огонь. Потом налил себе чаю из маленького фарфорового чайника, незаметно глянул на товарища. Тот напряженно смотрел на кофеварку. Кофеин для него сейчас вместо водки и дури — заменитель. Это понятно… А вот с лицом ничего уже не поделаешь — этот шрам на лбу останется навсегда, как память о Полосатом, о замоскворецких бандитах и годовом запое. Два нижних зуба еще можно будет вставить, когда деньги появятся, это не проблема, а вот шрам… Не будет же Ленька пластику делать из-за такой ерунды!

— Хорошо иметь свое жилье, — вздохнул Рудин. — Сам себе хозяин, никто на улицу не выгонит. И район хороший, тихий.

— Я вообще-то в другом месте живу, на съемной. Здесь редко бываю.

— Почему? — удивился Леонид.

— Моей девушке тут не нравится…

— Избаловал, значит…

— Она и была балованной. Ты-то как со своей невестой?

— Невеста тили-тесто, — вздохнул Рудин. — Я же ей уже сказал, что, мол, разбогател, что свадьбу красивую сыграем, квартиру купим. А вместо этого — реанимация, богатство тю-тю… Короче, свинтила моя Машенька в неизвестном направлении.

Некоторое время оба молчали.

— Ты чего пришел? — ровным голосом спросил Леший.

— Просто, — сказал Рудин. — Давно не видел.

— Соскучился?

— Ага.

Оба знали, что это неправда.

— А как нашел? Я здесь долго не жил. И сейчас второй раз за месяц заглянул.

— Очень просто. Просидел неделю на скамейке напротив подъезда. Повезло.

Кофеварка зашипела, забулькала, выплюнула на плиту желтоватую пену. Леший поднялся, убрал ее с огня, налил кофе в крохотную чашку. Рудин отхлебнул — чуть не поперхнулся. Будто кусок бурого угля проглотил.

— Ясно мне теперь, как ты от пьянки спасаешься!

Он рассмеялся.

— Крепче только спирт бывает!

Леший медленно и торжественно тянул свой чай. На шутку не отреагировал.

— Как наши? — спросил Рудин.

— Зарембо охранником в солидной фирме, — сказал Леший. — Видел его как-то мельком. Смотрел на меня, как солдат на вошь… Но счастливым он не выглядел. Хотя, говорят, хорошую квартиру купил, жениться собирается… Красавчик Ринго то ли шофер, то ли охранник у бизнесвумен. И остальные — кто где… — Он закурил сигарету, сделал несколько длинных затяжек, стряхнул пепел в чашку с кофе. И добавил: — Думали, со слитком будет у каждого счастье. А где оно? Полосатый в могиле. Ты без шиша в Мытищах своих сидишь…

— А ты сам?

Леший махнул рукой.

— Не во мне сейчас дело. Хотя… Не знаю. Замес какой-то нехороший попёр с нашим золотом. Я как чуял тогда, на «Старой Ветке»… Зря позарились. От ворованного богатства одни неприятности.

— Разве? — Рудин усмехнулся. В углу рта обозначился еще один шрам. — А по-моему, все богачи воруют. И живут припеваючи.

— Это другие люди, Леня! У них мозги по-другому устроены, все вокруг схвачено… И масштабы другие — не потягаешься. У нас у каждого по куску золота на полмиллиона баксов! Раньше я думал, что это — до хрена! — Леший невесело усмехнулся. — А когда кинулся — даже хорошую квартиру не купишь… Не говоря про дом… А у этих ребят по пять домов в России и еще шесть за кордоном!

Рудин опустил кончик незажженной сигареты в кофе и наблюдал, как темнеет и набухает бумага.

— Полмиллиона — это если в банк сдавать. А вчерную продавать — хорошо, если триста тысяч зелеными… Да еще попробуй обналичь металл, чтобы тебя ФСБ за жопу не взяло и братки не подкараулили, как нас на ночном шоссе! Да еще срочно, да еще одним куском!

— Вот-вот! — кивнул Леший. — А всякие олигархи — Трепетовы, Хренопетовы и всякие прочие — миллиардами ворочают и никаких проблем не испытывают. И в ментовку их не вызывают…

— А тебя вызывали? — быстро спросил Рудин.

— Вызывали. У скупа одного мой телефон нашли. Хорошо, опер знакомый оказался, не стал душу выворачивать. А чего ты так встрепенулся?

Рудин вытянул шею, потер холку, скривился.

— До сих пор болит, зараза… У меня тоже проблемы. Я по куску отпиливал и давал Дуде…

— Что за Дуда?

— Знакомый, дальний, его никто не знает. Парень вроде ничего, надежный, соображает. Он у себя в гараже переплавлял в такой аккуратный слиточек, как ювелиры лом, знаешь? Потом нес к скупам, деньги мне, я ему процент отстегиваю. Все довольны. А потом со скупками трудно стало, он хотел цыганам сдать, а их всех наркоконтроль хлопнул, золотишко нашли. Вдобавок он в этот раз переплавлять не стал, понес как есть… Его и стали раскручивать: откуда отпилил? Где взял металл такой чистоты? Закрыли на двое суток, «наседку» подсадили… Хорошо, я его инструктировал на этот случай…

Рудин замолчал и снова стал растирать шею.

— И что дальше? — не утерпел Леший.

— Непонятно. Отпустили пока. Только вряд ли отстанут. У него и обыск делали, и соседей допрашивали, и следят, он говорил. Наверное, телефоны слушают, короче, землю роют. Они ищут источник особо чистого золота, дело серьезное, такое просто так не закроют… А через Дуду могут на меня выйти.

Рудин встал и вышел из кухни. Через минуту донесся шум воды из ванной комнаты.

— Я тебе вот что скажу, Леший. — Он начал говорить еще в коридоре. Вернулся, бросил полотенце на спинку стула и сел на прежнее место. — Бывают люди, которым богатство само в руки лезет. Они не чувствуют никакого удивления, никаких там угрызений, типа что они кому-то должны… Вообще никакой философии не разводят. Спокойно жрут, жиреют и размножаются. А бывает наоборот. Капнет в кои веки золотой дождик, две-три капли попадут на темя, и всё — а там уже паника! Караул! Пинцет полный! Что-то не то! Замес пошел!.. И дождик, понятное дело, идет капать в другое место. Нах ему всякие психи сдались? Вот посмотри на меня, Леший. — Рудин положил руки на стол, выпрямился, приоткрыл в напряженной улыбке свой щербатый рот. — Меня тогда чуть не прикончили из-за этого золота. Я вылетел через лобовое и валялся в десяти метрах от машины, башка в кровище, пасть в кровище, руки-ноги на узел. Эти х… подумали, наверное, что если даже жив еще, то сам загнусь. А может, просто хотели с трассы поскорее убраться. Но мне повезло. В Полосатого двигатель въехал, раздавило в секунду — а мне повезло. Я выжил. Слитки наши накрылись, товарища потерял, чуть мозги последние не отпил. Но выжил. И больше того — я готов попробовать еще. Насрать на все трудности, на ментов, на все наши предчувствия! Понял? Я хочу спуститься и взять остальное, сколько смогу унести! Пока еще можно! Пока все не накрылось ох…енным золотым тазом! Это последний шанс изменить жизнь!

Леший слушал его и думал, что хорошо бы все-таки выпить водки, чтобы снять тоску. Нет, он и сам обо всем это думал-передумал. И не один раз. А толку-то что от этих мыслей?

— Я тебя хорошо понимаю, Леня, — сказал он неожиданно спокойно. Даже сам удивился. — Все понимаю. Ладно. Смотри, что у нас получается. «Тоннель» расформирован, другого спецподразделения для работы на подземных коммуникациях еще не придумано. По крайней мере, мы об этом ничего не знаем. Значит, никто, кроме нас, на «минус двести» пробраться не сможет. Нам и карты в руки. Верно?

— Все верно.

— И стальную решетку, которой шахту «Бухенвальда» заварили, мы все равно перепилим, так?

— Какая еще решетка? — дернулся Рудин.

— Хорошая решетка. Высокоуглеродистая сталь в палец толщиной. И на выходе из шахты — еще одна такая же.

— И кто ее поставил?!

— Кому приказали, тот и поставил!

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Рудин ненадолго задумался.

— Да уж осилим как-нибудь!.. «Болгарка» на аккуме, десяток запасных дисков, и сделаем мы эту решетку, Леший!

— Хорошо. Золото тоже как-нибудь вынесем, правда?

— Я после «Тоннеля» грузчиком работал! Шкаф платяной на руках носил на девятый этаж! Дубовый! Полтонны по дымовой лестнице, где два человека не разойдутся! Через перила перекидывали на каждом марше! И ты думаешь, я после этого центнер золота забоюсь поднять?

— Центнер, значит! — удивился Леший.

— А что? Другого случая, может, и не представится. Мы ведь не можем на «минус двести» мотаться каждые выходные, пополнять запасы, как в супермаркет!

— Конечно, — сказал Леший.

Он говорил серьезно, без тени сарказма. Или просто так казалось. Может, подкалывал своего младшего товарища, а может, рассуждал сам с собой на полном серьёзе.

— И нам по барабану, что, когда пропажу обнаружат, воров вычислить будет проще простого? — продолжал он. — Ведь никто, кроме нас, бывших «тоннельщиков», спуститься туда не может. Я правильно говорю, Леня?

Рудин смотрел на него, сжав зубы.

— По барабану, — произнес он после паузы. — Просто пораскинь мозгами. Если, кроме нас, спуститься некому, то и обнаружить пропажу тоже никто не сможет. Для этого ведь тоже на «минус двести» надо попасть. Сечешь?

— Я думал об этом, — Леший кивнул. — Только глубоко спускаться и не надо. Вооруженная охрана у «Бухенвальда», этого достаточно. Это во-первых. Во-вторых, может появиться новый «Тоннель». Там, внизу, — не склад удобрений, там законсервированный командный пункт, оружейный склад, и золото лежит, целых десять тонн. И его будут пробовать поднять. — Леший вытряс из пачки новую сигарету. — А может, уже пробуют… Хотя бы для того, чтобы потом успешно «распилить». — Он сунул сигарету в рот и включил зажигалку. — И в таком случае, Рудин, там, внизу, и пулеметы будут, и колючая проволока, и все что угодно. Золото делает людей бдительными, даже самых последних раздолбаев!

Охотники за золотом

Прошлое Льва Николаевича покрыто мраком. Полковник ФСБ в отставке, неплохой шахматист… То ли так, то ли нет. Что еще? Любитель кавказской кухни, французского коньяка. Феноменальная память, полное отсутствие музыкального слуха… Это действительно проверено.

Еще?

А?

Больше ничего.

Только слухи. Слухи непроверенные. Например, что Лев Николаевич имеет привычку ломать пальцы должникам — кладет ладонь на край стола тыльной стороной кверху, ломает одним точным движением. Может один палец сломать, а может сразу четыре. Зависит от размера долга и количества еще не сломанных на данный момент пальцев. Пятый палец — большой — он ломает всегда отдельно.

— По Лондону. Жена Фейгмана подала на развод, это подтвердилось, — Лев Николаевич держал перед глазами блокнот в кожаном переплете. — Он просит отсрочку на два месяца, пока все не утрясется.

— Сколько на нем? — спросил Трепетов.

— Четыреста двадцать тысяч фунтов основного долга, двести тысяч по процентам.

— Перспективы?

— Неплохие. Нал хранит дома, в подвале, советская еще привычка. Там не меньше полутора миллионов. Две дочки, внук — все под нашим наблюдением.

— Терпит. Подождем, — сказал Трепетов. — Два месяца, как и просил.

— Так и помечу, — кивнул Лев Николаевич и что-то черкнул в своем блокноте.

Кроме пальцев, он умеет ломать руки, ключицы и шеи. Но крайне редко. И чаще всего эту работу выполняют другие люди. Опять-таки, это всего только слухи. Ничем не подтвержденные.

Где много тайн, там много слухов, — что правда, то правда. В окружении Трепетова не все даже знают, какую фамилию носит Лев Николаевич. И какие функции он выполняет. Служба безопасности? Отдел урегулирования финансовых претензий? Департамент пыток и карательных операций? Заместитель по связям с преисподней?

— По Центральному региону. Белгород. Трофимов и «Транспортная компания АСКО». Четырнадцать миллионов восемьсот тысяч основного, столько же по процентам. Срок — ближайший вторник. Два предупреждения, беседа первого уровня, беседа второго уровня. Перспективы неблагоприятные. Ведет активную обработку местной администрации, ездит в Москву. Явно собирается нагадить.

— А уступить нам сорок процентов «АСКО» он не собирается? В счет уплаты долга? — Трепетов улыбался. Это была шутка. Старая, судя по всему, шутка.

— Думаю, Трофимов предпочитает нагадить, а после — сдохнуть, — серьезно ответил Лев Николаевич.

— Ёшкин кот.

— Воздействие третьей степени? — поднял брови Лев Николаевич.

— Да, — согласился Трепетов. — И еще неделя сроку. Потом обваливаем акции. Потом… Как это у тебя называется?

— Потом слухи о плохом самочувствии Трофимова подтвердятся, — сказал Лев Николаевич.

— Вот именно.

— Так и помечу…

В отличие от своего знаменитого тезки-графа, наш Лев Николаевич никогда не увлекался идеями духоборства, всеобщей любви, непротивления злу насилием и так далее. Это можно утверждать наверняка. При всей своей таинственности Лев Николаевич в этой части совершенно прозрачен. Например, директору агентства недвижимости, своему товарищу по далеким школьным годам, он помогает иногда утрясать кое-какие дела, и это чистая правда. Однако делает это он отнюдь не бескорыстно. Твердые пятнадцать процентов от «конфликтной» суммы — таков его гонорар. Надо отдать должное, отрабатывает его Лев Николаевич по высшему разряду.

— Питер и Москва — норма, все закрыто… Назревает небольшая проблема в Полтаве, по Гольдбергу. Источники говорят, что в областную администрацию он не попадет. Там меняется начальство, наружу выползает не очень приятный кадр, представитель «Конгресса Украинских Националистов». Гольдберг вряд ли с ним договорится.

— Сколько? — спросил Трепетов.

— В этом году вы вложили в него шесть миллионов. И раньше по мелочи, от полутора до двух. Я могу уточнить.

— Гольдберг гол как сокол. Я с самого начала не рассчитывал на скорую отдачу. Подождем еще. Что там дальше?

— Из актуального больше ничего, — сказал Лев Николаевич и закрыл блокнот. — Нарисовалась возможность нового вложения. При определенных условиях довольно интересная.

Трепетов подождал.

— Ну? Так что там?

— Вчера разговаривал с одним босяком. Он некогда охранял секретные подземные коммуникации и ухитрился спереть где-то там десятикилограммовый слиток гохрановского золота. Утверждает, что есть хранилище, где таких слитков еще ровно девятсот девяносто пять штук. Готов доставить их наверх при условии финансовой и организационной поддержки.

— Очень интересно. Значит, босяк предлагает мне гохрановское золото… — Трепетов усмехнулся, взял из принтера свежую распечатку биржевых сводок. — Звучит как приглашение на поиски сокровищ!

— Примерно так, — согласился Лев Николаевич. — Но я навел кое-какие справки по этому босяку. Его фамилия Пыльченко, он и в самом деле служил в спецподразделении ФСБ «Тоннель», расформированном два года назад. Я видел слиток. Это в самом деле гохрановское золото. На нем редкое пробирное клеймо, которое использовалось до пятьдесят восьмого года.

— Редкое… Хм. Замечательно. И что с того? — проговорил Трепетов, подняв глаза от распечатки.

— Хранилище создавалось в сорок втором, во время наступления немцев на Москву. На слитках, находящихся там, должны быть соответствующие клейма. Такие, какими клеймили золото в СССР до и во время войны. Это логично.

— Подожди. Я что-то упустил. Какое еще хранилище? Ты говоришь так, будто все должны были о нем слышать. Или знать. Это как Шар Желаний у Стругацких, что ли?

— Стругацкие? — переспросил в свою очередь Лев Николаевич. Нахмурился. — Не знаю, я с ними не работал. А хранилище — это такая старая кагэбэшная легенда. Глубоко под землей, в каких-то завалах, где никто не может его найти… Может — правда, может — нет. Во всяком случае, босяк поет складно.

— Ясно.

Трепетов на какое-то время замолчал, уткнувшись в свои бумаги. Лев Николаевич смотрел в окно на яблоневый сад. На ближнем дереве с ветки на ветку деловито прыгала огромная сойка, поглядывая на него любопытным черным глазом. Но Лев Николаевич вряд ли ее вообще заметил. Как и сам яблоневый сад, возможно. Он не испытывал нежных чувств ни к птицам, ни к животным, ни тем более к людям.

Если бы у него была возможность самостоятельно провернуть это дело, он бы ни словом Трепетову не обмолвился. Ни граммом бы не поделился. Срубил бы свой куш, бросил Москву и поехал доживать век в тихий европейский городок. Но, в отличие от того босяка-«тоннельщика», Лев Николаевич хорошо понимал, что даже при самом удачном стечении обстоятельств перед ними рано или поздно встанет задача обратить золото в живые деньги. И здесь без Трепетова никак не обойтись… А транспортировка? Даже для того, чтобы перевезти десять тонн золота с одного места в другое в пределах Москвы (не поднять из каких-то там неведомых глубин, а только перевезти!), потребуется целая армия грузчиков, хорошо вооруженных охранников плюс взвод удобренных-унавоженных ментов, гайцов и мало ли кого еще… Здесь необходим административный ресурс. У Трепетова он есть. Значит, все верно.

— …Так сколько он просит, этот ваш босяк?

Трепетов оторвался от бумаг, взял со стола карандаш, что-то набросал на полях.

— Немного, — сказал Лев Николаевич. — Оборудование, снаряжение. Прикрытие. Может, еще что-то по мелочи. Обычный босяк, я же говорю. Ну, а в случае чего, конечно, мы с ним не знакомы, между нами никаких дел…

Трепетов усмехнулся.

— А ты серьезно запал, я смотрю.

— Десять тонн золота, Семен Романович. Половина наша. А может, и две половины, — добавил Лев Николаевич буднично. — Это золотой резерв Чехии или Колумбии.

— И ты думаешь, оно мне нужно? — Трепетов внимательно посмотрел на него. — Мне, «форбсу», миллиардеру, человеку, который, по слухам, мочится в золотой унитаз? И если слухи не соответствуют действительности, то только потому, что я считаю такие вещи моветоном!

Лев Николаевич пошевелился в кресле:

— Думаю, десять тонн золота не нужны только нищему, Семен Романович, — сказал он. — Потому что нищий не знает, что с ними делать. А вам они просто необходимы! Еще один остров прикупить или даже архипелаг… Поменять режим в Борсхане, где нашли уран, и разрабатывать его потихоньку… Организовать колонизацию Марса… Лишних денег не бывает. Я так думаю. — Он помолчал и добавил: — Даже если деньги вас не интересуют, вы всегда можете придумать что-то другое… Например, пробраться на политический Олимп… Или обрушить рынок и пустить по миру парочку своих конкурентов, которые имели глупость вложиться в золотые активы. У вас хорошая фантазия, Семен Романович.

Трепетов рассмеялся.

— Ты думаешь прямо как настоящий миллиардер, Лев Николаевич! Молодец!

Выгодное соглашение

В Жаворонки домчались с ветерком в настоящем «Майбахе». Сиденья с массажерами, кожа такой выделки, будто ее с молодых мулаток сняли. Ну, телики, музыка, это ясно. Места до х…ища. Можно разлечься, как дома на диване. Посередине штука такая торчит, что-то вроде пульта управления: кнопки, тумблеры разные. Можно массаж поясницы включить. Или спины. Ягодицы тоже массирует, кстати. Наверное, и эротический массаж какой-нибудь есть.

— А что это за фиговина? — спросил Зарембо, дергая за серебристо-стеклянный шарик на решетке обдува. — Рычаг катапультирования?

Водитель, не поворачивая головы, ответил:

— Это распрыскиватель духов.

Во, блин. А в подлокотнике выдвигается поднос, там два серебряных бокала с надписью «Maybach Zeppelin». Зарембо сострил:

— А это чтобы их потом выпить, да?

Водитель не понял:

— Кого выпить?

Вот тупой.

— Ну, духи, ясно!

Водитель вежливо улыбнулся.

— Нет, зачем? Там справа хороший бар.

Палец сосредоточенно молчал. Он нервничал. Да и Рембо нервничает, раз болтает всякую х-ню… Потому что неизвестно, как эта поездка обернется. Может, закопают в лесу или утопят в болоте…

Наконец, прибыли в Жаворонки. Естественно, ни Палец, ни Зарембо в таких домах сроду не бывали. Королевский дворец. Прислуга шныряет. Картины всюду… Во! Палец узнал одну: в школьном учебнике по русской литературе была точно такая же напечатана. Но засматриваться некогда. Они не на экскурсию, они на деловую встречу сюда приехали.

В кабинете их ждал Лев Николаевич. Один, без хозяина. Палец выгрузил слиток на стол, тот его осмотрел. На руках тонкие перчатки, чтобы отпечатков, значит, не было. Вы не против, если его в соседней комнате осмотрят более подробно? Палец не против. Зарембо сказал: нет, давайте смотрите здесь. Это все-таки его слиток, а не Пальца. Прибежал какой-то лысый с чемоданом. Выгрузил кучу приборов всяких, разложил на столе. Это, говорит, минуты три-четыре. Современная электроника все упрощает, это вам не эпоха Маньки Облигации… Пока он трещал, никто не проронил ни слова. Сидели и смотрели друг на друга. Потом лысый что-то сказал Льву Николаевичу тихо и смылся со своим чемоданом. Тогда они начали разговор по существу.

— Хорошо, мы готовы вам помочь, — сказал Лев Николаевич. — Шестьдесят процентов против ваших сорока.

Зарембо даже с кресла вскочил:

— А что вы такого собираетесь делать, чтобы получить большую долю, чем мы? Может, будете рисковать своей шкурой, продираясь на «минус двести»? Сранью всякой дышать? Подыхать под завалами? Через разлом на тросах ползти?

Нормально так отреагировал, по делу. Лев Николаевич пожевал губами.

— Дело ваше, дело ваше. Вы рискуете, когда поднимаете золото на поверхность, мы точно так же рискуем, когда это золото обналичиваем. Но вас при этом будут прикрывать наши люди наверху, а нас кто прикроет? Так что счет вполне справедливый. Кстати, а что такое «минус двести»? И через какой разлом надо ползти на тросах?

Палец посмотрел на Зарембо.

— Это неважно, — сказал Зарембо. — Через какой разлом и прочее. Это наша работа.

— Хорошо, — сказал Лев Николаевич. — Тогда обсудим технические детали.

И они где-то два часа обсуждали технические детали.

Четыре участка пути. Условно. До «Бухенвальда», через «Бухенвальд», затем от «Бухенвальда» до «Адской Щели». Ну и через саму «Щель» надо как-то перебираться…

— Сколько дополнительного груза может унести один человек?

— Килограммов сорок. С учетом сложности маршрута и другого оборудования это максимум.

— Сколько людей пойдет к Хранилищу?

— Трое. Мы и Сере…, короче, еще один. Больше никого не берем. Ни ваших, ни наших. Путь к Хранилищу — это наша тайна, наш капитал. Это залог того, что нас не кинут, так сказать, для оптимизации расходов.

— Что ж, разумно. Таким образом, за одну ходку трое смогут вынести сто двадцать килограммов золота….

— «Ходки» — это в тюрьму, — поправил Зарембо. — У нас «закидки».

— Ладно, принято, внесем поправку. Всего в Хранилище десять тонн. Почти десять тонн. Получается, вам надо сделать восемьдесят три хо… «закидки».

— Сколько-сколько?!

— Восемьдесят три. А сколько вы думали?

— Это невозможно. Один только спуск на «минус двести» — это целая жизнь, считай. Это как на Джомолунгму подняться. Или на Пик Коммунизма. Восемьдесят три раза туда-сюда никто бегать не станет. Это невозможно.

— Что ж. Если так, давайте искать другие решения…

К концу второго часа они договорились, что на первом и третьем участках надо восстанавливать узкоколейку, выкапывать из мусора и ставить дрезины. Да — дрезины там есть. И даже вагонетки. Второй участок — «Бухенвальд» — оставался под вопросом. Без лебедки там не обойтись, придется как-то тащить ее туда сверху, жилы рвать. Да и вообще — реально ли это?.. А через «Адскую Щель» придется наводить переправу на тросах с блоками, как у альпинистов. Двое по ту сторону цепляют груз, один на этой стороне принимает…

— Сколько «закидок» надо сделать, чтобы подготовить все это?

Тоннельщики переглядываются.

— Две, — говорит Пыльченко.

— Подожди, а как все-таки с люком, который на «Бухене»? — возражает Зарембо. — А сигнализация? И дальше ведь тоже могут быть решетки или другая какая фигня — самострелы, психогенераторы!.. Как минимум четыре!

— А что такое психогенераторы? — деликатно интересуется Лев Николаевич.

— Психогенераторы — это, блин, психогенераторы! — нервно объясняет Зарембо.

В какой-то момент «тоннельщики» заметили, что в кабинете появился сам Трепетов. Ростом чуть ниже, чем кажется по ТВ, а в остальном такой же — с вельможной расслабленностью в лице и маленькими цепкими глазами.

— Не надо вставать, — сказал он, усаживаясь в кресло с высокой спинкой — видимо, его любимое.

— Значит, вы и есть те самые диггеры. Или как там еще… Сталкеры. Хорошо. — Он изучающе посмотрел на Пальца и Зарембо. — Коньяк, бренди, кофе?

— Нет, спасибо, — сказал Палец.

Зарембо что-то буркнул неразборчиво.

— Мы, можно сказать, уже договорились по каким-то основным моментам, — сказал Лев Николаевич. — Но операция займет порядочно времени. Больше, чем мы рассчитывали.

— Почему?

— Не хотят молодые люди принимать посильную помощь. Секретничают. Поэтому выходит долго.

— Вот как. Жаль, — сказал Трепетов.

— Я то же им толкую. Если б подписать хоть одну вашу бригаду, управились бы в два раза быстрей. Да что там в два раза… Они бы и узкоколейку справили в момент, и с лебедкой не было бы проблем. Все узкие места расшили бы, как говорится…

— Видимо, у наших бравых сталкеров есть причины отказываться от помощи, — предположил Трепетов.

— Мы не сталкеры, — обиженно прогудел Зарембо. — Кого мы сталкиваем?

— И посторонних в Хранилище мы не берем, — повторил Палец. — И на «минус двести» тоже. Мы уже говорили.

— У них там какая-то зона секретная, они ее «минус двести» называют, — небрежно пояснил Лев Николаевич.

— Нам нужно только оборудование и прикрытие, чтобы мы могли спокойно работать внизу, — сказал Палец. — Больше ничего и никого.

— Список оборудования есть? — спросил Трепетов.

Лев Николаевич подал список. Трепетов просмотрел его, нахмурил брови, поднял глаза на Льва Николаевича.

— Ты в этом что-то понимаешь? Детекторы эти и прочее? Я, например, ничего не понимаю.

Лев Николаевич изобразил на лице что-то вроде «да какая разница?».

— Хорошо, — сказал Трепетов. — У меня тоже будет условие для молодых людей.

«Молодые люди» заметно напряглись.

— Какое условие? — спросил Палец.

— Во время первой, как вы это называете… «закидки» вы должны сделать видеосъемку Хранилища. Я желаю видеть это золото, сколько его и что это именно то золото, о котором вы толкуете. Там ведь клейма какие-то необычные стоят, насколько я знаю. Верно? Мне нужно быть уверенным, что это не развод. Что золото существует на самом деле. И его действительно почти десять тонн.

Зарембо облизнул губы.

— Такого уговора не было! — охрипшим голосом проговорил он. — Получается, мы вам видеосъемку, ага… А вы потом по ней вычислите, где Хранилище! И — до свиданья! А то и маслину в голову закатаете!

Лев Николаевич как-то странно вздрогнул. Будто кашлянул. Возможно, он так смеялся.

— Откуда эти дикие фантазии? — с плохо скрытым раздражением бросил Трепетов. — Вы можете включить камеру в самом Хранилище, вас никто не заставляет снимать, как вы туда идете… — Он постучал пальцем по подлокотнику кресла. — Повторяю: это мое условие. Пока я не увижу золото, ни о какой помощи с моей стороны речи быть не может.

Палец незаметно толкнул товарища коленом.

— Хорошо, мы сделаем съемку, — сказал он. — У меня неплохая «Нокия» с мощной подсветкой, можем и видео, и фото наснимать…

— Это мобильник, что ли? — Трепетов поднял брови. — Никаких мобильников. Снимать будете на мою видеокамеру, причем не цифровую, а кассетную, чтобы исключить подделку, монтаж и прочее. Камеру и кассету получите непосредственно перед спуском.

— Так кассетная — это ж бандура такая! — возмутился Зарембо. — Ее на плече носят, я видел! На фига нам такое счастье?..

— Не ляпай, о чем не знаешь, — неожиданно резко, как-то даже по-свойски оборвал его Лев Николаевич. — Есть маленькие камеры с микрокассетами. В ладони уместится. Все, этот вопрос закрыт. Что еще?

Зарембо, насупившись, отвернулся к окну. Палец молчал.

— Какой-то минимум оборудования для первого спуска мы вам дадим, — сказал Трепетов. — Чтобы добраться налегке туда и обратно. — Он повернулся ко Льву Николаевичу. — Когда вы сможете его раздобыть?

— Оборудование? Да дней пять, — сказал тот.

— Значит, через неделю встречаемся здесь. Или сами скажете, куда это оборудование подвезти. К месту спуска отправитесь со Львом Николаевичем и моими людьми. Они будут охранять место, пока вы внизу, и поддерживать с вами связь.

— Они могут взять оттуда слитки, — подсказал Лев Николаевич. — Контрольные образцы. Чтоб не зря ходить.

— Верно, — согласился Трепетов. — Пусть возьмут. Поделим согласно схеме «шестьдесят на сорок». О схеме вы, надеюсь, договорились?

— Да, — сказал Лев Николаевич.

— Отлично. Еще вопросы?

Палец почесал заросший щетиной подбородок. Его не оставляло ощущение, что их взяли в оборот, им диктуют условия, и вообще, наверное, держат за дурачков. При этом внешне все выглядит пристойно, не придерешься. Он посмотрел на Зарембо, ища хоть какой-то поддержки. Тот, не обращая на него никакого внимания, пялился в окно. Что он там увидел, интересно?

— Да это ж Бруно! — громко воскликнул Зарембо и показал пальцем. — Что он здесь делает, этот клоп?

Все посмотрели в окно. Через яблоневый сад, направляясь к дому, энергично шагал человек в темном костюме, ростом с двенадцатилетнего мальчишку. Правда, окаймленное тонкой бородкой лицо было не по-детски суровым и даже угрюмым. Во рту торчала длинная толстая сигара.

— Это мой личный охранник, — сказал Трепетов. — А в чем дело?

— Личный охранник? Ну ни фига себе! — Зарембо рассмеялся. — Я ж его знаю! Мы его в коллекторе тормознули, когда он от Амира убегал! А потом он с нами в «минус двести» ходил! А потом я еще по телевизору видел, как он этого ведущего отправил в нокаут! А теперь он, значит, здесь!

Зарембо толкнул Пальца в плечо.

— Нет, ты видел? Охранник! Этот клоп! Неплохо устроился, однако!

Трепетов посмотрел на Льва Николаевича. Лев Николаевич пожал плечами и принялся изучать свои ногти. За личную охрану шефа он не отвечал.

— Бруно ходил с вами под землю? — спросил Трепетов. — Он тоже был этим… сталкером? В смысле «тоннельщиком»?

— Да какой он «тоннельщик»! Обычный бродяга! Только везучий, как черт! — Зарембо опять рассмеялся. — А еще врет, как НТВ!

У Бруно только что закончился обеденный перерыв. Так это называлось, во всяком случае. Каждый охранник, как и любой человек из обслуги, имел законное право потратить сорок минут своего рабочего времени на то, чтобы перекусить и выпить чашку горячего чаю. Если, конечно, есть на кого оставить пост. У службы безопасности с этим все в порядке — они давно поделили между собой время и ездят по двое-трое в шашлычную на трассе, жрут там, пьют, хватают официанток за задницы — отдыхают, в общем. А вот у Бруно не получилось влиться в этот дружный коллектив. Он личный охранник Трепетова, его «пристяжь», особа привилегированная как-никак… И смотрят здесь на него соответственно. То есть завидуют. Поэтому в свой обеденный перерыв Бруно никуда не ездит, а сидит в своей каморке в доме охраны, грызет сухой «Доширак» и смотрит телевизор. Пиво на работе нельзя, кокс тоже. Баб соответствующих в досягаемости нет — только Машка (здесь все понятно) да горничная, которой под шестьдесят. Хреново, одним словом. Можно, конечно, позвонить в ресторан и заказать нормальный горячий обед со всякими перепелами и анчоусами, но, если честно, Бруно на это наплевать. Ему все равно, что он ест. С перепелами-анчоусами даже хуже, потому что под такую жрачку еще больше захочется накатить по маленькой…

В общем, Бруно прикончил пачку «Доширака», просмотрел передачу про американские чопперы и отправился к Трепетову — на свое рабочее место. Возле гаражей он увидел каких-то двух охламонов, которые садились в хозяйский «Майбах». Их сопровождал парень из СБ, шофер был на месте — беспокоиться не о чем. Но один из охламонов, увидев Бруно, помахал ему рукой и что-то прокричал. Вроде как назвал его по имени. Бруно скривился, отвернулся и пошел дальше. Да, он телезнаменитость, автор знаменитого «нокаута в прямом эфире», он человек-ядро, в конце концов, — так что, он теперь обязан ручкаться со всякими встречными-поперечными?

— Семен Романович просил зайти к нему в кабинет, — сказал охранник на входе.

— Ага, дылда. А то бы я мимо кабинета прошел! — буркнул Бруно и выплюнул окурок сигары в урну.

Трепетов был в настроении. Улыбался.

— Только что встретился с твоими друзьями из подразделения «Тоннель», — объявил он. — Помнят тебя. Рассказывали о твоих подвигах.

— А, эти охламоны! — Бруно нахмурился, почесал в затылке. — Чего-то я их не узнал второпях.

— Они назвались как Пыльченко и Зарембо.

Бруно недоверчиво покосился на шефа.

— Да, были такие, вроде… И чего рассказывали-то?

— Разное. Как вы в «минус двести» спускались. Как Амир Железный за тобой гонялся, стрелял в тебя… Честно говоря, я удивлен — я мало верил твоим рассказам…

— Я всегда говорю правду! — возмутился Бруно. — Это они все перевирают! Не Амир за мной, а я за ним гонялся! То есть мы вместе с пацанами! Но я впереди всех шел, дорогу показывал!

— Это неважно, — отмахнулся Трепетов, продолжая улыбаться. — Значит, все, что ты мне рассказывал раньше про свои подземные приключения — чистая правда?

— Чистая! Спрашиваете! — Бруно гордо выпятил грудь и одновременно сделал оскорбленное лицо. Он пока не решил, как себя держать в данной ситуации.

— А какая еще бывает! У меня правда одна — чистая! Сто процентов! Я вам еще не все рассказал, между прочим! Потому что гостайна и тому подобное!

— Гостайна. Конечно, — сразу согласился Трепетов. — Ты серьезный человек, Бруно. Тут иначе и быть не может… — Он вздохнул. — А вот эти два парня — Пыльченко и Зарембо, насколько они серьезные люди?

Бруно подумал.

— Ну, не физдоболы, в общем. А что? Зачем они вам вообще сдались?

— Подыскиваю новых людей в охрану, — сказал Трепетов. — Парней из всяких спецструктур.

— А-а, так это они потянут! — воодушевился Бруно. — Мышцами играть, крутых из себя строить, как Вася-Альберт — это они запросто! Даже не сомневайтесь!

— А на что-то большее не годятся, выходит?

— Нет, я не имею в виду, что они такие тупые, как этот Вася! Нормальные пацаны, в самом деле!

Бруно вдруг сообразил, что если Пальца и Зарембо возьмут в СБ, ему здесь будет немного веселее и комфортнее, чем сейчас.

— Туповатые малость, это есть! Но не настолько! Я же что имею в виду? Я имею в виду, что как диггеры они, конечно, не фонтан! На троечку! Особенно Зарембо! В глубоком «минусе» он как дитя! Да чего там! Я его сам, помню, на себе тащил однажды!

— Ого! — Трепетов удивился. — А ведь он здоровый лось!

— Ну да! Точно! Они все там здоровые! А как диггеры — мелочь!

— Но ты-то — хороший диггер, как я понял?

Бруно для виду посопел задумчиво, погладил рукой модную бородку, наконец сказал:

— Да! Очень хороший! Самый лучший!

И тут же добавил:

— Хотя еще Леший был… Он сильный диггер, в общем. Почти как я, можно сказать!

— Сегодня ты меня очень удивил, Бруно! — повторил Трепетов, а когда карлик ушел, набрал номер Льва Николаевича: — Наведи справки: Леший, он диггер, под землей лазит… Или раньше лазил…

— А зачем вам еще диггеры? — помявшись, спросил тот.

— Затем, что миллиардеры не кладут все яйца в одну корзину, — добродушно молвил Семен Романович. — И всегда имеют запасные варианты.

Глава 4

Шпионы вокруг нас

В поисках утечки

Замдиректора ФСБ Никонов поднял глаза на вошедшего.

— Проходи, Евсеев.

Тон грубоватый, свойский. Никонов хорошо знал майора по совместной работе в президентской «ракетной комиссии». Можно сказать, на одной сковороде жарились в аду.

— Что-то ты, Евсеев, бледновато выглядишь. Есть проблемы?

— Никак нет, товарищ генерал. Все в порядке.

Хотя нет, сковороды были разные: у одного тефлоновая, антипригарная, генеральская, у другого — обычная чугунная, откуда порой приходится отскребать ошметки мяса. И все равно Евсееву общаться с Никоновым проще, чем с тем же замначем Управления Плешаковым или начальником секретариата Огольцовым. Хотя они и по званиям и по должности гораздо ниже и, следовательно, ближе к Евсееву.

— Проблемы у всех есть, Евсеев, — прогудел назидательно Никонов. — Главное, чтобы они не выходили за плоскость, так сказать, рабочего…

Он очертил руками в воздухе некую фигуру.

— Рабочей сферы. Чтобы тылы были обеспечены… Жена как? Дети?

Ну, дети — это громко сказано. У Евсеева пока что один ребенок. Этого генерал, скорее всего, не знал. Или забыл. Насчет жены… С женой Евсеев последний раз пересекался, кажется, позавчера. Или позапоза… Здесь уже сам майор не владел полной информацией. Одно он знал точно: жена у него еще есть. Тоже одна.

— Спасибо, все хорошо, товарищ генерал.

— Это хорошо, что хорошо. Тогда к делу. Что по утечкам?

Вступление закончено. Евсеев открыл папку, заглянул в нее, закрыл и положил перед генералом.

— Мы закончили комплексную проверку второго круга доступа. Отработаны сорок восемь непосредственных носителей секретной информации, пятьсот пятьдесят девять близких контактов и триста дискретных контактов, выбранных по случайному алгоритму. Отработана вся сопутствующая техзона, коммуникации доступа «Б» и «В». Если коротко, товарищ генерал, мы ничего не нашли.

По лицу Никонова ничего нельзя было прочесть. Возможно, он даже не слушал. Генерал взял папку, раскрыл. Еще раз посмотрел на Евсеева. Стоящий перед ним майор и в самом деле не излучал волны радости, уверенности и чего-то там еще… Причина, видимо, крылась в этой папке.

— Так, — сказал генерал Никонов. — А теперь подробнее.

Секретная информация («синька» на языке профессионалов) — обитатель инфосферы. Она рождается и живет согласно ее законам точно так же, как живые существа рождаются и живут согласно законам биосферы. Информацию можно представить в виде зернышка, ростка, дерева. Она тоже проходит несколько этапов эволюции: ситуация — идея — обсуждение — разработка — документ под грифом «совершенно секретно» (либо некое техническое устройство) как высшая стадия развития. Число людей, имеющих доступ к «синьке» на каждом из этих этапов, строго фиксировано. Каждый носитель известен. Так считается. И в девяносто девяти процентах случаев именно так оно и есть.

Но утечки все равно происходят. Это жизнь, это практика, так бывает.

Утечку необходимо обнаружить и устранить. Первоочередная мера — технический мониторинг «среды обитания» информации. Идет поиск «жучков», сканеров, других сравнительно нехитрых устройств несанкционированного доступа. Затем наступает очередь персонального мониторинга. Отрабатывается каждый причастный — от низшего звена к высшему. Родственники, знакомые, любовницы и любовники. Занятие долгое, нудное, деликатное. И очень неблагодарное.

Чаще всего бывает достаточно пройти эти два круга. «Синька капает» либо там, либо там. Либо — и там, и там.

Если результата все равно нет, дело плохо. Но работа продолжается. У контрразведки имеется на такой случай сплошная проверка, так называемый «сплошняк», когда препарируется каждый отрезок времени существования секретной информации. Дни, часы, минуты, сразу по нескольким параметрам: люди — пространство — техническое окружение. «Дерево» информации распиливается на тонкие срезы и изучается под микроскопом. Не только ствол, но и корни, и каждая тоненькая веточка. И даже каждый листочек. Особенность «сплошняка» в том, что на этом этапе не существует диких, глупых и невероятных версий. Отрабатываются любые. Технические возможности врага априори считаются неограниченными. Встроенная в дужку очков видеокамера с накопителем. Записывающее устройство, закамуфлированное под таблетку аспирина. Распыленный в кабинете наркотик с амнезирующими свойствами.

Отработанные под всевозможными углами версии либо становятся рабочими версиями, либо идут в «отвал».

Формулы отработки имеют устрашающий вид и чем-то напоминают нелинейное дифференциальное уравнение четвертого порядка. В самом деле, учитывать приходится множество разных факторов, между которыми существуют сложные и не всегда явные связи.

На одного носителя информации в среднем приходится по 9,4 человека, с которыми он имеет постоянный контакт (родственники, сослуживцы, близкие друзья), и по двадцать два человека, с которыми он встречается время от времени, может, даже раз в пять лет. Но это в среднем. Кто-то живет с мамой, а то и один, в гости не ходит, контактирует только с коллегами по работе, а кто-то имеет по три-четыре любовницы, «зажигает» в ночных клубах…

И есть стремящееся к бесконечности число случайных прохожих, попутчиков в троллейбусе, поезде и так далее. Чтобы «слить синьку», достаточно одной-единственной встречи. Просто пройти рядом. Постоять за соседними писсуарами в общественном туалете. Такие встречи называются «моменталками».

Уж проще, кажется, головой об стену…

Но это привычная работа для контрразведчиков.

Зона предполагаемой утечки сужается с каждым решенным уравнением, с каждой отбракованной версией.

Сужается.

В конце концов не остается ничего. Ноль. Пустота в кулаке.

А «синька капает» по-прежнему.

— …Таким образом, обычный метод исключения указывает на то, что утечки могут происходить на единственном неотработанном участке поля нашего поиска. Это — закрытые коммуникации доступа высшей секретности «А», каналы правительственной связи… — Евсеев поднял глаза на Никонова и закончил доклад: — Поэтому прошу согласовать с руководством Федеральной службы охраны и Службы правительственной связи вопрос допуска сотрудников нашего отдела к коммутационным станциям и коллекторам, а также к личным делам работников ФСПС, и… — Он сделал паузу. — Нам может понадобиться список абонентов правительственной связи и ежедневные карты соединений.

Никонов слушал не перебивая. Когда Евсеев замолчал, он пошевелился, встал. Подошел к окну, откинул верхнюю фрамугу и остался стоять, подставив лицо прохладе. Евсееву и самому вдруг показалось, что в кабинете стало как-то душно.

— Может, тебе еще расшифровки телефонных переговоров членов кабинета министров предоставить? — сухо поинтересовался генерал. — Их личную переписку?

В голосе не осталось и следа былой неофициальной грубоватости. Точнее, грубоватость осталась — но другая, сухая, раздраженная, даже брезгливая, словно он говорил с надоедливым просителем.

Евсеев ничего не ответил. Что тут можно ответить? Он стоял, вздернув кверху подбородок, и ждал.

Никонов смотрел в окно.

— Значит, правительственная связь… — проговорил он некоторое время спустя. — Святая святых государства. Высший уровень конфиденциальности и доверия. Одиннадцать тысяч высокопоставленных пользователей… — Он оглянулся на Евсеева.

— Я знаю, товарищ генерал, — сказал майор.

Никонов опять отвернулся.

— Особая каста, Евсеев. О-ох, особая, — протянул он сквозь зубы. — Если ты ошибся, они тебя с потрохами съедят. Да я сам первый тебя сожру. Это пощечина всей контрразведке…

— Я все понимаю, — сказал Евсеев. — Дело в том, товарищ генерал, что несколько лет назад в одном из коллекторов правительственной связи в Подмосковье был обнаружен сканирующий прибор…

Никонов нетерпеливо махнул рукой.

— Что я, по-твоему, вчера родился? — прорычал он уже самым настоящим свирепым казарменным рыком. — Думаешь, я здесь сижу и ничего не знаю?! Ты вообще, Евсеев, ты хоть соображаешь, с кем ты разговариваешь? Или думаешь, если мы были в одной комиссии, то тебе все можно? Вообразил себя всемогущим, да?!

Майор вытянулся в струнку и оцепенело уставился в потолок. Это защитная поза всех подчиненных. Поза смирения и самосохранения. Ты мужественно стоишь на месте, не мечешься испуганной тенью по кабинету — и в то же время как бы висишь на невидимой нити, подвешенной к потолку примерно в той точке, куда устремлен твой остановившийся взгляд. Как обезьянка, раскачивающаяся на люстре. А начальство ходит вокруг, цокает когтями, бьет хвостом, как голодный тигр. Но добраться не может. Главное — не опускать глаза, не встречаться с ним взглядом, иначе…

— В общем, так, Евсеев… — Раздраженно топоча, Никонов вернулся к столу, опустился в кресло. Кресло взвизгнуло. — Добро на проверку коммутаторов и кабелей ты получишь, хрен с тобой. Уже на этой неделе. Доступ к личным делам… — Он сжал зубы, постучал ногтем по столу. — Не обещаю. А что касается всего остального — забудь! Просто забудь! Вот так. И — давай… — Он помахал в воздухе рукой, изображая что-то вроде вращающегося пропеллера, буркнул: — Иди, Евсеев, иди. Можешь быть свободен.

Фейсы[3] приехали в обед. Двое, молодые, на «Ладе-Приоре». Представились, предъявили документы, подписанный директором ФСО допуск.

Пряхин спросил:

— А что именно будете проверять?

— Для начала покажите ваш журнал обхода, — сказал тот, что поплотнее.

Пока один внимательно изучал журнал, словно это был свежий «Плейбой», второй прошелся по операторской. Комната четыре на два метра. Стол, стул, телефон. На столе лежали книги. Фейс взял одну, взвесил в руке, посмотрел на обложку — «Люберецкий стрелок. Запрет на охоту».

— Это ваше?

— Да, — сказал Пряхин.

— Любите литературу?

— Люблю как бы…

К чтению он пристрастился уже здесь, на участке контроля № 18. А ничего больше и не оставалось: либо читай, либо сиди и пялься на аппарат контроля спецсвязи, по которому может прийти сигнал о неполадках на вверенном участке или каких-то других проблемах. Радио и телевизор запрещены. За пьянство на рабочем месте — суд. А какие еще варианты?..

Зато Пряхин не принимал запрещенные наркотические средства, не курил, не злоупотреблял спиртным и даже не играл в «Doom» и «Bioshock». По крайней мере — на рабочем месте. Уже за одно это его можно было премировать… По уставу тысяча девятьсот какого-то древнего года операторам запрещалось пользоваться электронными устройствами с импортными комплектующими. Так вот, поэтому Пряхин читал не букридеры, а самые настоящие бумажные книги. С переплетом, форзацем, гарнитурой «Школьная» и прочими прибамбасами. За полтора года службы он одолел двенадцать томов серии «Русский Рэмбо», а теперь уверенно справлялся с «Люберецким стрелком». В наш нечитающий век он был в каком-то смысле аристократом духа.

— Я что-то не вижу вашего напарника, — сказал полный, еще раз окинув взглядом крохотную каморку операторской, как будто напарник мог прятаться под столом или еще где-нибудь. — На участке контроля должно быть два человека, ведь верно?

— Полтора года уже обещают, — сказал Пряхин. — Пока не нашли подходящей кандидатуры. Таджика-гастарбайтера сюда не посадишь, сами понимаете…

— Вы, значит, один и дежурите, и обходите участок?

Пряхин пожал плечами. И дежурит, и обходит.

Операторская контроля № 18 ютилась в небольшой комнатке в здании Кукуевского РОВД. Отсюда до ближайшего смотрового люка линии правительственной связи пять минут ходу. Всего таких люков на дистанции — восемь. Протяженность линии — шестьдесят километров.

Сели в машину и поехали смотреть. Первый люк, второй, третий. И так далее. Фейсы осматривают пломбу, замок. Просят открыть люк, спускаются вниз и светят фонариком. Что они ищут, непонятно.

— И как же вы справляетесь в одиночку? — никак не успокаивается полный. — У вас и машины своей нет, как я понимаю?

— Меня подвозят, — сказал Пряхин. — У начальства договоренность с РОВД. А там транспорта хватает.

Фейсы переглянулись между собой.

— И часто вас подвозят?

— По-разному бывает, — уклончиво сказал Пряхин. Видимо, что-то подсчитав в уме, он добавил:

— Не так уж и редко, между прочим…

Дело в том, что в окрестностях Кукуева, как раз по направлению линии связи, стоит печально известная деревня Колпаково. Неспокойное место. То драка с поножовщиной, то поджог, то еще какая-нибудь напасть. Полисменам из РОВД туда частенько кататься приходится. Они и Пряхина с собой берут, если место свободное есть. Он из окошка смотрит, фиксирует, все ли в порядке. Потом протокол обхода составляет. А бывает, что и попросит остановиться да проверит пломбу. Это когда у них время есть.

— А вы не помните случайно ту историю десятилетней давности, со сканером? — спросил фейс, словно подслушав его мысли.

— Да меня ж здесь не было тогда, — ответил Пряхин. — Я только полтора года как. А кто смотрел участок, не знаю…

Да, скорее всего, вообще никто не смотрел. В девяностых — начале нулевых на тысячу километров линии ПС нередко был всего один обходчик.

Остановились у люка № 5.

Пломба на месте. Замок работает. Фейсы на этот раз спускаться не стали, заглянули внутрь, фонариком туда-сюда поводили. И дальше поехали.

— Так что все-таки за история была такая? — обернулся к Пряхину второй фейс. — Со сканером?

— Да ничего интересного, — буркнул Пряхин. — Так, бытовуха обычная, считай…

— И все-таки? — настаивал фейс.

Пряхин вздохнул.

— Из Колпаково тут двое отметились, короче. Алкаши местные. Взломали шестой люк, хотели кабель оттуда вырезать. Как цветной металлолом, значит…

— Срезали замок? — уточнил фейс.

— Может, и срезали, — пожал плечами Пряхин.

— Не было там никакого замка, — сказал первый фейс, который за рулем. — Так что и срезать было нечего.

— Может, и не было, — с обидой сказал Пряхин. — Видно, вы лучше знаете… Тогда сами друг другу и рассказывайте.

— Не обращайте внимания, — вежливо сказал второй. — И что было дальше?

— Залезли они в колодец, значит, — продолжил Пряхин, — а на одном из кабелей висит штука непонятная. Большая, тяжеленная. Вот они сняли ее и в скупку отвезли. Кажется, за сто пятьдесят рублей сдали. А в тот же день в ту же скупку ОБЭП нагрянул. Металлолом изъяли. И кто-то там внимание на эту елдовину обратил — показалось, на бомбу похоже. Вызвали ваших, из ФСБ… Ну, а те покрутили, разобрали елдовину на части, и оказалось, что это какой-то суперсовременный сканер-передатчик. Передавал данные прямо на американский спутник…

Пряхин сделал паузу и бодро резюмировал:

— Но это, как говорится, дела давно минувших дней. Сейчас все по-другому. Все под контролем. И замок на каждом люке. И оператор есть, и надзор соответствующий. Да вы и сами видите же…

— А оператор еще и литературу любит, — сказал тот, что за рулем, своему коллеге.

Зачем сказал, непонятно. Сам бы попробовал отсидеть вахту в этой каморке, умник!

Следующим был тот самый люк. Номер шесть.

Машина остановилась. Ржаное поле до горизонта. Колпаково в двух километрах. Точнее, Колпаково-1 — сама деревня, пьющая, гулящая и умирающая, и чуть дальше — Колпаково-2, недавно отстроенный коттеджный поселок, где живут вполне себе обеспеченные люди. Которым жители Колпаково-1, правда, иногда создают проблемы разного рода. То обворуют, то забор обоссут…

Пряхин подождал, когда фейсы проверят пломбу. Склонился над люком, покрутил ключом, отпер замок.

На этот раз более вежливый и худой фейс спустился в колодец. Пряхину было видно сверху, как он осматривает кабеля и крепления.

— Спуститесь сюда, пожалуйста, — неожиданно послышалось снизу.

— А что такое?

— Спуститесь, спуститесь. Не бойтесь.

Кряхтя, Пряхин спустился вниз, осторожно ступая на ржавые скобы. Фейс светил фонариком вдоль стенки коллектора. Покрытые пылью толстые кабели уходили в темноту.

— Сюда смотрите.

Фейс показал на… Сердце чуть не выскочило из груди Пряхина. Между кабелями и стеной находился какой-то предмет. Серый. Размером с маленькую подушку или мешок. Тоже покрытый пылью. Что это?

Пряхин облизнул губы и как бы сам себе ответил:

— Я не знаю…

Свет в колодце стал ярче. Это заработала подсветка видеокамеры, которую держал в руках второй фейс, толстый. Пряхин даже не заметил, как он спустился.

— Когда вы осматривали колодец в последний раз?

Пряхин пожал плечами, продолжая тупо смотреть на пыльный мешок. Или что это было еще.

— Не помню, — сказал он.

— Если верить журналу, вы спускались сюда во вторник… То есть вчера…

По журналу выходит так. В жизни получается иначе. Он чуть не сказал это вслух. И сказал бы — если бы не услышал тонкий писк. В мешке что-то шевелилось и пищало. Или это у него в глазах шевелилось. А в ушах сам по себе рождался противный тонкий звук, похожий на мышиный писк… Но разве так бывает у человека, ведущего трезвый образ жизни?

— Один секунд, — сказал Пряхин.

Он подошел к мешку, ткнул его пальцем. Ковырнул. На пол посыпалась труха, внутри показались шевелящиеся маленькие розовые тельца.

Пряхин неторопливо отер руку о штанину.

— Да ё… Это ж мышиное гнездо.

Фейсы подошли, посмотрели. Точно — гнездо. Толстый выругался и выключил камеру.

— Это тоже непорядок! — проворчал он. — В коммуникациях не должно быть никаких животных! Они могут повредить связь!

— Может, уже повредили! — сказал второй.

Пряхин вздохнул, развел руками. Чего тут спорить, огород городить… Из своего чемоданчика он достал специальный тестер-анализатор, поколдовал над каждым из кабелей, показал фейсам какие-то значения на дисплее.

— Да все в порядке!

Поднявшись наверх, он нашел подходящую палку, вытряс мышиное гнездо в пакет и выбросил.

…За десятую долю миллисекунды сигнал тестера прошел через кабели правительственной связи и достиг Москвы. А точнее — коммутационной камеры, расположенной на глубине двадцати пяти метров где-то под Кремлем. Чуткий и умный прибор, прозванный своими создателями «патефоном Кольбана», зафиксировал сигнал и добавил данные о нем в «двухчасовой» пакет. Когда спутник-шпион окажется над широтой Москвы, прибор отправит этот пакет через шестьсот пятьдесят километров воздушного и безвоздушного пространства. Там уже содержались записи переговоров двенадцати разных абонентов правительственной связи в Москве, Иваново, Барнауле и Белграде, а также сигналы еще нескольких тестовых «прозвонок». Последние фиксировались в памяти прибора как короткий писк. Специалисты в Лэнгли, которые всему любят давать прозвища, ласково называли его «О'кей-Маус». Пи-и! Все в порядке! Система работает!

В последнее время такие сигналы заметно участились. Если бы чуткий и умный прибор, установленный под Кремлем, был способен делать выводы, он бы, наверное, решил, что вся сеть правительственной связи России проходит тотальную проверку. Но он только собирает и отправляет данные. А выводы делают люди, которые эти данные получают…

Политик Бруно

Свой журнал Маша презентовала в галерее «Красный Октябрь», на территории бывшей кондитерской фабрики. Назывался он «Ппц». Журнал, в смысле. «Полиграфический Подиум-Центр». Это, б…дь, только Машка могла додуматься. Нет, а в самом деле, почему она не назвала его «Бдь», скажем?

Само мероприятие под стать — обычная Машкина заедрень: «голубые» табунами, девки безжопые, музыка как из перфоратора, из выпивки белый «сухарь», гуляево до шести утра. О чем тут гулять, спрашивается? Куда гулять? С кем? Но все гуляли. Даже Романыч. Бруно ни за что бы сюда не сунулся, если бы не Романыч. Пришлось терпеть.

Да, был один приятный момент. Стены в этой галерее голые, как в карцере в череповецкой «десятке». Единственное украшение — фотки. Где-то два на два метра. Или даже больше. На них та же голубень и девки, что и в зале, один в один, Бруно даже узнал пару рож… А на одной из фоток он совершенно неожиданно узнал самого себя. Офигел даже. Костюм с блестками, одна рука в кармане, вторая даже не рука, а как крыло размазанное, он ей взмахнул просто очень резко. Лицо интеллигентное, мужественное такое, и орет на кого-то. Ну, точно он. И все это на фоне трепетовской усадьбы, в стеклянной стене отражается синее небо. Это, похоже, фотограф Машкин его подловил, он ошивался там пару дней, носатый такой. А Бруно даже не знал. Вспоминал-вспоминал, когда он рукой вот так махал, так и не вспомнил. Наверное, бухой был, кого-то нах послал. Или в рожу кому дать хотел. Возможно, даже самому фотографу.

— Что скажешь? Нравится? — подкатила Машка, в руке стакан.

— Голубое небо я бы, конечно, убрал, — сказал Бруно важно. — Голубень не люблю. А так ништяк.

— Честно говоря, это Семен попросил, чтобы тебя сфоткали.

Она сунулась в стакан, увидела, что пустой, поморщилась.

— Он сказал, надо тебя раскручивать потихоньку. Какая-то партия, выборы, хня, короче. Ты чего, серьезно на это подписался?

— Народ как бы за, — сказал Бруно. — Я как бы не против…

— Да, дела-а, — протянула Машка и посмотрела на фото. — Но ты ничего получился, как ни странно! До сих пор офигеваю. Я ведь тогда Романыча чуть не послала, говорю, Бруно — это дикий трэш, у него ж морда каторжная, он всех рекламодателей мне распугает… Ты извини, конечно.

Машка грациозно взмахнула стаканом:

— Но ведь это бизнес, бабки, туда-сюда, сам понимаешь… А сейчас смотрю — хм, задорно так получилось, с матерком, свеженько. Может, на обложку тебя поставим в следующем месяце, если никто это место не скупит. А? Только татушек нарисуем — шея, руки, чтобы костюм не закрывал. Ты как?

— Хватит того, что ты мне бороду нарисовала, как у негра черножопого, — проворчал Бруно.

— А чего, нормальная бородка. Ой, ладно, там Лубутена привезли — он тоже с бородкой, видишь? Сейчас такое начнется… Я побежала, короче.

Но она еще притормозила на полсекунды, чтобы обернуться и добавить:

— А ты ничего, Бруно, симпатичный!

— Ага, — сказал Бруно.

Честно говоря, за всякими заботами он успел подзабыть о своем новом статусе партийного вождя. Бруно пошел искать в тусовке Романыча и обнаружил его в компании Сулимова и очень полного мужчины с розовым девичьим лицом.

— Маленький народ! — кричал Романыч, пытаясь перекрыть шум, который издавали музыканты на подиуме. — Они сами так себя называют!

— А я тебе о чем! — орал в ответ Сулимов. — Значит, должно присутствовать слово «народный» или «народная»!

— Но ведь это глупость! Народ здесь имеется в виду в другом смысле! Не в глобальном!

— Мне насрать на смысл! Нам рейтинг нужен! Пишем «Малая народная партия», и точка! Нет, лучше просто — «Народная партия»!

— Нет, просто — «Партия»! — поддел его Романыч.

— «Народная партия» уже зарегистрирована! — пропищал розовый толстяк.

— Уроды! — возмутился вице-премьер. — Тогда пусть будет «Народное вече»!

— Тоже зарегистрировано!

— Они ведь не просто народ! — не успокаивался Романыч. — Они маленький народ!

— «Маленькое народное вече»!

Толстый закрутил головой.

— Не зарегят! Нельзя, чтобы совпадало два и более слова! Сразу в корзину!

— Уроды!

Бруно громко кашлянул и потрогал Романыча за рукав.

— Так это, гм, Семен Романович. Чего у нас с этой партией, я не понял?

— А-а, партия! — сказал Романыч. — Кстати, вот это Бруно, тот самый.

Толстый с интересом посмотрел на карлика, протянул ему руку:

— Липов, полтиттехнолог… Я помощник Валентина.

— Бруно Аллегро, человек-ядро, человек-звезда. А, ну еще партийный вождь как бы, — обстоятельно перечислил Бруно.

— Он что, из «ЕдРа»? — Толстый нахмурился, покосился на Романыча. — Это меняет дело… Тогда его нельзя использовать!

— Что значит из ядра? Я сам — ядро! — обиделся Бруно. — Человек-ядро, один в один! Что, не похож?

Романыч рассмеялся.

— Нет, все нормально! Ни в «Единой России», ни в какой другой партии Бруно не состоит! В этом плане он совершенно девственен…

Бруно насупился. На что он намекает? Может, про Машку узнал? Так она и не скрывает…

— Только давай без паники!.. — одернул Сулимов Липова. — Мы уже все взвесили с Кириллом…

— Короче, так мне чего-то надо делать или нет? — перебил их Бруно. — А то я могу по телевизору там выступить или чего.

Романыч переглянулся с остальными. Липов покачал головой.

— Да все нормально, Бруно, — сказал Романыч. — Пока ничего не надо. Коля собирает инициативную группу, он даст знать в случае надобности.

— Это вот этот, что ли, Коля? — Бруно пальцем показал на Липова.

— Да, Коля — это я, — сказал Липов и неожиданно засмеялся тонким девичьим голоском.

— А почему он?

— Потому что Коля — политтехнолог, — сказал Романыч. — Это работа такая. «Партия под ключ» — слышал о таком?

— Нет, — сказал Бруно. Он с подозрением рассматривал Липова. — А он не станет это… Ну, чтобы вместо меня, значит? На мое место?

Липов опять засмеялся. К ним подошел невысокий бородатый мужичок в клетчатом костюме и спросил что-то по-английски. Липов ответил — тоже на английском. Мужичок посмотрел на Бруно, широко улыбнулся и показал большой палец.

— Чего он скалится, как клоун? — набычился Бруно.

— Это Кристиан Лубутен, известный модельер, — сказал политтехнолог. — Он согласился сняться в нескольких рекламных роликах, будет продвигать нашу партию.

Бруно презрительно хмыкнул.

— Этот Лумумба — не из маленького народа. Он — дылда!

— Да какая разница! При съемках мы будем использовать ту же технологию, что использовалась во «Властелине колец», — пояснил Липов. — Снимаются нормальные актеры…

Романыч кашлянул. Липов посмотрел на него, на Бруно, сделал страшное лицо.

— …Э-э, извиняюсь… В смысле, обычные актеры…

— Дылды, — уточнил Бруно.

— Да. Дылды. Точно, дылды! — Липов с готовностью закивал головой. — Но на экране они будут выглядеть в точности как вы. По росту. Понимаете, вся фишка в том, что они как бы за вас, несмотря на то что, э-э…

— Несмотря на то, что они дылды, — сказал Бруно.

— Точно. Да.

— Тогда лучше снимите боксера этого, Кукуева, — посоветовал Бруно.

Потом не заладились дела у английского клуба, получившего в футбольных кулуарах прозвище «Трепетуны». Клуб проиграл две важные встречи подряд, впереди маячила третья встреча, какой-то Суперкубок или что-то в этом роде. У Романыча расшалилась печень, началась мигрень, он поругался с Машкой и в конце концов полетел в Лондон навалять тренеру-итальянцу п…дюлей. Бруно сопровождал его в этой поездке. Таким образом, на несколько дней тема партийного строительства была закрыта. Все темы были закрыты, кроме футбольной.

В Южной Англии, как и положено, моросил колючий дождь. Романыч вместе с Бруно, адвокатами и местной охранной командой (два джипа и «Бентли») целый день колесили между Кобхэмом, где располагалась тренировочная база «Трепетунов», и Лондоном, где, по некоторым сведениям, скрывался от Романычева гнева Луиджи, тот самый тренер. В конце концов его нашли в одном из итальянских ресторанов — он был пьян в сопли, мечтательно улыбался и то порывался обнять Романыча, то хватал его за грудки. Кругом было много итальянцев. Они что-то горячо доказывали Романычу и его свите; некоторые их них выглядели как настоящие мафиози. Покидать ресторан Луиджи решительно отказывался, что, надо признать, было с его стороны весьма разумно.

Тогда Романыч обратился к своим охранникам и адвокатам:

— Значит, так. Вы все идете на улицу и садитесь в машины. А мы с Бруно проводим Луиджи в туалет. Правда, Луиджи?

Луиджи посмотрел на маленького Бруно, улыбнулся и кивнул.

Через минуту Бруно катал его ногами по полу туалета, танцевал гопака на почках и окунал головой в унитаз. По лицу старался не бить.

— Я — человек-ядро! Ты — человек-мяч! По мячу бьют, а ядро бьет само! Я — главнее! — приговаривал он.

Потом Луиджи усадили под горячий фен, Бруно его держал, Романыч произнес короткую речь на английском. Потом он дал Луиджи какие-то бумаги, и тот их сразу подписал. Из ресторана они вышли через черный ход.

— Я уволил Луиджи, — объявил Романыч, когда они сели в «Бентли». — У нас будет другой тренер. Послезавтра я возвращаюсь в Москву.

Утром следующего дня на базе в Колхэме Романыч представил команде нового тренера. Это был рыжий испанец, неожиданно полный и в очках. Звали его Мигель.

— Я очень-очень рад работать с такой сильной командой и таким человеком, как Семен Трепетов! — сказал Мигель в своей краткой речи. — Я считаю, что у нашего клуба начинаются новые, лучшие времена!

Бруно смотрел на этого Мигеля и в общем-то не сомневался, что и он очень скоро будет кататься по полу в уборной (очень возможно, что это будет уборная испанского ресторана). Что-то в его внешности подсказывало именно такой итог. Ну, да и ладно. Бруно ничего не имел против.

Как только вопрос с тренером решился, Романыч сразу почувствовал себя лучше — мигрень прекратилась, печень успокоилась. Он закатил праздничный ужин в «Gordon Ramsay» с шотландскими вальдшнепами, йоркширским пудингом и морем старого виски. В меню и карте вин крупными буквами было прописано, что обслуживание в ресторане ведется по системе а-ля рюсс. То есть «по-русски». Как выяснилось, ничего страшного в этом нет и означало лишь то, что все заказанные блюда подаются к столу не сразу, а в две-три перемены, чтобы, как говорится, с пылу с жару. Вот во время одной из перемен Романыч и сказал Бруно:

— Кстати, поздравляю! Сегодня звонил Липов, проинформировал, что учредительное собрание прошло успешно, тебя единогласно выбрали председателем партии!

