Золотаюшка

МЯТЕЖНЫЕ НЕБЕСА

Рассказ

Ну, вот, кажется, и все — отстрелялся…

Здесь, по-над степью, на железной вершине Магнит-горы, в полнеба, открытой всем семи ветрам, Матвей Жемчужный, облегченно вздохнув, распахнул бушлат и подставил лицо пахнущей первым снежком прохладе. Сюда, на высокий валун, он добрался по крутому склону, спотыкаясь и обдирая руки о древние темные рудные глыбы, намертво придавившиеся в травы, — не сдвинешь.

Отсюда, с огромной высоты, было видно: земля начиналась от горы. У него захватывало дух от распахнутых на полсвета степи и неба, а сердце сжимало от необъяснимой печали, которая накатывает вдруг, когда земля с желтыми молчащими степями-пространствами раскинется перед тобой вперехлест с дальним небом и глаза до рези ищут горизонт, а его не видно, будто он где-то еще и еще дальше — в небе, когда ты остаешься один на один со степью, с самим собой и прощаешься с тем, что было, что каждодневно клокотало горячей кровью в тебе самом.

Когда-то по весне был завьюжен черемухой Урал…

Отпушилась она, киповая, дурманящая, с гудящей пчелой на рассвете, опала по берегам, унесли куда-то розовые вороха лепестков холодные воды рек, а в полдень с неба, истомленного солнцем, навалился и объял полпланетную степь огнедышащий зной, и закачались марева, закрывая горизонты, и заплясали по травам тяжелые голубые дожди, после которых исходила она паром и, освеженная, вздыхала. Разноцветные обручи радуг долго опоясывали набухшие небеса, трепыхались по-над землею, придерживая размытые долины, уплывающие вдаль.

А сейчас степь пустынна, она как бы затаила дыхание… Остановилось огромное небо. Погасли жаворонки, спрятавшись где-то в грозовых облаках. При такой тишине маленький шустрый суслик, перебежав дорогу, воровато оглядываясь, нырнул в спасительную нору — там ему безопасней и теплее. Показались вдали в золотом облаке пыли какие-то кони со всадниками, остановились как вкопанные, встали на дыбы недалеко от Магнит-горы, у подножия которой молчат серебряные шубы ковыля.

Откуда-то издалека, из подрагивающего жаркими слоями марева, доносился одинокий, тонко поющий звук, словно пущена кем стрела вслед косому полету по грозно молчащему небу вспугнутого отощавшего ястреба.

А может быть, это посвистывает низинный заблудившийся ветерочек?..

Матвей Жемчужный отыскал-таки взглядом горизонт: он, опоясав степь, плавился в небе далекими голубыми Уральскими горами, — еще рассмотрел, как всадники свернули за взгорье, пропали в мареве, и догадался, что это был его боевой эскадрон, который он оставил год назад, уходя совсем в другое наступление… Оставил, но еще не простился.

Да, время отшлепало свою торжественную печать на его десяти тревожных победных годах жизни, что прошли в боях и походах. Еще слышатся тупые стуки копыт по широким трактам и пыльным дорогам, еще зеленая травка под березами манит прилечь, забыться, поспать часок-другой, еще в ушах потрескивают выстрелы, стрекот пулемета, слышатся надсадные выдохи «хряк» в огненной лавине конниц, когда молнией летала сабля по загривкам бандитов.

И вот бандиты разбиты, очищена южноуральская округа от недобитых дутовских войск, отвоевана и сбережена для республики, для красной Родины государственная Магнит-гора, милая железная голубушка, на сохранение которой был он когда-то послан сюда лично Владимиром Ильичей и Дзержинским…

Неужели эскадрон мимо пропылит?

Над головой треснуло небо, задышали, погудывая, высотные ветра. Жемчужный запахнул бушлат, накрепко припечатал бескозырку на затылок и в этой грозной тишине вспомнил самое главное.

Когда-то, еще в 21-м году, думал, что вконец отстрелялся, ан нет — вызвали его из родной Увельки, из-под Челябинска, аж в Уральский губком. Сдав в Екатеринбурге партийным товарищам свой тяжелый маузер, он получил взамен оружия мандат, в коем ему предписывалось незамедлительно выехать в Москву и прибыть в распоряжение товарища Дзержинского.

Значит, не отстрелялся еще… Думал, хлеба будет ро́стить, да вот понадобился зачем-то Феликсу Эдмундовичу. Вспомнила ЧК о нем… Душе приятно, конечно. А раз так, давай-ка в путь собирайся, до Москвы добирайся! И тогда подумал он, что, видать, еще не отстрелялся… И тогда снова ему слышались выстрелы, отчаянный топот копыт. Уходил как-то от погони, шарахалось в сторону огромное солнце и пряталось за горизонт, сдавливала грудь тугая, взмокшая от зноя тельняшка, и было ему тогда не то чтобы не по себе, а как-то на душе неуютно.

Перед Москвой нужно было собраться и приодеться во что-ничто, и он двинул на базар. Он хорошо помнит, что его раздражали и легкий мирный пушистый снежок, устилавший городские улицы, вроде шлейфа у подвенечного платья, и равнодушные неторопливые прохожие, которые, как ему казалось, и в жисть не проваливались по самую шею в степные самодовольные сугробы около белоказачьих станиц, и чужое, городское, озябшее красноватое солнце над черной сиротливой речкой Исеть, и собственная одинокость.

На толкучке около кладбища, что неподалеку от Ивановской церкви, он успел еще застать подвыпивших старьевщиков и долго искал поддевочку какую-нибудь и непременно сапоги, по-матросски приценивался. Суконный пиджак — сразу! Яловые сапоги — сразу! Ну и рубаху с картузом — тоже. Поддевочки он не сыскал. Ему сказали: «Была, была — пропили! Фартовая поддевочка!» Связав все эти робы в узел и перекинув через плечо, он двинулся по направлению вокзала, кося глазом на встречные «жраловки», оставляя за спиной и кладбище, и Ивановскую церковь, и колышущиеся тени на ее огромной белой стене от гульбы среди барыг, калек и пропойц.

— Ну, бывай, братва!

В пути его остановила вальяжная раскрашенная молодуха с усталыми глазами, цепко взяла под руку, припала к плечу:

— Матросик! Пощекочи усами!

Он знал, что ей было нужно, и сначала вроде решился: «Баловать не дам. Поем чего горячего, подштопаюсь — и к паровозу прямым ходом, пешком доплыву». Но потом махнул рукой:

— Некогда, Маруся! В другой раз…

И, заметив ее дрогнувшее горло и слезы в ресницах, сунул в руку деньги, сколь осталось, отшвартовался.

После теплушечной изматывающей суеты он наконец-то добрался до белокаменной и предстал перед Дзержинским.

Не знал он еще, какую встречу ему готовит в подарок судьба, с кем доведется увидеться и поговорить, встречу с человеком, дороже и светлее которого нет на всем белом свете.

В тот же день вместе с Феликсом Эдмундовичем он направился в Кремль, еще не зная, к кому и зачем. Дзержинский, посмеиваясь и поглаживая худой рукой острую бородку, не открывал секрета, и Жемчужный не надоедал расспросами, еле поспевал за быстрым шагом председателя ВЧК. Прихрамывая, матрос громко стучал подкованными сапогами по булыжникам Красной площади, словно пробуя прочность земли, закованной в каменную броню, — тверда и надежна.

Когда он шагнул за порог просторного светлого кабинета, сразу увидел за большим письменным столом Владимира Ильича Ленина. У Жемчужного сразу перехватило дыхание, заколотилось, застучало сердце, от волнения бросило в жар и холод попеременно, а Ленин уже поднялся из-за стола и вышел ему навстречу, протягивая обе руки. И на его оживленное: «Здравствуйте! Здравствуйте!» — Жемчужный торопясь ответил: «Здравия желаю, Владимир Ильич!»

Вторая встреча. Первая была мимолетной, в Смольном… Нет, не изменился. У него все такой же тугой белый лоб, карие, раскаленные глаза, мягкая выскочившая вперед бородка и бледные усталые щеки.

Пожимая руку Жемчужному, он склонил голову набок, всмотрелся, раздвинул усы доброй улыбкой, и глаза его повеселели, зажглись светом. Усадил Жемчужного на стул, стал расспрашивать о здоровье, о том, как доехал до столицы, что на Урале…

Дзержинский не мешал их разговору, стоял поодаль у карты, которая занимала всю стену кабинета. Все обыденно, просто и в то же время как-то необычно. Матвей Жемчужный ждал в тревоге что-то важное и неотложное, что непременно поручат ему, ведь не для того, чтобы узнать о здоровье, за тысячи верст пригласили его в Кремль. И он не обманулся. Ленин быстро поднялся и, прищурившись на карту, снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула, деловито попросил подойти обоих чекистов к карте.

— Начнем работать.

«Ну вот и началось важное и неотложное», — подумал Матвей я весь подобрался, рассматривая на стене города, моря и границы…

Ленин очертил рукой по воздуху круг и заговорил бодрым негромким голосом:

— Видите, какая у нас великая страна?! Нам необходимо включить в строительство экономических баз все ее природные богатства, все, что намечено и утверждено по плану ГОЭЛРО. Это наша первейшая, архиважная задача. Сейчас пол-России голодает. Стоят холодными многие заводы, главным образом металлургические. Плохо с углем, с рабочей силой. Крестьянство до сих пор еле ведет плужное хозяйство на распашке земель. А голод мы победим не только хлебом, но и железом… Машинами и электричеством! Поэтому очень и очень необходимы сталь и чугун.

Владимир Ильич помолчал, рассматривая карту, проговорил:

— Так, так… — и заключил: — Без железа — большого хлеба у нас не будет. Да-с! Запомните, товарищи, без машин нам хлеба не видать!

Потом попросту задал вопрос, скорее сам себе, чем собеседникам: «Трудно будет? Да! Всегда будет трудно…»

Феликс Эдмундович вертел в руках и поглаживал свою пустую трубку, и Матвей посматривал то на нее, то на карту, то на Владимира Ильича, ожидал самого главного. Он крякнул для солидности, отгоняя острую тоску по куреву, у него тоже в бушлате молчала матросская трубка, ожидая огонечка, но курить в кабинете было строжайше запрещено.

Ленин обратился к Жемчужному:

— Матвей Иванович! Видите вот этот кружочек на Урале? Этот кружочек — Магнит-гора, наша государственная ценность, наша природная кладовая. Это железный нерв нашего государства! В ней — и сталь, и чугун, кои мы обязаны выдать крестьянству в виде машин. Для этого нам предстоит разработать гигантские запасы железной руды на Урале и каменного угля в Сибири, соединить Урал и Сибирь в единое целое — в народнохозяйственный комплекс.

Владимир Ильич подошел к стене вплотную и прочертил пальцем прямую по карте:

— Идея о создании урало-сибирского индустриального кольца воплотится в жизнь! Вот почему, товарищ Жемчужный, нам так нужна гора Магнитная как один из индустриальных бастионов на Урале. И вы должны в этой работе нам помочь. Кстати, я ведь вас хорошо помню по Смольному. Вы спрашивали моего совета по поводу атаки Зимнего дворца. Теперь же вам предстоит атака совсем другого рода…

Дзержинский погладил рукой бородку и кинул ободряющий взгляд в сторону Жемчужного: мол, слушай и запоминай. Матвей слушал и запоминал, следя за вождем, нервно шагавшим по кабинету. Ленин уже накинул пиджак на плечи и одной рукой рассекал воздух.

— Нам говорят теперь и предупреждают нас специалисты-неверы о том, что все это неосуществимо из-за дальности перевозок угля и руды, что Урал в данной проблеме- — как потребитель с протянутой рукой… по отношению к Сибири, что если мы даже поставим завод у горы Магнитной и даже выплавим первую сталь, то этот металл по своей себестоимости будет самым дорогим в стране, что возникнут большие трудности в его сбыте и т. д., и прочая, прочая, прочая!.. Проект этот с необыкновенной легкостью называют «абсолютно утопичным, явно убыточным во всех его видах». Мы же, большевики, вопреки специалистам по неверию верим в обратное — в утвержденный нашей партией и народом план ГОЭЛРО. Такова одна из очередных задач Советской власти. И на попятную мы не пойдем!

Матвей Жемчужный только теперь догадался о всей важности вызова его в Кремль, к Ленину, так как он всю гражданскую провел на Урале, в районах горы Магнитной, Белорецка и Верхнеуральска, хорошо знает уральскую степь, казачество; догадался о том, что его, очевидно, снова направят туда для полного утверждения Советской власти.

Не ошибся, услышав вопрос, который задал ему Ленин:

— Как там у нас, на Южном Урале?

Жемчужный подождал, пока Владимир Ильич сядет за письменный стол, и отрапортовал:

— Плохо. Житья нет никому. Банды.

Дзержинский подал чеканный голос, уточняя:

— Остатки дутовских войск.

Ленин сжал в кулак пальцы, переспросил:

— Войск? — И метнул прищуренный взгляд в сторону Дзержинского.

— Свирепствуют?! По-разбойничьи?! А вы?! Феликс Эдмундович… за вами по этому вопросу грешок? И, пожалуйста, не моргайте глазами. Что же они там вытворяют?

— Убийства, насилия, и грабежи, и нагнетание страха на всю округу — их каждодневная практика.

Ленин придвинул к себе настольный календарь и, что-то записав в нем, резко спросил:

— Значит, на Южном Урале Советская власть — это миф? Позор!

— Владимир Ильич! Уральскому казачеству с их кулацкими и полукулацкими хозяйствами, а также бедноте еще не приходилось жить при Советской власти, они к ней трудно привыкают, потому в их среде в грубых формах наметилось расслоение, и притом исторически у них к любой власти мерка одна: а какие от нее выгоды?

— Какие меры вы предлагаете?

— Необходимо как можно скорее погасить малейшее недоверие к Советской власти, развеять страх и вражду среди казачества и крестьянства.

— Конкретнее.

— Банды уничтожить, заблудших вернуть к земле, к труду. Составить и раздать грамоты о прощении всем, кто сложит оружие.

— Кому поручите задачу по наискорейшей ликвидации банд на юге Урала?

Дзержинский подумал и трубкой указал на Матвея Жемчужного:

— Ему!

— Я тоже так предполагал.

— ВЧК считает целесообразным назначить Матвея Ивановича Жемчужного командиром особой воинской части по борьбе с бандитизмом.

— Как, товарищ Жемчужный, справитесь? — спросил Ленин.

— Будет исполнено, Владимир Ильич!

— Хорошо. И потом будьте готовы к новой атаке, к рабочему бою!

Матвей взглянул на карту Советской республики, отыскал глазами драгоценный кружочек в степных родных местах и твердо проговорил:

— Слушаюсь!

И услышал спокойное:

— Верю. Завоюем и сохраним Магнитную. А скажите, пожалуйста, товарищ Жемчужный, может быть, отдадим Магнит-гору, нашу голубушку, на концессии Америке, ну и Японии, а также и Франции? Просят!

Он тогда сказал:

— М-м… Ни в коем случае. Разграбят!

Владимир Ильич подтвердил:

— Да-с! Растащат наше богатство! Кстати, разрешите полюбопытствовать, откуда у вас, коренного русака с именем Матвей и отчеством Иванович, такая, я бы сказал, княжеская «драгоценная» фамилия…. Жемчужный?

Сколько раз ему задавали такой вопрос. Всем отвечал, разъяснял, а тут надо ответить самому Владимиру Ильичу Ленину.

Замялся тогда, но, встретившись взглядом со смеющимися, поощряющими глазами Дзержинского, выпалил как на духу:

— Какой-то мой прапрадед служил в войске Степана Разина на Волге. Был он очень честным. Из походов добычу Разин доверял только ему. Коли кто обращался к вождю-атаману с просьбой пособить, тот отвечал: «Кликни Пантюшку Жемчуга». Или: «Идите к казне, к Жемчугу — он одарит». Ну, вопили: «Идем к Жемчужному!» Отсюда и повелась наша фамилия…

Владимир Ильич тогда расхохотался и спросил Феликса Эдмундовича:

— Значит, праправнуку казначея Степана Разина мы тоже можем доверить нашу жемчужину? — и прислушался.

— Да. Можем. И должны! — услышал в ответ.

…Маузер сбоку висит, надежный товарищ. Уже с потемневшего неба ударили по лбу холодные тяжелые капли дождя, скатились и застряли на кончике поседевших усов. Матросские усы он холил! Да, отвоевал, сберег жемчужину, а теперь осталось прощание с эскадроном на всю жизнь. В Уральском обкоме назначили его первым организатором строительства города и завода. Пора начинать дело и, как это ни прискорбно, прощаться с бойцами, лихими товарищами по боям, которыми он командовал все это смутное время, уничтожая бандитов.

Закончены походы. Жизнь вошла в мирную колею с тишиной и солнцем, только вот сейчас небо над Железной горой мрачное и тяжелое.

Он стоит как хозяин на вершине Магнит-горы, закрывающей полнеба, на которую зарились, вожделенно обращая взоры, Америка, Франция, Япония и предлагали золото, а также проекты, чтобы открыть концессии или купить всю ее целиком у молодой Советской республики…

Хитры были, черти! А мы эту железную кладовую никому! Ключик при нас!

Опять ветер распахнул на нем бушлат, затрепал ленты бескозырки, распушил поседевшие усы.

Это он, Матвей Жемчужный, до боли в сердце оглядывает степные просторы, дороги, воды реки Урал и долину, на которой скоро будут люди, поливавшие эту землю своею кровью, ставить город и завод.

Там, в долине, — телега рядом с шалашом. Поодаль одиноко пасется уставшая лошаденка. Ну и славно! Ну и добро! Так держать!

Двое неторопливых рабочих сгружали добро: летели в пыль кайла, лопаты, мотыги и несколько неошкуренных тяжеловатых лесовин и чистых желтых досок.

…Ударил по небу гром. Вздрогнули на взгорье с плешинами высохшей травы колдовавшие с рейками топографы. Прекратили беседу на камнях геологи. К работающим над колодцем подскакал всадник-красноармеец. Гаркнул:

— Где Жемчужный?!

Из-за взгорья на полном скаку вымахнул эскадрон, выстроился в ряд. Один из рабочих, бородач, подстриженный в скобку, с веселыми голубыми глазами, приложил белую руку ребром ко лбу и кивнул на Магнит-гору:

— А вона, в небесах он!

— Где же?

Всадник поднес бинокль к глазам и, сдерживая гарцевавшего коня, увидел командира на самой вершине горы.

— Ах! Аллюр три креста!

Поскакал к нему.

Гора и человек на ней медленно вырастали навстречу. Конь домахал до подножия, у которого навалом были разбросаны глыбы железной руды. Потом отчего-то затанцевал меж них, закапризничал, не стал спешить дальше. Вот он, его выносливый жеребец, начал спотыкаться, высекать искры копытами с глыбы, лягаться, стараясь отлепить притянутые магнитной силой копыта с подковами. Даже вставал на дыбы, ржал пронзительно, умоляюще.

— А, черт!

Над горой сдвигались тучи, задевали ее вершину и человека на ней. Тучи были полны ливня и грозы. Всадник поднял винтовку и оглушительно выстрелил в небо. В ответ ему прогремел первый гром. Человек на вершине услышал выстрел и, торопясь, зашагал вниз.

…Он, Матвей Жемчужный, стоял перед эскадроном весь на виду, с радостными мыслями о том, что скоро прибудет его женушка Настенька с родным сыночком Андрюшкой, кончится его личная походная жизнь, уж где-нибудь приютит их, или в шалаше, или в земляночке. Стоял и, заметно волнуясь, стараясь успокоить пальцами подпрыгивающие усы, молча рассматривал ставшие давно родными лица. От его прищуренного взгляда кто опускал глаза, кто улыбался, кто отворачивался, стыдясь своих слез.

Все они чего-то ждали.

Он догадался. Ждали прощальных слов. И он долго не мог найти их и тоже, как они, переминался с ноги на ногу, а потом все-таки собрался с духом и начал свою последнюю перед ними речь.

— Братишки! Может, так будет и станется, вот расстанемся мы, и разбросает нас всех по белу свету, и, как повелит судьба, больше никогда не встретимся.

Кони перебирали ногами, грызли удила, прядали ушами. А он очень ждал, когда заговорят бойцы, и, услышав их нестройный говор, поднял руку, и они смолкли.

Так они были близки взгляду, так они в запотевших гимнастерках с оружием на плечах и в руках входили в его душу, что он не выдержал и раскинул руки, словно всех обнимая:

— Оставайтесь! Места вам здесь знакомые, привычные. Работа всем найдется! Теперь нам, коли вы останетесь, предстоят другие бои. И если мы раньше проливали кровь, то в этих новых трудовых боях будем проливать пот. И эти мужественные бои состоятся вот как раз у Железной горы, которую мы сохранили в целости. А сохранить ее и уберечь для нашей страны, для будущего завещал нам Ленин!

Бойцы зашевелились. Раздались приятные для его сердца слова-обещания. Один за другим:

— Я вернусь!

— И я!

— Считай меня тоже-ть!

— А я сейчас останусь, товарищ краском!

Это, придерживая коня, звонко выкрикнул в небо вестовой Жемчужного, белобрысый паренек.

Затормозил все крики и движения Авсеич, старичок, повар эскадрона. Он подмигнул и отрывисто вдруг приказал простуженным голосом:

— Подавай команду, Жемчужный!

Горнист протрубил сбор, а потом тревогу.

Жемчужный одернул бушлат, помахал рукой в сторону вестового. Строем перед командиром прошли танцующим шагом кони со всадниками. И всадники подняли обнаженные сабли для салюта. Один из них, его заместитель и почти комиссар, учивший всех бойцов стихам о том, что покой нам только снится, с перевязанной щекой — очевидно, болели зубы, — гаркнул:

— Смирно!

Эскадрон выстроился полукругом.

— Передаю поручение ревкома. Краснознаменный эскадрон оставляет в честь революционных заслуг красного командира, чекиста Матвея Ивановича Жемчужного, боевого коня и шашку ему на вечное владение!

Затихли геологи, топографы застыли в торжественном молчании.

— К троекратному залпу то-всь!

Ну вот и прогремели выстрелы. В мирной тишине. А что же остается? Поморгать глазами, освободиться от сладкой набежавшей слезы и встрепенуться всем нутром и благодарной навсегда душой, когда ему подвели стройного жеребца и вручили шашку с орденом Красного Знамени на эфесе.

— Ну вот… Спасибо, родные!

Грузно, но ловко матрос забросил на седло свое тело, рванул поводья. Оглянулся. За ним не спеша шел наметом эскадрон.

Он гикнул и услышал, как за спиной, табунно ушибая степь, затопали копыта.

Он выводил эскадрон в степь, навстречу простору. Эх, в последний раз почуем травушку и дорожную пыль!

В прощальный час плечом к плечу погоним коней, и пусть запылится золотым облаком наплывающая дорога, пусть выглядывает из-за туч любопытное солнце, пусть сверкают дула винтовок и лезвия сабель от яростных его лучей, в которых щедрое солнышко само плавится от своего изобильного света.

Пусть по этой притихшей предгрозовой степи, уходя в тревожное небо, разнесется песня о том, как родная меня мать провожала, о том, как тут вся родня набежала, и еще о том, что в Красной Армии штыки, чай, найдутся…

За их спиной молчала грозная Железная гора. А впереди их ждал тот новый бой, в котором жизнь будет продолжена благодатной работой, по коей давно уже стосковались беспокойные руки, мозолистые от эфеса сабли и тугого курка, благословившего последним выстрелом начать новое, небывалое дело.

Скоро, скоро прибудут в эти места народы, скоро задымит трубами железный завод и раскинется прямыми улицами и широкими площадями на берегу беспокойной от степных ветров уральской реки рабочий вечный город.

ОТ РАССТРЕЛА ДО РАССВЕТА

Рассказ

С той памятной осени, с травопада, когда в степной уральской округе сгинули неурожаи под сплошными опахалами пшеничных ядреных хлебов и достаток входил в норму, когда отстраивался каждый на свой риск и лад и при Советской власти вздохнул по-новому прежний казачий мир, набегами засновали по станицам, предъявляя бумаги с гербовой печатью, залетные забавные люди — вербовщики, агитаторы и толмачи, а с ними сбоку припека тароватые скупщики скота и кож, звонкого зерна и вяленой рыбы.

Горластые вербовщики, у которых каждое словечко, как золотое колечко, зазывали охочий люд к горе Магнитной на добычу железа, обещая златые горы, только, мол, пошли-поехали куда зову, а заполучив согласие и подпись, быстро выдавали на руки рубли-авансы, и в этом задатке было все: тут тебе и проезд, и кормеж, и ты уже вроде не казак степной, а человек рабочий, у государства в услужении.

И хотя сначала в «государственные» шли неохотно, да и кому по сердцу зоревым времечком срываться невесть куда с родных мест, бросать и семью, и землю, и последнюю скотинушку, но после обдумок на миру, в которых красным солнышком светили важные заработки, новый дом и непременная корова, многие соглашались.

И запели, застонали на разные голоса растревоженные станицы, и по всей степи загремело столпотворение с пьяной удалой похвальбой мужиков, недоуменными всплачами ребятишек и ревом боязливых хозяек, которые крестили в спину отъезжающих кормильцев, провожая их, как на войну. Провожали всем миром, по первопутку — по белому, чистому снегу.

Тугой планетный ветер раскидывал и круто замешивал на гулкой земле снега, гнал густую метельную ночь по степной округе и, смяв горизонт, нагуливая в разбеге беспощадную убойную силу, сшибался с громадой Магнит-горы, дохлестывая снежные вихри до черных космических глубин, катил позванивающую луну по ребрам железных скал, и у подножия горы, в этой содомной коловерти, словно свистели бичи, громоподобно рушились глыбы, гудели колокола, и только во тьме широкой котловины маячили желтыми подсолнухами огни бараков и землянок, потухая и вспыхивая, подскакивая и перемещаясь, играли с ветреной метелью в прятки.

Здесь, у костров, метель стихала — грелась.

Здесь люди вскрывали рудник. На развороченных боках горы закидывало снегом отвалы железа.

Этой ночью прораб Жемчужный, хромой дядька с седыми отвислыми усами, изрядно промерз, пока принимал с десятником неошкуренные лесовины, которые приволокли на розвальнях из башкирской тайги, аж из Урал-Тау, навербованные добытчики. Лес шел на бараки для горнорабочих и для добротной опалубки запроектированной домны.

Сактировав под метавшимся, сумасшедше повизгивающим от ветра фонарем несколько подвод драгоценных кубометров, по десять целковых за кубометр, и определив возчиков на ночлег в пустующую землянку, Жемчужный ушел в барак греться.

Остались за спиной шлепки снега в лицо, пощечины морозного воющего ветра, жалобное ржание и пофыркивание заиндевевших лошадей, двигающиеся тулупы добытчиков, остановившийся единственный экскаватор, намертво уткнувшийся хоботом в красный от красного солнца сугроб, и только стояла у него самоваром перед глазами, пока еще в небыли, первая домна.

Он зримо видел ее, эту домну, представляя, как она скидывает леса с округлых железных боков, встает махиной-чудом и уже гудит на всю степь горячей броней, ворочая солнце в своей могучей утробе.

А сейчас пока не доменная печь, а барачная из жести печка-времянка погудывала, румяная по бокам, освещая робким светом нары, спящих рабочих с их разбойным храпом, стоном, бормотанием, прибывших к Магнит-горе со всех российских земель. Под хромым шагом Жемчужного свистел пол сарай-барака, и стекали-тюкали о пол капли с заиндевевших усов, когда он подкладывал в печку колючую щепу.

Он грелся, поставя на плитку котелок, плотно набитый снегом, посматривал на примерзшие к слепым белесым окнам подушки и фуфайки, готовясь принять внутрь ласкового кипяточку.

От чая его разморило.

Засвербила болью нога, и в голове сразу всплыло зловещее словечко «подранок».

Он старался уснуть поскорей, отмахиваясь от воспоминаний, они мешали, лезли, лезли в душу, еще больше начинала свербить болью не только нога, но и сердце.

Что с них взять?..

Жизнь продолжалась, да и то, умолк, отстрелял его верный дружок маузер, унес жаворонок его молодецкие годы высоко в голубое небо, и откопытил по древним и пыльным степным верстам его боевой конь.

И жизнь пошла тише, видно, повернулась неторопливо земля своей громадой к тишине и мирному спокойному солнышку, по-прежнему в станичных черемуховых облаках штопают тишину шелковой нитью сытые бархатные пчелы, освежает сомлевшие от зноя степи благодатный синий разлив Урал-реки, буйно зеленеет дикий вишенник по лысым взгорьям Атача, и по-прежнему в жарком слоящемся степном мареве плывут куда-то верблюды, сворачивая на юг, обходя снежные вьюги и холода.