— Какой партии? — уточнил Бруно, приканчивая вальдшнепа.

— Партии маленьких людей, сокращенно — ПМЛ. Решили оставить это название.

Бруно сделал хороший глоток «Бушмиллса», вытер рот и сказал:

— Ничё, мне нравится. Правильное название. Председатель — это типа вождь?

— Да, — сказал Романыч.

— Значит, теперь я еще человек-вождь!

Бруно сразу надулся, как индюк.

— А где собрание было-то? — буркнул он недовольно. — Почему я об этом в последнюю очередь узнаю?

— Я сам не знаю, Бруно. Может, оно в Москве было. А может, в каком-нибудь Урюпинске. Скорее всего, его и не было на самом деле! — Трепетов похлопал карлика по плечу. — Да это и неважно! Не переживай! Липов хорошо знает свое дело, это уже девятая партия, которой он занимается!

— Сдается мне, мутноватый он чел! — озаботился вдруг Бруно. — Как бы не обосрал нам все дело! Кстати, какой у него телефон?

Трепетов пожал плечами.

— Айфон, наверное. Что-то в этом роде. А что?

— Ничего, — сказал Бруно, сдвинув брови. — То есть плохо. Люди с айфонами часто пытались меня нае… Обмануть то есть. Но это ничего!

Так же быстро, как он впал в беспокойство, сейчас Бруно неожиданно воспрянул духом.

— Если что, я Липова закажу! Маслину в башку — и все проблемы! Ведь теперь я вождь! Председатель партии! Верно?

— Пока что ты председатель незарегистрированной партии, — поправил его Трепетов.

— А что это значит? — Бруно насторожился. — Я еще не могу никого заказать? А когда ее зарегистрируют?

— Завтра Липов отнесет документы в Минюст.

— Точно отнесет? Не заныкает?

— Нет. Ему за это деньги платят.

Бруно покачал головой, всем видом показывая, что так-то оно так, но, по его мнению, это ничего не значит. Деньги всем платят, а они норовят украсть, обмануть или еще чего похуже…

— А много денег?

— Много или мало, тебя это не должно волновать, — сказал Трепетов. — Деньги не твои, и платишь не ты.

Бруно немного смутился, но постарался не терять своей важности.

— И то правда! — солидно заметил он.

Первая экспедиция

— Там все настроено. Нажал «рек», нажал «стоп». Подсветка. Зум. Режим «дата-время». Батарея полная. Разберетесь, короче. Держи.

Лев Николаевич передал камеру Пальцу, тот сразу сунул ее в рюкзак. Она и в самом деле оказалась довольно компактной, не больше обычного фотоаппарата. И весила как пакет чипсов.

Лев Николаевич посмотрел на часы.

— Когда вас ждать?

Палец пожал плечами.

— Кто знает? Это «минус». Может, сутки, может, больше…

И вздохнув, добавил:

— Если все пойдет хорошо.

Лев Николаевич обвел взглядом мрачный подвал, устланный мусором и колотым кирпичом. Крохотное окошко под потолком, кружение вековой пыли в скупом луче света. Старый купеческий дом начала двадцатого века готовили к реконструкции, от него, по сути, остались только этот подвал да еще фасад, выходящий на Газетный переулок. В дальней стене, куда уходили трубы канализации и водоснабжения, зиял большой пролом. Там ждали Зарембо и Середов, увешанные рейдовыми рюкзаками со снаряжением. Середов смолил третью сигарету подряд — напитывал организм никотином на дальнюю дорогу.

— Будем надеяться, что именно хорошо все и пройдет, — сказал Лев Николаевич. — Машина стоит во дворе, там дежурят ребята из СБ. Они присмотрят за домом и вообще. Можете на них положиться. Раз в полчаса выходите на связь, чтобы мы были в курсе ваших передвижений. Мне будут докладывать.

— Сторож там, наверху, не возбухнет? — поинтересовался Палец. — Ментов с перепугу не вызовет?

— Насчет сторожа не беспокойся. Там все улажено. Он даже поможет, если надо будет. Хотя… — Лев Николаевич смерил взглядом внушительную фигуру стоящего перед ним «тоннельщика», экипированного по последнему слову диггерской техники. — Чего вам помогать? Сами справитесь…

Он достал из куртки платок, приложил к носу.

— Ну и воняет здесь. Ладно. Я пошел, а вам — удачи.

Лев Николаевич коротко кивнул в пространство и направился к полуразбитой лестнице, ведущей на улицу.

— В спину ветер, — сказал Палец, когда он скрылся наверху.

Он повесил на плечо удобный чехол, где были закреплены два небольших баллона с ацетиленом и кислородом.

— Ну что, мужики… — Он повернулся к товарищам. — А нам — совсем в другую сторону, верно?

Воздух постепенно становится вязким. Кажется, еще немного, и его можно будет пластать ножом, как черный студень. Мало кто заходил на третий уровень. А ведь это «только» пятьдесят метров.

Нагрузились в этот раз порядочно. Хорошо, что в последний момент решили не брать глубинный сканер. Сканер роскошный — «Геохантер», трехмерная картинка. Но там одна только поисковая катушка метр длиной. На фига им вообще этот сканер?

Зато инфракрасные «котлы» выше всяких похвал — легкие, мощные. Четырехканальные газоанализаторы «Дрёгер» в резиновых противоударных чехлах. Рации МОХ-221 — точно такие же, как им на Лубянке выдавали. Хорошие рации, проверенные. И два «стечкина» вдобавок. Молодец, Лев Николаевич, расстарался…

Дышишь, дышишь, только и делаешь, что дышишь. Самоспасатели пока не включали из соображений экономии. Палец сказал, что обернутся за шесть часов, но как будет на самом деле, никто не знает.

Им еще повезло, что заброс в самом центре города. Через Неглинку сэкономили больше часа пути.

И все время дышишь.

Дошли до первой решетки, отзвонились наверх:

— Идем по расписанию, все в порядке.

— Где находитесь? — спросили те, наверху.

— Отметка семь-семь-один, — сказал Середов и подмигнул Пальцу и Зарембо. Абсолютно от балды сказал.

— Это где? — интересуются наверху.

— Это второй горизонт. Ну, почти третий уже.

Там замолчали и отключились. Чем меньше они знают, тем лучше.

Середов с любопытством вертел рацию в руке, разглядывал.

— Слушайте, кажись, это та самая «труба», что у меня в «Тоннеле» была!

— Ясно, та самая, — сказал Палец.

— Нет, не в смысле, что МОХ, а в смысле, что моя «труба» треснутая была в двух местах — это я в «Бухене» саданул ее случайно. И здесь, смотрю, тоже трещины. И в тех же местах. И эпоксидка, которой я клеил…

Палец сказал:

— Ну, покажь.

Середов показал. Точно, трещины. Следы от эпоксидки. Палец и Зарембо еще раз осмотрели свои «трубы». Зарембо показалось, что ту, которая у Пальца, раньше Леший носил — у нее чехол был потерт точно так же, он еще собирался заменить его.

— Так что, выходит, этот Лев Николаевич склад спецоборудования ФСБ грабанул? — спросил Середов.

— Прямо тебе грабанул, — ответил Палец. — Купил. Значит, концы есть.

— Вот блин! Я там пахал, как папа Карло, жизнью рисковал, и у меня никаких концов не осталось! А этот хрен, неизвестно кто он и откуда, спокойно так пришел и купил!

— Это тебе неизвестно откуда. А на Лубянке, может, он в уважухе. И каждый завсклада поручкаться бежит, считает честью…

— Стало быть, крутой хрен этот Лев Николаевич, — сказал Зарембо.

— Крутой не крутой, а про Хранилище он ничего не знал! — не сдавался Середов. — А мы — знаем. Кто круче?

— Ага. Сравнил х…й с пальцем, — сказал Палец.

На глубине не очень-то посмеешься. Но Зарембо не мог сдержаться. Сдавленным таким смехом: гы-ы-ы.

— Чего ржешь?

— Ты, Палец, только что себя с х…ем сравнил, — пояснил Зарембо. — Не в твою пользу, извини.

Да, смешно. Очень смешно. Посмеялись. В конце концов Палец согласился:

— Ты прав, Зарембо. Да, до этого х…я, до Льва Николаевича, нам всем еще расти и расти.

Шли долго и достаточно тяжело. Путались в ходах, один раз свернули не туда, пришлось возвращаться, намотав пару лишних километров. Давало себя знать кислородное голодание: появилась одышка, все потели, руки-ноги стали как ватные. Казалось, что следом кто-то идет, выглядывает из боковых ответвлений, целится в незащищенные спины…

— Может, вернемся? — сказал Ржавый, который подвернул ногу и заметно прихрамывал. — Как-то неудачно все складывается… Лучше отдохнуть и в другой раз попробовать…

Он думал, что товарищи набросятся на него с насмешками и упреками, но нет.

— Каждый раз так, — мрачно сказал Палец после некоторого молчания. — Особенно когда растренирован…

— Да в прошлый раз вроде полегче было.

— Это тебе кажется, — сипло сказал Зарембо. — Никогда легко не бывает. В прошлый раз ты тоже ныл. Потерпи, сейчас мы на правильном пути. Через час-полтора придем.

Дальше двигались молча, с трудом переставляя ноги в тяжелых ботинках и напряженно вглядываясь во тьму. Мигание красного светодиода они заметили издалека.

Пых… Пых…

Люк на шахте «Бухенвальда» никуда не делся, ясное дело. И низкий каменный потолок. И особый тухлый мрак, который здесь, на шестидесяти с лишним метрах, ощущается как присутствие живого существа. Точнее, ты ощущаешь свое присутствие в нем. Внутри. Тебя проглотили. Тебя переваривают…

Кстати, в коровьих желудках вырабатывается вполне себе горючий биогенный метан.

Сгрузили вещи возле шахты, повалились на сырую землю, полежали полчаса, приходя в себя. Потом Палец стал готовить автоген к работе, а Зарембо делал замеры на газоанализаторе.

— Просачивается понемногу откуда-то, — сказал он. — Но концентрация никакая, меньше двух процентов.

— Меньше двух — считай что ничего, — сказал Палец.

— Помню, Леший что-то такое говорил про метан, — сказал Середов. — Когда в малой концентрации…

— Опять ты со своим Лешим, — раздраженно сказал Палец. — Что он говорил?

— Если, мол, метан появился, надо тут же уходить… Сколько бы его ни было…

— Умный больно… Тогда бы вообще в «минус» никто не ходил…

— Вот, ноль шесть. Один и шесть. Опять ноль-три… — Зарембо обошел вокруг шахты, глядя на показания прибора. — По нулям. Опять ноль шесть. Такое впечатление, где-то тонкой струйкой, еле-еле…

— Мышь пернула, — предположил Середов.

Смех смехом, а делать что-то надо. Не будут же они здесь сидеть и смотреть друг на друга.

Зарембо встал на крышку люка, поднял газоанализатор над головой. Метан, как известно, легче воздуха.

— Ноль девять. Значит, вентиляция какая-никакая есть, иначе тут нагнало бы до гребаной мамы.

— Ладно. Смотри! — Палец достал зажигалку, щелкнул колесиком — вспыхнул и задрожал красноватый огонек. — Видишь? Ничего не взрывается. Здесь даже бензин плохо горит, потому что кислорода мало. А теперь слезай, надо работать. Вскроем шахту — считай, полдела сделано.

Он включил горелку, отрегулировал пламя. Крышка люка соединялась с нижним кольцом толстой стальной пластиной. Она, в свою очередь, заканчивалась увесистым цилиндром с прорезью, рядом металлических кнопок и мигающей светодиодной лампочкой. Это и был замок. Возможно, для специалиста-«медвежатника» он не представлял большой проблемы. Возможно. Но вариант с «медвежатниками» отпадал по определению.

Палец поднес сопло горелки к пластине, увеличил подачу кислорода. Голубой наконечник пламени клюнул металл, расплылся по поверхности. Сталь понемногу меняла цвет. Палец еще подкрутил вентиль кислорода.

— А вдруг метан из шахты прет? — предположил вдруг Середов.

Палец посмотрел на него.

— Отвали. Не болтай под руку.

Горелка гудела, в стороны полетели желтые искры. Крохотный участок пространства наполнился ярким светом, он кусал и жег успевшие приноровиться к темноте глаза. Середов и Зарембо надвинули инфракрасные очки. Пламя уверенно вгрызалось в металл, кислород выдувал расплавленные брызги, похожие на золото.

Золото, золото… Оно близко. После «Бухена» еще один переход, привал. И последний рывок к «Адской Щели» и Хранилищу.

В этот раз все будет по-другому. Они не будут бегать по цыганам и бандитам, рискуя жизнью и свободой.

Трепетов поможет им с обналичкой и «отмывом». Он обещал. Для него это пара пустяков. Уже сегодня вечером золотые слитки превратятся в живые деньги. Завтра в это же время они втроем будут сидеть в приватной кабине «Дворянского гнезда» или в «Грине», обсуждать, куда вложить первые сотни тысяч долларов. Недвижимость, бизнес… или, блин, пацаны, а может, опять перевести их в золото — только банковское, легальное? А что — прикольно ведь, да?

А можно и не вкладывать никуда. Красиво и весело прогулять. Съездить куда-нибудь. Багамы. Карибы. Спустить все за неделю-другую. Потому что потом будет еще, еще и еще. И эти золотые брызги, осыпающиеся на грязный бетон, превратятся в сияющий, ослепительный поток — только успевай подставлять руки!

…В какой-то момент им показалось, что именно это и произошло. Что-то ослепительное хлынуло из «Бухенвальда» наружу. Как будто пламя горелки прошило крышку люка насквозь и оттуда навстречу протянулось такое же пламя, только не бело-голубое, а золотое и — больше, гораздо больше.

Палец вдруг взревел диким голосом, от которого вздрогнули бетонные стены.

Или это был уже не он.

Это грохот взрыва. И вокруг — пылающий ад.

Стальная крышка в тонну весом легко взлетела вверх, расшвыряв людей в стороны, смяла бетон, отскочила, просвистела по тоннелю…

И все закончилось. Накрылось.

Середов чувствовал, как что-то невидимое продолжает рвать его на части и выкручивать, словно мокрую тряпку.

Он со стоном открыл глаза. Ничего не увидел. Тоннель был затянут дымом и мраком. Нет, впереди, рядом с шахтой, что-то еще горело. И пахло горелой плотью.

Он попытался пошевелиться. Немного приподнял левую руку. Но лучше бы не поднимал. То, что рвало и крутило его тело, оказывается, было болью. Непереносимой болью.

Когда он снова открыл глаза, огонь впереди почти погас. Несколько горящих точек. Да, Палец сказал, что здесь даже бензин плохо горит… Сколько времени прошло?

— Эй! — прохрипел он в темноте. — Кто-то живой есть? Пацаны?

Левой рукой Середов осторожно ощупал себя. Липкое. Кровь. Странно, сейчас уже ничего не болело. Но то, что было под его рукой, не могло быть телом, его телом. Это было что-то чужое, мягко и безжизненно подающееся под пальцами. Как месиво из гнилых яблок. Как мешок с костями.

Середов понял, что умирает.

— Палец? Зарембо?

Он потянулся к левому боку, где была рация. Рация на месте. Он включил тумблер приемо-передатчика. Из динамика послышался прерывистый, запинающийся шорох. Помехи, тишина, опять помехи.

Наверное, не работает. Антенна накрылась. Или что-то другое.

— Что там у вас? Дошли куда-нибудь? — раздался вдруг резкий голос из динамика.

Это «земля». Середов хотел ответить, но не смог. Горло сжал спазм.

— Почему молчите?

— Все… погибли… — еле выдавил Середов.

Последние силы уходили. Он плакал.

— Чего-о? Говорите громче!

— Метан в шахте… скопился под крышкой… Всем писец…

— Где вы?! — заорали в трубке. — Что случилось? Кто это говорит? Назовите ваши координаты!

«Второй горизонт. Почти третий. Участок семь-семь-один», — то ли прошептал, то ли подумал Середов. Какая разница. Их все равно никто не найдет, не поможет, даже если всю МЧС поднять на ноги.

Середов отключил связь и стал ждать, когда погаснут последние огни возле шахты.

Лернер Грант

— Боюсь, у меня плохие новости для вас, Грант… — Паркинсон, как обычно, начал издалека.

— Неужели мы перестали проводить «острые операции» за рубежом? — усмехнулся Лернер.

Паркинсон вопросительно приподнял брови:

— Насколько мне известно, нет, — серьезно ответил он.

— Значит, я не потерял источник дохода! — Лернер свободно развалился в кресле и закинул ногу на ногу. — Все остальное для меня не может быть неприятностью, равно как и новостью.

Руководитель русского отдела ЦРУ Мел Паркинсон — человек осторожный, основательный. Даже слишком осторожный и утомительно основательный, как считают некоторые в Управлении. Грант Лернер — его полная противоположность: автор дерзких и виртуозных операций на «холоде», мастер тактических импровизаций… И тонкий ценитель классической музыки. Он не любил долгих прелюдий.

— Так что там у вас, Мел? Выкладывайте, — сказал он нетерпеливо.

Паркинсон прокашлялся. На столе перед ним лежала папка с шифрограммами. Он открыл ее и просмотрел несколько верхних листков, как будто хотел еще раз удостовериться в том, что все делает правильно.

— В последнее время мы получаем сигналы о том, что русские проводят тотальные проверки на объектах спецсвязи…

Лернер кивнул.

— Так вот, агенты на местах эти сигналы подтвердили, — неторопливо продолжил Паркинсон. — Москва, Санкт-Петербург, областные и промышленные центры, транспортные узлы… Короче, везде, где работает наша агентура, ФСБ резко активизировало деятельность. Проводятся некие контрольные мероприятия, сосредоточенные вокруг секретной правительственной связи. Я бы сказал, вычесывают частым гребнем. С чем это связано, пока неясно. Очевидно, они обнаружили утечку информации. Для нас могут быть нежелательные последствия, Грант. И нам надо что-то делать… — Паркинсон сделал короткую паузу, видимо, последний раз все взвесив и продумав. — В общем, вам придется ехать в Москву, Грант.

— Это моя работа, — сказал Лернер, возможно, немного грубовато. — Не вижу здесь для себя ничего неприятного. Какие нежелательные последствия имеются в виду?

— В Москве, под Кремлем, работает «патефон Кольбана», сканирует спецлинию номер один. Кстати, вы имели опосредованное отношение к его установке…

— Вот как? Это связано с операцией «Рок-н-ролл»? Две тысячи второй год…

— У вас блестящий аналитический ум, — Паркинсон уважительно наклонил голову. — И хорошая память.

— Просто я единственный раз был в Кремле. И помню все свои операции. Тем более что это единственная, которая провалилась, хотя я качественно выполнил свою работу…

— Вас никто не упрекает, Грант.

— И что теперь от меня требуется?

— Надо снять прибор. Или сделать так, чтобы он остался на месте необнаруженным. Крайне необходимо, чтобы русские не узнали, что мы их столько лет прослушивали. В противном случае вся информация будет нейтрализована, они поменяют сетку мероприятий, что-то перенесут, что-то аннулируют, а то и вовсе начнут контригру… В любом случае для нас это будет означать большие хлопоты, — сухо объяснил Паркинсон.

— Но это не мой профиль, — Лернер Грант поменял ноги местами, задумчиво потеребил кончик носа. — Я не привык ползать под землей в резиновых сапогах и противогазе. Я специалист по эксфильтрациям,[4] если вы успели забыть.

— От вас не требуется бродить по колено в канализационных стоках. Вам надо сделать только то, что вы уже один раз делали. Запустить человека в кремлевское подземелье…

— У вас есть такой человек?

— Мы начнем его готовить. Но предпочтительней, если вы найдете его в Москве.

— Место установки сканера известно? Схема, план… что-нибудь в этом роде?

Паркинсон помрачнел.

— Нет. Такой необходимости десять лет назад никто не видел. К тому же наш офицер, который производил установку, вскоре погиб.

— Это плохо, Мел, — проникновенно сказал Лернер. — Как же его искать?

— Спутник даст точные географические координаты точки сканирования, их можно вбить в обычный навигатор, и он приведет вас…

— В Кремль, — закончил Лернер. — Но там, даже на поверхности, пройдешь не в любое место. А в подземных лабиринтах…

— Это ваша работа, Грант, — деликатно напомнил Паркинсон. — И она хорошо оплачивается.

— Что ж, верно. Надеюсь, эта операция будет профинансирована с учетом всех сложностей.

— Ее бюджет ограничивается только здравым смыслом, — поджав губы, произнес Паркинсон.

Лернер рассмеялся:

— Здравый смысл у меня есть, Мел. Чего не отнять, того не отнять. И в этой связи у меня вопрос. — Он выпрямился и наклонился к собеседнику. — Сканер работает уже десять лет?

— Да. Это один из самых эффективных проектов нашего отдела, — с гордостью кивнул Паркинсон.

Лернер задумчиво потеребил кончик носа.

— Странно, Мел. Я, в общем-то, имею некоторое представление о том, как выглядит «патефон Кольбана». Штука немаленькая, весит прилично. Его как-то упрятали по-особенному, что ли? Почему за все десять лет русские ни разу не наткнулись на сканер? У них же там есть регулярные технические проверки, профилактические осмотры линий… Как они могли не заметить эту штуку? Вам это не кажется подозрительным?

— Информация, которую давал «патефон», всегда подтверждалась, — сказал Паркинсон. — Русские о нем не знают.

— Но почему тогда вы решили, что сейчас они вдруг на него обязательно наткнутся? — спросил Лернер.

— Я не обязан посвящать вас в подробности, — чопорно заметил Паркинсон. — Но проверок подобного масштаба на объектах спецсвязи еще не было. Даже когда русские обнаружили первый «патефон» в Подмосковье. Поверьте, Грант… — Он прижал сухую руку к груди. — Если бы не крайняя необходимость, я бы не стал прибегать к помощи такого высокооплачиваемого и… и капризного сотрудника, как вы!

Лернер удовлетворенно хмыкнул. Старина Паркинсон говорил чистую правду.

— Хорошо, Мел. Тогда вот мой первый каприз. Я желаю видеть список лиц, которые руководят этой проверкой. В самые сжатые сроки. Самый подробный список. С должностями, телефонами, адресами и прочей полезной информацией. Когда я его увижу перед собой, наше сотрудничество можно будет считать состоявшимся.

Перед выездом на «холод» агента, как правило, какое-то время маринуют на базе Касл-Бей в Мэриленде. Неделя, две. Иногда больше. За это время спецы Управления подбирают или изготавливают необходимые документы, бронируют билеты, гостиницы, ведут переговоры с агентурой в стране назначения, увязывают нити легенды и много чего еще. База Касл-Бей в каком-то смысле — карантинная зона, здесь трехметровые стены, строгий пропускной режим, круг общения ограничен, работают «глушилки» сотовой связи. Попавший сюда агент выходит наружу уже другим человеком, с новым именем и новой биографией. Как ни странно, многим здесь нравится. Агент живет на полном пансионе: приличная кухня, выпивка, бассейн, спортзал, даже специально обученные девушки из обслуги — все бесплатно. К тому же, если можно так выразиться, это последняя тихая гавань на пути в неизвестность.

Но у Гранта Лернера свои привычки, свои правила. Он не любитель долгих прелюдий и случайных связей. Документы были готовы в течение нескольких суток, в Касл-Бей он провел всего три ночи, и компанию ему составила не девушка из обслуги, а куда более опытный и искушенный партнер.

— Мы с тобой похожи на каких-то экзотических зверей, — сказала Анна Халева, глядя в окно на огрызок луны. — Хищных зверей. У которых брачный период совпадает с периодом охоты и миграций. Причем это случается даже не каждый год…

— Разве? А когда мы последний раз работали вместе?

Лернер полусидел на кровати, подоткнув под спину подушку. За последние полчаса он выложился, как во время марш-броска, даже дыхание еще не успело восстановиться. Но на коленях уже лежал ноутбук с открытой картой Москвы (специальное издание для сотрудников русского отдела) и списком сотрудников ФСБ, курирующих проверку линий спецсвязи. Лернер был в работе.

— Сибирь, две тысячи десятый, эксфильтрация Зенита, — сказала Анна. — Помнишь тот бар в Заозерске, где нам подали такой синий коктейль, «Эротика» назывался?

— Кошмарное, поистине варварское название, — проворчал Лернер, не поднимая глаз.

— И на вкус — как зубной ополаскиватель… Там был еще другой коктейль — «Заозерский феномен», в честь того метеорита, помнишь?

Она стояла у окна спиной к Гранту в наброшенной на плечи тонкой рубашке, облокотившись о подоконник, маленькими глотками отпивала вино из бокала. В ее фигуре, посадке головы, чертах лица, сейчас еле различимых в полумраке, — во всем было что-то такое, что заставляло мужчин сворачивать шеи в провожающем взгляде, глупо открывать рот и забывать, кто они, откуда и зачем. Но это, видимо, касалось обычных мужчин. Грант Лернер не относился к их числу, поскольку продолжал изучать карту и списки на ноутбуке.

— «Заозерский феномен», — повторил он механически. — Да, помню, кажется. Русские пьют всякую дрянь… А эксфильтрация накрылась, и Зенит погиб. К счастью, не по моей вине. Оба раза ему не повезло. Я думаю, что высшие силы были не на его стороне…

— С тех пор мы лишь несколько раз пересеклись в Управлении. И больше не виделись. Странно, правда?

— Ничего странного. Мы не муж и жена, чтобы видеться каждый день, — резонно возразил Лернер.

— Вот как? — Она усмехнулась в окно. — А по документам, которые нам сегодня выдали, мы — мистер и миссис Макалистер, типичная американская супружеская пара.

— Ну, это только на время операции. Слушай, давай не будем все усложнять. Будь мы мужем и женой, нам с тобой сейчас и поговорить было бы не о чем. Я уже не беру в расчет другие радости…

— Скорее всего, так оно и есть. Ты прав. Просто мы и в самом деле словно… — Анна замолчала, подбирая слово. — Словно парочка каких-то необычных существ… Годами не видимся, не звоним друг другу, а потом соединяемся в этой далекой, чужой, холодной России. Где люди пьют всякую дрянь…

Анна отпила из бокала, не отрывая его от подоконника, словно ей было лень делать лишние движения. Для этого ей, правда, пришлось низко наклониться, выгнув спину, и отставить еле прикрытый тонкой тканью зад. Если это была хитрая уловка, то она не удалась — Лернер по-прежнему смотрел в экран.

— Рыбы, кажется, есть такие, — сказала она, выпрямившись. — Которые плывут куда-то на край света, чтобы отнереститься, а потом подохнуть на обратном пути…

— Мы не рыбы, — отчетливо произнес Лернер. — Мы, как ты правильно заметила ранее, хищники… — Он задумчиво поскреб пальцем щеку и выделил курсором несколько строчек из списка. — Мы очень опасные хищники. Находимся на самом верху пищевой цепочки, высоко-высоко. Так что подохнуть — это не про нас…

— Я знаю, — сказала она.

Лернер, не глядя, пошарил левой рукой по тумбочке рядом с кроватью. Он что-то искал там, — скорее всего, бокал с виски или вином, — но не нашел и тут же забыл. Рука вернулась к ноутбуку, и еще одна строчка на экране окрасилась желтым цветом.

— Вот. Генерал Никонов, — медленно проговорил он. — Очень крупная рыба. Замдиректора ФСБ. Жена, двое детей, квартира на Малой Калужской… По-видимому, руководит проверкой именно он — это его линия. Или, если принять во внимание высокий пост, то он осуществляет связь между ФСБ и Кремлем.

Грант поднял глаза на Анну.

— Ухватить бы такого за жабры… Как тебе этот жирный лосось?

— Слишком жирный, — сказала она, мгновенно перестраиваясь с романтической волны на деловую. — Я смотрела досье. Такого лосося охрана ведет от подъезда дома до подъезда на Лубянке. Это отдельная операция, и уровень другой, и подготовка нужна другая…

— К тому же дом на Малой Калужской… «Конторский дворец», как его зовут, — Лернер вздохнул. — Высокопоставленные сотрудники ФСБ и МИДа, усиленная охрана, детсад и школа в двух шагах и тоже под «колпаком». Ладно. А вот еще…

Он открыл новую страницу на экране.

— Старший лейтенант Пушко, двадцать восемь лет, холост, однокомнатная квартира на улице Брусилова. Слушай, я даже не знаю, где эта улица. Наверное, какие-нибудь Мытищи!

— Оставь его в покое. — Анна улыбнулась. — Это как трахать маленьких мальчиков, Грант. У тебя должна быть профессиональная гордость.

— Хочешь сказать, старший лейтенант Пушко недостаточно хорош для меня? Вот, слушай… — Он торжественно зачитал с экрана: — Участвовал в контрольных мероприятиях на узлах спецсвязи в Северо-Западном административном округе Москвы… А это уже кое-что. Возможно, парня бросят на проверку кремлевской связи…

— Не бросят. И все равно от него ничего не зависит, от твоего Пушко. Что он, грудью закроет сканер? Подчистит протокол проверки? Гранату взорвет?

Грант усмехнулся:

— Что-то ты сегодня особенно кровожадна, милая. Ладно. — Он опять склонился над экраном. — Тогда из вероятных кандидатов остается некто Юрий Петрович Евсеев, майор, руководитель отдела… Обладатель приятной внешности, поджар, спортивен… Та-ак… Жена, хм… Преподаватель хореографии… Неплохо устроился Юрий Петрович! Я тоже люблю женщин с крепкими ногами и накачанными ягодичными мышцами…

— У спецагентш ноги крепче, — сказала Анна. — И ягодицы тоже.

— У тебя обалденные ягодицы, — Лернер кивнул, не отрываясь от текста. — Так. М-м… Ого! Похоже, это тот самый парень, который вычислил и «закрыл» Зенита. Слушай: «…В две тысячи втором руководил операцией „Зенит“…» Наш злой гений, так сказать…

Лицо Лернера посуровело.

— Вот кого бы я сожрал, — сказал он.

— У-у-у-жас, — сказала Анна.

— И эту канитель с проверкой правительственной связи затеял тоже он. Отсюда ноги растут. Я нюхом это чувствую.

— Это феромоны страсти.

— Я серьезно, — сказал Лернер. — Впрочем… Пока что информации мало. Может, я еще пощажу этого выскочку.

Он быстрым движением закрыл ноутбук и отложил в сторону.

— Итак, самолет в тринадцать сорок. Вещи собраны. Документы готовы. Машина будет ждать в одиннадцать ноль-ноль. У нас еще куча времени. — Лернер опять пошарил рукой по тумбочке. — Не нальешь мне, что там у тебя?

Анна подошла к столу, двумя пальцами зацепила за горлышко бутылку с вином, вернулась к Лернеру и поставила ее примерно на то же место, где минутой ранее лежал ноутбук — на нижнюю часть живота.

— Смотрится неплохо, — сказала она.

Просторный люкс в «Ритц-Карлтон» на Тверской. Окна от пола до потолка. За окнами — ночной Кремль. Анна заказала горячий чай в номер и почти тут же уснула. Они приземлились в Шереметьево в полночь, сейчас уже начало четвертого.

Грант прикрыл ее пледом, спустился в бар и выпил чистой холодной водки. Барменше на вид не больше двадцати пяти, необъятная грудь, восточный разрез глаз, зорко поглядывает из-под пушистых ресниц, но обслуживает с ленцой. Эх, Москва! Россия! Лернер попытался отыскать в себе какие-то признаки ностальгии по этому городу. Не отыскал. Попытался представить себе людей, которые скучают по Москве, видят ее в снах, стремятся сюда изо всех сил… Не смог. Москва — это его работа. Холодный неуютный цех, где он проводит свое рабочее время.

Утром после завтрака отправились на прогулку. Они — «туристо американо». Красная площадь, Кремль, Тверская, Большой театр, неподалеку ресторан «Большой» с двумя мишленовскими звездами, храм Христа Спасителя. И так далее. Но Кремль все-таки интересовал их больше. В GPS-навигаторе Лернера забиты координаты «патефона Кольбана», переданные со спутника. Есть вероятность, что удастся определить место его закладки хотя бы в приблизительной проекции. То есть надо привязаться к местности.

Экскурсионная группа: шестеро азиатов обоего пола — то ли китайцы, то ли японцы, разодетая в пух и прах пожилая пара неопределенной национальности (они за все время не произнесли ни одного слова и только обменивались странно укоризненными взглядами), стайка упитанных европейских детей во главе с такой же упитанной мадам, и пожилой чернокожий с зонтиком-тростью в руке.

Экскурсовод громко проговаривала заученный английский текст. Лернер поглядывал на навигатор и скучал. Он не помнил, какая это по счету его экскурсия в Кремле.

От Кутафьей башни — к Большому Кремлевскому дворцу. Затем — к Двенадцати Апостолам и Патриаршим палатам, выход на Ивановскую площадь. Знакомый маршрут.

— Ну что? — спросила Анна.

— Где-то севернее. Даже северо-восточнее. — Лернер спрятал навигатор в карман и кивнул в сторону Арсенала.

— А туда пускают?

— Сомневаюсь.

Несколько экскурсионных групп столпились возле Царь-пушки. Здесь уже нет той почтительной тишины, которая царит в других уголках Кремля. Вид страшного 40-тонного орудия развязал людям языки. Оживленная болтовня, смех. И голоса экскурсоводов где-то над ними:

«…была отлита в одна тысяча пятьсот восемьдесят шестом году литейных дел мастером Андреем Чоховым…»

«…Пушечный двор, где была отлита Царь-пушка, находился приблизительно на том месте, где сейчас стоит универмаг „Детский Мир“…»

«…первоначально предназначалась для обороны Кремля и была установлена на Красной площади, однако в боевых действиях так и не участвовала…»

Многие фотографировались на фоне пушки. Один из европейских малышей-крепышей пролез под ограждением и попытался забраться на пирамиду из чугунных ядер. Воспитательница умиротворенно взирала на этот демарш и курлыкала ласково: «Николя, суаз ан бон гарсон!»

— Наверное, нам тоже следует сфотографироваться, — сказал Лернер. — Чтобы не выделяться на общем фоне.

Он достал из сумки небольшую «мыльницу», Анна встала напротив жерла пушки, скромно сложила руки и изобразила голливудскую улыбку. Потом они поменялись местами.

— Эй, давайте я вас вместе щелкну, мистер! Вы очень красивая пара!

Это старик-негр. Он повесил трость на сгиб локтя и помахал свободной другой, выражая готовность помочь.

— О! Буду вам очень признателен!

Лернер с улыбкой протянул было ему камеру, но тут же обнаружил, что она разряжена.

— Как жаль! Сьюзан забыла поставить на ночь на подзарядку!

Старик опять помахал рукой: что ж, бывает! — и отошел в сторону.

— Думаешь, старый пердун нами заинтересовался? — тихо спросила Анна.

— Думаю, он просто хотел помочь. Парням в ФСБ не хватит воображения, чтобы завербовать семидесятилетнего афроамериканца…

Анна улыбнулась, разглядывая огромное орудие.

— Впечатляет? — спросил Лернер. — Символы страны — пушка, которая ни разу не выстрелила, и колокол, который никогда не звонил… Что это может означать?

Анна пожимает плечами:

— Что главное — видимость, а не дело… Причем с давних времен… Удивительная страна! Торгово-развлекательных центров уже построено больше, чем людей, которые могут в них развлекаться и делать покупки… Спасает дело то, что они закрываются с бешеной скоростью…

— Зато Царь-бомба взорвалась, переполошив весь мир. В то время как их колхозники работали за трудодни и не имели паспортов. — Он пожал плечами. — Это все очень по-русски.

— Они любят широкие красивые жесты, — сказала Анна. — Купить «Мерседес» за последние деньги, а потом не иметь возможности его заправить и обслуживать…

— Главное, чтобы соседи знали: у него «Мерседес», — сказал Лернер.

— Но если на нем не ездить, какой толк?

— Никакого. Они создают видимость. Это национальная черта. Или национальная болезнь, не знаю. Они готовы на все ради этого, готовы даже ограбить самих себя, даже погибнуть. Знаешь, когда Царь-колокол поднимали в одна тысяча восемьсот тридцать пятом году, лопнули несколько канатов, и он завис над литейной ямой, перекособоченный… Опасно завис. Двести тонн. Так вот, один рабочий полез в яму, под это чудовище… Не знаю, по собственному почину или его палками туда загнали. Скорее второе.

— Он погиб? — спросила Анна.

— Нет. Он подпер колокол сваями, благополучно вышел из ямы. Но никто сейчас даже не знает его имени. Возможно, налили чарку водки. Барин по плечу похлопал. И он был счастлив. Понимаешь?

Анна рассмеялась.

— Нет, не понимаю!

— Я тоже, — признался Лернер.

…Экскурсионный маршрут, как оказалось, пролегал рядом со зданием Арсенала, где были выставлены трофейные пушки войны одна тысяча восемьсот двенадцатого года. Пока гид рассказывала, Лернер следил за своим навигатором. В какой-то момент, когда группа приблизилась к Никольской башне, он наклонился к Анне и проговорил:

— Здесь. Прямо под нами. Если навигатор не врет, конечно…

Оба остановились и посмотрели на асфальт под своими ногами. Он был идеально чист, и даже впечатанные в гудрон камешки, казалось, выстроены в каком-то геометрически правильном порядке.

— Тот редкий момент, когда и рад бы провалиться сквозь землю, но не могу, — сказал Лернер.

Глава 5

Маленькие люди в большой политике

Новая партия

Рекламная кампания Партии маленьких людей была агрессивной. Крыгин с Липовым придумали четыре ролика, с бюджетом по пятьдесят тысяч долларов. Смысл каждого ролика сводился к одному: маленькие люди ничем не хуже дылд, а в чем-то даже лучше. Например, в одном из сюжетов Бруно Аллегро дрался на ринге с двухметровым гигантом Николаем Кукуевым — лупил его по промежности, а когда тот сгибался от боли, заканчивал бой чистым нокаутом. В другом карлик-автогонщик, еле достающий ногой до педалей, выигрывал гонку, протаранив машины соперников и в буквальном смысле раскидав их по трассе. В третьем известный французский кутюрье выходил на подиум в окружении моделей-карлиц, одетых в роскошные туалеты…

Лично Бруно такой подход не нравился. Во-первых, удар ниже пояса в боксе запрещен, а во-вторых, он был уверен, что завалит Кукуева без всяких ухищрений. Бруно считал, что маленькие люди настолько превосходят дылд по всем параметрам, что вся эта игра в поддавки, демонстрируемая в рекламных роликах, просто унижает его достоинство. И не только его, но и всех маленьких людей на свете.

— Давай, Колян, стукнемся без камеры, ну серьезно! — орал он в перерывах между съемками, прыгая перед боксером и корча страшные рожи. — Вот увидишь, я тебя постелю, как бабушкин плед! Ну, иди сюда!

Кукуев смеялся. Он выставлял перед собой похожую на бревно руку, строил рожи, словно игрался с маленьким ребенком, и не подпускал к себе Бруно. Карлик же только пыхтел, бесился и молотил по этой руке кулаками — ничего больше он сделать не мог… Надо сказать, что Кукуев не испытывал к карликам каких-то неприязненных чувств — как, впрочем, и нежных тоже. Он работал в кадре, потому что ему хорошо платили; за кадром он не видел Бруно в упор. И таких, как Кукуев, было большинство.

В съемках участвовали некоторые довольно известные актеры-лилипуты. Например, в сюжете с автогонками снимался американец Тони Хук, сыгравший некогда в одной голливудской комедии — кстати, очень неплохой комедии. Его доставили спецрейсом из Лос-Анджелеса, в окружении собственных гримеров и телохранителей. Это был первый карлик-негр, увиденный Бруно в жизни. И первый взрослый человек, на которого он мог в буквальном смысле смотреть сверху вниз: рост у Тони чуть больше метра! Бруно, можно сказать, вырос в собственных глазах.

Но это обстоятельство едва не сыграло с ним плохую шутку. При первой встрече он неосторожно обронил фразу о том, что в Штатах, видимо, негров плохо кормят и вообще всячески гнобят, поэтому, мол, Тони вырос таким заморышем. Посочувствовал как бы. Но кто-то из окружения американского карлика понимал по-русски и очень некстати выступил в качестве переводчика. Тони страшно обиделся, обозвал Бруно «дылдой-недоростком». Дело едва не закончилось дракой и срочным спецрейсом обратно в Лос-Анджелес. К счастью, Бруно быстро осознал свою ошибку, извинился перед Тони, срочно выставил бутылку «Столичной», пообещал познакомить его с Ингой, Эльзой и другими прекрасными представительницами маленького народа… И еще что-то понаобещал, кучу всего. В общем, ссору удалось замять, а в дальнейшем Бруно и Тони даже подружились. Нет, честно — Бруно очень комфортно чувствовал себя рядом с парнем, который почти на полметра ниже него!

Незаметно бежало время. Партия маленьких людей успешно прошла регистрацию, причем Бруно практически не принимал участия в этом хлопотном и очень непростом деле. В один прекрасный вечер в Жаворонках появился сияющий Липов и вручил Бруно партийное удостоверение под номером 1. Бруно внимательно рассмотрел книжечку в синей обложке.

— А чего это здесь нарисовано? — проворчал он, тыча пальцем в обложку. — Что за хренова гора?

— Это муравейник, символ партии, символ общего дела… — объяснил Липов. — На его фоне — силуэт маленького человека, который тянет руки вверх, будто хочет до чего-то дотянуться… А это — крылья, они символизируют высокие устремления… Снизу название — «Партия Маленьких Людей», и девиз: «Вместе — сила!»

— Муравьи с крыльями! — пренебрежительно хмыкнул Бруно. — И кто эту фигню выдумал?

— Наш дизайнер. Между прочим, один из лучших в своем деле. Он разрабатывал логотипы «Единой России» и КПРФ…

— Ага, им он медведя нарисовал, а нам — насекомого какого-то!

— Но ведь у вас Партия маленьких людей, Бруно! Маленьких, заметь!

— Так и нарисовал бы маленького медведя!

Липов не нашелся что ответить и только молча посмотрел на хозяина усадьбы. Трепетов сидел в кресле за своим столом, погруженный в изучение каких-то отчетов; он слегка пожал плечами и больше никак не отреагировал.

Бруно тем временем продолжал изучать свое удостоверение.

— А это что за хмырь на фотке? Это я, что ли?

— А кто ж еще? — удивился Липов.

— Нет! Это не я! — сказал Бруно уверенно. — Здесь морда какая-то испуганная. У меня такой не бывает, я точно знаю!

Липов посмотрел на фото.

— Нормальное расслабленное лицо. Доброжелательное выражение. Просто ты хмуришься обычно, а здесь специалист немного отретушировал фото — лоб разгладил, выровнял брови, глаза подправил, рот… Все-таки теперь ты лидер партии, ее лицо! Привыкай!

— А чего это я буду привыкать? — возмутился Бруно. — Пусть они привыкают! Это моя рожа, а не чья-то еще! Я — Бруно Аллегро! Человек-ядро, председатель партии, а не х… лысый! Я никого не просил мне улыбочку натягивать! А в следующий раз мне хрен на лбу пририсуют! Я ни хрена не согласен!.. И почему эта ксива синяя? — Он возмущенно потряс удостоверением в воздухе и швырнул его на стол. — Настоящая ксива красная должна быть! Красная, понятно? На нее посмотришь, и сразу ясно, кто перед тобой! А здесь даже вблизи ни хрена не понять! Давай мне другое удостоверение! Красное! И чтобы рожа нормальная была, моя! И чтоб никаких муравейников!

— Но ведь это символ партии! — растерянно пробормотал Липов, бросая на Трепетова умоляющие взгляды. — Синий цвет — наш партийный цвет! Мне тогда придется все опять регистрировать с нуля, мы не можем просто взять и поменять…

— Это не мои проблемы! Делай что хочешь! Хоть с нуля, хоть с бугра, хоть с куста! Гони мне другое удостоверение!

— Но ведь все было одобрено… Я не понимаю. Вся работа насмарку… Тогда и мой контракт надо переписывать!

— Одну секундочку, Николай Ефимович, — встрял Трепетов. — Он отложил бумаги, встал и подошел к Бруно. — Наш уважаемый председатель, похоже, недоволен, — обратился он к Липову. — Символ никакой, партийное удостоверение сработано из рук вон. Что будем делать?

Политтехнолог хранил мрачное молчание.

— Собственно, у нас два варианта, — продолжил Трепетов. — Либо в самом деле отменить регистрацию и начать весь процесс с самого начала…

Толстые щеки Липова покраснели.

— …Либо просто поискать другого председателя. Как вы считаете, Николай Ефимович?

— Другого председателя! — хрипло выдавил Николай Ефимович.

— Я тоже так считаю, — согласился Трепетов. — Так нам всем будет удобнее. Найдем какого-нибудь симпатичного адекватного маленького человека, оформим все как полагается, внесем в список, переклеим его фото на удостоверение… Мы довольны, у Бруно никаких претензий — всем хорошо! Я правильно говорю, Бруно?

Бруно растерялся. Ровный и как бы доброжелательный тон хозяина сбивал его с толку.

— Ну-у… Я как бы не совсем понял… — пробормотал он. — Значит, председателем будет кто-то другой? Не я?

— Конечно, — сказал Трепетов. — Не ты.

— А кто?

— Пока не знаю. Поищем, найдем. Думаю, в желающих недостатка не будет.

— А я что?

— А ты будешь продолжать работать, как и раньше! Кстати… — Трепетов наморщил лоб. — Скорее всего, Бруно, мне придется перевести тебя в группу охраны к новому председателю партии… Ведь я обещал Сулимову, что ты будешь участвовать в этом проекте — вот и поучаствуешь в этом качестве!

— Чего? В каком… В каком качестве? — не понял Бруно.

— В качестве охранника!

Бруно даже побелел.

— Я не буду охранять этого задрота! — сдавленно крикнул он. — Ни за какие бабки! Он, гад, будет речи толкать, по телику светиться, деньги грести и вообще на мое место встанет! А я — охранять его! Двери перед ним открывать! Да ни хрена!

Трепетов пожал плечами.

— Дело твое. Тогда можешь не охранять.

— Да я не это! При чем тут… Да я вообще!

Бруно в волнении заметался по комнате, замахал руками, пытаясь что-то объяснить, но не находя нужных слов или просто затрудняясь произнести их вслух.

— Я это, Семен Романович… Ну!.. Короче, я председателем хочу! — выпалил наконец он. — Никого искать не надо, короче! Я — председатель, и точка! И все ништяк!

— Да ну? — удивился Трепетов. — Тогда я чего-то не понимаю.

Бруно остановился, достал платок, громко высморкался. Похоже, он успел кардинально пересмотреть свою позицию.

— А чего понимать? Ничего понимать и не надо! И хрен с ним, с этим удостоверением, Семен Романович! Я так считаю! И с муравейником этим! Да нормальный муравейник, чего там! Так и передайте хрену этому, вашему дизайнеру! Скажите, председателю очень понравилось! — Он приблизился к столу и быстрым движением схватил удостоверение, будто опасался, что Трепетов или Липов, изловчившись, в самый последний момент выхватят его из-под носа. — Сперва не понравилось, а потом понравилось, вот так! Так ему и скажите! А я пошел, мне надо еще речь готовить! И костюм почистить надо! Короче, дел невпроворот! Ведь я теперь крутая шишка! Председатель, ага! Ну, до свиданья, короче!

Бруно быстрым шагом направился к выходу, не давая собеседникам времени опомниться, иначе — а кто ж их знает! — вдруг бросятся отбирать у него драгоценное удостоверение № 1! Это был очень умный и хитрый ход, но Трепетов, как оказалось, тоже не дремал.

— Погоди, Бруно. Буквально на два слова, — сказал он.

— А? Чего?

— Мы с Николаем Ефимовичем хотим объяснить тебе кое-что.

Бруно опять замахал руками.

— Ничего не надо объяснять! Я все и так понял! Ладно, я пошел!

— Стой, говорю!

Голос Трепетова прозвучал неожиданно резко и требовательно, даже грубо. Раньше Бруно не слышал, чтобы хозяин обращался к нему таким тоном. От неожиданности он остановился и повернулся на сто восемьдесят градусов, приставив ногу, словно выполнил команду «кругом!».

— Итак, запомни. Первое, — сказал Трепетов, разглядывая карлика с каким-то новым выражением, которое Бруно очень не понравилось. — Если хочешь остаться в игре, играешь по нашим правилам. Никаких капризов, никаких вывертов. Есть я, есть Сулимов, есть Николай Ефимович. Решения принимаем мы, ты их выполняешь и делаешь это точно и аккуратно. Это называется партийная дисциплина, слыхал о таком? Второе. Если ты не хочешь, не можешь, если у тебя какие-то нарушения в психике, которые не позволяют тебе придерживаться дисциплины и элементарных правил, скажем так, джентльменского договора, лучше скажи об этом сразу. Прямо сейчас. Потому что потом это будет гораздо неприятнее и хлопотнее как для нас, так и для тебя.

В кабинете Трепетова повисло молчание. Липов что-то прошептал на ухо Семену Романовичу, тот кивнул.

— Тебе все понятно, Бруно?

— Ну да, — буркнул Бруно под нос. Прокашлялся и добавил громче и увереннее: — Все понял, чего не понять-то!

— Точно? И ты по-прежнему работаешь в команде?

— А как же! — ответил Бруно в своей обычной манере. — А как оно еще? Конечно, я в команде! Я ж без команды, как стопарь без водки! Это каждому известно!

На самом деле внутри него происходило что-то непонятное. Какой-то кавардак, война, революция. С одной стороны, его буквально пёрло послать три раза нах Романыча с этим жирным Липовым, благо что в подобных ситуациях Бруно чаще всего именно так и поступал. С другой стороны, он настолько свыкся с мыслью о том, что он большой партийный босс (а это ведь, если призадуматься, даже круче, чем директор цирка!), что вот так просто взять и отказаться от всего этого… даже не отказаться, а подарить! — подарить какому-нибудь задроту вроде Пушистика! — нет, на это Бруно просто физически не был способен.

— В команде я, короче, если кто не понял! — повторил он еще раз, как бы ставя точку в этом деле. — Вот так-то! А чего команда без меня делать-то будет, а? То-то и оно! По-моему, это и так ясно, нечего тут огород городить! Ну, короче…

Бруно помялся, исподлобья посмотрел на Трепетова.

— Теперь можно идти?

Трепетов повернулся к Николаю Ефимовичу.

— У вас больше нет вопросов?

Тот покачал головой.

— Хорошо. Тогда можешь идти, Бруно.

И он пошел. Но пережитое унижение не растворилось, оно ворочалось внутри и кусало душу. Почему он не послал этих х…ов? Всегда посылал, а сегодня не послал… Почему? Да потому, что раньше ему нечего было терять. А теперь — есть. Значит, надо меняться…

В тот же вечер он отправился в Китай-город, проехал по узким улочкам, приказал водителю заехать в старый уютный дворик, поднялся по лестнице и позвонил у двери, которая отличалась от других тем, что звонок был прибит на высоте немногим более метра, да и глазок находился в нижней части.

Почти сразу дверь распахнулась. На пороге стояла Инга в домашнем халатике. Она была без косметики, и Бруно отметил, что морщины избороздили некогда гладкое личико фарфоровой куклы. Лилипуты быстро стареют…

— О, Брунчик, соскучился? Заходи! — Она быстрым взглядом обшарила его с ног до головы, особое внимание обратив на руки, и заметно разочаровалась. — А где же шампанское? Надеюсь, кокс у тебя в кармане?

— Будет и шампанское, и кокс, и деньги! — строго сказал Бруно и без приглашения вошел в прихожую. — Выгляни в окно, увидишь мою машину. Но сейчас мне нужен тот сверток с лекарствами.

— Ты что, заболел?

— Давление поднимается, — вздохнул Бруно.

Инга подбежала к окну, выглянула.

— Ничего себе! Твоя тачка?

— У меня таких восемь. Или десять, точно не помню. Неси мой пакет. Где Эльза?

— Где ей быть? На работе. — Брюнетка сходила в комнату, полезла в шкаф и вынесла газетный сверток. — Ты что, и не зайдешь?

— В другой раз, красотка! Эльзе привет. Пока!

Инга приникла к окну и убедилась, что Бруно действительно сел в длинную черную машину. Она не видела, как он развернул газету, достал зеленую коробочку с надписью «Феномин», извлек маленькую зеленую же таблеточку с выдавленной крохотной звездочкой и сунул в рот. Сразу же он ощутил свежесть яблочного сада на рассвете летнего дня. Пилюля быстро растаяла, оставив приятный кисло-сладкий привкус. В голове как-то сразу прояснилось: будто раньше смотрел на мир сквозь грязное окно, а потом стекло вымыли и насухо, со скрипом протерли, отчего картинка стала четкой и многоцветной. Судя по всему, лекарство для «поумнения» действовало!

Фигурант Синцов

Комаров прождал больше часа. Вначале у начальника РУВД шло совещание, потом он вызвал нескольких руководителей подразделений и устроил им разнос, да такой, что его рык долетал сквозь двойную дверь в приемную.

Наконец, референт сделал разрешающий знак:

— У вас пять минут, капитан!

Комаров переступил порог. Он уже жалел, что затеял эту авантюру. Без каких-либо документов, через голову своего начальства выйти на этот уровень… Но отступать поздно.

— Здравия желаю, товарищ генерал-майор!

Крушинский оторвался от бумаг. Лицо его еще не избавилось от красных пятен — следов предыдущего общения с подчиненными. И на вошедшего он смотрел, как разъяренный лев. Хорошо, если по инерции…

— Что за «личное дело по служебной необходимости»? — рыкнул генерал.

— Я веду разработку по сбыту чистого золота, — быстро сказал Комаров. — Один из фигурантов — некто Синцов. Когда вы работали в отделении, то контактировали с ним…

— Что за ерунда?! Мало ли с кем я контактировал! Я понятия не имею, кто такой этот Синцов!

— Это диггер, прозвище Леший, — поспешно объяснял Комаров. — У него очень мутная биография, вот я и собираю информацию.

— Леший? — казалось, разъяренный лев разобрался, что перед ним не назойливый уборщик, а дрессировщик с порцией мяса. — Лешего я знаю.

Крушинский расслабился и откинулся на спинку кресла.

— Какая у него «мутная биография»?

Комаров смутился:

— Может, я не так сказал… Просто десять лет назад он куда-то пропал, работал вроде на военном заводе, потом опять появился… Непонятно, где был, чем занимался…

— Садись, капитан! — Крушинский встал, обошел стол и сел напротив. — Слушай меня внимательно, капитан! Этот Синцов — золотой парень! Я ему звонил в любое время суток, и он всегда отзывался. Собирался, спускался в свою канализацию и спасал всяких пропавших дураков. Ни разу не отказался!

— Да, я знаю, он многих спас…

Капитан хотел показать, что он настроен к Лешему вполне лояльно, но Крушинский его не слушал.

— С виду он такой… Лоховатый… Но на самом деле — кремень! Ты знаешь, какая у него военная биография?

— Знаю.

— Только половину знаешь, а может, и меньше. Чего ты в него вцепился? Что у тебя на него есть?

Комаров потупился.

— Его телефон нашли у одного скупщика золота. Да и есть у него общая связь с фигурантом, которого задерживали при попытке продать золотой отпил высокой пробы…

— И это все?!

— Все. Только непонятно, чем он занимался все эти десять лет…

Крушинский встал, вздохнул, прошелся по кабинету.

— У тебя источник сбыта чистого золота вырисовался?

— Нет пока…

— Что с этим твоим фигурантом? У которого отпил был?

— Прекратили за недоказанностью. Он сказал — в урне нашел. Презумпция невиновности… Других-то улик нет…

— Так чего ты к Лешему привязался?!

— Да я не привязывался… Я узнать хотел…

Генерал Крушинский сел на свое место.

— Ты знаешь, что он шпиона задержал? Самого настоящего шпиона?

— Н-нет…

— Тогда, в две тысячи втором, весь город на ушах стоял, все выезды перекрыли, а взял его Леший! Да мои долбачи отпустить его хотели, но он не дал! А потом его в ФСБ пригласили и взяли на службу! Хотя он не подходил по ряду параметров! Только те, что подходили, они на глубину спускаться не могли, а он мог! Так чего ты к нему привязался?! Или на него презумпция невиновности не распространяется?

— Распространяется, конечно, товарищ генерал, — пробормотал Комаров.

— Ты знаешь, что этого цыгана, Мануша, выпустили? Тоже «за недоказанностью»! А через него тонны золота и наркоты прошли!

— Слышал, — Комаров развел руками.

— Так вот! — генерал взял себя в руки и говорил почти спокойно. — Синцов, конечно, не ангел… Выносил он из-под земли всякую старинную мелочь: монеты, подсвечники… Но я тебе одно скажу: Леший не самый большой преступник в этом городе!

Пуля в гламуре

Быстрая ритмичная музыка: бум-бум-бум. Яркие огни. Духота. Судорожные стробоскопические движения диджея за пультом. И сладкий розовый коктейль, которым сегодня угощали всех посетителей по случаю ежегодной «Барби-Пати». От всего этого голова казалась набитой воздушной сахарной ватой: распирающая тупая боль, и в то же время странная легкость и пустота внутри. Чувство для Пули привычное. В чем-то даже приятное.

— А я бы на твоем месте послала его куда подальше! — прокричала ей на ухо Светка. — В самом деле!

Пуля:

— А? Ага. Так просто.

Светка:

— Чего-чего?

Из-за громкой музыки постоянно приходилось кричать. Бум-бум-бум.

— Неважно! — крикнула Пуля.

— Мой тоже жался, деньги от меня прятал — мол, бизнес плохо идет!.. Пока я ему, ёшкину коту, хвост не прижала, мозги не выполоскала и на место не поставила! Сразу бизнес хорошо пошел, утром позвонил, что купил мне белый «мерсик-купе»…

— А если б он тебя бросил?

— Кого?! Меня?!

Пуля покачала головой. «Ну, Светка в своем репертуаре». Еще вчера утром она, повздорив с мужем, собиралась вешаться и пить димедрол — Пуля весь день с ней проваландалась, успокаивала, с Лешим, вон, разругалась… А теперь у Светки шикарная машина, все тип-топ, теперь она хвастает напропалую, учит ее жизни, тупая дырка, блин!

— Да ты знаешь, как я смотрюсь в своем «мерсике»? — Светка округлила накачанные губы. — Как королева!

«Видела, как ты в „Пежо“ смотрелась! Руль перебирала, будто резинку в трусы вставляла!»

— Ничего. У меня тоже будет своя машина, — упрямо изогнув тонкие брови, проговорила Пуля. — Может, и покруче «мерина».

— Чего-чего?.. Что ты там бурчишь себе под нос?

Пуля закусила губу. Музыка затихла, на сцену пригласили посетительниц, желающих поучаствовать в конкурсе на лучшую Барби. Вышли четыре девахи: высокие, длинноногие, в ярких мини-платьях. Три блондинки и брюнетка. Пуля болела за брюнетку.

— Попомни мое слово, подруга: не проучишь мужика как следует, он так и будет тобой помыкать! — гундела и гундела Светка. — Каждую копейку отрабатывать заставит! И еще в ножки ему кланяйся! Все мужики такие! И мой был такой, и твой тоже! Скажешь, нет?

— Отвали, — сказала Пуля.

— А? Чего?

«Барби» по очереди исполнили несколько танцевальных па и пропели по куплету из «Крылатых качелей». Аплодисменты. Началось голосование, или, точнее, аукцион: каждая участница снимала с себя какую-то деталь убранства — пояс, перчатку, заколку, а зрители предлагали за нее свою цену. Выиграла одна из блондинок — ее шпилька ушла за десять тысяч рублей.

— Да он нормальный, в общем, — сказала Пуля. — Иногда приходит веселый, с огромным букетом, при деньгах. Подарки там и все такое… А иногда вообще без копья. И начинает: типа я не хозяйка, привыкла жить на всем готовом!

Светка подозвала официанта, показала на пустые бокалы. Тот смешал им еще по порции «Руби».

— Так что, он и сегодня тебя без денег оставил?

— А-а, — Пуля поморщилась. — У мамы взяла. Ему ничего не сказала. Он куда-то по друзьям своим опять отправился.

Светка:

— Во ублюдок.

Пуля:

— А ты — тупая дырка.

Светка:

— Чего-чего? Не слышу!

Пуля:

— Ничего. Ему здесь просто неинтересно. Ему кроме «минуса» ничего не надо, понимаешь?..

Откуда-то прибежала Алевтина в желтых штанах «Оливьери».

— Девчонки, там у Поплавской живот свело, сидит рыдает! А она уже заявлена! Все ждут, не знают, что делать. Кто хочет продефилировать на халяву?

— Где продефилировать?

— Да в конкурсе! Она даже готова свое платье одолжить — цвет «розовый лишай», подол на уровне лобка! — хрен с ним, зря шила, что ли?

— Это типа Барби изображать? — дошло до Светки. — А что, давай! Я запросто!

Алевтина окинула ее фигуру критическим взглядом:

— Не, талия не сойдется. Не твой размер. — Она перевела взгляд на Пулю. — Вот ты сойдешь. Ну-ка, встань… Нормуль. Должна влезть. Только греби скорее, там уже выход должны объявить.

Пуля отмахнулась.

— Никуда я не собираюсь влезать!

— Ты чего? — удивилась Алевтина. — Иди, задницей потрясешь, покажешься всем, покрасуешься…

— Не то настроение…

— А, так Светка тебе уже рассказала про свой «мерс»? Ну, так и болт на нее! Тем более развеяться надо!

Через три минуты в тесной гримерке за сценой Пуля вползала в облегающее и короткое (но не на уровне лобка, сантиметров на десять ниже) платье а-ля веселая горничная, в то время как Светка с Алевтиной колдовали над ее прической.

— Вульгарно. Но ладно. Ну, пролетишь. Ну, подумаешь! — ворчала под нос Светка. — Ну какая ты, в жопу, Барби. Барби шатенок не бывает. Или блондинки, или брюнетки. И волосы не такие короткие, и… Ой, извини!

Пуля взвизгнула. Диадема с голубыми стразами, которую Светка только что второпях нахлобучила ей на голову, чуть не выколола ей глаз.

— Бл-лин, вот так всегда, когда торопишься! Да сиди ж ты ровно! — Светка поправила диадему. — Ну, все! Красава! Кстати, слева от сцены маленький балкончик, там какой-то важный хрен в костюмчике «Бодджи». Обрати внимание. По-моему, это олигарх из «Форбса», который на яхтах рассекает… Забыла фамилию. Неважно…

Пуля повернулась, увидела себя в зеркале: синие глаза на раскрасневшемся лице, синие камни, запаянная в розовый шелк тонкая фигура, открытые точеные ноги — выглядит соблазнительно!

— Подожди, а песня? — вспомнила вдруг она. — Я ведь слов не знаю!

Взмывая… Ла-ла-ла-ла…

Не ведая преград,

Крыла-а-атые качели…

Летят, летят, летя-а-а-ат!

Фильм про Электроника она смотрела в детстве, что-то вспомнила с пятого на десятое. Да это и в самом деле оказалось неважно. Здесь другое. Сотни нацеленных глаз — внимательных, восторженных, завистливых, алчущих. Многие снимали ее на мобильники. Новое чувство, непривычное. Щекочет. Приятно. Зал заметно оживился с ее выходом. Или это только показалось? Нет, не показалось. Аплодировали так, будто она только что спела голосом Монтсеррат Кабалье…

Потом был танец, что-то вроде ламбады. Ведущий показал несколько движений, Пуля легко повторила их под музыку, затем немного сымпровизировала. Полный восторг. Ну, вообще. На остальных «Барби» никто уже не обращал внимания. Когда объявили аукцион и Пуля сняла с головы диадему с синими стразами, вверх взметнулось множество рук, зал взревел.

— Сколько просите за ваше украшение?

— Начнем с десяти тысяч, — скромно сказала Пуля.

Двенадцать!

Двадцать! Двадцать пять!

Ого — сразу сорок!

— Джентльмен на балконе дает сто тысяч рублей! — объявил ведущий.

Вздох прокатился по залу. Похоже, торг окончен. С балкона поднялся подтянутый мужчина с бледным холеным лицом, поднял руку — жест победителя. Пуля вспомнила: Трепетов. Олигарх из «Форбса». Он вышел на сцену неторопливым уверенным шагом. Поприветствовал публику, поцеловал Пуле руку, принимая выигранный приз. Вручая чек, промурлыкал негромко:

— Не уходите без меня… Я все равно найду вас…

И тут же снова включился электронный бубен: бум-бум-бум.

В гримерке Пулю накрыла новая волна восторгов — подруги праздновали ее триумф. У Поплавской отпустило живот. Светка орала как резаная, чуть не развернула на нее шампанское. Приятное щекочущее чувство не отпускало. Гримерный столик — на середину! Еще шампанского!

В юном месяце апреле…

Ла-ла-ла…Ла-ла-ла-ла…

И крылатые качели…

Ла-ла-ла!!

Возбужденная Пуля танцевала на столике в одних трусиках. Официант вкатил тележку… Выражение полного — полного, блин! — счастья на красной морде. Смеялись, корчились, рожали от смеха. Нет, это надо было видеть! Заходит такой… э-э, а вот шампанское, девушки! О-о-о!!!

— В зал тебе возвращаться не надо, — сказала Алевтина, самая умная среди них. — Будут приставать, я видела здесь нескольких казбеков. Выйдем через аварийный ход, я знаю где…

У аварийного выхода, надежно отгораживая его от улицы, стоял черный «Майбах», рядом дежурил крепкий блондин в костюме. Увидев Пулю, выходящую вместе с подругами, подошел.

— Извините… Семен Романович хотел бы сказать вам слова признательности… Если вас не затруднит, конечно…

Светка издала тихий писк.

— Семен Романович — это вы? — спросила Пуля блондина.

Блондин покачал головой.

— Нет, конечно. Семен Романович в машине. Он…

— Тогда, — перебила Пуля, — передайте ему мои слова благодарности за его слова признательности.

Она направилась было дальше, но тут дверца «Майбаха» открылась, вышел Трепетов с огромным букетом красных роз.

— Рискую показаться назойливым, — проговорил он низким приятным голосом, глядя в глаза Пуле. — И все-таки разрешите проводить вас домой. Никаких поползновений, грубостей, ничего такого. Слово джентльмена.

Пуля подумала, подумала… Завтра еще один день, утром завтрак, днем обед, вечером… Неожиданно для себя она проговорила:

— Хорошо. Ладно. Поехали… Только скорее.

Съезд карликов

Спонсоры не мелочились. Для проведения I съезда ПМЛ был арендован роскошный конференц-зал в «Балчуг Кемпински» на четыреста мест. Лидер партии Бруно Аллегро прибыл на место в «Бентли» эксклюзивного окраса «черный бандит». Его сопровождали два охранника, одолженные ему по случаю Трепетовым из собственного штата, и личный советник в лице известного российского политолога Николая Ефимовича Липова. У парадного крыльца «Балчуга» Бруно встречали журналисты и телеоператоры, представляющие главные СМИ страны и популярные интернет-издания; присутствовала также живописная группа карликов-активистов, вооруженных транспарантами с символикой партии (муравьи, муравейники, крылатые насекомые и прочее) и воззваниями наподобие «Больше возможностей для маленьких людей!» и «Бруно Аллегро — Наш Человек!». Одна древняя бабушка-карлица держала в руках тетрадный лист с надписью «Дайте мне крылья!».

Выйдя из машины, Бруно тут же оказался в окружении микрофонов.

— Легко ли быть маленьким человеком, Бруно Витольдович? — дыхнул «Орбитом» усатый журналист (вопрос накануне согласовывался с Николаем Ефимовичем).

— Трудно! Очень тяжело! Да! — пробасил Бруно. — Я считаю, что маленький народ никак не защищен в мире больших людей! Вот так! Это проблема, я считаю! Даже у кошек с собаками есть свои поликлиники, магазины, парикмахерские, даже эти, как их… Забыл, короче!

— Спа-салоны, — не разжимая губ, подсказал Липов, нависший над его левым плечом.

— Спа-салоны, вот! — радостно повторил Бруно. — На хрена собаке спа-салон, вот скажи, а? Как зайцу велосипед! Ха-ха-ха!! Не, если по чесноку, я собак люблю! Котов не люблю! Не! Крыс ненавижу! Хотя у нас в «десятке» была одна крыса Машка — вот, я тебе скажу…

Липов кашлянул в кулак. Бруно явно несло не в ту сторону.

— Короче, об этом в другой раз! — как ни в чем не бывало перескочил Бруно. — А если по теме, то, конечно, тяжело живется! Потому что у нас, маленьких людей, ничего своего нет! Вот так! Ясно?

— И что вы собираетесь предпринять в этой связи? — подхватила стоявшая рядом кудрявая журналистка в темных очках.

— Как? Ничего я не собираюсь! — выпалил Бруно. — То есть… Я уже собрался! Ага! Уже предпринимаю! Очень предпринимаю! Вот, партию создал! Съезд, это! Потом законы, то да сё, общественность там, телевидение! Все сделаем ништяк, короче!

Бруно запнулся, прикусил нижнюю губу и решительно направился к дверям гостиницы. Липов и охрана поспешили за ним.

— В чем дело? — прошипел за его спиной Липов. — Что за отсебятина? Где твой текст? Мы ведь все разучили утром, каждую фразу разобрали!

— Да у меня все из головы вылетело! — с досадой махнул рукой Бруно. — Чего я, виноват, что ли!

Охранник распахнул перед ним двери, он вошел внутрь и быстро проследовал через холл. Следом ввалилась пресса. Кудрявая журналистка на ходу вела репортаж:

— …идет уверенно, стремительно, чем-то напоминая фигуру Ульянова-Ленина из старых советских фильмов. О, да! Он производит впечатление человека сильного и харизматичного… Рост Бруно Аллегро меньше полутора метров, но в Москве о нем ходят легенды! Это тот самый Бруно Аллегро, человек-ядро, посмотрите! Кстати, обратите внимание, никто из моих коллег-журналисток не пришел на эту встречу в обуви на высоком каблуке! — Она продемонстрировала камере изящную ступню в теннисной туфле. — Этим мы хотим продемонстрировать свою солидарность с маленьким народом! Стать ниже… нет, то есть ближе к ним! Может быть, тогда нам будет легче понять заботы и радости друг друга!

В лифте, где они остались вчетвером с охранниками, Липов продолжал распекать Бруно за вольное обращение с текстом.

— Ну а выйдешь на трибуну — и что? Опять ударишься вспоминать про череповецкую «десятку»? Бруно, запомни: никаких осечек! Наша партия очень молода, но и у нее есть недоброжелатели! Любое неосторожное слово — сразу выцепят, подвесят и высушат! Следи за собой, пожалуйста!

— Так я и слежу, чего ж я еще делаю, по-твоему! — огрызнулся Бруно. «Кремлевские таблетки» действовали, но не так быстро, как хотелось. Он сцепил зубы, засунул руки в карманы и развернулся к Липову спиной. Перед Бруно оказалось огромное, от пола до потолка, зеркало, в котором отражалось его хмурое, напряженное лицо. — Б…дь! — сказал он и повернулся обратно.

— Останови лифт, — сказал Липов охраннику.

Тот нажал кнопку «Стоп», лифт мягко затормозил.

— В чем дело, Бруно? — спросил Липов.

— Дайте мне коксу! — внезапно взмолился Бруно. — Я волнуюсь, б…дь! Чего непонятно?.. Волнуюсь, да!!! Поэтому все забываю! А с коксом я хоть в рифму, хоть как говорить могу! На один нюх хотя бы дайте! Есть у кого-нибудь кокс, а?

Он вертел головой, переводя взгляд с Липова на охранников. Те молча уставились на него. Откуда-то с этажа доносилась музыка и невнятная речь.

— Никакого кокса ты не получишь. Запомни раз и навсегда, — медленно и зловеще проговорил Липов. — Я тебе только что говорил…

— Тогда идите все в жопу! Я выхожу из игры! — проорал Бруно и бросился к кнопкам лифта, которые заслонял собой один из охранников.

Сдвинуть охранника у него не получилось; он попытался ударить его ногой, но сам каким-то образом оказался на полу. Кто-то грубо схватил его за шиворот и поставил на место.

— А вот это совсем не годится! — говорил Липов, отряхивая пиджак. — С волнением надо справляться!.. Семен Романович говорил, что ты артист, в цирке работал! Должен уметь, тебе не впервой перед публикой выступать…

— Так то под куполом и все такое! А это совсем другое! Здесь говорить надо! — пробормотал Бруно. — Я так не умею!

— Во всяком случае, отступать поздно.

— Ладно, черт с вами…

Повозившись в кармане, он извлек из коробочки еще одну таблетку «Феномина» и незаметно сунул в рот. Авось хуже не будет!

И действительно, он почувствовал прилив уверенности, в голове непривычным хороводом завертелись мысли.

— Всё! Нормально! Теперь поехали! — прокричал он. — Жми кнопку, командир, быстренько! Я — Бруно Аллегро, человек-громкоговоритель! Сейчас такую речь двину — закачаетесь!

В зале сидели одни карлики. Нет, не четыреста, гораздо меньше — многие кресла пустовали. Но все равно их было много — сотни полторы. Бруно еще не видел столько карликов сразу. Они сидели небольшими группками, некоторые поодиночке, — все поодаль друг от друга, словно уцелевшие фигуры на шахматном поле в конце игры… «Маленький народ», — подумал Бруно. Именно что маленький. Он раньше не думал, какие они беззащитные…

Бруно окинул зал внимательным взглядом, отыскивая знакомые лица. Вот маленькие блондинка и брюнетка — Инга с Эльзой. Вот помощник иллюзиониста Кочегар, с которым он как-то подрался в цирке. Вот еще несколько цирковых. Вот бабулька, которая стояла с плакатом «Дайте мне крылья!», другие активисты с улицы. Перед рядами кресел стояла кафедра и длинный стол, накрытый синим сукном. За столом он увидел Пушистика и двух незнакомых типов с окладистыми бородами — чисто гномы из сказки.

Бруно помялся на месте, не зная, что ему делать дальше.

— Садись в президиум, — тихо подсказал Липов.

— Не садись, а присаживайся! — так же тихо огрызнулся Бруно. — Сесть всегда успею!

Он прошел к столу и уселся на свободный стул между Пушистиком и одним из гномов.

— Чего здесь делаешь, Пуш? — буркнул он.

— Заседаю, — сказал Пушистик.

— А чего заседаешь?

— Так, а что делать — приказано. Всех маленьких людей в Москве на уши подняли, сказали: есть партия, надо вступать. Кто не хочет, на того ментов спустят. А ты ж знаешь, как оно у нас — кто в эскорте, кто дурью торгует, кто через форточки квартиры бомбит…

— Так ты давно не при делах, тебе чего бояться-то!

— Я из солидарности! — с гордостью произнес Пушистик. — К тому же мой хозяин подсуетился, чтобы меня в Высший совет избрали.

— Это где Высший совет? — не понял Бруно.

— Здесь. Высший совет ПМЛ. Вот за этим столом. — Пушистик перешел на шепот. — Там, слева от тебя — смотри…

Бруно повернул голову.

— Вот эти два бородатых хрена?

— Тш-ш. Да, это Муромов и Оболенский, председатель Высшего совета и его первый заместитель…

Лицо Бруно мгновенно налилось краской.

— Не понял. Председатель?! А я кто теперь? Я уже не председатель?! Что, пока меня тут не было, все переиграли, выходит?

— Ничего не переиграли, успокойся! Муромов — председатель совета, ты — председатель партии!

— А кто главнее?

— Ты, конечно!

Бруно перевел дух.

— Охренеть можно. Ладно. Там по ходу разберемся. Мне еще речь толкнуть надо, а потом… Хрен знает, что будет потом.

В зале появился Сулимов, следом вошли журналисты с телекамерами. Бородатый гном, сидевший рядом с Бруно (Муромов, кажется), попросил всех присутствующих сгруппироваться в первых рядах, чтобы на телекартинке не было впечатления пустого зала.

Сулимов произнес приветственную речь от лица Правительства Российской Федерации, поздравил собравшихся с регистрацией партии и пожелал всяческих успехов. Сверкали блицы. По залу расхаживал, выбирая ракурс, толстый телеоператор с камерой, казавшийся здесь неестественно огромным, настоящим великаном. Бруно в это время зубрил по бумажке текст своего выступления.

Затем в какой-то момент наступила пауза, загремели аплодисменты, и Бруно почувствовал, как его толкает в бок Пушистик.

— Иди, тебя объявили!

Он вскочил, раскланялся, как привык делать на арене, и на негнущихся ногах прошел к кафедре. На пол кто-то поставил специальную приступочку, чтобы Бруно мог дотянуться до микрофона. Он встал, дотянулся и намертво вцепился в него обеими руками.

— Это, значит… Кхм, кхм-м!

Усиленный динамиками голос гулко разнесся по залу. Бруно мгновенно взмок, на лбу выступила испарина.

— Это вот!.. Короче!.. Здравствуйте, дорогие… Ну, это…

Бумажку свою он забыл на столе. И текст забыл тоже. Начисто. Ни одной буквы не вспомнить. Дорогие — кто? Товарищи? Господа? Карлики? Нет-нет, конечно, не так!.. А как?

Похоже, Бруно впервые в своей жизни испугался. Оробел. И таблетка эта звезданутая, как назло, не действовала. И кокса нет! Засада! Он оглянулся на Липова, увидел, как тот укоризненно покачивает головой. Да и хрен с ним! Не будет же Липов за него говорить!

Бруно сжал зубы. Без долгих раздумий согласился бы он сейчас выполнить самый сложный трюк под куполом без всякой страховки, он готов был весь вечер крутить кренделя на стометровой… нет, на километровой высоте!.. он готов был спуститься на «минус двести» и на «минус пятьсот» и так далее, он готов был как есть провалиться в преисподнюю со всеми потрохами — только бы не стоять здесь, за этой кафедрой!

— Понимаете, я даже не знаю, как к вам обратиться! Забыл! — выпалил Бруно неожиданно для себя. И даже хохотнул коротким нервным смешком. — Может, забыл, а может, просто не знаю!

Он облизнул губы.

— А может, и никто на этом белом свете не знает!.. Нет, ну кто мы такие, а?.. Кто мы? Товарищи? Ну, какие мы товарищи! Товарищи в другой партии заседают!..

В зале рассмеялись. Бруно отер рот, шмыгнул носом и продолжил уже увереннее:

— Может, мы господа? Тоже ни фига! Вот ты, бабулька, — да, ты самая, в кофте! — ты сама себя считаешь господином… тьфу, госпожой?

Пожилая активистка, к которой он обратился, от неожиданности приподнялась с места, ткнула себя пальцем в грудь и с ошарашенным видом стала оглядываться по сторонам.

— Ну, ясно! Вижу, что не считаешь! Сядь, успокойся! Короче, никакие мы не господа, фуфло это все! — Бруно прокашлялся, повращал глазами и гаркнул в микрофон: — Большие люди зовут нас карликами! Мы все это знаем! Каждого из нас хотя бы раз в жизни обозвали карликом! Но мы не карлики! И не лилипуты никакие! Мы — маленькие люди! Маленькие, но гордые! Меня один му… Короче, один дылда обозвал меня карликом прямо по телевизору! На всю страну! А я ему — в рожу!

Кто-то с места крикнул:

— И правильно!

Зал заметно оживился.

— Вот и я говорю! И с каждым так будет! Нечего нас карликами обзывать! Вот! Я предлагаю первым делом принять закон, чтобы никто никого не мог обзывать карликом! Чтобы это слово запретить вообще! Чтоб не только в морду, но еще и срок давали за это!

Раздались аплодисменты.

— А потом надо принять еще закон, чтобы на маленьких людей никто не пялился! А то увидят — и пялятся, как в зоопарке! Достали! И говорить им что-то бесполезно, и вообще! А надо так сделать, чтобы если кто пялится, того в наручники сразу забить — и самого в «обезьянник»! Во, пусть сидит! И люлей накидать, если возбухать начнет! — Бруно поднял руку, чтобы остановить новую волну аплодисментов. — Да ладно, это все фигня на самом деле! Я считаю, что здесь надо все глобально менять! В этой стране… Да, блин, не только в стране, во всем мире полно всякой мутной фигни! Обираловка, запреты всякие! И все не по чесноку делается! А я знаю, почему так! Это потому, что еще ни один маленький человек не был председателем партии! А теперь мы пойдем на выборы, мы займем все важные посты, мы выведем страну из кризиса! — Бруно набрал в грудь воздуху и зычно прокричал: — Я вам обещаю, что все так и будет!

В кулуарах съезда между Бруно и Сулимовым произошел короткий, но очень важный разговор.

— Все хорошо. Нормально выступил, — похвалил его советник. — Текст забыл, но сымпровизировал удачно… А теперь главное. Импровизировать можешь сколько влезет, если тебе так нравится. Но никогда не смей говорить, что в нашей стране надо что-то глобально менять. Никогда. Ты хорошо понял меня? Еще раз такое услышу, и, как говорится — я тебя выдвинул, я тебя и задвину.

— Так ведь я не нарочно, ё-моё! — оправдывался Бруно, еще не отошедший после своей пламенной речи. — Я ж просто подыграть хотел! Ну, чтобы, значит, никто не догадался, что все это развод и белыми нитками шито!

— Я тебя предупредил, — сухо повторил Сулимов. — Как выдвинул, так и задвину. Запомни.

На самом деле Сулимов уже не был властен задвигать Бруно… Хотя сам пока что не догадывался об этом. Процесс с самого начала пошел неожиданно бурно — как распространение сетевого вируса, как деление палочки Коха, как цепная ядерная реакция. Остановить его было уже нельзя.

Политические технологии

Репортажи с I съезда ПМЛ прошли в вечерних выпусках новостей по двум федеральным каналам. Пятиминутные сюжеты, между аварией на Ярославской трассе и спортивным выпуском… Что-то вроде забавного курьеза. Карлики-активисты у «Балчуга», зал, Бруно зажигает речь, короткое интервью одного из участников съезда, резюме журналиста… Весело и оптимистично. И нельзя сказать, чтобы сразу пошла волна. Да, были какие-то саркастические комментарии пользователей на сайтах Первого и НТВ, но волны не было.

А потом кто-то загрузил на YouTube записанный на мобильный телефон видеоролик с речью Бруно. За первые сутки он неожиданно набрал десять тысяч просмотров. За вторые его просмотрели уже около сорока тысяч человек. Что именно послужило причиной такой популярности, сказать трудно, но к концу недели число зрителей достигло полумиллиона, а выражения «Бруно все исправит» и «Щас исправлю!» стали популярными интернет-мемами.

После этого резко подскочило и число просмотров рекламных роликов Партии маленьких людей. Особой популярностью пользовался сюжет с Бруно и Кукуевым. Появились новые мемы: «дал по яйцам, попал в морду», «яйцеморда», «согнул в кукуев рог», «откукуить» (в смысле избить). В сети появился графический персонаж «Бруно» — бородатый шар с вытаращенными глазами и оскаленными зубами. Обычно по сюжету он что-то исправлял, ремонтировал, даже лечил людей и животных — при этом, правда, разбивал все вдребезги. Но так казалось даже лучше. «Инспектор ГИБДД: я сломался! Бруно: щас исправлю! Хрясь!» И тому подобное.

Партия маленьких людей резко набирала популярность. Региональные отделения росли, как грибы после дождя, — от Калининграда до Владивостока, их число приближалось к шестидесяти. За первый месяц существования ПМЛ в ее ряды вступили семнадцать тысяч человек. Как оказалось, далеко не все из вступивших страдали гипофизарным нанизмом[5] — были карликами и лилипутами.

Например, в подмосковном Подольске проживает всего три карлика и два лилипута, а в местной партийной ячейке ПМЛ зарегистрировались 78 членов! Среди них и просто малорослые: 160–165 сантиметров, и вполне нормального роста: 170–175 сантиметров, и даже два великана: 183 и 190 сантиметров соответственно. То есть их физические параметры не укладывались в параметры маленьких людей, но социальные и психологические вполне соответствовали. Все они в заявлениях писали, что чувствуют себя маленькими людьми, ограниченными в правах, в отличие от других, «больших людей».

Настоящие карлики из Подольска посчитали себя ущемленными в исключительных прирожденных правах и написали жалобу в Высший совет партии на имя самого Бруно Аллегро. Ответ пришел быстро: «Рост не имеет значения! Если кандидат считает себя маленьким человеком, значит, он и есть маленький человек! А раз так, то он может беспрепятственно вступать в ПМЛ!»

И многие вступали. Даже очень многие.

Газета «Маленькая Правда» (печатный орган ПМЛ) опубликовала интервью с несколькими новыми членами партии. Всем им был задан один-единственный вопрос: «Почему вы вступили в Партию маленьких людей?»

Чернов А.Г., безработный, 125 см: «Надоело чувствовать себя человеком второго сорта! И никакой я не карлик! Бруно все правильно говорит: мы маленькие, но гордые! Надо быть вместе, вот тогда мы — сила!»

Дедюля М.В., инженер-программист, 176 см: «Раньше никогда ни в каких партиях, ни в каких движениях не участвовал. Мне всегда внушали, что я человек маленький и от меня ничего не зависит. А тут послушал Бруно и подумал: „Э-э-э, нет, и от маленьких многое зависит!“ Я не маленького роста, конечно. Обычного. Но мне так подумалось, что внутри я, наверное, такой, как Бруно… Попробую, посмотрю, что тут такое».

Мурашко В.В., рабочий, 190 см: «Так во мне еще и весу сто двадцать кило! В пивняк захожу — все смотрят с уважением, все меня знают! А вот на заводе зарплату второй месяц не платят! Мы начцеха нашего к стене прижали: „Что за дела? Где деньги?“ А он: „Ваше дело маленькое — работайте, мы сами тут разберемся! А кто бузить будет, того под сокращение!“. Ну, думаю, раз мое дело маленькое, значит, надо в эту партию вступать!..»

Гринько А.П., финансовый работник, 170 см: «А я не такой уж и маленький. В школе на физкультуре за мной еще два человека стояли замыкающими. Вот у артиста Высоцкого такой же рост, как и у меня, и ничего. Но только я не артист. Меня никто не знает, и никому дела нет, какой у меня рост и вообще. А я хочу, чтоб знали. И уважали чтобы…»

Вечерский М.М., индивидуальный предприниматель, 186 см: «Я тоже маленький человек. Я так считаю, если ты рядовой гражданин, то ты микроб, тля, сколько бы в тебе ни было росту… Власть замечает тебя, только когда ей это выгодно. Или когда буча начинается, революция. А партии, которые при ней кормятся, от них тоже толку никакого. Они только науськивают, врагов для нас ищут — за бугром где-нибудь, а то и среди нас же самих. Это чтобы мы против власти не бунтовали, значит. А я и не хочу бунтовать. Я хочу, чтобы власть думала обо мне, чтобы замечала всегда, все время. Вот Бруно — его заметили, хоть он меньше меня в два раза. Он сейчас очень популярен в народе. В Интернете ссылок полно: Бруно то, Бруно это… И ведь правильно сказал: „Вместе — сила!“. Нам, маленьким людям, надо быть вместе, я так считаю…»

Шапошникова А.М., ткачиха, 166 см: «Я хотя и не карлица, но была одинокой и никому не нужной. Я даже „Фастум-гель“ покупала: по телевизору показывают, что тогда и семья появляется, и на море дружно едут… Только у меня все равно ни семьи не было, ни моря я не видела. А сейчас моя семья — все маленькие люди. А раз я выше их, то и уверенности прибавилось. В общем, я довольна…»

Сам Бруно Аллегро тоже не дышал в тряпку. В новом ток-шоу Софьи Печерской «По чесноку!» он высказал несколько новых соображений по поводу места маленьких людей в большом мире.

— Нет, Сонь, если по чесноку, мне не нравится это название — «маленькие люди». Я бы поменял, по чесноку. Но мне тут сказали, что уже поздно. Партию зарегистрировали, уже ничего не поменяешь. А жалко. Вот негров, например, никто ведь не зовет «черные люди», так? Скажет кто-нибудь Тайсону: «Эй, черный чел, закурить дай»? Да ни в жизнь! Не только потому, что он был чемпионом мира по боксу, мало ли чемпионов! А потому, что он Холифилду ухо откусил, эту черненькую модельку изнасиловал, а скольких в нокаут отправил — и не счесть! Боятся его, а поэтому с ним все очень вежливо базарят, извините, разговаривают… А когда мы все вместе соберемся, и нас будут бояться, а значит, и уважать! Только подчеркивать нашу малорослость не надо. Мы самые нормальные люди на свете! И рост, и фигура, и мозги — все, как и должно быть! А ненормальные — это вы, дылды! Точно! У вас с генами, наверное, что-то не то, вас вверх прет. Мутанты, одним словом. А мы — мы самые обычные люди. Поэтому мы и умнее, и ловкее… Как это правильно сказать? Ну, более ловкие, короче.

— Бруно, по-твоему выходит, что Альберт Эйнштейн, к примеру, тоже был мутантом?

— Ну-у… Надо подумать. (Задумался, почесал бороду.) А он кто такой? Кино снимал?

— Как же! Великий физик, автор теории относительности!

— Это я с Эйзенштейном перепутал! (Смеется.) Но Эйнштейн — совсем другое дело, ежу понятно! (Задумался.) А он высокий?

— В общем-то, нет…

— Значит, он не совсем мутант! Значит, он просто маленький человек, который… ну, просто слишком высокий! Питание там, условия, все такое! Ты бы, Соня, пригласила его на свою говорильню, я б посмотрел и сразу тебе определил, мутант он или нормальный маленький человек.

— К сожалению, Бруно, Эйнштейн уже умер.

— Вот — блин! По чесноку умер?

— По чесноку, Бруно, по чесноку. А что ты скажешь про Антона Павловича Чехова? Он был довольно высокий, даже по теперешним меркам…

— Что, тоже умер?.. Ха-ха, шутка! А в общем, Сонь, дело здесь на самом деле простое, как два пальца: если перед тобой великий физик там, или математик, или еще кто, так это сто пудов маленький человек, и к бабке не ходи. Мы ведь разные бываем, как и вы, дылды, — кто-то повыше, кто-то пониже. Главное наше отличие — это то, что мы самые умные и ловкие. Ну и красивые, конечно.

— Значит, я могу надеяться, что среди моих предков тоже были маленькие люди?

— Ну-у… (Присматривается.) Может быть. (Что-то вымеряет на пальцах.) В третьем поколении, наверное. Или в четвертом… Не, Соня, для дылды ты на самом деле вполне ничего. Особенно грудь, к примеру…

Выступая позже в передаче «Нежданный гость», Бруно горячо поддержал идею о снятии всех ограничений по росту при вступлении в ряды ПМЛ:

«Я вообще против всяких запретов! Вот не люблю этого! Да, я считаю, что маленький народ — это самый правильный народ в мире! И понимаю тех, кто хочет к нам, как бы это… Примазаться, короче! Ну и ладно! Пусть примазываются на здоровье! Мне даже приятно! Раньше никто не хотел, а теперь все сразу захотели! Вот и ништяк! И пусть записываются!»

В интервью, опубликованном в модном журнале «Ппц!», он несколько развил эту тему:

«У нас тут в Высшем совете спор один разгорелся, так некоторые вообще предлагали в партию принимать только по справке. Я слушал и в натуре офигевал. Типа нужно, чтобы отец и мать были представителями маленького народа, чтоб это в справке с гербовой печатью было прописано, и вот только тогда можно рассматривать эту кандидатуру. Кто-то орал, что оба родителя должны быть из наших, а кто-то — что достаточно одного, но чтобы только по материнской линии, и вот тогда он будет полноценный маленький человек. Я говорю: „Муромов, ты совсем сбрендил, ты чего, расист, что ли, в натуре? Я умнее любого дылды в четырнадцать раз, я — человек-ядро, доктор подземных наук и все такое, в конце концов, я председатель этой партии! — но вот я совсем не расист! А ты кто такой, Муромов? Сядь, говорю, Муромов, и засохни!“ Он мне какого-то хмыря привел, говорит, это ученый с мировым именем, он типа доказал, что все люди произошли от маленького человека, от какого-то там индонезийского хоббита, и, значит, маленькие люди — это его прямые потомки, и бла-бла-бла… Короче, я ему: „Муромов, мы тут не племенной скот разводим! Мы за человеческое счастье боремся! Если я стану когда-нибудь президентом, то не буду смотреть, какого человек роста, потому что это впадлу! Я должен обеспечить его счастьем в полной мере — и, бля буду, обеспечу!!!“»

В передаче «Круглый стол недели» на RTVI Бруно высказался уже несколько иначе:

«Я вот тут думал недавно: а почему у маленького народа до сих пор нет своего государства? Вот у дылд свои государства есть, и даже не одно, а почему у нас нет? Надо, чтоб было! И чтобы обязательно в какой-нибудь теплой стране, возле моря! Чтобы пальмы, чтобы девчонки в бикини ходили и все такое! Лафа! Тогда все, кто в нашей партии, смогут жить там в свое удовольствие! Я считаю, что наша партия должна бороться за это дело! Вот я, например, уже вовсю борюсь!»

Правда, больше он к этой теме не возвращался. Идей и так хватало с избытком.

«…Вот что я сделаю первым делом. Вот как стану депутатом, так и сделаю в первое же утро — подпишу закон „О всеобщем благосостоянии“. Это чтобы у всех было денег сколько надо и даже больше. И закон „О всеобщем счастье“! И еще один закон „О всеобщем здоровье и долголетии“! Я просто поражаюсь, как никто из руководства до сих пор до этого не дотяпил! Разве жалко правильные законы для людей принять? Да ничего это не стоит — проголосовали, и все! И пусть все будут богатыми, здоровыми и счастливыми! Мы станем самой процветающей страной в мире! Это так просто! У каждого по „Мерседесу“, шикарному дому с бассейнами, все улыбаются, все до ста лет живут, все довольны, и всем выгода! Людям — от того, что у них денег куры не клюют, а власти — от того, что криминала не будет, потому что у всех и так все есть! И никаких ментов не надо! Ну их в жопу, ментов! Будут только эти, как их, ну, которые деньги развозят! Инкассаторы! Ну, чтобы людям далеко ходить не надо за деньгами! И еще стоматологи, чтобы зубы были красивые! Улыбаться чтобы!..» («Московский комсомолец», Мск. «В светлом будущем останутся только инкассаторы и стоматологи…». Интервью с лидером Партии маленьких людей Бруно Аллегро.)

«…Вот говорят: надо строить правовое государство, то да сё, а то законы ни фига не выполняются! Проблему нашли! А чего там строить-то, если по чесноку? Я считаю, что надо издавать такие законы, чтобы их всем хотелось исполнять, — тогда и проблем никаких не будет! А то смотри — „Закон о всеобщей воинской повинности“! Ну, кому он на фиг нужен? Одно только название прочитаешь, уже виновным себя чувствуешь и нарушать хочется! Или Уголовный кодекс возьми! Там просто волосы встают дыбом!.. Нет, так правовое государство, конечно, никогда не построишь! А ты возьми да издай „Закон о Всеобщем равенстве и справедливости“! Это ж все бросятся исполнять! Ты можешь представить себе человека, который не хотел бы равенства? А справедливости? Все хотят, надо только направить это хотение в правовое, так сказать, русло. И тогда будет у нас правовое государство, почище, чем в Штатах!..» («Деловой Понедельник», С-Пб. Блиц-опрос на тему «Государство и закон: проблемы, мнения, позиции». Позиция Бруно Аллегро.)

Часто Бруно противоречил себе. Еще чаще он нес полную околесицу. Но это привлекало к нему все новых и новых сторонников, и ряды ПМЛ пополнялись все новыми членами. Почему? Вряд ли только из-за того, что проект опекали и поддерживали знаменитые политтехнологи. Имел место некий скрытый, неучтенный фактор — то ли харизма Бруно, то ли настроение общества, то ли что-то третье. Или даже четвертое…

Журналисты буквально гонялись за Бруно, ловили каждое его слово, каждый жест, потому что это сулило цитирование, тиражи, клики и, конечно, толстый кус рекламы. Их интересовало буквально все: его привычки, его любовные похождения, его одежда, любимые напитки, его прошлое, наконец… А ведь, копая жизнь Бруно, можно было дойти до поистине бездонных глубин: одна только череповецкая колония чего стоит! Но люди Сулимова контролировали практически все СМИ, информация проверялась, «рискованные» публикации и сюжеты слетали с полос и эфира или подвергались купированию, а вокруг интернет-изданий роились тучи профессиональных «троллей», способных заболтать и подвергнуть сомнению любое неугодное суждение. Стоило кому-то негативно высказаться о Бруно, как тут же десяток блогеров бросались на его защиту, славословя и уверяя, что лучше Бруно Аллегро никого нет, ну, разве что несколько человек на самом верху…

Апофеозом тихого помешательства вокруг имени Бруно стал вышедший на канале «МосТВ» документальный цикл «Allegro — значит, живой и веселый!». Он был посвящен, ни много ни мало, разным героическим поступкам легендарного председателя ПМЛ! Первый сюжет, «Стометровка до неба», рассказывал о том, как главный герой спас от угрозы замерзания детский дом в одном из областных центров (в каком именно, скромно умалчивалось — якобы по просьбе самого Бруно). В пятнадцатиградусный мороз он с риском для жизни поднялся на трубу котельной, чтобы закрепить там оторвавшийся лист железа, который грозил упасть внутрь и вызвать аварию. Едва не погиб, между прочим. Показали какую-то трубу. Какую-то котельную. Нашли каких-то свидетелей, которые якобы подстраховывали Бруно внизу во время его героического подъема. Детишек спасенных тоже показали — они хором пропели в камеру: «Спа-си-бо, Бру-но!»…

Второй сюжет — «Потомок да Винчи». Бруно помогает своему знакомому, талантливому инженеру, испытывать модель ранцевого вертолета. Испытания едва не заканчиваются катастрофой. Бруно, подобно Юрию Гагарину, отводит гибель от случайно оказавшихся на полигоне людей… Но и сам остается жив, всем на радость.

Третий сюжет — самый сенсационный, по задумке своих создателей, назывался «Битва за Москву: в трех шагах от ада». Здесь Бруно спасал от смерти и разрушения целую столицу… Или, как минимум, Центральный административный округ. Извлечены из архивов секретные файлы о попытке Железного Амира совершить теракт в подземных коллекторах под Кремлем. Фото бандитов, мутная видеосъемка, на которой Амир призывает убивать неверных и взрывать их города. Красивая схема, где показан путь террористов, пытавшихся проникнуть в самое нутро российской столицы. Но на их пути неведомо как оказывается Бруно, который на этот раз повторяет подвиг Ивана Сусанина и заманивает Амира на страшную глубину, где того ждет гибель…

Сам Бруно, кстати, избегал комментировать эти сюжеты, изображая скромность или просто ссылаясь на то, что плохо помнит описываемые события. Похоже, он просто не знал, что говорить… Но за него это успешно делали другие. Находились все новые и новые свидетели его подвигов, они охотно давали интервью, вспоминали все новые и новые подробности. И все это читалось, смотрелось, слушалось, хавалось…

А фигура Бруно между тем приобретала поистине эпический масштаб. Партия маленьких людей, возглавляемая им, становилась главной политической сенсацией десятилетия.

Рекогносцировка на месте

В Большом театре на Новой сцене давали «Золотого петушка». Народу битком. Спектакль модный, ставил его молодой режиссер со скандальной репутацией. Вольнодумцы шептали, что царь Додон однозначно срисован с президента, а бояре — депутаты Госдумы. Зал реагировал живо, артистам устроили бурную овацию.

Зато Лернер скучал, хмурился, на сцену почти не смотрел. Зато по всем правилам проверялся и в очередной раз убедился, что слежки за ними нет. А ведь было время, когда каждого иностранца из капстраны держали «под колпаком». И специально приставленный гид, и швейцар на входе в отель, и дежурная по этажу, и бригады наружного наблюдения… Но это было давно.

После спектакля они прогулялись по Дмитровке, искали ресторан с русской кухней. Как нарочно, на пути попадались только пабы, пиццерии и суши-бары. В конце концов приземлились в «Старой башне», где им пообещали настоящие сибирские пельмени из дичи, говядины и свинины.

— Как тебе спектакль? — поинтересовалась Анна.

— По-моему, слишком политизирован. «Ромео и Джульетта» в Кремлевском дворце мне понравился больше.

— Тогда мы были на десять лет моложе.

— Ты и сейчас молода и прекрасна, — Грант погладил ее руку. — Твое здоровье, дорогая.

Пили перцовую особую. Анна с непривычки зажмурилась, на щеках тотчас пробился яркий румянец.

— Хотя тогда у нас была более четкая цель, — сказал Грант. — А сейчас… У них власть открыто пинает народ, народ тайком пинает власть. И мы с тобой это только что наблюдали, так сказать, в действии… Даже в трех действиях… — Он намазал красную икру на кусочек булки и протянул Анне. — Мне это кажется пошлым. Посмотрели, многозначительно переглядываясь, похлопали и разошлись, а уже в следующую минуту все мысли лишь о том, как пристроиться в гардеробную очередь.

Пельмени подали в фарфоровой супнице, к ним прилагался какой-то гибрид из ложки и вилки. Оказалось, очень удобный прибор — если неудобно класть пельмень целиком в рот, как это принято у сибиряков, накалываешь его и откусываешь, сколько надо.

— Но Римский-Корсаков — безусловно, гений, — продолжал вещать Лернер. — И он в эту игру, безусловно, тоже играл. «Золотого петушка», если не ошибаюсь, запретили к показу на Императорской сцене. Это был одна тысяча девятьсот шестой, тяжелый год, как раз после всех этих беспорядков. Ты почему не ешь?

— Слушаю, — сказала Анна.

— Э-э, не пойдет. — Он опять наполнил рюмки. — По суровым русским законам за это тебе полагается штрафная. Твое здоровье, дорогая.

— Штраф за здоровье? Просто прелесть! — хмыкнула она. Но покорно выпила до дна и потянулась за пельменями.

— Да, это парадокс! Но ты в России, милочка, а это страна парадоксов! — негромко, но с пафосом произнес Лернер.

— Обычно свои философствования ты оставляешь для постели, дорогой, — заметила она.

— Неужели? Не замечал. Мне казалось, в постели я обычно декламирую Байрона и Бодлера.

— А еще любишь говорить о работе. В самые интимные моменты.

— Я был уверен, что тебя это возбуждает.

Анна тихо рассмеялась, запрокинув голову.

— В каком-то смысле да, — прошептала она, наклонившись к нему. — Кажется, что я сплю сразу с двумя мужчинами: один — галантный герой-любовник, а второй — упоротый трудоголик…

— А еще застольный философ, — напомнил Лернер. — И это уже третий, если я никого не забыл.

И, вздохнув, добавил:

— Все-таки у тебя есть склонность к групповому сексу!

Немного прогулялись — площадь Революции, Театральная. Ровно в двадцать три ноль пять вышли на Неглинную (Лернер следил буквально по секундам). Когда он подошел к краю тротуара, показалось такси с включенным ближним светом и противотуманными фарами. Лернер поднял руку. Такси остановилось.

— «Ритц-Карлтон», с заездом на Воробьевы горы, — сказал Лернер водителю на ломаном русском языке. — Сколько это будет стоить?

— Крюк большой. Но для постоянных клиентов действует пятидесятипроцентная скидка, — ответил таксист.

По-видимому, Лернера ответ полностью удовлетворил. Они с Анной уселись на заднее сиденье, машина тут же тронулась.

— Под сиденьем в ящичке лежит папка, — не оборачиваясь, сказал водитель. — Там материалы, которые вы запрашивали…

— Даже не подумаю, — сказал Лернер. На сей раз его русский был безукоризнен. — Никаких бумаг. Рассказывайте, я все запомню. Если опасаетесь «жучков», включите радио.

Водитель послушно включил радиоприемник.

— По объекту кое-что узнать удалось, но немного. Ему тридцать четыре года, закончил юрфак МГУ…

— Стоп. Мне нужна только новая информация. Я не могу кататься с вами два часа и выслушивать то, что и без вас знаю. Говорите по результатам «наружки». Режим, привычки, родственники и прочее.

Водитель не стал спорить. Было видно, что он привык общаться с требовательными клиентами.

— Объект снимает однокомнатную квартиру на Бакунинской улице. На работу выезжает в семь тридцать. Чаще на своей машине — «Киа Рио» две тысячи восьмого года выпуска. Иногда на служебной. На Лубянке у него кабинет на четвертом этаже, в левом крыле. Обедает в столовой. Из здания в эти дни почти никуда не отлучался. Один раз в рабочее время ездил к родителям, на улицу Вавилова. Забрал оттуда собаку, отвез к себе домой и вернулся на работу. На следующий день отвез собаку обратно к родителям. Возвращается домой поздно, разбежка от двадцати десяти до двадцати двух пятидесяти…

Водитель сделал паузу, давая возможность пассажиру задать вопрос. Грант Лернер смотрел в окно. Только что проехали Патриаршие пруды. Он сказал:

— Дальше. Я слушаю.

— Жена — Мария Владимировна, закончила Московскую академию хореографии, сейчас преподает там же… Точнее, в настоящее время она в декретном отпуске по уходу за ребенком. Мальчику два года, зовут Артем. Жена выходит с малышом гулять во двор, ходит в магазин за продуктами. Это тоже на Бакунинской, метров пятьдесят от дома…

— Звонки прослушивали?

— Только по сотовой связи. Общается с подругами по академии. По подругам никаких сведений пока нет.

— Еще кому-нибудь звонит? Мужчина, парень?

— Не зафиксировано. Было несколько одиночных звонков, выпадающих из ежедневной «обоймы». По-видимому, она ищет няньку для ребенка.

— С подругами говорит о муже? Негатив какой-нибудь, жалобы?

— Ни слова. Про мужа вообще ни слова, — повторил водитель. — Ребенок, готовка, одежда… Даже трудно выделить какую-то четкую канву. Обычный треп, как у нас говорят… А впрочем — да, она еще про собаку кому-то говорила. Жаловалась, что не может подолгу держать ее у себя из-за маленького ребенка. Приходится возить его туда-сюда. В смысле, то к свекру, то обратно. Похоже, очень любит этого пса.

— Что за пес?

— Большой. Сенбернар вроде бы.

— А ребенка она любит не так сильно? — подала голос Анна.

Водитель посмотрел на нее в зеркало.

— Не знаю. Ребенок выглядит хорошо. Похоже, там нет проблем.

— Теперь по родителям, — сказал Лернер.

— Так… Отец — Петр Данилович, семьдесят три года, бывший сотрудник КГБ, подполковник в отставке. Мать — Клавдия Ивановна, библиотекарь. Судя по медкарточкам в поликлинике, к докторам обращаются редко. У матери два года назад диагностирован артрит, у обоих повышенное давление, но в поликлинике практически не показываются. Петр Данилович по утрам совершает пробежки…

— Бегает с псом? — спросил Лернер.

— Да, когда пес живет у них.

— С соседями как?

— Тихо. Нормально. Конфликтов нет.

— Материальное положение?

— Живут на пенсию, но сын, похоже, что-то подбрасывает. Одеты прилично. Отец бегает в «адидасовском» костюме, кроссовки нормальные… Входная дверь тоже на уровне — хорошая сталь, хороший производитель. Вообще, если судить по дверям в подъезде, то где-то средний уровень. Для российских пенсионеров очень даже неплохо.

— С сыном и невесткой, значит, общаются?

— С сыном — да. Он дважды к ним подъезжал за последние три дня. Созваниваются ежедневно. Как дела и прочее. Про отношения с невесткой — не знаю. В разговорах ничего не всплывало.

Внизу слева показался ярко освещенный теплоход. Проезжали мост через Москву-реку.

— Если в самом деле хотите на Воробьевы горы, могу сейчас свернуть на Ленинский, — сказал водитель.

Лернер посмотрел на часы.

— Нет. Давайте в отель. По докладу мне все понятно. Осталось обсудить кое-какие детали, как раз успеем.

Машина перестроилась в третий ряд, прибавила скорости. Темный массив парка Горького, огни Крымского вала — и вот они уже нырнули в трубу Октябрьского тоннеля, невидимые и неслышные, черная тень в ночной Москве…

Вербовочные подходы

Электронные часы с пульсометром издали несколько коротких писков: эй, надо сбавить темп?

Ничего страшного. Петр Данилович постепенно перешел на быстрый, затем на обычный шаг. Поднял руки — вздохнул, опустил — выдохнул… Все нормально. Он научился принимать и понимать сигналы своего тела. Что еще гораздо важнее, он научился следовать им. Иногда. Даже чаще всего. Здесь — как при работе с агентурой: важно выстроить диалог, наладить поток информации. Это главное. Однако решения всегда принимает куратор, а не информатор.

Впереди в кустах мелькнуло рыже-белое пятно, послышался хруст веток.

— Брут! Ко мне!

Брут гулял сам по себе, как ему свойственно. Но при этом присматривал за пожилым хозяином — мало ли что. Мысль о том, чтобы весь утренний моцион проделать рядом с украшенной адидасовскими полосками ногой хозяина (хотя многие порядочные и породистые псы в этом сквере именно так и поступают), видимо, просто не приходила ему в голову.

— Брут!

Притрусил важно, глянул на Петра Даниловича красноватыми глазами мудрого пропойцы: хм, ну в чем дело?

— Рядом, кому сказал!

Пес подстроился под шаг, прошел с десяток метров, остановился и уселся на дорожку. Зевнул. Наклонив голову, посмотрел вслед стройной женщине в красном трико, пробежавшей рядом с ними по дорожке. Она с улыбкой оглянулась.

— Ну, ты скотина, Брут…

Петр Данилович хотел было прицепить к ошейнику поводок, но тут в кармане ожил, заворочался телефон. Погрозив кулаком Бруту, Петр Данилович взял аппарат, посмотрел на входящий номер. Огрубевший, непривычный к телефонным клавишам палец нашел кнопку ответа, основательно вдавил ее.

— Да, Юр! Доброе утро!

— Здравствуй, отец! Как спали?

— Полный порядок, — по-военному четко ответил Петр Данилович. — С Брутом вот гуляем. Как у вас? Артемка как?

— Дрыхнет еще Артем. Вчера до одиннадцати вечера рисовал рыб.

— Каких еще рыб?

— Обычных. Марина карпа купила на ужин, живого. Пустила в ванну, чтоб Артем посмотрел… Ну, он, короче, вдохновился. Есть его, правда, отказался.

— Вы что, малого рыбой кормите? — нахмурился Петр Данилович. — Вы в своем уме? Там же кости!

— Нет, рыбу только мы ели, а кости Марина выбрала. У Артема свое меню — курочка, пюре и все, что полагается…

— Балуете ребенка! — проворчал Петр Данилович. — То он в ванной с рыбой плескается, то не спит допоздна. Так нельзя, Юра. Вон, Брута разбаловали — совсем слушаться перестал!

Пес повернул к хозяину большую голову.

— Да, о тебе говорю! — сказал ему Петр Данилович. — Сейчас вот на поводок — и будешь рядом идти как миленький! Чем старше, тем упрямей, хоть кол ему на голове теши!

В трубке рассмеялись.

— А упрямство — это от тебя, отец!

Опять женщина в красном. Она еще издалека улыбалась Бруту, чуть помахивая ладонью. Брут с любопытством смотрел на нее. Бегунья поравнялась с ними, пробежала дальше. Брут приподнялся, подумал. Опять сел. И вдруг довольно энергично потрусил за девушкой следом.

— А ну, стоять! — крикнул Петр Данилович. — К ноге! Брут! Черт косматый!

— Бесполезно, — сказал он в трубку. — Совсем сбрендил на старости лет наш пес. Со мной бежать не хотел, представляешь, а за девчонкой какой-то увязался. Потом носись по всему скверу, ищи его…

— Наверное, за Марину ее принял. Ты не беспокойся, отец, найдется твой Брут. Дня через два я, наверное, опять заберу его к нам.

— А Артемку привезешь?

— Не знаю. Если Марина отпустит. Она с ним занимается, мелкую моторику рук развивает.

— Ишь ты! А мы с матерью что, не годимся заниматься, выходит? Мелкая моторика нам, значит, недоступна? Вот передай ей: если Артемку не отпустит, то и Брута тогда не дождется!

Смех в трубке.

— Эка хватил, отец! Шантаж, вымогательство… Статья 163 УК РФ!..

— Да я вам еще позаковыристее статью подберу, умники!

— Ладно, так и передам. Да я бы и раньше подъехал с удовольствием, но сейчас с работой как раз…

— Брут, фу! — крикнул Петр Данилович. — Девушка, не надо его гладить! Отойдите, пожалуйста!

Между Брутом и бегуньей в красном быстрыми темпами налаживались дружба и взаимопонимание. Женщина остановилась метрах в тридцати от Петра Даниловича, присела на корточки и, запустив пальцы в густую шерсть Брута на шее, теребила ее, мяла, что-то приговаривая и смеясь. Наверное, собачница. Какое-то время Брут покорно позволял ей эти вольности, даже слюни пустил от удовольствия. Правда, услышав окрик хозяина, он осторожно высвободился из объятий и вразвалочку побежал обратно. Помахав ему рукой, дама продолжила свою пробежку.

— Ну и обормот ты, Брут! Юр, обожди секунду, я на него поводок надену, — Петр Данилович достал из кармана поводок и прицепил его к ошейнику подошедшего Брута. — Теперь никуда не денется!.. Так, короче, Юр, о чем мы там с тобой договорились?

— Через два дня я буду у вас. Возможно, с Артемом. Мне купить что-нибудь по дороге?

— Там будет видно. Созвонимся еще. Ты уже на работе?

— Еду еще. Я в машине.

— И по телефону болтаешь? А ты знаешь, что за это штраф положен?

— Знаю, отец, знаю.

— Ты ведь представитель сил правопорядка, должен примером быть, а не нарушать!

— Слушаюсь, товарищ подполковник! — по-уставному ответила трубка. — Разрешите идти?

— Хватит паясничать, — проворчал Петр Данилович. — Ладно. Давай, разбирайся со своей работой и приезжай. Бери и Артемку, и Марину тоже. Мать пельменей к вашему приходу наделает. Будь здоров, сын.

— Пока, отец. — Подполковник в отставке убрал телефон в карман, посмотрел на пса. — Ну что, черт лохматый, пробежимся еще с полкилометра?

Брут покрутил головой, задумчиво почесал лапой за ухом. Он не любил ходить на поводке. Впрочем, выбора не оставалось. Пес легкой рысцой побежал по дорожке, стараясь не обгонять своего старого хозяина.

Независимый политик Бруно

Трепетов еще раз посмотрел на часы.

— Я думаю, он уже не придет.

Сулимов чуть замедлил шаг, но ничего не сказал. Даже голову не повернул.

— Надо было отправить к нему кого-нибудь на машине, что ли, — сказал Трепетов. Подумал и добавил: — Хотя это бесполезно.

Они шли вдоль подсвеченной дорожки через яблоневый сад в Жаворонках. До этого они успели неспешно поужинать и весьма неспешно выпить по рюмке коньяку в кабинете у Трепетова. Но Бруно так и не появился. Несколько раз Семен Романович звонил ему, Бруно был недоступен. Хотя накануне клятвенно обещал не опаздывать.

— Как это он назвал себя вчера? — спросил Трепетов. — Человек-часы? Человек-час? Или как-то по-другому выразился? Человек-точность, может?

— Человек-пунктуальность, — буркнул Сулимов.

— Точно. Человек-пунктуальность! Слушай, Кир, а ведь раньше он таких слов не знал даже.

— Это верно, — кивнул Кирилл. — Мои ребята обратили на это внимание. Его выступления подвергли лингвистическому исследованию и обнаружили, что словарный запас расширился, сложность построения предложений возросла, количество слов-паразитов и простонародных выражений снизилось. Жаргонизмов он тоже употребляет меньше…

Сулимов остановился и пристально посмотрел на хозяина усадьбы.

— И что это значит? — спросил тот.

— Он стал предметно говорить, оперировать фактами. Змейского вон как раздраконил на «Эхе Москвы»! И выкопал же откуда-то про «лексусы» эти, про квартиры, про дочек его. А ведь всего этого ему в выступлениях не писали.

— И что это значит? — повторил Трепетов.

— Бруно сильно изменился. Раньше он просто ахинею нес, а теперь вроде как самостоятельную игру разыгрывает.

— Ну-у, это вряд ли. Бруно — импульсивный малый, только и всего, — сказал Трепетов. — В морду может дать. Но самостоятельную игру… Это уж слишком!

— Ну, может, ему кто-то помогает…

— Кто?! И чем тут помогать? Ведь Змейский, согласись, и в самом деле дрянь порядочная, и все об этом знают!

— Во-первых, Змейский — депутат Государственной думы, — с раздражением ответил Сулимов. — Во-вторых, он — патриот! Какой-никакой, но у него позиция есть — ясная, твердая, патриотическая! Ориентиры есть! С ним работать можно! Мы знаем, чего от него ждать, он послушен и предсказуем! Он управляем! А чего можно ждать от твоего Бруно?!

— Погоди, Кир, не заводись. Давай начистоту: Змейский сам виноват. Знаю я его ориентиры. И ты знаешь. Орет про патриотизм, про патриотическое воспитание, про поддержку отечественного производителя… А сам кучу денег огреб, работая на этого вампира, на Мердока, которому даже я, человек небрезгливый, руки не подам. Катается себе на дорогих иномарках, дочек в Гарвард отправил учиться. Ну и хорошо, и молчал бы в тряпочку. Вот как я, например. Так нет — орет, строит из себя невесть что. Совесть все-таки надо иметь!

— Вот видишь, Семен, — произнес Сулимов медленно и как бы задумчиво. — А ты спрашиваешь, кто ему помогает. Ты же в контрах со Змейским!

— Ты думаешь, это я его научил? — ужаснулся Трепетов. — Я что, идиот? У меня одних только яхт четыре штуки… И моя старшая, заметь, учится в одном колледже с дочками Змейского! Хотя при всем при этом, заметь, я не учу народ, как правильно любить свою Родину!

Сулимов сжал губы и пошагал дальше. Трепетов двинулся следом. Садовая дорожка впереди делала крутой поворот и вела обратно, к загадочно светящемуся в темноте стеклянному кубу трепетовской усадьбы. Видно было, как в столовой горничная убирает со стола, а в комнате через стенку Маша в одних трусах ходит взад-вперед, разговаривая с кем-то по телефону.

— Дело не только в этом, — рассматривая Машу, сказал Сулимов. — Просто создается впечатление, что этот карлик не так прост, как мы думали вначале. И что это подстава, для того, чтобы взорвать проект «Династия» изнутри!

— Побойся бога, Кирилл! — Трепетов схватил его за руку. Сейчас он действительно испугался. — Если ты напоешь эту фигню своему шефу, то мне конец! Но ведь не я тебе его рекомендовал! Ты сам приехал ко мне и потребовал, чтобы он принял участие.

— Вот это единственное, что тебя оправдывает.

— Хорошо, что ты это понимаешь, хорошо, что хоть что-то меня оправдывает, — скороговоркой зачастил Семен Романович. — Я тут вообще ни при чем! Бруно изменился, Кирилл, действительно изменился! Охрана докладывает, что он стал читать книги, освоил компьютер, у него появились другие манеры… Но я-то при чем? Давай вообще этот гребаный проект закроем! Кстати, где он сейчас живет? Если мои апартаменты ему не подошли…

— Комната дога? Для ключевой фигуры особо важного правительственного проекта это действительно неподходящее жилье!

— Но раньше оно его вполне устраивало… Может, еще по рюмочке? Что-то холодно стало.

Сулимов отрицательно покачал головой.

— Вот что, Семен. Дело очень серьезное. Когда закрывать проект — не тебе решать. И удастся ли это сделать? Никто не знает. Джинн выпущен из бутылки, за ним идут уже двести тысяч человек! Но боже тебя упаси что-либо предпринимать! Надеюсь, про его место жительства ты спросил без определенной цели…

— Да ты что, Кирилл! Ты думаешь, я хотел его… Да у меня и в мыслях этого не было!

Они подошли к главному входу, остановились у крыльца. Там уже стоял удлиненный черный БМВ Сулимова; шофер вышел им навстречу и открыл пассажирскую дверцу.

— Может, зайдешь?

— Поеду, — буркнул Сулимов. — Много дел.

Дверца едва слышно хлопнула. Машина развернулась, выехала на подъездную дорожку. Ворота бесшумно разъехались в стороны. БМВ резко газанул и с ревом умчался прочь. Трепетов долго стоял и смотрел вслед, даже когда габаритные огни растворились в темноте.

— Возможно, это начало конца, — сказал Трепетов, обращаясь неизвестно к кому. — Проклятый карлик!

Он вытер ноги о коврик и вошел в дом.

«…Ростов не верил своим глазам, и сомнение это продолжалось более секунды. Волк бежал вперед и перепрыгнул тяжело рытвину, которая была на его дороге. Это был старый зверь, с седой спиной и наеденным красноватым брюхом…»

Не отрываясь глазами от страницы, Бруно нашарил пальцами стакан с виски. Отпил. Выдохнул через сжатые зубы.

— Жрать надо меньше! — веско произнес он. — Что ж ты за волк, братское ты сердце, если у тебя брюхо наеденное?.. Да еще и красное к тому ж?

Он то ли удивленно, то ли укоризненно покачал головой, поставил стакан на место и опять уткнулся в книгу.

«… — Караюшка! Отец!.. — плакал Николай.

Старый кобель, со своими мотавшимися на ляжках клоками, благодаря происшедшей остановке, перерезывая дорогу волку, был уже в пяти шагах от него. Как будто почувствовав опасность, волк покосился на Карая, еще дальше спрятал хвост между ног и наддал скоку…»

Бруно схватил стакан, одним глотком допил виски.

— Правильно! Вали оттудова скорей! И не оглядывайся! — пробормотал он. — И брюхо-то прибери!

Видно было, что книга «захватила его до самых кончиков нервных окончаний», как любил говорить он сам.

В комнате — небольшом кабинете или спальне — царил особый беспорядок, какой бывает при переезде. В одном углу стояли составленные друг на дружку несколько картонных коробок, в другом грудой лежали книги — связанные в стопки и просто россыпью; посередине комнаты высился наполовину собранный книжный шкаф, валялись упакованные в пергамент деревянные щиты и планки. Стол, за которым сидел Бруно, стоял у самого окна. Здесь тоже лежали книги: гоголевские «Петербургские повести», «Гоголь в жизни» Вересаева, томик пьес Чехова, «Бегущий человек» Кинга, — из каждой торчало множество необычных закладок вроде ножей для метания или разорванных сигаретных пачек. Здесь же стоял ноутбук и лежал айпад в чехле.

За окном виднелся темный парк, кое-где прореженный электрическим светом, дальше — огни Останкинской башни.

Тук-тук.

Дверь приоткрылась, показалась кукольная головка в светлых кудрях.

— Бруно, мы в кухне закончили прибираться. И ужин накрыли, если что, — прозвучал тонкий голосок, который и в самом деле мог принадлежать персонажу из мультфильма. — Еще не проголодался?

— Сейчас. Да. То есть нет, — отрывисто и невпопад сказал Бруно, продолжая смотреть в книгу. — Ладно, я приду. Отвали.

— Хорошо. Мы ждем.

Дверь закрылась. Бруно вздохнул, встал из-за стола, с сожалением закрыл светло-охристый томик с надписью «Война и мир» на обложке. Посмотрел на часы. Было без нескольких минут десять вечера.

— Во, б…дь!!! — пораженно произнес Бруно, видно, вспомнив о чем-то важном. — Романыч!!!

Он хлопнул себя по лбу и повторил:

— Б…дь! Вот б…дь!

Он заметался по комнате, подлетел к картонным ящикам, с хрустом выдернул оттуда ярко-красную куртку, быстро надел ее и собрался куда-то бежать. Взгляд его вдруг упал на охристый томик. Он замер, оглянулся по сторонам. Вернулся к столу. Озадаченно почесал в затылке. Еще раз взглянул на часы. На грубом лобастом лице появилось выражение муки.

— Да вашу мать! — вскрикнул он. — Да чего я там забыл! Да все равно ж я опоздал!

С этими словами он облегченно вздохнул, долил в стакан из большой квадратной бутыли с черной этикеткой, уселся за стол, не снимая куртки, и снова раскрыл томик.

На некоторое время Бруно застыл без движения, впившись глазами в буквы и держа забытый стакан в руке. Он читал медленно, потея и шевеля губами, иногда возвращался к прочитанному и снова просеивал через себя слова. Когда ему понадобилось перевернуть страницу, он вспомнил про виски, отпил и поставил стакан на стол.

«…Очевидно было и для охотников, и для собак, и для волка, что теперь все кончено. Зверь, испуганно прижав уши, старался подняться, но собаки облепили его. Данило, привстав, сделал падающий шаг и всею тяжестью, как будто ложась отдыхать, повалился на волка, хватая его за уши. Николай хотел колоть, но Данило прошептал: „Не надо, соструним“, — и, переменив положение, наступил ногою на шею волку…»

Бруно поерзал на стуле, хлопнул рукой по столу.

— Дурак! Ну как же так! Э-эх! Что ж ты, братское сердце! Ай! Ай! — бормотал он, едва не рыдая. — Надо ж было сразу когти рвать, а не понты колотить! Доигрался, волчина, раздолбай толстобрюхий!

Он буквально разрывался между сочувствием к старому волку и симпатией к Николаю Ростову, который этого волка травил. Вот это было странно. Раньше такого с Бруно не бывало. Раньше все было просто. Он бился за свое место под солнцем, он стучал в кумпол, ломал челюсти, крушил стулья и пивные бокалы о чьи-то головы и не особо при этом переживал. Не разрывался. Не тер глаза кулаками и не наливался виски от непонятного чувства внутри… Что с ним вообще такое происходит?!

Бруно отвернул обложку, удивленно воззрился на портрет на форзаце. Лев Николаевич Толстой явно не был маленьким человеком, тут не поспоришь. Большой человек. И ведь было у Бруно с ним что-то общее. Явно что-то было. Более общее, чем с Пушистиком, например, или тем более с гномом-занудой Муромовым. Как будто они кровная родня. Только Толстой немного постарше как бы — и возрастом, и вообще. А Бруно помладше. Но тогда выходит, что оба они — и Толстой, и Бруно, — оба они отчасти большие люди, а отчасти — маленькие. Как бы одно целое… Они — одной крови!

«Б…дь!» — подумал Бруно пораженно. И тут же отругал себя за это слово, хотя оно прозвучало только в мыслях.

Кстати, интересно, ругался ли Толстой матом? А-а, точно! У него ж там было это место, где ловчий Данило обозвал старого графа «жопой», когда тот волка проморгал… И еще сказал: «Прое…ли волка-то!.. охотники!..»

Значит, ругался! Сам Толстой ругался! Бруно растроганно шмыгнул носом.

Но, с другой стороны, ругался он редко. У него ж там много других слов, незнакомых как бы, и в то же время понятных, хороших слов, которыми что хочешь можно выразить. Да, если такие слова знать, наверное, и ругаться нет необходимости…

Бруно почувствовал, что от всех этих мыслей и переживаний у него разболелась голова. А может, просто от голода. Он весь день, почти не вставая, просидел над книгой.

— Эльза! Инга! Вы там живые еще? Я жрать хочу! — гаркнул он во все горло. И тут же поправился: — Кушать, в смысле!

Из гостиной что-то пропищали. Бруно встал, стянул с себя куртку и вышел из комнаты.

…Инга и Эльза — одна блондинка, другая брюнетка, — были знакомы с Бруно еще со старых цирковых времен. Они тоже из маленьких: хрупкие детские фигурки, крошечные ступни и ладошки, круглые симпатичные мордашки, кое-где, правда, подправленные косметикой линии «Anti-Age». Кем они только не успели перебывать в своей маленькой жизни! И воздушными гимнастками, и наездницами на белых пони, и ассистентками в шоу иллюзионистов (которых пилят на две части), а также проститутками по вызову в элитном агентстве, и обычными проститутками, и даже танцовщицами в Летнем театре лилипутов. Сейчас их карьера стремительно взлетела — они числились помощницами председателя Партии маленьких людей. Сейчас, после переезда Бруно из штаб-квартиры партии сюда, на Ботаническую, они помогали обустроить дом, наводили уют. Работали с дизайнерами, мебельщиками, рисовали эскизы, носились по магазинам, выбирая плитку, обои, ткани, что-то делали своими маленькими ручками. Этим вечером они закончили наводить красоту в кухне и накрыли по этому случаю праздничный ужин.

— А здесь что такое?

Бруно приподнял крышку супницы, заглянул внутрь, подозрительно принюхался.

— Фруктовый суп с клубникой! — с гордостью объявила Инга. — А там банановый салат с йогуртом! И бутерброды со сгущенкой! И мороженое!

— А где мясо? — нахмурился Бруно. — Я мясо люблю!

— Мы не едим мясо! — пропищала Эльза. — Мясо — это «ебл»! Еда больших людей! А мы — маленькие люди, мы едим «емл»!

— Дуры вы обе, — снисходительно сказал Бруно, усаживаясь за стол. — Мясо не едите, потому и дуры. В мясе — полный набор аминокислот, ни в каком «емле» его нет. И гемоглобин, и витамин B12, без которого ваши печенки на ходу поотваливаются…

— Откуда ты все это знаешь?

— От верблюда, — кратко ответил Бруно. — Ладно, налейте мне этого вашего клубничного борща, раз ничего больше нет!

Инга наполнила его тарелку. Бруно попробовал, посмотрел на подруг.

— В общем, так. В следующий раз приготовите мне шашлык, как у Захара на Ярославском вокзале. Иначе уволю подчистую.

— Если мы будем есть мясо, мы превратимся в больших людей! — испуганно пропищала Инга. — Станем большими толстыми тетками!

— Никем вы не станете. Я вот всю жизнь ем мясо, и ничего со мной не сделалось. К тому же в больших людях ничего страшного нет. Они ведь не все… дылды. То есть бывают и дылды, конечно, а бывают просто такие люди, которые больше нас. Не только там по весу или по росту, а вообще, понимаете?

Подруги переглянулись.

— Как-то странно ты говоришь, Бруно… Дылды есть дылды, ты сам всегда так говорил… А как еще они могут быть больше нас? Денег больше, ты хочешь сказать?

— Да какие деньги! При чем здесь это! Вот здесь больше! — Бруно похлопал себя по голове. — И здесь! — Он похлопал по груди. — Что непонятно?

— Все понятно! — Инга обиженно поджала губы. — Тебе всегда нравились женщины с большой грудью, я знаю! Конечно, куда нам до них! Мы ведь маленькие, у нас все маленькое! А ты любишь мясо и больших толстых баб!

— А еще председатель Партии маленьких людей называешься! — бросила Эльза. — Как тебе не стыдно! Как же ты будешь нас защищать?

Бруно махнул рукой.

— Ничего вы не понимаете. При чем тут грудь? Дуры! — Он с грохотом отодвинул от себя тарелку, расплескав суп на скатерть. — Я вам не про цыцки ваши женские рассказываю, а про другое! Вот Лев Толстой, например! Или Чехов! Да Гоголя возьмите хотя бы!..

— Чего? Чего взять? — уточнила Инга. — Гоголь-моголь? Я как-то ела…

— Б… — Бруно поймал ругательство на языке и покраснел. Было видно, что он не находит нужных слов, чтобы выразить свою мысль, и от этого психует. — Они о маленьких людях заботились, чтоб вы знали! — заорал он. — Они сами были большие, а заботились о маленьких! У них тема такая была, ясно?! Там так и написано: «Тема маленького человека в творчестве А.П.Чехова»!! Он сам под два метра ростом был, а к маленьким людям относился с пониманием и сочувствием! Книжки писал про них! Всю жизнь на это угробил! А вы мне про цыцки свои рассказываете!

Бруно грохнул кулаком по столу. Инга с Эльзой испуганно вздрогнули и отодвинулись от него подальше.

— Они все про маленьких людей думали! Еще сто лет назад! Сидели, ходили, на конях разъезжали, а сами все время думали про нас! Потому что они не просто дылды, а они — большие! Огромные! Как великаны! Потому что чем человек больше, тем он к маленьким людям ближе — вам понятно или нет?!

Наступила тишина. Эльза сокрушенно покачала головой.

— Ты только успокойся, Брунчик… — жалобно попросила Инга. — Мы все поняли. И про Льва, и про этого… про Гоголя. Ты только успокойся и спать иди, ладно? Завтра тебе ехать куда-то там, ты это… Ты отдохни лучше… И не пей больше это виски, а то голова будет болеть. Хорошо?

Когда Бруно удалился в спальню, лилипутки переглянулись.

— Странный он какой-то стал… — сказала Эльза.

Инга пожала плечами.

— Ты бы тоже стала странной, если бы читала книги и газеты с утра до вечера.

— И то верно. Это еще хуже, чем кокс нюхать!

Глава 6

Любовь и бизнес

Пропавшая Пуля

— Кто там? — послышалось из-за двери.

— Это я, Алексей.

Пауза.

— Это который? Бывший будущий зять, что ли?

«Вот же ехидная тетка», — подумал Леший.

— Типа того, — буркнул он. — Открывайте!

— Так типа или все-таки — почти зять? Видите ли, молодой человек, всяких типов я, как правило, не пускаю в свой…

— Да зять! Зять! — крикнул он. — Открывайте, Лидия Станиславовна! Иначе, честное слово, выломаю к чертям собачьим эту дверь!

— О, разошелся…

Щелкнул замок. Дверь открылась. Леший стремительно влетел в квартиру, отодвинув Лидию Станиславовну, стоявшую на пороге с неизменным мундштуком в зубах.

Кухня. Спальня. Гостиная. Ванная. Туалет… Ничего. Никого.

А-а, кладовка!

Он распахнул дверь темной кладовой, включил свет. Чемоданы, обувь, коробка из-под телевизора. На всякий случай заглянул в коробку. Пули там не было.

— Ну, чисто «Маски-шоу»! — послышался рядом голос Лидии Станиславовны. — Не хватает только черной шапочки, такой, с прорезями для глаз. Вам бы очень пошло, кстати.

Шутит. Издевается. Как обычно. Что само по себе, конечно, неплохо. Если бы с Пулей что-то случилось, если бы она об этом знала, она бы так не разговаривала.

— Много вы про это знаете, — процедил он.

— По телевизору видела, — гордо кивнула будущая теща.

— Где Полина? — спросил Леший.

Лидия Станиславовна затянулась, театрально отвела в сторону мундштук. Выпустила дым краем рта.

— Не знаю, молодой человек.

Она не намного его старше. Может, злится, что он не за ней ухаживает?

— Врете.

Улыбнулась.

— А вот хамить не обязательно.

— Ее второй день нет дома. Телефон недоступен. Вам что, все равно?

— В этом доме, в моем доме, — уточнила она, — ее нет гораздо дольше. С тех самых пор, молодой человек, как она стала жить с вами… В гражданском, так сказать, браке.

Затянулась, выдохнула.

— Может, это мне следовало спросить, куда вы ее дели?

Он увидел, что входная дверь до сих пор открыта. Толкнул ее ногой. Дверь с грохотом захлопнулась. Лидия Станиславовна изобразила на лице «ну-ну, отлично», вздохнула и отправилась на кухню. На плите что-то булькало и кипело, слышалось бормотание телевизора.

Леший сделал повторный обход. Место обитания молодой женщины выдают мелочи. Запах лака для ногтей. Тюбики со всякими скрабами и пилингами. Зарядка для телефона или планшета, забытая в электророзетке. В холодильнике всегда стоит баночка-другая ее любимого йогурта…

— Вы еще в мусорном ведре забыли посмотреть, молодой человек, — обронила Лидия Станиславовна, глядя в телевизор и одновременно нарезая лук на дощечке.