Подранок… Подранок…

Навалилась на него дрема-воспоминание, и высверкнуло в упор пламенем из тяжелых ружей. И никуда от этого не уйти, не спрятаться, и снова сегодня не уснешь. А боль эта в ноге тянется еще с 1919 года…

Тогда, под крутой горою Извоз, около сонной Верхнеуральской станицы, ожидая подхода красноармейских частей, горсткой бойцов в пятнадцать винтовок с одним пулеметом дали бой дутовскому потрепанному озверелому казачью.

Подступы и бока горы переплело колючей проволокой — не увидать горизонта. Горизонт под колючей проволокой! Из-под нее, закрывая солнце задами, вылезали пьяные бороды и рьяно палили из карабинов огнем вперемешку с матерщиной.

Он тогда не заметил, как окружили их со всех сторон, не заметил, как отошли товарищи и он остался один за пулеметом в угарном неведенье, все силился дострочить оставшуюся в коробке патронную ленту.

Наседали. Подползали. Прыгали на него.

Отстрелял маузер. Последняя пуля, что берег для себя, ушла в упор в живот рыжего казака, с остервенением навалившегося на него. А потом у него вышибли сапогом маузер из рук, опрокинули и вывернули руки. А он, скрипя зубами от дикой боли, неистово жалел, что не успел дострочить ленту, и она, опоясав пулеметный щиток, свесилась, молчащая и грозная, с железными зубами пуль.

Окружили скопом. Уже высверкнули шашки, загорелись глаза — пощады не будет, вот-вот изрубят. Рубить они умеют. Сколько изрублено ими безоружных красноармейцев в Оренбургской тюрьме, раненых партизан и просто захваченных в плен… Любили устраивать бойни у реки, на высоких обрывах. Любили рубить сплеча, с хриплой надсадой при выдохе, взмах — напополам…

Глаза его залило кровью из разбитой головы, и он, закаменев, долго ждал страшного удара, или тогда ему показалось, что долго. А удара все не было. Кто-то зычным голосом вмешался, остановил:

— А ну, погодь! Погодь… Не трожь пока матроса. Важный, видать, гусак.

И пошли отсидки и долгие обходительные допросы, а перед казнью кратковременная встреча с красноглазым неряшливым генералом Дутовым, похожим на раскормленного обленившегося индюка, бросившего через плечо приказ: «Уничтожить».

Вот так. Не расстрелять, не посечь саблями, не повесить, а уничтожить.

Жемчужный знал тогда, что у них есть свой матерый палач-садист, подъесаул Михаила Кривобоков — мастер на оригинальные уничтожения. Видать его до сих пор не доводилось. Ну, да теперь поглядим…

Прощался с жизнью у реки Урал на большом яру…

Опять прощался, в который уже раз! На Балтике однажды смыло с корабля в море — доплыл до острова к финнам. На флоте героем прослыл. В Петрограде на штурме Зимнего поцеловала первая юнкерская пуля — прямо в грудь. Раскроили его тогда в подвале Смольного врачебные знахари, извлекли ее, голубушку. И вторая, в плечо, когда на Невском проспекте арестовывал разную буржуазную контру. А сейчас, видно, последует третья — последняя…

Что же вспомнить под конец сердцу милое, с кем проститься мысленно, мол, не держи обиды, коли плохое было меж нами, и сквозь бои, победы, дороги, по которым катили облако золотой пыли краснознаменные полки, сквозь печали и радости, любовь и ненависть повиделось ему девичье тихое лицо женушки Настеньки с застенчивыми глазами и послышался сиротливой синичкой голос ее, запавший в душу еще до свадьбы: «Ну, что же ты меня поцеловать боишься?!»

На громадном меловом обрыве забивали дыхание высокие ветра, стелилась прохлада под ноги, шевелила выгоревшую жесткую траву, выдувала до трещин плешины земли.

Там, за спиной, внизу под крутояром, мерцает сабельным лезвием пропастная река и, как в бочке, гулко ухает степной горячий ветер, домахивает крылом до лица, бьет, будто хлыстом, наотмашь и снова пропадает в темной пропасти.

Прощай, Урал, прощайте, река и степь, люди и небо!

Часто застреляла проснувшаяся жилка на виске… И схватило сердце неуемной болью. Ведь прощаться приходится с жизнью навсегда, тут уж не помогут ни бог и ни черт, прощаться с тем широким и гулким наезженным трактом, который разрезал малиновую степь оплечь напополам и сгинул в грустной горизонтной дали под нижним небом, с камнем у дороги, где вот только на днях на привале дали коням отдохнуть и жгли костры, со станицей Верхнеуральской, в которой праздничные гульбища жителей с бесстыдной дразней в пылающих глазах крутобедрых казачек сменялись настороженной тишиной за окнами и заборами, с затаившимися предательскими выстрелами зажиточных казаков, с голубой стеклянной грядой далеких Уральских гор, с блестящей вьюгой ковылей, и с древними шорохами в них, и с той недострелянной пулеметной лентой, что сохранила жизнь вот этим пьяным, гогочущим, озверелым палачам.

Здесь, на высоте, ему предназначена пуля, не та, своя, которую берег для себя, всегда оставляя одну в маузере, а безжалостно-мертвая — чужая.

Мелькнула спасительная мысль: вот-вот по тракту запылят полки легендарных братьев Кашириных, из-под Оренбурга или прямо из Белорецка поспешит на выручку сам Блюхер, — мелькнула, согрела, и он тогда усмехнулся, посмеялся сам над собой, как над малым дитем, и приготовился.

Все! Отдал себя революции. И совесть его чиста. Остается выдержать марку Балтийского флота!

С ним рядом стояли двое со связанными руками: огромный хмурый мужик с кружевами седины в бороде и молоденький, тощий, словно вытянутый, парнишка, которого он знал. Это ездовой, порученец Костик Иванцов. Тот находился на самом краю обрыва и все смеялся и звонко выкрикивал, себя утешая:

— А я не боюсь! А я не боюсь!

Жемчужный услышал тогда — мужик басом промолвил: «Прощай, матрос. Я у них всех коней в степь угнал. Целый табун. Сыновей упросил», — и еще услышал его разговор с палачом.

— Ты вот меня ссекешь, кто же на тебя в поле робить наймется? Ай сам впряжешься, сосед?!

— Не боись… Сыны твои пахать будут!

— Дурной ты, сосед. Сыночки мои отселе далече…

Михаил Кривобоков, опоясанный крест-накрест ремнями, с расстегнутым воротником френча, с кортиком на боку, со шпорами на запыленных высоких сапогах сидел на камне и раскуривал отобранную у Жемчужного флотскую трубку. По горбоносому лицу, слепя черные диковатые глаза и застревая в щегольских подкрученных усах, обильно стекали мутные капли пота.

С визгом коротко приказал:

— Руби бороду!

К мужику, словно нехотя, подошли казаки справлять привычное дело. Жемчужный закрыл глаза, уловив свист сабель, хруст тела, матюки и предсмертный выкрик: «Га-а-ды!»

Костик Иванцов заплакал, задергал связанными руками и бессильно, мешая шепот с криком, вытолкнул из худой груди просьбу:

— Развяжите мне руки! Я ведь вас все равно не боюсь! Развяжите. Ну что вам стоит?

Михаила Кривобоков неторопливо подул в ствол револьвера, перекатил барабан и прицелился ему в лоб. С похмелья дрожала рука, и он стрелял, озлобляясь на то, что пули, как заговоренные, летели мимо, а Иванцов все страшно подначивал:

— Стреляй, стреляй, сука белогвардейская!

После каждого выстрела мимо Костик нервно смеялся, заходился в истерике, и над степным простором, ударяясь в небо, разносилось молодое, звонкое и угрожающее: «А я не боюсь! А я не боюсь!»

Наконец офицер попал ему в горло, и Костя Иванцов упал вперед, вытянув ноги над пропастью, замычал и захрипел, захлебываясь кровью. Его спихнули с обрыва, и оттуда, из глубины, не донеслось ни шума, ни шороха, там было немо, как в преисподней.

Теперь очередь за ним, за Жемчужным. Он успел подумать тогда: «Да ведь мы же герои!», — а Кривобоков уже кричал ему в лицо:

— Ты мне враг… а я тебе! Один из нас должен убить другого, чтобы остаться в живых… Логично?

— Допустим.

Палач в офицерском мундире издал удивленный смешок с придыханием и расставил ноги.

— Хе! Он еще допускает. Твори молитву! Разрешаю тебе последнее слово.

И он тогда спокойно сказал свое слово:

— Вас мало. А нас — миллионы, и все, как есть, краснозвездные народы. Их не остановить. От товарищей моих ты не уйдешь, на палачей у них глаз особливый, наметливый. Кончай.

— Ну-с! Матроса сбросить живьем! Примкнуть штыки!

Железная щетина уткнулась в грудь, отодвигая его назад шаг за шагом — к пропасти.

Вздымается синяя морская волна под шапкой пены, ударяет в стальные борта крейсеров, лихо бьет копытами землю на вольном скаку разгоряченный конь, облаком колышется за плетнями розовая пахучая черемуха, прячет солнце свои золотые лучи в зеленых березах, поет тоненько застрявшая в ветвях синичка, носит в себе осторожно и важно сына Настенька, и до сих пор подрагивает теплая печать милого, тихого поцелуя на губах, а над всем этим, над ним и штыками величественно кружит по просторному небу степной орел, а под ними — мать сыра земля.

И опрокинулось небо!

…Он очнулся тогда от жаркой боли и, открыв глаза, рассмотрел песок и воду, камыши и далекий пустынный берег…

Жив! Видно, летел он, касаясь боком наклонного песчаного откоса, и застрял у самой кромки воды, упершись ногами в камень.

Откуда-то с неба до ушей донеслось металлическое взвойное:

— Иди, добей!

Он услышал это «Иди, добей!» и по железному, но усталому звериному приговору понял, что уж точно сейчас его добьют: прикладом, пулей или просто сапогом с железными подковками в висок.

«Иди, добей!»

Это значит — пощады не будет. Да какая уж здесь пощада? Просто смерть. Ну, что ж, мы с ней давно знакомы. Не хочется вспоминать о встречах с ее беззубой улыбкой. Добивают уже почти мертвого, с последним дыханием.

«Иди, добей!»

Да!.. Это приказ Кривобокова. Обычно он не торопясь, пряча сытую усмешку под жесткие казачьи усы, спускался сам и, причмокивая, брезгливо смотрел на поверженного. Он всегда ждал мольбы о пощаде, о спасении, и, чем больше несчастный просил его о жизни, тем быстрее он дарил ему смерть. Долго изгалялся над полумертвой жертвой, похохатывал, плевался, самодовольно вздыхал, что конец для жертвы еще не наступил, а потом, когда жертвы, а это были всегда красноармейцы, вглядывались в него тем прощальным, понимающим и безжалостным взглядом, в котором были и ненависть, и презрение, он добивал их тем, что попадет под руку, или, устав, а может быть, убоявшись неизведанной силы, властной над ним, рисовал со злобой пулями звезду у кого-нибудь на груди.

А сейчас Жемчужный никак не мог понять, почему этот матерый казачий офицер приказал добить его кому-то другому, видно, лень было, обессилел или устал.

Палачи тоже ведь устают!

Поверженному матросу Жемчужному было не очень больно, только саднила и горела сорванная кожа на плечах, на спине и временами с дикой болью дергалась подвернутая нога.

Видно, добро пропахал он своим могучим телом насыпь до берега.

Жизнь своим теплым плечом еще согревает его на этом сатанинском песке, еще руки берут песчинки на ощупь, они тоже теплы, но почему-то тяжелы, как пули в горсти, а встать нельзя, не подняться, и никто не поможет ему, а просто придет этот «кто-то другой» и пригвоздит его к земле навечно.

Жемчужный медленно закрыл глаза, зная, что жизнь сейчас уйдет, но только вот сердце не хочет с этим мириться, гулко бьет в тугой песок, то затихая, то оглушая.

Над ухом лязгнул затвор винтовки, этот «кто-то» кашлянул и пнул жертву сапогом.

Когда поверженный, разбитый, растерзанный матрос нехотя открыл глаза, он встретился взглядом с другими глазами.

Эти взгляды — глаза в глаза — были долгими, немигающими, проникновенными.

В одном стоял красный туман, как будто кумачи знамен заполыхали в толпе на Дворцовой площади, а сбоку плыл вязкими облачками осенний туман по Неве, и виделось в нем странное сплетение знакомых лиц, улыбок и жестов и затаенный, тихий, сожалеющий омут родных глаз любимой, единственной женщины.

В другом металась впереди дорога — то на повозках, то пешком, то на бесхозной лошади, одиночные несмелые дымки из тяжелой, никому не нужной винтовки, а еще до боли в сердце безысходная, голодная юность, когда в крестьянской семье ни достатка для всех, ни урожая на поле, ни справной одежды, как у других, ни невесты, и не хватало друга, ну вот такого человека, как сейчас рядом с ним и которого он должен добить. Ему сказали, чтобы он убил этого человека, который, видать, не из бар, этого, смотрящего сейчас как бы с последним веселым укором, но ведь его уже сбросили, разбили, а теперь приказали «добить».

Глаза смотрели в глаза.

Жемчужный вздохнули удобнее повернул голову. Над ним стоял бледный солдатик с рыжими глазами, направив дуло прямо в лицо, в глаза, а когда Жемчужный со стоном вздохнул, солдатик отвел винтовку в сторону и громко выстрелил в песок. И покраснел. И захлюпал носом. Видно, нелегко становиться убийцей!

От выстрела песком запорошило голову, влажные глаза провожали спасителя, взбирающегося по немой тропинке вверх, к небу. Уши отчетливо услышали тишину и благостное веселое журчание воды в ней.

Спасибо, братишка! Кто ты и где ты сейчас?!

…Не спится прорабу Жемчужному в эту холодную, вьюжную ночь, не спится-не дремлется, и только екает приятно сердце и все вспоминается тот бледный рыжеглазый солдатик, ушедший к небу, в свою неизвестную судьбу. И не убили, и не добили, не уничтожили, и жизнь продолжается, как всегда, поворачивая землю то к луне, то к солнцу, и по весне тают снега, и в черном бархате пашен произрастает зерно, посеянное свободными от веревок руками.

Погудывает печка-времянка, поплясывает пламя на щепах, долго еще до рассвета, видно, заблудился он где-нибудь в снежной степи за Магнит-горой…

На рассвете снова принимать навербованных, расставлять по работам, обеспечивать жильем и пищей, а пока повернемся-ка на другой бок, погреем моряцкие стылые косточки да потешим душу приятственной грустью по Настасье свет Васильевне и по сыну Андрюше. Ума не приложишь, куда бы определить их здесь, ежели вызвать на проживание… А жизнь-то, она ведь вся в расставаниях, не ждется ей, бросает то на бои, то вот теперь на стройку, и все время холостякует он в разлуке, вдали от семьи, как в бегах, зато теперь уж отстрелялся вконец.

Только когда уже начали ультрамаринно синеть окна, он заснул, унося с собою в сон непременно счастливые и радостные видения, каким и положено быть во всяком добром семейном кругу.

Утром распахнулось перед ним плотное серое небо и тихая белая земля. Он умылся свежим, выпавшим за ночь снегом, съел крупный ломоть пахучего деревенского хлеба, согрелся чаем и, подпоясав полушубок крепким, нестареющим флотским ремнем, отправился к горе Магнитной в свой рабочий обход.

Уже по вскрышным карьерам шевелились люди, разводя костры на обогрев, разбирая кайла, лопаты и носилки, у большой черной выемки котлована ожил, лязгая железом, экскаватор с красным флажком на кабине.

Начинались работы.

Костры неистово дымились, внизу дыма ярко светили атласно-алые языки огня, и эти маленькие вулканы, согревая людей, землю и небо, оживляли снежную степь до горизонта шелестящим потрескиванием. Все, как и вчера, все, как и должно быть. За огромной завесой немого неба пряталось утреннее красное солнце, и под этим небом вдруг разом заговорила рабочая тишина.

Ухала взрывами на уступах под перекличку свистков Магнит-гора, прогибались и шлепали доски под грузом тачек и топотом ног, повизгивали пилы, стучали топоры и кайла, сливались в суматошный гам голоса горнорабочих и землекопов, плотников и возчиков, приказные выкрики десятников, ржание лошадей и костровый треск, и все это в обнимку с деловым размеренным движением, не лишенным суеты и кутерьмы, по всему первому строительному участку.

На взгорье, у конторы, проутюжив снега, ярмарочно расположилось скопище подвод, розвальней, кошев — это опять пришел на распиловку и разделку лес из башкирской тайги и прибыли из ближних и дальних мест рабочие руки.

Здесь, около Урал-реки, воочию ожила та маленькая точка на широкой настенной карте Ильича, которая была отмечена им как архиважная, согласно его задумкам и плану уральского индустриального кольца. Она ожила здесь наяву, и это было здесь впервые и внове, и новый день с утра был похож на день творения, и нахлынуло в душу Матвея Жемчужного какое-то восторженное смятение с песенным ладом и так затеплило в груди сердце, что в пору остается сейчас только жить и радоваться.

Да и то, отшумела под красными знаменами победная гражданская война, развеялись по заграницам остатние недобитые враги, уничтожены по округе банды, возвернулись к пустым полям хлеборобы, обновилась за несколько весен земля, вымахали в юношей дети и как народное чудо развернулось горячее трудовое хозяйское дело у Магнит-горы, на ее железной груди.

И это вошло в его бытие как еще одна необыкновенная боевая веха, как возрождение — от расстрела до рассвета, от смерти — к жизни. И сам он еще — что твой добрый молодец, только вот пообвисли усы да очень явственно постарели руки.

И стоит он, краснознаменец Матвей Жемчужный, на горном ветру, над вольным простором, над всем этим великолепием работ, чутко слушая многоголосый шум и неумолкающее гудение, словно сердцебиение земли.

Это могуче гудела на всю округу, на всю страну южноуральская полпланетная степь, степь железная…

СВЕТЛАЯ ПЕЧАЛЬ

Маленькая повесть

Эта нехитрая история произошла недавно, но она надолго осталась в памяти двух людей, ибо с нее началась их жизнь и то, что добрые люди называют судьбой.

…Со дня рождения, от самого появления на белый свет Феде Ромашкину не везло. Родился он ночью, ровно в двенадцать часов, как по заказу. Родился — и молчит. Думали, хозяюшка мертвого принесла. Оживляли всей родней. Особенно старались старухи — шлепали по всем местам. Повитуха, веселая, с хитрыми глазками, всегда крестила потом при встрече: «Долго вы жить будете, Федор Акимыч. Два раза, почитай, рожденные».

Родился же Федор на самой смене годов, минута в минуту. Сельсовет долго гадал: какой год и день отметить в метриках. Отпечатали новый год, потому что только в нем он заорал и обрадовал криком всех. Мать благостно пела, покачивая, мол, подарочек, мой подарочек, хотя со временем «подарочек» стал припадать на одну ногу, да и глаз косил в сторону.

Сельские погодки в игры его не брали, а гульбища и посиделки, став взрослым, сам обходил стороной.

Только в школе, назло всем, шел он первым, и учителя прочили ему обязательную золотую медаль. И получил бы эту награду, но заболела матушка. Пришлось после семилетки уйти на разные работы в колхоз. Надо же кому-то кормить братишку с сестренкой. И в армию его не взяли: он — кормилец. А так он мечтал послужить. Ну, ничего, работал, родню кормил. А тут откуда ни возьмись и первая большая беда пришла. Черт его дернул продать с дружками дефицитные запчасти на сторону. Вот и осудили их, голубчиков, каждого на два года.

Отсидел их честь честью, от звонка до звонка, вернулся растерянным, с виноватой улыбкой и с потаенной клятвой самому себе — чужого не брать! Жизнь пошла вроде ровнее, и на работу определили — в объездчики. Охранял поля, не допускал потравы от скота, караулил и выслеживал порубщиков в степных небогатых лесах, с утра садился на коня — слезал вечером и все время маялся душой, что нет у него ни биографии, ни специальности, хотя в объездчиках ему нравилось: свобода и воля вокруг и все тебя боятся. Так и жил до двадцати пяти весен.

А тут вдруг счастье неожиданно привалило, хоть пой, хоть криком кричи от радости — полюбил, и словно солнце у него в кармане! Словно упал на него солнечный луч и высветил его сердце.

В то прекрасное утро, отыскав золотое пятнышко жаворонка в небе, он и двинулся совершать объезд полей на полпланеты. Верхнеуральская казачья станица осталась за спиной, дорога перемежалась тропками, бархатно-зелеными полянами и мелко-каменными лишаястыми взгорьями, конь весело стучал о землю копытами. Ромашкин с поющей душой въезжал то в солнечный свет, то в голубой и мелкий дождичек, от которого звенели овсы — мелодично, с шелестом и потрескиванием, и этот мирный звон плыл по-над бледным широким полем и не достигал неба. Конь все норовил уклониться от дороги, поросшей подорожниками, к овсам, но Ромашкин оттягивал уздечкой его морду и, похлестывая плеточкой по крупу, гнал к шалашу, который виднелся вдали в березнячке около громадного прошлогоднего стога соломы.

Он спешил. С потемневшего неба стали долбить по капюшону плаща крупные капли дождя, и над нежными овсами запрыгал степной шаталомный ветер. Дождь, сплошной и холодный, захлестал по рукам, зашлепал под копытами — подгонял. Растрепанные, разворошенные ветром и дождевой непогодой овсы уже не звенели на солнце, а сбивались в острова, и меж их рядов чернела жирная влажная земля. У шалаша Федор Акимович привязал коня к березе, надел ему на шею торбу с второсортным ячменем, накрыл его на всякий случай от простуды попоной, а сам полез в сухую темень своего пристанища покурить. Он успел стянуть сапоги и встретился с чьими-то настороженными глазами. Грозно спросил:

— Кто это здесь?! Что за гость в моем доме?!

И услышал тихий, боязливый девичий голос в ответ.

— Здравствуй. Галия я. От грома спасалась. Еле добежала.

— Хм, Га-ли-я… Син татар кызы? Из татар, значит?

— Татарка я. Догадался.

Услышав детский смешок, он закурил помятую сигарету, пустил большой клуб дыма.

— Что же ты одна по полям бродишь?

— Ягоды собирала, щавель и лук на лугах.

— А-а… Ну вот. Меня Федором зовут. Ромашкин я.

— О-о, ты начальник в нашей округе. Все тебя боятся. И конь твой бик якши, очень хороший, быстрый. О плетке твоей плохое рассказывают.

Он подбоченился, пряча свое губастое лицо, обрамленное выцветшими белыми кудрями. Подобрел от льстивой похвалы.

— Подсаживайся поближе, а то тебя совсем не видно. Только глаза и горят, как угли.

— А я тебя не боюсь. Давай, угощайся.

Она заворочалась и, пригибаясь, подвинулась к нему крупным телом, пригнула рядом голову к голове и поставила перед ним большую плетеную корзину, полную земляники.

Продрогшему в дороге Ромашкину остро захотелось вареного мяса большими кусками. Он взял в горсть крупной земляники и размял губами сочную мякоть сладких ягод.

— Дома, чать, махан варишь?

— Нет, сабантуй прошел уже. Махан сварю тебе здесь.

— Где живешь-то?

— За горой. В Карагайке. Отец, мать есть. Братья. Я младшая. Мне двадцать лет уже.

— Работаешь где?

— В клубе за хозяйством смотрю.

— Замуж не собираешься?

— Собираюсь. Хорошего человека жду. Женихов-то много…

— Разве среди твоих женихов хороших нету?

— Из тех, которых знаю, — нету.

Федор Ромашкин всмотрелся в ее лицо — оно пылало румянцем на гладких округлых щеках, глаза темные и бездонные бросали искры-светлячки — плавились, здоровые пышные губы, черные брови и ямочка на подбородке. Красавица! Картина!

— За русского пошла бы?

Галия усмехнулась сама себе.

— Пошла бы. Если полюблю.

Ромашкин вздохнул.

— Давно махана не ел.

— Я приду, сварю тебе.

…По вечерам он торопился с объездов к этому главному шалашу и издали замечал костер и парок над котлом и хозяйственную Галию, хлопотавшую около огня. Галия всегда встречала его восторженно и всегда новостью:

— А я тебе, Федор Акимович, водки принесла.

— Это ты хорошо догадалась. Промерз я.

Иногда они засиживались допоздна и он не отпускал ее домой, а если отпускал, то провожал ночью до Карагайки, до ее огонька в добротном бревенчатом доме. Оставаться она стала все чаще и чаще. Уже давно их руки знали друг друга, и губы были почти близко. Ночью Галия и Ромашкин долго не могли уснуть — все беседовали и всматривались друг в друга. Вспоминал: «Не брать чужого» и под ее вздохи притворялся спящим.

И настала ночь осторожной любви, когда они были одни на всем белом свете, в тишине, одни под крупными звездами над головой. Они лежали в траве, далеко от дороги, под мохнатым кустом колючего татарника, рядом с березовыми поленницами дров и не дотрагивались друг до друга, чего-то ждали или чего-то им не хватало.

— Федя, а не развести ли нам огонь? — подсказала Галия, расстегивая кофту. Косы упали на траву, бледным огоньком сверкнула на ухе золотая сережка.

Сооружать кострище он умел. Повозившись с березовой корой, нащипав ножом щепы от полена, он вздул пламя, зачихал, отгоняя дым, и прикурил от уголечка сигарету «Шипка». Когда запылали поленья, с гудом ударив пламенем в черное небо, — звезды погасли, поднялась Галия и присела к костру поближе, погреть ноги. В ночной тишине слышались треск костра, запоздалое цвиньканье ночных птиц да вздохи сытых коров на лугу у реки.

Галия, освещенная огнем, отводила лицо от кострового жара и, подняв руки, прикладывала косы на затылок. Упругие груди выбились из-под кофты и словно тоже грелись. Глаза, полные веселья и восторга, широко раскрыты, они были черными на золотом от света лице, и в их зрачках метались искры, а когда искры гасились густыми ресницами, в глазах покоились настороженные светлячки. Юбка у нее задралась, открыв большие ноги, и он смотрел на них, взгляд притягивали круглые колени и тяжелые белые бедра. Он придвинулся поближе и обнял Галию за плечи, приложился щекой к ее нежной прохладной щеке, и, когда Галия вздохнула, его рука легла ей на грудь и замерла. Грудь заколыхалась, и он почувствовал щекой, как вспыхнули ее щеки. Она нервно засмеялась, отвела его руку и сказала шепотом:

— Вот когда поженимся, — вся твоя буду.

Гладил ее теплые колени, ему тоже стало жарко, и он глотал ночной воздух, слыша, как пугливо трепыхается в груди его сердце. Молчали оба. Костер разгорался, выстреливал искры и полоскал туманные дымы в густой дурманящей ночи.

— Смотри, сколько звезд на небе! — сказала Галия.

— А когда мы поженимся?

— Там, наверное, люди живут… Когда посватаешь.

— Конечно, и там люди. И там кто-нибудь сидит у костра. Посватаемся сейчас?

— Нет. Сейчас еще рано. Вот скажу всем: братьям и матери, тогда тебя позову.

— Давай завтра?!

— Давай… завтра. Ой, не кусай мои губы. Что-то я полюбила тебя, Ромашкин.

— А за что ты меня полюбила?

— Снишься мне часто. А сны все какие-то странные. И все время с тобой беда. Помочь надо. Несчастливый ты.

— А-а. Сонная, значит, любовь.

— Нет-нет! Радостная, наяву, когда вижу тебя. Это только во сне тебя жалко.

— А вдруг разлюбишь? Я ведь чуть косой и чуть хромой.

— Не смейся. Татары навсегда любят.

— У нас говорят: навек!

Галия опрокинулась в травы, и раскинула руки, и закрыла глаза, и улыбнулась. Он долго рассматривал ее, радуясь тому, что все это не во сне, не наваждение, а взаправду, здесь, в степи, предположил, что и ее смех, красота, и вся она будут его, на всю жизнь, если они поженятся.

Он пошевелил палкой в костре, подбросил в красные угли несколько поленьев и снова закурил. О том, как и где они будут жить, он еще не думал, перед глазами стояла в новом белом платье улыбающаяся Галия и ждала, когда ее любимый, будущий муж, Федор Ромашкин подойдет к ней, возьмет за руку и поведет прямо на свадьбу. Все это видение было празднично и сказочно, и каждый день будет таким же радостным, и живые любящие глаза Галии тоже будут с ним рядом каждый день. Он долго курил, задумавшись, все еще не веря в это чудо, и осторожно посматривал в ее сторону, и, когда встречался с ее глазами, отводил взгляд и сидел огорошенный и счастливый.

Галия приподнялась на локоть и, грызя травинку, спросила:

— Федор, а Федор. А ты меня тоже любишь?

Он ничего не ответил, только тихо засмеялся, опустился рядом, и она неторопливо закинула ему за шею вольные, полные руки.

…Однажды тихим утром прискакали три всадника и, ругаясь по-татарски, окружили шалаш. Под топот и ржание коней Галия вышла им навстречу, подняла руку, приказала, мол, тише, а то объездчик проснется. Это были ее братья. Наверное, мать пожаловалась им на нее, когда они, все трое, навестили дом, приехав из Урал-Тау, где работают на конезаводе. И вот сейчас, не поздоровавшись, злые и разгоряченные, на жилистых гарцевавших жеребцах, они стали наезжать на нее и кричать, а она, раскинув руки и пятясь, загородила собою шалаш. Сдерживая коня, громче всех отчитывал усатый с жестким лицом — старший брат.

— Мы недовольны тобой, Галия. Мать проклинает тебя. Есть обычай, нарушать который никому не позволено. Ты должна находиться дома, а не бегать к объездчикам по ночам! А?

Галия взялась за уздечку, остановила коня, повернула лошадиную морду в сторону дороги и рассерженно крикнула:

— Уезжайте! Я сама решу, как мне быть. За вами и за вашими женами я ведь не подглядываю.

И рассмеялась. Платок съехал с головы, развязался, открыв румяные щеки и переброшенную через плечо черную толстую косу.

За дорогой и полями темнела на горизонте далекая синяя гряда Уральских гор, и над нею в утреннем небе сиротливо маячило зябкое солнышко. Старший брат продолжал:

— Ты у нас одна. Наша младшая сестра. И мы за тебя отвечаем.

— Я не маленькая. Сама за себя отвечу. Не мешайте нам. Как не стыдно. Фу!

Средний нетерпеливо выругался:

— Хватай ее за косы!

Младший с круглым лицом ухмылялся, скалил белые зубы и поводил печальными глазами:

— Галия! А как же Салим?

Она ответила:

— У него и там много невест. Сколько раз он уже сватался и к Флюре, и к Кадиче, и к Дание. Хватит с него.

С улыбкой позвала из шалаша:

— Федор!

Ромашкин проснулся, услышав свое имя, натянул быстро сапоги и, пригибаясь, вышел, зажмурился от света. Все замолчали. Галия взяла его за руку.

— Вот мой жених.

«Жених» рассмотрел всадников, почувствовал себя неловко и, услышав шепот Галии: «Это мои братья. Берегись!», наигранно присвистнул:

— Ого! Какой у нас почетный караул! Здравствуйте!

Братья молча уставились на него. Ромашкин стоял перед ними выпрямившись, в своей немудреной походной одежде, сбитых пыльных сапогах, с непричесанным чубом, под которым голубели зоркие глаза, и тихая улыбка раздвигала добродушные большие губы. «Мордастый, в общем», — обругал он себя и, откинув пятерней волосы со лба, повернулся к Галие.

— Полейте мне, прошу вас.

Он обратился к ней ласково на вы, чтобы поддразнить ее братьев. А то, что Галия назвала его женихом, так это никого не касается. Братья поняли насмешку, злились, что объездчик спокойно и тщательно моет руки и лицо, а он наблюдал за ними краем глаза, гадая, посмеют ли они тронуть его и как считать — на посту он сейчас или нет.

Старший громко кашлянул и, хлестнув плетью коня, поднял его на дыбы. Галия засмеялась, любуясь Федором, и, зачерпнув ковшом из ведра, спросила его:

— На голову лить? — будто братьев совсем и не было рядом. Она уже забыла о том, что минутой раньше боялась ссоры или драки.

И тут началось. Кто-то из братьев отвязал лошадь объездчика и со стреляющим щелчком стеганул кнутом по ее крупу. Она призывно заржала и отбежала в сторону.

— У меня, между прочим, и ружье есть, — проговорил сквозь зубы Ромашкин. И добавил: — Я объездчик всего района. И вам за нападение на пост может не поздоровиться.

Всадники загалдели разом:

— Будь ты хоть генералом!

— Сестру мы тебе не отдадим!

— У нас на Галию договор есть с другой семьей.

— Пока ты в тюрьме сидел, ее уже сосватали.

— Да и Салим каждый день ей приветы передает.

Галия скрестила руки на груди:

— Замолчите! Все равно по-вашему не выйдет!

Старший оттеснил ее конем, расправил рукавом усы, хищно прищурил черные сверкающие глаза и произнес вежливо, обращаясь к Федору:

— Ты крадешь нашу сестру.

Ромашкин заметил, как он вытянул из-за голенища кнут и размотал его, как побледнела Галия и пододвинулась к нему.

— Я его полюбила. Это мой любимый человек. А вы бик нашар ипташляр — очень плохие, худые люди!

— Уберите Галию! — старший скривил губы усмешкой и кивнул братьям. — А тебе я вот что скажу. У нас не любят по-воровски. И за позор так легко не отделываются. Запомни это, объездчик. А ты, сестра, собирайся. Мать заболела у нас! Слышишь?

У Галии затрепетали густые ресницы, она сразу сникла, сжалась, как от удара, стараясь унять задрожавшие губы и стараясь скрыть то, что черные глаза ее стали туманиться от слез. Она неловко переступила босыми ногами, споткнулась обо что-то и оперлась рукой на плечо Ромашкина. Кивнула, мол, не сердись, в доме горе, до свидания.

И молча пошла рядом с конем старшего брата. Двое из братьев, недобро оглядываясь на него, догнали их и так они спешили по дороге, ведущей к далекому степному горизонту: Галия в середине, они — по бокам.

«Тихая родилась. Ушла, как арестованная», — определил Федор, чувствуя, как обида накатила на сердце, и на небе, и на земле сразу стало пусто. И в этой радости ему не повезло! А еще хуже, что ему стало казаться — все люди на земле против него, только и ждут, когда он оступится или даст в чем промашку. Теперь они с Галией, видать, не скоро встретятся, в ее дом он, конечно, никогда не войдет, так и будет носить на сердце тоску и одиночество, а без Галии и солнце будет печь с ожогами, и ветер забивать глотку, и дожди холодные, как ледяная вода, да и вновь станет часто спотыкаться.

Ромашкин и Галия не виделись несколько дней. Как-то случилось ему быть в Карагайке по делам, проезжал он мимо ее дома, и, как загадал, распахнулось ему навстречу окно, и он увидел лицо Галии и косу поверх цветастого халата.

Что уж она там закричала, он не расслышал, только заметил, что рада его видеть, метнулась от окна куда-то, а потом раскрыла ворота и встала перед ним, с горевшим румянцем на лице, и руки не знает куда девать. Он попросил воды, и она вынесла ему ковш ядреного кумыса.

— Ты меня забыл уже? — спросила она, бледнея и наблюдая, как он жадно пьет.

— Не знаю, кто кого… А только без тебя… как-то неуютно.

Услышав «и мне», подал ей ковш, коснулся ее полной руки, задержался. Что-то его толкнуло припасть и наклониться к лицу и закрыть глаза, чувствуя ее жадные и властные губы. Отдышавшись, Галия оглядела его с ног до головы и, любуясь им, проговорила ему и самой себе, словно поклялась:

— Никому я тебя не отдам! Слышишь, Ромашкин!

Конь вынес его в степь, и Федор скакал, не разбирая дороги, навстречу Уральским горам, над которыми опрокинулось вечернее алое небо, навстречу уставшему солнцу, прислонившемуся раскаленным боком к одной из больших острых вершин. Другой такой, как Галия, ему не найти! Не встретить, чтобы душа пела и была в другой душе, чтобы просто вот так — жить рядом и стать самым что ни на есть счастливым по самую макушку.

…После детского откровения в любви и настороженных угроз братьев жизнь повернулась к ним какой-то важной и грозной своей стороной, они растерялись и стали отвечать каждый за себя и друг за друга.

Они встретились тайком на берегу реки, где под тяжелыми ветлами почти зарылась в песок избушка-стоянка для отдыха доярок. С неба, которого не было, бесконечно обрушивался ливень — хлещущий и ухающий — и все заливал вокруг, и это было похоже на потоп.

Ромашкин и Галия столкнулись у входа и вошли в сухую темноту избы.

Он отыскал и кое-как зажег свечку. Рассматривая освещенную тишину, прижимался жестким от влаги плащом к ребристому косяку проема вместо двери, а Галия в белом платье, облепившем ее могучее, исходившее паром тело, стояла перед ним, приглаживая ладонью черные волосы, смахивая рукой капли и отглаживая раскрасневшиеся щеки.

Он думал о белом платье Галии, мол, наверно, шелковое, и закрыл глаза. Никогда не видел больших телом татарок.

В темном проеме за ними, как шелестящий цветной занавес, колыхался топотавший ливень.

Федор услышал вздрагивающий шепот Галии:

— Я совсем пришла.

— Как это?

— Ушла я из дому. К тебе.

— Вот так… сразу?

— Мне все равно там житья нет. Сватают. Каждый день женихов водят братья и водку пьют.

— Значит, ты насовсем ушла?

— Да. К тебе. Насовсем, не знала, что делать.

— Ты только не плачь…

— Что?.. Это я так. Сам-то не теряйся. Не бойся. Я к подруге жить пойду.

— Да ты что?! Никуда я тебя не отпущу! Вместе будем.

— А как — вместе?

Она подошла к нему, заглянула строго в его глаза, ожидая ответа, а он стал чиркать отсыревшими спичками. Добыл, наконец-то, огонечка, закурил сигарету и закашлялся.

Он был уверен в том, что все будет устроено и люди должны жить в мире. Ее братья пригрозили всерьез, и, конечно, житья им не будет. Галия сбежала от них к нему, вон и узел какой-то с ней… Ливень стихнет, утром встанет солнце, и жизнь, как ничейная река-речка, будет каждый день тоже плыть все дальше и дальше…

Ромашкин чуть размяк от нахлынувшего чувства родной степи, неба, реки и пришедшей на ум мысли о жизни, как реке…

Ему представилось: ничейная степная речка — веселая, голубенькая под солнышком, рябая и зеленая под туманной изморозью дождика, и черная от сплошного ливня, — катит и катит свои воды, не высыхая, не мелея никогда. В одну из грозовых ночей под удары грома и разбойничьего взрыва молнии у самого корня опрокинуло громадную старую ветлу, и она рухнула поперек реки. Со временем ветла намокла, огрузла и стала гладкой коряжиной, около которой заманчиво было на ночь ставить морды, а утром выгребать из их плетеных утроб тугих лещей, больших окуней и толстых язей.

Возле этой коряги часто провожали на покой солнце и встречали рассветы жизнерадостная Галия и неустрашимый Ромашкин.

Коряга оглушительно хлюпала в воде, когда дул степной гулевой ветер. Вот и сейчас там, в ливневой ночи, гудели с булькающим шумом и бурлили около ее железных корневищ мутные водовороты.

Галия ждала, поджав губы и следя за тем, как ее Ромашкин что-то колдовал со свечкой, потом поднял свет к ее глазам. Галия зажмурилась, и без их блеска лицо ее стало слепым и отрешенным, затем враз распахнулись и зажглись улыбкой. Он погладил ее округлую щеку, поставил свечку на дощатый столик и хрипло проговорил:

— Вот отсюда мы и уйдем.

Ее тень метнулась по бревнышкам стены, словно пересчитывая их, и Галия шепотом обрадованно спросила:

— Куда? К тебе, в шалаш?

Он обнял ее за плечи.

— Куда… В жизнь уйдем. Как жених и невеста.

Она тоже обняла его, вздохнув:

— Согласная я.

«Пока приведу ее к себе в дом, а там видно будет», — подумал он и стал целовать ее губы, обнимал горячую и доверчивую, радуясь тому, сколько в ней здоровья и тепла, которое так и пышет от губ, щек, в дыхании, и сожалел о том, какой он худой по сравнению с ней. Назвал себя мысленно как окрестил «чахликом» и засмеялся, мол, «чахлик искал себе жену поемче». И еще он подумал о том, что все это теперь так важно и ответственно, словно он сразу повзрослел, вымахал в степенного мужика, который теперь в ответе и за Галию, и за то, что будет с этой минуты, когда она сказала ему: «Согласная я». Они еще долго говорили о том, где и как будут жить, обсуждали разные варианты, упомянули сосновый Карагайский бор, где живет родня Галии, и Ромашкин сразу загорелся идти в лесники или в лесорубы, а потом вспомнил о дружке по заключению, который перебрался в город и звал его к себе, и уведомлял, что работы навалом, завод и город большие и места всем найдется.

Галия кивала, любовалась им, глаза ее разгорелись от уверенности, что с ее Ромашкиным они устроятся и на самом краю света. Ливень к утру прекратился, мир без звуков оглох, все вокруг набухло и было окутано белесой мокрой прохладой, река располнела, раздалась, коряжистая ветла скрылась под ее водами, и под утренним сиреневым воздухом бросалась в глаза яркая пронзительная зелень на другом берегу.

После побега со степи и началось то, что называется жизнью. Ромашкин и Галия ушли в город по адресу дружка, попросту сбежали, чтоб не быть у всех на виду и ни от кого не зависеть. Федор бодрился всю дорогу, посматривая на молчащую невесту.

Теперь только одна надежда — на себя и на Галию. Свадьбу не играли, решив, что это пока не к спеху и только тогда они ее отгрохают, когда встанут на ноги в чужой стороне. Ромашкин находился в блаженном состоянии, и пока шли пешком или ехали в автобусе, и когда смотрел на Галию, сравнивая ее с другими: на белом свете есть и у него родной человек, как праздник на каждый день.

Она у него ласковая, и статная, и лицом — белый налив, и широкобровая, и бархатно-глазастая, а посему он даже на царицу небесную ни в каком разе ее не променяет. От вокзала он начал перечитывать объявления — кто и куда требуется — и с тихим сожалением все больше и больше уверялся, что к требуемым профессиям и специальностям он совершенно не годится. А он-то мечтал, что и для него начнется полная, главная жизнь, в которой и он сделает кое-что.

На краю города, в степи, в каменных одноэтажных домах поселка Дзержинского, они долго искали по адресу дружка Федора. Здесь тоже висели объявления. Около последнего дома, когда, устав, присели в скверике, они прочли на щите, что рабочему общежитию требуются уборщица и кастелянша.

Им не повезло: дружок жил здесь, но куда-то уехал в командировку.

Деваться было некуда, и они было совсем приуныли, пока к ним не подошел, опираясь на палку, рыжий дядька. Разговорились. Это был комендант. И он повел их в свою конторку.

Галию быстро оформили кастеляншей и дали пустующую комнатку, выписали железную кровать с матрацем. Федору Ромашкину комендант посоветовал сходить на мясокомбинат, где всегда требовались на поденную работу пастухи и разнорабочие. «Вон там!» — и указал на степь.

В общежитии на взгорье из окна был виден почти весь город и рудные горы над ним, а в долине у реки дымил громадный металлургический завод. Свой первый городской рабочий день он запомнил навсегда, как синим утречком он зашагал через степь к мясокомбинату, к воротам, около которых, как ему казалось, ждет его не дождется прораб. Встретил его какой-то сухощавый разбитной парень, в ремнях, с планшеткой, в комбинезоне, с карандашом за ухом. Назвался десятником и сразу вручил Ромашкину двух быков и указал на бетонные плиты, кирпичи и гравий, и громадную сиротливо-пустую повозку.

— Возьми себе в товарищи кого-нибудь. Вози и разгружай, вон, где стоят пимокатный и клеевой цех. От восьми до шести вечера.

Этот десятник встречал его много дней подряд, и каждый день Федор возил стройматериалы, сгружал их в положенном месте. Вдвоем с кудрявым напарником они управлялись споро, и каждый день после шести им вручали по талонам мясо — полоски и квадратные шматочки обрези.

Через месяц его поставили чистить загоны для скота. Это ему больше нравилось, а еще он утешал себя тем, что все-таки с сельским хозяйством немного знаком, потому не гнушался любой работы.

Наблюдая за тем, как другие выгоняют скот за ворота, наверное, пастись на зеленые поляны, он тосковал и завидовал пастухам. Эта вольная работа была ближе его сердцу. Тот же разбитной десятник с карандашом за ухом, уже присмотревшись к нему, выдвинул его старшим и отсылал на работу грузить вагоны с солью, лесом, отвозить туши в холодильники и ездить за известью на далекий карьер.

Наконец и Ромашкину повезло. Зная, что он бывший объездчик, его вскоре назначили старшим в пастухи, и он теперь каждый день уводил пригнанные стада пасти в степь, чтобы они не теряли вес и упитанность для забоя.

Он уже повидал и коптильный, и жировой, и колбасный цеха, кроме бойцового: туда было трудно попасть, словно он был секретным каким. Ну да он и не слишком переживал: стада мирно паслись в степной долине. Вечерами, пригоняя нагулявшийся сытый скот в загоны и сдавая каждую животину по счету, Ромашкин с любопытством заглядывал в открытые двери разных цехов, куда ему не было доступа, чтобы хоть краем глаза узнать и увидеть, что там и как делается.

Особенно его интересовал бойцовый, потому что его подопечные овцы, козы, бараны, коровы и быки, подгоняемые к воротам цеха работниками, одетыми в фартуки и резиновые сапоги, скрывались за воротами — и больше он их не видел. Он и толокся, не спешил домой.

Он побывал в бойцовом цехе, увидел, как убивали быка, и ему было тяжело смотреть на то, что там делалось. Все последующие дни он также отводил новые, присланные издалека стада на откорм, пас «мясные продукты», радуясь живому и печалясь до слез, разглядывая каждого обреченного «объекта» поодиночке. С тех пор он всегда спешил домой и бойцовый цех обходил стороной.

Настали какие-то пустые дни, и осенняя степь была пуста, и небеса без жаворонка, только по железнодорожной ветке гремели товарняки, дымил на горизонте известковый карьер, да вставала над городом рыже-темная Железная гора, сбоку от нее клубились дымы металлургического завода. Конечно, решил Ромашкин, валить на колени «объекты» он не пойдет, потому как «чистоплюй», и совсем это дело не по его душе, это не для него, и хорошо, что он отказался, словно попал не на свое поле… Сезонная работа кончалась. Скоро возьмутся снега, и надо загодя подыскивать себе постоянную работу.

Вот и Галия тоже тревожится за него. Он рассказал ей о быке. Тогда он пришел домой выпивши. По дороге заходил в пивную, чтобы опрокинуть стакан-другой разливного вина и кружку пива — согреться. Это было уже не первый раз. Галия молчала, а у него было муторно на душе, и он скрипел зубами.

Галия собрала ужин. И, обхватив плечи руками, помявшись, сказала ему со смехом:

— Слушай, Федя. Ты не заходи в эти гадючники, не пей на стороне. Давай лучше сделаем так. Когда закончишь работу, — иди прямо сюда, ко мне, домой. И здесь ты выпьешь. Дома всегда будет что. И пиво я поставлю в холодную воду. Ты и сам не захочешь пить где-то и с кем-то.

Он кивнул ей тогда. И правда, дома лучше. И — всегда будет.

Галия пододвинула ему тарелку с мясом. Он не стал есть, сказал, мол, не хочу, и поведал о том, что он увидел в бойцовом цехе.

— А ты не ходи туда больше. Отдохни пока.

— Как отдохни?!

— Ну, иди на другую работу. Вот сосед говорит…

Что-то часто она стала упоминать соседа. Он вспомнил: вернулся домой усталый и невеселый, торкнулся в дверь — закрыта. Пошел искать Галию. В каптерке, где она сортировала свои простыни, наволочки, одеяла, услышал скрипучий добродушный смех соседа, которого он сразу возненавидел.

Сказал весело и зло:

— Ну и что же говорит твой сосед?!

Галия рассмеялась, погладила по щеке, со страстью прошептала:

— Какой ты глупый и милый… Я ведь, Федя, скоро рожать буду.

Ромашкин почувствовал, что он задыхается, мысли забегали, пока не образовались в одну, главную — ребенок, жена, семья.

Нахлынуло на него то теплое, нежное и светлое, когда они шли на рассвете с Галией к автобусу в Малоозерский поселок. Шли в сосновом бору, как во сне. Сосны были и темные, и густые, а после степи и ветра, высокого неба и простора земли они закрыли двух человек тенью и окутали тишиной, дышали смолистым запахом шершавой коры. Все там было величественным, как в другом мире. Древние громадные стволы держали высоко на весу лапчатые ветви и загораживали, пронзая иглами, синее небо.

Тогда они устали. Руки у него отмотал чемодан, а у Галии за спиной как припаянный висел на лямках туго набитый рюкзак. Поели лепешек и холодной баранины. Улеглись рядом, обнялись, нашли губы друг друга.

Он до сих пор помнит, как она, все время вздрагивая, властно притягивала его к себе и долго не отпускала. Отдышавшись, он прижимал ее голову к своей груди.

— Ну вот… Га-ли-я. И стала ты моей женой.

…Этой ночью ему не спалось. Он приваливался весь к ней и осторожно слушал гулкие стуки ее большого сердца. Галия всегда спала на боку, положив одну руку под щеку, другую вдоль высокого бедра.

Без открытых глаз она была чужой, спокойной. Утрами она рассказывала ему сны, которые ей снились. Сны были всегда счастливые, похожие на сказку.

А сейчас он оберегал ее ровное дыхание, любовался и втайне ждал, вот она откроет глаза и станет снова Галией. Ох, эти ночные глаза… Около губ дыхание и светлячки добрые, доверчивые на лице, а больше ничего на свете нету. Вот прижаться — и уснуть.

Кружится шар земной. За окном скоро задымят ветра и ухнут первые снега, по булыжной мостовой зацокают чьи-то шаги, задребезжит по рельсам далекий трамвай, на сердце нахлынет грусть, и только рядом, под горячими грудями, всегда слышится ее сердце, и, как тут не обнимешь Галию, она тоже всего обнимет раскрытыми глазами. Целуй ее улыбку на податливых губах! И нежность шла от ее руки до щек, и теплота, присущая женщине, когда ей очень приятно и спокойно в ночной тишине. Он доверительно шепнул:

— Давай больше не будем ссориться…

Галия вздохнула.

— Это не ссоры. Просто мы так с тобой беседуем. Спи. Теперь нас будет трое.

Ромашкин стал долго, осторожно поглаживать ее.

— Сын?

— Не знаю. Может быть, дочка. Алтынчеч. Златокосая.

— Я буду тебя беречь, — только и сказал он и услышал в ответ усталое «спи».

После этого работалось и жилось хорошо, только однажды в коридоре общежития его остановил сосед. Этот человек, который всегда молча курил на скамеечке около дома, к которому Ромашкин начал присматриваться, был одет в мятую рубаху поверх брюк.

Он кивком позвал за собой, зашлепал тапочками по чисто вымытому полу.

«Что ему надо?!» — удивился Ромашкин и нехотя присел рядом на ступеньку крыльца. Ну, что ж… С этим соседом он был едва знаком, тот был нелюдим, всегда хмуро и загадочно молчал, а, приходя с работы, ночью шумно плескался и фыркал за стеной, оглушительно крякал — мешал сну.

Федор раньше долго гадал, где и кем работает сосед, узнать об этом стеснялся, пока Галия не сказала ему, что Максим Иванович работает на заводе знатным машинистом.

«Знатный» почесал живот, одернул рубаху, вынул папироску из пачки «Север», размял и стал стараться прищуривать свои круглые глаза, отводить прямой взгляд в сторону, словно очень его занимало розовое облачко пыли над полоской степного горизонта. Глаза почти не мигали, ресницы были черны и обводили глаза черно и красиво, как у красной девицы. Мужик добротный, с короткой стрижкой на большой голове.

Сосед, Максим Иванович, откашлялся, крякнул:

— Хм! Ты из какой деревни будешь?

Федор удивленно доложил:

— Из Верхнеуральской.

— Знаю. А ты сейчас, значит, в город перебрался. Ну, и как — где работаешь?

— Я по своей специальности. На мясокомбинате.

— Что ж, хорошее тоже дело. Кое-что знаю. Пастухом вроде?

Ромашкину хотелось добавить «старшим», но раздумал. Зачем попусту баланду травить!

Итак, сосед почем зря лезет в душу, а сам первый руки не подал и не познакомился по-настоящему.

Промолчал и услышал:

— Хм. Ну, а Галия Нагимовна кем тебе приходится?

Федор замялся, а потом выкрикнул:

— Как это кем?! Она — Галия мне! Невеста, жена, и вообще…

Сосед рассмеялся.

— У нас полюбовницами раньше называли.

Федор хотел уйти. Но, почуяв разумом, что это только начало, как у рыбаков бросок на живца, во всю душу рассердился:

— Сам-то один живешь! Ни жены, ни детей, а нас попрекаешь!

Сосед помолчал, пожевал губами:

— Хм. Да ведь оно так происходит. Как на крану. Подцепишь — лады! Промахнешь якорем — работай снова. Вот я подцепил одну женушку, а она сорвалась. Укатила без оглядки с командировочным каким-то. Убегом ушла.

— Тоже полюбовницей была?

— Нет. Женой. По закону. Не то что ты, не прописанным и не расписанным живешь. Два раза не по закону. Это нелады.

Сосед снова засмеялся.

Ромашкин вспомнил такой же смех в каптерке, его будто подбросило, и он выкрикнул с защитительной злостью:

— Она… давно беременна! Родит скоро.

Сосед о чем-то задумался, а потом тоже сердито бросил:

— Ну и лопух же ты за это! Разве можно так жить?! По-шаромыжному?! Вон комендант молчит пока, но если, говорит, меня прижмут, я их расселю. Чуешь? И дальше грозился, если он, ты, значит, не пропишешься — выселю на все четыре стороны! Так-то. А теперь сам соображай, что к чему…

Максим Иванович искал папироску в пачке «Севера», не нашел, смял ее, бросил ив аккурат попал комочком в мусорную бетонную урну, потом встал и, поджав губы, величественно раскрыл двери в коридор.

Ромашкин остался один. Долго сидел задумавшись.

Как же это они с Галией жили и жили, а не подумали о прописке и свадьбе, все откладывали на завтра, мол, не к спеху — успеется! Еще пришла в голову догадка о том, что без прописки в загсе их не распишут, а без прописки его выселят. Вот тебе и на!..

Ах, лопух, лопух…

Прав машинист, прав Максим Иванович, хоть и осталась обида на него и на себя, обида на то, что не он, Федор Ромашкин, сам догадался об этом важном деле, а кто-то по соседству надоумил его, осталась обида, легла тенью на сердце.

И вообще, все снова рушилось, и не было сияния, как когда-то на родной стороне. Но и то, их не оставят в беде — человека скоро родим!

…И настал тот знаменательный день, когда он спешил домой, спешил через степь, которая окружала Магнит-гору, мясокомбинат и аглофабрику. Весь день Ромашкин с другими приемщиками гнал от далекого разъезда скот, и к вечеру, сдав по счету последнюю партию коров, изнервничался в пути, совсем измотался. Сегодня он окончательно решил, что это последний его день работы и все-все в последний раз. Скоро выпадут снега, и закончится сезон, и надо загодя подумать о будущем. Вечер навалился на ковыли, на рыжие отвалы руды, солнце скользило скупыми лучами по нагретым рельсам железной дороги, где на повороте маячила одинокая будка стрелочника, около которой останавливались товарняки. Вчера, когда он прибыл с приемщиками на далекий разъезд, где пришлось переночевать, выпал первый легкий снежок, как приснился. Федору было зябко, и он все вспоминал Галию, ее горячую трепыхающуюся грудь, о которую он бы погрелся, вспоминал смотрящие прямо в душу темные глаза на тихом ожидающем лице и добрые расцелованные губы.

Сейчас на пути встречалось множество милых сердцу подорожников, и светлая печаль обволакивала душу. Он обходил благоговейно канавы для прокладки труб, открытые глубинные колодцы, кучи навороченной оранжевой жирной глины, посматривал на бесконечную степь с дымками, которую уже накрыл розовым покрывалом разгорающийся закат, провожал затуманенным взглядом старенький паровозик с жесткими вагонами, который, посвистывая натужно, огибал многокилометровую дугу вокруг Магнит-горы. Они с Галией, как эти подорожники, тоже выбежали на дорогу, да так и остановились на ней удивленно. Тогда, ночью, в бору она сказала ему: «Несчастный ты и неумелый в жизни. Я поведу тебя и буду беречь. Мы уйдем на рассвете…»

А теперь вот она скоро родит человека, и он, Ромашкин, будет беречь их обоих. А то, что он как бы не женат и не прописан и живет вроде уже в ее шалаше, так это дело образуется, как сказал сосед, знатный машинист Максим Иванович.