Леший захлопнул холодильник. Чтоб она себе пальцы отрезала, ведьма старая. Мусорное ведро… Что ж, он посмотрит и в ведре, если надо.

— Под мойкой, — напомнила Лидия Станиславовна.

— Ваше спокойствие меня просто бесит, — не выдержал Леший.

— Я вижу. В гневе вы ужасны. — Нож продолжал проворно нарезать луковицу тонкими полукольцами. — Даже испугаться можно…

Он сам не помнил, как врезал кулаком по столу. Увидел только, как подпрыгнули и опрокинулись баночки со специями. По столу рассыпался перец и какой-то желтый порошок, резко запахло пряностями.

Лидия Станиславовна перестала нарезать лук, оторопело заметила:

— Ого. А у меня нож, между прочим. Очень острый. Так что там у вас получилось?

— Не знаю, — сказал он чистую правду.

Они ведь даже не ссорились вроде. Непонятно. Поехала в клуб, а вернулась под утро, пьяная. Говорила про какую-то «Барби-пати».

— Позвони подругам, если не веришь, сидели за одним столиком, ничего такого, расслабились просто немного в чисто женской компании…

Но он даже не бил ее. Пощечину только, и все. И проехали. Утром она в магазин сбегала, купила продуктов, в кои-то веки завтрак нормальный приготовила — омлет с беконом, сыр, тосты, фрукты всякие. Обычно они просто кофе пьют… Потом он поехал в «Золотой Алтын» на Большой Садовой, там скупы собираются. Сказал ей, чтоб никуда ни шагу. Она не спорила, не истерила, ничего такого. Ладно, говорит, не парься. А когда вернулся — ее нет. И вещи все на месте. Ну, или почти все, он ведь не ведет учет всем ее бюстгальтерам и колготкам… Телефон не отвечает. Соседи ничего не видели. Что делать?

…Первым делом вспомнил пару клубов, куда она ходила. Поехал. Один, второй, третий. Без толку. Он ведь даже в лицо никого не знает из ее подруг. Светка. Алевтина… Думал, может, она сама там сидит, квасит. Нет. Не сидит и не квасит.

Потом в институт ее архитектурный — нашел там Рыбу, дружка ее бывшего, вытянул прямо с лекции, припер к стене. Пацан извивался, скулил, какая такая Пуля, знать ничего не знаю, до одного места ему эта Пуля, он вообще женился, остепенился, ребенок скоро родится. «Чего?.. Покажи кольцо!» Показал. Леший отпустил его и поехал дальше.

А дальше куда?

Насчет ее мамы с самого начала было ясно. К маме она не побежит, даже если совсем край. Хоть в ночлежку, хоть на Таймыр, хоть в петлю — только не к маме.

Но Леший все равно поехал. Не в милицию же ему обращаться. Да он просто не знал, где еще искать. Мама, конечно же, на коня его подсадила сразу — это она умеет. С улыбочкой, с издевками своими, с дымящей сигаретой во рту. Все-таки странные у них с Пулей отношения: вроде и похожи во многом друг на друга, и в то же время мамаше, например, абсолютно по барабану — где дочь и что с ней. А может, просто не хочет показывать свои чувства. Ну да, Пуля ведь точно такая же…

И все-таки польза какая-то была.

— А знаете, что я бы сделала на вашем месте, молодой человек? — сказала на прощание Лидия Станиславовна. — Я бы заглянула на ее страничку в «Фейсбуке» или «Одноклассниках». Конечно, я не очень во всем этом разбираюсь… — Она хмыкнула. — В силу возраста, наверное. Но отовсюду только и слышишь, как молодые люди зациклены на этих социальных сетях…

А ведь старая ведьма говорила дело.

Сам Леший «Фейсбуками» этими никогда не пользовался, в гробу он их видал. Сейчас впервые пожалел об этом. Там же пароли всякие, наверное, прочая байда…

Свой планшет Пуля забрала с собой. По крайней мере, Леший его не нашел. Всю квартиру перерыл. Ладно. Хорошо. Он включил собственный компьютер. Когда-то она, видимо, заходила с него на свою страницу, потому что после того, как он щелкнул ярлык «Фейсбук» на рабочем столе, страница сразу открылась.

…Пуля улыбалась. Яркое солнце светило ей в лицо, глаза прищурены. Незнакомый голубой купальник, мокрые волосы зачесаны назад… Она стояла в позе «Мисс Вселенная» на палубе какой-то яхты. За спиной — бескрайнее синее море.

«ДЕВЧОНКИ! У МЕНЯ ВСЕ ААААААТЛИЧНО!!! НЕ БЕСПОКОЙТЕСЬ! ВСЕ ПОДРОБНОСТИ ПОТОМ!!! ПОКА НЕТ ВРЕМЕНИ!!! ОТДЫХАЮ ИЗО ВСЕХ СИЛ!!!»

Леший пошел в прихожую, взял в куртке сигареты и вернулся к столу. Ни фига себе.

Море. Яхта. Ааааатлично…

Ни фига себе!!!

Кто ее фотографировал, интересно?

Он встал, прошелся по комнате, роняя пепел на пол. Пальцы сами собой сжимались в кулаки. Потопить эту яхту со всеми, кто есть на борту, — прямо сейчас! Сей момент!

Выкурив две сигареты, он заставил себя сесть за компьютер.

Под фотографией несколько комментариев. Какая-то Рыжая Бестия: «Воду — только из бутылок. Не обгори. Не обжирайся. Пьянствуй в меру… А вообще я рада за тебя. Чмоки!» А вот Ухоженная Дама в белом «мерсе»: «Так что там за остров? Я вроде на всех уже побывала, а этот… Захолустье, наверное, какое-то. Ну ладно. Чему быть, как говорится. Своего мужка-подземника в известность еще не ставила? Ну и хын с ним. Расслабляйся, подруга, пока сезон!»

Почему-то сразу понял, что под «мужком-подземником» имеют в виду именно его. Мужок — это как бы недомуж, нечто мелкое и незначительное. Ясно. Не олигарх, не депутат, простой диггер. Не девушку в шампанском купает, а сам в говне бултыхается.

Ни фига себе…

А вот папка с фото. Последние несколько штук выложены пять часов назад. Сидит у пальмы. Купается. Загорает на белом песке… Ага. Стоит у штурвала яхты в обнимку с каким-то хреном. А потом — с ним же — на широкой мраморной лестнице, в роскошном вечернем платье. Подпись: «В 8–30 Cемен Романович собирает вечеринку в мою честь. Будут какие-то знаменитости. Я — хозяйка! Страшно! Но я держусь изо всех сил!!!»

Если бы не винчестер с картой подземной Москвы и прочие диггерские дела, он бы расколотил компьютер.

Выбивая из клавишей искры, набрал: х…! Я ДО ТЕБЯ ДОБЕРУСЬ!

Надпись так и не появилась на экране. Он не умеет пользоваться этим гребаным «Фейсбуком»!

Но, может, так даже лучше. Пусть думает, что ее недалекий «мужок-подземник» не в курсах…

И тут он понял. Узнал. Семен Романович. Он ведь видел эту рожу. Самолеты, яхты, миллионные сделки… Семен Романович Трепетов. Один из самых богатых людей России. Миллионер. Или даже миллиардер.

Пуля спуталась с миллиардером?!

Он открыл какие-то новостные сайты, набирал в поиске: Трепетов. И всюду, всюду та же самая рожа. Ошибки быть не могло. Трепетов со значительным видом улыбался ему. Хмурил сурово брови. Позировал на фоне новоприобретенного «Боинга» за девяносто миллионов долларов. Загорал на палубе роскошной стопятидесятиметровой яхты…

Той самой яхты, где фоткалась Пуля. Штурвал точно такой же. И палуба.

Леший почувствовал, что у него дергается щека. Нет, это в самом деле хорошо, что они сейчас где-то там, на каком-то острове, а он — в Москве… Он бы убил обоих. Взорвал яхту, и самолет, и эту виллу с широкой мраморной лестницей. Что там еще? Остров бы разнес к такой-то матери…

А может, ничего бы не сделал. У него ведь ни власти, ни денег, ни армии. Кто он против Трепетова? Муравьишка, даже меньше — микроб… От этой мысли стало совсем противно.

Восточные Карибы. Остров Сен-Барт. Яркое солнечное утро. Огромная белоснежная яхта с двумя вертолетными площадками и шестнадцатиметровым бассейном заходит в живописную бухту в южной части острова. Владелец яхты стоит на верхней, «хозяйской» палубе, опершись локтями о бортик и поставив ногу в белоснежной сандалии на трос ограждения.

— Марин. Марин. Ну… Нет. Марин, короче… Слушай. Гхм. Да я… Марин…

Его не хотели слушать. Трепетов морщился, зевал, смотрел на воду, выразительно возил языком за щекой, поднимал глаза в чистое, без облачка, синее небо. Из телефонной трубки, которую он держал на некотором безопасном расстоянии от уха, доносилось что-то вроде пулеметной очереди. Тра-та-та-та-та.

— Марин. Я ведь уже говорил… Марин, послушай. Марин. Мы закрыли большую сделку по «Айстил Ко», могу же я в конце концов как-то… Что? Какие бабы, Марин? Обычные сплетни…

Тра-та-та-та. На другом конце связи не верили, что это обычные сплетни.

— Это ведь… Марин. Все очень просто. Цыбин с Гуревичем спят и видят, как мне поднасрать. Марин… Марин. Ну, тихо, тихо. Успокойся. Послушай. Ты ведь знаешь, как это делается. Покупается человечек, у человечка камера, он снимает всякую мудотень, потом выкладывает ее в Сеть, а потом…

Тра-та-та-та. Не убедил.

— Марин, да нету здесь у меня никакой бабы!! Не-ту! Слышь? Марин!!! — Трепетов перешел на повышенный тон, чтобы добавить убедительности. — Да, один! Один как хрен торчу здесь, ну!.. Что значит — без тебя уехал? У тебя верстка, номер, типография, уё-моё, ты мне сама всю неделю мозги клевала, чтоб я отстал!..

Из каюты выпорхнуло юное прекрасное создание в голубом купальнике, помахало Трепетову рукой. Трепетов страдальчески улыбнулся, махнул в ответ приветственно-удерживающим жестом: «Поиграй немножко одна, бэби, у меня дела, скоро освобожусь», — и ушел на другую сторону палубы.

— В общем, кончай гнать, дорогая, — проговорил он уже по-трепетовски уверенно и веско, без пауз. Он стоял, широко расставив ноги, и смотрел на приближающийся берег. — Мечтала о собственном журнале — я тебе его купил. Хотела, чтобы я уважал твою творческую личность, не наступал на горло твоей песне — на здоровье. Пользуйся. Разворачивайся во всю мощь своего гребаного таланта. У меня тоже есть свои представления о том, как и что я должен делать. И что должна делать ты. А также… Слушай, не перебивай! — рявкнул он. — А также чего ты делать не должна. Что тебе категорически противопоказано. Это, запоминай: первое — цыкать на меня зубом, второе — устраивать истерики, когда я отдыхаю с друзьями, и третье… Что? Правильно, дорогая. Перебивать. Друзья, которые меня перебивают, очень скоро перестают быть моими друзьями. Так что спокойно работай, сдавай свой гребаный номер. А потом можешь поехать отдохнуть куда-нибудь… Да куда угодно. На недельку. Нет. Ждать меня не надо. У меня кое-какие встречи, мне будет не до этого. Езжай с подругами. Правильно. Отдохнешь от моих деспотических замашек… Я сказал: езжай! — с нажимом повторил он. — Да. Обязательно. И не надо реветь. Всё. Целую. Пока.

Трепетов спрятал трубку в карман. Свежий бриз трепал его редеющие волосы и гавайку от «Стоун Айленд». Юное прекрасное создание приблизилось к нему сзади и нежно обняло за шею.

— Все в порядке?

— Да, Полли, детка. Все в порядке. Видишь виллу за теми соснами?

— Это твоя вилла?

— Не суть. Вся бухта моя. И все виллы на этом берегу. А в той вилле мы проведем сегодняшнюю вечеринку. И ты будешь ее хозяйкой.

— Виллы? — наивно поинтересовалось создание.

— Вечеринки, детка, — сказал Трепетов.

Группа на сцене играла что-то очень знакомое. Особенно голос. Пуля его где-то слышала, но не могла вспомнить. Она путалась в полах длинного платья. Леший тоже покупал ей платья, но не такие роскошные. Не такие длинные. И не ТАКИЕ дорогие.

Раздались громкие аплодисменты. Нет, это не музыкантам, песня еще продолжалась. Вошла очередная молодая пара. На мужчину Пуля не обратила внимания, а на девушке было что-то вроде пестрого сари, и она… Точно. Она играла Пенни в «Теории Большого Взрыва». Наверное, аплодировали им. Пара остановилась перед Пулей и Трепетовым. Мужчина произнес длинную фразу на английском, из которой Пуля поняла только «we are very glad» — «мы очень рады», или что-то в этом роде. Черт, здесь не было даже переводчика. Это ведь дружеская вечеринка, а не официальный прием, блин, здесь все друзья и все друг друга понимают!

Пуля оскалила зубы в улыбке и сказала:

— Э-э… Велкам!

До этого она говорила еще «хелло», «ит из вери гуд» и «велкам плиз». Весь ее нехитрый багаж знаний английского на этом окончательно растаял.

— Не напрягайся. Легче, легче, — шепнул ей Трепетов.

Он был в обычной футболке и шортах. Гости тоже одеты легко, по-пляжному. Вечером на побережье плюс двадцать девять. Одна Пуля красовалась в вечернем наряде. Полы платья липли к мокрым от пота ногам. Перед глазами стояла Мерилин Монро в знаменитой сцене, когда воздух из вентиляционной решетки задрал ей юбку, обнажив трусики. А еще сцена бала в «Мастере и Маргарите» — там хозяйка бала и вовсе была абсолютно голой.

— Пошли выпьем, Полли. Главные гости уже на месте. Остальные нам до лампы.

Среди главных гостей — люди со странно знакомыми лицами. Постепенно Пуля вспоминает: мамочки, это же Джордж Лукас, который снимал «Звездные войны»! Старенький какой!.. А этот красавчик — ну точно! Это ведь сам Надаль, испанский теннисист! Такое впечатление, что она попала по ту сторону телевизионного экрана. Как Алиса в Зазеркалье. И горячий пот течет между лопаток, и ниже, и собирается в районе резинки от трусов. Не таких консервативных, как у Мэрилин Монро — два шнурочка и крохотный треугольник: время другое!

Здесь, как и в Жаворонках, стеклянные стены, только не такие толстые. Кажется, что стен вообще нет. Кажется, будто сидишь прямо на берегу: ночь, пальмы, песок и темное море. Мама, Леший, Москва — все это отсюда выглядит нереальным. Как кино про российскую чернуху. Даже Светка с ее белым «мерсом» — смешная какая-то, жалкая.

— Тебе здесь нравится? — заботливо интересуется Трепетов.

— Йес, оф коз… Тьфу, то есть да! — Пуля рассмеялась.

Они сели за плетеный столик в углу.

— Я люблю это место, — сказал он. — Здесь все самого высшего уровня. Даже песок — лучший в мире. Восемьсот местных жителей работают в обслуге. Других людей нет. Никаких туристов. Ни русских, ни американских.

— Почему? — спросила Пуля.

— Потому что короткая взлетная полоса. Только для небольших частных самолетов.

— Но мы ведь приплыли на яхте…

— Потому что мой самолет слишком большой. И потому что кроме самолета у меня еще есть и яхта. — Трепетов улыбнулся и потрепал ее по щеке.

Пуля хотела отвернуться, ей не нравилось, когда ее треплют по щеке. Но она не отвернулась. Она какая-то обалдевшая. С той самой ночи, когда Семен Романович подвез ее к дому на своем «Майбахе»… Правда, по дороге они заехали в ресторан, и там же был отель, и номер в японском стиле с кроватью под балдахином из рисовой бумаги, и букет влажных орхидей…

Какие-то люди время от времени подходили к ним, перекидывались с Трепетовым парой фраз на английском, смеялись, чокались — кто бокалом, кто бутылкой с пивом или вообще минералкой. Этот, из «Горбатой горы», который играл ковбоя. Наоми Уоттс из «Кинг-Конга». Кошмар… Пуля не понимала, о чем они говорят. Внутренне сжималась: только бы у нее ничего не спросили, не попытались втянуть в разговор.

— Что она сказала? — спросила Пуля.

— Кто?

— Она. Ну… Уоттс.

— А-а. Сказала, что ты отлично смотришься, — сказал Трепетов.

— Почему они все здесь? Вы что, друзья?

— Не-а, — Трепетов поморщился. — У кого-то тоже участок на острове. Это как соседи по даче. Кто-то с любовником или любовницей сюда удрал на пару дней. Вот как мы с тобой. Остров маленький, заняться особо нечем, мы тут все друг к другу в гости ходим…

Она узнала голос музыканта на сцене. Это был Стинг. Она слушала его в школе, у нее над столом висел его постер.

— Обалдеть, — сказала она.

Многие вышли из дома на берег. Устраивались на песке — парами и группами, а кто-то пил в гордом одиночестве. В полумраке сновали официанты в белых рубашках, расставляли в песке толстые свечи.

— А Маруська твоя где? — послышалась рядом русская речь.

К Трепетову подошел немолодой человек в смешных желтых шортах. Пуля подумала, что это, наверное, единственный гость, чье лицо не кажется ей знакомым. И единственный русский. Он был изрядно навеселе.

— Журнал свой сдает в типографию, — нехотя отозвался Трепетов. — Решила заняться делом.

— А-а.

Человек в желтых шортах уставился на Пулю.

— Эта цыпа посимпатичнее будет, — сказал он.

— Иди спать, — сказал Трепетов.

— Маруська мне никогда не нравилась! — заявил человек тоном правдоруба. — Пора менять!

Что-то произошло на берегу. Крики. Пуля повернула голову и увидела, что вода в бухте светится ярким светом, будто там вспыхнул голубой пожар. Наверное, какие-то светильники на дне…

— Слава «Газпрому»! Слава России! — выкрикнул человек в желтых шортах и, шаркая ногами, направился к выходу.

Многие из гостей — кто-то прямо в одежде — бросились в воду. В голубой дымке воды мелькали тени купальщиков.

— А Маруся — это кто? — спросила Пуля.

— Марина, — поправил Трепетов. — Мы с ней дружим. Дружили какое-то время. Она неплохая девушка, редактирует модный журнал. Но тебе не стоит волноваться по этому поводу.

— Я не волнуюсь, — сказала Пуля. — Она сейчас в Москве?

— Когда мы вернемся туда, ее там не будет. Она тоже собиралась сгонять куда-нибудь на море.

Пуля хотела спросить еще что-то, но Трепетов положил ей палец на губы.

— Расскажи мне лучше о своих парнях, — сказал он.

— В смысле?

— Кто у тебя был до меня. Любовники, мужья. Кто там еще… — Он усмехнулся. — Или друзья.

— У меня был Рыба, однокурсник, — сказала Пуля. — Но ему ровным счетом ничего не обломилось.

— А где ты училась?

— В архитектурном.

— Ого.

— Да. Я хотела сама спроектировать свой дом. В стиле Корбюзье.

Трепетов взял в пальцы локон ее волос:

— Ты серьезная девушка. Ну а кто у тебя еще был, кроме этого твоего Рыбы… и Корбюзье?

— Леший был. Мы даже чуть не поженились.

— Леший? — Трепетов поднял брови.

— Это прозвище. Он диггер. Точнее, раньше был диггером…

— Что-то знакомое, — сказал он.

— Ну, вряд ли вы знакомы, — усмехнулась Пуля. — Он не любитель модных вечеринок и всего такого. Обычный мужик без понтов. Думаю, он не вписался бы в вашу компанию.

— Полли, детка, а что у тебя общего с обычным мужиком? — переключился Трепетов. — Мне даже интересно… Вот честное слово.

— Не называй меня Полли, — сказала Пуля. — Мне не нравится. Почти как Долли, клонированная овца…

Трепетов рассмеялся.

— А как Леша твой тебя называл?

— Кто?!

— Алексей Синцов.

— Откуда ты знаешь его фамилию?!

— Читал в «Вечерней Москве», как он спас заблудившихся в коллекторе студентов. Я же сказал — что-то знакомое.

— Странно. Вообще-то он многих спасал.

— Так как он тебя называл?

— Пуля.

— Хм. Отлично. Пуля. Тебе подходит. Я тоже тебя буду называть Пулей, ладно?

Она пожала плечами:

— Называй как хочешь.

Музыканты перестали играть. Стинг что-то крикнул со сцены Трепетову. Тот сказал: «О'кей, тэнкс! Релакс!» Пуля смотрела на плавающих в светящейся воде людей.

— А акулы не могут приплыть сюда на свет? — обеспокоенно спросила она.

— Они боятся света и шума, — сказал Трепетов. Он поднялся и взял ее за руку. — Пошли поплаваем на сон грядущий?

Предвыборная кампания

До этой поездки Поляк даже не представлял себе, кто сейчас Бруно Аллегро, что он за фигура, что за величина. И как он вообще изменился в последнее время. Но Поляк — это одно дело. Он-то с ним еще общался в последнее время, в шашлычной у Захара сидели и тому подобное. А про Краюху и говорить нечего. Краюха года два не видел Бруно, а то и больше — с тех самых пор, как пошел ишачить на какого-то азера в бригаду…

Ну, а потом Бруно нашел их, рассказал про свою партию и все эти политические дела и предложил пойти к нему охранниками, а деньги предложил такие, что все вопросы отпали сами собой. Он никогда старых друзей не забывал и бабло не ныкал, когда оно у него было. В этом Бруно не изменился нисколько. А в остальном… Да что тут говорить. Как будто он и не Бруно уже, не Тарзан, а другой человек, неизвестно кто. И речь другая, и привычки новые, а особенно вся эта шумиха вокруг него, эти толпы фанатов… Непонятки, короче.

…Первым по списку тогда был Ярославль. Потом Иваново, Владимир, Рязань и Тула — что-то типа гастрольного тура. А сперва они в Ярославль залетели. Там прямо к самому трапу подогнали белоснежный «Ауди» с шофером. Специально для Бруно. Машина новье, массажные кресла, телевизоры в подголовниках, двигатель шесть литров, водила в костюме. Краюха когда это увидел, ему аж морду перекосило. И в мозгах тоже, видно, перекос какой-то сделался, потому что он ни с того ни с сего вдруг в пузырь полез:

— А на х…а нам этот водила, Бруно? Гони его в жопу! Я и сам водить умею! Ты ведь знаешь, тогда в грузоперевозках! Я всю жизнь мечтал, если хочешь знать, на такой белой лошадке прокатиться! С самого босоногого, бздыть, детства!

Бруно так спокойно ему: во-первых, не выражайся, ты теперь входишь в свиту политического деятеля, а во-вторых, мол, ты ведь охранник мой, а не шофер, и все равно ведь города не знаешь.

— Не знаю, так узнаю! А чего не знаю? А чем охранник шофера хуже? Мне вообще на пассажирское место впадлу, я в жизни там не сяду! Я за баранкой привык!

Раньше Бруно и слушать бы не стал, послал бы нах и мордой в асфальт, как тогда на Пречистенке. Но сейчас он сказал:

— Ладно, Краюха. Я не против. Хочешь рулить — рули, пожалуйста. Только у нас время, нас люди ждут, поэтому поехали скорее.

А перед тем шофером извинился, денег ему дал, а потом еще звонил кому-то, чтобы у водилы неприятностей с начальством не было.

А Краюха весь сразу расцвел, уселся на водительское место, вцепился в обтянутую кожей баранку: «Щас все будет в лучшем виде!»

Ага.

Потом он объяснял, что машина была неисправна, в этом все дело. И вообще на таких машинах нормальные пацаны не ездят, только укурки всякие и пидоры. Сам-то он на дизелях всю жизнь катался, типа той «Газели», на которой они мебель тогда перевозили. Вот если бы «Газель» к трапу подали, то все было бы хорошо. А тут — полтысячи лошадей под капотом и под шесть метров длины, представительский класс, понимаешь…

Ну и вот, он сперва с места как взял, так чуть багажную сцепку не протаранил — там тележки такие стояли у самолета, багаж разгружать. А потом в ворота не вписался на выезде с летного поля. Крыло помял, капот, правую фару вдребезги. И, главное, орет как резаный:

— Во, х…! Здесь передача выскакивает! Коробку убитую подсунули! Точно выскакивает, смотри! Это они спецом, Бруно, мамой клянусь!

Тут уж Поляк не выдержал, сам на него заорал:

— Ты что ж творишь, мать твою?! Какая коробка?! Вылезай нах из машины, урод, пока я тебя не порешил здесь вообще!!

А Бруно — тот не орал, ничего такого. Сигару свою сосет, в окно смотрит как ни в чем не бывало.

— Ладно, Поляк, ну чего там, со всеми бывает. Краюха просто перенервничал немного. Вот сейчас успокоится, освоится, все нормально будет… Ты сядь, сядь, не суетись! И не выражайтесь, вы меня дискредитируете!

Спокойно так сказал, даже бровью не повел. Поляк так и сел сразу. Слово «дискредитируете» ему не понравилось. Страшное слово. За это, наверное, и посадить могут, лет на десять! Политика дело такое… А там одна только фара, наверное, потянет столько, что если всего Краюху на органы продать, то все равно не хватит.

— Поехали, Краюха, не бойся ничего! Нам еще во много мест успеть надо, избиратели ждут!

…Ага. Ну, раз избиратели… И Краюха поехал. Зеленый как огурец, сам не рад, что ввязался в политику, только деваться уже некуда. И вот тут едва настоящая беда не случилась. Когда выезжаешь с летного поля, сразу — направо поворот и большая парковка. И там толпа — человек, наверное, миллион. Машин не видно даже, одни люди стоят, стена такая. Это они Бруно встречают, плакаты там всякие с его портретами, муравейниками и маленькими человечками. Кстати, карликов там в первых рядах, наверное, штук пять-семь, считай, что почти и нет. Остальные все обычные люди — мужики, бабы, молодые и пожилые, разные. Но сейчас они избиратели, а это совсем другое дело… Толпа огроменная!

Оцепление там тоже было, ОМОН и все такое… Но когда появилась машина, тут всем по барабану этот ОМОН, толпа навалилась, и несколько человек прорвались и побежали, прямо наперерез. А Краюха со страху, видно, педали попутал и, вместо того чтобы остановиться, резко рванул вперед, только покрышки взвизгнули. Вж-ж-жах! Где-то в полсантиметре просвистел от парня, который первым бежал, того даже немного отбросило волной воздуха. Поляк на переднем сиденье сидел, он увидел, что машина прямо в толпу несется, и ручник вверх рванул. Их крутануло раз и другой, потом остановились кое-как. Просто чудо, что они никого не убили. Да, настоящее чудо. В газетах и по ТВ потом треп пошел, что это кто-то из толпы спровоцировал, что там провокаторы были, и вообще плохая организация. Ну да, ну да. Хня все это, не было никаких провокаторов, был только один Краюха с его тупыми мозгами. И этого хватало, в общем…

Когда они остановились, Поляк подумал, что их сейчас из машины выковыряют и на части порвут, а если не порвут, то ОМОН в бараний рог скрутит, а если не скрутит, то их всех на счетчик поставят за разбитую «Ауди». Но ничего такого. Вся эта толпа сгрудилась вокруг, менты чуть на асфальт не ложились, чтобы какое-то пространство оставить. И хором все орут:

— Бруно, Бруно, Бруно!!! Скажи слово правды!!! Скажи слово правды!!!

И Бруно, который при всем при этом само спокойствие, он ткнул, значит, свою сигару в пепельницу, вышел из машины и одним махом, будто циркач на арене, вскочил на крышу этой «Ауди». И все стихло сразу, было слышно даже, как в здании аэровокзала объявляют посадку на рейс Ярославль — Магадан.

— Здравствуйте, мои дорогие сограждане! — начал он таким задушевным, располагающим тоном, который за душу берет и все нутро размягчает. — Маленькие и большие, толстые и худые… да, самые разные! Я к вам сейчас обращаюсь просто как к людям! Таким же, как я, и даже лучше меня! Ну, честно — я ведь не умнее любого из вас! Я даже не знаю, что сказать вам такого особенного, чтобы мы разом подхватились, куда-то побежали и что-то такое сделали, от чего всем нам сразу станет хорошо! Вот видите!

Когда он это сказал, толпа восторженно загудела, как будто он, наоборот, открыл им какой-то страшный секрет, и им от этого уже по ништяку стало, и не надо больше ничего, и бежать никуда не надо. Поляк вдруг понял, что совершенно неважно, что тут Бруно будет говорить или делать, все эти люди уже заранее его любят, как если бы он им тут деньги раздавал чемоданами.

— Но дело не во мне! Не во мне лично! Так уж сложилось, что я тут стою и говорю с вами, что вы все пришли сюда ради меня и слушаете, ловите каждое мое слово! Тогда я вам скажу вот что: да, я приехал агитировать за нашу партию, за ПМЛ! Но не для того, чтобы потом всю жизнь разъезжать вот на таких дорогих тачках, как эта!.. — Он постучал ногой по крыше «Ауди», и хорошо так постучал, слышно было, как там что-то хрустнуло и прогнулось. — Я агитирую для того, чтобы маленькие люди этой страны стали лучше жить!

Рев, вопли, аплодисменты, ну чисто как на концерте Вилли Токарева. Толпа заколыхалась, кольцо сжалось, полисмены внутри этого кольца напряглись, покраснели, уперлись из последних сил, но стало ясно, что долго они не продержатся. Поляк встал слева от машины, у самой водительской дверцы, чтобы в случае опасности запихать Бруно внутрь и смываться (на Краюху он в этом смысле не надеялся). Ну, или пересидеть там, на крайний случай…

— Весь вопрос только в том, как каждый из нас понимает это слово — жить лучше! Чтобы бабок было побольше? Чтобы жратва дешевая? Чтобы по заграницам кататься и на Канарах пузо греть каждое лето? Не знаю, может, и так. Я и сам бы, наверное, от этого не отказался. Только не это главное! Главное сейчас — сделать так, чтобы страной руководили честные и умные люди! Обязательно — умные! Обязательно — честные! Те, кто пришел работать на страну, а не на недвижимость в Майами или где-то еще! Всех остальных — нах… То есть — прочь! Ногой под ж… зад и до свиданья! Вот тогда только можно будет надеяться на какое-то светлое будущее!

Бруно еще много чего говорил, но Поляк уже не слушал, все переживал, как они живые с этой парковки уберутся и как этот дебил Краюха вырулит, чтобы народ не передушить. Но все сложилось как нельзя лучше. Когда митинг закончился, толпа просто подняла эту машину и прямо на руках аккуратно так вынесла их куда-то там на площадь, ну чисто как муравьи соломинку какую-нибудь тащат! А потом все расступились, чтобы выехать можно было. И все это время Бруно стоял на крыше, размахивал руками, как дирижер симфонического оркестра, и орал на всех, что он не памятник и не султан османский, он сам может дойти.

…После аэропорта они объехали весь Ярославль: моторный завод, вагоноремонтный, пивоварня «Балтика» (Бруно поднесли фирменный бокал с пивом размером где-то с аквариум, он осушил его в один присест и после этого ни разу даже не запнулся), шинный завод, потом похожий на кавказскую вершину торговый центр «Фараон» и даже местный камерный театр. Всюду много людей. Толпы. В аэропорту Бруно выступал где-то в 9-30, последний митинг закончился около одиннадцати вечера. Все, что было между, для Поляка смешалось в один непрерывный гул: «Пра-а-ально, Бруно-а-а!!!», в одно большое лицо с приоткрытым ртом и пожирающими глазами…

Когда их разместили в гостинице, Поляк с Краюхой, кажется, только успели шагнуть за порог спальни — и сразу вырубились (хотя в Москве намеряли себе выпивку до усрачки и гулянку до самого утра). А Бруно где-то там еще проводил совещание с руководителями местного отделения ПМЛ…

И вот что любопытно: Краюха после того приключения в аэропорту очень аккуратно отшоферил весь этот день, нашел все адреса, всюду успел, ни разу нигде бампером не теранулся и в пузырь больше не лез. Молчал как рыба весь день. Они с Поляком и материться перестали, даже между собой!

В Иваново — там все ясно. Баб полно, кругом одни бабы, особенно на этой ихней Ивановской мануфактуре. И все они, понятное дело, пищали и млели, и едва не рожали прямо на месте, пока там Бруно говорил про светлое будущее и все такое. Кстати, Поляк потом думал, что если бы Бруно воспользовался хоть малой частью открывавшихся там возможностей, то через пару лет все Иваново было бы наводнено карликами… Так что даже хорошо, что не воспользовался. Хотя и времени на это не было особо, если честно.

В Рязани есть знаменитая клиника-интернат, где лечатся дети со всякими врожденными пороками, уродствами и прочими делами. И с синдромом нарушения роста в том числе. Это даже не интернат, а скорее спортивная школа, потому что там полно всяких секций, бассейны, очень приличный крытый стадион с синтетическим покрытием. Понятное дело, Бруно туда тоже заехал. Перед ним выступила команда девочек по художественной гимнастике, устроили такое небольшое шоу. Крохи совсем, как куклы живые. Бруно даже расплакался, вот кроме шуток. Это Бруно-то, человек-ядро! Ясен пень, он им с ходу отстегнул из партийной кассы какую-то охрененную сумму — на детишек, на развитие и все такое. Но об этом Поляк краем уха слышал, сам-то ничего не говорил…

Так вот, а потом Бруно там речь хорошую сказал. Что он в лепешку расшибется, но сделает так, чтобы в России были самые здоровые дети во всем мире. Что врачи должны получать больше чиновников, что пока у каждого сельского фельдшера не будет по собственной «бэхе», он, Бруно, зубами будет грызть правительство и Думу, и любого другого, кто с этим не согласен… Что-то в этом роде. Тогда вышел вперед из толпы какой-то хирург ихний, хмурый такой, седой, и говорит:

— Знаете, к нам в клинику часто приезжают разные люди: депутаты, областное и даже федеральное начальство. Мы ведь как бы образцовое заведение, о нас многие знают, да и дети здесь бывают тяжелые, таких не везде увидишь. И вот эти люди, когда увидят это все, они сразу начинают что-то обещать, говорят о том, что нужно в корне поменять систему здравоохранения, и тэдэ, и тэпэ… Мы уже слышали это много раз. И прекрасно знаем, что ни хрена не поменяется. Так что спасибо, конечно, вам за добрые слова, нам было очень приятно. Но вот не надо гнать эту пургу про зарплаты и прочее, ладно?

Бруно оторопел. Со стороны можно было подумать, что вот он сейчас, как в былые времена, подскочит к хирургу этому и наваляет ему коленом об морду. Но нет, конечно, ничего такого.

— Погоди, — сказал он, — ты не понимаешь. Я — Бруно Аллегро, я если пообещал в лепешку разбиться, то так оно и будет, никак иначе! Я по-другому на такие дела не подписываюсь!

— А-а, ну, раз так, значит, ты просто плохо представляешь, во что ты влез, — говорит на это хирург. — Если ты не такой, как все эти, кто речи тут до тебя произносил, то твоя партия просто не пройдет в Думу. Да и никуда она не пройдет!

— Пройдет! — заорал Бруно. — Я там весь Охотный Ряд, весь Кремль на уши поставлю! У меня есть грандиозный план, и никто меня не остановит!

— И какой же этот чудодейственный план? — усмехнулся хирург.

Бруно заколебался, потом махнул рукой.

— Я не хотел преждевременно об этом говорить, но думаю, что теперь время пришло. Слушайте!

Наступила мертвая тишина. Корреспонденты выставили вперед микрофоны и телекамеры.

— Под Москвой, глубоко под землей, живут маленькие люди! Их там десятки, а может, и сотни тысяч! Они все такие, как я, как вот эти ваши дети, только про них никто не знает! Маленькие, одним словом! По закону они — российские граждане, они имеют право голоса! И все, как один, проголосуют за меня, за Бруно Аллегро!

Поднялся шум, защелкали фотоаппараты, бесшумно стрекотали видеокамеры и диктофоны.

— Вот это да!

— Сенсация!

— Это же наш народ! Почему его держат под землей?!

Поляк раньше слышал от Бруно про все эти дела, но даже он как-то не слишком верил. А тут все разом поверили, как будто председатель ПМЛ вывел из подземных пещер на свет божий многочисленный маленький народ.

Но хирург этот вредный и говорит:

— Ну, скажем, лично я никого из этого вашего народа не видел. А если даже они и придут на избирательный участок, то кто их туда пустит? У них ведь при себе паспорта должны быть, чтобы они могли проголосовать!

— Будут паспорта! Сделаем! Раз они на территории России, значит, по закону должны быть паспорта! Мы уже начали собирать подписи, чтобы направить запрос в Думу и Конституционный суд!

…Через пару дней, уже в Твери, Поляк в гостинице смотрел новости и только тогда начал въезжать, какую волну Бруно поднял этим своим заявлением. Сперва и депутаты в Думе, и чиновники разные — все в один голос твердили, что за этим ровным счетом ничего не стоит и Бруно просто пиарится; кто-то даже вспомнил сказку такую — «Черная Курица, или Подземные жители», что-то в этом роде, — и схохмил, что Бруно, типа, прочел эту книжку и поверил, что все это правда, вот и рвет на себе рубаху.

Но потом пришел официальный запрос со 120 тысячами подписей, и на Манежной площади примерно столько же человек собралось — и вот тут все заткнулись. То ли комиссию какую-то бросились создавать, то ли видимость, как это обычно бывает. Запад тоже ведь нельзя со счетов сбрасывать, а там эту новость подхватили и на все лады повторяют, то так, то сяк повернут. «Лидер Партии маленьких людей открыл существование подземного города гастарбайтеров», «Представители древнего народа Московии требуют своих законных прав», «Обитатели московского подземелья: мистификация или дискриминация?», «Сто тысяч голосов за Бруно Аллегро достанут из-под земли». ООН даже специальный запрос направила в российский МИД…

В «Евроньюс» новость про Бруно даже первым номером поставили, перед визитом Обамы в Афганистан. А на середину недели анонсировали большое получасовое интервью в спецвыпуске «Знакомьтесь: новая звезда российской политики Б.Аллегро»… Поляк смотрел во все глаза и поверить не мог — так высоко Бруно вознесся, так прославился, что дальше уже и некуда… Хотя и проблем поимеет с этой своей славой, наверное, тоже немало…

Любовница олигарха

Открываешь глаза — сиреневый полумрак, свет невидимого ночника. Тихий гул, будто у соседей работает пылесос. Огромная кровать с полукруглым балдахином, выбивающаяся из окружающего хай-тека. Места, конечно, маловато: где-то шесть на восемь, и потолок невысокий. Пуля сладко потянулась, усмехнулась. К хорошему быстро привыкаешь. Полсотни квадратов спальни ей мало! Это если сравнивать с апартаментами Семена Романовича. А она всю жизнь прожила в комнатке три на пять! У Лешего вообще каморка. Да и в их съемной не разбежишься. Так что все зависит от того, с чем сравнивать…

Она зевнула, села на мягком, принимающем форму тела матрасе, опустила ноги на мягкий, слегка вибрирующий ковер. А под ковром — десять километров пустоты.

Или уже меньше.

Уши закладывало — значит, снижаемся. Надо собираться. Отпила минералки из бутылочки. Огляделась. Место Семена Романовича было пусто и холодно. Он встал что-то около семи, ждал звонка из Нью-Дели. Там проходит какая-то важная сделка.

Пуля встала, подошла к иллюминатору, подняла шторку и зажмурилась. На чистом небе сиял желтый солнечный диск, под ним расстилались бескрайние облачные поля. Интересно, где ощущение радости от погожего утра переходит в ощущение счастья? Есть ли между ними принципиальная разница? И играет ли здесь какую-то роль высота над уровнем моря?

В голове вертелась песня Стинга с вечеринки — что-то о прогулке на Луне. «Уокин он, уокин он зе мун…»

Напевая под нос, Пуля отправилась в душ. Здесь все управляется с сенсорного пульта, а крышка унитаза при твоем приближении торжественно поднимается вверх, как ладонь в приветственном жесте. Доброе утро!

Когда она, свежая, завернутая в халат, вернулась в спальню, в кресле уже сидел Семен Романович. Никаких тебе больше футболок и шорт — деловой костюм, галстук, волосы зачесаны на строгий пробор. Впереди Москва, работа.

— Как ты?

— Как на седьмом небе! — улыбнулась Пуля.

Пол под ними опять накренился, ее повело в сторону, Семен Романович снисходительно улыбнулся.

— Если поторопишься, успеем позавтракать до посадки.

В столовой на стене висит большой плоский монитор, куда проецируется картинка с бортовых камер. Запивая чаем хрустящие оладьи, Пуля видела, как они прошли облачный фронт, а внизу появились поля, дороги, дома и зеркало воды, чем-то напоминающее очертаниями вылетающего из бутылки сказочного джинна.

— Это Можайское водохранилище, — сказал Трепетов. — Через десять минут Москва.

— Тогда я пошла одеваться, — она положила вилку.

— Спокойно завтракай, спешить некуда. Мы никуда не опаздываем. А если и задержимся, нас с удовольствием подождут…

«Нас! — со сладким замиранием сердца отметила Пуля. — Неужели…»

Он протянул руку и легко провел ладонью по ее бедру. Пуля улыбнулась. Пальцы у него были мягкими, как тельце черепахи. Сравнение пришло неожиданно, но показалось очень точным. Действительно — прочный панцирь создают деньги. На них строятся дворцы, покупаются бронированные машины, яхты и самолеты, нанимается многочисленная прислуга и непреодолимая охрана… А если убрать все это, то что останется? Перед тем как лечь в постель, Трепетов незаметно выпивает какую-то таблетку. А Леший обходился без всяких таблеток, но утром у нее всегда ныли тазовые кости и низ живота, а ноги дрожали, будто она всю ночь скакала на необъезженном жеребце… И с чеченскими бандитами Леший разделался без всякой охраны, своими собственными руками.

Впрочем, совершенно неважно, как именно достигается конечная цель.

«Представляешь, Светка, трахалась с миллиардером из „Форбса“ на высоте десяти тысяч метров. Да, с тем самым. В частном „Боинге“ с отдельной спальней. Ну, что тебе сказать… Было забавно, пожалуй».

Звучало неплохо. Бедная Светка.

«…Но на яхте было как-то веселее. Там покачивало, знаешь. Очень приятно. Белая такая яхта, как твой „Мерседес“, только ослепительней. А может, это на фоне солнца и синего моря…»

А это еще лучше.

«Ты такая гламурная на „мерсе“… А я — на „Форбсе“! Ха-ха-ха!..»

Великолепно.

Самолет в очередной раз накренился. Пуля не заметила, как рядом оказался стюард в белой манишке. Он ловко подхватил ее чашку, скользнувшую к краю стола, и улыбнулся с извиняющимся видом.

Всю дорогу из Шереметьева Трепетов говорил об интригах в мировом футболе, о допинге, талисманах, договорных матчах, о спившихся тренерах и болельщиках его клуба, поющих на стадионе русскую «Калинку». Кроме того, он звонил и отвечал на звонки, выслушивал сообщения, давал указания, расспрашивал о делах.

— Марина дома?

Пуля напряглась.

— На Кипр вчера улетела? Нет, правильно сделала, я сам ей посоветовал. Выглядит усталой, давно пора отдохнуть… — И продолжил футбольную тему: — Они благодарны мне, понимаешь. Я ведь вытянул этот клуб из задницы… И я горжусь этим больше, чем другими каким-то вещами. Непатриотично, да, я понимаю. Но это честно хотя бы…

Пуля слушала вполуха. Ей это было неинтересно. А интересно было то, где ее высадят. Неужели на первой же стоянке такси? Или спросят: куда вас отвезти? Или «по-джентльменски» пересадят в одну из нескольких дежурных машин?

Она вежливо кивала и смотрела в окно. Нет, на скорую высадку не похоже. Настроение улучшилось.

МКАД проехали с какой-то невероятной скоростью — наверное, впереди неслась какая-то специальная команда, которая расчищала перед ними путь. И вот уже мелькнул указатель на Жаворонки. Почти не притормаживая, машина свернула с шоссе и через несколько минут уже въезжала на территорию усадьбы.

В Жаворонках их ждал чуть ли не торжественный обед. Ждал-ждал, едва дождался. Софья Теодоровна, пожилая горничная, по-матерински выговорила Трепетову за опоздание и остывшее баранье жиго.

— Давно пора, — рассеянно повторил Трепетов. — Мы с Полиной пообедаем в кабинете. Потом, наверное, отдохнем. Лев Николаевич не показывался? Если появится, предупредите меня. Больше никого не пускать.

«Жиго» оказалось обычным жареным окороком. Вино было вкусное. Пуля быстро опьянела.

«Ну вот, — думала она, — и слетали, значит, на Карибы. Отлично. А дальше что? Теперь пообедаем, он меня трахнет, а потом? Отвезет домой? Или к Лешему? Или к маме? Или купит квартиру — „любовное гнездышко“, как в старых американских романах?»

Нет. Хотелось надеяться, что все гораздо серьезнее. Возвращаться к старой жизни Пуля не собиралась. Да это было просто невозможно.

Трепетов надел очки.

Сразу изменился. Стал домашним, семейным, что ли… Пуля подумала, что это круто. Ведь в очках его никто не видит, кроме самых близких людей. Ни на одной фотке, ни в одном сюжете, которые она успела пересмотреть с тех пор, как познакомилась с ним в клубе — нигде его нет в очках. В очках — это как в трусах. Или без трусов. Нет, даже круче…

«Светка, не поверишь: видела „Форбса“ в трусах… То есть в очках. После обеда газету читал…»

Какая чушь. На самом деле «Форбс» всегда остается «Форбсом». Закон природы. Трепетов за обедом почти не разговаривал — надел свои очки и сидел, уткнувшись в компьютер. Почту, наверное, смотрел. Или что там обычно смотрят миллиардеры… Котировки какие-нибудь. За чаем он, наконец, убрал компьютер, но тут же позвонили по внутреннему телефону.

— Да. Хорошо. Будь в библиотеке, я сейчас спущусь.

Трепетов положил трубку и посмотрел на Пулю.

— Срочный доклад, отлучусь буквально на пару минут. Если хочешь, я позову Софью Теодоровну, она проводит тебя в спальню.

— Софья Тео… до… Тьфу. — Пуля потрясла головой. Она даже не ожидала, что так опьянеет. — Я бы, наверное, давно язык сломала, если бы у меня была горничная с таким именем-отчеством.

— Не сломала бы. Он у тебя очень гибкий и проворный. И находчивый. — Трепетов улыбнулся, встал из-за стола. — Так позвать?

— Кого? А-а. Нет, не надо.

Когда он вышел, Пуля подлила себе еще вина, взяла бокал, подошла к окну. На площадке перед домом охранники болтали с водителем «Майбаха», ржали, толкались, как мальчишки.

«Может, надо мной ржут? — подумала Пуля. — Хотя нет, с каких это пряников? Я теперь здесь в статусе официальной любовницы. Вон, Марину свою он отослал подальше на Кипр, теперь я вместо нее. И нечего ржать, понятно? Подойти сейчас и вмазать по мордам. Леший был бы, он бы точно вмазал…»

Она допила вино.

Хотя еще неизвестно, кому бы Леший вмазал.

Нет, известно. Вмазал бы сперва ей, а потом — им.

Ну и плевать. Она свой выбор сделала. Ей здесь нравилось. Она хотела остаться в Жаворонках навсегда. Осталось только узнать, какой выбор сделал Семен Романович.

Но в данный момент Семен Романович не думал о Пуле и не определял ее место в своей жизни — он занимался совсем другими проблемами. Он прохаживался вдоль книжных полок и слушал своего человека для особых поручений, который сидел за небольшим столом и монотонно докладывал о результатах подземной экспедиции. И что-то в этой монотонности ему не нравилось.

Лев Николаевич всегда оставался невозмутимым. Но сейчас он только казался таковым. Руки нервно крутили небольшую изогнутую трубку, взгляд то и дело съезжал в сторону. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке. Может, оттого, что привык докладывать об успехах, а не о провалах, может, потому, что впервые не владел ситуацией.

— Этот факт проверен? — резко спросил Трепетов.

— Конечно, ребята пытались проверить, сунулись следом… Буквально километр прошли, не больше. А им казалось, что все сто. Поднялись через какой-то люк — там Знаменка. Все в говне, под мышками кипит, руки-ноги дрожат, глаза на лоб лезут, здец полный! Короче, сказали, что больше не пойдут вниз ни за какие деньги… А ведь там Альберт был старшим — вы его знаете: у этого парня вообще нет нервов!

— Они нашли хоть какие-то следы? — настаивал Трепетов. — Окурки, сигаретные пачки, обертки от «Сникерса», отпечатки ботинок, в конце концов!

— Ничего нет, — покачал головой Лев Николаевич.

— Надо было им радиомаячок в видеокамеру сунуть или еще куда-нибудь… У тебя полно таких игрушек!

Лев Николаевич сунул трубку в рот, сжал зубами, будто хотел закурить, но на самом деле курить он не собирался — трубка была пустой.

— Маячки с глубины сигнал не передадут, — сказал он. — Да и кто знал, что так получится…

Трепетов прошелся вдоль книжных полок, размышляя.

— А может, они меня «кинули»? Взяли наш инструмент, аппаратуру, что-то там хрюкнули по рации про метан в шахте, а сами — на магазин, как говорится. Взяли спокойно десять тонн золота и аля-улю?

Лев Николаевич пошевелил ноздрями и коротко втянул в себя воздух, словно принюхивался, пытаясь определить запах отсутствующего табака. Потом сунул трубку в карман и посмотрел прямо в глаза хозяину. Чувствовалось, что он стал на хорошо знакомую почву.

— После того как я с Альбертом поговорил, понял — на такой глубине ничего спокойно не сделаешь. Не знаю, как вообще оттуда можно десять тонн поднять. Они там в самом деле накрылись, Семен Романович. Все трое.

Трепетов хмыкнул.

— Откуда такая уверенность?

— Сейсмическая станция зафиксировала толчок в районе нахождения группы и в обозначенное время — это раз!

Лев Николаевич загнул палец.

— Мои хлопцы все эти дни отслеживали их телефоны, дежурили по разным адресам. Никто не появился. Это два!

Он загнул второй палец.

— Двоих родственники в розыск оформили — Зарембо и Середова. У Зарембо невеста на грани нервного срыва, они через пару месяцев жениться собирались… Это три!

— Что ж, убедительно. Тщательная работа…

Лев Николаевич вздохнул, хрустнул пальцами.

— Вы ведь меня давно знаете, Семен Романович. Разве я позволяю себя обманывать? И тем более вас…

Трепетов кивнул. Хитрить со Львом Николаевичем опасно. Он одет в обычный костюм, лицо одутловатое, сам коренастый, невысокий — ничем не примечательная личность, даже несколько карикатурная, если дать волю воображению. Но здесь, в уютной, мирной атмосфере библиотеки, этот тезка графа Толстого смотрится как пришелец из далекой враждебной галактики. Как что-то абсолютно несовместимое с миром, уютом, мягким светом ламп и всей мировой классикой, основанной на десяти заповедях… Если бы «тоннельщики» имели глупость поиграть с ним в кошки-мышки, они бы сейчас медленно умирали в какой-нибудь цистерне, гараже, сарае, или что там у Льва Николаевича приспособлено под камеру пыток…

— Хорошо. Будем исходить из того, что они мертвы, — сказал Трепетов. — Значит, первая сдача оказалась неудачной. Но на кону немалые деньги. Наверное, самый большой подземный клад за всю историю человечества. Как-то обидно от него отказываться. Как считаешь?

Лев Николаевич пожал плечами.

— Обидно, не обидно… Не знаю, как это слово тут подходит. Только… Может, вся Луна из золота, только разве я могу туда добраться? Потому мне и не обидно…

— Вот потому ты и не миллиардер! — Трепетов снисходительно похлопал подчиненного по еще крепкому плечу. — Я поторопился тебя хвалить!

Глаза человека для особых поручений недобро блеснули, но он успел отвести взгляд.

— А ведь есть люди, которые летают на твою Луну! Помнишь, я говорил о Лешем?

— Обижаете, Семен Романович! — Лев Николаевич расстегнул потертый кожаный портфель, ловко извлек черную картонную папку и аккуратно положил перед собой на стол.

— Алексей Синцов, я же вам о нем предварительно докладывал. Опытнейший диггер, пожалуй, самый опытный в Москве. Когда-то про него много писали в газетах. Он спас человек тридцать, а может, и больше…

— Это я помню. Что еще? — Трепетов подошел к окну и теперь стоял к Льву Николаевичу спиной, расставив ноги и заложив руки за спину. Психологи считают, что это поза выражает уверенность и внутреннюю силу.

— В две тысячи втором году задержал шпиона…

— Вот как? — Семен Романович резко развернулся. — Разносторонняя личность!

— Более чем. С этого времени о нем писать перестали, и в диггерских кругах он перестал фигурировать…

— Почему? Что произошло?

Если Семен Романович хотел подловить докладчика на неосведомленности, то это у него не вышло.

— Потому, что капитан Синцов поступил на службу в ФСБ. В спецподразделение «Тоннель»!

— А как его взяли туда?! — Трепетов удивленно развел руками. — Из канализационных коллекторов — прямо в ФСБ?! Разве так бывает?!

Лев Николаевич покачал головой.

— Не из коллекторов. Он боевой офицер, капитан, воевал на Кавказе, был в плену, имеет награды. Безупречный послужной список.

— Так, так, так… Значит, в «Тоннеле» он служил… с этими тремя?

— Не просто служил. Он командир, а Зарембо, Пыльченко и Середов были его подчиненными. Два года назад все уволились из органов. И отношения между ними почему-то испортились…

— Что еще о нем известно?

— Живет на Сивцевом Вражке, дом шестнадцать, квартира один. Точнее, там он прописан. А фактически проживал в съемной квартире по адресу… Автомобиль «Фольксваген», госномер… Круг общения ограничен, друзей практически нет.

— Совсем?

Лев Николаевич пожал плечами и опять достал свою трубку:

— Достоверно известно, что его единственный близкий друг, диггер по прозвищу Хорь, погиб больше десяти лет назад. С тех пор выраженных друзей нет. Так, знакомые, товарищи… Но кто знает, что у него в душе? Может быть, он кого-то считает своим близким другом.

— Он женат? — спросил Трепетов, и голос почему-то дрогнул.

— Как сейчас принято говорить, состоит в фактических брачных отношениях с молодой девушкой, студенткой. Точнее, состоял. Недавно она от него ушла. — Человек для особых поручений замолчал, как-то странно рассматривая своего хозяина.

— Что ж, работа хорошая, — одобрил Трепетов, подошел к столу, сел напротив и положил руку на черное досье. — Но это только начало. Я хочу, чтобы вместо этих бумажек здесь сидел этот самый Леший, собственной персоной! И чтобы он дал согласие выполнить ту работу, с которой не справились его бывшие товарищи…

Лев Николаевич оставил его слова без ответа. Он опять пошевелил ноздрями, вроде как принюхиваясь. Встал, подошел к окну, выглянул на улицу.

— Тихо как у вас в поместье, Семен Романович, — сказал он. — Тишь да гладь. Птички поют. Идиллия прямо.

— А ты что, впервые у меня в доме? — удивленно спросил Трепетов.

— Да нет, — Лев Николаевич задернул штору. — Но у вас всегда какие-то новости… То просто карлик придворный, а то он уже крупный политик… То девушка новая… Говорят, красивая…

— Ну, к чему ты клонишь?

— А зачем она вам? Только не серчайте. Ну, сколько уже моделей всяких и мисс разных, зачем еще?

— Какой-то ты странный сегодня, Лев Николаевич! Если у меня в гараже «Мерседес», «Ролл-Ройс», «Порше», так что — «Ламборгини» уже не могу прикупить? Ты лучше займись этим Лешим! Познакомься, проведи предварительный разговор, потом привези ко мне на беседу… А то говоришь какими-то загадками. При чем здесь карлик?

— Был карлик, а стал политик. Была новая девушка, а стала яблоко раздора. Не захочет, скорей всего, Леший с вами говорить. А везти его сюда и не надо — боюсь, он сам придет, без приглашения. Вы откройте-то папочку…

Ошарашенный Трепетов открыл досье. Первой там лежала большая фотография Пули. Он раздраженно захлопнул папку.

— Ах, вот ты о чем! Так я в курсе, что у нее раньше был этот Леший! Подумаешь, новость. Хотя… Подожди… Откуда ты знаешь, кто там у меня наверху? Ты же ее не видел, и имен я тебе не называл!

— Пустое! — Лев Николаевич махнул рукой. — Я запись вашего приезда просмотрел, на всякий случай. И озаботился, признаться…

— Чем?! — Трепетов откинулся на спинку кресла. — Этим бывшим диггером?! Ну, ушла от него девушка ко мне, так что? Из-за этого он от выгодного дела откажется?! Или мстить станет?! Да кто он против меня?! Не смеши, Лев, сегодня ты какой-то…

Но человек для особых поручений оставался серьезным. Он стал напротив, наклонился, оперевшись кулаками на стол, и жестким взглядом уставился прямо в глаза своего хозяина. Они смотрели друг на друга в упор, будто в гляделки играли: кто не выдержит, кто раньше моргнет. За все время их сотрудничества Лев никогда так не смотрел.

— Иногда деньги, связи, возможности отходят на второй план, — медленно и очень значительно произнес он. — А на первый выдвигаются личностные качества человека. Такое в наших условиях редко бывает, очень редко. Но все же случается…

Трепетов не выдержал и моргнул. А от этого разозлился:

— Опять туману напускаешь? К чему все это?!

Лев Николаевич бросил быстрый взгляд:

— А вот к чему… — Он придвинул к себе досье, открыл. — Итак, Синцов Алексей Иванович. Леший — диггерское погоняло. Капитан воздушно-десантных войск, майор ФСБ. Курсы спецподготовки в лагере «Барс» под Ставрополем…

Лев Николаевич прокашлялся. Трепетов легко мог представить его в эсэсовской форме, методично выкашивающим жителей, укрывающих партизан. Или жителей определенной категории. Или просто жителей… Скажем, для поддержания оптимального поголовья. При этом в нем нет ни капли брезгливости, обычно присущей аккуратистам. Робот-стерилизатор…

— Это плохо, — продолжил робот. — Участник Первой чеченской кампании. А это еще хуже. Я знал нескольких парней, прошедших Первую кампанию, их трудно перепутать с кем-нибудь еще. Среди моих людей нет ни одного из таких. И это неслучайно.

Лев Николаевич посмотрел на хозяина.

— Продолжай, — сказал Трепетов.

— Синцов был в плену у полевого командира Амира Железного, сидел в так называемом газыре. Это глубокая узкая яма, в которой человек помещается только с вытянутыми вверх руками. Чисто чеченский аттракцион. Там он просидел около двух месяцев. Я думаю, именно тогда у него начались проблемы с психикой…

— Ты думаешь, он сумасшедший? — Трепетов поморщился.

— Я так не сказал. Я сказал: «проблемы с психикой». А проблемы разные бывают: «отмороженность», железное упорство, отсутствие страха смерти — это тоже проблемы с психикой. Хотя обычно из «газырей» выходили только трупы или сумасшедшие, Семен Романович. У меня такие сведения.

— И к чему ты ведешь?

— К тому, что когда Амир Железный объявился в Москве, Синцов его убил. Своими руками! Хотя у того целая банда за спиной была… И еще вокруг него ходит много глухих слухов. Из-под земли немногое просачивается. Но и того, что есть, достаточно…

— Для чего достаточно?

— Чтобы серьезно относиться к Синцову. И опасаться его!

— Какие основания у меня его опасаться? — Семен Романович несколько стушевался. Никогда еще его подчиненный не разговаривал с ним таким тоном.

— Да такие, что его «Фольксваген» несколько раз проезжал мимо ворот вашей усадьбы. Зачем? Может, случайно? Не-е-ет! Если тигр вокруг дома ходит, принюхивается, то подбирается к корове, или, там, козе… А может, и к хозяину! Особенно если этот тигр уже попробовал человечины…

Человек для особых поручений опустился в кресло. В библиотеке наступила тишина. Трепетов и Лев сидели напротив, избегая смотреть друг на друга. Лев Николаевич перевел дух и промокнул лоб платком. Трепетов повторил его жест.

— Хорошо, Лев, я все понял, — сказал, наконец, Семен Романович. — Я дам указание усилить охрану. Распоряжусь, чтобы ужесточили контроль и на въезде в поселок. Возьму еще одну машину в сопровождение.

— Это очень разумно, — кивнул Лев Николаевич.

— А ты поищи другие варианты для выполнения нашей задачи.

— Есть, Семен Романович! — Лев Николаевич кивнул еще раз. — Прошвырнусь по старым знакомым в Конторе, может, кто-то сможет подсобить с картой подземных коммуникаций или еще с чем. Попробую отыскать других «тоннельщиков» — их же во взводе человек тридцать было, не меньше…

— Работай, Лев, работай, — одобрил Трепетов. — А пройдет неделька-другая, обиды улягутся, тогда можно будет и побеседовать с Лешим… Деньги всем нужны. Тиграм тоже жрать хочется…

Оставшись один, Семен Романович еще раз напомнил горничной, чтобы его не беспокоили. Поднялся по лестнице на второй этаж и остановился, засмотревшись в окно. Расчерченный аллеями сад, поле для гольфа, доходящее почти до горизонта, беседки в форме китайских фонариков, живописный пруд с золотыми рыбками… Да, в самом деле, красиво в Жаворонках. Красиво и покойно. А в кабинете его ждет Полина Герасимова, Полли, Пуля — девушка-«ламборгини»: точеная фигура и синие глаза, сладкий приз для солидного мужчины. «Яблоко раздора»! Смешно… Какой раздор у него может быть с каким-то диггером?

Пилот, планируя высадку, разведывает аэродром, командир десанта — подбирает подходящие площадки, а Леший стал искать подземные подходы.

В загородных дачных поселках, как правило, центральной канализации нет. Но на особо привилегированные поселения это правило не распространяется. Здесь, не считаясь с расходами, прокладывают канализационные коллекторы. Причем не обычные сорокасантиметровые трубы, а бетонные, метрового диаметра. Потому что на каждом участке имеется по бассейну, если не по два, да еще фонтаны, джакузи и прочая мерихлюстика, и сбрасывается здесь не просто слив туалетного бачка или душевой кабинки, а десятки тонн воды, поэтому без «ливневки» никак не обойтись.

Представляясь прорабом стройки очередного коттеджа, он пришел к районному архитектору, заплатил в кассу пять тысяч и получил ксерокс канализационной сети жаворонского поселка № 3 и обещание дополнительных консультаций по врезке нового дома. За дополнительную плату, разумеется…

Потом он съездил на место, «привязал» усадьбу Трепетова к подземным магистралям и даже прикинул место «закидки». Люк находился в пятидесяти метрах от ворот участка — если спуститься, когда стемнеет, то через полчаса он будет на месте. Но когда Леший прибыл на окончательную рекогносцировку, то его «легенда» насчет прораба не помогла поднять шлагбаум на КПП: охранники потребовали доверенность от хозяев участка и личные документы… План пришлось менять. Теперь он нырнул в магистральный люк, расположенный на краю тянущейся вдоль дороги лесополосы. Довольно долго шел в полный рост по бетонному коридору, по колено в черной вонючей жиже, потом, ориентируясь по GPS-навигатору, свернул в поселок и, наконец, влез в метровую трубу, ведущую к нужному дому.

«Хоть бы не разодрало их сейчас бассейн сбрасывать!» — подумал он. Но эта мысль мелькнула на периферии сознания. Потому что им руководила бурлящая внутри ярость, затмевавшая и оттеснявшая все другие чувства, в том числе и чувство самосохранения. Какой-то хрен взял и отнял у него единственную ценность! Тем самым плюнул ему в душу и продемонстрировал полное пренебрежение к его личности! Леший удивлялся сам себе. Никто, кроме Амира Железного, не пробуждал в нем столь сильной ненависти. Да и вообще сильных чувств. Ему все было по барабану. А тут… Обычная девушка — две руки, две ноги, а вот поди ж ты!

Ему повезло: бассейн никто не сбрасывал, и через некоторое время он вышел в люк возле дома, распрямился и осмотрелся. Сверху раздавались голоса охранников, через щель в бетоне проходили многочисленные трубы. Щель явно вела в подвал. Примерно через такую он попадал в «минус» из своей квартиры. Только та была гораздо шире…

Он стал боком и принялся протискиваться все глубже и глубже. Вначале все шло хорошо, но потом он застрял и некоторое время буксовал на месте, изо всех сил упираясь ногами и извиваясь как уж. Неожиданно щель отпустила, и он вылетел в темное пустое пространство. Налобный фонарик выхватил идущие вдоль стен трубы, несколько котлов, большие пластиковые емкости с запасом воды.

Найдя лестницу, Леший поднялся к двери, прислушался, но ничего не услышал. Он выключил фонарь, взялся за ручку. Дверь оказалась незаперта, но предательски заскрипела. Он выскользнул в коридор. И почти сразу раздались крадущиеся шаги. Леший бросился навстречу. Осторожно приближающийся охранник вдруг увидел черную фигуру в каком-то космическом снаряжении. От неожиданности он охнул и попятился. Но Леший резко сократил дистанцию, сильно ударил и удачно попал в челюсть. Массивное тело отлетело, выбило стекло в двери и с грохотом опрокинулось на узорчатый паркет. Было ясно, что этим охрана не исчерпывается, но сейчас Леший ни о чем не думал. Не обращая внимания на упавшего, оставляя на дорогом дереве и пушистых коврах зловонные рубчатые следы, он двинулся по лестнице на второй этаж — к спальне.

…Как будто уронили книгу. Или это у нее в голове треск и хлопки? Она только что рычала, как дикая кошка, и вообще…

Но спустя минуту стук повторился. Пуля остановилась, прислушалась. Спустя какое-то время Трепетов остановился тоже, выдохнул:

— Что случилось?

— Не слышишь?

— Что? — повторил он.

— Стук какой-то…

— Где?

— Внизу.

Он немного отдышался.

— В доме нет посторонних, только охрана. Не бойся… Иди сюда. Нет. Ляг на животик… Я хочу…

И тут загремело по-настоящему. Как будто на первом этаже уронили уже не книгу, а целый книжный шкаф. Зазвенело стекло. Трепетов вздернул голову, посмотрел на дверь, замер. Встал. Не отрывая взгляда от двери, рукой нащупал брюки и стал одеваться.

— Что случилось? — спросила Пуля.

Он не ответил. Откуда-то прилетел ритмичный звук шагов. Вдруг, что-то вспомнив, Трепетов рванулся к столу и едва не упал, запутавшись в штанинах. Она тоже вскочила, заметалась в поисках одежды.

Грохот шагов снаружи, на лестнице.

— Алло! — заорал в трубку Трепетов. Одной рукой он держал телефон, другой шарил в ящике стола — наверное, искал пистолет. Или валидол. Скорее, валидол.

— Алло, мать вашу!

Трепетов казался испуганным. Это было необычно. Еще необычнее, чем Трепетов в очках.

Ойкая и взвизгивая, Пуля влезала в тесные джинсы.

А потом дверь спальни — нет, не отворилась, а просто отлетела в сторону, врезалась в стену и повисла на одной петле. В комнату, которая всего минуту назад была цветком белого лотоса, жемчужной раковиной, садом наслаждений — вломился человек в черном, в черном и блестящем, как жирная грязь, и воняло от него так, словно это был какой-нибудь Дух Выгребных Ям из страшных японских сказок.

— Ты кто та…

Трепетов не успел закончить.

— Трубку на пол! Быстро! Руки вверх! — скомандовал человек, быстро надвигаясь на него. В руке он сжимал пистолет — тоже черный, естественно.