Вот советует он устроиться на завод шихтовалыциком, грузить мульды и ставить на весы, чтобы было все габаритно, рельсы там очищать на этом шихтовом дворе, и за эту работу ежемесячно платят сто семьдесят рублей. Вот ведь, как славно — и при деле, и душа на месте! Быть своим на производстве — как на главной улице жить! Да, он прав. Жить не налегкача, не на ширмача, не на живую нитку и не как подорожник… Раньше он только косил взглядом на завод, цокал языком с сожалением, думал, что туда пастухов не принимают, уж это точно. Вот если грузчиком, наверняка встретят с распростертыми объятиями, потому как одного железа там грузить хватит на всю жизнь. Он исподволь мечтал, как однажды утром наденет чистую рубаху, сядет в пустой железный трамвай и поедет, держа направление к трубам и громадным дымам, туда, где непременно находится отдел кадров и где его ждут и не дождутся, такого веселого и решительного. А теперь подошла эта черта, за которую нужно шагнуть, войти в производство, в котором сталь и чугун, и разное железо, и он при нем, расставшийся с полем, которое понимает, с картофелем и птицей, с хлебом и скотом, с жирами, колбасами, мясом и разными овощами для населения. Или — или! Тут уж придется решить наверняка, взять быка за рога, найти золотое перышко жаворонка, чтоб светило в душе, а не маячила тоска холодным туманом.

Возвратившись домой, Ромашкин узнал от обступивших его соседей-рабочих, что Галию увезли в больницу, в родильный дом, то есть, что Максим Иванович поспел вовремя, что он все-все машины останавливал, даже трамвай, и что Ромашкину нужно скорее бежать туда, потому как мало ли что… Федор, не раздеваясь и не умывшись, поспешил к Галие; прибыв к роддому, долго толокся у дверей, дождался дежурного врача, узнал, что жена жива-здорова и родила дочь. К Галие его не пустили. Он добрался до дома, стараясь унять гулкие стуки сердца, охладился водой и, не поужинав, завалился на пустую кровать, уставший от радости, но счастливый.

Всю ночь ему снились черные трубы с большим дымом и высокие краны. Дым ковровой дорожкой стелется ему под ноги, а кран кланяется ему и приглашает ступить на высокий порог, на котором много народу и среди всех его сосед — начальником отдела кадров. За спиной остались и утренний громкий трамвай, и громада горы с железной рудой, и степной аэродром с бесстрашными самолетами, и мясокомбинат, окруженный осиротевшими без Ромашкина стадами.

Он подходил к почетному машинисту, а навстречу ему гремели аплодисменты и многочисленные рукопожатия согревали его ладони. А когда он остановился, ему подвели коня. Он взял его за повода, вскочил на него и почувствовал, что конь железный, а из ноздрей идет дым и огонь, а еще понял, что это не конь, а такая машина, о которой ему очень даже с увлечением поведал сосед.

И тут он начал во все тоже огнедышащие разные печи и домны бросать что-то железное и тяжелое, которое потом светилось солнцем. И снова аплодировали и жали руки, еще крепче, и тогда окончательно уверился, что и он на что-то способен, кроме как объезжать поля и пасти коров.

А потом за воротами его ждала Галия с дочкой Алтынчеч на руках и соседи со всего дома разговаривали:

— Ах, Галия, Галия…

— Вот счастье-то!

— Она здорова баба. Целый народ нарожает.

Он сказал ей, что они пойдут в родное село повидать родных и в гости, что это не возвращение, а отпуск, пойдут по главной дороге. Галия кивала головой и была рада. Они так и шли с Алтынчеч на руках, а вокруг зеленые поля и леса, голубые теплые дожди, гладкие атласные реки под зноем, звонкая от солнечных лучей листва берез и радуга над полями от веерообразной поливочной машины, а еще много пыльных подорожников у дороги, мимо которых они проходили, оставляя их за спиной.

Навстречу Ромашкину и Галие скакали галопом ее трое братьев, а потом кони остановились как вкопанные и встали на дыбы. Братья кричали что-то непонятное, но по их улыбкам было видно, что они не в обиде, что очень даже рады, и старший из них выехал вперед, словно указывая дорогу, а двое других — по бокам. Ну, совсем как почетный караул! Так и шли. А когда собралась вся родня, отняли у Галин Алтынчеч и стали передавать ее друг другу, и все пели и плясали.

А вокруг все цвело, пылало солнце, и шалаш убран в цветы, и коряга зазеленела, и вообще — много разных радостей и поздравлений.

Прямо сказать, золотой сон приснился Ромашкину. Он так и проснулся с блаженной улыбкой, а потом заметался, засобирался, заторопился на завод, к трубам, печам и кранам, которые кланялись ему во сне и приглашали его ступить на торжественный высокий порог.

ЗОЛОТАЮШКА

Рассказ

Степанида Егоровна поглядела на синие вечерние окна и устало вздохнула.

Ничего пока не случилось.

Просто закончился суматошный день.

Просто трудно будет теперь эти окна раскрывать: сиреневые кусты давно уже вымахали в жилистые высокие деревья, отяжелели от цвета, разросшиеся кроны, словно розовые сугробы, густо и упруго завалили каждое окно, напружинили ветви — вот-вот выдавят стекла. С улицы взглянешь — будто в облаках дом. По облаку на каждом дереве.

Да и не в дереве дело.

Ударило ей по сердцу постылое мужнее письмо… Десять лет он от нее в бегах, бродяжил с артелями по матушке России, плотничал на воле — доживал молодость по своей душе…

И вот выискался. Высказался. На конверте, словно в усмешку, «председателю колхоза», ей, значит, написал, и добавил «лично в руки», и подчеркнул два раза.

Не на дом, а на контору адрес. Золотовой от Золотова. Так-то!

Степанида Егоровна, раскрывая окно, медленно надвинула створки на шуршащие по стеклу пружинящие ветви, и сразу из голубого густого дыма сирень, как живая, кинула в лицо ей свои пушистые мягкие гроздья, будто руки для объятья. Гроздья пахли, как руки мужа после бритья — одеколоном.

«Надо обрезать лишние ветки», — решила она и, зарывшись в них головой, подышала дурманящим запахом и стала выискивать небо в сиреневых вершинах.

Луна привалилась к ветвям круглым бочком и начала подрагивать, словно запуталась в них, зазвенела. Это соловей, тоже как бы запутался в ветвях, — заливался.

Письмо она бегло прочла еще днем в конторе, но не запомнила ничего, кроме, что едет домой, да хлестнувшие жаром в щеки наглые его слова: «Ты моя Золотаюшка». Растерялась тогда… Да и мешали шофера, как всегда, со своей колготней: кому куда ехать, что возить…

Золотаюшка… Юное, далекое, такое светленькое слово в его неистовых губах перед свадьбой. Потом-то, с годами, все реже и реже слышала это словечко, а больше другое, неуклюжее словцо: «Степа».

В широкие крашеные доски пола просторной гостиной из окна втыкались голубые лунные мечи, бесшумно разрезая комнатную темноту на бархатные слои, как на занавески. Гостиная большая — хоть танцы открывай! В доме всегда как-то пусто, когда вот такая темь и тишь и нет движения. Дочка ушла в село на частушечные посиделки, а может, уж и на свиданки бегает к Витюше. Да и кто усидит сейчас в потемках при такой-то сиреневой майской благодати, когда вокруг вот-вот разольется молодое лето и вспыхнут зеленым пожаром травы и березы. Разве только она, бывшая Золотаюшка, а теперь полная золотая Степанида, с растерянностью на душе, с одиночеством в обнимку, когда хочешь — не хочешь, а разговаривай сама с собой вслух.

Она покликала кота:

— Где ты, уважаемый?!

Уважаемый развалился на теплей крышке недавно выключенного телевизора, спит — не спит, подмигивая желтыми светлячками глаз темноте. Устал — насмотрелся вдоволь документальных фильмов про леса и горы, нафыркался, когда на экране в закутке из веревок боксеры лупили друг дружку по головам, словно понимал что.

Степанида Егоровна включила свет. Сирень в окнах и голубые мечи на полу сразу погасли. Кот мягко шлепнулся на ковер, медвежонком прошелся и тепло притулился к ногам.

Ничего пока не случилось. Только вот на круглом столе, припечатавшись к цветастой скатерти, тревожно белел прилетевший издалека листок постылого письма.

«…И ты меня не отчитывай, как прежде, словно и в семье и в доме нашем ты председатель. В конторе — ты власть, и я тебя уважал наравне со всеми, а в доме и в семье — я председатель, я — хозяин.

Ты этого допустить не могла, держала свой фасон, руководила почем зря, развивала свой культ личности… Эх, Степа! Детей мы нарожали хороших, все в умных и почетных ходят, и, когда они поразъехались от нас в городские начальники, я — тоже, чтобы не быть под твоим началом.

Развода я тебе не давал, дом на меня записан — сам строил. А возвращаюсь я потому, что есть у нас с тобой еще Таечка, последыш. Она, чать, уже невеста, надо нам и ее по жизни определить. А там руководи мною по своему настроению сколько хочешь. О себе скажу: жил я скромно, много понастроил и домов, и дворцов, и ферм, и зернохранилищ.

Ты хотела, чтобы я рос с тобою вровень, а я — просто плотник, и это дело люблю. Считай, что был я в длительной командировке…»

Где-то за окнами в ночи погудывал невидимый самолет, словно шмель.

Степанида Егоровна прислушалась: ночь гудела, луна гудела. Звук нарастал… Ей вдруг представилось, что там, наверху, внутри этого гула, в большом самолете летит в ночь, в самую ее середину, с пилой и рубанком в обеих руках, Артем Иванович, непутевый и неприкаянный муж.

Хоть и почудилось, а сердце чуть екнуло, как вздохнуло. Окна перестали позванивать, самолет пролетел, растаял, исчез где-то вверху, словно залетел за небо. И она услышала, как гулко в груди колотится сердце, а щеки обволакивает лором.

Все теперь связывалось с его приездом. А мало у нее на душе забот и всяческих волнений?! Как-то теперь повернется новая совместная жизнь?! Ведь дочь Таюшу не разделишь… Отец он ей. Намыкался за десять лет по белу свету, выискался… Теперь, чать, и не узнает Таеньку. Девушка, что и говорить, справная вымахала, здоровьем налилась, румянец на обе щеки, словно с зарею в обнимку спала…

Приезд мужа, дочь на выданье, неурядицы с весенним севом — все это уже не забота, а тревога, печаль, боль около самого сердца. Да и то сказать, жестоко задел муженек, несравненный Артем Иванович, женскую гордость, как в душу плюнул.

Степанида Егоровна вздохнула и остро почувствовала: кольнуло иглой сердце, затрепыхалось оно тяжелой птицей, а потом вдруг тишина в груди настала такая, хоть криком кричи, вроде провалилось сердце куда-то или его совсем и не было.

«Ну вот, расквасилась! Прошибло бабьей слезой!» — зло упрекнула она себя, присела на стул, локтем закрыла письмо мужа, осторожно ладонью провела по вискам и сидела так, не шевелясь, радостно отмечая, что сердце наладилось стучать по-здоровому, как раньше.

Вспомнилась мать.

Давно это было, но помнится ясно, с отрадою, как прибегала к матери с девчоночьими обидами, голосила, уткнувшись в подол, потом затихала под ласковыми горячими жесткими материнскими руками.

Всю жизнь матушка в маетной работе да в суматохе домашней провела. Шутка сказать: сыновей и дочерей двенадцать ртов. Бывало, напашется за день, намолится за ночь, а там и рассвет уж. Опять же утречком поклон земле и сызнова за плуг… Единственным утешением были дети горластые да бог.

Степанида Егоровна видит скорбный лик незабвенной матери своей, видит, как она стучит острыми коленками об пол, бухнувшись на поклоны в угол перед образами всех святых, как провинившаяся. И слышит Степанида Егоровна неистово жалкий голос ее, скороговоркой шепчущий вечерние молитвы:

«Хлеб наш насущный даждь нам днесь: и остави нам долги наша…»

Это из двенадцати псалмов. «Отче наш». «Ангел божий, хранителю мой святой, живот мой соблюди во страхе Христа бога: ум мой утверди во истинном пути…»

Это канон на ангела-хранителя.

«Получу от Христа бога великую милость».

А это уж и забыла, откуда и кому шептала матушка.

Незадолго до смерти спросила ее: «Мама, неужели в бога веришь?» Ответила: «Верила, пока жизнь в бедности да в тяжелых трудах была. А теперь… что ж. Все вы в люди вышли. Да и нищенство у нас у всех завершилось…»

Степанида Егоровна встала, досадуя на себя, что накатила нежная грусть на душу, нервно прошагала, успокаиваясь и понимая, что так с нею случается в минуты слабости, в минуты горести, а может быть, просто усталости, но это бывает иногда, только когда вспоминает она о матери.

«Я вот не молюсь, а борюсь… Нищенство давно окончилось. А теперь каждого колхозника необходимо сделать счастливым! Чтобы человек в нем стал счастливым! А как — счастливым?!»

Степанида Егоровна поежилась от холодного ветерка, продувавшего лохматые ветви сирени, обхватила себя руками и самой себе продолжила командирскую справедливую мысль: «А так… Снять с него все лишние заботы, от которых он стареет и стареет каждый день, кроме одной — землю беречь, да с отрадою на душе ее обиходить, а там и порадоваться плодам налитым, богатому хлебному урожаю. Глядишь — человек-то и счастлив, силу с гордостью в себе чувствует».

Снова назойливо защелкал соловей, зашелся в самозабвенном упоении своей песней. Он отвлекал, мешал думать.

— И ведь не радио, не выключишь! — улыбнувшись, подосадовала она и вдруг почему-то представила: вернется с гулянья, дочь и обрадует: мол, мама, я выхожу замуж и ты мне не перечь. Так и она сама, Степанида Егоровна, когда-то сказала матушке.

Но успокоилась: «Рано еще. Пусть подышит вволю. Сказать ли ей о письме? Тоже рано».

Подошла к зеркалу.

Чистая зеркальная плита, вделанная во весь рост в шкаф-шифоньер, отражала ее всю: от головы до ног.

Вгляделась в глаза той, второй Степаниды Егоровны, что настороженно и оценивающе и грустно присматривалась к ней и беззвучно шевелила полными красивыми губами, будто хотела сказать ей нечто умное и важное.

Мол, постарела, голубушка… На висках седина как припечатана, меж крылатых бровей уперлась в белый округлый лоб вертикальная морщинка, словно мысль какая застыла, — не стереть. Щеки, плотные, светлые, сдвинули лучики-морщинки к черным молодым еще глазам, не утратившим лукавого блеска. Фигура-то хоть и отяжелела, словно жизнью налилась, но еще статная, и грудь высокая дышит ровно…

Да нет, не постарела, пожалуй. Просто во всем обличье — прошедшие годы. Обратилась вслух к отражению, вспомнив чьи-то стихи:

Годы, как кольца на старой сосне.

И седина наяву — не во сне.

Да, годы… До полвека — двух весен не хватает. А так ничего еще, могутная. Хоть сызнова семью рожай! Провела рукой по голове, раскрутила узел на затылке и стала с тайной женской усмешкой расчесывать волосы на ночь. Действительно, как волны, только черные… Бывало, начнет так-то вот прихорашиваться — Артем Иванович, муженек, тут как тут. Обнимет, дурачится, мешает, косы гладит, щекочет. Рассердишься, а все равно приятно. И обоих в зеркало видно. И сейчас повиделось его лицо и весь он, рядом… Но рядом никого, кроме ее самой, будто заслонила плечом.

Первенец-то полковник теперь, все в армии живет. На фотографии чуть не в обнимку с круглой ракетой. Серьезный, весь в Артемушку — такой же скуластый и черноволосый. Еще двое — в больших городах, на заводах инженерят. А Таечка… при ней синичкой прилепилась. Любима дочь!

Степанида Егоровна вздохнула, довольная, что за свои полвека вдоволь покопалась в земле да потрудилась по родильным домам, колхоз на ноги поставила, накричалась на собраниях. Это все жизнь. А только недовольна тем, что вот в последние годы сдала, когда ушел от нее Артем свет Иванович. Она уже было приготовилась улечься спать, как вдруг услышала, что кто-то зло забарабанил палкой по ограде палисадника. Стуки сухие, взрывные, как выстрелы. Потом из сиреневой кипени раздался стариковский шаталомно-радостный голос:

— Дома кто, ай нету?! Эй, Егоровна, слышь-ка!

— Что же вы так-то?! Чать, в доме и двери есть.

— Да ить мало ли, волкодав в хоромах, то се…

— Собак не держим.

Вгляделась, раздвинув ветви: у ограды пыхтел сигареткой дед Илья, четвертый сторож на общественных началах с белой длинной бородой. Сигарета плясала в губах, огонек подпрыгивал, и борода дымилась.

Дед Илья докладывал громко и ответственно, выплюнув огонечек и утерев подусники:

— Да ить вот как. Конеферма ходуном ходит. Кони бунтуют. Я глянул вовнутрь — только что не помер! Не иначь огнетушитель какая кобыла-раззява задела. Ну струя по ним пластает, как орудия. Вот они, значит, и в гневе. Стены рушат. Войти-то, утихли чтоб, мне неспособно. Враз припечатают!

Степанида Егоровна крикнула:

— Будите людей, я сейчас! — откинула от себя ветви, они сомкнулись и словно заговорили голосом деда Ильи.

— Айда-ка! Не к добру это происшествие! А ежели и другие огнетушители посшибают, что понавешаны, непременно взорвется все к ядреной матери!

Метнулась к сиреневым ветвям, торопливо одеваясь.

— Чему радуетесь?! И что же вы стоите?! Маркелова предупредили?

— Заведующего? Он почивать изволит. Будил я его. Почивает.

— Пьян?!

— Аккуратно напился. Головой к стенке приткнутый лежит.

— Разбудим!

…Кони вставали на дыбы, ушибались о перегородки, рушили их и, сбившись в табун, напирали на стены, сокрушенные стойла трещали под копытами.

Огнетушители действительно были сорваны и красными поленами припадочно скакали по настилу, кружась, извергая тугие струи, били по ногам коней и хлестали пеной по их взмыленным спинам. Бешеные кони-чудища ударяли землю копытами, сшибались грудь в грудь, опрокидывая друг друга, вскакивали и дико ржали в пенном пару, как в большой жаркой бане. Этот утробный лошадиный плач вырывался в окошечко, несся в сверкающее звездами небо, затихал там и снова повторялся, нарастал, как из глубин земли.

В селе хлопали калитки, слышались тревожные голоса, люди спешили как на пожар и толпой несли взволнованный говор к конеферме. Из конторки в окно было видно: в углу под уцелевшей лампочкой жеребята сбились в табунок и над ними грозно алел единственный несбитый огнетушитель. И Золотова и бледный Маркелов одновременно заметили этот огнетушитель, и Маркелов, вопросительно взглянув на председателя, бросился было к двери, но Степанида Егоровна гневно окликнула его и оттолкнула в сторону:

— Куда? Зашибут! А ну, открывай все ворота!

Когда отвинтили тяжелые засовы и распахнули двери-ворота, первым выбежал маленький жеребенок-стригунок мышастого цвета и, упершись тонкими ногами в землю, встал как вкопанный, коньком-горбунком, и наклонил голову со светящимися большими лунными глазами. Потом отбрыкнул в сторону. Из ворот вышибались жеребцы, выбрасывались по одному и, как в погоне друг за другом, со свистом рассекали дымчатый от луны воздух.

Их топот цокающе раздавался в весенней ночи, и они, словно летя по воздуху, голубой конницей помчались через село в степь, к березовому колку. С налету разбудив речку и подняв серебряное облако брызг, успокоились, сгрудившись, уже на другом берегу.

…Дома Степанида Егоровна отдышалась. Свет не был выключен. На диване спала, подложив под голову думку, чему-то улыбающаяся Таечка. Умаялась, видно, от частушек, прилегла, вот и сморил сон.

Степанида Егоровна пригляделась к ее улыбке и заметила, что дочь спит с отцовским письмом в руке, положив под румянец кулачок со знакомым конвертом, на котором портрет тоже улыбающейся космонавтки Валентины Терешковой. Вот и улыбаются вместе, словно подруги. Подумала было: «Негоже чужие письма читать», но, вспомнив, что у них с дочерью друг от друга секретов нету, успокоилась, укрыла Таечку одеялом и осторожно отняла из ее рук письмо.

Соловья не было слышно, улетел куда-то: музыка кончилась или устал петь. Степанида Егоровна погасила свет, разделась и долго не могла уснуть.

Ну вот, скоро и ночь к утру!

Она впала в дрему, в полузабытье, когда вспоминается все, что было в прошедшем дне, что тревожило, радовало или огорчало. Конечно, Маркелова придется наказать, конеферму расширить — тесно лошадкам в таком-то терему; все решить с севом и минеральными удобрениями, с кормами…

Все это начнется завтра в конторе, на полях, на пастбищах. Это труд, каждодневный, тяжелый, с непременной верой в богатый урожай, в изобилие, в которых сверхвдоволь и зерна, и мяса, и молока, и яиц, и картофеля…

Еще бы важную задачу решить, чтобы настали урожай и изобилие хороших людских душ, прекрасных работящих людей… Да-а! Славно-то было бы! Здесь тоже труд и вера необходимы.

Завтра утром Таечка поцелует ее и скажет, сияющая и счастливая: «С добрым утром, мама!» — и ухмыльнется, прищурившись: «А я что-то знаю… Сказать?!» — и спросит: «Папа приезжает. Ты рада?»

Ну что ей ответить? Не рада? Она и сама не знает. Пусть едет. Увидимся — решим. Не дай бог, дочь расплачется, как раньше, когда нет-нет да и разгорались у них разговоры об отце.

Степаниде Егоровне послышалось: «Ты встретишь его! Ты встретишь! Он хороший. Это мой папа, и он едет домой!»

Она вздохнула и закрыла глаза. И словно наяву увидела его входящим в контору. Услышала:

— Ну, здравствуй, Степанида. А я-то думал, меня оркестром будут встречать.

— Встретили бы, да все музыканты у нас больше работой на поле заняты.

— Ну, ну… А все же ты-то что ж не встрела?

— Устала я встречать да провожать.

— Вот я заявление на предмет приема в колхоз написал. Примешь?

— Это как правление решит!

Увидела: хочет обнять ее. Увернулась. Хотела сказать: «Не дома…» — как раньше. Все как раньше!..

Представила себе: вот он сидит в стороне от ее председательского стола, как когда-то, на виду у всех членов правления, закинув ногу на ногу, держит трубку и часто посапывает ею. Дыма нет — огонь давно погас. Сидит грустный и отрешенный, будто на суде.

Нет, он никогда не был грустным, он всегда носил усмешку под усами, просто ей представилось, что он грустный, ей хотелось этого, когда она мысленно зачитывала правлению его просьбу о принятии в колхоз. Но он и тут улыбался чему-то своему и подкручивал свои ненавистные усы, которыми так приятно щекотал, жадно целуя ее когда-то.

А в глазах его, в которые она любила глядеть и не могла наглядеться, мелькали веселые чертики: мол, чего там тянуть канитель, все равно ведь примете!

И еще она почему-то с радостью отметила, когда он стал говорить и отвечать на вопросы, что трубка его разгорелась и из-под усов выкатились облачка дыма и поплыли к раскрытому окну.

Она знала, что все будут «за», повеселев от его ответов, такой уж он у нее смешливый и настырный, и, конечно, мастер-плотник в колхозе им ой как нужен, чтобы плотничья бригада расширила конеферму, например, но все-таки последнее слово было за нею, и она готовилась к этому.

Конечно, надо сбить с него браваду и эту его ненаказуемую спесь, когда человек, зная себе цену, начинает куражиться, дать понять ему, что сюда он не в гости пришел и можно так дело повернуть, что ему придется убраться восвояси хоть пешком, хоть поездом, хоть на самом что ни на есть быстролетном самолете.

И она вроде сказала ему об этом, строго дополнив, что прием в члены колхоза — государственный акт, и, пожалуйста, уважаемый Артем Иванович, не паясничайте, и что они здесь не мужа ее в колхоз принимают, а работника.

И вот будто он встал разозленный, всерьез обиженный, постукал трубкой в ладонь и сдул в плетеную мусорницу пепел и распрямился, готовый за себя постоять. Запахнул пиджак, застегнул на все пуговицы и подтянул галстук к чисто выбритому подбородку. Он любил носить галстуки, даже на работе. И встретился с ее глазами и уперся в них своим особенным мудрым взглядом.

О, сколько лет она носила на себе его разные взгляды! А этот, особенный, только тогда, когда была в чем не права.

Он говорил ей, только ей, и столько в его глазах было уверенности, а в нем самом геройства, что он опять повиделся ей молодым и снова послышалось ей: «Золотаюшка…»

— Я плотник-строитель. Не починяльщик какой. Это вы все знаете. Вон школа моя стоит, а вон клуб, а вон… Сбивать курятники мне не по нутру. Мне подавай такое, чтоб на дворец было похоже. Я и в самой Москве на сельскохозяйственной выставке павильоны ставил. Я для всей страны строил. И по всей стране многое чего сотворил. Для государства работал. Для государства! Это вы понять должны!

Здесь, пожалуй, она с ним сходится. И, когда он взглянул на всех гордо, и всем будто стало неловко оттого, что вот какая важная птица к ним залетела, а они ломаются, не выдержала:

— А наш колхоз, а мы, что — не наша страна?! Мы что, по-твоему, в Бразилии живем?!

Смутился, понял, наверное, что высоко, лишку себя вознес.

Подумалось: «В колхоз приму — в дом нет!» И еще подумалось об урожае на хороших работящих людей и послышались слова дочери: «Он хороший… Он домой едет…» Домой-то домой, это верно… А вот в сердце бы. На замке оно. И ключ от него он где-то в разъездах потерял!

После собрания, конечно, его окружат, станут поздравлять и напрашиваться в гости, о серебряной свадьбе, может, намекнут, а потом всем правлением пойдут в чайную отметить приезд. А она останется одна.

По дороге он будет по-доброму бахвалиться: «А на вопрос: пью ли, я сейчас отвечу. Пью, но по-всякому. В праздники — как все. На именинах — вволю. А на свадьбах — пока свою жену с невестой не перепутаю!».

И всем весело и шутейно. А она осталась одна…

Вот раскрыла все окна в конторе, вот синий мокрый от дождичка воздух вплыл прохладою и словно детской ладошкой погладил ее по горячим щекам. Славно!

Вдруг кто-то будто ударил под сердце. В окно увидела: дочь Таюшка ждет у крыльца. Кого ждет: ее или отца после собрания? Отца… Взяла его за руку. Куда пойдут? Дочь повела его прямо по зеленым полям — домой!

И все закружилось в ее голове, все, что было, виделось и слышалось: и неистовый невидимый соловей, которого не выключить, как радио, и летящий высоко-высоко над земным шаром самолет, в котором спешит к рассвету с пилой и рубанком Артем Иванович, и сиреневые пружинящие в стекла тяжелые ветви, и гордое непокаянное письмо его, и ошалелые кони с голубыми гривами, и сонная улыбка Таечки навстречу улыбке Терешковой, и разбежавшиеся по листу из школьной тетради строчки письма: «Я это дело люблю, и ты мне не перечь».

Все так.

Жизнь продолжается, и движется она через сердце к хорошему, жизнь, в которой люди живут друг для друга, и она среди них, и в душе ее вроде нету уже той личной одинокости, когда накатывают слабость, слезы и воспоминания, а теперь все встало на место и нужно делать дела и двигать жизнь вширь и вглубь руками и сердцем, чтобы она повсюду хорошела, как вот эти засеянные добрым зерном поля.

Это люди ее хорошеют!

…Снилось Степаниде Егоровне: утром от неба до земли протянулся синими-синими струями дождь, потом загорелся от солнечных лучей, стал золотым, и получилась радуга над пашнями, над пастбищами, над дорогами.

Шофер торопил, пока она, накинув дождевик, ломала сирень, и все показывал рукой на дорогу, мол, торопись, мол, погаснет радуга, мол, не успеем въехать в нее, как в ворота, не успеем встретить…

Дорога бежала навстречу.

Успеют.

Успели.

«Золотаюшка», — прошептал он, как прежде, и она повела его к дому, окутанному облачной сиренью.

На каждом дереве по облаку.

ГРОМ СПИТ В КОЛОКОЛАХ

Маленькая повесть

1

Все началось с той поры, когда Ивану Пылаеву исполнилось ровно тридцать.

Возраст, можно сказать, уже серьезный. Даже парикмахер заметил: «Человек-то вы еще молодой, а уже седина посеребрила виски».

Седины еще не хватало!

Мало ему забот и тревог…

Вот ведь вдруг устает на работе, а главное — все в жизни перестало его радовать. Уже не восхищали ни рассветы, когда он шел на смену, ни зарево над заводом, когда он возвращался, ни работа на горе Железной.

К тому же Наталья, жена, завела моду будить его по ночам и назойливо шептать на ухо ласковые слова:

— Ну, открой глаза, ну, открой, Ванечка! Я что-то тебе скажу…

Вот досада!

Во сне он все летел на самолете куда-то, летел над горами, лесом, степью, над пустыней и бесконечным морем, пока горячий шепот жены и мягкие толчки ладошкой в плечо не будили его.