Трепетов выругался, отшвырнул от себя телефон и поднял руки. Человек наступил тяжелым ботинком на телефонную трубку. Хрустнул пластик. На кремовом ковре отпечатались грязные рубчатые следы.

— Лицом к стене!

— Идиот, — прошипел Трепетов. — Ты даже не понимаешь, кого грабишь…

Толчок в грудь отбросил его назад. Хозяин усадьбы охнул, схватился за сердце и облокотился на стену. Черный человек обернулся к полуголой, обмершей от страха Пуле.

— Одевайся, чего уставилась!

На нем была черная трикотажная маска, но Пуля уже догадалась, кто это. У нее перехватило горло.

— Ты?! — едва выговорила она. — Что ты здесь делаешь?

— За тобой пришел. А ты что здесь делаешь? — ласково поинтересовался незваный гость.

В следующую секунду Пуля получила звонкую пощечину. Голова дернулась, она пошатнулась, но устояла на ногах. Провела рукой по щеке, где осталась черная отметина, уставилась на грязную ладонь.

— Это Леший! — растерянно объявила она, словно грязь являлась самым надежным идентификатором личности ее несостоявшегося мужа.

— Меня предупреждали, но я не верил! — Трепетов отлепился от стены и постарался принять свой обычный уверенный вид. — Что за глупая выходка? Разве так ведут себя солидные люди?

— А разве солидные богатые люди отбирают последнее у бедных?

Под носом у него оказался затянутый в перчатку кулак, с которого капала на пол темная жидкая дрянь. Трепетов отвернул голову.

— Что, воняет? — послышалось из-под маски. — Это не я. Это ты воняешь. Твое дерьмо воняет. Узнаешь?

Трепетов молчал. Такого унижения он никогда не испытывал. Где же эти дармоеды из охраны?!

— По морде вижу, что узнал. Вот и отлично. Запоминай: я — Санта-Клаус, только не белый, а черный. Прихожу к таким плохишам, как ты. И не через дымоход, а через канализацию…

— Я вас искал как делового партнера, — сдавленно проговорил Трепетов, стараясь держаться подальше от страшного кулака. — Ваши товарищи не справились с заданием, и я решил пригласить вас. Зачем же вы так, как обычный грабитель.

— Я за своим пришел, не за чужим… И про каких товарищей ты толкуешь? Какое задание?

— Ну, эти… Пыльченко и этот… Почти Рембо…

— Откуда ты их знаешь? — изумился Леший. — И что у вас за дела могут быть?

— Они взялись достать золото из-под земли, с какого-то склада…

Леший даже пистолет опустил.

— И что?!

— Они погибли… Метан взорвался, как в шахте. Поэтому я и хотел вас пригласить в партнеры. Дело очень выгодное…

— Я не имею дел с ворами!

Леший повернулся к Пуле.

— Собирайся живей!

Полина нашла кофточку, застегнулась… В тех кругах, в которых она вращалась последнее время, было принято выполнять распоряжения мужчин. Иначе легко схлопотать по морде. А может, и чего похуже. Пусть мужики между собой сами разбираются…

— Вы бы опустили оружие, — предложил Трепетов. — Охрана может сразу открыть огонь.

— Внизу валяется твоя охрана, — процедил Леший, но пистолет спрятал.

Трепетов решил, что это успех его дипломатических способностей. С минуты на минуту появится резерв, значит, наглеца скрутят без стрельбы…

Но Леший достал из кармана гранату.

И тут в комнату дружно вломился резерв. Трое. Нет, четверо. Пистолеты наизготовку. Короткое тяжелое ружье. Комната наполнилась шумом, криками, лязгом затворов.

— Ложись, если жить хочешь!!!

— На пол!!!

— Стреляю без предупреждения!!!

Но Леший почему-то совсем не испугался и выполнять приказания не торопился. Только поднял руку, как будто призывая к тишине и спокойствию. И действительно, охранники вдруг застыли на месте, крики их постепенно стихли, словно кто-то прикрутил регулятор громкости.

Потому что в поднятой руке была зажата граната. Даже Пуля сразу поняла, что это именно граната, а не что-то другое.

— Это раз, — сдавленно прозвучал в тишине его голос.

Все, как зачарованные, смотрели на грязную руку. Между тем Леший достал из кармана вторую гранату, зубами выдернул чеку и, придерживая пальцами спусковой рычаг, процедил:

— Это два. Пушки на пол!

Тяжелое железо звонко ударилось о паркет и мягко — о ковер.

— Молодцы. Кто дернется — взрываемся все. Лично мне насрать. Вдоль, поперек и наискось. Вопросы?

Вопросов ни у кого не возникло.

— Хорошо, — черный человек в маске опустил руки, встал между Пулей и Трепетовым. — Сейчас мы втроем выйдем отсюда, сядем в машину и уедем. Все останутся живы. Если кто-то попробует помешать — все взлетим на небо. Ясно?

Старший охранник кивнул:

— Ясно.

— Я не поеду! — взвизгнула Пуля, нарушая правило. — Они стрелять будут!

Леший посмотрел на нее.

— Поедешь. Или полетишь, — он показал ей гранату. — Выбирай.

В комнате стало тихо и жарко. Нестерпимо воняло помойкой. Кто-то из охранников громко сглотнул.

— Погодите… Стоп… Не надо ничего делать…

Неузнаваемо охрипший голос Трепетова. Такое впечатление, что в спальне незаметно и непонятно каким образом появился новый человек. Простой человек, не олигарх. Обычный маленький человек, независимо от того, какого он роста.

— Забирайте девушку. И уберите гранаты. Вам никто ничего не сделает. Я предлагаю вам деловое партнерство. Мы договоримся! Спокойно, без обид, без лишних эмоций!

— А ведь я тебя пока еще не обижал, только ты меня, — напомнил Леший. — Вот когда обижу, тогда посмотрим, как ты запоешь. Без эмоций, без обид и так далее… А теперь командуй своим орлам, чтобы дорогу освободили. И пошли. Хватит тут кашу размазывать.

Леший взял Трепетова и Пулю под руки, подтолкнул к выходу. Охрана, следуя молчаливому знаку хозяина, расступилась в стороны, освобождая проход. Пуля неуверенно передвигала ноги, косясь на крепко сжатые кулаки Лешего, из которых выглядывали зеленые бока гранат и белые стержни запалов.

— В обморок падать не советую, — предупредил ее Леший. — Иначе всем хана.

Пуля вздрогнула.

Вышли на лестницу. Спустились на улицу.

Леший видел спрятавшихся за машинами и деревьями сотрудников службы безопасности. Как в кино. Все равно они ничего не могут — стрелять никто не рискнет. Смотрят — пусть смотрят.

Дверцы «Майбаха» приветливо открыты. Водитель в строгом черном костюме ждет за рулем. Они втроем садятся на заднее сиденье. Лимузин мягко трогается с места. Благоухание кожаного салона перебили чуждые запахи канализации.

— Что вы собираетесь делать? — проговорил Трепетов.

Леший не ответил.

Дорожка. Аллея. Дежурящего на въезде охранника, видно, успели предупредить. Ворота бесшумно отъехали в сторону.

— Мы могли бы быть полезны друг другу… У нас есть общие интересы… Хранилище… Я все организую по высшему разряду: техника, люди, прикрытие, все, что скажете… Я знаю, как отмыть это золото с минимальными потерями и риском!

Шлагбаум на выезде из поселка тоже поднялся при их приближении.

Метров через сто Леший оглянулся. Из ворот никто не показался. Дорога была пуста.

— Вы — лучший диггер Москвы, для вас это реальная задача… А золото честно поделим, даю слово! Зачем нам ссориться?

Леший молчал. Он вообще ни с кем не собирался ссориться. Не лез ни в чью жизнь. Ему сто лет не упал этот гребаный жаворонковский канализационный коллектор, в котором он сегодня рисковал жизнью, как мышь, забравшаяся в сливную трубу. Но у него увели девушку. Богатый, зажравшийся феодал-миллиардер схавал последнее, что у него было…

Хотя все не совсем так, конечно.

И даже совсем не так. С Пулей давно все плохо. Она и сама рада-радешенька, что ее увели. Да и не уводили ее, по большому счету. Сама ушла. Поманили — и ушла!

— …Поймите, больше ни вам, ни вашим детям и внукам не нужно будет работать, вы будете богаты, как очень немногие люди на Земле… Только не делайте глупостей!..

Впереди стоял припаркованный на обочине серебристый «Фольксваген».

— Остановись здесь! — приказал Леший. — И развернись поперек дороги!

Водитель выполнил команду. Они вышли: Трепетов, Пуля, Леший. Рука, сжимающая предохранительный рычаг, задеревенела. Вставить чеку обратно вряд ли получится… Да нет, не получится вообще — он же ее выплюнул, чеку-то!

— Вышел из машины, — приказал он шоферу. — И побежал! Ты, олигарх, тоже свободен! А Пулечка моя любимая — в нашу машинку!

Через пять секунд он остался у «Майбаха» один. Швырнул гранату внутрь, захлопнул дверцу, бросился вслед за Пулей. Сзади рвануло, но не очень сильно — бронированный корпус сдержал взрывную волну. Только лобовое стекло чуть выдавило наружу, из щели пошел дым: внутри разгорался пожар, пожирая ясеневую отделку и дорогую, специальной выделки кожу.

На кровати бесформенная груда из одеяла, подушек и пледа. Пуля зарылась в них, как медведь в берлоге. Уже неделю она живет в квартире Лешего. Выполняет «супружеские обязанности», готовит что-то на скорую руку, никуда не ходит, на звонки подружек не отвечает. И ждет. Чего она ждет? Что полоса неопределенности кончится? Что Трепетов приедет к ней на новом «Майбахе» с огромным букетом белых роз и предложением руки и сердца? А может, что Лешего убьют или арестуют и она будет свободна? Трудно сказать. Во всяком случае, сейчас она не живет — спит, словно медведица в зимнем анабиозе. Потому что эта жизнь ей, конечно же, не подходит. Тем более когда познала другую — веселую, яркую, богатую… Наверное, теперь ей все равно, кто предложит такую жизнь: Семен Романович или Леший, который сейчас прокладывает маршрут к богатству. Или к смерти.

Одиннадцать вечера. В комнате темно. Единственный источник света — экран компьютера, на котором переплетаются линии второго и третьего уровней «минуса». Даже здесь они выглядят зловеще. Может, потому, что Леший хорошо представляет их запутанный, таящий неизвестные опасности мрак, их запахи — затхлости, сырости, пыли, грязи… Он даже каким-то непостижимым образом угадывал наличие метана, который вообще не имеет запаха. Это было еще тогда, когда он «закидывался» с Хорем, без всякого специального оборудования: только «химка», фонарь, каска, руки, ноги, уши, глаза, нос… А у Пальца был газоанализатор… Почему же они полезли на рожон? Может, у них и не метан рванул? А противотанковые мины из арсенала Хранилища? Но кто их установил? Подземные карлы, которых научил Башмакин? Вряд ли… Кто-то другой? Но кто? Да кто угодно… Шпионы, диверсанты, террористы. А может, специальные службы решили навсегда закрыть доступ к Хранилищу… Но чьими руками?

Когда надо было ставить решетки и закрывать крышкой трубу «Бухенвальда», то никого не нашли — обратились к нему! Разовый допуск, карт-бланш на привлечение помощников, разовая оплата — довольно неплохая… Он посмотрел на свои руки, лежащие на клавиатуре. Толстые пальцы, коротко подстриженные ногти, поросшие волосами кисти… Ничего особенного. Но других рук, способных орудовать на третьем уровне, в обозримом пространстве нет. И дело не в руках, а в многолетнем опыте скитаний в «минусе». Сравниться с ним мог только Хорь, а его давно уже нет…

А Хранилище — это уже четвертый уровень! Он с большим трудом проводил туда группу и не знал — сможет ли сделать это еще раз. Тем более — поднять десятитонный груз на поверхность… А ведь шестьдесят лет назад на двухсотметровую глубину спустилось целое армейское подразделение! Красноармейцы выстроили там командный пункт, опустили снаряжение, продукты, золото, оружие, генераторы, бензин и дизельное топливо… И охраняли объект все это время. А ведь у них не было такой техники, как сегодня! Но, очевидно, было что-то другое, чего сейчас не осталось. Почти не осталось. Просто раньше было массовое, а теперь единичное. И хорошо, иначе его не было бы в живых…

Он знал, что налет на поместье олигарха ему не простят: кости переломают и шкуру спустят не хуже этих… горцев. Они же все для примера стращают: чтоб другим неповадно было. Пугают, ломают, под себя подгоняют! Только не со всеми это получается… Потому и ходил он с гранатой в кармане — если что, то получите расчет по полной! И когда увидел этого… как его… Льва Николаевича на скамеечке перед подъездом, подумал, что момент пришел. Ан нет! Тот с миролюбивым предложением выступил и на нейтральной территории с хозяином встречу организовал. Тот даже без охраны пришел, Леший мог их свободно на воздух поднять… Но зачем? Договор хороший, взаимовыгодный… Только Трепетов на него старался не смотреть, все отводил глаза, значит, не простил, что он ему говном шикарный дом перепачкал, да и его самого с говном смешал в глазах челяди, да и в глазах Пули, хотя неизвестно, что для него главнее… И правильно, что не простил, он бы тоже не простил такое. Потому что деньги деньгами, а есть вещи поважнее денег. Не все, конечно, это понимают, но Трепетов понял. Так что неизвестно, чем вся эта авантюра закончится. Но для него авантюры с мутным концом не в диковинку… Ладно, ввяжемся, а там посмотрим!

Леший вздохнул. И «берлога» ответила тяжелым вздохом. Он-то думал, что Пуля давно уснула.

— Почему не спишь? — довольно грубо спросил он.

— Не спится…

— Раз тебе здесь так плохо, собирайся и топай к своему олигарху, — говорит Леший, не отрываясь от компьютера. — Я тебя не держу.

— Зачем же ты все это устроил?

— Просто восстановил справедливость. Забрал то, что принадлежало мне. Но отрезанную руку не пришьешь, а разбитую чашку не склеишь…

— Это ты отрезал руку. И ты разбил чашку. Точнее, разбил мою жизнь… Да еще и такую машину взорвал… Я удивляюсь — почему Семен Романович не посадил тебя в тюрьму? Или не приказал убить?

— Зачем ему меня убивать? — натурально удивился Леший. — Мы с Семеном Романычем деловые партнеры в очень серьезном бизнесе.

Она помолчала.

— Значит, все-таки сговорились?

— Сговорились, — сказал Леший. — Условия устроили обе стороны. Кстати, про тебя он даже не спросил.

Снова тяжелый вздох.

— Значит, вы сговорились, а меня просто выбросили? Как надоевшую игрушку?

— Я тебя не выбрасывал. Ты сама убежала к нему.

На экране — параллельные сдвоенные линии, крестики, Т-образные и Х-образные разветвления, голубые, белые, красные квадраты. Схематический рисунок. Карта. Кроме Лешего, ее никто не сможет прочесть. Вверху справа неприметная надпись: «200».

Он внимательно изучает карту, делает пометки на листе бумаги.

Решетки. «Сигналки». Люки. Датчики движения.

На другом листке — список оборудования. Там уже двадцать пунктов. Бюджет экспедиции не ограничен, можно заказывать все самое лучшее. Трепетов не обеднеет. Оружие, например. Автоматическое. А можно написать: «Шлем с плексигласовым забралом, третий класс защиты, с функцией проекции данных компьютера». Леший, если честно, не знает, существуют на самом деле такие шлемы или нет. Но Трепетов пусть ищет, это его забота…

А с кем идти? Он да Рудин, — это понятно. Но двоих мало. А больше вроде брать и некого. Только дамского любимца Ринго — Колю Тамбовцева, получившего прозвище за любовь к «битлам»… Он в подразделении недолго пробыл, около года, но парень крепкий, исполнительный. И когда Леший его привлек решетки ставить, показал себя нормально… Только «Яву» хотел закурить, где не следует, за что и огреб по морде. Но понял все, нормально снес, выводы сделал… А что, пожалуй, он выдюжит четвертый уровень!

В два ночи он разделся и лег. Пуля спала. Он кое-как освободил край одеяла, подоткнул под голову диванный валик, лег рядом. Она сонно пробормотала что-то, придвинулась ближе, положила горячее колено ему на живот. Затихла.

Леший смотрел в потолок. В душе разлилось тепло нежности и тут же остыло, превратилось в лед.

«Думаешь, это она тебя обнимает? Греет пузо — тебе? Ой, не смеши, не надо… Она любого так обнимет».

Он все прекрасно понимал. Но, если честно, его это уже не слишком волновало.

Где источник утечки?

Проверка каналов спецсвязи подходила к концу. Десятки тысяч километров кабелей, сотни станций, коммутаторов и участков контроля, сотни работников — все обследовано, все опрошены, все проверены. Нарушения были, порой очень серьезные, но они есть везде. А вот источник утечки информации — главное, ради чего все затевалось, — найти не удалось.

Одним из последних белых пятен оставалась, как ни странно, Москва. А именно — участок контроля № 2, находящийся в периметре Кремля. Четыре километра кабелей в общей сложности, работы на один день. Его собирались проверить в первую очередь, но всегда что-то мешало — то поломка на линии, то замена оборудования, то еще что-нибудь. Не понос, так золотуха.

На этот раз лейтенанту Пушко даже не стали объяснять причину отказа.

— Пока у меня нет распоряжений на выдачу вам пропуска на объект, — заявил дежурный офицер Управления правительственной связи.

— Но заявка давно направлена, и наши начальники обо всем договорились!

— Я не знаю, о чем договариваются начальники. У меня никаких указаний нет.

Пушко отправился к Евсееву.

— На второй участок опять не попасть! Я на имя президента рапорт напишу, буду требовать, чтобы всю спецсвязь прикрыли до выяснения обстоятельств — может, хоть тогда они зашевелятся!

Евсеев посмотрел на него выразительно, покрутил пальцем у виска, усмехнулся.

— Хочешь телефонные линии в психушке проверять? Нет? Тогда иди работай, где пускают. А я опять руководство потереблю…

Пушко не знает, кого и за что майор теребил, но когда через пару дней его опять послали на второй участок, то в Большом Кисельном переулке пропуск выписали сразу. Правда, в дополнение к пропуску прилагался хмурый лейтенант с невеселой фамилией Грустилов.

— Инструктаж проходили? — пробурчал он вместо приветствия.

— Конечно. Уже третий месяц по вашим подземельям болтаюсь.

Лейтенант не обратил на его слова никакого внимания.

— По спецтоннелю передвигаетесь строго за мной, смотрите мне в затылок. Интервал не менее метра, не более двух метров. Команды выполнять четко и быстро. Не переспрашивать. Ничего не трогать без разрешения. Оружие, мобильный телефон, фотоаппаратуру сдать.

— Какое оружие? Откуда?

— Чего нет, то не сдаете. Но телефон-то есть? Вот и сдавайте!

— Прямо здесь?

Подозрительный взгляд.

— А где еще?

Было похоже, что лейтенант Грустилов здорово не выспался.

— Но нам ведь в Кремль как бы. Второй участок ведь там…

— Я знаю, где находится второй участок, — отрезал лейтенант.

Ладно. Спорить Пушко не стал.

Через пять минут бесшумный лифт доставил их на подземный этаж. Коридор с низким потолком. Согнутый в три погибели Пушко (рост 190 см) уворачивался от светильников и, глядя в прямой затылок сопровождающего, понимал, почему в спецтоннелях сплошь и рядом служат невысокие крепыши. Их нарочно подбирают. Остальным, наверное, просто сносит головы вот в таких коридорах.

Еще один лифт. Грузовой? Очень просторная кабина. Впрочем, в грузовом лифте сиденья ни к чему, а здесь их целых два ряда. Зачем здесь сиденья?

«Не переспрашивать», — вовремя вспомнил Пушко.

Ни пульта, ни кнопок в кабине нет. Однако едва Грустилов сдвинул толстые стальные створки, пол под ногами качнулся. Поплыли.

Странное ощущение. На какой-то миг голова закружилась. Как будто пол уходит из-под ног, но уходит не туда, куда положено ему уходить при спуске в лифте. Непонятно куда. По ногам побежали мурашки.

Пушко взялся рукой за стену. Грустилов отошел от двери и опустился на сиденье. Чего это он расселся, подумал Пушко. Лифт сломался, что ли?

Прошла минута, две. Лейтенант сидел неподвижно. По ногам бегали мурашки.

Через пять минут Пушко не выдержал.

— Так мы в Аргентине, чего доброго, окажемся…

Грустилов повернул к нему лицо.

— Почему в Аргентине?

— Ну… Она как бы с противоположной стороны земного шара находится…

— В противоположной точке от Москвы — Тихий океан, — веско и очень серьезно сказал лейтенант. — До побережья Аргентины оттуда больше двух тысяч километров.

Пушко едва не захохотал, вовремя сдержался. Нет, ну а вдруг лейтеха и в самом деле доезжал в этом своем лифте до самого океана?..

Кабину ощутимо тряхнуло. Пушко ткнулся плечом в стену. До него вдруг дошло, что это не лифт, а подземный электропоезд. «Метро-2» какое-нибудь. И движутся они, надо полагать, не вниз, а на юг, вдоль Рождественки, аккурат в сторону Кремля.

Он хотел высказать свои соображения лейтенанту, но тут тряхнуло еще раз. Мурашки пропали. Остановка. Грустилов поднялся и открыл дверь.

— Периметр Кремля, особая зона. Выходим. Пропуск держать в руке.

Опять бетонный коридор. Две черные фигуры с автоматами в неглубоких нишах напомнили Пушко старую компьютерную стрелялку «Вольфенштейн». Он протянул пропуск, автоматчик молча взял его и вернулся на свое место.

Повернули. В стене справа торчали стальные «жабры», из которых выходили наружу кабели и тянулись вдоль стены. Через каждые десять шагов к стене крепился кронштейн с датчиками.

— Здесь начинается второй участок контроля. Отсюда и до самой Солянки. Ваш пропуск действителен два часа, надо управиться.

— А если не управлюсь? — спросил Пушко.

Лейтенант ухмыльнулся.

— Автоматически включится ПШ-2М, инфразвуковой «психошторм».

— И что это такое?

— Инфразвуковой барьер. Как вам получше объяснить… — Грустилов приподнял фуражку, почесал лоб. — В общем, некоторые товарищи бетонный тюбинг грызли, так наружу хотелось.

Чисто. Холодно. Запах озона. Гулкий звук шагов. Интервал полтора метра. Кругом бетон: под ногами, по сторонам, над головой.

Наверху круглые плафоны, испускающие неживой, мертвящий свет. Светильники работают в паре с датчиками движения — загораются в нескольких метрах перед Грустиловым и гаснут где-то за спиной Пушко. Внизу — не очень ровная поверхность с небольшим уклоном, через каждые сто метров в нее вделаны мелкоячеистые решетки — похоже, под ними ливнестоки, соединяющиеся с кремлевской канализацией. А мелкие ячейки — защита от крыс. В любой канализации полчища крыс, даже в кремлевской. Крысам ведь допуски не оформишь и пропуска не выпишешь…

Справа и слева волнистые линии кабелей — штук сорок, не меньше. Провисают, подтягиваются ближе к кронштейнам. Они похожи на нотный стан с десятиметровыми тактами.

Датчики емкостного контроля на кронштейнах мигают зелеными цифрами. Зеленый — это хорошо. Значит, враг не подключился к особо секретным линиям связи.

— Кстати, а где ваш журнал контроля? — вспомнил Пушко. — Можно взглянуть?

Затылок у Грустилова широкий, стриженый, с короткой поперечной складкой.

— Нельзя.

Он не обернулся и не снизил скорость.

— Где-то есть, наверное, этот журнал. Не знаю. Я не оператор. Мне велено провести и показать, остальное меня не касается.

Пушко, мягко говоря, удивился.

— Но ведь должен быть оператор! Как без оператора? Как без журнала? Это ведь Кремль, зона особого контроля!

— В том-то и дело, что особого, — проворчал лейтенант. — Второй участок курирует кто-то наверху, напрямую. И в операторах у него полковник какой-нибудь, наверное, бегает. А то и генерал…

Через несколько шагов он добавил:

— Здесь вообще такой порядок, какого во всей стране не сыскать. Тут даже крысы не бегают. Пищат иногда там, внизу, — он показал на очередную решетку. — А в зону контроля не выходят. Вон, даже пыли нет. Потому можете не ходить особо, время не тратить. Ставьте галочку, где надо, и вертайтесь спокойно себе на Лубянку…

«Вот уж нет. Не на того нарвался», — подумал Пушко. Вслух, правда, ничего не сказал. Но лейтенант расценил его молчание по-своему.

— Страшная штука этот «психошторм»!

Он остановился и повернул к Пушко рыхлое недовольное лицо.

— У некоторых мозги вскипают, натурально. Три секунды — и ты уже чучело с горячей овсянкой в голове. Но это строго индивидуально, у кого какой организм. Некоторым ничего, недельку в реабилитационном центре поваляются, потом дальше живут. Вот так-то.

Пушко только сейчас заметил, что верхний резец с левой стороны у Грустилова выпирает и оттопыривает губу. Возможно, поэтому выражение лица у него такое странное. Даже жутковатое. Как у вурдалака. Вдруг набросится и начнет кровь пить? Но пока только каким-то «психоштормом» пугает.

Он невольно отвел глаза в сторону.

— Э-э… А что там за дверь?

Впереди в нескольких метрах кабели уходили в стену перед низкой стальной дверью.

— Отсек контроля, — буркнул Грустилов. — Будете смотреть?

— Конечно.

Внутри тесновато. Две стены занимали высокие шкафы, забранные бронированным стеклом, за которым виднелись плотные ряды тумблеров, верньеров и экранов, по которым пробегали абсолютно ничего не говорящие Пушко цифры и символы. Четыре кабеля спецсвязи вползали в эти шкафы с ближней от двери стороны и выползали с противоположной, пересекали стену и опять исчезали в бетоне.

— Ну и как все это работает? — кашлянув, спросил он.

— Так и работает, — Грустилов постучал по шкафу. — Нормально работает. Здесь собирается информация по параметрам всего участка контроля. Вот бета-каналы, вот каналы сигнализации… — Он ткнул пальцем в стекло. — Вот датчик кодирования базового сигнала, тут все просто. А вот детектор ошибок во фреймах…

Грустилов широко зевнул. Верхний левый резец у него и в самом деле выступал вперед. «Как он с девушками целуется-то?» — подумал Пушко.

— Тут такое дело, что любой, малейший сбой — и система посылает сигнал на центральный пульт, а оттуда он автоматически перенаправляется на другие ближайшие пульты, так что не заметить, пропустить это невозможно… А если кто-то попытается подключиться к системе, то это уже не сбой, это сигнал вторжения, там такая сирена пойдет по всем каналам, что все дежурные, если они даже в отключке лежат, так вскочат сразу и побегут! Понял?

Пушко промолчал. В этом царстве точной электроники он чувствовал себя лишним и даже никчемным. Но надо было держать марку.

— А это что за прибор? — Он деловито ткнул в экран с быстро сменяющими друг друга символами.

— Датчики вычисления контрольной четырехбитовой суммы.

— Ясно. А это?

— Сигнал выравнивания фреймов.

— Понятно.

«Охренеть», — подумал Пушко. Фреймы, бета-каналы, четырехбитовые суммы. Пора было уходить отсюда, он все равно ни в зуб ногой.

У самой двери он обратил внимание на утолщение на верхнем кабеле. Небрежно прошелся, осматривая коммуникации, подошел ближе. Черный металлический цилиндр плотно обхватывал черный кабель, сливаясь с ним и совершенно не бросаясь в глаза. Пушко никогда бы не обратил на него внимания, если бы уже не видел один раз такое утолщение. Тоже черный цилиндр на черном кабеле. Но на стенде музея ФСБ. Полуметровый отрезок кабеля, а на нем сканер, установленный агентом ЦРУ на линии правительственной связи в люке под Колпаково. Два алкаша сняли его и сдали в пункт приема цветных металлов…[6] Сколько голов тогда полетело за халатность, скольких выперли из органов без пенсии! А теперь такая же штука спокойненько работает в святая святых страны, отсюда и льется поток информации, источник которой они ищут столько времени… Каков же уровень предательства?! И как поведет себя вурдалакоподобный сопровождающий, если он обнаружит свое открытие? Может, включит свой «психошторм»? Или ударит кастетом в висок? Или просто запрет его в этом отсеке, а через пару недель выбросит мумифицированное тело в подземную канализацию на съедение тем самым дисциплинированным крысам…

— Ну что, пошли, что ли? — спросил Грустилов.

Пушко подумал, что, когда все завертится, то угрюмому вурдалаку тоже достанется по первое число, независимо от того — виноват он или нет…

— Конечно, — ответил он. — Что тут еще делать? У вас, как всегда, полный порядок!

— Ну, то-то, — буркнул лейтенант.

Воскресный семейный обед с пельменями как-то не задался. Евсеев смотрел в тарелку отсутствующим взглядом, Марине то и дело звонили с работы (завтра отчетный концерт), а Артем капризничал и вертелся на своем раскладном стульчике. Да и пельмени, если честно, были уже не те — Клавдии Ивановне с ее артритом все труднее заниматься готовкой. Или годы берут свое. Может, ее годы, а может, свои…

— По чуть-чуть водочки? — предложил Петр Данилович.

Евсеев покачал головой.

— А я бы не отказалась! — улыбнулась Марина.

Клавдия Ивановна неодобрительно посмотрела на невестку, на мужа. Традиция у них, видишь ли — как соберутся вместе, так обязательно водочки.

— По капле, дорогая, по капле!

— Па капье! — повторил за дедом маленький Артем, рассмеялся и опрокинул на себя тарелку с кашей.

Секундная пауза. Тарелка со звоном упала на пол — дзынь! И тут же Артем заорал как резаный.

— Тёмочка! — побелев, охнула Клавдия Ивановна.

Сидящая рядом с сыном Марина протянула руку, убрала с его лба комок каши и спокойно объявила:

— Не горячая. Жив будет.

Словно пытаясь оспорить это заявление, Артем заорал еще громче. Евсеев посмотрел на жену.

— Может, все-таки отнесешь его в ванную?

У нее, как назло, опять зазвонил телефон. Клавдия Ивановна вскочила с места, подхватила внука на руки, вынесла из комнаты. Марина вздохнула, встала, сказала в трубку:

— Ну сколько можно, в конце-то концов?

И вышла вслед за Клавдией Ивановной.

Петр Данилович повертел в руках рюмку, которую так и не успел наполнить, отставил в сторону. Хмыкнул. Поковырялся ложкой в пельменях.

— У тебя все в порядке, Юр?

— Да, — сказал Евсеев. — Работы много.

— С Мариной как?

— Нормально.

Лежавший под столом Брут вздохнул и пошевелился. С Мариной, по его личному песьему мнению, иначе и быть не может. Марина — человек в высшей степени положительный и понимающий.

— Не обращай внимания, отец. У нас в самом деле все хорошо. Выспаться только, и вообще будет прекрасно. — Евсеев посмотрел на диван в углу. — Может, после обеда упаду на полчасика. А потом опять на работу.

Сегодня воскресенье, выходной день. Впрочем, Петр Данилович ни о чем спрашивать не стал, только кивнул головой.

— Ясно.

Из ванной доносился шум воды и всхлипывания Артема. Евсеев вытер руки салфеткой, задумчиво потер лоб.

— У нас ЧП, отец. — Он поднял глаза на Петра Даниловича. — Не в семье. На работе. Не знаю даже, радоваться или… наоборот.

— Положим, радости особой я в тебе не заметил.

— Это верно.

Евсеев поднялся, закрыл дверь гостиной, вернулся за стол.

— Я сейчас ищу утечку информации. Все как обычно в таких случаях: пункт первый, второй и так далее. Дошло до проверки кремлевских каналов. Служба правительственной связи косится, начальство пыхтит. Сам понимаешь. И все было чисто. Ну, почти чисто. Остались последние необследованные участки, малость такая. Я уже ни на что не надеялся. И вдруг — нашли. Под самым носом, в периметре Кремля. В отсеке контроля, представляешь? И опять спутниковый сканер, наподобие «колпаковского». Как в две тысячи десятом… Мой опер прибежал испуганный, говорит — так мол и так, похоже, мы такую крысу за хвост схватили, что если она обернется, то нас же и сожрет. Даже костей не останется!

Петр Данилович нахмурился, покрутил рюмку на столе.

— И что?

— Пока ничего. Генерала на месте не было, а я никому другому докладывать не стал. А потом подумал: генерал мне тоже не родственник и не заступник. Если буря поднимется, так меня же первого и сольют.

— Это точно, — проскрипел отец. — При таком уровне измены…

Юра кивнул.

— Участок в особой зоне, четырехуровневая система доступа и контроля, ежедневные обходы, технический контроль. Как туда попал этот сканер? Как его могли не заметить?

— Не могли, — кивнул Петр Данилович.

— А кто отвечает за участок? — спросил Петр Данилович. — Кто-то ведь должен быть за ним закреплен?

— В том-то и дело, что на втором участке закрепленного оператора нет. В связи с высоким уровнем секретности его курирует некто Икс. То ли из руководства Службы правительственной связи, то ли из ФСО, то ли кто-то из наших, комитетских. Я-то особо не копался, чтобы внимания не привлекать, но общая картина выглядит именно так.

— Очень странная история. И что теперь?

— Не знаю. Мы еще давно написали представление всем эксплуатантам линий специальной связи о проверке оборудования, коммуникаций и персонала. А сами вроде как их проверяли. Так что ответственность на них и лежит. А если я сейчас напишу рапорт — это вроде как перед паровозом встать с поднятой рукой. Может, остановится, а может, перемелет и дальше понесется.

— Да уж, — задумчиво протянул Петр Данилович. — У меня как-то был случай…

Слово «случай» он произносил с ударением на втором слоге: случа́й.

— Город Холмск, тысяча девятьсот семьдесят пятый год, девятое мая, юбилей Победы, демонстрация: фронтовики, цветы, оркестры, флаги, — все как положено. На трибуне стоит городское начальство, а по площади проходит колонна освободителей Холмска от немецко-фашистских захватчиков… И вдруг один, приезжий, спрашивает: «А кто это у вас на трибуне стоит, рядом с секретарем горкома?» Ему объясняют: «Это наш городской прокурор, Гольцев Иван Трофимович». А он: «Как так?! Это я Гольцев Иван Трофимович!»

Петр Данилович замолчал и выразительно посмотрел на сына, как бы приглашая его оценить столь непростую ситуацию. Юра заинтригованно ждал продолжения. А Брут оказался неблагодарным слушателем: выбравшись из-под стола, он положил большую голову на колени хозяину и деликатно заскулил, требуя прогулки. Но Петр Данилович только погладил его между ушей и продолжил рассказ:

— На другой день этот приезжий приходит к прокурору и говорит: «Ну, что, узнаешь меня — Гольцева Ивана Трофимовича?» Показывает шрам на лбу: «Помнишь, как ты меня достреливал? Только пуля вскользь прошлась, лишь контузила!» Повернулся и ушел. А пришел ко мне. И рассказал, что в прокурорах у нас сидит фашистский прихвостень, каратель, присвоивший его документы! — Отец наклонился вперед, седые брови взметнулись. — По тем временам это такое ЧП, такое ЧП… Я бегу к секретарю райкома, докладываю: так, мол, и так, как быть? Тот звонит в обком. Секретарь обкома по прямому проводу звонит в ЦК. Из ЦК звонят в союзный КГБ. Оттуда перезванивают в областное управление. Из областного мне спускают указание: «Разобраться!» Только разбираться уже не с кем: лжепрокурор повесился!

Юра наморщил лоб.

— Слушай, отец, а к чему ты мне эту историю рассказал?

— Да к тому. Тогда другие времена были, тогда строгость была, контроль. И то сколько времени карусель крутили. Он бы мог сбежать десять раз! Только тогда особо не разбегаешься. И начальники друг за друга стеной не стояли, своих любой ценой не выгораживали! А сейчас вполне могли бы настоящего фронтовика посадить за клевету или несчастный случа́й имитировать — и концы в воду! Понял, к чему мой рассказ?

В гостиную заглянула раскрасневшаяся Клавдия Ивановна:

— Юра, принеси из машины Тёмкину одежду, быстрее!

Евсеев поднялся:

— Сейчас, ма.

Петр Данилович приложил палец к губам: иди, потом поговорим. Евсеев вышел.

Брут зевнул, вопросительно посмотрел на хозяина, завилял хвостом.

— Гулять еще рано. Есть тоже, — сурово отрезал Петр Данилович. — Можешь быть свободен.

Пес с достоинством удалился. Петр Данилович наполнил рюмки — себе и Марине. Уселся на место, задумался, покачал головой.

Через несколько минут семейство в полном составе вернулось в гостиную. Умытый и причесанный Артемка сидел на руках у Марины, улыбаясь деду во весь рот. Суровое лицо Петра Даниловича разгладилось.

— Ну-ка, ну-ка, это кто у нас такой чистый?

Глава 7

Кризис политика Бруно

Секретное совещание

Об этом совещании не упоминали ни государственные СМИ, ни иностранная, ни оппозиционная пресса. О нем просто никто не знал. Оно прошло в Кремле и было очень коротким.

Сенатский дворец. Зал заседаний Совета Безопасности. Девять человек за длинным ореховым столом. Президент, как и положено, во главе стола, по правую руку — представители силовых структур: МВД, ФСБ, МО, секретарь Совбеза. По левую — премьер-министр, вице-премьер, глава президентской администрации и личный советник президента. Такая рассадка отражала если не противостояние, то конкуренцию между «погонами» и «пиджаками». Хотя сейчас все были в пиджаках.

Совещание длилось каких-то двадцать минут. Президент коротко поприветствовал собравшихся, передал слово директору ФСБ. Тот сказал буквально следующее:

— Постоянный мониторинг общественных процессов показал, что разработанный… э-э-э… — Он бросил быстрый взгляд на Кирилла Борисовича Сулимова, сидевшего, как всегда, со спокойной уверенностью, и решил не обострять персональные отношения. — …Что проект создания «Партии маленьких людей» оказался недостаточно продуманным. Сейчас партия насчитывает больше восьмисот тысяч человек, к которым ежедневно прибавляется еще около пяти тысяч. И это только официальные члены, я не говорю о сочувствующих и симпатизирующих. Лидер партии Геннадий Кульбаш полностью вышел из-под контроля. Результаты происшедшего вы сейчас увидите в видеоподборке. И убедитесь, что проект представляет угрозу стабильности и общественной безопасности государства.

Директор кивнул, и молодой человек в черном костюме, сидевший за отдельным столиком, щелкнул клавишами компьютера, включая изображение на огромном плоском экране.

…Сургут. Многотысячная толпа на площади рядом с памятником Первопроходцам. На ее фоне оцепление из бойцов ОМОН кажется жидким и жалким. Бело-синие транспаранты с символикой ПМЛ, какое-то подобие хоругвей с портретом Бруно Аллегро и лаконичной подписью: «Правда и справедливость!» Слышно нестройное многоголосое пение: «Мы малые люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути…»

…Нижний Новгород. Шествие растянулось по всей Большой Покровской улице. Камера рыщет по толпе. Плакаты: «Маленькие Люди — Большие Дела!», «Я теперь в ПМЛ, я всех имел!». И т. д. и т. п. Люди идут плотно; вот группа крепких парней в форме ВДВ, вот пенсионеры с гармошкой, вот хохочущие пьяненькие студентки с плакатом: «Хочу Бруно!» Кто-то восторженно кричит в камеру: «Бруно — это круто! Наш человек!», кто-то пытается закрыть объектив камеры ладонью: «Хорош снимать, э! Ты кто такой? Чего надо?»

…Москва. Волнения на Пушкинской площади. Опять хоругви с портретом Бруно, транспаранты с символикой ПМЛ. Съемка, по-видимому, велась с крыши кинотеатра «Россия». Видно, как вдалеке черный клин спецназовцев врезается в толпу со стороны Тверского бульвара. Огромная масса людей бурлит, вскипает. К месту конфликта со всех сторон стягиваются люди в сине-белых бейсболках, там начинается серьезная потасовка: мелькают дубинки, биты, металлические цепи. Площадь оглашается ревом многотысячной толпы. В ближней к оператору части площади все это время идет митинг. Центр митинга — огромный «Хаммер», окруженный двойной цепью охраны в черных костюмах, и маленькая фигурка на крыше машины. Это сам Бруно Аллегро — бородка, горящие глаза, бурная жестикуляция. В руке у него мегафон, но слов почти не разобрать из-за рева толпы. В небе над головой карлика виден циклопических размеров транспарант «БРУНО — В ПРЕЗИДЕНТЫ!»…

Лицо настоящего президента, как всегда, было невозмутимым, но это была негативная невозмутимость. Президент был недоволен. Недосмотрев московский сюжет, он поднялся с места и направился к двери, бросив сквозь зубы:

— Пора закрывать этот цирк!

Ролик остановили. В зале заседаний Совбеза наступила мертвая тишина. Силовики грозно хмурили брови.

Президент толчком распахнул дверь, соединяющую зал и его рабочий кабинет, обернулся и добавил:

— Сулимов, зайдите ко мне.

Кирилл Борисович встал и не очень уверенно направился следом. Остальные стали расходиться.

Общественное мнение переменчиво

Страшного политического голема породил Кирилл Борисович Сулимов. Породил по своему беспредельному рвению, из самых благих побуждений. Так часто бывает. «Благими намерениями вымощена дорога в ад!» Партия-марионетка и ее лидер-паяц, задачей которых было отвлечь в лучшем случае десять процентов голосов избирателей, неожиданно превратились в грозную силу. Чудовище перестало внимать своему создателю и вырвалось на волю, сотрясая основы стабильности, сея смуту в головах, толкая народ в бездну анархии… Кто сможет повергнуть голема? Или, скажем так, — в человеческих ли вообще это силах? О да. Пока еще да. А единственный, кто может уничтожить чудовище, — это его создатель. Сулимов его породил, как говорится, Сулимов его и должен убить…

Таков вкратце каркас логических построений, вокруг которых строилась беседа между президентом и вице-премьером. Да, страсти кипели, не без того. И молнии сверкали над головой Кирилла Борисовича. Ему пришлось призвать на помощь весь свой дар убеждения, все обаяние, весь свой интеллект, чтобы направить разговор в конструктивное русло. В конце концов президент сдался и внял его резонам. Сулимову был дарован самый последний, самый распоследний китайский шанс.

И Кирилл Борисович начал действовать незамедлительно.

Он вызвал своих политтехнологов Крыгина и Липова, устроил им жуткий разнос и поставил новую задачу, прямо противоположную предыдущей. В тот же вечер целая армия секретарей, помощников и доверенных лиц сели на телефоны и произвели широкий обзвон по агентуре в СМИ.

— Федор Терентьевич, добрый день. Нужен небольшой материал в ближайший номер. Фактура моя. С главредом проблем не будет, все утрамбовано. С оплатой тоже. О’кей. Жду сегодня на прежнем месте для подробных инструкций.

— Георгий, нужны пять минут для небольшого сюжетика в завтрашний вечерний новостной блок. Поговорим?

— Мария Александровна, здравствуйте. Читал, читал последний номер вашего «Ппц!», просто бомба. Великолепно. А я к вам с просьбой…

— Софья Леонидовна, есть отличная тема для следующего выпуска вашего «Чеснока». Что значит — Винокур? Нет, Винокур подождет. Определенно. Вы же знаете, Софья Леонидовна, я никогда не прошу чего-то невозможного…

На каждом федеральном теле- и радиоканале (и во многих региональных), в каждой крупной газете, во многих интернет-изданиях и сообществах есть люди, работающие на Кирилла Борисовича. Кто-то делает это сознательно, гордится и козыряет при случае («…прости, старик, сейчас занят по горло, как раз одну срочную халтуру делаю, сам Сулимов попросил…»), а кто-то даже не догадывается, чью волю исполняет, хотя и получает за это ощутимый довесок к зарплате. Но таких, чистых и наивных, в прожженной журналистской среде мало.

Ток-шоу «По чесноку!», субботний эфир 21.06.2013

Софья Печерская, ведущая:

— Чеснок, господа, с древних времен известен как антисептическое средство, природный антибиотик. Чеснок и микробы — вещи несовместимые. Это все знают? Отлично! Так вот, о микробах. Среди людей тоже попадаются субъекты, которых можно сравнить с какой-нибудь, пардон, кишечной палочкой. Они заражают окружающих своей злобой, ложью, ксенофобией, всякой мерзкой фигней. Особенно много таких субъектов обретается в политической сфере. Политика сама по себе — дело грязное, это ясно. Именно поэтому там плодятся всякие паразиты. Я бы сказала, что именно из-за них наше общество серьезно болеет. На голову и на все остальное. И ему необходимо лечиться. Вы согласны?

Зал:

— Да-а!!!

С.П.:

— Правильно! Поэтому, господа, давайте говорить по чесноку! Я не устаю твердить вам об этом снова и снова: по чесноку и только по чесноку! Чтобы избавиться от паразитов и заразы, чтобы быть чище и здоровее, чтобы быть красивее, в конце концов! «По чесноку!» с Соней Печерской — лучшее средство от всех болезней общества! Вы согласны?

Зал:

— Да-а!!!

С.П.:

— Сегодня в нашей студии необычный гость. Я бы назвала его, хм-м… человек-антибиотик. Или — человек-бактериофаг. Хотя внешне он ничем не отличается от сотен тысяч других российских мужиков. Порядочный, добрый человек со своими, конечно, маленькими российскими слабостями. Но сейчас он поможет нам разоблачить одну наглую, чудовищную ложь… В некотором роде политический заговор. Вы заинтригованы, надеюсь? Отлично! Итак, сегодня Иван Григорьевич Коробейников, инженер и изобретатель, говорит с нами по чесноку! Прошу, Иван Григорьевич!

Иван Коробейников:

— Здравствуйте!

С.П.:

— Здравствуйте, Иван! Вкратце о себе: кто вы, откуда?

И.К.:

— Инженер-механик, работал на вагоноремонтном заводе в Воронеже. Уволили по пьянке, отсидел по сто двенадцатой за драку, но сейчас твердо встал на путь исправления.

С.П.:

— Скажите, слышали ли вы о Бруно Аллегро, лидере Партии маленьких людей?

И.К.:

— Конечно, слышал! Спрашиваете! О Бруно все слышали! О нем столько всего сейчас показывают и рассказывают, и вообще, он знаменитость!

С.П.:

— Может, вы лично знакомы с этой знаменитостью?

И.К.:

— Ну, конечно!

С.П.:

— А где вы познакомились, если не секрет?

И.К.:

— Дак мы на череповецкой зоне вместе чалились!

Зал пораженно молчит.

С.П.:

— Простите, где?

И.К.:

— В исправительной колонии строгого режима десять дробь шесть. По-нашему говоря, «десятка».

Зал громко охает, вздыхает, свистит.

С.П.:

— А что делал там Бруно Аллегро, на этой зоне?

И.К.:

— Дак сидел, ясное дело! Тоже, как я, по пьяни кого-то на «розочку» уронил. В смысле, кружкой башку раскроил какому-то баклану. А второму осколком морду расписал…

Свист и улюлюканье в зале.

С.П.:

— Очень интересно. Вы видели по телевизору сюжет о том, как он помогал некоему талантливому инженеру в испытаниях инновационной модели ранцевого вертолета?

И.К.:

— Ха-ха! Смотрел, конечно! Мы с кореш… с друзьями как раз сидели, это, ужинали, когда это стали показывать. Да мы там чуть со смеху не померли!

С.П.:

— А что же вас так рассмешило в этом сюжете?

И.К.:

— Дак это ж я — тот самый инженер! У меня там погоняло, то есть, прозвище было — Ванька-Инженер! А Бруно там звали — Тарзан! Ну, потому что он лазил, как обезьяна, и вообще — отчаюга был! Ну, вот, меня, значит, один авторитет попросил помочь в одном деле, побег ему устроить, короче. Я сработал такую «вертушку», ну, типа вертолета, из обычной бензопилы. А мощности не хватило, чтобы этого авторитета поднять. Тогда Тарзан, Бруно, то есть, и говорит: ни хрена вы не можете, разожрались, типа, а вот я бы взлетел, как два пальца об асфальт! Ну и лады, о чем разговор? Я тогда «вертушку» на него перевесил, завел мотор — и вперед! Его как пушинку снесло на фиг! Улетел за периметр, на пустыри, там где-то грохнулся, но жив остался… Его чуть не полдня потом искали с собаками! Два года за побег впаяли!

С.П.:

— Вот как. Значит, никакого полигона, никакого ранцевого вертолета не было и в помине?

И.К.:

— Да вы что, какой полигон? х…ня это полная!

С.П.:

— И никакого героического поступка не было? Вроде того, что Бруно Аллегро отвел испортившийся во время полета вертолет за пределы полигона, где находились люди?

И.К.:

— Вранье! Никогда! Вы чё! «Вертуха» моя отлично работала, ничего там никогда не портилось!.. Я отвечаю!

С.П.:

— А про то, как Бруно Аллегро починил трубу котельной в детдоме, вы слышали?

И.К.:

— Да не слышал, а видел я это своими глазами! Только ни в каком ни в детдоме, а у нас на зоне. Стакан водки выпил и полез…

Политическая ликвидация происходит на информационном поле. Поле в данном случае не шуршащая колосьями нива — это скорее пустырь, свалка, куда доставляют стреноженных жертв, чтобы отстрелить им все, что можно. Арсенал орудий ликвидации обширен и грязен: произвольная компиляция видео- и аудиоматериалов, фотомонтаж, подкупленные «свидетели», обычное похабное вранье. Но в ситуации с Бруно даже этого не требовалось. Напротив, вранье и компиляции активно использовались в процессе создания его положительного медийного образа. Сейчас достаточно было просто поставить все на свои места.

«Комсомольская Правда». «„Стометровка до неба“ оказалась фальшивкой».

«В редакцию обратились возмущенные сотрудники детского дома № 2 г. Владимира. В марте этого года к ним приезжала съемочная группа телекомпании „МосТВ“, которая якобы проводила кинопробы для игрового фильма о детях-сиротах. Как объяснили телевизионщики, по сюжету дети спасают от смерти бездомного пса по кличке Бруно и пытаются окружить его добротой и лаской, которой сами оказались лишены. Пес тоже не остается в долгу: во время пожара в детдоме он героически спасает малолетних воспитанников, блокированных в одном из помещений, при этом едва не погибает сам…

Были отсняты несколько эпизодов, где режиссер попросил детей рассказать о воображаемом псе, о том, какой он хороший, умный, добрый, какой он герой, и т. д. и т. п. Дети даже сымпровизировали что-то вроде незатейливой песенки со словами „Бруно, спасибо за то, что мы живы!“. Закончив съемки, телевизионщики уехали, пообещав в скором времени сообщить о результатах кинопроб и дальнейших съемках. Но никаких вестей от них, правда, так и не дождались. Зато по центральному телевидению вскоре показали документальный фильм „Стометровка до неба“, рассказывающий о председателе Партии маленьких людей Бруно Аллегро, который якобы спас от вымерзания некое детское учреждение, починив трубу котельной.

В фильм были вмонтированы сцены из съемок во владимирском детском доме № 2, в результате чего получилось, что дети рассказывают не о воображаемом псе по кличке Бруно, а о лидере ПМЛ. И при этом благодарят его за спасенные жизни…»

Журнал «Ппц!..». Алфей Бабахов, ведущий шоу «В спорах рождается…»: «Этот человек вывалился в прямой эфир под какой-то крутой наркотой…»

«…Еще до начала передачи он всех шокировал. Ходил по студии, плевался, курил, гримершу Валю хлопнул по заду. В общем, вел себя очень беспардонно. Я подошел к нему и очень вежливо попросил вести себя приличней. Он дохнул мне в лицо сигарным дымом и сказал, что я… В общем, долго перечислять, что он сказал… Через три минуты объявили эфир, я начал работать с гостями передачи. Партнером этого… Бруно был писатель и философ Святослав Майский — воспитаннейший, интеллигентный человек. Так Бруно обзывал его обезьяной, клоуном, угрожал ножом… Святослав Сергеевич не выдержал и покинул студию. Этот… Бруно и меня оскорблял — шептал на ухо всякие гадости. Про ориентацию и все такое. Но я не мог ничего ответить, ведь эфир, камеры работают, полстраны смотрит, вы понимаете… И вот когда я подводил итоги — я напряженный был весь, хотя это и не видно со стороны, ведь я профессионал, — так вот, когда я подводил итоги, у меня просто с языка соскочило это слово — „лилипут“. Хотя я ничего обидного не имел в виду, конечно. Я вообще не знал, что они как-то болезненно реагируют на это. Вон, во всех словарях, и у Ожегова, и у Даля, „лилипут“ не является ругательством или грубостью, обычное слово. А он будто только этого и ждал. Сперва улыбочка такая у него мелькнула подленькая, буквально на полсекунды мелькнула, а потом он заревел, как дикий бык, и стал меня избивать уголовными приемами…»

Новостной канал «Сегодня». Вечерний выпуск.

«…Близится третья годовщина так называемой „Несостоявшейся катастрофы“, когда банда Амира Железного пыталась устроить крупнейший теракт в Москве, взорвав подземные коммуникации в районе Кремля. В преддверии этого события большой резонанс в интернет-сообществе вызвало сообщение бывшего диггера Дмитрия Поликарпова, непосредственного участника событий „Несостоявшейся катастрофы“, известного под ником Рыба. На своей страничке в „ВКонтакте“ он указывает, что скандально известный лидер Партии маленьких людей Бруно Аллегро, входивший, по некоторым сведениям, в группу, обезвредившую Железного Амира, на самом деле был проводником у бандитов.

„…Мы увидели фонари и окликнули их. А они стали стрелять по нам. Поливали из автоматов. Мы сразу поняли, что это какие-то уголовники, не диггеры. Еле убрались. А спустя несколько дней встретили в кафе одного карлика, который громко хвастался своим знакомством с Амиром и рассказывал, как вел его банду в кремлевские подземные коммуникации. Это был Бруно Аллегро. Мы тогда ему ничего не сказали, боялись, что он вооружен, но он сам заговорил с нами. Держался очень уверенно, было видно, как он гордится тем, что работал на этого террориста. Хотя, как я понял, он всех обманывал: и нас, и Амира, всех. Просто такой он человек — похваляется, выдумывает про себя всякие небылицы… Странно только, что этим небылицам кто-то верит…“»

Выход из положения

Сулимов был бледен. Скорее, даже сер. Валентин Крыгин громко поздоровался, но в ответ ничего не услышал. Он осторожно присел в кресло напротив.

— Только что отчитались Орловская и Курская области, — сказал он. — Шесть публикаций в областной прессе, два очерка, курские товарищи даже что-то вроде фильма-расследования сваяли — «Аллигатор в овечьей шкуре»… Это они так прозвище его решили обыграть… Аллегро — аллигатор… По-моему, вполне…

Кирилл Борисович не отреагировал. Он смотрел на Крыгина в упор и недобро молчал.

— Таким образом, неохваченными пока что остались только Дальний Восток и Архангельская область, — продолжал Крыгин, одновременно пытаясь сообразить, где именно он напортачил. — Но там уже идет работа, они обещали дать отчет ближе к концу недели. А так все негатив по ПМЛ идет валом. Все значимые издания и телеканалы неплохо отстрелялись по теме, я считаю. ПМЛ должна вот-вот сдуться… Хм, хм. Если не ошибаюсь, по опубликованным материалам может быть возбуждено как минимум три уголовных дела…

— Ты хочешь из него икону сделать? — перебил его Сулимов.

Крыгин приподнял брови:

— То есть?

— Если Бруно Аллегро сядет за решетку, россияне будут носить его портреты в ладанках на груди.

Наверное, это была шутка. Крыгин улыбнулся… Упс, ошибочка.

Сулимов грохнул кулаком по столу и швырнул ему в лицо какую-то бумажку.

— Рейтинги!!! — взревел Сулимов, вращая глазами. — Ты видел его рейтинги?! Там дикий зашкал, мать твою, там из графиков скоро Эверест построить можно будет! А ты мне — работа идет, работа идет! Кто это должен отслеживать?! Я? На хрена тогда ты мне нужен, объясни?!

Крыгин был тертый калач. Другого бы, может, сдуло с кресла, парализовало, случился инфаркт, инсульт, истерика, на худой конец. Но Крыгин не таков. Он поднял с пола бумажку, которую швырнул в него Сулимов, расправил, надел очки, посмотрел. На бумажке написано: «Рейтинговая динамика политических партий РФ в июне 2013». Июнь — самый дохлый месяц в году, электорат мыслями на море и грядках, ему не до активности. Тем не менее Партия маленьких людей добавила к своему рейтингу двенадцать процентов и шла впереди с большим отрывом. Это при том, что весь май ПМЛ утюжили информационными бомбардировками.

Крыгин снял очки и спрятал в карман.

— Чьи цифры? — спросил он.

— Центр стратегических исследований «Прогноз».

— О-о. Хм. Эти не врут… Наш ВЦИОМ в июне поставил «маленьких людей» на шестое место.

— Мне плевать, что говорит ВЦИОМ, — проговорил Сулимов сквозь зубы. — Я тебя спрашиваю, Валентин: где твоя работа? Кроме того, что ты, как идиот, тушишь пожар бензином и забрасываешь толовыми шашками? Где работа? А?

Крыгин замолчал. Он опять достал очки из пиджака, но не надел их на нос, а принялся грызть позолоченную дужку.

— Или, может, Бруно тебе больше платит, чем я? — предположил вице-премьер на всякий случай.

— Нет, — быстро и твердо сказал Крыгин. Он хорошо знал, во что может вылиться такое предположение.

— Бруно мне не платит. Об этом не может быть и речи. Мы честно отбомбились, вы же сами видите…

— Почему тогда он растет, как на дрожжах?

Крыгин выпятил нижнюю губу и почесал в ухе.

— В политологии, знаете, есть такое понятие, хм-м… гидросимилия, или «эффект Гидры», что-то в этом роде. Когда, желая причинить вред оппоненту, наоборот, как-то содействуешь его…

— Я тебе за лекции деньги плачу? — перебил его Сулимов. — Мне нужны конкретные действия, Крыгин. Мне нужен его политический труп. Его кишки, печень, мозг! Он мне нужен был уже позавчера!! Что ты собираешься делать? У тебя есть какой-то план действий?

— Пока нет, — сказал Крыгин.

— Когда будет?

Крыгин поднял глаза:

— Через минуту. Шестьдесят секунд. Просто дайте спокойно подумать.

— Хорошо. Думай.

Сулимов взял из бювара лист бумаги, стал писать. Крыгин смотрел в пол и задумчиво жевал губы.

— Надо подключать науку, — произнес он. — Экспертов. Народ им верит.

— Что? — Сулимов посмотрел на него. — Кому народ верит?

— Нужны прикормленные люди из Академии наук или научно-исследовательских институтов. При дипломах, регалиях и прочем. Один профессор мне за неделю зафигачил целое научное открытие, что все люди на планете произошли от индонезийских «хоббитов», хомо флоренсис… А значит, карлики — это прародители всего человечества, — Валентин вздохнул. — Хорошо, что я не успел запустить эту х-ню…

— Да уж, спасибо, хоть что-то хорошее ты сделал! — издевательски улыбнулся Сулимов.

Но Крыгин на эту колкость не отреагировал. Он уже напряженно обдумывал новую идею.

— Да, наука — это верный ход, — вслух размышлял лучший политтехнолог страны. — И юристов подключим. Эти крючкотворы все наизнанку вывернут, черное белым сделают, а белое — черным…

— А поверят в такие метаморфозы? — спросил Сулимов.

Крыгин рассмеялся.

— Конечно, Кирилл Борисович! У нас ведь почти все дальтоники!

«Минус». Третий уровень

Пятьдесят девять метров ниже уровня Москвы. Место, где мрак копится не годами и десятилетиями, а веками и тысячелетиями, как нефть в доломитовых кавернах. Вспышки света здесь редки, непродолжительны и, как правило, опасны.

Вырванный с мясом стальной люк у разрушенной бетонной стены. Просевший свод. Выгнутые рельсы узкоколейки, развороченный взрывом колодец шахты… И три изуродованных тела. Итог неудавшейся экспедиции.

Тихо и темно. С тех пор, как прогремел взрыв и затихли последние стоны, ни один звук не потревожил это место. Хотя времени прошло немало. Тела распухли и опали, одежда покрылась скользкой плесенью, зубы обнажились, в искореженных суставах кое-где проклюнулись наружу осколки костей.

Пыльченко наполовину похоронен под крышкой люка — торчат ноги в сырых «берцах».

Зарембо навеки припечатан взрывом к каменистой стене тоннеля; раскинутые в стороны руки со временем разочарованно сползли вниз, голова не удержалась на сломанных шейных позвонках, упала на колени.

Середов до сих пор сжимает в мертвых руках рацию. Производитель портативных радиостанций МОХ (серия 221, исполнение Abiss для экстремальных сред), наверное, порадовался бы, узнав, что его техника не только пережила взрыв, но и лампочка низкого заряда батарей зажглась всего месяц назад… и горит до сих пор. Правда, ни самого Середова, ни его товарищей это не спасло.

Наверное, все бы так и шло своим чередом — тишина, мрак, разложение, тусклое мерцание умирающей батареи, неслышные шаги времени. Отныне и до скончания века. Но однажды в разрушенном колодце шахты, куда так стремились попасть лейтенант Пыльченко и его команда, зародились звуки. Тихие, скребущиеся, будто осторожная ящерица взбиралась наверх, цепляясь когтями за бетонные стены. Доползала до середины, прислушивалась… и спускалась вниз. И пыталась снова. Выше. Вниз. И снова — выше…

В конце концов нечто явилось из глубины колодца. Вросшая в плечи голова с белыми, слабо флюоресцирующими глазами. Выползло, перетекло через край бетонного стакана. Существо ростом с восьмилетнего ребенка, малоподвижное лицо дауна, огромный безгубый рот, длинные руки, темная шерсть.

Принюхалось, припало к земле, тихо зарычало — чужие запахи, опасность.

За ним из колодца появились еще двое таких же. Сблизив головы, они обменивались звуками, похожими на птичий клекот:

Это и есть небо?

Наверное…

А где огненные точки?

Не знаю.

Здесь опасно…

Небесные жители могут метнуть огонь…

Да…

Они принюхивались, осматривались, шептались… Но опасность ушла, растворилась в земле… Остались только неподвижность и тишина.

Трое двинулись вперед — на четвереньках, по-обезьяньи, шерсть на спинах дыбом. Короткопалые когтистые руки осторожно касаются незнакомых предметов, гладят, примериваются. Один из них заметил мерцание лампочки на рации Середова, заклекотал, оскалил пасть. Встав на коротенькие ножки, размахивая руками — поза агрессии — двинулся на него. Подобрал кусок бетона, швырнул. Середов лежал неподвижно. Победный клекот: враг повержен! враг мертв! Существо сперва долго обнюхивало труп, затем быстро выхватило рацию, сломав намертво сжатые мертвые пальцы, и отбежало в сторону. Загадочное волшебное мерцание покорило его скрытую под грубой шкурой душу.

Серия резких раздраженных звуков.

Не подходи! Это я убил врага! Что принадлежало ему, теперь мое!

Что ты нашел? Это можно есть? Мы тоже хотим это!

Это мое! Я буду держать это в руке, любоваться и никому не отдам! Не подходи! У меня есть зубы и когти!

Нет, это небесный огонек, он мой! Отдай! Или я убью тебя!

Тоннель наполнился визгом и рычанием, звуками борьбы. Двое существ носились друг за другом, временами сцепляясь в быстрой ожесточенной схватке, вырывая друг из друга клочья шерсти и кусаясь. Третье существо наблюдало за ними… пока не заметило еще один труп, а рядом — еще один предмет, тоже достаточно необычный, хотя там не было никаких волшебных огоньков. Он излучал силу и удобно лег в руку…

Вспышка ослепила, грохот выстрела оглушил. Существо, завладевшее рацией Середова, опрокинулось, дернулось несколько раз и затихло. Его преследователь, поскуливая, отбежал к колодцу, спрятался за горловину. Но спрятал только голову, туловище торчало сверху. Третий, крадучись, подошел вплотную, вытянул руку. Снова вспышка, грохот, звон…

Горячий ствол обжег руку. Пахнет смертью. Рука налилась смертоносной силой.

Это Разящий Огонь, как у Небесного стража! Чтобы убивать. Теперь я могу сразить всех врагов!

Завладевший пистолетом взял рацию из рук убитого сородича, с любопытством рассмотрел ее, нажал несколько кнопок, а затем с силой швырнул об стену. Бесполезная вещь! Ее глупое мерцание никому не нужно!

Он обшарил руками остальные трупы и нашел еще один Разящий Огонь.

Бах! Бах! Разлетелось в стороны бетонное крошево. Брызнули искры из металла. Отлетела оторванная рука Небесного жителя…

Уставившись белыми глазами во тьму, существо думало.

Внизу, в пустошах и деревнях, что глубоко отсюда, нет такого оружия. Внизу, откуда они пришли сегодня, сражаются допотопными дротиками, которые летят недалеко и убивают не всегда. Но старейшины говорят, что за Адской Щелью, где обитал Небесный страж, есть множество Разящих Огней, запертых в пещере. Это называется — Ар-се-нал. Небесный язык выучили только вожди, которые общались с Небесным стражем, но некоторые слова знали все. Теперь он тоже станет вождем!

Примитивные мысли путались, разлетались, как стая перепуганных летучих мышей.

Раньше он тоже боялся, он был пугливым и осторожным. Он никогда не посмел бы даже приблизиться к Ар-се-на-лу. Но теперь у него есть могучее оружие.

И это значит, что он сможет войти в Арсенал. Войти и стать Повелителем Разящих Огней… И вождем всего Подземного мира!

Повелитель Разящих Огней, кряхтя, подтащил своих соплеменников к люку и сбросил вниз — одного за другим. Наклонившись, проводил взглядом полет каждого, пока из далекой черноты Нижнего Мира не донесся отчетливый мягкий шлепок. Им нечего здесь делать — ни живым, ни мертвым! Только он будет решать — кого пустить на Небо!

Может, все-таки идти с Рудиным? Тот пацан опытный, все уровни истоптал… И мороки меньше — никого искать не надо…

Нет, вдвоем «закидываться» нельзя, это ясно. И не положено, и вообще… Только с Хорем они ходили вдвоем. Но это Хорь. Замены ему нет. А кого взять?

Леший в очередной раз задумался, перебирая возможных кандидатов. Их было не так много. Особенно после всего, что произошло. Как говорится: «Иных уж нет, а те далече…» Да… Действительно, «не так много». Можно даже сказать — вообще немного. А точнее — мало. Очень мало. Двое…

Заржецкий… Грамотный, взрослый мужик, дисциплинирован, исполнителен. Но он дежурный и, в основном, сидел за пультом связи. «Минус» не любил и всячески увиливал от «закидок». Да и физическая форма оставляет желать лучшего. Нет, Заржецкий отпадает.

И Ринго… В общем-то нормальный парень. У него всего два недостатка. Или три. Или десять. Леший задолбался считать, если честно.

Однажды, на втором уровне, Леший заметил какой-то тонкий проводок, торчащий у него из-под шлема и спускающийся вниз, в разрез комбинезона.

— Это что такое?

— Провод. От наушника.

— На хрена тебе наушник?

— Музыку слушаю.

Леший просто остолбенел.

— В «минусе» музыку слушаешь? На хрена?

Он пожал плечами.

— Нравится. Вот, послушайте.

Он протянул Лешему наушник. Там что-то гудело, гремело, гавкало и визжало. Кого-то убивали на электрическом стуле.

— Это «Блур». Деймон Албарн… «Песня № 2» называется.

— Это скотобойня, а не музыка, — сказал Леший. — Здесь, в «минусе», надо каждый шорох слышать, каждый мышиный писк, иначе не выживешь. Тебе понятно? Чтобы больше я тебя с этой штуковиной не видел!