Он медленно возвращался из сна, словно выходил из остановившегося самолета, открывал глаза, видел лицо жены с виноватой и тихой радостной улыбкой, освещенное ночником, не сердился и, как всегда, спрашивал:

— Ну чего тебе, бессонница? Ох, Наталья ты, Наталья… Опять сторожишь мои золотые сны? Опять рассказывать, что снилось?

Там, во сне, открывались просторы, и он плыл в них вместе с самолетом, а здесь была узкая комната, из которой ни он, ни жена, ни вещи никуда не сдвинутся на ночь глядя.

Он крякал и смотрел на черные окна..

— Который час?

За стекла держалась ночь с белыми зимними звездами, и через открытую форточку слышались натужные рабочие звуки: рядом строили новый квартал, и каждую ночь под самым окном громко тарахтел движок, грохотали краны, повизгивали лебедки и над штабелями бетонных плит, скрипуче качаясь, горели озябшие лампочки под жестяными зелеными шляпами.

Движок… Мерный стук мотора мостового крана…

Так вот почему уже которую ночь ему снятся самолеты и он путешествует по земному шару!

Пылаев усмехнулся, обнял Наталью за шею одной рукой, прижал ее голову к своей груди, а свободной рукой нашарил сигареты.

— Ну, говори, почему не спишь и другим спать не даешь? Или… есть уже?!

Она поняла, отрицательно покачала головой и, засмеявшись стыдливо, поцеловала в щеку.

— Да нет, Ванечка! Ты просто забыл. Ведь у тебя сегодня последний день работы…

Отпуск!

Он помнил об этом, потому, наверное, и спалось так крепко.

— Да… Верно.

Пылаев снова, уже мысленно, поднялся в самолете над громадой Железной горы, увидел, как внизу по длинным террасам разбегаются цепочкой огни, как в карьерах беззвучно вгрызаются в ее бока ковши экскаваторов и от каждого отходят груженные породой составы. А вокруг — степь, потонувшая в туманах, трубы завода и улицы города около зеленой ленты полноводной уральской реки. Он молча курил, с нежностью гладил женины распущенные мягкие волосы, трогал ладонью ее озябшее плечо и плотно чувствовал сбоку теплое, дышащее тело. Ему казалось, уже не самолет, а дом поднялся с земли и летит вместе с этой комнатой и со всем, что в ней есть, туда, к его рабочему месту, к экскаватору, где сегодня он, Пылаев, отгрохает смену последний раз перед отпуском. И он повторил:

— Да. Уж это верняк!

Последний раз он ухарски хлопнет по спине сменщика Веньку Рысина, кивнет на машину с хоботом: мол, не ломай — гора большая, и — привет!

И он в третий раз подтвердил, уже самому себе:

— Да. Уж это верняк!

Пылаеву представилось грустное лицо сменщика Веньки, по кличке Сонная Рысь, увальня и стойкого холостяка, того самого Веньки, который, шепеляво похваляясь, напророчил:

— Мотанем ко мне в Реченск в отпуск! У нас там… знаешь, какие королевы? Кадры женской красоты. Во — девки! Познакомлю и оженю!

Действительно… Поехал, познакомился, и закрутилась там вся эта его пылаевская женатая карусель.

Он не жалуется, хоть и попалась ему не королева, а вот просто Натальюшка, роднее которой не сыскать.

Сейчас он с нежностью гладил ее по голове, как маленькую, и слушал ухом ее дыхание, чувствовал телом ее тело, давно уже привыкнув к тому, что она вся — его, человек, жена, и что она в его доме навсегда.

Всматриваясь в ее молочной белизны лицо с черными преданными глазами, слушая доверчивый шепот — днем и по ночам: мол, ты «устаешь у меня», «уработался», «отдохни», «поспи» и «я сама», — он жалел только, что в его спокойной душе не было вихря, который люди называют любовью…

Впрочем, был вихрь. На шумных свадьбах, которые они с Натальей отыграли три раза, он был откровенно счастлив и казался сам себе героем: в Реченске — у ее родителей, в Верхнеуральске — у своей родни и здесь, в Железногорске, когда созвал друзей и знакомых — полгорода, как ему казалось.

Наталья положила ему кулачок на широкую грудь, оперлась на него подбородком:

— Ну, поспи еще. Я не буду мешать.

Он закрыл глаза и вздохнул. Да, все на месте, и никуда им друг от друга не уйти.

В голове мешались обрывки видений, воспоминаний, сон не шел, и Пылаев решил просто так лежать до рассвета и нежиться в тепле. Только назойливо вставали перед глазами гора, экскаватор и сине-розовые отвалы железной руды, да еще ручка рычага в холодной, пропахшей машинным маслом кабине.

— Слушай, королева… Что же ты замолчала? — хрипло произнес он. — Давай поговорим, раз уж разбудила.

Наталья притулила свою голову ему под мышку и оттуда, из-под руки, слышался ее тихий голос:

— Давай, Ванечка. Ну вот… куда поедем?

Он ответил не сразу. Год как они женаты, и это был первый отпуск в его жизни, который они будут проводить вместе с женой. Он еще и сам не знал, как и где они будут его проводить. Конечно, весело было бы бухнуться в море, которого он еще ни разу не видел, загорать на солнечных пляжах, есть шашлыки и пить вино с каким-нибудь генацвале в обнимку… Но ведь зима… Или просто сесть в поезд — и давай катайся дни и ночи по всей стране, по городам и селам… А потом сойти где-нибудь на станции, в каком-нибудь красивом месте, чтоб леса и озера кругом и шалаш на берегу. Наталья у костра ждет, а он окуней и щук ей на сковородку играючи бросает. Вот хохоту! Но ведь зима…

А еще лучше… Но он не успел подумать о том, что «еще лучше», Наталья беспокойно заворочалась и снова спросила:

— Так куда же мы поедем, а?

— Не знаю. Поедем, куда хочешь.

— К морю, на юг! Туда все люди ездят!

— Чудачка! Кто же зимой на море загорает?

Да, действительно, зимой все курорты закрыты и на морских берегах людей-то всего раз-два и обчелся.

Вот в прошлом году, когда он был еще холост и отпуск по графику ему выпал на лето, можно было бы двинуть к морю, но он послушался Веньку Рысина и пропылил целый месяц в Реченске…

А сейчас куда зимой двинешь? На родину, в Верхнеуральск, к бате с матушкой в гости. Там — раздолье, уютные сугробы, горячая деревенская печь, бражки вдоволь, да и дружки в каждом доме, не считая родни.

Начал издалека, как бы раздумывая:

— Верхнеуральск рядом… Чем не курорт? Батю сколько времени не видал.

— Как хочешь… А только я тебе вот что скажу. И я ведь тоже больше года родителей не видела!

— Ну, началось… Обиделась. Я же это просто так сказал. А вообще-то надо еще день отработать. Тогда и решим.

— Ванечка! А может быть… разделим отпуск пополам? Пятнадцать дней у твоих родителей, в Верхнеуральске, и пятнадцать — у моих, в Реченске!

Наталья встрепенулась вся от такой простой радостной мысли, навалилась на него теплой мягкой глыбой, и Иван засмеялся.

— Может быть. Спи.

— Сплю.

Уже полусонная, жена, дыша ему в плечо, беззащитно по-детски спросила:

— Вань, а Вань… А ты покажешь мне когда-нибудь место, где ты работаешь? На гору сведешь?

— Голова закружится.

— А я не забоюсь.

— Нечего там тебе делать. Сиди дома.

Она повернулась к стене и вскоре уснула.

Ему показалось, что она чуть-чуть обиделась, но вести ее на гору ему не хотелось. Это был его мир, его работа, его тревога, и он не представлял себе, зачем она может оказаться там, в этом непонятном ей мире.

Окна стали голубыми, и пропали звезды; умолк движок, и погасли скрипучие лампы на стройке; за окнами во дворе лежали тихие, уснувшие снега, и не было морозного ветра.

Там, в Реченске, сейчас тоже все в снегу: и город, и горы, а в доме у гостеприимных тестя и тещи жарко топится печь… Интересно, как там зимой?..

Пылаеву представилось, как они встречают их с Натальей, конечно, обрадуются, переполох будет полный, а по вечерам будут вестись бесконечные беседы и он будет сражаться с батей в шахматы, а из угла, строча на машинке шитье, будет косить на него горячим сатанинским глазом веселая Панна.

Вспомнив Паню, старшую женину сестру, он почувствовал, как заколотилось, а потом обмерло сердце и щекам стало жарко.

Рядом спокойно спала жена, теплая и нежная, доверчивая и безобидная, и ему было не то чтобы стыдно, а как-то неловко думать о другой, о Панне, но он думал о ней, и она вставала перед глазами громко смеющаяся, смелая и щедрая на поцелуи, красивая, жизнерадостная.

Ведь он сначала на ней хотел жениться, но получилось не так, как загадал, и уехал с Натальей, оставив Панну с горючей и злой обидой.

С Паней, наверное, жизнь пошла бы по-другому. Веселей, что ли…

Он старался сейчас забыть о ней, забыть о Реченске, уснуть хотя бы на час, и он успокоил себя мыслью, что она наверняка уже вышла замуж, и, чтобы не ворошить старое, ни в какие Реченски он не поедет. Тем временем за окнами послышались гулкие залпы подъездной двери, голоса жильцов, и он встал и засобирался на свой последний рабочий день.

…Гора Железная высилась над городом и степью чудом-громадой, закрывая полнеба, изработанная горняками уже наполовину, и сейчас по всему карьерному фронту была опоясана километровыми трассами, на которых шумели электровозы, бурильные машины и экскаваторы. Она питала добротной рудой металлургический комбинат уже несколько десятилетий, и рудные закрома в ее утробе, казалось, никогда не иссякнут — рой и грузи! Она казалась такой привычной, такой вечной… Но однажды Ивана кольнула мысль: «А ведь когда-нибудь придет ей конец, что тогда?»

Кольнула и ушла, оставив в душе какую-то смутную тревогу.

Внизу под большим отвесным обрывом, на дне глубокого котлована, как в пропасти, рылся в отвалах породы, вгрызался в землю суетливый экскаватор, будто хотел дорыться до самой ее середины — земного ядра; другой, скрежеща и лязгая всеми своими железными конечностями, стоял повыше, на террасе, и часто вскидывал хобот-ковш, словно старался выбраться из котлована и взобраться по ступеням на верх горы под вольные, высокие ветра.

Обрыв подбирался уже к серому зданию горного управления, которое скоро должны были по кирпичику перенести на безопасное место.

Здесь, в пропасти, и робил Иван Пылаев.

С утра он собрал всю душевную энергию, как для прыжка, на последнюю рабочую смену, освобождающую его на месяц от ежедневной обязанности быть на работе, следовать за взрывами, ворошить навороченные отвалы рудной породы и нагружать вагоны-думпкары, но в диспетчерской ему весело сказали:

— Иди оформляй свои каникулы, тебя на сегодня заменили.

Он и ходил оформлял отпуск, но на душе было неуютно, на сердце пусто. Словно озябший, он бежал и бежал по морозной степи к жаркому костру, а костра-то и нету. Он чувствовал сейчас себя усталым, растерянным, каким-то опустошенным.

Венька Рысин, размахивая толстыми короткими руками, что-то кричал худому, высокому Матрешкину, члену бригады коммунистического труда, — сдавал смену. Экскаватор молчал, намертво уткнувшись ковшом в забой, Матрешкин посмеивался, отмахиваясь от Рысина: мол, давай, кати домой на заслуженный отдых, без тебя разберемся, а Пылаев наблюдал за ними издалека, ожидая, когда наконец-то Матрешкин включит систему и машина оживет, встрепенется, загремит и двинется в упор на уступ, на железную броню горы штурмом.

К чувству свободы примешивались печаль и даже зависть к хлопотавшему Рысину, к важно-спокойному Матрешкину, к ставшему родным экскаватору-гиганту четырехкубовому УЗТМ, словно его, Пылаева, отстранили за ненадобностью или он навек прощался с Железной горой.

Вот и Венька Рысин, увидев дружка, подошел к нему и взглянул исподлобья:

— Что это у тебя сегодня такая грустная фотография?

— Да так… Спешить некуда…

— Куда махнешь? В Реченск?

— Еще не решил.

Рысин повеселел.

— Давай закругляйся. Вечером нагряну — провожу. А то еще с твоей свадьбы мучаюсь с похмелья.

— Ладно, помолчи.

Пылаев жалел, что все обстояло не так, как ему представлялось: и не двинул он Рысина молодецки по спине, не сказал на прощание, кивнув на машину, мол, не ломай — гора большая, как загадывал, и, взглянув на уже заработавший экскаватор, предложил:

— Пойдем, развеемся.

Рысин отказался:

— Устал я. Шесть составов за ночь нагрузил. Выспаться надо. Вечером…

У Пылаева совсем упало настроение:

— Не узнаю тебя, Рысь. Ладно, приходи. Простимся-повеселимся.

Ну вот и Венька отмахнулся от него, и день совсем получается каким-то кособоким. Но так бывает, наверное, всегда, когда уходишь в отпуск: и на душе одиноко, и людям, занятым работой, дела до тебя нет, и ты как бы уже чужой, словно тебя рассчитали, выгнали.

Нет уж, дудки! У него, старшего машиниста, самый высокий, восьмой разряд, и получает он прилично. Да и то сказать, не в игрушки играет каждую смену — с железом дело имеет. Восьмой разряд за красивые глазки не дают, и хоть биография его не бог весть какая и подвигов в ней нету, а все же и он по жизни шагал не в мягких сапожках.

Еще в Верхнеуральской станице, в семье — сам шестой, сызмальства попастушил мальчишечкой. С первого класса, как в школу пошел, каждое лето. До восьмого еле дотянул. Дальше учиться не пришлось — на колхозных работах больше отличался, а потом годы подошли — в армию взяли. В моряки не попал, как мечталось, зато в танковых частях не обидели. Отличником боевой и политической подготовки всю службу провел и по моторам таким мастаком прослыл, что твой механик!

Демобилизовался — решил в городе жить, знал, что не пропадет с его-то золотыми руками и непустым котелком. Краткосрочные курсы экскаваторщиков шутя отслушал и вот уже пятый год каждую смену по сорок восемь думпкаров породы выдает, как миленький, и в анкетах особо разборчиво пишет «машинист», гордясь приверженностью к рабочему классу, а посему у него, рабочего Пылаева, все должно быть в полной мере: и работа, и достаток, и семья!

А что еще для жизни надо?!

…Дома Наталья мыла полы, подоткнув куцый сарафанчик, шлепая босыми ногами по разлившейся на всю комнату мутной воде, в окружении сдвинутой мебели. Этот непорядок пришелся Пылаеву не по душе, и его всего заполнило глухое раздражение, особенно тогда, когда Наталья заморгала от удивления и испуганно воскликнула:

— Ой, Ванечка! Ты почему так рано? Что-нибудь случилось?

— Не шуми. Кончен бал! Собирайся!

Наталья улыбнулась и провела рукой по вспотевшему лбу.

— Куда?

Иван проворчал сам себе:

— Закудыкала.

Наталья услышала, опустила руку с тряпкой и с обидой в голосе тихо произнесла:

— Что же ты так-то… грубишь…

— Ну, ну… Не буду. Давай кончай наводнение. Душа что-то не на месте.

— «Столичную» тебе взять?

Иван промолчал, отрицательно покачав головой, и пошел в ванную переодеваться. Не надо было с нею так! Разве она виновата, что сегодня с ним творится черт-те знает что?! Она так ждала его отпуска и все переносила свой отдых, а вчера уже не вышла на работу в детский сад, где воспитывала голопузых граждан. Отпускные деньги она отдала ему, и он, сложив их вместе со своими, довольный, сказал ей: «Погуляем!», а на ее робкое предложение что-нибудь купить, телевизор, например, ответил:

— Это добро есть у соседа. Смотри сколько хочешь! А так у нас все с тобой есть.

Она всегда молчала в таких случаях. Хозяином был Иван, он всем распоряжался в доме. Так было заведено с первого дня, и потому ему виднее.

Из ванной крикнул в открытую дверь, словно извиняясь:

— Едем в Реченск!

2

В дороге у Пылаева на душе стало легче то ли потому, что накануне на веселых проводах было многолюдно и все было похоже на свадьбу, то ли потому, что они успели к поезду, то ли оттого, что Наталья прямо светилась вся от радости и была красивой, а может быть, просто — прощай, Железная гора, на время, впереди целый месяц заслуженного ничегонеделания, короче говоря, — сплошной праздник!

Да нет, что там ни говори, а на свете жить можно, особенно если, уж по секрету, жена под боком и с собой на всякий случай пять бутылок горькой настойки под роскошным названием «Золотистая».

Пылаев развязал галстук, расстегнул воротничок шелковой рубашки и позвал Наталью:

— Айда к окну — пейзажи смотреть!

Наталья улыбнулась, поворошила его прическу, взяла под руку и прижалась к плечу:

— Ты у меня сегодня добрый…

Электровоз не спеша тянул за собой вагоны, заполненные пассажирами с их чемоданами, баулами, рюкзаками и сетками, брал разгон, выходил на прямой путь маршрута Железногорск — Реченск, и нужно было всего три часа, чтобы из степей Южного Урала забраться в горы Башкирии.

В отдельном чемодане у Пылаевых покоились с любовью уложенные многочисленные подарки, которые они везли в Реченск: отрезы на платья, на костюм, шали и косынки, наборы одеколона, пять толстых пачек флотского табаку, дорогие по цене часы-будильник с дугой в опояс, на конце которой — космическая ракета, а еще чулки, галстуки…

Город под тяжелыми заводскими дымами остался вдали, и только немая громада многоступенчатой Железной горы долго маячила над снежной степью, но вскоре и она стушевалась, растаяла в небе…

А сейчас окна слепила белизна пустынного снега.

Город кончился, вернее, он кончился далеким пригородным поселком, в центре которого высился большим серым зданием бетонный завод, окруженный грязной пылевой тучей, и только потом стала разворачиваться бескрайняя степь, в которой снега накрыли горизонт, и белая степь, и небо сливались, и казалось, поезд мчится по небу или внутри огромного пушистого облака.

— Скоро Урал-Тау, — шепотом сообщила Наталья.

— Уральские горы, — кивнул Иван, и невесть откуда взявшаяся тревога холодом толкнула его под сердце.

Вот ведь проходит минута за минутой, и чем дальше поезд забирается в горы, тем ближе Пылаев к Реченску, к городу, в котором, по его представлению, или ждет его не дождется, или уже выскочила замуж и поет веселые песни, или одиноко сидит у окна и заливается горючими слезами Паня. Он все пытался представить себе, как произойдет их встреча и какие слова он ей скажет, но услышал тихий, воркующий смех Натальи и ее возглас:

— Вот и горы, Ванечка! Я уже на своей родине, в Башкирии…

Вскоре она ушла в купе, а он остался в проходе у окна и долго смотрел на громадные башкирские горы, в которых судьба свела его с Панной и Натальей, с двумя сестрами, как нарочно, и где он сделал свой выбор. Тогда было зеленое лето со щедрым огромным солнцем, белыми яблонями и сосновым бором, в котором отдыхала немая мудрая тишина, а сейчас за окнами вагона, не отставая от поезда, развернулась белая зима. И по горам, на фоне черного печального сосняка, нежно лепились пушистые снежные березы, как в меховых серых шубенках, и от зимнего молчания веяло грустью. Уже перед самым Реченском, когда поезд въехал в зеленый сосновый бор, и небо пропало, и изгородь желтых стволов обступила железную дорогу, запестрела на бегу, Иван облегченно вздохнул.

Где-то впереди белого молчания солнечным пятном маячила живая фигура озорной, смеющейся Панны и ее большие угольные глаза с темным огнем, которые сверкали, смеялись и звали.

Он вспомнил, как они с Венькой Рысиным приехали в Реченск на веселое летнее житье с твердым решением облазить все скалы, пройти все тропинки и вдоволь поплавать на плотах по реке Белой.

В доме соседа Рысиных, Филиппа Васильевича, ему сдали отдельную комнату, в два горла кормили, окружили заботой, а в обществе двух дочерей на выданье скучать ему было некогда.

Его сердце тогда сразу потянулось к старшей — разбитной и общительной Панне, увидев которую, он ахнул от восторга и подумал: вот, мол, на ком жениться бы. Он ухарски часа два отмахал тогда топором, раскалывая чурбаки, а потом сложил поленья в пирамиду, а она вместо «спасибо» схватила руками его за щеки и, заалев румянцем, сочно и жадно поцеловала его в губы. Он радостно отметил: «Жизнерадостная, в общем. Дело будет», — и не обманулся.

Тихую белолицую Наталью он как бы не замечал, пока не случилось такое, что люди называют судьбой…

Это было в конце мая.

Гроза застала его и Панну в полупустом рейсовом автобусе. Вернее, о грозе они догадались по испуганным глазам кондукторши, зловещему черно-синему полотнищу неба и вздрогнувшим от грома стеклам. Шофер тревожно оглянулся на пассажиров, оглядел их лица и прошептал что-то кондукторше. Та закивала и, закрыв сумку руками, торжественно объявила:

— Доедем до города, и автобус дальше пока не пойдет. Переждем бурю. Закройте окна плотнее.

Закрывая окна, Иван услышал, как загудел воздух, зашелестели травы и деревья. Гром долбил землю, а в высоте словно чугунные била ударяли в один огромный колокол, и этот гул сотрясал землю, раздвигал горизонт, катился по долинам, наваливался на тайгу и ухал в горах.

— Закройте окна плотнее, — снова скомандовала кондукторша.

Автобус въехал в город и остановился. Пассажиры по одному покидали автобус и стремительно скрывались в подъездах.

— Пойдем и мы, — сказал Иван и взял Паню за руку.

Они вышли прямо в грозу и побежали — рука в руке — к веселому зданию школы, а оттуда, по переулочкам, вниз к реке Белой, где в низине стоял ее дом.

— Не отставай! — весело крикнула Паня, и он увидел, как по ее румяным круглым щекам хлестнули струи ливня. Она ахнула, приседая, а потом снова бросилась вперед.

Они бежали по шумной, широкой, плывущей воде, словно по реке, а она догоняла их и путалась в ногах, а сверху, с неба, лилась вторая река, била по плечам прохладными ладонями, будто подгоняла. Их ослепляла молния, и тогда небеса, вода и избы становились от ее стреляющих вспышек голубыми, лунными. Грома щедро раскатывались по небесам, и, казалось, где-то за базарной площадью разом загудели колокола.

Когда Иван и Паня, хлопнув калиткой, пробежали мимо скулившего в конуре Джека и встали под навес, колокола утихли и Панна, отжимая косы, наклонилась к его щеке и горячо прошептала в уши:

— Гром спит в колоколах… — И засмеялась.

На следующий день после обильного ужина он вышел в сад, сел на скамеечку, и у него радостно со страхом забилось сердце в ожидании чего-то необъяснимого, волнующего и таинственного, такого, чего у него никогда еще в жизни не было, но сегодня непременно сбудется. В глазах все еще полыхала гроза, ему слышался хохот Пани, ее крик «Не отставай!», и перед ним вставало ее лукавое лицо, вспомнился грудной задорный смех. Батя догадывался о чем-то и крякал-хмыкал, Наталья опускала глаза в тарелку и бледнела, мамаша чему-то улыбалась около печи, стоя к ним спиной, и все подносила еду за едой.

Луны еще не было в чистом небе, только густая синева заволакивала дома, избы, сады и заборы. Разросшиеся яблони были наполнены той особой весенней вечерней тишиной, когда земля готова была к отдыху и время как бы остановилось.

Он стал ходить по обширному саду, зарывал лицо в нежные ветви яблонь, поглаживал шершавые ветки смородины, притрагивался к колючкам крыжовника и малины и, вдыхая настоенный цветением синий пахучий вечер, думал о бесконечной и счастливой жизни, в которой есть только рождения и совсем нет похорон.

Ему хотелось забраться на яблоню, около которой он остановился, поглаживая ствол, и улечься, как на облаке, почувствовать себя богом или ангелом каким-то и загадать особое желание, чтобы пришла Паня.

И вдруг он увидел ее. И луну над ее головой, как венец.

«Померещилось…» — упрекнул он себя и направился к ней. Под лунным светом все вокруг стало голубым и дымным. Небо звенело и опрокидывалось. Иван наткнулся на горячие руки Пани и услышал ее торопливый приглушенный голос.

— Я знала, что ты придешь. Сядь, посидим.

Но ему не хотелось садиться. Он стоял и сжимал ее руки в своих руках, держался за них, чтобы не упасть, и видел ее блестящие черные глаза и зовущие губы, и не знал, что ему говорить и как себя вести.

Она доверчиво засмеялась, вздохнула:

— Ох ты, мой непутевый… — И смело, по-хозяйски положила ему руки на плечи.

Губы нашли губы и поцелуй был таким жадным, горячим и волнующим, таким обещающим и откровенным, что у него подкосились ноги.

— Ты мне сразу приглянулся! — отдышалась Паня и показала глазами на небо. — Горит. Давай зарево поглядим.

Где-то за домами сливали шлак, тихие небеса над заводом раздвинуло огромное высокое зарево. Небо набухло красным светом, яблони пламенно вспыхнули, и луна над этим нежным пожаром стала алой.

— У нас тоже так каждую ночь… — промолвил Иван. — Только у нас красивее.

— Ты что, разве не спишь каждую ночь?

— Почему же. Я часто работаю в ночную смену. Вижу с горы.

— Вот бы посмотреть!

— Посмотрим, — пообещал он и обнял ее.

— Посватай сначала! Совсем распоясался!

Она поднялась, одергивая юбку, зашуршала плечами по дымным яблоневым ветвям и вышла на свет. Щеки ее пылали, глаза зовуще смеялись.

Панна отступила под луну, засветилась вся и, удаляясь к дому, смешалась с яблонями и вскоре пропала.

Потом он не помнил, что произошло с ним дальше, он только старался неслышно пройти в темном коридоре, но половицы предательски скрипели, и, когда он остановился у какой-то открытой двери, что-то загремело под ногами и его окликнули нежным, полудетским голосом:

— Это ты, Ваня?

Он сразу узнал этот голос, голос Натальи, и храбро ввалился в голубое зарево луны, которая освещала всю эту тихую маленькую комнату и Наталью на кровати в углу.

Она не крикнула, только натянула одеяло до подбородка и притаилась, моргая в темноте влажно блестевшими черными глазами-глазенками. Запустив руку в распущенные волосы, он стал играть в них пальцами, а сам все наклонял и наклонял голову к ее глазам, а потом припал губами к ее вздрогнувшим губам, раскрытым навстречу. Потом перед ним все закружилось, он услышал ее ласковый тихий голос: «Я никогда еще ни с кем не целовалась. Не уходи».

Но он посидел немного и ушел к себе, ошарашенный нежностью и доверчивостью Натальи.

С тех пор он стал всячески избегать Панну, с утра уходил в горы, возвращался к вечеру и с биением сердца ждал, когда все в доме угомонятся и он сможет снова подтвердить самому себе, что Наталья его околдовала, увлекла покорностью, чистотой и щемящей душу отзывчивостью, тишиной в глазах и в улыбке. Он приходил к ней вечерами, и они вели разговоры, и ему часто представлялось, что все это происходит в его комнате в Железногорске, что Наталья его жена; он уже услышал от нее «да», когда спросил напрямик: «Пойдешь за меня замуж?», и в один из таких вечеров она обняла его, приникла вся, и он не ушел к себе, остался и заснул на ее руке, которая была мягче и теплее, чем подушка.

Наутро они вышли к завтраку вместе, оба умытые, собранные и счастливые. Их встретили молчаливые, сидевшие за столом, как на смотринах, ее отец, мать и сестра Паня. Их торжественное молчание и ожидание Иван прервал, догадавшись о том, что они все знают, подсмотрели их сон, и просто доложил:

— Мы пришли вам сказать…

Мать вскрикнула: «Ну, слава тебе, господи!» — ударила себя по бедрам, засуетилась и отошла к печи.

Отец пробарабанил пальцами по столу, хмыкнул и потянулся в угол за бутылью наливки.

А Панна, на лице которой играла вымученная улыбка, понятная только ему, кусала губы, — румянец распылался под самые глаза — вот-вот заплачет, ринется тигрицей, — поднялась над столом.

— Что ж! Поздравляю! — с трудным, хриплым выдохом произнесла она и спокойно налила себе полный стакан вишневой наливки…

Сыграли свадьбу.

Пылаев торопился уехать к себе, боязливо оберегая в суматошные пьяные дни Натальюшку, старательно выслушивал все осторожные наставления тестя и тещи, заботливо собирал счастливую женушку в дорогу.

Хозяин дома, а теперь тесть, Филипп Васильевич, на прощание постучав клюкой по крашеным дубовым доскам пола и распушивая усы вздохами, наставлял:

— Погостил и дочь мою увел! Береги. Золото она. Жаль, что мы, Ванюша, в разговорах с тобою не породнились. Ну да еще увидимся. Желаю!

Теща, посмеиваясь и закрывая губы концом платка, приговаривала:

— Вот уж на миру как хорошо: полюбились и ладно! Пирогов-то я вам на целый год напекла!

А Панна, обхватив руками крест-накрест грудь, сверлила молодоженов пылающими черным пламенем глазами, а однажды, рыдающе всхлипывая, презрительно сказала, горячо дыша в лицо Ивану:

— Что же ты, а? Как же ты, а, герой!.. Эх!..

Он помнил, что тогда усмехнулся ей в ответ и сказал, словно оправдываясь:

— Судьба…

И уехал не один, с женой на всю жизнь, с Натальей.

…Стук колес жестко отдавался в ушах, окна вагона сумасшедше меняли зелено-белые картины гор и леса, до красот которых он был равнодушен, только в душе и сердце толкалась какая-то неловкость, словно он сделал в жизни что-то нехорошее и до отчаяния непоправимое. Да и то сказать, все холостяки ищут себе жену, единственную из всех женщин страны: кто она, какая… И он нашел. Вот она, Наталья, и везет он ее в целости и сохранности, а на душе тревога и страх перед тем, что ждет его в Реченске.

Наталья встала рядом и проникновенно вгляделась в его глаза:

— Уже подъезжаем. Ты что такой?

Он оглядел ее белый круглый лоб, милые мягкие брови над родными просящими глазами, ее алые открытые губы, положил руку на плечо и подбадривающе обнял:

— Идем собираться.

3

Черный заиндевевший по бревнам дом под голубой шапкой снега, с аккуратным забором из штакетника, над которым, как железные прутья, растопырились голые ветви яблони, насторожил их своим молчанием.

На крыше из снега высоко вырастал розовый столб дыма, будто согревая синее морозное небо — значит, дома кто-то есть.

Когда они заскрипели калиткой, их встретил мохнатый, с облачками пара над мордой Джек и бросился им под ноги, зазвенел веселой цепочкой и простуженно залаял, по-собачьи радуясь и жалуясь: вот, мол, все его совсем забыли.

Кто-то прильнул лицом к окну кухни и отшатнулся.

«Теща!» — определил Иван и стукнул ногой в дверь. Она распахнулась и, ударившись о выступ стены, пропустила их в темную прихожую.

Пылаев крикнул молодецки: «Принимай гостей!» — и с грохотом опустил чемоданы. Где-то задвигались звеня ключи, железно щелкнули засовы, и дом, пахнув в лицо запахом топленого молока и печеного хлеба, принял их.

Дородная, испуганная их неожиданным приездом теща, Мария Андреевна, привалилась к печи и растерянно стояла перед ними, вытирая полотенцем руки и часто моргая глазами. Мелкие капли слез текли по ее румяным большим щекам, и она, тяжело вздымая полную грудь, причитала:

— Да миленькие вы мои, сироты ненаглядные! Да как же это вы надумали! О господи, хотя бы оповестили!

Рядом с нею на широких жестяных листах важно покоились румяные пироги.

«Во, гульнем!» — отметил Пылаев и встретился глазами с тестем.

Филипп Васильевич сидел перед столиком в большом кресле, опершись рукой на клюку, сердито молчал, разглядывая обоих, и ожидал, наверное, когда закончатся «охи» шумной хозяйки. Другая рука, положенная на широкие листы «За рубежом» и «Экономической газеты», подрагивала. Он был похож на седого нахохлившегося ястреба. Когда Иван встретился с ним глазами, он поднялся, высокий, в длинной полотняной куртке, и, словно ничего не произошло, произнес домашним скрипучим голосом:

— Ну, здравствуйте, хорошие… Кхм! Кхм!

Иван обрадованно засмеялся в ответ: он-то боялся, что тесть вместо привета возьмет да и погладит клюкой за милую душу, приговаривая: «Что же это ты, сукин сын, женился, дочь мою увез, и ни слуху от вас и ни духу! Даже о приезде не известил!»

Филипп Васильевич разгладил усы, протянул руку.

«Поусох малость. Стареет», — определил Иван. Наталья повисла у отца на шее, расцеловала его, а он легонько оттолкнул ее, стесняясь открыто показать свою радость.

— Ну, ну… Дай-ка на тебя погляжу. — Разглядывали вместе с Марией Андреевной. Наталья стояла перед ними, сияя счастливыми черными глазами, в сером модном платье, в темных сапожках, и ловила их оценивающие взгляды. Отец смотрел ей в глаза, мать же осматривала ее всю, с головы до ног.

Услышав грустный голос отца: «Ничего. Кхм! Справная», — Наталья бросилась деловито показывать многочисленные подарки. Иван помогал ей и все поглядывал на Филиппа Васильевича.

Бывший главный бухгалтер завода, теперь пенсионер, стоял, как на смотру, домашним главнокомандующим, и равнодушно разглядывал разложенное добро, словно все это было в порядке вещей и удивляться тут нечему! И лишь при виде толстых пачек флотского табака его глаза сверкнули, потеплели, и он добродушно крякнул:

— Вот это угодил! Как по сердцу погладил! Ну будет, будет! Мать, накрывай на стол!

Среди возгласов и суматохи Иван, недоумевая, поглядывал по сторонам: почему это не видно Панны в доме и о ней никто не вспоминает, ни тесть, ни теща. Спрашивать было неудобно, и он только ждал, прислушиваясь, в надежде услышать ее голос, смех, стук каблучков и увидеть ее такой же веселой, яркой, какой оставил полтора года назад.

Тихо, по ритуалу, словно священнодействуя, уселись за богато уставленный стол. Иван успел шепнуть раскрасневшейся, довольной Наталье, мол, что это они о Паньке молчат, спроси, где она, и, улыбаясь во весь рот, стал рассматривать всякие вкусные блюда на столе. Жирная селедка в окружении лука, колбаса и сыр, плавающие друг на друге лопоухие грузди, соленые капуста, огурцы, помидоры и яблоки, борщ с желтым паром, жареная картошка и на широком блюде большие куски вареного мяса, голая курица ножками вверх, ломти хлеба и рыбные пироги сбоку стола, а по разным концам, как часовые, — граненые стаканчики; в четвертях — домашнее красное вино. К этому Иван достал и прибавил бутылочки «Золотистой».

«Во живут! Как напоказ!» — подумал он и услышал удивленный голос жены:

— Куда же это вы Паню-то спрятали? И молчите про нее, будто ее и нету!..

Разговор начался.

Филипп Васильевич опрокинул стаканчик «Золотистой», разгладил усы:

— А куда ей от нас деться? Жива и здорова Панюша. Вот вы молчали сколько времени, а за это время…

Мария Андреевна перебила его:

— Ой, в суматохе-то мы про нее и забыли! Панечка у нас, слава богу, теперь самостоятельная, замуж вышла! И зятя бог послал хорошего. Сережей звать. Поехали они в Ломовку, к свахе моей погостить. Завтра должны возвратиться.

Филипп Васильевич заметно опьянел.

— Неделя как прошла. Я уже по ним соскучился. А свадьба… свадьба счастливая была, шумная.

Иван краснел, краем уха слушая о Панне, за разговорами наливал себе вина и пил вместе с тестем за ее здоровье и за хорошего зятя Сереженьку, а с тещей — за бога, который его послал, но в душе чувствовал пустоту, будто из души его вынули жар-птицу, его Панну, и самолюбие холодком и обидой обдало сердце; и, тоже пьянея, говорил себе, что вот и Паня ушла из его жизни, из молодости, ушла простым манером: взяла и вышла замуж и его не спросила. И не вернуть. Ну а потому и тревожиться о ней нечего. Стало до того неуютно на душе, что он подумал: «Зачем я этот отпуск затеял?» И захотелось обратно домой, в Железногорск, к себе, на работу.

За столом серьезного разговора не получалось. Мария Андреевна все нахваливала Сергея:

— Он ведь у нас такой умный, такой вежливый, обходительный, ну как сыночек родной. Вот сами увидите. А уж Паня-то, как замуж вышла, расцвела вся… И веселая, и поет, и от Сереженьки ну ни на шаг!

Филипп Васильевич опорожнил стаканчик «Золотистой», рассмотрел этикетку на бутылке и хмыкнул:

— Это что, у вас в городе только этот одеколон пьют?

Иван рассмеялся:

— Да нет… Это я у нас на вокзале в буфете прихватил. Покрепче не оказалось.

Филипп Васильевич поднял над головой длинные руки:

— Мать, подай-ка нашей русской! И эту… душегубку свою!

На стол поставили пузатую бутыль румяной вишневой наливки.

— Да что уж ты, отец, так-то! Наливочка душистая, душелюбная… Отведайте! И, право, про водочку-то я и забыла.

Иван заглядывал Наталье в ее прямо-таки лучистые, счастливые глаза, радовался, когда она мягкой ладошкой поглаживала его по щеке и, кивнув на стакан, полный «душегубки», услышал ее такой домашний, уютный заговорщицкий смех. Разговор теперь пошел вразнобой, а тесть все подливал и подливал и задавал вопросы.

Филипп Васильевич допытывался:

— Машиной какой не обзавелся?

— Пока только экскаватором! Очереди три года ждать.

Тесть поднял опять над собой руки. Стало тихо. Вытер и расправил усы, объявил:

— Все! Больше — ни капли! Слышу звоночек.

Теща рассмеялась:

— Сегодня можно и без звоночка обойтись!

— Н-нет! У меня закон: как звоночек прозвенит, так и приказ — довольно! Баланс! Организм на страже! Ставь печать и подпишись!

Филипп Васильевич досадливо крякнул, пошарил вокруг себя, но, ничего не найдя, зачем-то надел очки. Глаза его сразу торжественно заблестели, и он махнул рукой:

— Вот слушай-ка, что я вычитал! Получает царь Петр Великий бумажку, а в ней прописано… В тысяча семьсот двадцать первом году. «Дорогой мой царь Петр Лексеич. Уж наша Сибирь подарок тебе вознесла. Могутное кладбище горючих камней, кои лучезарно согреют Россию-матушку. Извозом пущу те уголья тебе на провер. Обереги извозщиков. К сему крестьянин крепостной Михайло Волков!»

Тесть заулыбался, довольный, словно это он сам открыл в Сибири Кузнецкий угольный бассейн, и, забыв про звоночек, налил рюмку водки.

— И берг-коллегия доложила Петру: мол, находка весьма ценна! А теперь и памятник Волкову поставлен. Выпьем за Волкова и за нашу землю! Вот ведь какой герой был!

Иван чокнулся с Филиппом Васильевичем, но пить не стал — не хотелось. Так и одуреть можно. Перед глазами встали карьеры горы Железной, его обжитой экскаватор, послышался чугунный скрежет пустых думпкаров. Сердце томительно екнуло. Да, кончится ведь через несколько лет его гора-горушка.

— А еще что я вычитал. — Тесть хитро прищурился. — Слышал я, что гора Железная у вас… того… кончается. Настанет конец — куда вы?

Пылаев нахмурился, подумал, как это тесть сумел угадать его мысли. Да-а, Филипп Васильевич не так-то прост. Лукав и умен, но, не желая посвящать тестя в свое сокровенное, равнодушно проговорил: «На мой век хватит! Еще останется». — И откинулся глыбой спины на стул. Ему хотелось возражать, доказывая самому себе, что Железная никогда не иссякнет, что еще не изведаны ее кладовые, но он остановился, посчитав себя не вправе решать за Железную, тем более что он и сам не знал, сколько руды в ее могучей утробе и на сколько лет ее хватит. А самым главным было то, что об этом после того, как изрядно выпили, не совсем удобно говорить. И вообще гор железных по всей стране — навалом!

Он тронул Наталью за плечо:

— Пойду на своем диване поваляюсь.

И кивнул погрустневшему Филиппу Васильевичу:

— А о Железной мы еще наговоримся!

На душе было муторно. Он уносил с собой в сон щемящую боль оттого, что, кроме привета и обильного угощения, родственного в этом доме ничего не было, и ему сейчас казалось, будто он с женой приехал к кому-то просто в гости.

Сон приходил медленно. В голове гудели колокола, и Пылаев то возносился, то проваливался куда-то. Он ворочался, взбивая подушку, потом улегся поудобнее, и в закрытых глазах неслышно загремели цветные грома. Опять он летел в самолете, но уже навстречу сияющей вдали хвостатой молнии, и, когда она разорвалась перед самым лицом, самолет ухнул вниз и развалился, а он оказался один около своей Железной горы, в мрачной бездне карьера, где вокруг, куда ни ступи, навалом огромные глыбы руды, которой хватит на всю жизнь. И Наталью он увидел в этом сне. Она стояла на вершине горы, вся в белом сиянии, и звала его, протянув руки над бездной. Он подумал: «А-а! Это я привел ее показать место, где работаю. Я сейчас!»

По рудным глыбам были разложены букеты цветов, он стал собирать их в охапку и, крича: «Я сейчас! Доберусь до тебя! Доберусь! Только ты не уходи! Подожди!» — стал подниматься по ступеням карьера с цветами в руках на вершину, навстречу Наталье.

Проснулся он неожиданно. Проморгавшись, взял руки Натальи в свои руки и, вздохнув облегченно, ткнулся головой в ее теплую грудь.

Комната была погружена в темноту и тишину.

Наталья стояла перед ним в белой ночной рубашке и гладила его спутанные вихры.

— Ну ты и кричал! Как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

— Тебе нравится здесь?

— Боюсь, закормят… А я тебя во сне видел.

— Кричал-то от страха, что ли? Меня испугался?

— Нет. Потерять боялся. К тебе бежал.

Наталья развязала волосы, распустила их по плечам и рассмеялась тихо:

— Ударим завтра по кино?!

В ее лице ничего не было хитрого. Просто она видела, как он метался во сне, и сейчас хотела отвлечь его, успокоить. Он удивился: «Ударим! Это мое словечко!»

По каким еще целям ударять все эти многие дни, которые придется прожить в городе? Лыжи, карты, шахматы, кино, походы по родственникам… И ко всему прочему ребяческое тайное желание: собраться как-нибудь и смотаться в Тукан, на их знаменитый рудник, сесть в экскаватор, поутюжить карьер и в порядке обмена опытом показать реченским горнякам свой железногорский класс!

Под утро дом содрогнулся: стучали в ворота, дребезжал звонок, зашелся в радостном лае Джек. Внизу за окном заскрипели ворота, хлопнули двери и послышался топот каблуков. Иван проснулся и откинул голову на руку, прислушиваясь к шуму и разговору. Когда зазвучал грудной, сочный, со смехом голос Панны, сердце его вздрогнуло.

— А мы первым автобусом! Мороз-воевода! Сереженька, ушки не отморозил? Славно погостили! Не отпали уши?

Раздался звонкий мальчишеский и предупредительный возглас Марии Андреевны:

— Тише вы! Гостей разбудите!

Внизу приутихли и перешли на шепот:

— Кто приехал? Наташка? С Ваней? О-о! Разбудим!

«Придется вставать. Все в сборе! Теперь не уснешь». Иван взглянул на жену, на ее детский румянец, на то, как она потянулась в постели и в полусне зажмурилась от истомы, и, поднявшись, стал быстро одеваться.

По лестнице, что вела в верхние комнаты, застучали каблуки — лестница запела. Паня, в желтом цветастом платье, раздвинула портьеры и, приостановив дыхание, сказала:

— А вот и мы! Привет!

И Пылаев встретился с ее глазами. «Подобрела. И глаза стали круглее, темнее. Задумчивее, что ли…»

Он подошел к ней и протянул руку:

— Здравствуй, Паня! Как я рад, сестра!

— Не сестра, а свояченица! — Панна рассмеялась и положила руки на живот. Было заметно, что она беременна.

«Значит, приземлилась уже. Не летаешь жар-птицей?!» Похвалил лукаво:

— А ты поправилась!

Она вспыхнула, залилась румянцем, присвистнула, обрадованно схватив руками его за щеки, неожиданно влепила ему далеко не родственный поцелуй и выпалила:

— А ты серьезный такой стал! Старожен!

— Это кто моего мужа целует? — подала нарочито гневный голос Наталья, облокотившись на подушку.

— Ой! Когда вы уехали, я была такой психованной, такой психованной, будто с лету на землю падаю. А сейчас я вам мужа своего покажу!

И, крикнув вниз: «Сереженька! Сюда!» — бросилась к сестре. Они припали друг к другу, взвизгнули обе, оплелись и заплакали, как сироты.

Иван засмеялся, недоумевая, с чего они зарыдали, вроде раньше-то и подругами особенно не были, наверное, оттого, что сейчас у них судьба поровну — обе замужем, а голосят они просто для утешения: мол, все равно теперь жизнь пропащая.

На лестнице кто-то степенно затопал, поднимаясь к ним, и Пылаеву представилось: вот сейчас войдет Сереженька — этакий громила, ростом с колокольню, осклабится и снисходительно толкнет лапой по плечу: мол, ты меня не боись, свои люди. Но перед ним предстал худенький угловатый паренек в черном пиджачке и галстуке-бабочке, угнездившейся летучей мышью на белом воротнике рубашки. Он осторожно, смущаясь, поправил блестящие на свету веселые очки, тихо прошагал в пушистых унтах навстречу. Панна любовалась им.

— Знакомьтесь! Мой муж! Вот он у меня какой!

Пылаев ухмыльнулся, когда тот встал рядом с ним — муж ее был ему по плечо, — и нарочито добро сказал:

— Проходи, садись, свояк! А мы, понимаешь, нагрянули!

— Здравствуйте. Сережа.

Он церемонно протягивал Ивану и Наталье руку просящей ладошкой и со значением пожимал их руки. Пылаев подумал: «Где она поймала его, артиста?» И вспомнил, как однажды теща в сердцах крикнула на Панну, когда та неосторожно опрокинула ведро с молоком: «Недотепа! И когда только ты фамилию свою переменишь?» — на что та насмешливо ответила, посматривая на нее: «Да сегодня же приведу сто женихов на выбор!»

И сейчас, разглядывая ее муженька, он доброжелательно напомнил ей: «Значит, переменила фамилию?» — а его похлопал по плечу: «Ну как? Даем стране угля? Ты где и кем работаешь, Сереженька?»

Он покраснел, поджал губы, собираясь отвечать. За него выпалила Панна:

— В оркестре солистом. Он скрипач. Но это так. Основное — Сереженька у нас студент первого курса и учится на инженера.

— Вот как! Я смотрю, в этом доме собрались сплошь начальники. Батя — главный бухгалтер, свояк — в инженерах. А ты, Панна, тоже, чать, заведующая какая?

— Нет, я по-прежнему портниха.

Сергей вздохнул, снял очки и, протирая их, взглянул на Ивана большими голубыми детскими глазами:

— А вы, Иван, человек веселый!

Пылаев про себя чертыхнулся: «Вот детский сад», — и рассмеялся:

— А ты, наверное, не пьешь и не куришь, солист?

— Ладно уж вам, — подала голос Наталья.

Сергей надел очки и серьезно ответил:

— Нет, зачем же… И пью, и курю. И вот… женился.

Панна подсела к Наталье, и они, обнявшись, зашушукались о чем-то.

Пылаев покровительственно положил руку Сергею на плечо: мол, чего там, порядок, и пожалел, что тот ему в товарищи не подойдет. Вот и подарка никакого ему не привез, а сейчас, перебирая в уме безделушки, гадал, какой же для него изобрести подарочек, но ничего не мог придумать: никогда ему не приходилось одаривать артистов.

Ну вот и встретились, все на месте, в сборе. Скоро все соберутся и засядут за стол, и опять дом загуляет, и так будет продолжаться много-много дней, и будет нужно жить рядом с другими, о чем-то говорить и с утра думать, о чем разговаривать и чем заняться…

Каждый день Панна будет торчать перед глазами и каждый день он будет ей завидовать, завидовать тому, что она шумная, довольная и веселая, и нужно видеть ее счастливой, похваляющейся своим ненаглядным муженечком, слушать ее приторную похвальбу: «Да как же мне его не любить? Я ведь стук его сердца за километр слышу!»

Все! Умерла теперь для него Панна. Отлетала жар-птица. А он ведь только к ней и ехал.

С этим теперь придется примириться, и еще примириться с глухим сожалением, что его в чем-то обошли, и носить в душе неприязнь к ее чистенькому мальчишечке, нарядной игрушке, с его вежливостью и сверкающей улыбкой глаз под очками, когда он рядом с Панной, и раздражение, когда за обильно уставленным столом довольный Филипп Васильевич поднимет рюмку, провозгласит всем здравие и чокнется первым с покрасневшим от счастья Сереженькой, и до щемящей тоски захочется повернуть судьбу по обратным рельсам к железногорскому степному приволью, где днем и ночью ухарски посвистывает шаталомный ветер-сквознячок.

Он понимал, что его раздражение и всякие переживания от безделья, оттого, что не к чему приложить руки, и приходил к пугающей мысли, что не руки тут виной, а то, что не к чему приложить душу.

4

Через несколько дней Пылаев затосковал. Накатило на него тягостное настроение, места себе не находил и не было никакого просвета.

Шагая из комнаты в комнату, дымя сигаретами, он с тоской поглядывал на стирающую молчаливую Наталью, ловил ее вопросительные взгляды и все не решался сказать ей о том, что, мол, пора закругляться, что больше он в этом городе и в этом доме не выдержит.

Люди, которые его окружали здесь, с кем он общался, не стали его родными, проходили стороной, не оставляя ни гнева, ни радости, а было только одно простое проживание рядом.

Он с усмешкой казнил себя за предательскую мысль, что Панна и Наталья, две сестры в его жизни, были словно как два лотерейных билета, на один из которых ему должен выпасть счастливый выигрыш. Вот — выпал. С нею — жизнь. Теперь все они породнились с семейной точки зрения, но осталось не менее важное в этой жизни — стать родными душами; и с тещей, и с очкастым Сереженькой, а если говорить напрямик, то и с Натальей.

Он подошел к ней и заявил, как определил:

— Делать здесь нам больше нечего. Давай-ка возвращаться. Повидались, и хватит!

Наталья вынула руки из корыта и, стряхивая пену, удивленно спросила:

— Обратно, домой? Да что ты, Ваня? Только ведь приехали!

Пылаев рубанул воздух ладонью и отрезал:

— Душа не на месте. Собирайся!

Наталья тихо засмеялась и предложила:

— Скучно тебе — так возьми поспи или послушай радиоприемник.

Он задышал часто и опустил руки:

— Ты что? Издеваешься?

Наталья покраснела и замолчала. Устало, с обидой произнесла:

— Ладно, Ванечка. Как скажешь — так и сделаю.

Да, никуда не денешься от усталости на душе, от зимней сытой тишины, от бездельного времени, в которое человек погружен словно в глубокую воду, и от этого сердце еще больше режет тоска по родному городу, по Железной горе и своему громче всех громыхающему экскаватору.

Там он был у места и не травила мысль о том, что же ему еще в жизни надо. Хоть бы Наталья рожала скорей, что ли? Славно было бы — сына! Чего уж тут скрывать: ночами будил и неистово ласкал ее ладное белое тело. Забеременела бы — вот была бы новость и тайна! Но тайны не было. Однажды, услышав от уставшей жены: «Вот когда у нас будет сын…» — спросил глазами: «Да?», и, когда она, пожав в ответ плечами, ответила: «Кажется…» — он все равно обрадовался, уверился в этом и с тревогой отметил, что жизнь поворачивается к нему какой-то другой стороной, все в ней становится значимым, ответственным, и ему еще больше захотелось сесть в поезд, увезти Наталью отсюда. Плевое дело: сел и поехал. Если бы еще то, что сказала ему Наталья, было не «кажется», а «да».

Он присел на диван и покрутил радиоприемник. В нем на какой-то волне скрипка мотала душу, на другой кто-то басом весело сообщал о том, что вот пляшут пьяные у бочки — и все тут, на третьей — комментаторы под стрекот телетайпа переживали международные события. Он читает газеты! И все, о чем гремел радиоприемник, тоже входило в его жизнь, и он искал в этом свое место.

На кухне около обеденного стола висела большая политическая карта мира с раскрашенными полушариями. Пылаев все время сидел за столом спиной к Америке. И вот висит эта карта со всей своей политикой, и он иногда кидает взгляд-другой через плечо на Американский континент и белую Антарктиду, а меж ними все время мельтешит перед глазами пролив какого-то Дрейка…

Спрашивать у Филиппа Васильевича о Дрейке было неудобно, в мыслях мешались Железногорск и Реченск, степи, горы и леса, а тут какой-то Дрейк.

Карта была старая, и Пылаев думал, что, наверное, какой-нибудь пират потерпел кораблекрушение и назвали этот несчастный пролив его именем. Вообще, не уважал он Америку, и ему представлялось, что если она пойдет на нас войной, то непременно кинется с Аляски, и держал эту мысль в голове, словно он один знал об этом.

Он пропел «Мы готовы к бою с армией любою», выключил радио и поднялся навстречу Филиппу Васильевичу. Тесть присел на диван и разгладил седые метелки усов.

— Что это ты, Иван Петрович, как я посмотрю, вроде недоволен чем?

Иван пожал плечами.

— Да нет. Я всем доволен. Вот слоняюсь по комнатам, на диванчике организм отлеживаю, в башкирские песни вникаю. Все хорошо, а все-таки пора поворачивать оглобли домой.

— Скучно у нас тебе.

— Как везде. Хорошо в гостях, а дома…

— Ну, не больно-то давно из дому. Давай-ка сразимся с тобой в шахматы, побеседуем о чем…

В шахматы Пылаев играть умел, хоть и не настолько, чтобы «сражаться» и томиться и терять часы на обдумывание ходов. Ему неудобно было обыгрывать Филиппа Васильевича, и он заведомо подставлял ему фигуры. Первую партию Иван с удовольствием проиграл. Тесть от радостного смущения покряхтывал и довольно теребил усы. Ивана игра не увлекла, но торопиться было некуда, за окном ночь, мороз, а здесь тепло, свет, вкусный сигаретный дым.

Мысли о себе и гостевании не давали покоя, мешали игре. Вот так и шла у них эта шахматная игра: восклицания тестя и его душевная маета — все вперемежку.

— Я свободно разрешаю партнеру рокировку!

«Итак — юности конец, любовь кончилась. Увиделись с Панной. Но теперь я не завидую ей и Сереженьке, их счастливому „детскому саду“. И зачем я сюда прикатил, на чужбину, к чужим, в сущности, душам? Маячить перед глазами?..»

— Стратегия твоя оченно даже видная…

«Все это время душа пустовала или что-то в ней остановилось. И ничего отпуск мне не дал. Просто я перенес жизнь из Железногорска в Реченск на время, как из комнаты в комнату, и жил среди других людей».

— Два хода в кармане иметь — это… джунгли!

«Интересно, неужели это так всегда бывает, когда ничего не происходит, когда человек словно выключается из жизни?! Во дело. Помрешь без работы!»

— Сделал бы ход слоном — и мир во всем мире!

«А может, я просто эгоист какой? Ну, конечно. Мне бы для жизни еще одну Железную гору найти… да чтоб рабочая гордость была не только по зарплате, да чтоб мир большой мимо души не проходил, как пролив Дрейка… да жить широко, как летать… А то вот только во сне и приходится…

— Шах!

— Шах? М-м…

«Конечно, Панна была когда-то красотой моей жизни, но и Натальюшка у меня, прямо скажем, мечта! У нее каждое словечко, как золотое колечко…»

— Мат!

— Мат? М-м…

«А все дело в том, что я наверняка рабочая душа никудышная».

— Конечно, еще сыграем!

— Расставлю! Ходи, Ванечка!

— Четыре пешки — кошмар!

«Маты» чередовались. Иван отвлекся от своих мыслей, когда тесть крепко прижал его, но он не сдавался, и они заговорили вперебой:

— Немедленный ход — очевидный ход! Тут даже думать не нужно.

— Подумать не мешает.

— И что мне от этого будет?..

— А вот и посмотрим… Хоть полсвета обойдешь — лучше хода не найдешь!

Они играли до утра.

Филипп Васильевич часто проигрывал, вскидывал усы кверху, как пики, сердился, с отчаяния стучал по столу кулаком, фигуры мешались, падали.

— Баста! Мать, ты не спишь? Чай будем пить.

Сонная Мария Андреевна стояла у двери и закручивала в узел волосы, седые у висков.

— Дак ведь все в дому не спят. Стучите и стучите. Кошка и та от испуга в окно смотрит — убежать некуда.

После шахматной баталии Филипп Васильевич предложил:

— Завтра сходим-ка мы на Обрыв-Камень, подышим кислородом. На город, на завод с вершины поглядим. На высоких ветрах и беседы душевнее…

Пылаеву не хотелось хотя бы сейчас огорчать тестя, и он легко рассмеялся.

— Ну что ж. Обрыв так обрыв!