— Я и так все слышу, — с гордостью возразил Ринго. — У меня слух музыкальный.

— Чего ж ты тогда в диггеры поперся, юноша?

— Мне инди-музыканты нравятся, и Фрэнк Заппа нравится, и Джим Гатри. И многое из «Битлз» конца шестидесятых. Это — андеграунд. И «минус», вот где мы ходим, — тоже андеграунд. По-английски это слово означает «подземелье», «подполье». То, что находится под землей. И желтая подводная лодка плавает под водой. Поэтому я здесь.

— Ни х… не понимаю, — сказал Леший честно. — Почему ты в подводники тогда не пошел?

Но Ринго все равно слушал музыку. Он был типичный фанат. Он носил длинные волосы, которые мыл каждый день, пользовался дорогим дезодорантом, у него всегда были чистые носки. Для Лешего он был как книга на китайском языке, на каком-нибудь гуаньдунском диалекте.

— А Ринго что означает? Ринг, типа? Бокс? Ты что, боксер?

— Нет, я диггер. А Ринго — это в честь Ринго Старра, из «битлов». Я на него похож.

— А «битлы» — это что? — спросил Леший.

Без всякой задней мысли спросил. Но Ринго, похоже, обиделся.

— Группа такая, — проговорил он сквозь зубы. — Я уже говорил вам.

Леший набрал в грудь воздуху и сказал:

— Так, Ринго. Запоминай. Вот мы с тобой — группа. Мы делом занимаемся. Устанавливаем заградобъекты в «минусе», чтобы всякие раздолбаи не ходили, где не надо. Понял? Мы работаем вместе. Поэтому мы — группа. Помогаем друг другу, прикрываем, так сказать, задницу товарища. Все остальные группы я на х…ю видал. Вот так. Понятно?

А еще Ринго курил в «минусе». При всей своей чистоплотности и любви к прекрасному. Там, где воздух на вес золота, где некоторые диггеры впадают в кому от кислородного голодания — он курил, причем не что-нибудь, а убойную «Яву» производства московской табачной фабрики. И ничего ему не делалось. Если не считать, что разок получил по морде.

— Я просто волнуюсь немного, — объяснял он. — Иногда вот кино хорошее смотришь, дико хочется курить. Так и здесь.

— А почему ты крутые сигареты не купишь? — «прикололся» Леший. — Английские какие-нибудь?

Но Ринго на «прикол» купился и ответил вполне серьезно:

— Так настоящих английских в Москве давно не найти. Раньше были и «Ротманс» и «Данхил», много чего было, да сплыло. А «Ява»… Ну, это хотя бы патриотично. И все равно она входит в корпорацию «Бритиш Америкен Тобакко»…

Леший слегка улыбнулся своим воспоминаниям. Пижон, короче. Но выбирать особо и не из кого…

Папка, с которой Лев Николаевич является на еженедельный пятничный доклад, подписана от руки: «Текущие дела». Никаких принтеров, никаких «Таймс нью роман» и «Курьер». Он — человек старой закваски. IP-адреса, биллинги всякие — не его стихия. Хотя всех, кого нужно, он находит. Почерк круглый, аккуратный. Лев Николаевич любит аккуратность и порядок во всем.

— А теперь по интересующему вас объекту…

Сегодня Лев Николаевич закончил доклад раньше обычного, и на свет появилась новая папка — «Особые дела».

— Раньше у тебя такой папки не было, — заметил Трепетов.

— Раньше у вас не было таких компаньонов, — сухо сказал Лев Николаевич. — Леший очень темная и опасная фигура. Я вам об этом говорил. И хотя вы не очень в это поверили, он тут же подтвердил мои слова.

— Ну, и что теперь?

— Я бы не советовал вам иметь с ним дело.

— А ты можешь поднять десять тонн золота из подземного спецхрана? — спросил Трепетов.

— Он тоже этого не сделает. Он убил Амира. Убьет и вас. Не будет никакого золота. Ничего не будет.

— Он бы это сделал, когда был здесь. Это первое. Второе — золотой спецхран, который, если верить вашим докладам, реально существует…

— Я не утверждал это. Допускал — да. Но не утверждал!

Лев Николаевич обиделся. Как все педанты, он не терпел, когда его слова трактуют превратно.

— Он может использовать вас, чтобы завладеть этим золотом. Амир отнял у него свободу — и он мертв. Вы отняли у него девушку… И что будет с вами, как думаете?

Трепетов беззвучно выругался:

— Да мне его девка сто лет не сдалась! Я ее отдал, могу выплатить проценты! Почему ты опять вернулся к этой теме?

Лев Николаевич вынул из папки лист бумаги и положил перед Трепетовым.

— Это рапорт одного из моих сотрудников, он присутствовал при спуске группы Пыльченко. Я специально велел ему оформить это по всем правилам, официально — чтобы вы поняли и поверили.

— Что здесь?

Трепетов взял бумагу, нацепил очки.

— Вчера около четырех утра пришел сигнал с рации одного из участников этой группы. Она включилась всего на несколько секунд.

— Как это? Они ведь погибли!

— Видимо, не совсем. Или, как я подозреваю, вовсе не погибли. Сигнал был случайный — скорее всего, уронили рацию или нажали кнопку вызова. Потом ее сразу отключили.

Хозяин молча пробежал глазами текст рапорта. Хмыкнул. Отложил бумагу в сторону.

— И что? Думаешь, они заодно? Я ведь у тебя спрашивал! А ты что сказал?

Лев Николаевич усмехнулся.

— Человек — единственное животное, которое умеет признавать свои ошибки. Хотя и не любит этого делать…

— А я не люблю ошибок! — резко сказал Трепетов. — Изложите суть своей ошибки!

Человек для особых поручений убрал улыбку. По интонации, по прищуру, по обращению — на «ты» или на «вы» — он безошибочно определял, когда надо переходить на официальный тон подчиненного перед хозяином.

— Мне стал понятен их расчет. Группа Пыльченко оставила внизу часть оборудования. Синцов доставит туда недостающее. Заход в два этапа. Потом будет еще один сигнал бедствия, Синцов прохрипит вам последнее «умираю, но не сдаюсь» и сгинет навеки… Куда-нибудь в Южную Америку, полагаю. Где он вместе с Пыльченко и остальными спокойно могут жировать на незадекларированные доходы… — Он вздохнул. — Хотя это тоже только версия.

Из окна тянуло свежестью и пряным запахом трав. Трепетов неожиданно громко, не по-миллиардерски, чихнул, полез за платком и высморкался.

— Если эта версия подтвердится…

Он чихнул еще раз.

— Вот тогда ты мне принесешь его голову… На золотом блюде. А пока закрой окно, будь добр. Дует чего-то.

Переход на «ты» означал, что хозяин смягчился.

Лев Николаевич молча взял рапорт, положил в папку. Потом встал и закрыл окно.

Магазин назывался незамысловато — «Топ Дизайн. Одежда и обувь из Европы». Зато смотрелось нарядно и сыто, по-европейски. Манекены, подсветка, «Гуччи», «Армани» и тому подобное. И Ринго вполне соответствовал: прикинутый красавчик — маечка под горло, джинсы, легкий летний пиджачок, впалые щеки, длинный острый нос, стальные серые глаза. Только щегольские усики отпустил и длинную шевелюру с хвостиком. От бойцовского вида ничего не осталось. Хотя не во внешнем виде суть…

— Ринго, привет!

Не обернулся. Да у него же наушники!

Леший подошел вплотную, хлопнул по плечу. Ринго обернулся, вынул из ушей черные поролоновые шарики.

— О, ты вовремя! Мы тут как раз закрываемся, пара минут буквально… Подождешь?

— Конечно, подожду, — сказал Леший. — Не за тем же сюда ехал, чтобы увидеть твою рожу и свалить.

Ринго улыбнулся, схватился за стальную роллету и потянул вниз.

— Девчонкам помогаю, — вроде оправдываясь, сказал он. — Мне же не трудно.

Две похожие на ярких худеньких птичек продавщицы сказали «спасибо» и пошли по тротуару в сторону метро.

— Поговорить надо, — негромко сказал Леший.

— Так, может, это… Поехали к нам? — предложил Ринго не очень уверенно. — Вместе поужинаем, поговорим. Я себе усилок винтажный купил, ламповый. Послушаем чего-нибудь такого… У Маккартни новый альбом вышел, слышал? И у Джеффа Линна тож…

— А кто такой Маккартни, напомни? — спросил Леший.

Ринго сразу помрачнел. Он не любил, когда издеваются над стариком Маккартни. Он был ему почти как родной дедушка.

— Ладно, пошутил, — сказал Леший. — Но я бы предпочел поговорить прямо здесь.

Ринго пожал плечами и бросил взгляд на серый «Туарег», который стоял у входа в магазин.

— Как скажешь. Только не очень долго, хорошо?

В «Туареге» сидела девушка с прямыми черными волосами и челкой, закрывающей глаза. «Китаянка, наверное», — подумал Леший.

— Это и есть твоя бизнесвумен? — спросил он.

— Пока еще не моя…

Ринго заметно напрягся. Он запер роллеты на замок, включил сигнализацию. Еще раз посмотрел на девушку, махнул ей рукой: подожди, я скоро.

— Я же не могу вот так, с голой жопой, что-то серьезное предлагать, — объяснил он. — Надо заработать, вот и мотаюсь по Европе, шмотки скупаю в аутлетах.

— Это еще что такое? — удивился Леший.

— Вроде комиссионок. Товары со скидкой, короче.

— Далеко?

— Вильнюс, Варшава, Чехия…

— А почему не в Ливерпуль? Не в Кентукки какое-нибудь? Там ведь все рокеры, как и ты, наверное, а?

— Опять издеваешься? — Ринго нахмурился.

— Нет. Хотя, в общем, да.

— Да пошел ты… Иногда в Голландию выезжаю, но туда реже… Обычно Кира расписывает график закупок. Я с ней катаюсь только в качестве охраны и рабочей силы…

— Кира — это она? — Леший кивнул на машину.

— Да.

— И хорошо зарабатываешь?

— Когда как. И смотря что считать «хорошо».

Ринго усмехнулся:

— А ты что, тоже хочешь шмотками торговать?

Леший тоже усмехнулся:

— Нет. Хочу тебе предложить другую работу.

— В «минусе»? Как в тот раз?

— Похоже. Только пойдем поглубже. И возьмем побольше.

— Сколько?

— Миллион точно. Может, и больше.

— Негусто.

— Долларов.

— Долларов?! — Ринго присвистнул. — Это меняет дело. Только…

Он задумался.

— Я слышал, Палец с ребятами погибли в «минусе».

Леший кивнул:

— Точно.

— По их маршруту?

— По тому же маршруту, — поправил Леший. — Помнишь, я тебе закурить не дал?

— Помню.

— Вот. А они закурили.

Девушка в туареге, не отрываясь смотрела на них. Ринго помрачнел. Он больше не изображал радость от встречи. Было видно, что его раздирают противоречивые чувства.

— Что молчишь? — спросил Леший.

— Знаешь, как бывает: и хочется, и колется… Деньги большие, да и жизнь одна… Ты так неожиданно свалился со своим предложением…

— Давай, определяйся.

Хлопнула дверца. Девушка Ринго вышла из машины и встала, картинно оперевшись на борт. На ней был белый брючный костюм в обтяжку.

— Кира заждалась, — пробормотал Ринго и опустил глаза. — Ладно, Леший, мне пора.

Леший поймал его за локоть:

— Ты идешь с нами?

— Иду!

Ринго вырвал руку и пошел. Прежде чем уехать, они с Кирой еще о чем-то спорили в машине, — Леший видел, как девушка размахивает руками и тычет пальцем в стекло, а Ринго что-то отвечает и тоже делает какие-то жесты. Похоже, обсуждали его визит. Потом оба успокоились, Ринго завел «Туарег» и со свистом пролетел мимо. Лешему он махнул рукой.

— Значит, договорились, — подвел итог Леший. — Ну, и хорошо.

Вербовка

На парковке у круглосуточного маркета горел один-единственный фонарь на самом въезде. Евсеев поставил машину под ним. Прежде чем выключить двигатель, посмотрел на часы на приборном щитке: двадцать три двадцать. Однако!

По проходам между витринами деловито сновала моечная машина. Пахло чистящим средством и влагой. Под потолком деловито чирикали воробьи. Людей мало: компания молодых людей у стойки с пивом, полный мужчина с тележкой, пожилая женщина растерянно разглядывает ценник на мясной витрине.

Бутылка сухого, шоколад. У полусонной цветочницы купил букет хризантем. Сегодня у Марины был отчетный концерт, ее ученики неплохо выступили — надо поздравить. Хотя, может, она уже спит.

Да нет, спать она, конечно же, не будет.

Или ее вообще нет дома. Посиделки в ближайшем ресторане.

Евсеев вернулся к машине, выложил покупки на пассажирское сиденье. Из припаркованного на другом конце стоянки «Лендровера» доносилась музыка, внутри горел свет. Полный мужик выгрузил в машину продукты из тележки, захлопнул дверцу, сел и уехал. Пустая тележка медленно откатилась назад, ударилась о бордюр.

Оперативная работа отточила природную интуицию, поэтому он знал все наперед.

«…Имею же я право посидеть с коллегами в ресторане, отметить этот чертов концерт, который из меня всю душу вынул? Артем ночует у родителей, муж уже взрослый мальчик, может сам о себе позаботиться…»

Как-то так это будет звучать.

Евсеев включил зажигание, взял телефон, набрал номер жены.

— Алло? Юра, привет!

Шумно, музыка. Значит, точно не дома.

— Ты где? — спросил он.

— В «Лебедином озере», на Крымском! Нам только что горячее принесли! — И после паузы: — Подъедешь?

— Могу забрать тебя, если ты не против.

Смутилась:

— Нет, Юр… Я ведь говорю, у нас тут самый разгар… Может, посидишь с нами?

Фигура вежливости. По голосу он понял, что там и без него весело.

— Завтра вставать рано.

— М-м. Жалко.

— Возьмешь такси. Только к частникам не садись. И не поздно, договорились?

— Хорошо. Пока.

Вот и поговорили. Евсеев бросил телефон на сиденье, дернул рычаг передачи и резко сдал назад…

Раздался треск. Салон тряхнуло. Где-то посыпалось стекло. Он глянул в зеркало заднего вида и выругался. Сзади стояла машина. В окне виднелся белый овал лица.

Вышел.

Задний бампер и левый фонарь его машины были впечатаны в переднее крыло старого «Доджа». На асфальте лежали осколки. Вот уж повезло так повезло!

Дверь открылась, из машины выпорхнула молодая женщина в красном облегающем платье. Стройная, гибкая, симпатичная. Ухоженная.

— Ну, куда ж вы смотрели, дамочка! — воскликнул Евсеев. — Выезжает человек с парковки, сдает назад — неужели не видите?

Платье короткое, через плечо красная сумочка на длинном ремешке.

— Я не заметила, — растерянно проговорила она. Рассеянно взглянула на крыло своего «Доджа». — Я только повернула на парковку. Я не видела вас. Только услышала удар.

— Как же не видели? А задние фонари?

— Не знаю. Вы выехали так внезапно. Я не видела.

Евсеев махнул рукой. «Не видела, не видела…» Разговаривать бесполезно. Да и не о чем. Он сам виноват. По всем правилам должен был пропустить ее. Пустая парковка, просто смешно… Везет же!

Нет, но как он сам ее не заметил-то? В зеркала смотрел? Конечно, смотрел! Точно!..

Или все-таки не смотрел?

Он попробовал вспомнить. Не вспомнил. А-а, черт! Психанул из-за Марины, дернулся. Допсиховался… Нельзя психовать за рулем, вот нельзя, и все!

— Наверное, нужно полицию вызывать? — предположила женщина.

— Если вам очень хочется торчать здесь два часа, то вызывайте, — буркнул он.

— А если нет?

— Тогда я плачу вам, сколько нужно, разъезжаемся тихо-мирно…

— А сколько это может стоить?

Конечно, можно просто махнуть служебной «корочкой». Раньше многие коллеги так и поступали: на простых людей это действовало, да и гаишники всегда шли навстречу. Но теперь, когда наступили другие времена и все молятся одному богу — Мамоне, тебя за тысячу рублей сожрут вместе с твоей красной книжечкой! И гаишники не впишутся. А начальство только узнает — тут же представление на увольнение! Впрочем, Евсеев такими трюками никогда не пользовался.

— Может, у вас есть знакомый страховщик? Или автомеханик? — спросил он.

— Нет. А это необходимо?

— Не знаю. Попробуем обойтись.

Для порядка глянул под капот «Доджа». Проверил левое переднее колесо. Дверца. Все в порядке. Остается только крыло. Машина старая, недорогая — на разборках такое крыло потянет долларов… Ну, долларов сто, скажем. Новое обойдется дороже. А сколько покраска?

— Думаю, семи тысяч должно хватить, — сказал он. — Мне только до банкомата дойти надо.

Женщина смотрела на него, будто о чем-то раздумывая. «Сейчас заявит, что это раритетная модель и к сумме надо прибавить еще один нолик», — подумал Евсеев. Но вместо этого она спросила:

— Вас как зовут?

— Юрий.

— А меня — Светлана. Хорошо, идите. Я подожду вас.

Когда он вернулся, Светлана сидела в своей машине на заднем сиденье. Махнула рукой, приглашая сесть рядом.

В сознании тоненько прозвонил тревожный звоночек. Он незаметно осмотрелся: нет ли неподалеку тонированных машин или демонстративно занятых своими делами крепких мужчин. Но стоянка была почти пуста, ничего подозрительного. Может, у него мания преследования? С чего вдруг явно не обделенная мужским вниманием красивая женщина идет на укрепление знакомства, как атакующий торпедный катер? Но, в конце концов, это он ее ударил, а не она его…

В салоне играла негромкая музыка.

— Вот деньги, возьмите. А это в качестве моральной компенсации…

Он протянул семь тысячных купюр и три пурпурные розы, купленные у сонной цветочницы. Она усмехнулась. Не удивилась. Цветы положила на переднее сиденье. Деньги будто не заметила.

— Я вот что подумала, Юрий. В качестве отступного вы ведь запросто можете угостить меня ужином в каком-нибудь хорошем месте, верно?

Звоночек прозвонил громче: торпедный катер ложился на боевой курс. Но он вспомнил про Марину, сидящую сейчас в каком-то курином озере. И сказал:

— Отличная идея.

— Мне показалось, вы чем-то расстроены.

— Есть такое дело. Усталый, ехал ночью домой, попал в глупую аварию…

Он усмехнулся.

— Не очень весело, согласитесь.

— Наверное. Дома, наверное, ждет семья?

Он слишком рано переключился на пониженную передачу. Двигатель зарычал громче.

— Нет, в данный момент не ждет.

Светофоры на перекрестках мигали желтыми огнями. Один, второй, третий. Светлана сидела на переднем пассажирском сиденье, левая рука на подлокотнике. Повернувшись, он мог видеть ее лицо, красивое и загадочное в свете пролетающих за окном уличных фонарей. Она оказалась не такой молодой, как показалось на первый взгляд. Как минимум, под сорок. Но выглядит гораздо моложе. Очевидно, тщательно следит за собой.

— С другой стороны, сейчас еду в ресторан с красивой незнакомкой… Вот так неожиданно все обернулось. Это уже веселее.

— Кстати, и куда мы едем? — поинтересовалась она.

— В хорошее место, как договаривались.

На самом деле в «хороших местах» он разбирался плохо, потому что в них практически не ходил. Где-то недалеко, на Беговой, кажется, есть какая-то «Сивка-Бурка», коллеги еще часто называют ее — «Сявка»…

«Сявка», «Сявка». Что это — ресторан? Пивная? Караоке-бар?

«Петрович, мы сегодня в „Сявке“ зажигаем, подгребай, если хочешь…».

Хм. Похоже, у них на Лубянке это место любят. А вдруг нарвешься там на какого-нибудь Пушко? Или, того хуже, на генерала Никонова?

«А что тут такого?» — подумал он.

Он приводит в ресторан красивую чужую женщину. С которой познакомился на улице. Н-да… Ерунда? Кому какое дело?

Нет. Что-то предосудительное здесь все-таки есть.

— Что? — переспросил он.

— Говорю, я просто не могла оставаться одной… — повторила она, глядя в окно. — Это было невыносимо. Мне надо было с кем-то поговорить… Как с психоаналитиком…

«Откуда у нас психоаналитики? — подумал Евсеев. — И какой из меня психоаналитик?»

Внезапно он увидел горящую вывеску «Якитории» и, запоздало включив «поворотник», резко повернул направо, едва не влетев во внедорожник, двигавшийся в крайнем ряду.

— Вы меня не слушаете?

Черт. Евсеев понял, что она уже минут пять втирает ему какую-то чушь. Про изменившего мужа. Про одиночество. Про его голос, который якобы вселяет в нее уверенность. Она хотела купить в магазине водки и напиться, и забыться, и все такое…

— Извините, я отвлекся…

Он запарковался почти под вывеской. Спутница естественным жестом взяла его под руку, а когда подошли ко входу, подождала, пока он распахнет перед ней дверь. Несмотря на позднее время, зал был заполнен больше чем наполовину. В основном — молодые пары, у которых не много денег и которым некуда идти. Они нашли двухместный столик, как бы отгороженный от основного зала большим плоским аквариумом. Почти сразу к ним подошла официантка — казашка или калмычка в японском кимоно.

Светлана уверенно сделала заказ. Евсеев его повторил. Он проголодался и жадно набросился на сашими. Правда, палочками он владел неважно, зато Светлана управлялась ими не хуже японской гейши. Она чем-то и напоминала гейшу: воспитанная, сдержанная, учтивая. Умело поддерживала легкую застольную беседу, шутила, сама же смеялась, создавая дружескую атмосферу. Потому что он сидел, как будто на выпрыгивающей мине «лягушка», которая уже встала на боевой взвод и требовательно торхается под задницей.

— О чем вы задумались? — тонкие пальцы с аккуратным маникюром нежно гладят его лежащую на столе ладонь.

«О том самом! Почему она сидит с ним в ресторане? Почему развлекает его разговорами? Почему, наконец, гладит руку? Что ей надо?»

— Да так, ни о чем…

«Похоже, что это подход. Тот самый, о котором говорили в Академии, которым регулярно пугали ребята из внутренней контрразведки, на которых погорели многие его коллеги… Но кто за ней стоит? И почему она объявилась сейчас? Не когда он искал шпиона Мигунова, не когда работал по операции „Сеть“,[7] а именно сейчас?»

— Мне кажется, вы опять загрустили. Выпейте саке!

Зубы ее ослепительно блестят под влажными губами.

— Я за рулем.

«Причина только одна — его нынешняя работа по „утечкам“ из высших эшелонов власти!»

— Перестаньте! Это же не водка! Оно совсем слабенькое, даже в крови не останется! — женщина наклонилась вперед и впилась ему в глаза тяжелым взглядом, будто гипнотизируя.

У него вспотела спина.

«Да, похоже именно на подход… Хотя, может, это профессиональная перестраховка? Стареющая красотка ищет приключений и встретила в ночи именно его… Обычная случайность? Но случайности случаются с токарями, слесарями, учителями и врачами, да и то если они не выигрывали больших денег и не получали крупного наследства. А с контрразведчиками, ведущими оперативную разработку государственной важности, любые случайности исключены! Даже если они действительно случаются! А может, это действительно та самая случайная случайность?»

Какие у нее широкие зрачки! Евсеев с усилием перевел взгляд на аквариум, в котором отбывали свой пожизненный срок экзотические рыбы. Одна, похожая на птицу с крыльями, сильно прижималась к толстому стеклу, раскрывая и закрывая сплющенный от усилий рот, как будто хотела что-то ему подсказать, от чего-то предостеречь. А может, ей просто не хватало воздуха или свободы, и она пыталась прогрызть стекло…

Фарфоровая рюмка уже была у него в руке, и он залпом выпил теплую и совсем некрепкую жидкость, потому что сделать это было проще, чем объяснять, почему он этого делать не хочет. Как-то так вышло само собой. Опять «само собой»?

— Давайте я отвезу вас домой…

— Конечно!

Светлана улыбалась. Как-то многозначительно и зовуще. Какая у нее привлекательная улыбка!

— То есть, не домой, а к машине, — поправился он.

Она облизнула губы узким, собранным в трубочку язычком. Наверное, она сладко целуется…

— Я так и поняла. Вы очень зажатый молодой человек. Хороший семьянин…

«Откуда она знает, какой я семьянин?»

Когда они шли к машине, он смотрел на ее ноги. Красивые ноги. Наверняка мягкие и нежные…

Светлана почему-то села на заднее сиденье. И он почему-то сел рядом. И тут же их притянуло друг к другу, как разнополярные магниты. Лента жизненного видеомагнитофона закрутилась в режиме ускоренной перемотки. Она действительно сладко целовалась. И руки у нее были очень сильные, как у тренированного мужчины. Но они умели быть и нежными. Наманикюренные пальцы ловко расстегнули ширинку, нырнули внутрь, извлекли наружу самую чувствительную часть его тела. Он застонал.

— Вот ты и оттаял… Сейчас, сейчас…

Она отстранилась, извиваясь, стащила с себя платье, скомкав, бросила вперед. Нагнувшись, сбросила босоножки, стянула крохотные стринги, привычно отправляя все на переднее сиденье. Потом, как опытный наездник, села верхом, сразу попав, куда надо. Маленькие груди оказались перед его лицом, и, удивляясь себе, он впился в них губами. Началась скачка. Машина раскачивалась, прямо над ней светил фонарь, мимо шли поздние прохожие, из «Якитории» выходили последние посетители. Вряд ли двадцатипятипроцентная тонировка могла скрыть происходящее внутри. Но Евсеева это не занимало. От Светланы приятно пахло, у нее была нежная шелковистая кожа и мягкие ступни… И больше его ничего не интересовало. Сколько прошло времени? Этого он не знал. Но, наконец, скачка закончилась.

Евсеев обмяк, приводя дыхание в норму. А Светлана, перегнувшись через спинку, собирала вещи, нимало не смущаясь своей сверхоткровенной позы. Потом она быстро оделась, застегнула босоножки, одернула короткое платье, поправила волосы.

— Ты всегда ходишь без лифчика?

— Что?!

Она отодвинулась, глянула, как дама из высшего общества на испортившего воздух сантехника. Королевское спокойствие. Достоинство. Безупречность.

— Ну, в смысле… Да нет, ничего…

Евсеев чувствовал себя дураком. Что это с ним произошло? С первой встречной, в машине, под фонарем, на глазах у прохожих… Неужели она капнула ему что-то в еду? Или распылила аэрозоль? Но когда?

— Я знаю, почему вы такой грустный. — Она извлекла из сумочки пудреницу, бегло осмотрелась, достала помаду, слегка поправила губы.

— Почему? — тупо повторил он.

— Сложное положение. При таком уровне измены не стоит становиться перед паровозом. Скорей всего, он не остановится. Перемелет и дальше понесется….

— Что?! — его будто по голове ударили. Кастетом. Вот и все, никаких сомнений. Это не просто подход. Это вербовочный подход! Но главное даже не это…

Она округлила рот и нанесла помаду уже жирнее, при этом продолжала говорить, хотя из-за затрудненной артикуляции речь стала неразборчивой. Но он хорошо различал слова. Потому что недавно произносил их.

— Вы правильно определились. Участок в особой зоне, четырехуровневая система доступа и контроля, ежедневные обходы, технический контроль… Тот самый «Икс» — действительно огромная крыса! И если схватить ее за хвост, то обернется и сожрет, даже костей не останется!

— Кто тебе это рассказал?!

Но она пропустила вопрос мимо ушей.

— Лучше оставить все, как есть. В случае чего ответственность ляжет на пользователей. Вы же их письменно предупреждали…

Она спрятала помаду, и речь снова стала внятной. Только одно слово она изменила. «Пользователи» вместо «эксплуатантов». Только одно слово из недавней беседы с отцом воспроизведено неточно. Все остальные — те самые. Но этого никак не может быть! Евсеев не мог издать ни звука. Просто смотрел на нее. На дьявола в обличье красивой женщины. А ведь его много раз предупреждали… И все равно враг подкрался незаметно, да еще через семью! Но этого не может быть! Никак не может быть!

— А вы останетесь на службе и вместо неприятностей получите вознаграждение. Как материальное, так и моральное. Ну, и всякое другое…

Она улыбнулась грубо накрашенными губами и сейчас не выглядела королевой — скорей дорогой шлюхой.

— Если вам для расслабления и поддержания интереса к контактам будет нужно трахнуть меня, то это не проблема, — сказала она, как бы подтверждая его мысли. И тут же попыталась их опровергнуть: — Но не часто. Только для дела. Я же все-таки не проститутка.

— Я знаю, кто ты! Откуда ты все знаешь?

Она не ответила. Может, потому, что пудрила щеки.

Перегнувшись, он заблокировал дверь с ее стороны. «На Лубянку тебя, тварь. Вот где ты белыми стихами заговоришь…»

Достал телефон.

«Кому звонить? Дежурному? Меня пытаются вербовать… Нет, лучше сразу Никонову…»

Она положила ладонь на его руку с телефоном.

— Юрий Петрович, ну что за мальчишество? Вы майор, скоро подполковника получать, десять лет оперативного стажа… А ведете себя как школьник…

В голосе явно слышались увещевающие нотки.

Он отбросил ее руку.

«Ладно, там разберутся!»

Евсеев пересел на место водителя, включил двигатель, глянул в зеркало заднего вида. Светлана сидела совершенно спокойно. Красивое лицо, большие выразительные глаза, пухлые яркие губы, — весь ее облик как-то совершенно не вязался со словами, которые она произносила, и с тем, что она делала. Короче, с привычным образом дьявола. Главного противника. Но она и есть то самое страшное ЦРУ.

«Откуда же ЦРУ знает содержание его разговора с отцом? Никого рядом не было. Маринка с мамой мыли Артема в ванной. Только он и отец. Двое. Отец — отставной подполковник КГБ, кремень мужик, он в нем уверен на двести процентов… Согласится ли с этим мнением Никонов?»

— Мы едем на Лубянку? — спокойно спросила Светлана. Голос ее, несмотря ни на что, был приятным.

— А куда же еще?

— Хорошо.

«Я все объясню нашим… Товарищ генерал, я рассказал отцу детали совершенно секретной операции, а о них узнали цэрэушники, стали меня вербовать… Но отец не мог им ничего рассказать, я за него ручаюсь! Да-а-а, убедительно…»

На перекрестке пришлось подождать, когда промчится целая кавалькада драгрейсеров на оглушительно ревущих старых «десятках». Выехать наперерез, подставив пассажирскую сторону… И всё. Возможно, ему удастся выкарабкаться живым. Хотя бы живым. А дальше?

Он пропустил машины, развернулся и поехал в обратном направлении.

— Я отвезу вас обратно к вашей машине.

— Что ж. Очень разумно. Когда вы дадите ответ?

Он на миг оторвался от дороги, чтобы, обернувшись, посмотреть на ее лицо. Вот же х…. Торгует его, как свинью на колхозном рынке, при этом остается такой же чистенькой и привлекательной. Даже клыки не выросли. Даже бородавки не повылазили.

Евсеев облизнул губы.

— Мне надо подумать.

Вторая экспедиция

Полуразрушенный подвал дома где-то в районе Большой Никитской. Отчетливый запах канализации. Вместо пола — размытые водой ямы между сваями, трубами и кирпичной кладкой. Самая широкая вымоина упирается внизу во вскрытую кладку старого коллектора. Дальше — темнота.

Свита Льва Николаевича — четыре мощных охранника в комбинезонах и резиновых сапогах, по щиколотки увязших в мокрой грязи, старательно подсвечивают эти руины мощными фонарями. Когда свет попадает в глаза Рудина и Тамбовцева, те начинают возмущенно ругаться. Свита вежливо извиняется.

Сам Лев Николаевич и Леший стоят друг напротив друга на единственном сухом пятачке в подвале. Лев Николаевич в своем обычном костюме, резиновых сапогах и оранжевой строительной каске — как крупный руководитель, посещающий с рекламно-проверочным визитом какую-нибудь шахту или стройку.

— А ведь когда-то это был писк моды…

Лев Николаевич еще раз взвесил в руке видеокамеру, будто сомневался — отдавать или нет.

— Настоящий «Самсунг», кассеты с восьмимиллиметровой пленкой, двадцатидвухкратный «зум». Пацаны еще называли его «cам-суй». Помнишь?

— Не помню. Я за модой никогда не гонялся. И денег на такие штучки у меня никогда не было, — ответил Леший не очень вежливо. На нем полный «залазный» комплект бывшего спецподразделения «Тоннель» — герметичный непромокаемый комбез, короткие сапожки, газоанализатор, сканер пустот, на боку двадцатизарядный «стечкин», на голове камуфляжная каска с амортизатором, смягчающим удары.

Его группа экипирована точно так же и полностью готова к спуску, ждет команды. Опытный Рудин скрывает предстартовый мандраж, Коля Тамбовцев на нервной почве то и дело зевает и подозрительно косится на темный провал коллектора. «У нас еще до старта четырнадцать минут…» Лирические отступления в такие минуты совсем ни к чему.

— А я вот хорошо помню, да… — продолжал Лев Николаевич. — Мне до сих пор нравятся «кассетники». Честная техника. Ничего не подправишь, не приукрасишь, не соврешь. А соврешь — это тут же вылезет. Сейчас такой аппарат трудно найти. А вот «цифру» я не люблю…

Он протянул камеру Лешему, глянул как-то по-особенному: испытующе, подозрительно — будто взглядом прожег тело и заглянул в душу.

— Держи. Точно такой «Самсунг» я отдал твоим дружкам. И, как говорится, с концами. Надеюсь, с этим экземпляром все будет по-другому.

Леший взял камеру, тоже взвесил в руке, — можно было подумать, он разобьет ее о голову Льва Николаевича. Нет, не разбил. Небрежно сунул в рюкзак.

— Там люди погибли. А на камеру твою мне насрать.

Он обернулся к своим.

— Пошли, хлопцы, времени нет.

Рудин и Тамбовцев послушно двинулись в сторону коллектора.

— Может, погибли, а может, и не факт, — спокойно проговорил им в спину Лев Николаевич.

Леший повернулся:

— Что?!

Лев Николаевич скорбно кивнул:

— Мы вот недавно сигнал с их рации поймали. Уверенный сигнал, ни с каким другим не перепутаешь. Так что, вполне возможно, люди твои живы-здоровы, тебя дожидаются. А ты тут волну гонишь…

И снова тот же прожигающий взгляд.

Леший постучал себя пальцем по лбу, точнее, по срезу каски.

— На третьем горизонте больше четырех дней никто не выдержит! Не п…ди, если не знаешь!

Брови насуплены, желваки перекатываются на скулах. Леший разозлен. Лучше бы Льву Николаевичу распрощаться с ним побыстрей, не испытывать судьбу. Но он как будто ничего не замечает.

— Слушай, Алексей, я человек конкретный. И недоверчивый. Когда за меня на юбилее хвалебные тосты поднимают, я не верю, наоборот, думаю: чего они от меня хотят со своими подходцами? Я только фактам верю. А сигнал с рации — это факт.

— И что?

— Не знаю, — честно сказал Лев Николаевич. — Я раньше одно предположил, потом проработал вопрос — вроде не стыкуется. Поэтому просто сообщаю тебе этот факт.

Лев Николаевич раздвинул губы в улыбке:

— П…жу себе потихоньку, как ты только что метко выразился. Ты там внизу зафиксируй их… Ну, то, что осталось… А мы тебя ждать будем. И здесь, и на Сивцевом, и по всей Москве. Да что Москва — по всему миру!

Леший ничего на это не ответил. Ровненько прошел по балке, перекинутой через провал в грунте, на пятках спустился в промоину и исчез в темноте. Рудин и Ринго, увешанные снаряжением, потянулись за ним. В синеватом свете фонарей они похожи на первых космонавтов на Луне.

— Да убери, б…дь, свой прожектор! — крикнул на прощанье Тамбовцев.

— Звоните почаще, не забывайте! — почти весело ответил Лев Николаевич.

По его знаку лучи фонарей погасли. И наступила тьма.

На перепаде в полтора метра Ринго упал, отбил копчик и вывалялся в говне. Отлично. Леший даже не выругался и пальцем не тронул этого рас…яя. Но наушники с плеером отобрал. В наушниках жизнерадостно журчал рок-н-ролл. А может, рэп. Леший в этом ни шиша не понимал. Ну как, думал он, как можно спускаться в минус, слушая какую-то х…ню?!

Нет, все нормально. Снаряжение цело — и ладно. Леший настраивал себя на позитив. О да. Если идешь с таким, как Ринго, это просто необходимо. Как наличие «самоспаса», например.

Неглинку прошли.

И «Лечебные грязи», и «Бродвей».

Еще через три перепада откроется прямая дорога на «Бухенвальд».

Леший без всякого глубиномера знает, на каком горизонте находится. По внутренним ощущениям. На минус десяти начинает закладывать уши. Где-то на минус пятидесяти немеют кончики пальцев, приходится растирать их о ладони… В этот раз он почувствовал что-то еще. Будто на какой-то миг из-под ног убрали опору. Короткий-короткий миг, миллисекунда. И звук. Далекий, глубокий, на пределе слышимости, который он услышал скорее животом, чем ушами.

— Ты слышал, Рудь?

— Нет. А что? — Рудин враз напрягся, уставился на него. — Что я должен был слышать?

— Ничего, — сказал Леший. — А ты, Ринго, слышал?

— Что?

— Что, что, — буркнул Леший. — Новую песню Леннона-Маккартни, б…дь.

— А? Какую песню? Я ничего не слышал, Леший. Что случилось?

— Топай, не болтай.

После метрового перепада (прошли без происшествий) — отдых. Температура упала до плюс пяти, дышать почти нечем. Глоток коньяку. На службе он никогда такого не позволял. Почти никогда. Теперь, когда они свободные люди свободной страны — другое дело. Надо отдохнуть, прийти в себя. Оставили включенным один фонарь, надели на него пластиковый стакан, чтобы не слепил глаза, — «диггерский интим».

— Что ты думаешь про этот сигнал, который они поймали? — как бы между прочим поинтересовался Тамбовцев. Видно было, что этот вопрос не давал ему покоя, хотя спросить он решился только сейчас. — Это ведь Палец был? Или все это вранье?

— Вранье, — сказал Леший. — Николаевич на понт берет. Палец мертв, и никакого сигнала быть не могло.

— А зачем ему это? Николаевичу, в смысле? Он умный мужик, в загробную жизнь не верит…

— Боится, что оставим его с носом.

Помолчали. Тамбовцев несколько раз шмыгнул носом. Своим безукоризненно прямым чувствительным носом.

— А кто-то другой мог взять рацию?

«Боится, — подумал Леший. — Это тебе не песенки всякие слушать…»

— Нет.

— Почему?

— Дети в такие места не забираются. А если диггер — он бы не включил чужую рацию.

— Почему не включил?

— Твою мать, Коля. Потому что чужая. Потому что он диггер, а не рокер с дурацкой косичкой. Потому что если он еще раз сунется в это место, его грохнут. Понятно?

— А-а, — сказал Тамбовцев.

Хотя наверняка ничего он не понял. Потому что в отряде проходил меньше года, потому что ушел в торговлю, потому что отпустил усики и косичку, потому что моет голову каждый день, пользуется дезодорантом за пятьдесят долларов и говна в своей жизни по-настоящему еще не нюхал.

Ну, а если честно… Леший тоже мало что понимал. И хрен с ним. Да, его это известие насторожило. Рации сами по себе не включаются. А на третьем уровне некому их включать. И если все же включили… Он чувствовал здесь какой-то напряг, возможную опасность. Просто сосредоточиваться на этом, гадать: а что это было? — нет ни смысла, ни желания. Впереди тяжелая работа, ему и так о многом приходится думать. В конце концов, они ведь идут туда — значит, все и увидят!

Перед спуском в «Бухенвальд» это еще раз повторилось: миллисекундная «воздушная яма» — и далекий гул. Рудь и даже Ринго опять ничего не услышали, не почувствовали. А ведь они боялись, нервничали, у них нервы на пределе. Должны были почувствовать.

Когда они подходили к месту перехода на четвертый уровень, даже у Лешего дрожали руки и ноги, а сердце яростно колотилось. Сказывалось отсутствие тренировок, да и в глубокий «минус» он давно не ходил.

— Вон, за следующим поворотом «Бухен», — сказал он, чтобы подбодрить спутников.

— Это модель такая бразильская, Бундхен звать… — отозвался Ринго. — Жизель Бундхен… Я видел фотки. Телка шикарная!

«Вот пижон, — подумал Леший. — Тут просто вздохнуть усилие нужно, а он то про свой рок-н-ролл, то про телок болтает…»

— При чем тут твоя модель?

— Так ведь место это тоже зовется — «Бундхен». Ну, куда мы идем…

Тамбовцев своими ясными очами посмотрел на Лешего.

— Я думал, вы спецом так эту яму обозвали… Этот уровень. Ну, типа: «глубоко, как у Бундхен в этой самой»…

— Ты лучше молчи, Ринго, — проговорил Леший сквозь зубы. — Возьми это за правило: как только у тебя какая-то догадка — сразу рот на замок. Понял? Про эту твою модель никто из нормальных подземщиков и не слышал…

— А чего тогда?

— Это не «Будхен», а «Бухен»! «Бухенвальд», Коля! «Бухенвальд»!

— А что такое «Бухенвальд»? — заморгал Тамбовцев. — Компьютерная игра, что ли? Или группа немецкая, да? Типа «Раммштайн»?

Леший не стал отвечать.

— Во, блин. А я, на крайняк, думал: «Бухен» — это потому что вы бухали здесь… — пробормотал Ринго.

Место Леший не узнал. Нет, даже не так… Он перевидал за жизнь немало: взрывы и их последствия, и как это выглядит спустя несколько дней — очень жарких дней. Но здесь, в «минусе», видимо, другая физика самого процесса…

Рудин вдруг вскрикнул и стал бить рукой по фонарю.

Свет как будто исчез.

— Леший, что за х…ня!!!

Или его стало мало, гораздо меньше.

Сперва он подумал: перегорели фонари. Все так подумали. Но три фонаря не могут перегореть одновременно.

— Тихо, тихо! Все нормально! Это сажа! Мы в «Бухене»!

Точно, сажа. Все вокруг, как черным одеялом, было покрыто жирной пленкой сажи. Каждый камешек, каждая песчинка. Взрыв, огонь — и все, чего они коснулись в этом тесном подземном пространстве, мгновенно превратилось в черную субстанцию.

И светлые пунктиры на ней, цепочки следов — Леший сразу обратил на них внимание, что-то отметил про себя, только… Только здесь ведь были еще Палец, и Середов, и Зарембо. Где-то посреди этого хлама.

— Так, сперва ищем и убираем в сторону тела! — скомандовал Леший. — Чтобы не топтаться по ним. Все остальное — потом. Поехали, быстро!

Почти ничего не видно. Но первое тело нашли легко — над ним, как памятник, стояла искореженная крышка люка. Кто это был, понять сложно, от лица почти ничего не осталось. Леший снял на камеру — пусть этот х… посмотрит: что факт, а что — не факт… Никто не произнес ни звука, все делали молча. Втроем они кое-как сдвинули железо в сторону, хотели перенести тело в глубь тоннеля, но там все расползалось и рвалось под руками. Бросили. Ничего не придумали, пошли искать остальных.

На Середова наткнулся Рудин. В буквальном смысле наткнулся, чуть не упал. О том, что это именно Середов, Леший догадался по остаткам бородки на обглоданном крысами черепе. Его, похоже, конкретно «почистили» — если при первом трупе был ранец и рация, то здесь даже пуговицы на комбинезоне были вырваны. Это было странно и страшно. Потому что в глубоком «минусе» нет мародеров. Во всяком случае, до сих пор не было.

«Кто мог так поработать?» — думал Леший, снимая крупным планом следы от вырванных пуговиц.

— Ё-о … Твою мать! — послышался сдавленный возглас Тамбовцева. — Еще один!

Леший повернулся в его сторону, и тут по барабанным перепонкам врезало: ба-бах!!! Яркая вспышка прочертила в тоннеле длинные тени, от бетонной стены в двух шагах с визгом отлетели осколки.

— Ложись! — проорал Леший. — Гаси фонари!

Он упал — не помнил куда. Надеялся, не на тело Середова. Все фонари погасли, и теперь в «Бухене» стало по-настоящему темно. В воздухе плавали невесомые клочки сажи, Леший чувствовал, как они щекочут нос.

Кто стрелял?

Нет. Главное сейчас не это. «Так, я повернулся налево к Тамбовцеву… Справа был колодец. Значит, стреляли оттуда». Он перекатился на бок, достал свой «стечкин», снял с предохранителя.

— Эй, все живы?

Это Ринго. Как дитя малое, ну честное слово. Голос испуганный и глухой, будто он говорит, уткнувшись лицом в землю. Возможно, так оно и есть.

— Эй, мужики! Вы где?

— Заткнись, б…дь! — рыкнул Леший. — Никому не двигаться, не шевелиться!

«Давайте же, шмаляй!» — мысленно приказал он невидимому стрелку.

«Ну!»

В какой-то момент ему показалось, что он видит впереди две слабо фосфоресцирующие точки…

И тут стрелок как будто услышал его приказ.

Бах! Бах! — с той же позиции.

Леший дважды выстрелил в ответ, очень надеясь, что стреляет не в Тамбовцева, открывшего огонь без команды…

Тихо.

Переполз на несколько метров, еще раз прислушался. И тут уши резанул резкий птичий клекот — совсем рядом! — от которого волосы встали дыбом.

Леший инстинктивно выбросил руку с пистолетом, выстрелил. Тоннель озарился вспышками. Одна, вторая, третья… Он перестал различать свои выстрелы и чужие, перестал слышать грохот и чувствовать толчки отдачи. В стробоскопическом режиме из темноты проявлялась уродливая длиннорукая фигура, разверстая пасть, пустые бельмастые глаза.

Леший опустил горячий ствол и перевел дух. В ушах звенело. Из этого звона постепенно выделился тонкий унылый вой. Непрерывный, жуткий.

«Я к этому никогда не привыкну. К этому нельзя привыкнуть».

Он поднялся на ноги и включил фонарь. Покрытая густой шерстью тварь дёргала в агонии ногами и таращила на него белые глаза. Леший подошел, поднял лежавший рядом пистолет. Это был двадцатизарядный «стечкин», автоматический пистолет, любимое оружие «фэйсов» и спецназовцев. У кого это существо взяло его? У Середова? Или у Пальца?

В обойме осталось всего два патрона из двадцати. «Хорошо погулял», — подумал Леший. Возможно, подземные обитатели в последние дни пережили небольшой армагеддон…

Он выстрелил, не целясь, в косматую голову. Вой прекратился.

— Б…дь!!! Да что это такое?! — раздался рядом голос Рудина.

— Старые добрые знакомые, — Леший перевел фонарь на бетонный стакан колодца. — Ринго где? Жив? На месте?

— Я здесь…

Тамбовцев, похоже, и в самом деле лежал лицом в пол — от лба до подбородка он был весь в саже, даже ошметки какие-то прилипли к щеке.

— Надеваем «самоспасы» — и вниз, — сказал Леший. — Все разговоры после возвращения. Живо!

Рудин побежал первый, на ходу натягивая маску. Он косолапил и, как показалось Лешему, не совсем твердо держался на ногах.

И тут он третий раз почувствовал, как что-то коротко шевельнулось глубоко под землей, будто дернулось во сне.

— А ты чего встал? Пошел, кому говорю!! — рявкнул он на Тамбовцева. И сам не зная зачем добавил: — Добро пожаловать в «Бухенвальд», б…дь! Это тебе не модель! И не компьютерная игра! И не рок-концерт! Теперь запомнишь надолго!

Маленькие люди под надежной защитой

Бушуют волны телеэфира, ходят высокими валами — вечер новостей в разгаре. Пикируют на ошалевшего зрителя бомбардировщики с полными бомболюками дурных новостей. Сгорел детдом: ба-бах — в цель! Смену горняков завалило в шахте: ба-бах — попали! Разбился самолет: ба-бах — в цель! Модифицированные продукты смертельно опасны: трах-тара-рах — накрыли! Ба-бах! Трах-тарара-рах! Ба-бах! Ба-бах!

Гремят дальнобойные орудия, заряженные снарядами грядущих бед и несчастий. Очередной срок конца света: ба-бах-бах-бах — массовое поражение! Трехкилометровый астероид летит к Земле: ба-бах-бах-бах — квадрат накрыт! Изменение погоды грозит вселенской катастрофой: бах-бум-трах — полное уничтожение! Девальвация рубля неизбежна: ба-ба-бах-бах — всеобщее поражение!

Поставленные на прямую наводку пушки бьют по площадям шрапнелью дурных пророчеств: «Мощнейшая вспышка на солнце может вызвать массовые инфаркты и инсульты»! «Ученые: люди вскоре начнут умирать от жары»! Каждый медиазалп выкашивает население сотнями и тысячами…

Ангажированные псевдознатоки с деланным сочувствием вампиров и прицельностью снайперов валят на выбор — по одному и целыми категориями: бах — готов! Каждый мужчина старше тридцати страдает простатитом: бах — вот сколько их озабоченно чешут затылок! Размеры пенсий придется сократить: бах — старичье хватается за сердце! К двадцатому году самым распространенным недугом станут неврозы: бах! Мимо, пропустили мимо ушей — не понимают, а ведь это чистая правда, для того и пикируют черные гарпии, для того и изрыгают смрадный огонь широкие пушечные жерла, для того и напускают умный вид продажные пустобрехи… Идет война на уничтожение, неужели никто не вступится за несчастных, привыкших верить бездушному ящику людей?

Нет, вступится! Вот он — могучий корабль, боевой эсминец, на борту свежей белой краской не очень ровно намалевано: «Хорошая Новость». Пушки расчехлены, вращаются утыканные ракетами платформы, ищут цель, звучит ясный голос капитана: «Полный вперед!» Режет волны корабль, спешит в означенный на карте квадрат, спешит на помощь! Где-то там терпят бедствие маленькие люди! Тонут! Погибают в пучине, в беспросветной тьме! Один секунд, потерпите, сейчас!

— …В общественную приемную Министерства юстиции поступило письмо от группы граждан, членов Партии маленьких людей, — рокочет диктор капитанским баритоном. — В нем идет речь о том, что партия, которая первоначально объединяла людей с нарушением гормона роста, стала прибежищем для разного рода аферистов.

— Что за хня? Какое письмо? — сказал Бруно, показывая пальцем на телеэкран. — Я ничего такого не подписывал. Ты что-то понимаешь, Пуш?

— Я думаю, это какая-то провокация!

Пушистик сидит рядом в кресле, тянет через трубочку адскую смесь мандаринового сиропа и водки. Но при этом не пьянеет. Пушистик, несмотря на свой плюшевый вид, очень стоек к алкоголю. Поэтому ему можно верить.

— Точно, провокация! — соглашается Бруно.

Наполняющий комнату холодноватый синий свет телевизора напоминает о морских пучинах. Диктор с экрана смотрит прямо на Бруно, словно догадываясь, для кого предназначены эти слова.

— Изучение вопроса показало, что действительно права маленького народа бессовестно ущемляются и узурпируются. Речь идет уже о нарушениях совсем другого рода и другого, если так можно выразиться, гормона — «гормона совести». Именно так выразились авторы письма…

— Гормон совести! Во, дают! — негромко проговорил Бруно. — Так вроде нет такого гормона…

— …Письмо вызвало большой резонанс в обществе. Мы пригласили прокомментировать ситуацию председателя Высшего совета ПМЛ Григория Муромова и старшего научного сотрудника Института экспериментальной антропологии РАН кандидата биологических наук Зиновия Очерепко.

Камера нацелилась на гномью физиономию Муромова. В прищуренных глазках председателя тлели нехорошие огоньки.

— Как представитель маленького народа, я возмущен до глубины души! — заявил он. — Я давно предупреждал, что в партию надо принимать по медицинской справке! Если в справке сказано, что ты маленький человек, — добро пожаловать! Если нет, то иди мимо, записывайся в какую-нибудь другую партию! Меня не послушали, и вот что теперь получилось? Девяносто два процента членов ПМЛ — обычные люди, среднего и высокого роста, а в руководстве партии так встречаются и самые настоящие великаны! Что они знают о нуждах маленьких людей? Известно ли им, с какими трудностями сталкиваемся мы при приобретении одежды и обуви? При посадке в общественный транспорт? Конечно, не знают! Они не думают о маленьких людях, им наплевать на маленьких людей! Но что они тогда делают в нашей партии? И с этим пора кончать!..

— Ой, а кто это такой страшный? — спросила вошедшая в комнату Инга.

— Это дядька Мухомор! — ухмыльнулся Пушистик. — Молнии мечет, справку требует. Прикольный такой!

— Ха-ха-ха! — сказала Инга.

Ее носик перепачкан в белом порошке. В одной руке — высоченный бокал, похожий на вазу для цветов, в другой — какие-то бумаги. Из коридора доносился чей-то пьяный смех.

— Вы что, опять бардак устроили?! — рявкнул Бруно. — Что у тебя на носу?!

— Пудра…

— Знаю я твою пудру! А это что?

— Какие-то счета, — пожала плечиками Инга. — За аренду помещения, за свет… Еще налоги…

— С чего вдруг они это нам шлют? — угрюмо спросил Бруно. — Никогда не присылали, а вдруг — на тебе… Пуш, ты позвони куда надо, пусть разберутся…

— Почему опять я? — заныл Пушистик. — Пусть девки этим занимаются…

— Ах, девки?! — разозлилась Инга. — Как готовить — девки, как посуду мыть — девки, как трахать — девки, так еще и счета проверять! Что я вам — бухгалтер?

— А я бухгалтер? — возмутился Пушистик.

— Живо прекратите балаган! — Бруно взял пульт, захлопнул дверь и прибавил громкости.

— Вопрос поставлен очень своевременно, и ответить на него сложно, но если привлечь на помощь науку, то мы вполне сможем его разрешить, — вещал с экрана худой и высокий, ростом с двух Мухоморов, тип в старомодном пиджаке. Это вроде бы профессор неизвестно каких наук Зиновий Очерепко, который с одинаковой убежденностью то поддерживает, то опровергает существование снежного человека, летающих тарелок и тому подобных важных научных проблем. — Есть специальные исследования Всемирной организации здравоохранения, есть официальный документ, который устанавливает параметры так называемого усредненного хомо сапиенс…

— Он что, матерится? — удивился Пушистик. Но Бруно только отмахнулся — мол, не мешай!

— Наукой доказано, что обычный рост мужчины колеблется в пределах от ста тридцати до ста девяноста сантиметров. Все, что выше этих пределов, называется словом «гигантизм», а все, что ниже, — «карликовость»…

— Нету такого слова! — запальчиво перебил Муромов. — Это называется «компактность»!

— Хорошо, пусть будет «компактность», — быстро согласился Зиновий Очерепко и отодвинулся. — Так вот, нет смысла изобретать велосипед и взывать к «гормонам совести», когда в нашем распоряжении имеется документ, составленный авторитетнейшей международной организацией! Там все просто и понятно объяснено! Маленькими людьми, чье имя носит партия, могут называться только те, чей рост не превышает сто тридцать сантиметров. И всё! И никто больше!

— Ха-ха! — сказала Инга. — Я стопудово маленький человек! У меня сто девятнадцать сантиметров, еще со школы, с восьмого класса!

— А у меня сто двадцать шесть! — похвалился Пушистик. — Я круче!

Бруно мрачно взглянул на них, встал и вышел из комнаты.

Просторные комнаты офиса были заполнены знакомыми, смутно знакомыми и совсем не знакомыми ему людьми. Маленькими и большими. Вот Краюха и Поляк с какими-то кавказскими товарищами — бутылки, закуска, нарезанный огромными ломтями ананас, а между ними, в луже ананасного сока, увесистая пачка долларов. Эльза на пуфике в прихожей в одних ажурных чулках, прямо под развешенным на стене синим флагом ПМЛ — ее разбирает глупый ненатуральный смех, отвисшая грудь трясется. Зря она вспоминает старое: у больших один возраст, у маленьких — другой…

А вот задернутые шторы, спертый воздух, музыка, колышутся и дергаются тела — что-то вроде дискотеки или древнеримской оргии.

Бруно открыл свой кабинет, вошел, заперся изнутри. Стал выдвигать ящики стола, что-то искал. Книги, бумаги, опять книги, тетради с заметками. Вот почти пустая пачка с «кремлевскими таблетками»… Это последняя. Чтобы растянуть запас, он стал принимать одну пилюлю в два-три дня. Но все равно они скоро закончатся. Вот какой-то блокнот, вот вырванные листки с какими-то записями…

Он все скидывал на пол в кучу. В дальнем углу одного из ящиков нашел ученическую двадцатисантиметровую линейку. Взял карандаш. Подошел к стене, прислонился спиной и затылком, карандаш положил на темя и сделал отметку на обоях. Потом измерил расстояние от пола до отметки. Нахмурился. Измерил еще раз. Что-то высчитал сперва на пальцах, а потом на калькуляторе. Открыл дверь, проорал на всю квартиру:

— Пушистый! Топай сюда!

Пришел Пушистик. Бруно вручил ему карандаш и опять вытянулся у стенки.

— Отмеряй мой рост, Пуш, только точно, до миллиметра.

— Испугался, да? — Пушистик странно улыбнулся.

— Меряй давай, не болтай!

Потом Бруно сделал отвес из нитки и ключей, прочертил перпендикуляр от новой отметки до плинтуса и снова вымерял, старательно и бережно прикладывая линейку к стене, как школьник, выполняющий министерскую контрольную по геометрии.

— Сколько? — спросил Пушистик.

— Сто тридцать два, — сказал Бруно, подозрительно разглядывая линейку в руке. — Прошлый раз было сто тридцать один, когда я сам замерял. Линейка, что ли, глюченая? Или у тебя руки кривые?

— Если еще раз попробовать, будет уже сто тридцать три! — рассмеялся Пушистик. — Растешь не по дням, а по часам!

— А в табло хочешь? — поинтересовался Бруно. И тут же поймал себя на том, что сказал грубость. Давно с ним такого не случалось…

Когда они вернулись в гостиную, по телевизору показывали несчастного карлика с авоськой руке:

— …вынул из ящика повестку — аж пот прошиб, думал, в полицию или в суд… Пришел по адресу, а там вывеска: «Поселковое отделение ПМЛ», все как полагается. А за столом два вот таких лба сидят! — Карлик приподнялся на цыпочки и задрал вверх руку с авоськой. — Председатель, значит, и его первый заместитель! И они мне говорят: «Вот, мол, на всю округу ты единственный маломерок, а почему до сих пор не в партии?» Ну, и записали меня тут же, и членских взносов взяли сто рублей. Рожи откормленные такие, прямо трещат. Я говорю: «А что мне от этого будет?» Они засмеялись, говорят: «Если взносы платить будешь вовремя, так ничего не будет…»

— Тут какую-то шнягу показывают, — сказала Инга, не отрываясь от телевизора. — Маленькие жалуются, что их дылды притесняют, типа жить не дают. А еще Мухомор этот сказал, что будет перерегистрация всех членов партии и каждый должен справку принести из поликлиники, что у него рост какой надо и он не дылда…

— Я председатель партии! — рявкнул Бруно. — Я сказал, что никаких справок не будет, значит — не будет!

— Пра-альна! — обрадовалась Инга. Но тут же постаралась сделать сосредоточенное лицо. — Хотя… Лично мне по барабану. Я могу какую хочешь справку принести. У меня ведь правильный рост, да, мальчики?..

Она посмотрела на Бруно.

— А вы чего такие кислые?

— У Бруно сто тридцать два сантиметра, — траурным тоном сказал Пушистик.

Инга смерила взглядом Бруно. Шмыгнула носом:

— Вот, а он командует! А я его предупреждала. Это потому что он мясо жрет и больших толстых баб трахает. Я тоже заметила, что он какой-то не такой.

В своей прошлой безалаберной жизни Бруно уже намотал бы на кулак ее светлые кудри и всыпал по первое число. В новой роли политика ему приходилось сдерживаться. Но сейчас он подошел и хлестко влепил ладонью по маленькому заду лилипутки. Она заверещала.

— А сейчас свое мнение по этому важному вопросу выскажет известный политолог и публицист Святослав Майский! — торжественно объявил ведущий. — Он коснется и личностной характеристики председателя партии Бруно Аллегро, который оказался совсем не тем, за кого выдавал себя длительное время, вводя в заблуждение широкую общественность…

На экране появился старый знакомый Бруно. На этот раз он выглядел гораздо респектабельнее: длинные седые волосы забраны в косичку, а вместо потертого кожаного пиджака на нем был строгий черный костюм, явно с чужого плеча, белая рубашка и черный галстук.

— С этим человеком я встретился на передаче уважаемого Алфея Бабахова, — скорбно начал Майский. — Он сразу начал обзывать и оскорблять меня чучелом, обезьяной и другими словами, обещал избить и угрожал ножом… Господина Бабахова он потом действительно избил — очень ловко и умело, как избивают опытные уголовники. Уже позже я узнал, что он и есть уголовник…

Бруно в ярости выключил телевизор. Он ничего не понимал.

Вербовка 2

«Когда следующая встреча?»

«Завтра в 23–00».

Лернер сидел в кресле у окна. За окном ночь, подсвеченная огнями Арсенальная башня Кремля. Из-под полы шелкового халата выглядывали голые волосатые ноги. На коленях записная книжка.

Он написал: «ТЫ УВЕРЕНА, ЧТО ОН ТЕБЯ НЕ СДАСТ?»

Крупными буквами.

Бросил книжку Анне. Книжка шлепнулась прямо перед ее лицом.

Она лежала, вытянувшись, на ковре: черное «домашнее» кимоно, мокрые после душа волосы. Подбородок опирался на составленные пирамидкой кулачки. Достала одну руку, требовательно помахала пальцами. Тут же прилетел карандаш — давние партнеры понимали друг друга с полуслова. И с полужеста. Она быстро написала ответ и швырнула блокнот обратно.

«У нас разве может быть полная уверенность?»

Он прочел. Взял новый карандаш из стакана на столе.

«Ладно, вероятность. Исходя из его психотипа».

Она хмыкнула.

«60 на 40. Он твердокаменный служака и полный лох».

Книжка вернулась к ней без новой записи.

«Только подозрения на отца помешали ему сдать меня сразу же».

Лернер достал из кармана пузырек с лечебным спреем, прыснул себе в обе ноздри, шумно втянул носом воздух. У него насморк. В Москве у него всегда насморк, в любую погоду. Аллергия на что-то. Может быть, на опасность.

«Наверное, он и верный муж?»

Книжка полетела в Анну, как пейнтбольный шарик. Значит, Грант ревнует. Женщина поймала ее, даже не изменив расслабленной позы. Хорошая реакция.

«Увы. Если бы не аэрозоль „Сексивина“, сближающий контакт бы сорвался. Только я не могла прыснуть ему в нос, пришлось распылять под столом».

Лернер покрутил головой. Ему не понравилось это уточнение.

«Ты не могла упустить такую возможность, даже если бы пришлось свеситься с десятого этажа. Надеюсь, этот лох качественно тебя трахнул?»

Лернер — лощеный, утонченный, эрудированный Лернер превращался в обычную свинью, когда ревновал. И Анна всегда этим пользовалась.

Она хмыкнула.

«Интересуют подробности?»

На этот раз уже ему пришлось перехватывать книжку, летящую прямо в голову.

«Красочно распишешь в отчете. Чтобы подчеркнуть все сложности фиксации факта супружеской измены и показать виртуозность своей работы».

«В следующий раз ты можешь подставить свой зад и прослыть виртуозом».

Он посмотрел на часы, зевнул.

— Какие планы на завтра? — спросил вслух.

— Пойду в Сандуновские бани. Отмываться.

— Одна?

Она равнодушно кивнула.

— Там часто воруют вещи. Будь осторожна.

— Ладно.

Он немного подумал.

«Если все пройдет хорошо (в чем сильно сомневаюсь), с меня бутылка старого бордо».

— Пошли спать, — сказала она, поднимаясь. — Устала как макака.

— Как собака, — поправил педантичный Лернер.

— Именно как макака. Ручная макака. Которая весь день собирала бананы для своего хозяина.

— А после рабочего дня хозяин делает с макакой то, что я собираюсь проделать с тобой?

— Смотря какой хозяин, — ответила Анна. И добавила: — И смотря какая макака…

На полу в прихожей валялась ложка для обуви, которую утром забыл повесить на место. На кухонном столе — чашка с остатками кофе, открытый пакет молока. Следы утренних сборов. Дома все осталось как прежде. И все изменилось. Жизнь изменилась.

Пошатываясь, Евсеев прошел по квартире, включил свет во всех комнатах. Сел на диван в гостиной. Включил телевизор. Посмотрел с минуту, выключил. Спать не хотелось.

На телевизоре — цифровая фоторамка, где неспешно тасуются несколько снимков. Марина с Брутом в парке на Воробьевых горах. Артем купается в детской ванночке. Прошлогодний день рождения отца, все семейство Евсеевых в сборе.

Отец…

Евсеев покачал головой. Это невозможно.

Что он помнил?

В детсадовской раздевалке: подпирающий потолок сказочный великан одобрительно наблюдает за тем, как он натягивает шорты и застегивает сандалии. Это его отец. Другим мальчишкам родители активно помогают, торопят. Он одевается сам. Отец ему доверяет.

Другое. Как в шестнадцать лет напился «с горя» с одноклассником Ленькой — потому что у Леньки был пес, а у него нет. Как, вернувшись домой, плакал и блевал в туалете. Как отец терпеливо и бережно укладывал его в кровать, снимал с него туфли…

Еще. Как они фотографировались вдвоем, когда Юрий получил свою первую форму. Старый гэбист, подполковник в отставке, — и неоперившийся лейтенант…

А еще он советовался с отцом по делу Мигунова-Зенита. Хоть это строжайше запрещено всеми инструкциями. Советовался. Несколько раз.

Точно.

В который уже раз за эту ночь Евсеева прошиб холодный пот.

О чем они тогда говорили?

Вспомнил. Нашли флеш-карту с секретной информацией в цветочном горшке у Катранова, одного из подозреваемых. Отец убедил тогда его, что Катранов тут ни при чем и карту, скорее всего, подкинул настоящий шпион.

Нет, ерунда. Все правильно. Шпиона вычислили, им оказался Мигунов, и карту он в самом деле подбросил…

А если… Если и Катранов тоже?

И — концы в воду?

Когда отца вербанули? Может, еще давно, когда он работал и представлял оперативный интерес? Хотя чем интересна для них линия карателей?

Стоп.

Так можно сойти с ума.

…В кармане вдруг заворочался, запищал телефон. Это она, подумал Евсеев. Они. Взял трубку. Нет, номер отца. Еще хуже. Под ложечкой похолодело от недоброго предчувствия.

— Да, я слушаю.

Он уже знал, о чем пойдет речь.

— Здравствуй, сынок. Не спишь?

— Нет.

Голос у отца веселый, бодрый.

— Я знал, что не спишь. Тяжкие раздумья?

— Да, отец. Мне очень тяжело.

— Сначала всегда тяжело. Когда не знаешь, с кем ты. Но когда определишься, сразу легче.

— Я давно определился. Я давал присягу.

— Кому?

— Я служу этой стране, отец. Этой, никакой другой.

— Стране служишь? А мать? А я, Юр?

Голос в трубке дрогнул. Изменился. Теперь это был голос старика.

— Мы с матерью уже немолодые. И мы не привыкли жаловаться. Ты об этом никогда не думал.

— Почему ты так говоришь?

— Нам нужен спокойный тихий угол. Море. Солнце. Ты знаешь, что мать по ночам задыхается? А у меня на ночной тумбочке всегда лежит упаковка с нитроглицерином?