5

Огромное зимнее небо со звонкой синевой распахнулось над городом Реченском, опираясь на тяжелые горы в зеленых сосновых шубах. Дома, улицы, металлургический комбинат с дымными трубами, заводской ледяной пруд, мосты и прохожие — все будто выходило из гор и расположилось в снежной солнечной долине с туманами, паром и уютными дымками над старинными избами.

Пылаев знал, что город и завод были заложены двести с лишним лет назад на реке Белой, на вольных башкирских землях, купленных заводчиками по цене меньше копейки за десятину.

Его Железногорску было всего сорок лет, так что по сравнению с Реченском — он еще молодой человек, и если здесь роскошные горы, и леса, и воды, то у них только степи, река Урал и единственная гора, зато сплошь железная. Роднило то, что по их округам прошел с армиями Емельян Пугачев: с боем брал и Реченск и станичную крепость Магнитную. А еще приятное сердцу было такое дело: Реченский завод многие годы кормился железногорской рудой, пока не открыл свои рудники на Тукане.

Иван Пылаев и Филипп Васильевич молча шли по зимнему тихому городу и разглядывали дымный от морозца, очищенный от снега асфальт, вспышки окон, где в стеклах плавилось солнце. Шли — старик и молодой парень, жители разных городов, и меж этими городами была громадная разница в годах и еще в том, что город Пылаева был нов, молод, красив домами-дворцами, кварталами на полстепи, заводом-гигантом, воздвигнутым всего за какие-то сорок лет, уже при Советской власти; город же Филиппа Васильевича был историей, старинным уральским деревянным городком — двухсотлетним дедом.

Говорить не хотелось, но, странно, молчание сегодня не тяготило, не разобщало, а, напротив, сближало их, будто думали они об одном и том же и знали, о чем думает каждый…

Назавтра Филипп Васильевич встал притихший, с добрым лицом, не стучал палкой по полу, до обеда сидел сгорбившись в кресле, пасся в широких полях «Экономической газеты» и совсем не был похож на ястреба, как все прошедшие дни. После обеда, как бы решившись на что-то, он сказал Ивану:

— Не забыл: сегодня у нас с тобой поход? Покажу тебе наш Обрыв-Камень. На самый лоб взойдем! Поговорим на вольном ветру.

Тесть хотел сблизиться, Иван чувствовал это. И сейчас вспомнил вдруг, что, когда увозил Наталью к себе в Железногорск, Филипп Васильевич сказал:

— Жаль, что мы, Ванюша, в разговорах с тобой не породнились…

И в этот период Пылаеву и Филиппу Васильевичу в домашней суматохе, в окружении домочадцев, соседей, гостей поговорить не довелось, и тесть хитро придумал сбежать из дому и побыть на вольном ветру…

Они шли по взгорью, обходя словно утрамбованные сугробы с фиолетовыми тенями по бокам от вечернего солнца, и жесткий снег визжал у них под ногами. Под ними темнела от множества черных избушек долина и курилась сиреневыми дымками.

— А вот в этом домике, Иван Петрович, я появился на свет. — Филипп Васильевич остановился, вздохнул и показал на неказистую избу в одно окно у дороги.

— Теперь там другой кто в моей зыбке качается. Сколько их народилось почти за семьдесят лет!

Солнце успокаивало мороз желтыми лучами, и только холодный ветер от снега пощипывал щеки.

— Далеко еще до Обрыв-Камня? — спросил Пылаев и поежился.

Филипп Васильевич обернулся и, вытирая слезящиеся глаза, кивнул назад, на какие-то стены-заборы и густой сосновый бор: мол, там, и Пылаев понял, что Обрыв-Камень совсем в другой стороне, а пошли они в этом направлении, потому что захотелось Филиппу Васильевичу показать дом, в котором был рожден на белый свет.

Иван не обижался. По дороге зашли на базар. «Ладно, чего там, раз старику приятно». На обширном полупустом базаре бродил за ним и тоже приценивался к товарам. Они узнали у черной в красном платке продавщицы, похожей на Кармен, что мясо двух сортов: по рублю девяносто и по два тридцать за килограмм — и что даже есть роскошные моталыжки для холодца совсем задаром — по пятьдесят копеек. У Филиппа Васильевича от удовольствия раздулись усы, и он снова похвалился: мол, смотри, все есть, вот как мы богато живем, и только в павильоне «Овощи» усы его опустились от огорчения, когда увидел, что у одной старушки пять минут назад липовый мед кончился.

Пылаеву все хотелось на Обрыв-Камень. Вспомнились альбомные фотографии и открытки, на которых была лобастая скала, под нее нырял длинный-длинный мост на сваях. Ему очень хотелось увидеть эту скалу над озером, и он сказал тестю, что надо бы поторопиться, что солнце скоро сядет, на что тесть согласно кивнул, только поправил: «Не над озером скала, а над заводским прудом».

Они приближались к берегу. За черно-зеленым тяжелым кедрачом и избами услышали равномерный гул, напоминающий гул трактора или шум фабрички на перекрестке дорог, и, чем ближе они подходили к берегу, тем громче слышались всплески шума, словно за толстыми медными сосновыми стволами разворачивалось и трудилось что-то могучее в своей вечной работе.

Это дышал завод.

Филипп Васильевич и Иван Пылаев спустились по лыжне к открытому простору огромного замерзшего пруда и встали на базальтовые ребра берега.

Каменной глыбы — Обрыв-Камня Иван нигде не видел, и, оглядывая нависшие вокруг пруда горы, вопросительно взглянул на старика. Тот подмигнул и засмеялся, довольный.

— А мы ведь на нем стоим!

Обрыв-Камень полукругом входил в лед и словно застыл согнутой каменной-глыбой. По черным фигуркам пешеходов там, внизу, под обрывом на синих снегах, Иван понял, что они стояли на самой его вершине.

Морозный ветер хлестал пощечинами; воздух, снег, сосны и берег звенели, и в молчании массивных таежных гор было что-то затаенное, древнее. Все вокруг виделось громадным — не открыточным, не похожим на фотографии.

Черный завод с трубами, будто растопив льды, поднялся из пруда и развернулся по длинному берегу сбоку под горой, на которой возвышался зданиями новый многоэтажный Реченск из солнца, стекла и света; дымами из труб и дымками из домов город соединял землю и небо.

Они, стоя на Обрыв-Камне, вели оживленный разговор. Иван напомнил, показывая рукой на завод:

— Еще в 1911 году от вашего завода приезжали рабочие и извозчики за рудой на гору Железную. И так несколько лет.

Тесть просто взглянул на зятя: мол, нашел, чем удивить.

— Зато, когда ваш город и завод строились, от нас тысячи рабочих рук прибыло к вам. А специалисты, а сталевары?..

— Ну, они со всей страны прибывали. Не только из Реченска.

— У вас какие цеха теперь?

Иван стал перечислять. Он назвал доменные и мартеновские, как главные. Тесть не сдавался:

— А прокатные станы?

— Есть! А сейчас новый мощный «2500» поставлен!

— И волочильный стан есть?

— И волочильный и даже сталепроволочный есть!

— Ага! Ты какой марки часы носишь? — спросил Филипп Васильевич и хитро прищурил глаза.

— «Победа». Шестнадцать камней.

— Ну вот! Наша пружина в них!

— Да ну?!

— Вот тебе и ну. Половина часов Советского Союза заводится нашими пружинами.

— Вот здорово!

Филипп Васильевич победно крякнул, торжественным жестом достав из-за пазухи фляжку с водкой, сверток колбасы и хлеба, и буднично сказал:

— Вот на этом самом заводе я проработал сорок лет и четыре года! Хм… Бухгалтером!

Иван выпил из пластмассовой рюмки-крышки холодной водки и, чувствуя разгорающийся огонь в груди, ободрился, залюбовался тестем.

— Да… Филипп Васильевич! Это я очень даже понимаю. И тут вы меня на обе лопатки!

— Ну, будь здоров!

Старик молодецки опрокинул рюмку, засветился улыбкой, и было непонятно, кому он пожелал здоровья: Ивану или родному дому-заводу.

Здесь, на вершине, открытой всем горным ветрам, Ивана потянуло к теплу, к солнцу, к заводским цехам, он услышал их горячее дыхание, погромыхивающие шумы и звуки, вспомнил разговоры о том, что завод этот, развернувшийся на берегу двести лет назад, посылал зимой и летом подводы в далекую степь за железной рудой. Но не степные снега вставали сейчас перед глазами, ему ясно представились и пустынная сухая от зноя пыльная степь, раскаленные жарой дороги, и караван телег, нагруженных железными глыбами, растянувшийся на версту, бессильно танцующие от натуги лошадки, словно желая вырваться из хомутов, и возчики — тот малый работный народец на большой, бесконечной земле, который молча двигал караван в катящемся желтом облаке пыли. Отдаленной музыкой в ушах слышался нескончаемый скрип, ржание, голоса, будто вся земля, весь большой свет скрипел и ухал, пригибаясь под могутной железной ношей.

Пылаев сожалеюще вздохнул, думая о том, что хоть его жизнь и продолжается, а вот гора Железная, кормилица, кончается — осталось им, экскаваторщикам, вскрыть два последних надземных горизонта в восемь миллионов тонн руды, а под ними — уже только мрамор. Ему так и представлялось, что такие железные горы непременно стоят на мраморе, как памятники.

Теперь у реченских своя руда под боком, на Тукане, а они уже начали прихватывать ее издалека, аж из Казахстана. История, в общем, повторяется.

— Что загрустил при такой красоте? Озяб? На, будь здоров! — Иван выпил, согрелся и, запоздало отвечая на давнишний разговор с тестем за праздничным столом, поведал Филиппу Васильевичу, что хоть и уберут они скоро с лица земли гору Железную, однако горевать еще рано. Сейчас в их степном районе ищут новую гору, но уже не на поверхности, а в недрах земли, на глубине в триста метров. Самолетами ищут, при помощи магнитных съемок.

Филипп Васильевич сожалеюще кивал, поддакивал, сочувствуя, и у Ивана теплело на душе. Конечно, гигантским доменным печам уже не хватает своей руды и сырье в виде окатышей возят из Соколовско-Сарбайского горнообогатительного комбината. Правда, последние магнитные съемки показали, что есть еще богатые залежи железной руды. Ну и добро!

От выпитой водки вечерний мороз уже не жег щеки, а уютно холодил кожу. Над широким, до горизонта ледяным прудом, над домнами и мартеновскими трубами работающего завода весело клубились желто-черные дымы, закрывали небо наполовину, и слева, около завода, маячило ярким пламенным кругом солнце.

Пылаев подошел к самому краю скалы, молодецки встал на каменный выступ и взглянул вниз: ох, как высоко!

По озеру двигались черные фигурки пешеходов, двигались по дорожкам, которые, как прошвы на голубой огромной снежной простыне, пересекали одна другую — каждая к своему рабочему поселку.

Если поразмыслить, то на черта им этот Обрыв-Камень? Для красоты? Иван топнул ногой по базальтовой литой громаде и рассмеялся:

— У нас гора вся из железа, а у вас их вон сколько вокруг и еще эта в придачу, хоть и крутая, да вот вся беда — полая!

Филипп Васильевич удивленно взглянул на зятя, помрачнел, проворчал что-то в ответ. Засунув покрасневшие на ветру кулаки в бортовые карманы полушубка, он метнул на Пылаева острый взгляд и, сдерживаясь, весь напрягся, нахохлился и стал похож на старого ястреба, которому угрожает опасность, но который еще может постоять за себя. Его металлический, резкий возглас рассек воздух над озерным простором, и Пылаеву от неожиданности показалось, что солнце вздрогнуло и дымы застыли над заводом.

— Ты нашу красоту не охаивай! У вас — у нас! Ишь, прыткий какой!

Вдруг он как-то сразу обмяк, погрустнел, глаза его подернулись дымкой, повлажнели, и он промолвил мягко и задумчиво:

— Я, Ванечка, с этого самого Обрыв-Камня в тыща девятьсот восемнадцатом году в воду пташечкой сиганул. Летел голышом все твои девять этажей. Да и вплавь по реченьке Белой!

У Пылаева дыхание захватило:

— Как так?!

Филипп Васильевич задвигал щеками, словно сгоняя румянец.

— Сиганул — и все тут. В побег ударился. Гнались за мной белоказаки — дутовские головорезы, стреляли в переполохе. Шутка ли, какой-то сопливый мальчишка у них со всех пулеметов замки поснимал! — И заключил с неудовольствием: — А ты… полый!

Пылаев только теперь понял, откуда у Филиппа Васильевича на пиджаке старый орден Красного Знамени с трещинами на потускневшей эмали. Когда-то спросил, откуда у бухгалтера такой боевой орден, на что тесть уклончиво ответил: «Было — и все тут». А теперь, представив его мальчишкой, прыгающим с вершины скалы в озеро и ныряющим в холодные волны Белой, Пылаев со стыдом полуобнял старика и извинился сердечно:

— Не сердись, батя. Я не знал.

Тесть оттаял:

— Да чего уж там. Всякое бывает.

Вечерние сосны на взгорье зашумели от ветра, солнце гасло, опускалось, зарываясь в дымы; мост, здания и трубы выступили вперед, стали резче, и вся эта заводская громада напряженно дышала, сливая свои шумы с шумом города.

Филипп Васильевич незлобиво хохотнул:

— Застыл небось? Ну, шагаем той же орбитой по домам! Подобьем дебет-кредит. Молодух наших, как пить дать, тоска долит.

И рассмеялся в полную силу, рассмеялся деловито и великодушно.

Пылаев медлил. Он стоял на вершине, в величественном окружении таежных гор, городских площадей и улиц, рабочих поселков, перед лицом реченского комбината, и видел себя как бы со стороны, и удивлялся тому, что очень ясно чувствовал себя не каким-нибудь Иваном Пылаевым, приехавшим в гости к родственникам, а негласным представителем своего завода и города, своего степного уральского края. Мысль об этом пришла к нему издалека, исподволь, вернее, она приходила и раньше, но только сейчас эта мысль наполнила его душу неподдельной радостью и гордостью.

Пылаев медлил еще потому, что ждал от Филиппа Васильевича вопросов и разговора наедине обо всем: о работе, о Наталье, как они там живут, не обижает ли он ее, но старик уже медленно и задумчиво зашагал по тропе к соснам, хрупая палкой по снегу. Он шагал прямиком, по улице, ведущей к главной площади, словно всем своим видом показывая, что вести домашние разговоры на Обрыв-Камне совсем неуместно, не положено и неудобно.

Когда они уходили, Ивану вспомнилось, как он обрезал Наталью, когда она просила повести ее на место, где он работает. Она просила и говорила: «А я не забоюсь». Теперь, конечно, он поведет ее туда, и встанут они на самой вершине Железной горы и увидят все на многие версты вокруг: и завод, и город, и степи, и эти Уральские горы, которые с Обрыв-Камня так близко, что протяни руку — дотронуться можно!

Пришел день отъезда…

Пылаев и Наталья уже не смотрели в окна, плечом к плечу, как раньше, а сидели в купе напротив друг друга и молча глядели друг другу в глаза.

Все осталось позади, и сердце не дрогнуло, и не было грустно, когда, щуря глаза от сверкающей морозной пыльцы, глотая солнечный, ядреный воздух и прощально оглядывая сонные Уральские горы, он взглянул на Панну в последний раз. Она шествовала, его бывшая горячая любовь, по вокзальным глубоким снегам под руку с очкастым Сереженькой.

Вся родня пришла их провожать, и строгое молчание тещи, покряхтывания Филиппа Васильевича, посвистывания Сереженьки нарушались лишь грудным и сочным, каким-то испуганно-покровительственным голосом Панны, колокольно звучащим в огромном синем, морозном небе: «Солнышко мое! Ушки не отморозил?!»

«Солнышко» прекращал свист, очки под шляпой сверкали и гасли.

Прощались с поцелуями, троекратно.

Он, как сейчас, помнит ее молодое, круглое лицо с тугими румяными щеками, обрамленное цветастым красно-зеленым платком, лицо со счастливыми, дерзкими глазами. Оно выражало и торжественность, и покой, и довольство, и ту женскую затаенную гордость, какая присуща женщинам, когда они бережно носят в себе человека.

На его громкое «Прощай, Панна!» она раздвинула равнодушной улыбкой губы и степенно подставила щеку. Сереженька засмеялся и, осторожно подавая свою белую музыкальную руку, сожалеюще проговорил:

— Мы с вами так и не поговорили…

Вот так же сказал когда-то и Филипп Васильевич.

Иван взглянул на грустного, постаревшего Филиппа Васильевича, и жалость наполнила его сердце. Он подошел к нему, сказал:

— Приеду в следующий раз, еще не так поговорим.

— Что ж. Приезжай!

— И на Обрыв-Камень сходим?

— Непременно! — повеселел Филипп Васильевич.

— И в шахматы сразимся?

— Да уж поставлю я тебе мат, когда приедешь.

— К себе ждем. Непременно, слышите? — Иван рассмеялся и осторожно обнял тестя.

Ну вот и отгостили!..

И ничего не случилось за эти дни, только что-то сдвинулось в душе, поселилось в ней какое-то беспокойство и томление… Наверное, так бывает в тридцать лет, когда человек взрослеет, и места себе не находит, и на него наваливаются трудные вопросы, и он сам себя выворачивает наизнанку, сам себя судит и не нравится сам себе, а все вопросы он ставит себе, как ставят пробу: кто он и какой в свои тридцать лет, и с этих пор уже все: и любовь, и семья, и работа, и душа — это горы железные в его жизни.

Вот раньше он успокаивал себя, мол, это просто так, блажь на него нашла, а сейчас выходит, что этот отпуск и эта поездка были как очищение, и острое недовольство собой подвело его к значимой черте, когда нужно не просто жить, а во многом ломать себя, стать шире душой и сердцем, стать вровень со всем миром, со всеми событиями, малыми и большими. В общем, жизнь продолжается, семафор открыт — и прощай, милый Реченск!

Пылаеву было удивительно, что вот он приезжал сюда, чтобы потешить душу — увидеться с Панной, боялся ее потерять, а потерял — упокоился, и теперь вот он уезжает домой совсем с другой тревогой: увидеть гору Железную целой, на месте — тоже боится ее потерять.

Он вспомнил Обрыв-Камень и разговоры с тестем и все, что думал о горе Железной, и в мыслях заторопил поезд к родному городу и заводу, к своему экскаватору. Да, он действительно боялся, что вот приедет, а горы уже нет, уже выгрузили без него всю ее кладовую, пока он прохлаждался в гостях, к тому же и Наталью надо успеть свести на вершину, чтобы показать ей то место, где его работа.

Он обещал…

Пылаев обнял Наталью и, когда та удивленно улыбнулась, прилег на сиденье и положил голову ей на колени. Она стала гладить его по голове, как маленького, эта ее нежность передалась ему, он поймал ее руку, положил под щеку и закрыл глаза.

Все ему теперь стало ясно и понятно: и то, что раньше он, честно сказать, жил не жар-птицей, и что душу свою, словно изработанный паровоз, долго держал в тупике, и что теперь вот, кажется, отодвинуты стрелки и выпущен груженый состав в путь на всех горячих парах. Дыми на поворотах, путь открыт, и вокруг твоя земля!

Ему представилось, как он пойдет на работу, будет ехать в переполненном трамвае морозным утречком через весь город и станет, прищурившись, разглядывать соседей — рабочий народ; как впервые подмигнет какому-нибудь мальчишечке-ремесленнику с серьезным лицом, который тоже рабочий класс и тоже наверняка формирует свою личность, тоже желает, чтобы жизнь была наполненной, как эшелон железной рудой, доверху.

А уж с Венькой Рысиным он встретится сразу. Тот наверняка сообщит ему, что со всей техникой их уже переселили — перебросили на новый участок — Дальнюю гору. Говорят, руды там уйма, на три века хватит, успевай грузи! Ну что ж, Дальняя так Дальняя! Вот только, работая, смотреть теперь придется не на город — он останется за спиной, а в степь, лицом к еле заметному горизонту, прячущемуся под огромными белыми облаками. И все будет на месте: степь упрется в рыжие отвалы руды, в чаше котлована завозятся экскаваторы, и душу наполнит рабочий гром.

Под железный дробный перестук колес, в дреме Ивану Пылаеву видится, что стоят они с Натальей на самой вершине родной горы, над Железным городом, который весь объят дымами и дышит трудно, размеренно и торжественно. Весь он наполнен всплесками огненных языков из мартеновских труб, житейской суетой трезвонящих трамваев, печалью немых поясов шлаковых насыпей на побережье древней реки. Стоят они с Натальей над степным простором, где на земной тверди раскинул многооконные дома-дворцы новый, строго слаженный город, стоят над страной, которую по сердечному рабочему призванию и долгу им украшать и крепить.

Он слышит Натальин голос, восторженный Натальин голос. Это она раскинула руки и глотает ветер:

— Ой, славно-то как! Не надышусь… А то вот век прожила бы — на эту красоту и не поглядела!

Там вдали за степью, закрывая горизонт, поднимается к небу прозрачная голубая гряда Уральских гор, а здесь под ногами бьется толчками электровозов, скрежетом экскаваторов гора-кормилица с рудой в утробе, бог весть когда вставшая из глубин земли железной броней. По другому боку горы в лощине — березовая чаща. Наталья смотрит да белые стволы, гладит шелк бересты и смеется:

— Светло-то как! А я словно невеста… Вот какой ты мне день-то подарил!

И бегут они с нею в снега и березы, бегут с криком, и гремит им вслед чернокрылое воронье, качая тяжелые от гнезд ветви.

Потом Наталья снова идет на верх горы, а он — к себе на рабочее место. И еще ему привиделось: описывая дугу по котловану и вгрызаясь в нутро земного шара, экскаватор вымахнул громадный ковш с железной рудой на вершину и не спеша, осторожно положил тяжелые глыбы к ее ногам.

КАРИЕ ГЛАЗА

Рассказ

Н. Т. Койновой — педагогу

Над городом устало кружил ястреб.

Каким-то образом его занесло со степи сюда, на окраину, в поселок, утопающий в садах. Он, очевидно, летал над лесопосадками, огородами и залетел ненароком в людное место и повис в воздухе, как мальчишеский змей, не зная, куда направить свои крылья дальше.

Снизу до него доносились, били под крыло звонки трамваев, людские голоса и крики, громкие песни и марши телевизоров.

Была суббота.

Ястреб повис как раз над домиком пенсионера Ильи Семеновича Косотурова, который копался в яблоневом саду. Он взглянул в небо, заметил птицу, прикрыл глаза ребром ладони и стал наблюдать за ястребом — полезным стервятником.

У Ильи Семеновича стало как-то неуютно на душе, холодком сжало сердце, да и то — хищник над родным жилищем не предвещал ничего хорошего и висел в небе как недобрый знак и дурная примета. За каким чертом занесло его сюда степным или космическим ветром и он прохлаждается в небесных высях над гулким городом с огромным дымным заводом?!

С утра Косотуров не находил себе покоя, накатила тоска, все исполнялось не так — порезал бритвой щеку, оторвалась пуговица на рубашке, два раза не к добру споткнулся в сенях, а тут еще этот разбойник над головой.

Илья Семенович был еще довольно крепким стариком. За семьдесят лет болел только раз в детстве, когда пас казацких коней и его обдули весной холодные степные ветры, но потом выправился в доброго молодца на меду и лисьем сале, и, когда гвоздил молотом в кузне подручным, служил в Красной Армии кавалеристом, определился в строящемся городе Железногорске на завод сталеваром и отстоял у мартеновских печей без малого сорок лет, никакая хворь не брала, да еще к тому же учесть — подарил миру двух здоровых сыновей и двух красавиц дочерей. А теперь вот остановка — жизнь на пенсии вдвоем со старухой, неугомонной Марьей Васильевной в своем опустевшем доме.

Только фотографии родимых детей на стенах и свой портрет, написанный заводским художником красками и врученный ему в цехе при провожании на заслуженный отдых. На портрете он тоже выглядит молодцом, с нашлепками седых коротких усов над строгими губами, с глубокими добрыми морщинами на жестких щеках, с голубыми молодыми глазами, на груди целый реестр трудовых важных орденов и медалей. Гроза металлургов, полный генерал, в общем!

Дом, купленный на сбережения после мыканья по землянкам и баракам, был шумным и многоголосым, полным речей и песен, пока росли в нем дети, а сейчас пустой, с покоем и тишиной, тоской и скукой.

Поразъехались, поразлетелись по стране детушки, все у дела, своими семьями живут, и от них только письма да переводы, и редко кто когда навестит, пробудет несколько радостных дней.

Что ж, тут уж ничего не поделаешь, не привяжешь, не накажешь, не проклянешь: родили, вырастили, поставили на ноги, выучили, вывели в люди, а там живи, становись в полный рост и продолжай жизнь и род Косотуровых и род человеческий.

А было бы славно, коль приехали все разом, собрались за столом с женами и внуками, рассмотрели друг друга, наговорились про житье-бытье, да песни хором, да смех и речи — все сердцу отрада…

Правда, живет в их доме Глафира-казачка, были когда-то соседями в станице Измайловка, да молодость или мечта какая привели ее в город, работает в больнице медсестрой. Ничего, землячка тихая, опрятная, только что остра на язык. Ну, это особь статья.

Его окликнул хлопотливо-заботливый женский голос, он не разгибаясь повернул голову и увидел жену Марию Васильевну на крылечке.

— Обедать будешь? Хватит колдовать.

Дом его крепкий, из шлакоблоков, побеленный, с железной крышей смотрел двумя окнами на уличную дорогу с кленами, остальными — в сад и огород. Илья Семенович оглядел его отрешенно с грустью и услышал, как окликнул его другой голос — мужской, молодой, командирский — твердый. И на этот голос он повернулся и выпрямился-во весь рост. Увидел: стоит какой-то военный с чемоданами у ног и улыбается. По улыбке и узнал. Сын! Приехал! Сердце заколотилось радостно, по всему телу пробежала горячая волна. Он так и стоял, как вкопанный, от неожиданности и не знал, что ему надлежало сейчас делать, оторопевшему и перепачканному землей. Илья Семенович отряхнулся, вытер ладони о пиджачок и неторопко двинул сыну навстречу. За спиной заголосила Мария Васильевна.

Сын шел навстречу, сверкая звездами на погонах, орденами и медалями на груди, кряжистый, тяжеловатый, шагал по-строевому, как на рапорт, а потом побежал, раскинув руки, навстречу матери. Опередила его все-таки!

Илья Семенович вспомнил сына всего — от люльки до школьного взросления, от не совсем счастливой защиты аттестата на золотую медаль до проводов в летчицкое военное училище. Думали с матерью, что в институт какой пойдет или ж на завод к нему, в мартеновский цех, но сын решил — только в авиацию! А там разлука на годы, не частые приезды в отпуск, сначала одиноким приезжал, потом уже с женой наведывался, а сейчас почему-то один прикатил.

И вот сын стоит перед ним, его порода, совсем уже матерый мужик, в большом военном чине, его родная кровь, его первенец, любимый Николай Ильич. Илья Семенович крякнул, попушил усы и осторожно обнял его, и поцеловал трижды, и уважительно поздоровался за руку.

Николай Ильич вспомнил, как, сойдя с поезда в родном городе, взял на привокзальной площади такси, вместе с улыбчивым рыжим шофером они уложили немудреную поклажу — два чемодана в задник и покатили через весь город к далекому поселку в дом отца и матери. Он отметил тогда, что город помолодел, а он, Николай Ильич, постарел. Последний раз он проводил здесь свой отпуск пять лет назад, один, потому что развелся с женой, летать ему уже запретили по болезни сердца и дело двигалось к отставке. И вот теперь двадцатипятилетняя служба, армия, полеты на сверхзвуковых, друзья по полку и неудавшаяся семейная жизнь остались за спиной, и он вернулся в родной Железногорск больным и разбитым, с тоской на душе.

В такси он подремывал, в голову лезли печальные мысли о том, что люди старятся во сне, и то, что было прошедшим днем горестного и ошибочного, уносят в сон и вновь переживают, что зеленых деревьев в городе стало больше и они стали выше и гуще, что горожане хорошо и модно одеты и не торопятся, как раньше, что едет он домой, не известив родителей о своем приезде ни письмом, ни телеграммой, что они постарели, наверное, очень, как и он, и что встрече с ним будут рады.

Подъехав к дому, он одернул китель, поправил фуражку с авиационной эмблемой, сказал шоферу, переполненный душевной щедростью оттого, что все хорошее и плохое осталось позади, кончилось, мол, зайдем, на что тот ответил: «Не-еа! У меня план!» — и-хорошо рассмеялся.

И то, что поезд вовремя доставил его сюда, и то, что теперь у него бессрочный отпуск и начнется другая, новая жизнь, и предстоит встреча с родителями и родным домом, и этот улыбчивый молчаливый рыжий шофер настроили Николая Ильича на добрый лад и спокойное душевное настроение, хотя сердце и обдавало холодком и тревогой. Подходил к калитке немного смущенно, открыл ее и, поставив чемоданы на выложенную кирпичом дорожку, увидел отца.