— Нет, я не знал.

— Нам нужны хорошие врачи. А скоро понадобятся и сиделки. Нужна здоровая еда, а не это…

— Что ты хочешь сказать, отец?

— Соглашайся. Не думай. Я давно там. Только благодаря этому мы и живы с матерью. Они… — Он понизил голос, зашептал в трубку: — Они бы убили нас. А потом подстроили бы так, чтобы нас объявили предателями… Как Мигунова.

Евсеев почувствовал, как шевелятся на голове волосы.

— Так Мигунов не…

— Нет. Ты посадил не того человека, сынок. Но так и было нужно. «Зенит» по-прежнему жив и здоров, работает, шлет информацию.

— И это он установил сканер на втором участке контроля?! — дошло до Евсеева.

Отец рассмеялся:

— А он его оттуда никогда и не снимал.

Пол стал уходить из-под ног. Голова закружилась. Евсеев резко взмахнул руками, удерживая равновесие…

Проснулся.

Он сидел на диване, из прихожей доносился шум. Хлопнула дверь.

— Ты не спишь, Юра?

Марина вошла в гостиную, взглянула с веселым удивлением. Евсеев тупо уставился на жену. В голове еще звучал голос отца.

Он с силой потер руками лицо. Встал.

Улыбка постепенно сползла с ее лица.

— Что-то случилось?

— Все нормально, — сказал он. — Который час?

— Половина третьего.

— Долго подают горячее…

Прошла в спальню. Ему было слышно, как вжикнула молния на платье, скрипнула дверца шкафа.

— Я не знала, что ты будешь меня ждать, пришла бы пораньше! — послышался ее голос. — Все равно пустой треп, ничего больше!

— Зачем в таком случае вообще ходила туда?

Снова появилась в дверях гостиной — в трусиках и лифчике.

— Я ведь объясняла. Мы просто…

— Всё. Хватит. Надоело. Пошли спать.

Он вышел из комнаты, чувствуя на себе ее удивленный взгляд. Глухое раздражение, кипевшее внутри, отзывалось во рту каким-то мерзким горьким привкусом. Он долго чистил зубы, умылся.

В какой-то момент в голове щелкнуло: «Она могла тогда подслушивать под дверями. Пока мать умывала Артема. Подошла на цыпочках, встала и слушала…»

Евсеев понял, что вряд ли уснет этой ночью.

Встал в начале шестого, оделся, вышел на улицу. Даже кофе не стал варить — боялся, что Марина проснется, надо будет говорить с ней о чем-то.

Машина стояла в конце двора. Стояла как-то криво, левым колесом на бордюре. Она была похожа на подгулявшего человека, который уснул, не дойдя до кровати.

Обошел ее, рассмотрел повреждения. Достал осколки из разбитого заднего фонаря. Бампер треснул в нескольких местах, тоже надо будет менять.

Всю ночь он обсасывал ситуацию, вспоминал и анализировал, строил предположения. Но ни к какому решению так и не пришел.

Зато теперь, когда сел за руль, решение пришло само — простое и ясное. Написать рапорт. Подробный. Ничего не утаивая. Такое ведь со всяким может случиться…

«Докладываю, что познакомился на улице с ранее неизвестной мне женщиной, с которой через полтора часа вступил в половую связь в машине, припаркованной возле „Якитории“… Она оказалась агентом ЦРУ, которая тут же осуществила вербовочный подход, используя совсекретную информацию, которую я разгласил своему отцу Евсееву Петру Даниловичу, за которого, впрочем, я ручаюсь…»

Да, действительно с каждым может случиться…

Но деваться некуда. Скрыть происшедшее — значит пособничать врагу!

Все утро, запершись в кабинете, Евсеев писал рапорт.

«…Далее она сообщила мне о секретных данных, касающихся текущей проверки каналов правительственной связи, воспроизведя информацию точно в тех выражениях и оборотах, которые я употреблял, обсуждая эту проблему со своим отцом, Евсеевым Петром Даниловичем…»

Дописав до этого места, он остановился. Долго думал, вычеркивал, исправлял.

После обеда переписал рапорт наново, без упоминания об отце.

Прочел, что получилось. Разорвал рапорт на мелкие клочки и спрятал в карман.

— Привет, Юр! А мы тут с Темкой круги нарезаем! Проходи, устраивайся!

Голос у Петра Даниловича запыхавшийся, довольный.

Лежа на полу, он изображал гоночную машину: нос — это ключ зажигания, согнутые колени — спинка сиденья, руки — что-то вроде руля или джойстика. При входе в очередной «вираж» он рычал и кряхтел, подражая реву двигателя. Артем сидел у него на животе, совершенно счастливый, тоже рычал и пускал слюни.

— Р-р-ррр! Ф-ф-ффф! Вж-жжж!

Брут сидел рядом, обеспокоенно наблюдая за обоими.

Клавдия Ивановна вышла к ним из кухни.

— Что старой, что малой, видишь…

— Вижу, — сказал Евсеев.

В его детстве шумные игры в доме не приветствовались. «Беситься — на улицу. А лучше сразу в сумасшедший дом», — приговаривала мать. Да и отец не поощрял кармагал. Другое дело — совместное чтение, конструктор… Телевизор на худой случай…

С появлением долгожданного внука, похоже, все изменилось. Старые принципы дали трещину.

— Что ж ты не предупредил, что приедешь?.. Подожди, сейчас соберу что-нибудь…

Мать открыла холодильник, зашуршала чем-то.

— Я не голоден, — сказал Евсеев. — Я за Артемом.

— Как это — за Артемом? — Клавдия Ивановна удивленно посмотрела на него из-за открытой дверцы. — Мы ведь договорились, что он побудет у нас до субботы…

— Не получится.

Дверца мягко захлопнулась.

— Почему?

— Долго объяснять.

Мать опустила глаза. Расстроилась. Но никаких вопросов задавать больше не стала.

— Ладно, — вздохнула, вытерла руки о фартук. — Пойду, помогу собраться.

— Подожди. Я хотел спросить тебя… — Евсеев понизил голос. — Позавчера, когда Артем на себя кашу развернул… Марина помогала тебе его мыть?

Клавдия Ивановна непонимающе уставилась на него.

— Я имею в виду — она вместе с тобой была в ванной?

— Да…

— Все время?

— Ну… Я занесла Темку, она следом пришла. Раздела его. Потом табуретку из кухни принесла, чтобы удобнее было мыть. Потом, когда помыли, завернула его в полотенце, унесла в спальню… Юра, что случилось?

Евсеев молча покачал головой и вышел из кухни.

— Артем! Собирайся, живо!

Мальчишка не услышал его, продолжая фырчать, трясти деда за руки и хватать за нос.

— Темка, тш-ш, погоди-ка… — Петр Данилович освободил руки, пересадил внука на пол, поднялся.

— А что за срочность, если не секрет?

— Домой надо ехать, — буркнул Евсеев.

Он присел на корточки, подтянул Артему шорты, застегнул пуговицу на рубашке.

— Где твой платок?

Артем неуверенно хлопнул себя по карману. Кажется, он готов был заплакать.

— Вытри нос. И давай собираться, мама ждет.

— А мы только разыгрались как следует, — Петр Данилович потрепал Тёмку по голове. — Жаль… Что-то прояснилось с этим твоим вторым участком?

Евсеев посмотрел на отца. Стиснул зубы, взял сына на руки и понес одеваться.

Мать к этому времени уже собрала Темкин рюкзачок с одеждой и игрушками. Подошел Петр Данилович, глянул вопросительно. Она пожала плечами.

Евсеев натягивал на Артема свитер и шнуровал ему ботинки, родители стояли в прихожей. Было очень тихо. Только приглушенные всхлипывающие звуки… Артем. В конце концов, ребенок перестал сдерживаться и заревел во весь голос.

Евсеев тоже не выдержал, шлепнул по мягкому месту.

После короткой запинки рев усилился.

Шлеп!

На шум из гостиной вышел Брут.

— Тёмочка, милый, надо слушаться папу… — завела мать, сама едва не плача.

— Да погоди ты! — прогремел Петр Данилович.

Он решительно подошел к Евсееву, развернул к себе.

— Так. Теперь объясни, что происходит. Спокойно и без нервов.

Евсеев убрал его руку.

— Уйди, отец. Не мешай.

Лицо Петра Даниловича налилось краской:

— Не уйду. Мы с матерью имеем право знать, в чем дело.

— Так ты из-за Марины?! — вскрикнула Клавдия Ивановна. — Поэтому и спрашивал? Думаешь, мы… Думаешь, я считаю ее…

— Ну, при чем тут Марина, мама?

— А что тогда?

Три поколения Евсеевых столпились у двери: Артем ревел, Клавдия Ивановна по-бабьи охала: «ну что же… ну как же так…» — и хватала за руки мужчин; Петр Данилович и Юрий сверлили друг друга взглядами. Сын — многозначительным, отец — непонимающим.

— Уймись, отец. Отойди. Я серьезно.

— Сначала скажи.

— Ты сам знаешь.

— Что? Что я знаю?!.. Клава, не мешай!

— Юрочка, что мы должны знать?

— Отойдите все!

А вот этого никто не ожидал: семидесятитрехлетний Петр Данилович вдруг схватил сына за шиворот, встряхнул хорошенько.

— А ну, в комнату! Живо!

Пошел на него грудью. Толкнул.

— Петя! — ахнула мать. — Юрочка!

— Иди в комнату, сказал!

Брут от неожиданности тявкнул. Артем перестал плакать и озадаченно уставился на взрослых: что за игра такая, нехорошая?

Юрий отступил назад. Губы дернулись в усмешке: тоже мне, Шварценеггер — «Возвращение героя»…

Но отец был настроен серьезно.

Он слушал, сидя на краешке дивана, узловатые, еще крепкие руки — на коленях, кончики пальцев тихонько ударяются друг о друга.

Слушал, меряя шагами комнату. Шаги тихие — чтобы не пропустить что-то важное. Шаги тяжелые.

Когда Юрий пересказывал слова Светланы об обнаружении сканера на втором участке, он остановился. Замер.

Потом смотрел в окно, сцепив губы. Там, во дворе, Клавдия Ивановна с Артемом и Брутом («…Темочка, идем погуляем, милый. Папе с дедушкой поговорить надо…»).

Опять шаги, шаги.

— Да ты, сынок, совсем с катушек съехал? Нашел шпиона! — сказал Петр Данилович, когда сын закончил свое повествование. Без азарта сказал, без задора, без обиды. Как смертельно уставший человек, не имеющий сил и желания опровергать облыжное и совершенно глупое обвинение.

— А чего мне еще думать? — так же устало и глухо сказал Юрий. — Нас двое было: ты да я. Мать с Мариной в ванной.

— И Артем в ванной. Чего ж ты его не считаешь?

— При чем тут Артем?

— Потому что надо все варианты просчитывать, если ты уж взялся в семье шпиона искать! И нас с тобой не двое было! А трое!

— Как трое?

— Очень просто! Брут с нами был!

— Ты все шутишь…

— Никаких шуток. В большой игре даже блох считают!

Петр Данилович встал, слегка покряхтывая, сделал знак «пойдем» и направился в коридор. Юрий двинулся следом. Отец завел его в ванную, включил воду. Повернулся, уставился пронзительным взглядом, какого Юра никогда не видел. Так он, наверное, в свое время, смотрел на разоблаченных карателей.

— И не только людей считать надо, не только младенцев и собак, — сказал старый чекист, понизив голос. — Надо о технических средствах помнить!

Юрий хлопнул себя по лбу:

— А ведь действительно! Но откуда у тебя могут быть «жучки»? Ты ведь посторонних в дом не пускаешь!

— Это верно. Только я знаю, что никто меня не вербовал, никому я не сливал информацию, не болтал языком, как помелом. Следовательно, объяснение может быть только одно…

— А ведь действительно!

Юрий испытал прилив облегчения. Даже дышать легче стало.

— Ты меня извини…

Петр Данилович с шумом выдохнул воздух, коротко взмахнул ладонью.

— Всё потом, Юра. Первым делом надо найти этого «жучка»… Так. Мы говорили в гостиной. Значит, там. Принеси из кладовой ящик с инструментами.

— Нам ведь придется всю квартиру вверх дном перевернуть…

— Перевернем, если надо.

Молча взялись за работу. Телефон — до винтика. Сняли панели с телевизора. Развинтили розетки. Плинтус. Разветвительная коробка под потолком. Люстра. Настольная лампа.

— Из чужих я домой никого не пускаю, это понятно… — Петр Данилович светил фонариком, пока Юрий ковырялся во внутренностях лампы. — Все стараюсь делать сам. По сантехнике, электрике… Старая привычка. На днях приходил мужик из ЖКХ, плиты проверял — на порог его не пустил. Если надо что-то подписать — выхожу, квартиру запираю, подписываю на лестничной площадке. И мать предупредил. Так что в нашем присутствии точно никто поставить «жука» не мог. А вот когда нас дома нет… Это другое дело. Отмычки, дубликаты, тому подобное. Тут они могли похозяйничать. А у вас с Мариной как с этим делом?

— Я дома о служебных делах не говорю. И раз в полгода приношу поисковик да обхожу с ним квартиру.

Юрий убрал лампу. Ничего нет.

— Может, в коридоре где-то? На кухне? Там полно всякой электрики.

— Я уже думал, — сказал Петр Данилович. — Из коридора они ничего бы не услышали. Дверь была закрыта. А в ванной вода шумела.

Зазвонил его мобильный.

— Петя, вы там как? Темке в туалет надо. Да и спать ему давно пора. Ходит, зевает…

Это мать.

— Все нормально, Клава. Но нам тут кое с чем еще разобраться надо. Мы постараемся побыстрее.

Петр Данилович нажал кнопку сброса, посмотрел на телефон.

— Возможно, еще здесь. И твой тоже.

Телефоны отключили, вынули сим-карты. А дальше?

Опять сомнения. Острые ядовитые уколы. Похоже, в квартире все-таки нет «жучков». Непонятно. Проще всего, конечно, было бы вызвать тех же специалистов из отдела информационной безопасности — у них оборудование, сканеры, опыт…

Ну, а если и они не найдут, что тогда?

Петр Данилович уже молча доставал книги из шкафа. Затем посуда, одежда. Разобрать мебель по винтику, если будет необходимо. Снять обои. Похоже, он был намерен идти до конца.

— Темка на руках уснул, еле донесла… А что вы тут затеяли?

Вошла Клавдия Ивановна, потрясенно уставилась на разгромленную комнату. Следом вбежал Брут.

— До основанья, как говорится, а затем! — как можно бодрее отозвался Юрий.

— Ты не мешай нам, мать, — выдавил запыхавшийся Петр Данилович, снимая с верхней полки книжного шкафа коричневый томик Чехова. — Чаю лучше согрей. Мы постараемся не шуметь…

Клавдия Ивановна вздохнула и ушла. Брут уселся на пороге, задумчиво почесал задней лапой за ухом. Петр Данилович посмотрел на него долгим взглядом.

— А вот и третий участник нашего разговора! — совершенно серьезно сказал он. — Что ж мы его не спрашиваем?

— ?

Петр Данилович спустился со стремянки, присел перед псом на корточки, потрепал по шее.

— А ну-ка, стой, не дергайся…

Снял ошейник, покрутил в руках. Хмыкнул, приложил палец к губам, протянул Юрию. Тихо, одними губами сказал:

— Взгляни сюда…

И Юра увидел.

Небольшой, с десятикопеечную монетку, кружок; тонкая мягкая проволока-антенна — сантиметров пять-семь длиной. От него пахло серой. Вот оно — дьявольское изделие! Микрофон-передатчик, работает метров на пятьдесят, значит, в этом радиусе где-то заложен приемник с магнитофоном или ретранслятором. А может, просто стоит машина с дремлющим водителем… В основном тогда, когда Юра приходит в родительский дом… Неважно, главное, что все разъяснилось!

Петр Данилович надел очки, поддел ножичком и выщелкнул крохотную плоскую батарейку.

— Вот и все. Сеанс окончен!

— На улице кто-то прицепил, — сказал он, надевая ошейник обратно. Брут лизнул морщинистую руку.

— Ага, стыдно, балбес? Позволяешь всяким сволочам лапать тебя, а нам за тебя отдуваться…

Юрий подошел, наклонился, поцеловал седую макушку, прижался к отцу.

— Извини, папа. Извини…

— Ерунда, — пробурчал Петр Данилович. — Я бы и сам себя подозревать начал, если бы не знал точно… Пошли чай пить, что ли…

— Да можно и чего покрепче, — неожиданно сказала появившаяся в дверях Клавдия Ивановна. Впервые за всю семейную жизнь Евсеевых она настолько отпустила вожжи.

Закон превыше всего

Закрытое заседание комиссии Государственной думы РФ по проблемам общественных объединений и организаций.

Председатель комиссии Буранов:

— Согласно поступившей к нам жалобе граждан… кхм-кхм… представителей так называемого маленького народа, члены комиссии разработали проект «Закона о защите гормональных меньшинств». Подчеркиваю, название рабочее, некоторые термины еще не отработаны. Проект документа у вас на руках, время ознакомиться с ним было, прошу высказываться…

Депутат Алферов:

— Слово «меньшинств» надо убрать! Чтобы не возникало ненужных ассоциаций…

Депутат Сидякин:

— Здесь все четко и ясно расписано, я считаю. Законодательно закреплено понятие представителя гормональных меньшинств: «…рост не больше ста тридцати сантиметров, справка из медучреждения о наличии гормональных нарушений». Очень толковый, очень своевременный документ, я считаю. А то нас тут с разных сторон обвиняют — то мы сексуальные меньшинства притесняем, понимаешь, то детей-сирот за границу не пускаем! Ну, так пусть теперь выкусят! Мы первые в мире, вообще в истории, кто принял закон, защищающий карликов! Такого даже в Штатах нет!

Председатель комиссии Буранов (перебивает):

— Карлики — слово некорректное, прошу следить за своей речью!

Депутат Сидякин:

— Виноват, извиняюсь.

Председатель комиссии Буранов:

— Кстати, этой проблеме, я имею в виду проблему корректного обращения к представителям гормональных меньшинств, посвящена вторая часть закона. Отныне употребление слова «карлик» влечет за собой наступление административной ответственности. Предлагается ввести новую форму обращения, как то: «люди низко-русской национальности», «низкороссы» — по аналогии с афроамериканцами, или «нано-люди». А также законодательно закрепить за данной общностью название «представители гормонального меньшинства». Какие будут соображения у членов комиссии?

Депутат Алферов:

— «Меньшинства» — убрать! И «гормонального» не годится. Как-то неприлично звучит. Вроде названия болезни…

Депутат Лесков:

— Как врач могу предложить точный и корректный термин — гипофизарные нанисты!

Депутат Алферов (смеется):

— Нельзя «нанисты»… Ха-ха-ха… Нельзя… Задразнят…

Депутат Сидякин:

— А мне вот интересно, как они сами относятся к этому? Как они сами себя называют?

Председатель комиссии Буранов:

— Да какая разница? Вон, цыгане себя ромами зовут, а чечены нохчами, и что с того? Нам это не указ, пусть называют как хотят. Для нас главное выработать общепринятую норму для обычных людей, чтобы не было никаких конфликтов.

Депутат Васильков:

— А как тогда быть с карликами-неграми?

Председатель комиссии Буранов:

— Попрошу выражаться корректно!

Депутат Васильков:

— Хорошо. Как быть с низкороссами-афроамериканцами? Я вот тут подумал: какие они «россы», если они «афро»? И какие они «афро», если они «россы»? Тут либо одно, либо другое…

Председатель комиссии Буранов:

— Да, это очень серьезный и трудный вопрос. Очень!

Депутат Сидякин:

— Давайте перерыв на обед сделаем, а то опять гороховый суп закончится… И передохнуть надо. Такие сложные вопросы с кондачка не решаются!

Депутат Лесков:

— У меня есть предложение. Полноценный человек ограниченного роста!

Председатель комиссии Буранов (задумчиво):

— А что…

Депутат Сидякин:

— Очень взвешенно и корректно. Не подкопаешься!

Депутат Васильков:

— По-моему, это то, что надо!

Депутат Алферов:

— Они сами будут этому рады. Длинновато, правда… Но можно ввести аббревиатуру ПЧОР.

Председатель комиссии Буранов (облегченно):

— Думаю, мы справились с нелегкой задачей. Вот что значит дружная плодотворная работа! Документ будет еще дорабатываться в других комиссиях, а потом выноситься на пленарное обсуждение. Заседание закончено, всем спасибо!

Чистка в Партии маленьких людей превратит ее в по-настоящему «карликовую» партию.

«Правдивая Газета», 18.08.2013

«Внеочередной съезд Партии маленьких людей, созванный по случаю подписания президентом „Закона о защите полноценных людей ограниченного роста (ПЧОР)“, прошел без участия лидера ПМЛ Бруно Аллегро. На входе в конференц-зал „Президент-отеля“, где проходил съезд, был установлен дистанционный сканер, фиксирующий точный рост посетителей. Согласно данным сканера, рост Бруно Аллегро составил 131,3 сантиметра — что на 1,3 сантиметра больше узаконенного стандарта „полноценного человека ограниченного роста“. Несмотря на активное сопротивление господина Аллегро, охранникам удалось выпроводить его из здания гостиницы без привлечения полиции и войск специального назначения.

Съезд выбрал нового руководителя партии — им стал председатель высшего совета ПМЛ И.В. Муромов (рост 128 см). Также было принято решение об обязательной перерегистрации всех членов ПМЛ с учетом данных о росте и наличии гормональных нарушений. Согласно прогнозам экспертов, ряды партии (кстати, одной из самых многочисленных на территории РФ) в самом скором времени поредеют на 95–97 процентов…»

Бруно бродил по комнатам, спотыкаясь о разбросанные по полу вещи. Кадка с фикусом. Он понятия не имел, откуда здесь этот фикус и кто его опрокинул. Книги. Чехов, Достоевский, Вересаев, Платонов… «Чевенгур» Платонова, помнится, Бруно очень понравился. Спиноза, Руссо, Маркс. Неужели он все это когда-то прочел? Да нет, вряд ли… Во всяком случае, он не помнил, что там написано…

Голова раскалывалась после вчерашнего.

Кряхтя, он наклонился, поднял томик с крупными черными буквами на обложке: «Ш. Монтескьё. Размышления о причинах величия и падения римлян». Едрена матрена! Он никак не мог вспомнить, что это такое и с чем его едят. Может, из-за того, что пьян, а может, из-за чего-то другого. Вот уже вторая неделя, как он проглотил последнюю таблетку. Да, точно, девять дней. Это ж как раз после того, как его поперли со съезда, а потом чуть не посадили в «обезьянник» за дебош.

Томик полетел обратно на пол. Бруно осмотрелся. Квартира была похожа на поле битвы. Даже труп имелся в наличии — в углу перед телевизионной тумбой, присыпанный осколками фарфоровой вазы (кстати, телевизора на тумбе не было). Он почему-то сразу подумал, что это Мухомор. Ну, просто некому больше быть. Кто еще может лежать мертвый в его квартире? Только Мухомор.

Бруно пнул труп ногой, перевернул на спину.

Это был Пушистик.

— Пуш, ты живой? — Бруно потряс его за плечо.

Пушистик сперва приподнялся, потом открыл глаза. Глаза были красные.

— Болит голова, — сказал он.

— А нечего мешать водку с сиропом. Ты хоть что-нибудь помнишь?

— Да. Мы праздновали это, как его… Упразднение Партии маленьких людей.

— А где все?

— А никого больше и не было. Партия закрыта, Минюст отменил регистрацию. Соратников больше не осталось, Бруно. Кто-то ушел к Мухомору в его Партию полноценных людей ограниченного роста, кто-то просто соскочил. Мы вдвоем праздновали.

— А Инга с Эльзой?

— Облагораживают офис у Мухомора. Обои там, занавески, все прочее.

— Вот куклы хреновы.

— Они сказали, ты жрешь слишком много мяса.

— Ага. И трахаю толстух под два метра.

— Ты их сам послал к Мухомору, — сказал Пушистик. — Куда-то в том направлении.

— Не помню. А Краюха где? Поляк?

— Свалили куда-то с двумя дагестанцами. Еще позавчера. Кстати, все партийные деньги тоже куда-то исчезли. А счета нам прислали охрененные…

Бруно с остервенением почесал лоб.

— А как давно я бухаю? — спросил он.

— Неделя уже.

— Ничего не помню, — Бруно схватил Пушистика за шиворот, поднял на ноги и потащил в кухню.

На кухне отсутствовали плита и мойка. Смесителя тоже не было. Холодильник лежал на боку. Оторванная с мясом дверца стояла у стены. Бруно обследовал шкафчики, но, кроме одинокой пачки макарон, ничего там не обнаружил. Похлопал себя по карманам. Сел на пол. Рядом рухнул Пушистик.

— Похоже, я вернулся к тому, с чего начал, — сказал Бруно. — Денег ни шиша, водки ни грамма.

— Я спрятал бутылку «Смирнова» в спальне под матрасом, — сказал Пушистик. — Принести?

— Погоди. Погоди. — Бруно потрогал себя за голову. — Это все правда, что я был председателем партии, читал Толстого, этого, как его, Монтес… как-то так, короче? Что я везде ездил, выступал, толкал речуги? Или мне все это по пьяни приснилось?

Он повернулся к Пушистику, заглянул ему в глаза, взял за ворот и потряс. Голова Пушистика дернулась взад-вперед, клацнули зубы. Он был похож на грустного Пьеро с красными кроличьими глазами.

— Я все-таки схожу за водкой, — сказал Пушистик, поднимаясь.

Он вышел. Бруно что-то увидел в углу рядом с холодильником. Подполз ближе. Это был его мобильник — тот самый старый «Сименс» с фонариком, которым он когда-то хвастался перед Сулимовым и Романычем.

Бруно нашел в абонентском списке номер Трепетова. Нажал вызов. После пятнадцатого по счету гудка вызов сбросился, на экране появилась надпись: «Абонент не отвечает. Повторить?»

В прихожей хлопнула дверь. Бруно отложил телефон в сторону.

— Пуш, глянь, кто там!

Никто не ответил. Бруно встал на ноги, вышел из кухни. В прихожей никого не было.

— Пуш!

В спальне тоже пусто. Бруно обошел всю квартиру. Пушистик ушел. Водку, если она и вправду была, он прихватил с собой.

Глава 8

Человек ищет, где лучше

— Ну, подождите, я вам устрою вербовку!

«Киа» с разбитыми задними фонарями мчался по вечерней Шаболовке, то и дело выныривая из плотного потока машин на встречку, подрезая и сигналя.

Часы на приборной доске — 19–50. Газ в пол. Тормоз. Газ. Сигнал захлебывается. Дорогу дайте!

Съезд на Коровий Вал, съезд на Садовое… Влетел на полосу в сантиметре перед грузовиком. Сзади отчаянный визг тормозов.

19–59.

Времени нет.

Позвонить на такой скорости нельзя. Да и рисково: обнаруженный в ошейнике Брута «жучок» наверняка не единственный. Надо соблюдать режим молчания. Он уехал от родителей, не сказав больше ни слова.

— Юра, ты куда? — обеспокоенно спросила мать. Петр Данилович тронул ее за руку и покачал головой. Старый комитетчик все понял.

Газ — тормоз — газ… Скорей, скорей…

Раз отец ни при чем, получи, фашист, гранату! Даже если осколками и взрывной волной накроет и самого Евсеева… Контакт со шпионкой в автомобиле у «Якитории» потянет на увольнение, и экзотические версии про психотропные препараты рассматривать никто не станет… Ну и ладно, за это отвечу… Лишь бы успеть подготовить задержание…

Можно, конечно, остановиться, позвонить из таксофона, передать информацию дежурному. Но это чистая потеря времени: вместо подготовки операции начнутся доклады по инстанциям, согласования, уточнения, а в результате все равно решат дождаться самого Евсеева.

Нет. На Лубянку — и без остановок.

Москва-река… Котельническая набережная… Яуза… Устьинский мост…

20–10.

Над Москвой-рекой звезды светятся.

Хорошо б с тобой нынче встретиться…

Старая какая-то песня, а? Непонятно, откуда выплыла. «Хорошо б с тобой…» Ничего хорошего на самом деле нет, но встретиться придется. Ах, Светлана, Светлана, точеная фигурка, железные пальчики, бесстыдные манеры! Встреча с тобой требует хорошей подготовки. Поставить в известность Никонова, получить санкцию. Выставить наблюдателей на парковке. Подготовить понятых, группу захвата… Человек пять как минимум. Квалифицированного оператора с камерой, все-таки ночная съемка…

Я б тебе сказал слово нежное,

Шли бы площадью мы Манежною,

Вышли б к Пушкину мы по Горького,

Там бы встретились с ясной зорькою…

Осталось меньше двух часов. Мало. А они ждут. Следят за ним. Две черные машины от самой Шаболовки. Черных машин в Москве много, спору нет. И по встречке в столице летать любят. Но эти двое выскакивают из потока и ныряют обратно, как акулы, преследующие тюленью стаю — легко, резвясь и играя…

Что-то они слишком свободно себя чувствуют! Не в Вашингтоне все же дело происходит, а в Москве — столице суверенной России… Даже странно!

Направо Китайгородский проезд, ему туда. В соседнем ряду серебристый мини-вэн и старый «Рено» — оба с тонированными стеклами — подпирают, не дают перестроиться. Он ускоряется, и они тоже, друг за другом. Притормаживает — и они по тормозам. Рядом сигналят, водители высовываются из окон, размахивают руками. А в мини-вэне и «Рено» только смутные силуэты. Неужели это тоже они?!

— С дороги, козлы!

Коротко фафакнув, Евсеев вывернул руль вправо и пошел напролом. «Соседи» угадали его маневр. Минивэн притормозил, чтобы взять удар на себя. Машины с глухим звуком соприкоснулись бортами. Более легкую «Киа» отбросило обратно на полосу, едва не раскрутило. В зеркале заднего вида тут же ослепительно блеснули фары — там показалась оскаленная акулья пасть черной «Ауди». Мгновение спустя перед Евсеевым откуда-то вынырнула еще одна черная машина с переплетенными кольцами на крышке багажника. И слева, прямо на разделительной, — третья: хищный, стремительный БМВ, черный, как происходящие вокруг дела.

Если любишь ты, черноокая,

Мы очнулись бы только в Соколе…

На встречной полосе машины, оглушительно сигналя, шарахались в сторону. Черная, будто и не замечала их, — знай себе перла.

«Взяли в „коробочку“, — подумал Евсеев. — Может, мы все-таки в Вашингтоне? Откуда у них такие возможности?»

Большие, тяжелые машины представительского класса, по две с лишним тонны каждая. Госномера несуществующей серии ФАК… Вот как, значит. Фак ю, и все тут! Благодаря голливудским фильмам английский словарный запас среднего российского гражданина расширился на несколько слов…

Съезд на Китай-город, кстати, уже проехали… И что дальше? Самое время достать из плечевой кобуры верный ПМ, или даже «стечкин»… Только где его взять? Оружие оперсоставу не выдают, только на задержания. Ребята покупают травматику, чтобы в случае чего отстреляться резиновыми шариками. Если получится…

Он придавил педаль тормоза. «Акулья пасть» стремительно увеличилась в зеркале. Евсеев ждал, что сейчас раздастся удар. Нет. Преследователи шли в нескольких сантиметрах от его заднего бампера. Тут же загорелись и погасли стоп-сигналы передней машины, она стремительно надвинулась на него. И опять считаные сантиметры. То же слева, то же и справа… Он не смог бы даже открыть дверцу, если бы вздумал выпрыгнуть на ходу.

В переводе на обычный русский это звучало бы: «Езжай и не выделывайся». Но какой класс езды! Не привезли же они профессионалов из Лэнгли?!

Хватит. Шифроваться больше нет смысла, пусть слушают. Он взял телефон, набрал дежурного.

— Это майор Евсеев, личный номер ЕА 739926! Нахожусь под угрозой нападения! Передвигаюсь по Москворецкой набережной, направление — Кремль, Тайницкий сад…

В трубке наступила глухая тишина — отключилась связь. И тут он с болезненной ясностью понял: да никакие это не цэрэушники! Это наши! Внутренняя контрразведка, «инквизиция»! Выследили и задерживают предателя, шпиона в своих рядах! И ведь никак ничего не объяснишь!

Одновременно снова вспыхнули «стопы» идущей впереди «Ауди», в машине слева уплыло вниз наглухо тонированное стекло.

Открылась стриженная под ноль голова, черные очки, плотно сжатые губы. Высунулась рука, энергично машет вниз, едва не задевая зеркало «Киа». Стоп! Приехали!

Было прохладно. Кондиционер лупил вовсю, будто в этой машине разъезжает сам Дед Мороз. Передние сиденья — за прозрачной звуконепроницаемой перегородкой, не хватает только ледяного узора. Три телефонные трубки в узких специальных нишах. Сиденья из хорошей, хотя и очень потертой кожи, в нескольких местах немилосердно прожженные…

Нет, совсем не Дед Мороз. Сидящий рядом человек скорее был похож на орангутанга — рыжеватый, плосколицый, с вытянутым черепом и скошенным затылком, который как-то сразу, без всяких закруглений, переходил в высокий лоб. Из-за этой уродливой маски на Евсеева смотрели пронзительные умные глаза — будто там, внутри, скрывалось другое существо. Очень странный эффект. Неожиданный.

— Меня зовут Евгений Васильевич…

Человек неторопливо, со вкусом, докуривал сигарету и рассматривал Евсеева, щурясь сквозь дым.

— А вы — Юрий Петрович, я знаю. Прошу прощения за необычный формат нашей встречи. Времени у нас совсем немного…

— Кто вы? — повторил Евсеев, невольно потирая плечо. Видно, потянул, пытаясь засветить в переносицу тому парню в черных очках.

— Пожалуйста.

В руке Евгения Васильевича появился небольшой кусок ламинированного картона.

«Федеральное Агентство „Контроль“, Московское управление… Кондратьев Е.В., заместитель начальника отдела».

Чушь собачья. Нет такого агентства. Как и госномеров серии ФАК…

— Подпись, Юрий Петрович. Подпись и печать. Обратите внимание…

Да, печать. Гербовая. Управление делами Президента РФ. Буквы ровные, все засечки присутствуют, разделительная звездочка точно под основанием герба… И подпись самого президента — Евсеев узнал ее, у него две почетные грамоты за этой подписью.

Но это еще ровным счетом ничего не значит.

— Значит, Юрий Петрович. Очень даже значит. Во-первых, то, что агентство «Контроль» — не фикция…

Евгений Васильевич прикурил новую сигарету от догорающего окурка.

— Ваш скептицизм, Юрий Петрович, а это как-никак скептицизм майора контрразведки, что дорогого стоит, говорит лишь о том, что секретность нашей службы поддерживается на должном уровне. Это радует. Но доказывать сейчас ничего больше не стану, просто из экономии времени. Вам достаточно будет проконсультироваться с Никоновым. Можете просто назвать мое имя, он в курсе.

— Почему тогда я не в курсе?

— Вы не входите в круг допущенных, Юрий Петрович, — это раз. Не являетесь нашим сотрудником — это два… Не занимаете высокую руководящую должность из специального перечня… Значит, вы и не должны ничего знать. — Ироничный и внимательный взгляд из-под рыжих бровей. — …Однако, в связи со сложившейся ситуацией и вашей ролью в ней, было решено ввести вас в курс дела. Частично, разумеется. Строго дозированно.

Евсеев посмотрел в окно. Машина давно свернула с набережной и ехала сейчас через дворы в районе Знаменки.

— «Контроль», «Контроль»… — Евсеев наморщил лоб. — Я что-то такое слышал… Высший контрольный орган, надзор за всеми, подчинение первому лицу…

Внимательный взгляд потерял иронию:

— Один предатель, перебежчик, написал о нас книгу.[8] Сплошное вранье, потому что подробностей он не знал. Но смысл ухватил верно. Все восприняли ее как чистую беллетристику.

— А…

Кондратьев, если это была его настоящая фамилия, поднял ладонь, предупреждая дальнейшие расспросы.

— Хватит об этом. Перейдем к сути.

Пепел с сигареты упал на сиденье, Евгений Васильевич небрежно смахнул его на пол.

— Мой отдел занимается дезинформацией противника. Мы пользуемся разными инструментами. Сканер, который вы обнаружили на линии правительственной связи, — один из них. Тонко настроенный, проверенный инструмент. Отлично работает, много лет, кстати. Его не нужно трогать, Юрий Петрович.

Евсеев не удержался, усмехнулся.

— Опять двадцать пять, да? — понимающе кивнул Евгений Васильевич. — Я знаю о вчерашнем подходе. Кстати, вы удостоились внимания очень опытных агентов, их основная специализация — эксфильтрация провалившихся агентов, маскировочные мероприятия, особо сложные вербовки…

Они снова выехали на набережную, но двигались теперь в противоположном направлении. Только что проехали место, где четверть часа назад Евсееву пришлось оставить в третьем ряду свою машину с мигающей «аварийкой».

— Не беспокойтесь, ваше авто в целости и сохранности, — заметил Евгений Васильевич. — Думаю, его уже доставили к вашему дому.

— Нафаршированное «жучками»?

— Напротив. Вы храните машину на площадке у дома, мы оборудовали ее давно. А сейчас все сняли.

Кондратьев усмехнулся:

— Думаю, больше таких интересных контактов, как вчера вечером, вы проводить не станете. Тем более инициатива была не вашей…

Евсееву захотелось вырвать из огромной ладони окурок и воткнуть ему в глаз, чтобы зашипело. Хотя вряд ли это бы у него получилось. В то же время он понял, что все, что он здесь услышал, — правда. Тщательно дозированная правда.

— Хорошо, что вы понимаете мою роль в этом… В этом…

— Не важно, Юрий Петрович, забудьте. Сегодня вы встречаетесь с Анной Халевой… Со Светланой, как она вам представилась. Так вот: вам необходимо согласиться на сотрудничество. Это просьба. Предложение. Приказ. Понимайте как хотите. Думаю, первые два варианта вам более приятны. Выбирайте любой.

— А… А мое руководство? Я должен написать рапорт и получить санкцию.

— Санкция получена на самом высоком уровне. Президент в курсе этой операции, у него есть кое-какие виды на вас.

— В качестве инструмента?

— Безусловно, Юрий Петрович. В качестве кого же еще?

Маленькие обезьяньи глазки. Мудрые, понимающие. Грустные.

— Рапорт своему руководству писать не надо, Юрий Петрович. Через два часа вы должны быть на месте. Соглашайтесь на все условия. Удачи вам. И всего хорошего. Было приятно побеседовать.

Евсеев с удивлением обнаружил, что машина остановилась во дворе его дома. В углу парковочной площадки стояла «Киа». Если бы ее успели отремонтировать и вымыть, он бы не удивился.

Юрий открыл дверцу, вышел из «Ауди», остановился в растерянности.

— Я сам найду вас, Юрий Петрович. Ни о чем не беспокойтесь.

Дверца захлопнулась. Черная «Ауди» задним ходом выехала со двора, бесшумно развернулась и исчезла. Евсеев посмотрел на часы. Без десяти девять. У него было впечатление, будто он только что покинул борт инопланетного корабля, где общался с каким-то говорящим спрутом.

Он обошел свою машину. Нет, ее не отремонтировали и не вымыли. Просто сняли «жучки». Если сняли.

Посмотрел на окна. Свет горит. Марина дома. Наверное, он даже успеет поужинать перед тем, как, хм, стать агентом ЦРУ. Или, точнее, инструментом дезинформирования. Но ни агенту, ни инструменту есть не хотелось.

Только он переступил порог, как Марина с улыбкой победительницы выскочила навстречу: в квартире пахло жареными котлетами — ждала, старалась, стремилась угодить! Очевидно, заглаживая вчерашнее позднее возвращение… Но похвалить жену Евсеев не успел: позвонил Никонов.

— Здравия желаю, товарищ генерал!

Евсеев отстранил Марину, зашел в ванную, включил воду. Голос у генерала был такой, будто его только что огрели чем-то тупым и тяжелым.

— Юрий Петрович, ты где?

— Зашел домой, товарищ генерал.

— Ужинать будешь?

— Попробую.

— Правильно, я тоже ужинаю…

Евсеев почему-то даже не удивился такой откровенности. Ему представился генерал Никонов во главе бесконечного обеденного стола в огромном и мрачном зале рыцарского замка. Холодные каменные стены, свечи, полумрак. Челядь испуганно жмется в тень. В одной руке у Никонова обоюдоострый кинжал, в другой — телефон…

— Тут мне позвонили, рассказали, что к чему, — Никонов тяжело подышал в трубку. — От тебя многое зависит…

— Мне тоже так сказали…

— Ты знай, руководство тебя во всем поддержит, — проскрипел Никонов каким-то растерянным, даже испуганным голосом. — Ты теперь на виду. На таком виду… Ты хоть это понимаешь?

Евсеев молчал и смотрел, как наполняется раковина. Видно, засор, надо звать сантехника.

— Я тебя спрашиваю, Евсеев, — понимаешь или нет? — настойчиво переспросил Никонов. Как будто здесь имелись какие-то варианты ответа.

— Понимаю, товарищ генерал. Я не подведу.

— Правильно настроен. Хорошо.

Евсеев переключил воду на ванну и стал раздеваться. Ему казалось, что все тело покрыто чем-то липким и мерзким. Он остался в одних трусах, когда генерал Никонов выдавил завершающую фразу:

— Я в тебя всегда верил, Евсеев. Еще тогда, во время «Сети»… Не сомневайся ни в чем. Работай добросовестно и ответственно, чтобы никого не подвести.

— Я буду стараться, товарищ генерал.

Никонов отключился. Ему дали установку поддержать подчиненного, ободрить, придать сил для важной операции. И он добросовестно все выполнил. По крайней мере думал, что выполнил.

Евсеев долго лежал в теплой ванне. Но расслабиться не получилось. В голове вертелись всякие мысли. А вдруг они засекли контакт с «Контролем»? Светлана, или как ее там, улыбнется, поцарапает руку отравленной иглой и уйдет, а его увезут в морг… Или она даже не придет, а его будет ждать снайпер… Может, он уже сидит напротив подъезда… Или выстрелит из поравнявшейся машины… Скорей бы все это закончилось!

Он вытерся, с взлохмаченными волосами вышел на кухню. Марина возилась у плиты.

— Артемка спит?

— Да, набегался сегодня. Есть будешь?

— Нет, я ухожу.

Он взглянул на часы. Остается сорок минут. А на такие встречи опаздывать нельзя.

Марина с досадой выключила газ. Дескать, я старалась, готовила, а ты… Хотя бы предупредил!

Но вслух благоразумно ничего не сказала.

Снайпера у подъезда не оказалось. Евсеев прыгнул в свою машиненку, выехал из двора, прибавил газу. Машины на третьей полосе как по команде взяли правее, освобождая дорогу до самого перекрестка. Красный сигнал светофора вдали растерянно замигал, сменился желтым и зеленым. Зеленый горел, пока Евсеев не пролетел перекресток… И опять машины щемились вправо, подрезая друг друга, будто услышав властный окрик…

Или будто ими управлял единый высший разум. Если так, то Евсеев нисколько не удивился бы.

«Надо будет взять машину помощнее, — подумал он. — На деньги ЦРУ. Все равно они будут проверять, пусть подтвердится жизнь не по средствам!»

«Додж» с помятым крылом прибыл минута в минуту, «Светлана» грациозно выпорхнула из кабины и села к нему на соседнее сиденье. На этот раз она была в неброском черном платье, впрочем, таком же коротком. И духи те же. И улыбка. Вот это нервы!

— Здравствуйте, Юрий! Раз меня не свалили на землю и не забили в рот кляп, значит, вы согласны?

«Откуда она знает про кляп? Действительно, так делают, чтобы не вцепилась зубами в ампулу с цианидом… Впрочем, глупые мысли… Она профессионалка…»

— Это ключ от депозитарной ячейки в московском отделении «Райффайзен-банка». Аренда ячейки оплачена на десять лет вперед. Вся необходимая информация — на брелоке. Номер ячейки, номер договора и так далее.

Она подняла ключ перед собой, удерживая его двумя пальцами. Видимо, предполагалось, что Евсеев подставит ладонь, она разожмет пальчики, и сделка состоится под мелодичный перезвон металла.

Евсеев ладонь не подставил.

— Сколько?

Она удивилась.

— Два миллиона уже заложены, Юрий Петрович. Первоначальный взнос. Потом будут ежемесячные вливания. В любой банк мира. Или наличными. Курьер доставит в удобное вам место.

Он внимательно изучил ее красивое, безмятежное лицо, взглянул на грудь под облегающей блузкой, на ноги с плотно сомкнутыми гладкими коленями. Вчерашнего вожделения не возникло. Вообще никаких эмоций: так разглядывают кусок говяжьей вырезки на витрине. Или симпатичную пушистую кошку.

— Я хочу купить хороший БМВ, — сказал он. — Поэтому первый взнос — три миллиона.

Кончик языка показался на мгновение, быстро облизнул красные губы.

«Если бы она была кошкой, — подумал Евсеев, — сейчас бы нервно била хвостом из стороны в сторону».

— Думаю, это вопрос решаемый!

— И в ячейку я, конечно, не пойду. Подыщите место, заложите тайник, словом, все, как положено…

— Хорошо, — она послушно кивнула.

Евсеев невольно вспомнил расступающиеся перед ним автомобили и услужливо загорающиеся зеленым светофоры. Да, что-то определенно поменялось в мире за последние часы…

— Нужную информацию просто бросите в мой почтовый ящик завтра ровно в двадцать один час.

— Еще пожелания будут? — «Светлана» многозначительно улыбнулась. Круглые коленки заметно разомкнулись.

— Да. Перестаньте нашпиговывать нашего пса микрофонами.

Она изобразила удивление.

— Помилуйте, вы меня демонизируете! И потом, я имела в виду совсем другое…

— Как сексуальный партнер вы меня не интересуете, — высокомерно сказал Евсеев и, возгордившись собой, ядовито добавил: — Тем более что на этот раз вы не использовали себе в помощь аэрозоль афродизиака…

— Наши люди блестяще справились с заданием, — подводил итоги Мел Паркинсон на совещании «русского» отдела. — Мало того что им удалось оставить на месте «патефон», они произвели целевую вербовку контрразведчика, который руководил его поиском! Это открывает блестящие перспективы в будущем… В общем, линия научно-технической разведки дала очередной позитивный результат…

Барнс, который руководил линией НТР, выпрямился и незаметно надул щеки. Когда-то он был похож на дога, теперь это сходство исчезло. Куда-то пропала породистая осанка, прямая спина, гордая посадка головы. А если что-то в нем и напоминало дога, то сильно постаревшего. Впрочем, это касалось всех здесь присутствующих.

— Браво, Дэвид!

Начальник отдела несколько раз свел ладони, будто аплодировал. Сотрудники его поняли и захлопали изо всех сил.

— Вместе с тем, линия ПР[9] у нас провисает. Во всяком случае, ободряющие доклады об успехах Партии маленьких людей закончились ничем…

— «Патефон» сохранили сотрудники агентурно-оперативной службы, — недовольно сказал Алан Фьюжн, который этой службой и руководил. — Отдел НТР тут ни при чем, не считая того, что в нем создан сам «патефон».

Это была чистая правда. Дэвид Барнс несколько скис.

— И как раз сейчас я хотел доложить, что разгон Партии маленьких людей может быть использован в пропагандистско-идеологических целях, — продолжил худощавый негр, который, по словам недоброжелателей, мог так сливаться с кожей черного кресла, что его невозможно было заметить. — Ее председатель Бруно Аллегро сейчас переживает сильнейший кризис, он все потерял, ночует на чердаке и вспоминает, как произносил ярчайшие речи, вел за собой массы и встречался с сильными мира сего…

Несмотря на все свои недостатки: педантичность, переходящую в занудство, медлительность и некоторое тугодумство, Мел Паркинсон умел схватывать перспективные идеи на лету и мгновенно их развивать, по существу перехватывая их авторство. Он поднял руку.

— Значит, надо вывезти этого обиженного политика в США и использовать его в политической игре! Это и будет так необходимый линии ПР козырь! — веско произнес начальник отдела и снисходительно посмотрел на Фьюжна. — Продолжайте, пожалуйста, Алан!

Но продолжать тому было уже нечего. Как нечего делать нападающему, который вывел мяч к штрафной площадке противника, но внезапно остался без него, ибо капитан команды сам забил победный гол.

— Прошу дать санкцию на операцию и соответствующие указания Гранту Лернеру, — промямлил он и замолчал.

— Это будет сделано немедленно! — бодрым тоном произнес Паркинсон.

Анна не понимала, что происходит. Задание было выполнено, но команды на возвращение почему-то не поступало. Грант несколько раз выходил на контакт с местной резидентурой, но ничего не рассказывал, а Анна, естественно, не спрашивала. Они сходили в Малый театр и в «Большой» ресторан, гуляли по Арбату, пили коктейли в баре «Q2» на двенадцатом этаже «Ритц Карлтона», откуда открывался замечательный вид на всю Москву. Кремль был совсем рядом, и каждый взгляд на него приносил удовлетворение, потому что где-то там, в подземных лабиринтах, по-прежнему работал «патефон». Но тогда что они здесь делают? Опыт Анны подсказывал только одно: на них хотят повесить еще одно задание, необходимость в котором появилась неожиданно. Так и оказалось.

— Сегодня у нас мероприятие, — сказал однажды утром Грант. — Собирайся, прогуляемся…

— Это куда?

— Недалеко.

— В Москве не бывает недалеко.

— Ничего, ты девочка выносливая.

Она вздохнула.

— Увы, уже не девочка. Причем ни в каком смысле. А что за мероприятие?

— Смотрины.

Ясно. Им покажут какого-то типа, фигуранта очередной операции. Возможно, это объект для вербовки, возможно… Возможно было все что угодно. Но ей происходящее не очень нравилось. Точнее, совсем не нравилось.

Когда отправляешься на «холод», особенно в Москву, наперед знаешь, что придется рисковать. Такова российская специфика. Много работаешь, в свободное время полагается хорошо выпить и закусить. В первую очередь — выпить, чтобы снять стресс. А когда дело сделано, надо быстро уносить ноги. Очень быстро. Очень! Так летчик, выполнивший смертельный «штопор», переходит в спокойный горизонтальный полет, чтобы отойти от перегрузок, рассеять розовое марево перед глазами, вернуть на место бьющееся в горле сердце… А если ему приходит приказ снова уходить в «штопор»?! Выдержит ли организм? Выдержат ли нервы? Не сломается ли психика?

В этот раз Анна с трудом переживала неожиданную задержку. Может, накопилась общая усталость, может, вымотало задание. Вербовать действующего контрразведчика — все равно что дергать за хвост тигра-людоеда. Она была опустошена и как-то очень быстро утратила интерес ко всему — к работе, к местной кухне, напиткам. Даже к Гранту. Временами он раздражал ее — со своими линзами, которые клал на ночь в стакан с водой, с остающимися на расческе волосами и шампунями против облысения… Похоже, и она его тоже раздражала, во всяком случае, уже несколько дней, а что более удивительно — ночей, он до нее не дотрагивался.

На «холоде» такие кризисы в отношениях между партнерами не редкость, и когда иссякают запасы дружбы, любви или лояльности, в дело вступают законы старшинства. Грант — старший в группе. Его слово — закон. Он может попросить тебя прогуляться с ним по утренней Москве, поужинать в «Пушкине», провести опасную вербовку, обеспечить прикрытие ценой собственной жизни, лечь под нужного человека… Это приказы, хотя они и могут звучать как дружеская просьба.

— Смотрины так смотрины, — пожала плечами она. — Надеюсь, невеста стоит того!

— Скорей жених, — хмыкнул Грант.

Такси застряло в пробке уже на Новом Арбате. Вышли, поехали на метро. Станция «Беговая». Небольшая улочка вдоль ипподрома. Кафе «Жокей». Первая половина дня, но людей много, в основном маргинальные личности, похожие на мелких гангстеров, безработных и разбогатевших на пару долларов бездомных. Все пили пиво. Без мюнхенских колбасок, без чешского вепрева колена, даже без соленых орешков. Только по соседству молодые неухоженные парни сосредоточенно обгладывали сухую воблу.

Грант тоже заказал пиво — себе и ей. Анна не терпела пива, но виски и коктейлей здесь не было. Она сделала глоток, поморщилась, осмотрелась.

Вот несколько небритых мужчин, заговорщически склонившись над кружками и настороженно зыркая взглядами по сторонам, ведут тихую и, очевидно, интересную для всех беседу. Вот двое пьяных, заглядывая в какую-то брошюрку, что-то доказывают друг другу.

Возле окна, обставившись добрым десятком кружек, сидят четверо неважно одетых людей. Один, воровато оглянувшись, достал из кармана маленькую бутылку водки, быстро разлил по кружкам прямо в пиво и пустую посуду поставил под стол. Рациональному уму западного человека невозможно понять, зачем он это сделал. Но у Анны была хорошая подготовка. «Чекушка» и «ёрш» — выдала тренированная память специфические русские слова. Четыре кружки с адской смесью глухо ударились друг об друга. Послышался смех — так смеются совершенно счастливые люди. Хотя нет, один не смеялся. И счастливым он не выглядел. Над столом торчала только голова. Косматая борода с проседью, шишковатый лоб, неестественно короткие руки и ноги, огромные кулаки. Карлик. Он хмуро воззрился на бокал, буркнул что-то, опрокинул его в себя и со стуком поставил на стол. Вытер губы рукавом. Громко рыгнул.

— Короче, приходим в Кремль. Пропускают сразу, без базара, ведут туда, в самый главный кабинет. Люстры там, хрусталь, золото, — продолжил рассказ карлик.

Самое удивительное, что собутыльники воспринимали его очень внимательно. Даже с соседних столов подходили послушать и отливали из своих бокалов пиво в кружку рассказчика.

— Откуда такое почтение? — кивнула Анна на происходящее. — Несчастный, опустившийся, нездоровый человек, а как-то сумел всех заинтересовать…

Лернер Грант улыбнулся:

— В России с древних времен блаженные были в почете, к ним прислушивались…

— Какие такие «блаженные»?

— Калеки, убогие, юродивые. Русские верили, что им открыто будущее. И цари признавали за ними дар предвидения. Их приближали, делали придворными шутами, позволяли резать правду-матку.

— Кого резать? — насторожилась Анна.

— Говорить правду, — пояснил Грант. — Прокопий Праведный, например, предсказал падение Устюжского метеорита, а Василий Блаженный — великий московский пожар одна тысяча пятьсот сорок седьмого года.

Она посмотрела на напарника, снова перевела взгляд на болтливого карлика.

— Ты хочешь сказать…

Грант кивнул.

— Да. Это объект нашей следующей разработки.

— Этот несчастный урод?!

— Не спеши с выводами. Впечатление бывает обманчивым. Еще совсем недавно этот человек возглавлял одну из крупнейших политических партий России.

Грант выдержал паузу.

— Перед тобой легендарный Бруно Аллегро, известный цирковой артист, председатель ПМЛ — Партии маленьких людей. Слышала?

Она кивнула.

— Конечно.

— Еще недавно он был популярней любой поп-звезды, собирался баллотироваться в президенты. И имел неплохие шансы, между прочим. В партии крутились огромные деньги, миллионы долларов… Но их распустили, и сейчас он побирается по пивным, зарабатывая на еду и выпивку историями о своем былом величии.

— Типичный российский блаженный? — сделала вывод Анна.

— Вроде того, — кивнул Грант.

— А мы при чем?

Грант загадочно хмыкнул.

— Поставлена задача его эксфильтрации в Штаты. Мученик режима, жертва политических репрессий и все такое… Короче, очередная политическая игра.

Между тем столик карлика окружили несколько местных завсегдатаев.

— Бруно, а теперь про подземелья давай.

— Не, про то, как ты с президентом шары гонял.

— Про президента уже было! Про атомную бомбу давай!

Бруно поднял руку с пустым бокалом. Несколько рук его поспешно налили до половины. Карлик глянул скептически, глотнул, после чего неспешно заговорил. Смешки за столом сразу смолкли. Голос у знаменитости был хрипловатый, зычный — голос опытного оратора или сказителя былин.

— Короче, закинулся раз я на охренительную глубину. Там ничего прямого и ровного нет в натуре, все сплюснутое. Это от дикого давления. Даже воздух густой и горячий, как кипяток, и дрожит от напруги. Мне академик один знакомый потом объяснил, что если б я был дылда худосочный, как вы, мне бы сразу капец пришел. Там еще такие лепешки всюду лежали, с пузырями, я так понял, что это кренделя разные сюда спускались и их приплюснуло по ходу, а пузыри — это глаза ихние. Но я ничего, устоял, хотя глаза тоже повылазили наружу и в коленках дрожь. Вот, блин, думаю, влип. И на фера мне надо было сюда соваться? Но тут же вспомнил, что дело государственной важности, мне ведь надо город спасать, десять мильонов жителей…

— А ты уже выдвигался тогда в президенты? — спросил один из собутыльников.

— А хрен его знает, не помню уже! — Бруно почесал бороду. — Помню, встретил я там мелких таких, невысоких, типа меня, они там как в каменном веке жили — так вот, это… они сразу объявили, что я их главный царь и хотят за меня голосовать…

Он опять почесался, пригладил торчащие волосы на голове.

— Наверное, выдвигался, выходит!

— Ну, и чего дальше-то было? — торопили его слушатели.

— Это… Оклемался я, значит, и побрел на ощупь. Потому что не видно ничего, даже свет от фонаря к земле пригибает, настолько мощно там давление прет…

Дальше пошло про подземных обитателей, которые ходят на четвереньках и охотятся на гигантских крыс, потом — про обнаруженную в недрах ядерную бомбу и битву со страшным Железным Амиром, потом — про торжественный прием в Кремле, который ему устроили по возвращении…

Грант заказал еще пива. Посмотрел на Анну: ну как? Женщина закатила глаза.

— Он мало похож на мученика режима. Скорей на обычного сумасшедшего. Какая с ним может быть политическая игра?

Напарник пожал плечами.

— В Фирме считают, что он высокообразован, прекрасный оратор и сможет разоблачить грязные выборные технологии российской власти.

— Вот эта рухлядь? Разоблачить выборные технологии?

— У меня тоже это вызывает сомнения. Но задание надо выполнять!

Анна сделала брови домиком, скосила глаза на Бруно и вопросительно уставилась на Гранта.

— Он без носков, обрати внимание. Ты уверен, что у него есть какие-то документы? Паспорт, водительское и прочее? По виду он — бомж. В клетке его повезешь? С ветеринарной справкой? Или в чемодане, как ручную кладь?

— Вот эти детали нам и предстоит выяснить. А потом определить способ эксфильтрации и все организовать. Как-никак, я главный специалист в этой области…

— Надеюсь, ты не собираешься меня под него подкладывать? — Анна насторожилась.

Грант задумчиво поджал губы.

— Думаю, до этого не дойдет, дорогая.

Через некоторое время у Бруно и компании закончилось пиво. Закончились и желающие доливать ему из своих кружек. Слушатели незаметно растаяли, как поздний снег под лучами весеннего солнца. Бруно остался один и заскучал. Но, поймав изучающий взгляд Лернера, рявкнул:

— Ну, чего уставился? Или в рог захотел?

Грант подозвал официанта, показал на карлика.

— Литр самого холодного этому господину, пожалуйста.

Господин Бруно выпятил нижнюю губу и снисходительно кивнул, давая согласие угостить свою царственную особу. А когда он удовлетворенно допивал кружку, Лернер подошел, приветливо улыбнулся и сказал:

— Нам надо поговорить. Хочу предложить вам интересную и высокооплачиваемую работу.

Лицо карлика в профиль напоминало кукиш. Сейчас кукиш приобрел презрительный и высокомерный вид: дескать, много вас таких шляется со всякими глупостями!

Лернер положил на стол стодолларовую купюру. Презрительное выражение тут же исчезло, а короткопалая ладонь мгновенно накрыла деньги. Теперь кукиш проявил явный интерес к предложению.

— Завтра в десять здесь же, у входа, — развил успех Лернер. — Мой помощник отвезет вас на беседу.

— Слушай, брат, если ты насчет точных меток, то я не по этому делу! — честно предупредил Бруно, открывая программу скачек с многочисленными карандашными галочками.

— Нет, я по другому делу.

Грант Лернер вышел на улицу. Анна, щурясь на солнце, уже ждала его, будто бы перебирая содержимое сумочки, а на самом деле осматриваясь по сторонам.

В течение оставшейся части дня они посетили не меньше десятка низкопробных баров и кафе. Сидели, пили пиво (Анна только делала вид, что пьет), перебрасывались словами с завсегдатаями, заводили ни к чему не обязывающие знакомства. Почти всем новым друзьям Лернер назначал встречу назавтра, в десять утра, у входа. Если за ними вели наблюдение, то запутались в многочисленных скоротечных контактах и, скорей всего, пришли к выводу, что они собирают «чернуху» о российской жизни — обычное занятие журналистов из капиталистических стран. Но никакого наблюдения они не заметили.

— И что я там буду делать?

Агент московской резидентуры встретил Бруно Аллегро у входа в «Жокей», посадил в машину и, покрутившись по городу, привез на конспиративную квартиру на Юго-Западе. Туда же, прибегнув ко всем возможным и невозможным ухищрениям, чтобы обмануть возможную «наружку», загодя прибыл Грант Лернер. Теперь они сидели напротив друг друга — элегантный Лернер в легком бежевом костюме и тонкой кремовой маечке, и неряшливый заросший карлик в выношенном сверх всякой меры, ушитом трико.

— Будешь жить в собственном доме, выступать в лучших цирках мира, читать лекции политикам и журналистам, — с ободряющей улыбкой ответил Грант. — Зарабатывать миллионы долларов, есть лобстеров…

— Я не люблю лобстеров, — перебил Бруно. — Это что еще за гадость?

— Тогда стейки, — охотно согласился Лернер. — Ты любишь стейки?

— Тогда я согласен, — быстро сказал Бруно. — Только где гарантия, что ты меня не обуешь?

Лернер растерянно глянул на грязные ноги карлика в детских сланцах.

— И одену, и обую! Гарантия — мое слово. И аванс, — он показал собеседнику не очень толстую пачку долларов.

— А как я окажусь в Штатах? — резонно спросил Бруно. — Кто меня выпустит?

— Я уже все продумал, — успокаивающим тоном произнес Лернер. — Скоро в Москву приедет концертная труппа лил… маленьких людей из Нью-Йорка. Ты заменишь одного из них — известного артиста Дюка Грански.

Он показал фотокарточку Дюка. Это был старый волосатый карлик-хиппи в очках и радужной налобной повязке. Бруно насторожился.

— Мне это мерещится или он в самом деле голубой?

— Еще какой! — с гордостью подтвердил Грант. — Снимается в сериале «Гномосеки», уже третий сезон. Дюк голубой, как калифорнийское небо! Очень позитивный персонаж!

— Мне насрать на ваше калифорнийское небо! Никого другого ты не мог подобрать?

— Это лучший вариант. На него никто не подумает. К тому же вы похожи. Тебе только надо сбрить бороду и изменить прическу. Тебя что-то смущает?

— Меня смущает то, что я буду изображать голубого старика, — сквозь зубы проговорил Бруно. — Что тут непонятного, б…дь?

Он еще раз посмотрел на фото.

— Хоть убей, не пойму, что у нас общего!

Грант вздохнул. Он приблизил фото к лицу Бруно, долго смотрел, придирчиво сравнивал, хмыкал.

— Никто не говорит о полном сходстве, — дипломатично сказал, наконец, Грант. — Ты моложе, симпатичней и на голубого не тянешь! Но это не страшно, никто внимания не обратит! Главное — общий облик. А здесь все будет нормально…

Бруно соскочил с дивана, подошел к зеркалу в шифоньере и принялся себя рассматривать. Скалил зубы, морщил лоб, оттягивал пальцами нижние веки. Да, рожа помятая. Волосы поредели. Седина кое-где пробивается. Ну и что? Но ведь он еще не старик! И не похож нисколько на этого Дюка! Он просто… как это сказать? Слегка запустил себя. Когда последний раз мылся? То-то и оно!

Он почувствовал, что все его козыри биты. Разве можно быть недовольным самим собой? Сгорбившись, обернулся к своему новому работодателю.

— Я одного не пойму: почему каждый раз, чтобы начать новую жизнь, мне нужно сбривать бороду? — на этот раз возмущение в его голосе было неподдельным.

— Давай, Бруно, счастливо! — Грант Лернер, широко улыбаясь, пожал карлику руку. — Там главный Тони Хук, ты его знаешь.

— Такой черный коротышка? — спросил Бруно. Он жевал резинку и заметно нервничал. — Здорово!

— Я специально его привлек к операции, — довольно сказал Лернер. — Тони даст все необходимые указания, а завтра ты уже будешь в свободном мире! И станешь известным и богатым…

— Ладно, бывай, я пошел!

Бруно выпрыгнул из кондиционированного затемненного чрева специально нанятого лимузина и направился ко входу в концертный зал. Грант проводил взглядом маленькую фигурку. Стараниями стилистов Бруно Аллегро преобразился. Промытые волосы доходили до плеч, они были ровно подстрижены и напоминали не неряшливую прическу бомжа, а богемную гриву актера или композитора. Что ж, специалист по эксфильтрациям сделал все что мог. Но в том, что его последнее напутствие исполнится, он сильно сомневался.

Над входными ступенями висела афиша, изображающая симпатичных мультяшных пингвинов на льдине, плывущей по морю. Пингвины танцуют и поют, широко разевая клювы. Из льдины торчит синий флаг, на нем надпись: «Впервые в Москве! Единственный в мире Нано-Театр (США)! Мировая классика и современные шлягеры в нанообработке!»

Бруно, в голубых джинсах Дюка, яркой рубахе Дюка, его радужной налобной повязке и очках, поднялся по лестнице и ногой распахнул дверь. Через минуту волосатый карлик-хиппи уверенно вошел в зал и осмотрелся. Здесь шла репетиция. Десятка два карликов и лилипутов, явно с дикого бодуна, бродили по сцене и выли тонкими голосами. Над сценой висел дым. По полу туда-сюда каталась пустая бутылка. Возможно, это был балет или что-то еще. Но не цирк, это точно. В цирке Бруно разбирался.

Тони сидел перед сценой за столиком с лампой и бутылкой виски. Он заметил Бруно, помахал рукой.

— Ну, и как тебе? — спросил он, когда Бруно плюхнулся на соседнее сиденье. — Все нравится?

Да, кроме лампы и бутылки виски с ним была еще длинноногая белокурая валькирия-переводчица.

— Месяц просидел в долбаной квартире, тебе бы понравилось? — буркнул Бруно. Он посмотрел на валькирию. Дылда, конечно, но ничего.

— Местная? Я тут всех перетрахал, кажись. Эту не помню.

Она оторопело уставилась на него.

— Переводи, не стесняйся! — подбодрил Бруно.

Валькирия что-то негромко сказала Тони на английском. Тони покачал головой.

— Нет, брат, она из Штатов. Вполне надежная сучка. При ней можно говорить все.

Он наполнил стаканы, протянул один Бруно:

— Так как тебе мой театр?

Бруно почесал затылок и тут же отдернул руку: прическу портить нельзя!

— Туфта. Но в моем случае выбирать не приходится.

— Скажу по секрету: это не мой театр. Я собрал его за три недели. Мое тут только имя. И за него мне прилично заплатили.

Тони Хук — известный голливудский актер. Черный. Рост 120 сантиметров. Когда-то он участвовал в рекламной кампании Партии маленьких людей, Трепетов отвалил за это немалые деньги. С Бруно они едва не подрались при первой встрече, потом подружились.

Еще Тони — миллионер. У него сеть заправок в Лос-Анджелесе, магазины товаров для животных и собственный «Нано-Театр», единственное в мире шоу с обдолбанными карликами… Вопрос: почему Тони миллионер? Ответ: потому что никогда не упускает случая заработать. В этот раз ему предложили слетать в Москву, чтобы помочь вызволить оттуда одного «узника совести», как ему объяснили.

— Слушай внимательно, брат. Выступление в восемь. В час ночи — вылет из Шереметьева. Каждая минута на счету. Дюка я уже отправил в посольство, он там отсыпается после вчерашнего. А ты посидишь в гримерке, будто заболел. И поедем мы не в автобусе, как все, а на машине. Чтоб никто ничего не заподозрил. Хотя группа сборная, собрали в спешке, они друг друга плохо знают…

— Тогда чего мне прятаться? — выпятил нижнюю губу Бруно. — Я тоже буду выступать. Эти ваши… менеджеры обещали, что я сразу начну зарабатывать!

Тони тяжело вздохнул.

А чего вздыхать? Тогда, в «Жокее», эта стремная парочка представилась как цирковые импресарио — Джон и Луиза… а может, Джордж и Хельга, или как-то еще. Если честно, Бруно плохо запоминал иностранные имена. Не суть. Джон заявил, что хочет пригласить Бруно работать на лучших площадках США и Канады с гарантированным годовым доходом в миллион долларов, а то и больше. Неплохо, да? Так почему надо откладывать заработки на завтра?

…Без десяти восемь. Он в гриме и парике, с радужной полоской на лбу, в белых туфлях на толстенной платформе. Он изображает кого-то из рок-звезд.

Актеры «Нано-театра» собрались в одной из гримерок. Тони быстро проговаривает что-то на английском, остальные подхватывают; это похоже на речевку или заклинание. Два карлика, одетых в костюмы Элвиса Пресли и Мерилин Монро, вносят стеклянный столик с аккуратно раскатанными дорожками кокаина. Это главный секрет и главная фишка театра — здесь играют только обдолбанные актеры…

Кто-то сунул ему в руки специальную трубочку для занюхивания из никелированного железа. Человек-огурец скалит зеленые зубы: давай, брат, не робей! Бруно Аллегро никогда не робеет. Он вспомнил, что не нюхал уже несколько месяцев. Может, полгода.

Белый порошок стремительно влетел в него, закружился, вопя и хохоча, как мальчик на горке в аквапарке.

Следующее утро он встретит в свободной стране свободным человеком…

Замигала лампочка над дверью. Звонок. Пора!

Карлики весело ломанулись на сцену. Бруно ломанулся вместе со всеми, чуть не упал. Очень неудобные туфли, будто на ходулях ходишь…

А на сцене почему-то стоял Мухомор — в костюме, вместо галстука шелковая борода до самого пупа. Говорил речь. Бруно тряхнул головой: не понял, это на самом деле или уже мульты пошли.

— …Неудивительно, что этот прогрессивный, единственный в своем роде театр приехал именно в нашу страну! Единственную в мире страну, где нужды и заботы маленького народа являются нуждами и заботами государства! Добро пожаловать!

Карлики с гиканьем и воплями выскочили на сцену, Мухомор еле успел скатиться по ступенькам в зал. И началось…

С этого самого момента (ровно в двадцать ноль-ноль) у Бруно, по-видимому, поехала крыша. События и время закрутились в спираль, что-то смешалось, что-то забылось, что-то, по-видимому, просто приснилось.

Грохочущая музыка. Маленькие фигурки прыгают по сцене, перемигиваются разноцветные прожектора, очень жарко, пот ручьями, внутри бурлит кокаин. Театр Тони Хука дает представление «Старые хиты в нанообработке!» Маленький Элвис Пресли рыдает в микрофон, Луи Армстронг мучает игрушечную трубу, Леди Гага ростом с пуделя ползает по сцене, звеня стеклянными рогами. Завывания и визг.

Бруно старается не отставать от других: у него электрогитара со стразами, пальцы в перстнях, зеркальные очки. На обращенных внутрь сцены видеомониторах ползут английские буквы — это слова песен, которые им нужно петь. Бруно ничего не понимает, он орет что-то свое, как буйвол в раскаленной саванне. Чем громче орет, тем сильнее закипает кровь, будто кто-то вталкивает туда дозу за дозой.

А вот включили дым и лазеры. Музыка стала отрывистой, тревожной. Ого, что-то сейчас произойдет! Бруно посмотрел в зрительный зал: вместо людей на креслах стояли пустые бутылки из-под водки и пива, маленькие баночки из-под рольмопсов, пузатые трехлитровые банки. Какая-то выставка стеклотары… Но при чем здесь человек-огурец, его оскаленные зубы? А-а, он просит Бруно не делать этого. Не надо, брат! Но уже поздно — и вот одна из маленьких бутылочек, в которых, кажется, сдают мочу в поликлинике, разбивается вдребезги! Дзынь! Осколки, осколки!

Бежать в одной туфле очень неудобно, каждый шаг — это будто забираешься левой ногой на высокую ступеньку, а потом спрыгиваешь с нее. Но почему он в одной туфле?

Стеклотара исчезла, зрители вернулись на свои места. На месте разбитой бутылочки для сбора мочи оказался раскачивающийся взад-вперед Мухомор, он зажал лицо руками, на руках кровь, длинная борода тоже в крови…

Но кругом дым и лазеры, так что никто не видел, кто разбил ему рожу. Может, потом, завтра, когда будут убирать зал, уборщица найдет белую туфлю на высоченном каблуке. Только Бруно к тому моменту будет в далекой свободной стране!

…Он открыл глаза и обнаружил, что уже там. Он стоит в аэропорту. Глаза слипаются после бессонной ночи. Грим потек, его подправляли в туалете в самолете. Аэропорт незнакомый. Все надписи на английском. Человек в темной форменной одежде спрашивает о чем-то. Бруно отвечает — тоже на английском. Нет, это вместо него говорит Тони. Но человек в форме благосклонно кивает. Все хорошо, можно идти. Здравствуй, Америка! Ура!

Лос-Анджелес. Пальмы. Рестораны на Сансет-Стрип. Прохладный песок Малибу. Ослепительная ночь над Голливудскими холмами, звезды выстраиваются в буквы: «Здравствуй, б…дь, Америка!»

Его встречают двое в строгих костюмах, один говорит по-русски. Его долго расспрашивают. Про политическую карьеру, про его замечательные законодательные проекты, про выборы, про фальсификации… Короче, про всякую хню… Он им и отвечает соответственно. Они удивленно переглядываются.

Один тихо говорит что-то другому. Но Бруно распознает несколько знакомых слов.

— Это кто обезьяна?! Ты сам обезьяна! Да я тебя…

Бруно Аллегро показал бы им, кто тут обезьяна, но они ловко закрутили ему руки за спину и пригрозили, что посадят в самолет и отправят обратно. Так что он не стал больше бузить. И правильно сделал: назад его все-таки не отправили.

Зато объяснили, что и как надо говорить. Ладно, хрен с вами. Бруно честно зубрил по бумажке, как тогда, во времена ПМЛ. Но голова варила плохо. Мозг нырял в туман и выныривал из него, чистый до скрипа и ничего не помнящий.

— Мне бы лекарство для памяти…

— «Кремлевские таблетки»? Нет, мы о таком даже не слышали.

— Что это за страна такая, мать вашу?

— Не нравится — поедешь обратно.

— Почему не нравится? Просто «кремлевские таблетки» иметь надо. Вы бы позвонили кому надо в Кремль…

Они опять многозначительно переглядываются.

О'кей. Ладно. Приехали в телестудию. Он все рассказал как есть — про то, как его любил народ, как хотел ввести «Закон о Всеобщем Благополучии», а эти с Мухомором во главе приняли свой б…дский «Гормональный закон» и прокатили его, Бруно Аллегро, тогда уже без пяти минут президента России, а Поляк с Краюхой партийную кассу увели с какими-то дагестанцами… Те, в телестудии, ржали, чуть не лопнули, он так и не понял, из-за чего.

Потом его пригласили еще в одну передачу, и на этом все заглохло. Двое в костюмах переглядывались, кому-то звонили, потом сказали ему, что политической фигуры из него не получится, поэтому пусть поживет у своего друга, который привез его в Америку, и готовится проявить свои гениальные цирковые способности. Дальше все покрылось туманом.

И вот уже в лицо тычутся большие теплые губы. Неужели красавица, вся накачанная силиконом? Нет, лошадь… Бр-р… Он на ранчо у Тома. Печет калифорнийское солнце. Он — пряничный человечек, которого забыли достать из духовки. Дайте воды, кто-нибудь! Он лежит на полу в амбаре и не может встать. Сколько дней или месяцев прошло? Не знает. Водка и кокаин — вот его пространство и время. Водка утром и вечером, водка продается везде, а за порошком надо ехать в Санта-Круз, на побережье.

Где мой миллион долларов?

Разбитая машина на обочине, горячий колючий песок, ссадины на руках и лице… Хм. Полицейский участок. Черная рубашка шерифа. Черное лицо Тони — вытягивается, хмурится. Да з…бали! Я все отдам, когда получу свой миллион долларов!

…Они представились как цирковые импресарио. Джон и Луиза… а может, Джордж и Хельга. Не суть. Они никакие не цирковые импресарио. Они — сволочи. Они остались в Москве, а Бруно здесь приходится расхлебывать за ними. Тони Хук впервые слышит, чтобы ему кто-то обещал миллионный контракт. Это разводка. Это вообще нереально. Цирковые здесь и десятой части этого не зарабатывают, и это лучшие из лучших!

Бруно в гробу их видел, этих лучших из лучших.

— Я — человек-ядро, понятно?!

— Ты — человек-никто, — припечатал шериф. — Сейчас увяжем по рукам-ногам, закатаем в коробку и отправим на родину багажом…

Ни фига. Снова появились двое в костюмах и отвезли к Тони. Тони уже не говорит ему «брат», вообще не разговаривает. Даже по телефону. Если бы эти двое не подбросили ему несколько новеньких хрустящих бумажек, было бы совсем плохо.

Но вот появился местный импресарио. Не такой фуфловый, как те, а настоящий. Толстый, в костюме, с сигарой и огромным перстнем на пальце, сразу видно — крутой перец! Предлагает, правда, не миллионы, а сотни тысяч. Только за его предложение и миллионов не захочешь!

Спасительный туман, сотканный из миллиардов крохотных снежинок… Он ныряет в него и слышит порой оттуда странные голоса.

«Иди! — кричат ему. — Чего встал? Давай, иди!»

Под ногами бездна в сто два этажа. Тонкий стальной трос тянется в размытую жарким смогом даль. Трос гудит, ноздри щекочет запах расплавленного асфальта, поднимающийся из глубины.

Он на крыше знаменитого небоскреба, который видел когда-то в кино.

Как он здесь оказался? Зачем?

«Иди!» — говорят странные голоса.

Рядом много людей, они смотрят на него через видоискатели камер, они попивают пиво, они скучают, они недовольны тем, что Бруно до сих пор стоит и смотрит на гудящий под ветром трос.

Но он просто не может. Он старый, у него лысина на темени, он похож на педрилу Дюка, который прятался в американском посольстве в Москве. У него закончились волшебные «кремлевские таблетки», он ничего не помнит, у него дрожат колени… Что непонятно?

У Тони лицо из черного асфальта, Тони опять недоволен. Он устроил это шоу, он заплатил журналистам и владельцам небоскреба, обо всем договорился. Что теперь о нем подумают?

А какая мне разница? Я человек-ядро, а не сраный паук, который пляшет на паутине!

Туману мне!

Уйдите все, отпустите меня! Туману!

И вдруг — холодные брызги на лице. Очнись, Бруно! Надо работать! Нескончаемый адский грохот, клубится белая взвесь, в которой собственная вытянутая рука кажется рукой призрака.

— Где я? — кричит Бруно и не слышит своего голоса.

Это Ниагара, Бруно. Граница США и Канады. Ниагарский водопад. Триста двадцать метров от края до края. Вот — пушка. Вот — лицензия на выполнение трюка. А вот — маленький храбрый человек, которого прозвали человек-ядро… Понимаешь?

Нет.

— Лезь, Бруно. Твой любимый трюк. Прыгай. Лети. Сгори — или утони!

Те же люди с камерами и пивом, им опять скучно.

Им всегда скучно, он тут при чем?

Тони, если хочешь знать, выложил за этот гребаный аттракцион целое гребаное состояние!

И что?

Завтра вся Сеть будет полна роликами о том, как Бруно Аллегро зассал!

Хрена вам! Бруно Аллегро не зассал! Он просто не в форме! Он едет за туманом! За мечтами, б…дь! И за запахом, б…дь, тайги!!!

Отвалите все! Убью, сволочи!!!

— Тогда, брат, тебе лучше возвращаться на родину. Или работай уборщиком на ранчо, за еду и триста долларов в месяц…

Когда туман наконец рассеялся, Бруно обнаружил себя в Шереметьеве, на скамейке перед терминалом «С». Раннее утро, кучки зевающих бомбил. Смуглая китаянка с огромными термосами на тележке («Кофе, чай, билинщики!») косо посмотрела в его сторону.

Взлетали самолеты. Объявляли посадку на рейс. Уборщик толкал тележку с мусорными пакетами.

Бруно встал, потряс головой. Что-то вспыхнуло в мозгу.

Сел.

Болело решительно все. Стал ощупывать себя, проверил карманы. Денег ни копейки, документов никаких. Только его старый телефон.

Он выставил перед собой ладони, долго смотрел на них, будто хотел прочесть по линиям свое недавнее прошлое. Опустил в ладони гудящую как колокол голову. Но и это не помогло.

— Эй, мужик, какое сегодня число?

— Шестнадцатое…

— А месяц?

— Пошел нах!

Он опять на родине, в Москве, в этом нет сомнений. Но что с ним было? Как он здесь оказался? Может, перелетел через Атлантику в отсеке шасси? И был ли он вообще… там? Или ему все это приснилось?.. Лос-Анджелес, Санта-Круз, раскаленный смог над Нью-Йорком, рев Ниагары?.. А?

Бруно перепугался.

А вдруг ничего не было, вдруг представление «Нано-Театра» недавно закончилось и сейчас ему только предстоит лететь в США? И все начинать сначала? Нет, с него хватит!

Он опять встал и, невзирая на вспышки в голове, быстро пошел прочь от аэропорта. Несколько раз оглянулся, ускорил шаг. В конце концов побежал…

Последняя «закидка»

Шестидесятиметровая толща земли плюс выстроенный над ней город… Миллиарды тонн давят сверху, норовят продавить поверхность до самого центра Земли. Тоннель и «Бухен» для них — крохотный пузырек воздуха, ничтожная, внестатистическая величина. Мгновенное схлопывание — пузырек лопнул, и больше ничего. Чудовищная тяжесть делает смерть невесомой, неслышной. И бесконечной.

Да, это очень важное уточнение. Бесконечной. Леший знал, что на самом деле свод рухнет не сразу. Это будет длиться секунду, две, пять. Во время обрушения идет поиск «слабых звеньев», точек проседания… И это в самом деле точки, а не векторы и не плоскости, вся подземная нерукотворная архитектура держится именно на точках. Оказаться в одной из таких точек — слишком большое везение. Никаких мучений, жизнь сразу перейдет в небытие… Не-ет, ему так не повезет. И Рудину тоже. Они уже часть этой земли, им никаких скидок, придется терпеть. А Ринго может повезти, потому что он красавчик и четвертого уровня не нюхал. Таким обычно везет…

Секунда, две, пять. Последние мгновения при ясном рассудке, полном понимании того, что происходит. Это и есть бесконечность. Боли не будет. Через пять секунд тело под огромным давлением распадется на отдельные клетки, которые займут свои места в тесном пространстве между камней и песчинок… Ни крови, ничего, даже на перегной не будет похоже. Чистый минерал вечности. Но будет ожидание. Оно уже началось, вот сейчас…

Леший тряхнул головой. Проморгался.

Б…дь, что с ним?

Колодец «Бухена» — труба трехметрового диаметра, в полторы сотни метров высотой, по внутренней поверхности старые, проржавевшие скобы. Они внутри, спускаются по этим ненадежным ступенькам. Вроде так. Да, точно, некоторые скобы раскачиваются, того и гляди вырвется… Тогда полетишь, и примитивная страховка не поможет…

Он посмотрел наверх. Луч фонаря выхватил там сероватый бетонный серпик. Под рукой ритмично дребезжала скоба в стене. Даже не дребезжала — громыхала.

— Леший, ты чего там?

Это Рудин. Снизу откуда-то, глубоко. Уже спустился.

— Я в порядке!

— Так чего гремишь тогда?

Чего, чего, подумал Леший. Накрыло. Руки дрожат. Мозги плавятся.

— Проверяю, б…дь, скобы! Чего непонятно?! — проорал он.

Заставил себя продолжить спуск. Бетонный серпик колодца вверху совсем крохотный. «Бухен» почти пройден. Скоро, скоро земля…

Не земля. Ад внизу. Где все они подохнут.

— Заткнись, — сказал Леший сам себе.

— Все, молчу, — ответил Леший сам себе. — Но ты сам все знаешь. Ты опытный диггер. Там что-то происходит. И еще не поздно…

Б…дь!

…Еще не поздно развернуть группу и подняться наверх.

Заткнись!

Нога с размаху ткнулась в твердое. Леший отпустил скобу и отряхнул руки. Рядом включились два «налобника» — Рудин и Ринго. Они сидели, не снимая рюкзаков, привалившись к стене. Ждали его. Два космонавта, блин.

— В следующий раз надо будет лебедку устанавливать, — сказал Леший. — Скобы прогнили. Я одну чуть не вырвал.

Он снял шлем «самоспаса» и высморкался на землю.

— Без лебедки точно навернемся когда-нибудь, — добавил он.

Белая стрелка промелькнула вдоль стены, исчезла в темноте. А на противоположной стене — аж четыре, и двигаются так синхронно, изгиб в изгиб. Змеи? А может, червяки какие-то. Скорее червяки, да.

Но потом Рудин заметил еще более странную штуку: они не сразу исчезают, а будто растворяются в стене. Глюки?

— Не обращай внимания! Некогда всякую х…ню разглядывать! — прикрикнул Леший.

В самом деле, некогда. Они шли очень быстро. А надо еще быстрее.

От тоннеля вбок уходили ветки. Он помнил каждую из них. Вот здесь святилище было. А здесь, перед входом, он ждал Пальца… Но, похоже, все изменилось. Ни одного следа. Неужели тот упырь со «стечкиным» всех своих сородичей порешил?

И вдруг под ногами захрустело. Смачно, отчетливо. Леший посветил вниз и увидел там целый ковер из каких-то мокриц и клопов и прочей нечисти. Они шевелились, блестели хитиновыми панцирями, наползали друг на друга — все было покрыто ими.

Рудин и Ринго уже подпрыгивали, матерились и трясли в воздухе ногами. Видно было, что им очень хочется зависнуть в воздухе, где-то между полом и сводом, но гравитация брала свое, и получалось только — хрясь, хрясь, хрясь…

— Такой х…ни никогда в жизни не видел… — сдавленно просипел Ринго. — Э, мужики… Если я блевану прямо в шлем, там ведь все забьется, да?

— Они в нашу сторону ползут, — отозвался Рудин. — И по стенам тоже…

И по потолку. Всюду. Они выдавливались из всех земляных пор, как фарш из мясорубки, и ползли, ползли в сторону, противоположную той, куда направлялись Леший с группой. Ползли навстречу. И переносить это было очень трудно.

Кто первый побежал, Леший уже не помнил. Кислорода не хватало и на полвздоха, но они, не сговариваясь, рванули, как пожарные к уцелевшему за стеной огня выходу. Ступать обычным шагом по этой дряни было просто невозможно. Сверху, с потолка, словно дождик моросил, они даже не отряхивались. Ринго поскользнулся, упал — брызги! — побежал на четвереньках, пока Леший не схватил его за рюкзак и не помог выпрямиться.

Белые стрелки, эти змеи или червяки… они не растворялись в стене, понял вдруг он. Это не глюки. Их просто пожирали на ходу более крупные твари.

«Прямо на ходу, — подумал он. — И нас точно так же сожрут…»

Впереди мелькнул десяток знакомых уже силуэтов, светлые точки глаз. Карлы — длиннорукие, облепленные рыжей шерстью и насекомыми — выскочили из боковой ветки, бросились навстречу. Не раздумывая ни секунды, не замедляя бег, Леший выстрелил… Шарахнулись в стороны, припали к земле, прижались к стенам, короче — ушли с дороги, исчезли. Через несколько секунд нога угодила во что-то еще живое, что-то хрюкнуло под башмаком, чьи-то пальцы попытались ухватить за штанину… Проехали.

Казалось, сама земля движется им навстречу, стелется под ноги, как электрическая беговая дорожка.

Все живое бежит, покидая эти места.

От чего оно бежит?

Он перестал считать мелькающие по бокам тоннеля ветки. В горле застрял сухой кусок дерева, дыхание со свистом просачивалось сквозь узкие поры.

Хрясь, хрясь.

Уже близко.

По стеклянному забралу «самоспаса», постукивая острыми коготками, деловито пробежал огромный хвостатый паук. Он светился дрожащим пульсирующим светом, как огонек на новогодней елке, а рисунок на брюхе напоминал человеческое лицо с закрытыми глазами и шевелящимися длинными усами…

Жуть! Что же это творится?!

Наконец кошмар закончился. Над «Адской Щелью» плавали клочья красного тумана. В воздухе вспыхивали тонкие капилляры молний. Снизу, то нарастая, то стихая, шел непрерывный гул.

Леший остановился у края пропасти, согнулся, уперся руками в колени.

— П…ц, — выдохнул он. — Три минуты отдыха…

Здесь никого и ничего — ни насекомых, ни крыс, ни подземных жителей. Чисто. Даже микробы и те, наверное, давно сбежали отсюда.

Ринго смотрел перед собой, уронив челюсть. Рудин привалился к стене, отдыхал — он все это уже видел. Его ноги мелко вздрагивали от перенапряжения.

Лешему показалось, что противоположная сторона разлома словно отступила назад. Хотя… Так оно и было на самом деле. Кусок фанеры с выведенной когда-то Башмакиным надписью «Территория СССР» находился теперь почти у самого края пропасти. Разлом растет.

Словно в подтверждение этих мыслей отвалился и рухнул вниз кусок породы почти у самых ног Ринго. Он отскочил назад, неуклюже взмахнув руками.

— Леший, слышь… Здесь и раньше замес был хреновый, — прохрипел в наушниках голос Рудина. — Но все равно не так, как сейчас. Это вообще жопа, зацени… Чего мы приперлись-то сюда?

— Мы приперлись за золотом, — сказал Леший.

Тяжелое дыхание в наушниках. Кажется, Рудин и в самом деле успел забыть.

— Там его тонны. — Леший махнул рукой в сторону разлома. — Это наша последняя удача. И мы уже здесь. Осталось взять и свалить отсюда…

Рудин пошевелился.

— Два швеллера торчат на той стороне, — сказал Леший. — Как «коза» из пальчиков. Видишь?

— Вижу, — сказал Рудин уже другим голосом.

— Готовь тросомет. Попадешь?

— Наверное. Попробую.

— Ринго, сюда! Страховать будешь!

Ринго как-то странно двигается — маленькими шажками, руки подергиваются, бедра покачиваются. Улыбка на всю рожу. И зубы — клац-клац.

— Ты что, б…дь, танцевать сюда пришел?

Леший сорвал с него шлем с нагубником, отвесил пару пощечин. Немного переборщил, кажется. Рудин сзади подхватил его, не дал упасть. Леший вернул шлем на место, встряхнул Ринго за плечи.

— Ну? Или тебе всю рожу разукрасить?

Ринго покачал головой: нет-нет, я в порядке, все нормально. Но улыбка приклеенная осталась.

— Всё! Работаем! Времени нет!

Рудин уже вставлял в тросомет анкер со сложенными крючьями — будто арбалет заряжал.

Первая попытка. Массивная стрела, разматывая трос, перелетела через багровую пропасть, но не зацепилась. Мимо!

Вторая.

Отчетливо звякнуло железо. Рудин дернул трос — анкер намертво заклинило между двумя швеллерами.

— Я пойду, — сказал Леший, застегивая широкий пояс с роликовым зацепом.

Раньше переправы проходили проще. Он надел зацеп на трос и покатился на роликах. Вниз не смотреть. Там бурлящий багровый ад. Трос нагрелся за каких-то две минуты — приходится часто-часто перебирать руками, иначе удержать невозможно. Комбинезон как раскаленная фольга. Быстрей, еще быстрей!

Леший добрался до края, отцепился, быстро закинул конец своего троса Рудину — тот установит блоки для быстрой переправы. А пока…

Золото. Сколько успеет вынести.

Леший развернулся и пошел.

От КПП остались одни руины: грибок для часового свален и порублен в щепы, мешки с землей, за которыми стоял огромный ДШК, разбросаны и распороты, как трупы, все вокруг изрыто и изгажено — карлы, как могли, осквернили форпост Стража Неба.

Но пробраться на склады они не могли, там стальные двери… Ведь так?

Он вошел в тоннель, ведущий к Хранилищу.

— Леший!!! — пропищало в ухе.

Он обернулся. Рудин там, на другой стороне, прыгал и махал ему рукой. Леший до отказа прибавил громкость в переговорном устройстве.

— Что случилось?

— Ты что, не видел?! Б…дь!!! Возвращайся скорее!!!

— Что я должен был видеть?

Рудин будто не слышит. Руками машет, как мельница.

— Бегом, Леший!!! Скорее!!! Или — п…ц!!!

— Да что там такое, мать твою?!

— Начинается! Уже началось!! Ахнуло так, что тросы чуть не перегорели!!

Леший застыл. Что именно началось, он не знал. Но он слышал идущий из глубины гул, он помнил, как уходила из-под ног земля, как ворочался и вздрагивал во сне там, где-то у самого центра Земли, невидимый великан…

И что? Он в двух шагах от десятитонного склада с золотом. Его последняя удача. Другого шанса не будет.

А если сгорят тросы?

Тогда тоже… Ни шанса.

Ни там, ни там. И как быть?

Ответ пришел из разлома. Взметнулось вверх красное облако, от которого даже на расстоянии шел дикий жар, будто по лицу врезали раскаленной сковородой. Протянулись вверх и погасли тончайшие нити молний. И земля качнулась так, что он едва удержался на ногах.

— Леший!!!

Он бросился назад. Набросил капюшон, согнул голову, вдавил в грудь подбородок, сколько позволило забрало «самоспаса». Воздух трещал от жара. Стальные тросы светились красным — то ли отсвет, то ли их раскалило облако.

Выхватил из кармана запасные перчатки, надел на ходу — нырнул к тросу, подцепился.

Рудин с Ринго отступили почти к самому тоннелю.

— Тащите!

Едва он закрепил зацеп, как они начали тянуть его трос. Теперь он почти летел над огненной пропастью. Ролики визжали.

И все равно задымилась ткань, и кожа задымилась, запахло паленым мясом. Как барашек на вертеле, подумал он. Визжат блоки, трос гудит, сквозь зубы прорывается вопль: да скорее же!

Пролетел, выкатился на землю, и тут же его подхватили под руки, поволокли, поволокли… И вдруг швырнули вверх, вбок… Да вы чего, пацаны, с ума посходили? Нет, Рудин и Ринго тут ни при чем, это сотрясается, бьется в конвульсиях земля.

Фьюу-у-у… Бац! Рядом хлестнул сорвавшийся с анкера трос.

— Уходим в тоннель!

На тоненьких ножках молний из глубины разлома торжественно, как невиданный воздушный шар, поднялось еще одно облако… И тут же вслед за ним с ревом взметнулся ослепительный бело-красный поток, встал, как стена, от края и до края разлома, ударил в потолок, разорвал его и разлился миллионом обжигающих искр…

Леший ослеп. Его вытолкнуло куда-то, как пробку из бутылки шампанского, он ударился, несколько раз перекатился через себя, встал, побежал, упал, опять поднялся.

Он видел собственную тень, длинную, бесконечную, протянувшуюся в глубь тоннеля. И еще две тени — Рудина и Ринго. Тени шевелились, качались и ударялись друг о друга, словно фигурки в кукольном театре ужасов. Они бежали. Их спины сжигал огонь. А впереди зловеще ждала темнота.

Покрытая копотью площадка «Бухена» показалась вдруг уютной и безопасной, как родная квартира. К тому же теперь здесь было почти светло. Они лежали, раскинув руки, смотрели на сполохи света на потолке и не верили, что спаслись.

— Сюда оно не доберется, — сказал Рудин.

— Слишком высоко, — сказал Ринго.

Леший ничего не сказал. Не хотел их расстраивать. Заставил себя приподняться, заглянул в колодец. Тот был наполнен светом и жаром. Нижний тоннель, скорее всего, уже не существует. Интересно, карлы поднялись сюда? Тогда встречи с ними станут чаще…

Снова лег. Нестерпимо хотелось содрать с себя «самоспас», вдохнуть полной грудью. Но здесь все пропитано сернистым и угарным газом, лучше не рисковать.

Долго молчали. Обожженная кожа саднила. Леший следил за сполохами. Они не разгорались, но и не гасли. В наушниках слышалось хриплое дыхание товарищей.

— У «Битлов» песня есть такая — «A Day in the Life»… Там в финале симфонический оркестр вступает, все начинают с самой нижней ноты и постепенно так, постепенно поднимаются до самой верхней. Всю душу вынимают. А потом — дикий такой аккорд на шести роялях. Ба-бамм! Как взрыв. Вот сейчас было что-то похожее… Не, честно. У меня, б…дь, чуть мозги не вытекли.

Это Ринго. Красавчик Ринго.

— Так что это такое было? А, Леший? — спросил Рудин. — Землетрясение, да? Типа извержения что-то, да? Как на Гавайях?

— Не знаю, — сказал Леший. — Хрень какая-то.

— А дальше что будет? Ну, если оно все-таки вверх попрет? Весь «минус» накроет, да?

— Не знаю, — повторил Леший.

На самом деле не только «минус». Город накроет тоже. Вторые Помпеи будут. Не сейчас, так потом когда-нибудь, через месяцы или годы. Леший даже не знал, что ему больше жалко — «минус» или Москву. Не хотелось об этом думать. Вообще ни о чем.

— Слушай, а ты успел что-то взять из Хранилища? — встрепенулся вдруг Ринго. — Хоть один слиток?

— Нет, — сказал Леший. — Когда бы я успел? Вы же орали: давай назад!

— Так я думал, ты уже сбегал, взял чего надо… Нет, ты что, серьезно? Ни кусочка?

— Я даже подойти к нему не успел.

— Вот блин! — разочарованно протянул Ринго. — А я-то думал…

Леший хрипло рассмеялся.

И Рудин вслед за ним.

Огненные сполохи на потолке играли, прыгали, кружились в танце — видно, тоже смеялись. То ли радовались вместе с диггерами, что те остались в живых. То ли насмехались над ними.

Эпилог

Главное за сутки

«Землетрясение магнитудой 4,5 балла зарегистрировано в Москве. В полдень жители центральных районов столицы ощутили подземные толчки: в квартирах передвигалась мебель, раскачивались люстры, на стенах некоторых домов образовались трещины. Перепуганные люди выбегали на улицу. В 12–10 была произведена эвакуация из горбольницы № 23 на улице Яузской и НИИ Неотложной детской хирургии на Большой Полянке. Также был эвакуирован персонал из несколько офисов внутри Садового кольца. Толчки продолжались в течение 18 минут. Жертв и серьезных разрушений не зафиксировано».

Lenta.ru

Наступает новая сейсмическая эпоха

«…Уникальность этого явления заключается в том, что Москва находится в зоне слабой сейсмической активности, и все землетрясения здесь — это лишь отголосок далеких катаклизмов, — заявил агентству РИА „Новости“ директор Российского института географии Михаил Авдеев. — Например, землетрясение в Южных Карпатах весной 1977 года отозвалось в Москве серией толчков силой в 4 балла. Были и другие случаи. Но то, что произошло сегодня, это исключение из всех правил. Согласно предварительным данным, эпицентр находился непосредственно под Москвой на глубине 60 километров! Мы перепроверяем эти сведения, но не исключаю, что в истории сейсмических исследований наступает новая эпоха, и Восточно-Европейская платформа, на которой находится Москва, уже не так безопасна, как нам казалось раньше…

…Огромный город растет не только вверх и в ширину, он растет вглубь, он вгрызается в землю, меняет геологическую структуру. Метро, коммуникации, бездумная несанкционированная застройка… И не только это. Происходят невероятные вещи. Мне, ученому, доктору наук, не пристало это говорить, но… Хотя мы и живем в Европе — так считается, — наша алчность, коррумпированность, безоглядность, безбашенность наша — они характерны скорее для какой-нибудь примитивной островной цивилизации папуасов в Океании. Где, как известно, находится целая россыпь так называемых сейсмических дуг… В этом есть какая-то связь. Хочешь жить как дикарь — будь готов платить за это! Земля уходит из-под наших ног. Мы сами готовим свою погибель — исподволь, сантиметр за сантиметром. Это лишь первый сигнал. Главное, чтобы он был услышан…»

РИА «Новости»

Едва перестали раскачиваться люстры в квартирах на Арбате и Тверской, над Москвой вдруг разразился сильнейший ливень. Люди боялись заходить в дома и вынуждены были мокнуть на улице. В шлепанцах и домашней одежде. Зонтов, естественно, никто с собой не прихватил. Офисные работники вызывали такси и разъезжались кто куда — по друзьям и знакомым, по кафешкам в окраинных районах Москвы. Остальные стояли. Домой нельзя. И уйти — нельзя: а вдруг мародеры?

В 13–00 МЧС объявило, что опасности больше нет, можно возвращаться по квартирам. И дождь тут же прекратился. К нескольким десяткам пострадавших с инфарктами, ушибами и приступами истерии добавилась еще дюжина с простудой и даже один случай крупозного воспаления легких.

Разбитые сервизы. Упавший шкаф. Сломанная ножка кабинетного рояля. Прорвавшаяся труба канализации в доме шесть по Брюсову переулку. Несколько трещин на фасадах вдоль Воздвиженки.

Других последствий землетрясения не было. Если не считать невидимых трещин, которые неожиданно прошли между некоторыми людьми. Между старыми друзьями, коллегами, добрыми знакомыми. Хотя на самом деле неизвестно, землетрясение тому виной или какие-то иные процессы. Человеческие отношения — дело тонкое, темное, всяких сюрпризов здесь таится куда больше, чем в любой сейсмологии…

Трепетов слушал, прижав трубку плечом и придирчиво разглядывая только что остриженные и обработанные ногти. Придирчиво трогал, проверяя — нет ли неровностей и заусенца, сгибал и разгибал пальцы, подносил их то к самому лицу, то отодвигал подальше. Немудрено — дело-то важное.

— Н-ну… Я не совсем понимаю, к чему ты клонишь, Кир…

— Только не прикидывайся дурачком. Тебе это уже не поможет, — голос личного советника президента Сулимова в трубке был холоден и бесстрастен. Так могла бы говорить, например, вот эта посеребренная ванночка с водой на столике. Или пилка для ногтей, которую держит наготове симпатичная маникюрша, дожидаясь, когда клиент закончит разговор. — Тебе это не поможет, — повторил Сулимов. — Твой план провалился. Хотя продуман он был тщательно…

— Какой план? — на ногте большого пальца он обнаружил острый край и протянул руку маникюрше, она все поняла без слов и принялась аккуратно работать пилочкой.

— Ты подсунул мне этого карлика, раскрутил его дешевыми приемами и пытался захватить власть в стране! — выкрикнул Сулимов. Он никогда не кричал, значит, ситуация была крайне серьезной. Видно, ему грозило увольнение с волчьим билетом.

— Я тебе никого не подсовывал. И никаких планов не строил. Если бы не ты, он бы до сих пор тихо-мирно работал у меня в «пристяжи».

— И это не ты готовил для него тексты речей? — еще сильнее закричал Сулимов.

— Конечно, не я!

— И в Америку его отсылал не ты? Не ты дал ему возможность вылить ушат помоев на нашу избирательную систему?

— Конечно, не я!

Сулимов некоторое время молчал. Было слышно только его тяжелое дыхание.

— И на политический Олимп ты не собирался? — ехидно спросил советник президента. — А у нас есть запись, что именно собирался! Так что точка невозврата пройдена. Шеф в ярости!

Черт! Трепетов растерялся. Такой разговор действительно был. И не применительно к этому долбаному карлику, а в связи с подземным золотом. Неужели Лев Николаевич слил? Вот ведь… Но это дело серьезное…

— Это не касалось чего-то конкретного! — озабоченно сказал он. — Просто вырванная из контекста фраза! Хотя, конечно, враги могут использовать ее против меня… А карлика я давно не видел и видеть не хочу…

— Еще бы! Не ставшая козырем «шестерка» сбрасывается в отбой.

— Послушай меня, Кир…

— Твои объяснения никому не нужны! — злорадно перебил Сулимов. — При чем здесь карлик? Жалкий, отработанный материал. Он никому не интересен. Если его даже повесят на Триумфальной арке, никто не обратит внимания…

— А если повесят меня — обратят? — с какой-то легкомысленной игривостью поинтересовался Трепетов и, протянув руку маникюрше, кивнул — та стала наносить на ногти бесцветный лак. Девушка была очень недурна собой: смуглая кожа, азиатский разрез глаз, симпатичные ямочки на щеках.

— Повесят — не повесят, но за тебя возьмутся, Семен. Крепко возьмутся. Скажу по старой дружбе: на тебя открывают три уголовных дела. И это только начало. Ближайшие четверть столетия ты гарантированно проведешь где-нибудь в болотах Карелии. С бензопилой в мозолистых руках…

Сулимов не выдержал, рассмеялся злорадно.

Трепетов улыбнулся и опять посмотрел на свои ногти. Они были безукоризненны.

— Мне очень страшно, — сказал он и благосклонно улыбнулся маникюрше.

— Бойся, не бойся, а тебе все равно кирдык. Ты заигрался, Сёма. Потерял нюх. Потерял страх. И как следствие, потерял доверие у определенных людей.

— Когда меня арестуют?

— Как бывшему другу скажу — это вопрос минут. За тобой уже поехали. И все дороги в Жаворонки перекрыты…

— Ай-ай-ай! — Трепетов протянул девушке купюру и слегка помахал рукой: сдачи не надо.

— А если клетка пуста? Вдруг птичка улетела? — насмешливо спросил он и бросил взгляд в окно. Прямо за террасой начиналась пальмовая аллея, а еще дальше плескался лазурный бескрайний океан. Одетая в розовое кимоно маникюрша поднялась из-за столика, присела в поклоне, произнесла короткую певучую фразу на каком-то экзотическом наречии и удалилась, дробно стуча деревянными подошвами.

— …И чистит перышки где-нибудь в другом месте?

— Врешь, — хмыкнул Сулимов. — Этого не может…

— Может, Кир. Очень даже может.

Трубка замолчала на некоторое время. Там просчитывали возможность блефа.

— А твои активы? А недвижимость?

— Ну, что-то я успел перевести или продать, что-то не успел. Но это мелочи, Кир.

— А твои бабы? — чуть не взвизгнул Сулимов. — Маша? И эта новая, как ее… Полина?

— А что бабы? — рассмеялся Трепетов. — Были эти, будут и другие. Здесь, кстати, попадаются очень неплохие экземпляры.

— Ты никогда не сможешь вернуться сюда!

— Весьма сожалею.

— Тебя все равно вычислят! Ты…

Трепетов отключил связь и убрал телефон в карман. Послышался знакомый дробный перестук. Из соседней комнаты вышли две другие девушки — в таких же розовых кимоно. Правда, сшиты они были из тончайшего прозрачного шелка — местные обычаи запрещают работницам массажных салонов выходить к клиенту без одежды. Правда, когда сам клиент попросит их раздеться, они это делают с удовольствием.

— Ну что, готовы, девочки? — пророкотал Трепетов и смешно подвигал бровями.

Девушки рассмеялись, радостно защебетали на своем птичьем языке. Русский олигарх, кряхтя, величественно поднялся из кресла.

— Что ж, тогда — вперед!

В квартире на Сивцевом Вражке все оставалось по-прежнему. Даже батарея пустых бутылок, украшавшая подоконник и шкафчики в кухне, благополучно пережила землетрясение. В ушах у Лешего еще стоял грохот светопреставления, болели обожженные руки и спина. Но это было там, в глубоком «минусе». Здесь в минуты катаклизма, похоже, лишь позвякивала посуда и ныли автомобильные сигнализации. Леший был даже несколько разочарован.

Неделю провел дома. Никому не звонил, выходил только один раз — за продуктами и пантенолом для лечения ожогов. Его тоже никто не беспокоил.

Но… Когда деньги закончились, ему пришлось снова достать из тайника обкоцанный золотой слиток, делать отпилы и искать покупателей. Получалось так себе. Скупы боялись брать немаркированное золото, а если и брали, то пытались его обмануть, сбивали цену ниже плинтуса. Пару раз его пытались пощупать бандиты. Пришлось показывать им гранату — универсальный пропуск в рай или ад, в зависимости от заслуг каждого. Это действовало.

Однажды он попал в поле зрения полицейского информатора, и получивший очередное звание майор Комаров прочел агентурное донесение:

«…Объект, известный в диггерских кругах под кличкой Леший, пытался продать десять граммов непробированного золота…»

Но отреагировал на это Комаров весьма своеобразно: разорвал и бросил в корзину со словами:

— И насрать! Это не самый большой преступник в стране!

Потом майор позвонил Лешему (немало его этим удивив), расспросил о здоровье, о том о сем, а потом, замявшись, сказал:

— Так это, слушай… Помнишь, ты обещал взять меня в «минус»? Может, на недельке все-таки выберемся? У меня тут как раз три дня отгула… А?

— Ничего я не обещал, — сухо ответил Леший. — И в «минус» я не хожу.

Майор Комаров мог и обидеться, конечно. Но, судя по тому, что за Лешим так никто и не приехал, и даже повестки он не получал, и продолжал исправно снабжать московских скупов непробированным золотом высшей 999-й пробы — все-таки не обиделся.

Зато приехали другие. Толстомордые, крепкоголовые, немногословные, на черном BМW Х6 с тонированными стеклами.

— Лев Николаевич в гости приглашает. Гранаты, стволы, ножи есть?

— В других брюках остались, — развел руками Леший.

— Тогда езжай в чем стоишь.

Стоял Леший в одних домашних трениках и тапочках. Впрочем, его все равно обыскали.

— Мне надо Льву Николаевичу видеокамеру передать.

— Камеру бери.

Лев Николаевич ожидал его в тихом придорожном кафе, за столиком на пустой террасе. Угощение программой визита предусмотрено не было.

— Мои люди ждали вашего возвращения в условленном месте, — сказал он. — Вы не пришли.

— Пришлось выйти в другом месте. Были обвалы. Решили не рисковать.

— Наверное, диггеры — очень осторожные люди, — предположил Лев Николаевич.

— Живые диггеры — да. А мертвые — такие же, как и все остальные. Кстати, останки наших предшественников я снял.

— Камера не пострадала?

— Цела. Но кроме погибших мы ничего не снимали.

— Почему?

— Не дошли до Хранилища. Не успели. Про землетрясение слышали?

— Ну, еще бы…

— Мы оказались в самом эпицентре. Если бы прошли дальше — сейчас бы не разговаривали… Вот, полюбуйтесь…

Леший показал следы ожогов на руках.

— И спина обгорела. Могу показать для убедительности.

— Спасибо. Вы достаточно убедительны. Пока все сходится.

Лев Николаевич задал еще несколько уточняющих вопросов. И, наконец, главный:

— Значит, Хранилище больше не существует?

— На уровень выплеснулась раскаленная лава. Думаю, не только Хранилище накрылось медным тазом, но и весь горизонт, — сказал Леший. — Проверять не рискну.

— Золото — и медным тазом… У вас образное мышление.

— Спасибо.

— Столько драгоценного металла пропало зря. Жаль, — посетовал Лев Николаевич.

— Почему же пропало? Наверное, когда-нибудь люди наткнутся в этом месте на россыпь золотых самородков непонятного происхождения. Или на один огромный спекшийся самородок весом в десять тонн. Но это будет уже в другую геологическую эпоху. Ваш шеф до этого не доживет.

Лев Николаевич пошевелился, проводил взглядом проезжавшую мимо фуру. Выпил стаканчик воды без газа. Вздохнул.

— Трепетов больше не участвует в этом проекте, — сказал он. — И в других проектах тоже. Телевизор смотришь? Газеты читаешь?

— Нет.

— Он здесь уже не живет. По крайней мере до следующей геологической эпохи.

— Ничего, — сказал Леший. — Миллиардеров в России много. Без работы не останетесь.

Лев Николаевич приподнял брови и прокашлялся. Возможно, он и рад бы отдохнуть, но при таком количестве миллиардеров это весьма проблематично.

— Работаем, — коротко заметил он.

— Значит, все снаряжение я могу оставить себе? — спросил Леший. — Вряд ли оно понадобится вашему следующему миллиардеру…

— Оставляй, мне оно как-то ни к чему, — сказал Лев Николаевич. — Только одно условие, диггер: когда-нибудь оно может понадобиться мне. И ты тоже можешь понадобиться. В Жаворонках с гранатой ты хорошо выступил. Зачетно. Будешь у меня в резерве…

Леший даже не поморщился. Он сам определял, кто у кого в резерве. Но сказал спокойно и безразлично:

— В резерве так в резерве. Ваши мордовороты мой адрес знают.

Лешего усадили в черный Х6 и отвезли обратно на Сивцев Вражек.

Оставшись один, Лев Николаевич внимательно осмотрел видеокамеру, достал кассету, отогнул подвижную планку, проверил состояние пленки. Затем взял пинцет и извлек откуда-то изнутри крохотный прибор, похожий на обычную радиодеталь на двух металлических ножках. Завернул ее в салфетку, спрятал в потайное отделение бумажника. После этого Лев Николаевич слегка приподнял ладонь и пошевелил пальцем. Из припаркованной рядом с кафе легковушки вышел молодой человек интеллигентного вида.

— Присаживайся, Цифра. — Лев Николаевич указал ему на стул, где только что сидел Леший. — Кто пеленговал диггеров по радиомаяку?

— Паша и Очкастый. Я писал программу, они пеленговали.

— Теперь мне нужна точная карта их перемещений с привязкой по трехмерным координатам. Сможешь сделать?

— Под землей все координаты условны, — сказал Цифра. — Привязываться нужно к реальным объектам. К коммуникациям, например…

— Тогда скажи Паше, пусть отожмет где хочет план коммуникаций Центрального округа. Не хню из Интернета, а что-то посерьезнее.

— Попробуем. — Молодой человек подумал, провел рукой по идеально выбритому подбородку. — Просто мне показалось, что эту тему вы как бы закрыли за бесперспективностью… — Он поспешно добавил: — Возможно, я ошибся.

— А хрен его знает, — неопределенно сказал Лев Николаевич. — Поживем — увидим…

На следующее утро Леший сдвинул в сторону трюмо в прихожей, снял несколько досок ламината — это был его тайный выход в «минус», — и ушел, так сказать, из вышнего мира. Ушел впервые после неудачного спуска в Хранилище. Ушел один, почти на сутки.

Внизу, под городом, землетрясение сказалось сильнее, чем наверху. Он почти сразу обнаружил две трещины в местном коллекторе под Гагаринским переулком и большой пролом — в магистральном, в самом «Бродвее». Монтеры сюда пока еще не добрались. И доберутся, судя по всему, не скоро — трубы целы, лишь из одной еле-еле сочится вода.

За проломом открывалась огромная пустота. Если смотреть со стороны, этот участок коллектора просто висел в пространстве, ограниченном с двух сторон пластами глинистой, с грязными темными подпалинами, почвы. Похоже, разлом был свежим — земля еще не была утрамбована потоками грунтовых вод и легко осыпалась под руками.

Леший закрепил в коллекторе стропы, спустился вниз.

То, что он увидел, походило на волшебный диггерский сон. Как крысиные ходы, в пластах зияли провалы давно похороненных и забытых подвалов, тоннелей и каких-то узких нор, выложенных бурым кирпичом, покрытых древней, рассыпающейся при первом прикосновении известкой. Он кое-как пролез в одну из нор и почти сразу наткнулся на расколотый горшок. Среди черепков валялись покрытые зеленой окисью монеты. Всадник с занесенным мечом… Ощетинившийся перьями орел… По всем признакам — польский полугрош, тысяча шестьсот какой-то там год. Смута, Лжедмитрий, наемники короля Сигизмунда в Москве…

Леший набил монетами два набедренных кармана. Не золото, конечно, ну да на первое время хватит. А потом он обязательно найдет еще. Пусть не деньги. Он согласен на что-нибудь другое — библиотеку Иоанна Грозного, например (шутка, шутка).

Да, и вот еще что: ни Рудину, ни Ринго о своей находке он говорить не стал. Не потому, что жалко. Просто не хотел. За все это время они не сделали ни одной попытки связаться друг с другом, всем хотелось побыстрее забыть последний спуск и все, что с ним связано. Логично. Понятно. Простительно. Эти нити, Леший был уверен, оборваны навсегда.

Осталось лишь одно, что как-то связывало его с окружающим миром. Пуля. Полина Герасимова. То ли жена, то ли любовница, то ли чертова кукла. Девушка с черными протуберанцами в глазах…

Но это уже другая история…

Интернет в маминой квартире дохлый. Голубое колечко курсора вращается, вращается: «я ду-у-умаю». Пока откроется страница, можно дуба дать. Ну. Ну. Поток беззвучных ругательств (мама в кухне за стенкой). Пальцы выстукивают по столу: тра-та-та-та. Открывайся, блин. Ну. Ну…

«…заочно предъявлены обвинения в нарушении порядка финансирования избирательной кампании, фальсификации избирательных документов, а также в мошенничестве, вымогательстве, уклонении от уплаты налогов. В общей сложности ему грозит до десяти лет заключения. Адвокаты Семена Трепетова заявляют, что он…»

Страничка зависла. Вот взяла бы и разнесла вдребезги.

— Мама! Ну где Интернет?!

Из кухни прилетает невозмутимый голос:

— Откуда я знаю? Я им не пользуюсь.

— Давно надо было кабель подключить!

— Отличная идея. Вот и займись этим.

— А деньги?

— У тебя один любовник — мент, а другой вообще — олигарх. Ты должна купаться в деньгах и в этих, как их… кобелях!

«…скорее всего, находится в Англии, которая за последние 25 лет не удовлетворила ни одного запроса России о выдаче фигурантов уголовных дел, либо в США, с которой у нас нет соглашения об экстрадиции. Люди, близко знавшие Трепетова, считают, что он вполне может скрываться также…»

Голубое колечко вращается.

Где он скрывается? Адрес? Телефон?

Вращается, вращается.

Хоть головой об стену, чесслово!

Смешное имя — Семен. Семен Трепетов. Очки на носу. Когда они целуются, Пуля представляет, что он вампир — могущественный, древний, бр-р-р! — он кусается, ненасытный, властный, и ее естество тоже меняется, ее тень исчезает, она наливается его могуществом, она становится полноправной представительницей могущественной и древней расы, от ее прикосновения камни обращаются в бриллианты, ночь превращается в день, ее взгляд погружает в кому глупых юношей-однокурсников и бывалых диггеров…

Трепетов, Трепетов… Блин, ты где?

«…вполне может скрываться на одном из островов Филиппинского архипелага (Минданао), где ему принадлежит около двух тысяч квадратных километров владений…»

Пуля грохнула клавиатурой об стол и вышла. Куда? Здесь куда ни выйдешь, все равно попадешь на кухню.

— Неужели отлипла от своего экрана? — удивляется мать. — Щас упаду.

Пахнет сигаретным дымом и рассольником. Пуля взяла из материной пачки сигарету, прикурила от плиты.

— По-моему, ты раньше не курила.

— Так меньше воняет.

Мать со вздохом потушила свой окурок.

— Это, конечно, не кубинские сигары…

— Я про твой рассольник.

— Ясно. Это не фуа-гра, не консоме, не сен-юбер из свежей дичи… И что? Ты почти двадцать лет исправно питалась моим рассольником. Но закурила только сейчас.

— Мне хотелось сделать это еще в пять лет.

Пуля у подоконника, спиной к окну. Мать в углу за столом — ее любимое место, отсюда удобнее всего смотреть телевизор, стоящий на холодильнике. Когда Пуле было пять лет, этот стол, и холодильник, и телевизор стояли на тех же местах. И пахло в кухне точно так же. И отца тогда уже не было. Возможно, между последними двумя обстоятельствами имелась связь.

Табуретка со скрипом отодвинулась. Мать тяжело поднялась (Пуля видела ее краем глаза, голову не поворачивала), как-то нерешительно помялась, вздохнула два или три раза. Потом подошла к дочери и обняла ее. Пуля подальше отнесла руку с сигаретой, чтобы не прожечь материн халат.

— Все наладится, доченька. Ты умная, красивая, молодая. Будет трудно, я не спорю. Что ж… Сусальное золото ты в упор не видишь, тебе подавай 999-ю пробу. И я была такая, ничего тут не поделаешь…

Она гладила Пулю по спине. Движения были неловкие, робкие. У них не принято обниматься, плакаться в жилетку и разводить всякие «ми-ми-ми». Глобальная, несгибаемая, всеисцеляющая ирония и адский отжиг! Порой Пуле казалось, что мать в молодости посмотрела какой-то идиотский фильм, вроде «Унесенных ветром», и всю жизнь тупо, тупо и упорно играет его главную героиню. Даже сейчас она участвует в эпизоде «Постаревшая, но все еще офигительно прекрасная Скарлетт открывает объятия своей непутевой дочери; упоительная сцена примирения».

— …Может, оно и к лучшему, Поленька. Теперь тебе не остается ничего иного, как заполучить или богача вроде Трепетова, или настоящего мужика вроде…

— Да перестань же молоть чушь!

Пуля вырвалась и убежала из кухни, на ходу швырнув окурок в мойку. Мать осталась стоять на месте с выставленными вперед, как у куклы, руками.

Трепетов Семен Романович

Найдено 180 тыс. ответов, 600 видео, 2 тыс. картинок…

Совсем молодой, длинноволосый, в футболке с надписью «Москва 1980 Олимпиада». Армейские фото. Трепетов полысевший, с жестким взглядом. А вот чье-то видео с Сен-Барта — океан, белая яхта, вечеринка… А вот и она сама, в длинном вечернем платье…

Ну не может быть, что это — всё, конец! Должно быть продолжение! Хочу продолжение!!!

Глотая слезы, Пуля беззвучно ругалась, употребляя слова, которые надолго выбили бы мать из колеи.

Так… Есть план. Он должен заходить в социальные сети — «Твиттер», «Фейсбук», «ВКонтакте». Он не может без сетей, сам говорил. В бегах? Но он зарегился под другим ником. Он умный. Так. Он зарегился и ждет, когда она даст о себе знать. Сидит, бедный, совсем один на своем Филиппинском архипелаге и ждет, когда она, Пуля, вспомнит о нем и пошлет ему весточку. Теперь главное — только сообразить, под каким ником он мог зарегиться.

Ха-ха! Это просто! «Шок и Трепет» — американская спецоперация… кажется, в Ираке. Неважно где. Трепетов еще отпускал шуточки по этому поводу, представлялся: генерал Шоков-Трепетов. Значит, ищем Шокова-Трепетова…

Ничего.

Просто Шоков. Нет. Шокотов. Трепешоков…

Пуля, ты реально ох…ла. Что ты делаешь?

Пишу: Трепетух… Трепа…

Девочка, если бы он хотел тебя найти, он давно бы нашел способ связаться. Неужели непонятно?

Нет, нет.

Пишу: Тряпка… Трепло… Гад… Сволочь… Козел!!!

…Пуля так и уснула перед компьютером, уронив голову на руки. Она не слышала, как подошла мать, взглянула на экран, покачала головой, а потом помогла ей перебраться на кровать. Тш-ш, спи…

Ей снилось, что она едет в серебристом «Фольксвагене», и рядом сидит Леший, он весело поглядывает на нее и быстро переключает передачи. Они куда-то едут — в тайный подземный город, который он обещал ей показать, а может, в Большой на «Иоланту»… А может, они плывут по морю… Или летят в самолете на далекий жаркий остров…

Впереди и вверху, над ними, горит красное табло — на таких обычно пишут «Не курить». Или «Опасность! Всем надеть кислородные маски!»

Но на этом табло почему-то написано: «ВОЗМОЖНО, ТАК И БУДЕТ».

Да? Разве?

Что ж, думает Пуля, глотая во сне слезы. Пусть будет.

Возможно, возможно, возможно…

В цирке лилипутов, что раскинул свой шатер на окраине Пироговского лесопарка в Мытищах, сегодня день получки.

Значение этого события трудно переоценить. Весь последний месяц хитрый директор держал артистов на голодном пайке, опасаясь запоев, драк, травм и, как следствие, — срывов представлений. Но сегодня московские гастроли завершились, завтра цирк переезжает в Апрелевку, будет несколько буферных дней, когда можно выпить, покуролесить, а после отоспаться и прийти в себя.

Разноцветные флаги. Усыпанная бумажками и палочками от сахарной ваты лужайка. Вся пестрая артистическая братия столпилась у вагончика бухгалтерии с зарешеченными окнами: великий маг и волшебник синьор Мистериозо, воздушные акробаты, властелины бездны братья Чкаловы, любимица мытищинской публики, наилегчайшая, наигибчайшая принцесса эквилибристики Джу Джу, могучий Али Ахмед по прозвищу человек-капкан, укротитель диких зверей…

Бруно Аллегро стоит последним в очереди. У него нет своего номера, а следовательно, и сценического имени, в ведомости он просто Геннадий Кульбаш, но за такое обращение вполне можно получить в морду, поэтому его называют так, как он хочет. Бруно Аллегро ассистирует Ахмеду в его шоу «Смертельный поединок с Кинг-Конгом». В роли Кинг-Конга выступает старый шимпанзе Джус, добрейшее на свете существо. Во время выступления Бруно приходится выводить его из обычного флегматичного состояния, незаметно пиная ногой под зад, щипая и дергая за уши. Тогда Джус изображает ярость, расставляет мохнатые лапы и лезет обниматься, то есть «идет в наступление». Здесь вступает Ахмед. Он бросается в якобы железные объятия, они топчутся по арене, изображая борьбу не на жизнь, а на смерть, причем Бруно в это время довольно искусно имитирует разъяренное рычание, которое зрители принимают за проявление ярости Кинг-Конга и начинают бешено аплодировать. Но Джус быстро устает, впадает в задумчивость и, под напором Ахмеда, с размаху опускается на зад, опрокидывается на спину и, сунув большой палец в рот, мечтательно рассматривает купол. Кинг-Конг повержен, аплодисменты достигают апогея… Бруно считает, что успех номера — полностью его заслуга.

Очередь движется очень медленно.

— Ну что вы там не шевелитесь, олухи? Скоро магазины закроют! — Бруно хмурится, нетерпеливо переступает на месте. — Эй ты, Мистериозо, б…дь, ты чего там топчешься, не заходишь?

— Меня еще не приглашали! — важно роняет великий маг и волшебник. Ростом он примерно с барную табуретку и похож на страдающего ожирением пятиклассника.

— Так наколдуй, чтоб пригласили!

— Я лучше наколдую, чтобы ты закрыл рот!

— Ага! Давай-давай! Только не наколись, как в прошлый раз! А то опять п…дюлей себе наколдуешь!

Синьор Мистериозо вдруг отреагировал очень неожиданно: сморщил личико, приставил маленькие пальчики к вискам и мелко-мелко задрожал.

— Он опять на меня наехал! — тоненько заверещал он. — Ой! Уберите! Уберите-уберите-уберите от меня это чудовище! А то я за себя не отвечаю!!

Похоже, история взаимоотношений Бруно и великого мага была богата настоящими баталиями, куда более интересными, чем «Смертельный поединок с Кинг-Конгом».

— Не, ну ты в самом деле того, не кипеши как бы, а? — пророкотал Али Ахмед, которого и в самом деле звали Али Ахмед, а фамилия его была Курбангалиев. Он тоже похож на пятиклассника, только с волосатой спиной, а еще с бородой, как у Хоттабыча, но черной. И самое главное — волосы в ней не колдовские, а самые обыкновенные, к тому же обильно выпадают.

— А чего я кипешу? А я не кипешу! — удивился Бруно. — Я говорю: наколдуй, и все! А чего я такого сказал? Он маг или он не маг? Так пусть наколдует! А то по ковру павлином ходит, а здесь сразу сдулся! Я вот, когда работал человеком-ядром, я всегда был человеком-ядром! Хоть днем, хоть ночью, на арене, в пивняке, на очке, когда угодно! Я и сейчас человек-ядро! Мне скажи: Бруно, лети! Я и полечу!

Бруно опять озабоченно посмотрел на часы.

— А трубы горят! А магазин, б…дь, закрывается через час сорок!

— Так лети, Бруно! — негромко сказала красавица Джу Джу.

Кто-то рассмеялся. И смолк. Бруно огляделся, громко задышал, набрал в грудь воздуху… Нет, только вздохнул.

— Так я бы и полетел, — буркнул он. — Если бы билет был… Меня в Лос-Анджелес звали, а еще в Нью-Йорк. Миллион давали, чтоб летел. А я запил как раз. И ни х…я не помню. И билет потерял.

— Ох, как ты всем надоел со своей болтовней, — говорит Мистериозо.

Труппа солидарно молчала. Братья Чкаловы, присев на травку, резались в «буру». Могучий Али Ахмед грыз ноготь на большом пальце. Красавица Джу Джу разглядывала свои стоптанные балетки.

— А когда я партией руководил, мой «мерс» поклонники на руках носили!! — Бруно с вызовом посмотрел на своих коллег, выпятил грудь. — Я самого Трепетова на три веселых буквы посылал!

— Бруно, не заводись опять, — сказал Ахмед.

— А чего? Я правду говорю! Я летать умел! А потом раз — и упал! А вы ни ф…я не умеете!

К счастью, дверь бухгалтерского вагончика открылась, синьор Мистериозо тут же волшебным образом оказался внутри.

— Ведь может, когда хочет, бездельник! — проворчал Бруно. — А как я под землю ходил, знаете?

Но все отворачивались, а Джу Джу презрительно сморщила носик и вообще отошла в сторону.

— Ну, не хотите, вам же хуже, — обиженно буркнул Бруно.

…В конце концов дошла очередь и до него.

— Кульбаш, заходи! — крикнула кассирша Тая.

На этот раз он стерпел столь неуважительное обращение.

За выступление Бруно полагалось двадцать долларов, в месяц набегало около двухсот. С трудом хватало на месяц трезвой сухомятки. Бруно выбирал нечто среднее.

Он успел в магазин до закрытия, купил бутылку водки, колбасы и бананов. Труппа гуляла в вагончике Джу Джу, там гремела музыка и слышался могучий топот Али Ахмеда. Туда Бруно не пошел. Он знал, что неблагодарные коллеги ему не обрадуются и слушать его не станут.

И все же у Бруно Аллегро был друг, постоянный собутыльник и заинтересованный слушатель. К нему он и отправился.

— Давай, дружище, выпьем, — говорил Бруно, сидя на травяной подстилке и наполняя пластиковые стаканчики. Себе налил полный, другу — чуть-чуть. — Тебе много нельзя, без обид. Давай, за нас с тобой. А все остальные могут идти нах.

Они выпили, закусили, улыбнулись друг другу.

— Конечно, в Америке я мог развернуться, — Бруно тут же налил по второй. — Но…

Он пощелкал пальцами, подбирая слова.

— Но там уважения нету. А я без уважения не могу. Мне там даже триста долларов в месяц предлагали. А делать, считай, и ничего не надо. Ну, убираться там немного…

Он выпил и скривился. Собеседник привычно влил в себя содержимое стаканчика, очистил и съел банан, растянул губы в довольной улыбке.

— Закусывай давай, колбасой, — назидательно говорит Бруно. — Видишь, как я закусываю. А то проснешься потом и тоже ни хрена не будешь помнить, кто ты и зачем. Это ведь хреновей не придумаешь…

Бруно жадно сжевал очередной кусок колбасы, налил себе новый стаканчик, выпил.

— Вот прикинь, был ты арабским каким-нибудь принцем, к примеру. Нет, ты сядь, обниматься пока не надо… По мне так что арабы, что обезьяны, все одно. Без обид, конечно. И вот, прикинь, ты принц, и все у тебя есть — и деньги, и женщины, и власть, и уважение. А потом ты как-то нажрался до усрачки, проснулся, и… Б…дь! А ты уже не принц, а шимпанзе в цирке лилипутов!

Собутыльник сонно проморгался, зевнул.

— Вот точно такая штука случилась и со мной, прикинь. Потому что пил и не закусывал…

Бруно достал сигарету, закурил. Выпустил дым из ноздрей. Друг очнулся, захлопал в ладоши — понравилось. Он выхватил сигарету у Бруно, попытался вставить в рот, но не тем концом, обжегся и отбросил в сторону.

— Шимпанзе, — задумчиво повторил Бруно. — В цирке лилипутов…

У друга на глазах появились слезы. Он был в стельку пьян. Волосатые руки обхватили Бруно, прижали к туловищу.

— Ты потише, а то раздавишь…

Друг положил голову ему на плечо, задвигал губами, вытянул их в трубочку и стал тихо подвывать. Наверное, он пел.

— Помолчи, — Бруно отстранился. — Лучше я тебе расскажу, как спускался на охрененную глубину…

Собеседник покачал лохматой головой.

— Ты что, тоже не хочешь слушать?!

Бруно уставился в печальные карие глаза старого шимпанзе, будто хотел его усовестить.

Но Джус повернулся и, даже не сказав «спасибо», зашел в свою будку и захрапел.

Бруно вздохнул.

— Все вы одинаковые, — с горечью сказал он.

Джус ничего не ответил, он спал.

Ростов-на-Дону

2013 г.

Примечания

1

Об этих событиях рассказывается в романе «Эмблема с секретом».

2

ОБЭП — отдел борьбы с экономическими преступлениями.

3

Фейсы — сотрудники ФСБ (сленг).

4

Эксфильтрация — вывод агента из страны пребывания.

5

Гипофизарный нанизм — заболевание, обуславливающее отставание в росте (карликовость).

6

Эти события описаны в романе «Рок-н-ролл под Кремлем-2. Найти шпиона».

7

Об этом рассказывается в романе «Эмблема с секретом».

8

Суворов А. «Контроль».

9

ПР — политическая разведка.

Content

Данил Корецкий
Рок-н-ролл под Кремлем
Книга шестая
Шпионы и все остальные

Глава 1 Линии судьбы

Линия масс-медиа

Линия политики

Линия семейных финансов

Линия сбыта золота

Линия контршпионажа

Линия тещи

Линия криминала

Линия удачи

Линия уголовного розыска

Глава 2 На земле и под землей

Бруно и его друзья

Подземная экспедиция

Оперативный поиск

Светская жизнь

Подозреваемый Синцов

Глава 3 Серьезная «закидка»

Найти «решалу»

Блеск и нищета карлика Бруно

Деньги и политика

Проблемы Лешего

Охотники за золотом

Выгодное соглашение

Глава 4 Шпионы вокруг нас

В поисках утечки

Политик Бруно

Первая экспедиция

Лернер Грант

Глава 5 Маленькие люди в большой политике

Новая партия

Фигурант Синцов

Пуля в гламуре

Съезд карликов

Политические технологии

Рекогносцировка на месте

Вербовочные подходы

Независимый политик Бруно

Глава 6 Любовь и бизнес

Пропавшая Пуля

Предвыборная кампания

Любовница олигарха

Где источник утечки?

Глава 7 Кризис политика Бруно

Секретное совещание

Общественное мнение переменчиво

Выход из положения

«Минус». Третий уровень

Вербовка

Вторая экспедиция

Маленькие люди под надежной защитой

Вербовка 2

Закон превыше всего

Глава 8 Человек ищет, где лучше

Последняя «закидка»

Эпилог

Главное за сутки

Наступает новая сейсмическая эпоха

Примечания