Тот стоял около яблони, накрытый белым цветением, и что-то высматривал в листьях.

Николай Ильич почувствовал боль в сердце, пошатнулся, но устоял на ногах и окликнул отца.

Отец стоял перед ним, маленький и растерянный, у него приподнялись плечи, как у старого орла крылья. Он ахнул с глубоким вздохом и засеменил навстречу сыну, когда услышал:

— Здравствуй, батя!

Обнялись осторожно, словно не веря встрече, и только лица раскраснелись от радости.

Ястреб улетел, пропал где-то в дымах и облаках над заводом, наверное, нашел себе мягкое теплое облако и поплыл вместе с ним над родной степью. Все бы ничего, да вот мать, Мария Васильевна, не может скрыть слез, всхлипывает и все поглаживает сына по спине, не отходит ни на шаг.

Оглядев родной дом и белопенный яблоневый сад, погладив по загривку сразу признавшего его дворнягу Полкана, после слез, смеха и обнимок, уже в комнатах, полковник Николай Ильич Косотуров сел на диван, сцепил руки на коленях и успокоенно выдохнул:

— Ну вот я и дома!

Он сидел перед ними уже не тем маленьким пугливым белобрысым Николкой, которому они грозили ремнем за проказы и плохие отметки в дневнике, а здоровым плечистым серьезным мужчиной в важной военной форме с орденами и медалями, с большими звездами на погонах. И Илья Семенович, и Мария Васильевна, разглядывая его, сразу заметили седину в висках, потускневшие голубые глаза и уже за столом услышали бодрое:

— Ну а где же теперь мой брат и две сестры?

Илья Семенович крякнул:

— Да ведь вот мы только с матерью одни и остались…

В доме все было по-прежнему, в углу стояла застланная его кровать с большой подушкой, этажерка с книгами и надтреснутое зеркало, в котором он проверял, когда же вырастут усы и можно будет бриться. Над всем этим пролетело много времени, в долгой разлуке.

— И сколько же, батя, мы живем в этом доме?

— Я не считал. Живем и живем. А только все вы от этого порога в люди вышли. Виталий в Нижнем Тагиле преподает физику, а Сима и Валя в Уральском народном хоре песни распевают. Артистки. Кто когда и вспомнит. Писем вот редко пишут. Все переводы присылают. А куда мне их, деньги, девать? Скотину я не держу, птиц тоже, дворцы и дачи не строю. Да и сам я еще могутный мужик.

Николай Ильич почувствовал на сердце нежность. Он смотрел на своих стариков, и ему хотелось крепко обнять и расцеловать их, как при прощании, когда всей семьей провожали его в военное училище.

— Ну, вы довольны нами, как родители наши: кем мы стали и как живем? — обратился он к отцу с матерью.

Отвечал отец, как глава семьи. Мать умиленно не спускала глаз с молодца-сына, отмечала и то, как он красиво одет, как блестят пуговицы, ордена и звезды на погонах. Любовалась вовсю и уже представляла, как ее будут поздравлять соседки, завидовать ей, и в душе заважничала.

— Мы-то довольны, да только вот у тебя непонятная семейная заваруха приключилась. Почто так?

Николай Ильич досадливо усмехнулся и уронил вилку, звякнув ею о тарелку с грибками.

— Это, батя, особый разговор. Ну, мне от вас скрывать нечего. Если хотите знать, у нас военная служба особая и требует от любого, кто к ней привержен, пренебрегать всякими трудностями: частыми переездами, неустройством, частыми командировками, иногда бездомностью… Да мало ли что! Вот Ольга и ушла от меня. Болел я часто. Да уж если говорить откровенно, и детей у нас не было.

Илья Семенович распушил усы, налил рюмки и легонько притронулся к плечу сына.

— Вот и седеть уже начал…

Николай Ильич вдруг встрепенулся.

— А что, в доме есть еще кто-нибудь?

И словно в ответ услышал грудной сочный смех. В дверях стояла молодая красивая женщина с белым круглым лицом, с цветным платком на плечах. Закрывая высокую грудь, она сверкнула карими глазами под тонкими бровями, сказала.

— А вот и я. Догадалась — земляк приехал. Дай, думаю, взгляну на своего одногодка. Узнает ли? Глафира я, из Измайловки. Наши станицы бок о бок стоят. О, да у вас тут пир. А меня не пригласили.

Вгляделась в глаза, оглядела всего.

— Что ж, ничего кавалер. Вырос, возмужал, весь важный, в чинах. Ну, Илья Семенович, не узнать Николая Ильича.

Села, пригубила красного вина, щеки ее вспыхнули, глаза стали угольными и словно плавились от внутреннего жара.

— А ведь мы вместе росли. Помню, мы, девчонки, его в крапиве изваляли, чтоб не подглядывал, когда мы купаемся. Ну как, Николай Ильич, теперь только с ваннами дружишь?

Он одернул китель, застегнулся на все пуговицы, и воспоминания детства и юности стали накатывать на него волна за волной. Узнал. Глаша. Недотрога. Насмешница.

Мария Васильевна, счастливая и гордая, метусилась за столом, пододвигая всем все, что было в доме: соленую скумбрию с картошкой, грибы и самодовольные пузатые помидоры из банок, наваристые щи с базарной говядиной, пироги с жирным карпом из магазина «Океан», пиво и грузинский байховый чай высшего сорта. Жаль, что не было никакой колбасы — всю раскупили. Ну да ничего. И так есть что поесть!

Она прислушивалась к тому, о чем говорили за столом, и все боялась за раскрасневшегося сына, как бы он рано не опьянел.

Уж она-то, мать, хорошо знала своего Николеньку-кровиночку, как никто другой. Первенец! Бывало, соберет он всех младших и до вечера уведет их в степь. А в степи что — игры да ягоды. Вот он и верховодил всеми, как командир какой. А еще — школа. Круглым отличником по всем классам шел, да вот математика все время заедала. Уж по этому предмету ему никак не везло. Уже на выпуске, в десятом классе, какой-то бином какого-то Ньютона ему не удавался. Поспорили, поссорились они с учительницей. Ну и поставила она ему тройку. А так все золотую медаль ему прочили.

А однажды привел домой после школы справную девушку с золотыми косами, да и говорит: вот, мол, мама, невеста моя! Ольгой зовут. А сам усы, да какие там усы! — пух над губой поглаживает. Эх, отца тут рядом не было! Уж он бы непременно за ремень взялся.

Однако отец растрогался, поцеловал обоих, благословил, а его особо — на счастливый путь, потому как время, пришло сыну в армии служить. Сватовство справили честь честью. Да и на жениха и невесту любо-дорого было посмотреть, оба молодые да пригожие. Пара что надо — один к одному.

Уехал Николай служить, на летчика выучился, а потом и Ольга к нему уехала. Свадьбу и там, в войсках, и дома два раза справляли. Жили душа в душу, а потом все и разладилось. Детей, говорит, не было. Кто тут виноват, одному богу известно.

Николай Ильич внимал Глафириным речам, всматривался в нее, никак не мог оторваться от ее сверкающих карих глаз, вслушивался в ее бархатный грудной голос, и Марии Васильевне подумалось, что и они были бы хорошей парой, а может, даже и получше и поинтересней, чем он и Ольга.

Поздним вечером Николай Ильич вышел из натопленных душных комнат на свежий воздух под огромное звездное небо подышать ночной прохладой. Накинул на плечи китель, расстегнул ворот рубашки и потянулся за папиросами, усмехнулся: курить сам себе запретил.

Лиловая полоса опоясала горизонт, над частоколом радио- и телевизионных антенн маячила сторожем обжитая, изученная и далеко уже не таинственная луна.

Ему дышалось легко и свободно под родным кровом. Он присел на крылечко и ощутил плечом чье-то упругое округлое плечо. Всмотрелся, узнал Глафиру. Растерянно молчали. Она мучила в руках платок, а он не знал, с чего начать разговор. Наверное, с пустяков.

— Что же это вы, Глафира Васильевна, не спите?

— Да и вам, Николай Ильич, с дороги обязательно нужно бай-бай.

Она чуть отодвинулась и запрокинула голову на руки, разглядывая в небе единственную, какую-то ей известную любимую звезду. Венеру, наверняка, зеленую, яркую, ближе всех. Он накинул Глафире на плечи китель, услышал «спасибо» со смешком и отметил, что она придвинулась поближе.

— Шла бы домой. Там теплее.

— Нет! Нет! Я хочу первый луч солнца увидеть. Говорят, восход солнца прекрасен! Будто жар-птица взмахнула крылами и медленно поднимается в небо, освещая все вокруг красным светом.

И пришла же в голову Николаю сумасшедшая мысль, которую он и высказать-то стеснялся, а больше боялся, но он мягко, так, как будто между прочим, высказал ее:

— Мне рассказывали, что вы имеете какое-то родственное отношение к Пугачеву.

Глафира встрепенулась, удивленно и проникновенно вгляделась в его глаза и глухо рассмеялась.

— Мало ли что говорят.

— Ну а все-таки…

Она отмахнулась рукой.

— Это легенда. Каждая станица, каждый дом выдумывает свою историю, предание, быль или небыль. Ну а мои родичи вдолбили себе в голову, что я и есть самая настоящая пра-пра-пра-пра-внучка пугачевская. От десятого колена. Особенно об этом любят распространяться дедушки и тетушки, да и мать часто напоминает об этом и гордится.

— А может, это правда?

— Не знаю. Если это так, — мне проходу не будет. Какая-нибудь пра-, а все-таки пугачевской крови. Мать рассказывала эту быль-небыль, а ей бабушка, в общем, из поколения в поколение.

Глафира надолго замолчала. От нее веяло теплом, и Николаю Ильичу было уютно и чуть боязно. Все-таки, что ни говори, а сидит он рядом с личностью, причастной к истории.

— Ну, расскажите, расскажите! — торопил он.

Поведала:

— Как пугачевские воины проходили станицу Измайловку, Пугачев остановился со всем своим штабом и полковниками во дворе моих предков, вершил суд и готовился походом на Магнитную крепость.

— Разве Магнитная — крепость? Станица.

— Да. Но там стояло царское войско с пушками.

— Ну а причем здесь Пугачев и вы?

Глафира рассмеялась.

— Да мы-то ни при чем, а только гулял Емельян Пугачев шибко и приглянулась ему, видать, здорово моя пра-пра, да и она не устояла. Как же, атаман, казак сама краса, да еще царь скрытный Петр Федорович. Славно погуляли. Пугачев царское войско разбил, пушки отобрал и взял Магнитную, чтоб дальше на Москву идти. И уж потом, когда Пугачева разбили и предали, когда повезли на казнь и казнили, в тот самый день родилась его дочь — писаная красавица. Вот как рассказывают, и ходит эта легенда по всему Южному Уралу, а про нашу Измайловку и говорить нечего. Во всех поколениях нашей семьи берегли пуще глаза каждую дочь.

— А вас, Глафира Васильевна?

— А меня за что? Я и верю и не верю. Смеюсь только. Пусть тешатся. Я не внучка. Интереса для истории никакого.

Такие разговоры стали ежевечерними. Им было хорошо вдвоем, дружелюбно. Он называл Глафиру ласкательно «пугачевочка», и они снова ворошили ее легенду и чем дальше, тем больше верили в нее, а однажды и он ей поведал, только уже не предание, а настоящую быль.

— В этом плане и у меня есть кое-что. Мой отец в детстве атамана Дутова видел. Тот тоже остановился со своим штабом в дедовском дворе. Отступал с бандами. Ну и гулял со своими шкуродерами, вплоть до часовых. Бочек со спиртом они привезли с собой много — море разливанное. Когда подошли части Красной Армии, дутовцам, уже не принимающим боя, растрепанным и почти разбитым, пришлось врасплохе податься в сторону Китая. Бочки со спиртом остались во дворе. На даровщинку сбежались станичные казаки и кинулись к спирту. Тащили ведрами, в бутылях, в тазах и горшках. Назюзюкались до помрачения. Некоторая часть казачества подалась с Дутовым в дальние переходы по ковылям и пескам. В дороге трезвели. Некоторые стали отставать, а большая часть, пораздумав, что идут не в свою сторону, а на чужбину, вернулась по своим станицам, а также в милую родную Измайловку.

Николай Ильич всматривался в лицо пугачевочки, но оно было задумчивым и тихим, только в зрачках карих глаз поблескивали голубые лунные искры. Ему захотелось посетить полузабытые места детства, посетить родные поляны и речку, старый дедовский дом и обязательно ехать туда на телеге.

— Давно я в своей станице не был..

Подала грустный голос Глафира:

— Я каждый отпуск там провожу. А вы как же?

— Что ж, я теперь человек свободный.

— Вот и хорошо-то будет! Поедем вместе. Вы у нас остановитесь. Вот как я у вас.

Глафира зябко подернула плечами. Николай Ильич обнял ее за плечи и легонько прижал к себе. Она не отодвинулась, прильнула. От ее тела пыхало жаром. А округлая щека, к которой приложилась и его щека, была горяча. Ему страстно захотелось найти ее губы, но она отклоняла голову в сторону и похохатывала.

Они уже несколько раз видели взлеты солнечных жар-птиц и радовались этому, и это сближало их, но не было еще первого доверчивого откровенного поцелуя. Зато разговоров было много, обо всем и до утра, как будто они давно были знакомы, давние годы, и вот встретились после долгой разлуки, и не могут наговориться.

Конечно, Пугачев и Дутов — имена исторически противоположные, из разных эпох, разных судеб и ни в какие ворота вместе не лезут: один был вождем крестьянской революции — за народ, другой — атаманом белогвардейского казачества — против народа, контра, в общем. И не их имена сблизили Глафиру Васильевну и Николая Ильича. Они сами были живыми людьми, и у них были свои судьбы.

Они, оба молодые, как бы летели на большом ветру, который нес их над землей, и они видели ее всю и различали каждую сторону, каждый горизонт по векам и событиям. Отдаленные годы были во многом им непонятны или неизвестны, а уж ближние они знали почти наизусть. Вот и теперь, когда луна стала засыпать, меркнуть и тускнеть и уже не плавала по заводскому пруду и не дробилась от ветра на серебряные осколки, они не могли расстаться, и Николай Ильич, обняв Глафиру за шею, все прижимал и прижимал ее к себе, думая, что ей холодно, и ждал чуда какого-то.

Несколько дней потратил он на разведку: нужно было подумать о работе, с будущем. Было несколько предложений: руководить военной кафедрой в институте, в заводскую лабораторию маркировщиком сталей, но его тянуло к самолетам. Конечно, летать, водить пассажирские лайнеры ему не разрешат, в инструкторы он не годился, а вот диспетчером в аэропорту было в самый раз. Но места были заняты, а один из диспетчеров только еще готовился на пенсию. Просили подождать. Об этом и был у них однажды разговор с отцом в саду. Начался он издалека, исподволь. Отец все расспрашивал о службе, где бывал, летал ли за границу и о разных пустяках.

— За что, сын, у тебя ордена Красного Знамени и Красной Звезды?

— За службу. Испытывал новые, сверхзвуковые самолеты.

— Что ж из армии ушел? Или проштрафился?

— Да нет, отец. Все очень просто. Двадцать пять лет я водил или вводил в строй новые и новые корабли, летал на разных, да вот сердце начало сдавать. Отстранили меня от полетов, и тогда я подал в отставку. Отлетался, в общем. Наземная служба меня не прельщала, а в небо путь закрыт.

— Ну и куда же ты теперь? Что делать думаешь?

— У меня порядочная пенсия. Буду пока отдыхать. Подлечусь. Работа для меня сыщется. Я ведь еще и инженер. Да и в саду буду копаться.

— Не выдержишь. Сада и мне одному хватит. Значит, тебе и курить и пить нельзя. Ну а жениться не думаешь? Подругу жизни еще не приметил? Нельзя одному…

Николай Ильич сразу представил себе Глафиру, чуть полноватую, со здоровым налитым телом, ее карие веселые глаза, спокойно-пухлые алые губы, открытый лоб, округлый подбородок с ямочкой посередке и тяжелые косы, уложенные на затылке в аккуратный узел. Ни о чем вроде разговор, а вот, поди-ка, затревожило душу и сердце. И ордена здесь ни при чем. Их было много в доме — трудовых, отцовских, и боевых, его лично. Орденоносный дом, можно сказать!

Вот и гадай в этом доме, что главное — награды или степная казачка-красавица, живая душа, что сразу запала ему в сердце. Она работала старшей медсестрой в психоневрологической больнице. Дежурства были тяжелыми и часто опасными. Шизофреников и алкоголиков она повидала достаточно, и, если кто из больных выздоравливал и его выписывали из больницы, она радовалась. Для нее это было сущим праздником. Николай Ильич шутил:

— Увезу тебя от твоих сумасшедших.

Она отвечала:

— Нет. Мне их жалко.

Приезжал в гости земляк, девяностолетний дедок по прозвищу Донышко. Любитель выпить. Выпив, долго рассматривал чекушку на свет — не осталось ли на донышке, хоть капля, и сетовал: ни одной, сухо, как в пустыне. Приезжал, привозил Глафире деревенские кушанья, и, если ее не заставал в доме, справлялся:

— Не выскочила замуж Фирка?

И, сочиняя разные небылицы о ней, всегда начинал с себя, и заговаривал человека до зубной боли или до тех пор, пока сам не устанет молоть языком.

— Все во мне осталось на донышке. А раньше-то я был кулем под завязку или как полная крынка молока. У меня за всю жизнь было четыре жены-подружки. Ходили по струнке. Бывало, взгляну особым взглядом — стол стоит полный, обязательно едово на чистой скатерти. Взгляну другим особым взглядом — постель готова, знали, что к чему. Ну да померли все, ни одна меня не догнала. А теперь вот по внукам и правнукам разъезжаю, как король, и всюду привет и мое почтение. А Фирке вот не повезло. Разборчивая она. Злая на предмет житейских вопросов. Всем взяла, а вот живет пустельгой, роскошным никчемным цветком. Ни мужа, ни приплода какого. Уже в годах, перестарка. А было время — пыль столбом вокруг нее, земля дымилась — сватались чуть не каждый день. Со всех станиц прикатывали нарядные женихи. На селе гадают — кого осчастливит? Кого в бараний рог согнет? Пришли к ней однажды парни табуном — выбирай! Прошлась, как унтер-офицер перед строем, и каждому лицо открыла, отчитала, значит, кто он, какой, ну и на прощанье: давай, мол, поворачивай оглобли обратно…

…Наконец Глафира ушла в отпуск, и они укатили с Николаем Ильичом в родные места, в степь, только не на телеге, как мечталось, а в автобусе. Автобус в дороге часто ломался, и шофер разрешал пассажирам искупаться в речке или погулять в степи. Приехали в Измайловку, и Николай Ильич поселился у Глафиры в боковой светлой комнате.

И так же у них проходили вечера-беседы, как и в городе, в котором было много родильных домов, Дворцов культуры, заводов, школ, яслей, институтов и строек. А жителей — великое множество и не хватало квартир.

Ходили они по станице парой, не таясь, и повсюду пошли кругами слухи, что Глафира поймала-таки наконец-то себе мужа на крючок. Да и то, пора уж. А то пропадет ни за что, ни про что такая красота. Дай-то бог, чтоб этот представительный немолодой уже военный пришелся ей по сердцу, завязал ее гордую душу в узелок, да и расцветали бы они в степи, как два лазоревых цветка.

Теперь они не расставались ни на минуту, не отходили друг от друга ни на шаг. И так каждый день. Если была жара и клонило ко сну, уходили на речку, в луга и черемушник, а то и куда глаза глядят.

Главного еще не было сказано, главное вселяло только надежду, и она таилась где-то под сердцем в волнительном ожидании чего-то необыкновенного и откровенного.

Однажды вышли за станицу и остановились на дороге, как будто они только одни на всем белом свете. Было Николаю Ильичу не то чтобы грустно, а какая-то непонятная печаль-маета лежала на душе, и только присутствие цветущей Глафиры и ее карие зовущие глаза согревали.

Ну что ж! Надо отдохнуть, набраться сил. Вот как ему сказали-отказали, мол, он — полковник современной реактивной авиации — должен уйти в запас, навек быть прописанным на земле и только поглядывать в небо в отряде пенсионеров, в недействующей эскадрилье. Второе сердце никто не одолжит. Самолету нужны многие моторы, а человеку только один.

Сегодня что-то должно решиться. Ведь не просто так она увезла его к себе и ходит за ним, как за драгоценным больным или маленьким. Еще не было поцелуев, а только одни проникновенные взгляды душа в душу и праздничное состояние, что вот встретились, понравились друг другу, а могли бы и совсем не встретиться, пройти стороной, как чужие, одно только и оставалось, что земляки и его короткое как бы юношеское влюбление в нее.

Николай Ильич взял ее за руку:

— Куда пойдем?

— Пойдемте прямо, по дороге, в степь.

Он неожиданно для себя обнял ее за плечи, она снова не отстранилась. Они неторопко зашагали.

Дорога, древняя, широкая, раздвинула степь надвое и, уходя под колышащее марево, ломалась и плавилась под горизонтом. И тишина со стрекотом кузнечиков, гудением пчел, молчанием ковылей и сверканием ярко-красных тюльпанов входила в душу, успокаивала.

Это была его земля, над которой он пролетал тысячи раз из конца в конец, над этой зелено-бело-бурой степью, над станицей с Глафирой в центре. Знал бы о том, что она есть и живет по-прежнему на земле этой станицы, как-нибудь дал бы знать, что это он летит, качнул бы крылом, мол, приветствую землячку-казачку, пугачевское семя. Да уж больно у реактивных скорость бешеная, и на землю посмотреть хоть и можно, но ненадолго, а если взглянешь, она кружится вместе с облаками, и сто станиц и сто глафир остаются позади за миг.

Небо было густо-синим, и степное разнотравье полыхало жаром, над слоящимся, расплавленным в мареве горизонтом сиротливо дрожало от космического ветерка одинокое чистое облачко, от которого где-нибудь мягко упала в ковыль теплая легкая тень.

Это ему ясно представилось, и он взглянул на Глафиру, на ее задумчивое розовое лицо, на белую шею; из-под кос ее выбивался красивым полукольцом черный завиток, и этот вороненый завиток говорил о молодости, о здоровом теле, полном жизненных сил, и Николай Ильич соединил небесную красоту с земной и просветленно вздохнул.

От Глафиры, еще не покрытой загаром, веяло женской свежестью, притягивали к себе спелые карие глаза, в которые смотри не насмотришься, а больше притягивали еще не тронутые, наверное, горячие смелые губы.

Навстречу им выпала зеленая прохладная поляна, и они упали в траву.

Земля опрокинулась, и они как бы очутились в небе и поплыли на облаках в безбрежные дали.

Глафира лежала, положив голову ему на руку, лицом к небу, с открытыми глазами. Она мерно дышала, алый свет покрывал ее щеки. Он обнял ее, и она закрыла глаза, лицо ее изменилось, без открытых глаз оно что-то теряло, наверное, красоту, и лишь шепчущие губы жили…

Он потормошил ее.

— Ты глаза не закрывай.

Так же тянутся по степи дороги, течет огромная река Урал, пасутся табуны коней, в полях наливается колос. И в людской жизни происходит то же самое. Говорили милые пустяки, но для них они были полны серьезного значения.

— У меня в жизни ничего не останется, кроме тебя, — сказал он.

— Я понимаю.

— Хотелось бы всегда быть вместе, вот как сейчас.

— Не торопись. Еще о многом надо подумать. Я же вас, Николай Ильич, очень уважаю.

— А что, между люблю и уважаю большая разница?

— Еще какая! Уважала я многих, а вот полюбить никого не пришлось. Я замужем никогда не была и не знаю, что это такое и как это быть женой, хозяйкой в доме, готовить мужу обед и ждать его с работы, как у добрых людей. Завидую я подругам. Все они счастливые.

— Мне немного смешно. По-моему, вы, Глафира, счастливее подруг, у вас все еще впереди, как в юности.

— А вы не смейтесь. Это я с виду такая тихая и обделенная. Да, я тихая, всего боюсь, и себя тысячу раз проверяла. Это оттого, что мне всех жалко.

— Говори, говори, не шепчи…

— Сейчас мне так хорошо, запою во весь голос и завою по-бабьи. Ведь что ни говори, а прежняя жизнь улетела. Почти сорок лет прожила, значит, и молодость уже воспоминание. Эх! Где же вы были раньше?

— Служил.

— Я бы вас никому не отдала. И сейчас всем глаза выцарапаю, кто о вас плохое скажет.

— Ну, ну, пугачевское племя!

— Сейчас я грубое скажу. Наверное, я баба жгучая, и мне представляется, кто ко мне под бок попадет — до гроба не встанет.

Николай Ильич переменил позу, долго ворочался, укладываясь, разглаживая травы ладонью, и вдруг по-детски сказал:

— А ты… за меня пойдешь?

— На время не пойду. Как жена я буду прилежная и верная, буду беречь тебя.

Ввечеру на небо выплыла большая светлая луна, словно утверждая своим сочным обильным голубым светом, что хоть это и просто, то, в чем они признались друг другу, но так должно быть.

Николай Ильич положил голову на упругую высокую грудь Глафиры и замер, так и лежал и слушал, закрыв глаза, ее грудной голос, прерывистое дыхание и торопкое биение сердца. Она засмеялась и притянула его к себе. Он стал искать ее губы и быстро нашел.

Земля снова опрокинулась, и луна в который раз отправилась в свой плавный полет.

И была ночь.

Вернулись они под утро уже мужем и женой.

Над ними было громадное мирное небо с солнцем на краю, а под ними большая бесконечная радостная земля — земной шар, и кружил он на родной стороне, укутав свои бока облаками, кружил и их светлую позднюю любовь.

ЖЕЛЕЗНОЕ ЭХО

Маленькая повесть

1

За окном густо валил снег. Мокрые хлопья тихо припадали к сине-черным стеклам и отваливались, будто пугаясь электрического света, куда-то вниз, во тьму, к подъездам многоэтажного дома, к сугробному берегу заводского пруда.

За дамбой ветер просеивал снежную завесу, оттуда доносился глухой гул завода, гудки электровозов, тарахтенье грузовых машин, под окном отчаянно и тревожно звенели трамваи, огни уличных фонарей вздрагивали и расплывались радужными пятнами, а здесь, в теплой комнате, с тишиной можно было сидеть у стола, читать, вспоминать и думать…

Максима Николаевича Демидова вот уже несколько вечеров угнетала эта домашняя одиночная тишина, а от дум и воспоминаний, которых за шестьдесят с лишним лет жизни на земле накопилось многовато, разбаливалась голова, и настроения его, стариковские, подспудные, казалось, дремали где-то под самым сердцем и раздражали колотьем и болью в боку.

Все это было связано с пенсионным бездельем, каждодневным однообразием, с той скучной, установившейся определенностью, когда жить-спешить уже некуда, когда все, что доброго было сработано им в жизни, осталось лишь в воспоминаниях, анкетах, Почетных грамотах, орденах и звании персонального пенсионера.

Давно уже примирился с тем, что он, известный и уважаемый в городе человек, знатный мастер-металлург, которому в трамвае всегда давали дорогу, узнавая, теперь вот на покое, и как ты ни бодрись, как ни делай молодецкий вид, расправляя усы, а годы за плечами что железная ноша: чем дальше, тем она тяжелее.

Все такой же широкоплечий, но начинающий полнеть, с голубыми, по-молодому с искорками глазами, с кирпичным темным румянцем на дряблых щеках, с улыбчивыми седыми усами и жесткой щетиной на большой голове, — он выглядел совсем бы молодым, если бы не сутулость в глыбе спины, усталая, шаркающая походка и частая зевота-дыхание от болей в сердце.

Сейчас он сидел, большой и грузный, в кресле, смотрел в окно на снег, слушая по приглушенному радиоприемнику красивую музыку — какие-то раздольные русские песни, — и предавался думам, связанным с горячим делом сталеварения, с заводом, с детьми, которые спали, с недавно умершей женой — незабвенной Степанидой Егоровной, прошедшей с ним бок о бок целую жизнь, и успокаивал себя тем, что если и он скоро помрет, то со спокойной душой.

Он не был честолюбив, но все-таки, если подсчитать, эшелонами его стали, пожалуй, можно опоясать земной шар три раза.

И не в том беда, что ему по состоянию здоровья уже не стать у мартеновской печи, а только осталось любоваться учениками, и радоваться их успехам, да беречь свой бессрочный пропуск на завод.

Беда в другом.

Когда комбинат не выполнил несколько раз подряд квартальный план по выплавке стали, Максим Николаевич места себе не находил. Хоть и с трудом, но все-таки, к чести металлургов, завод вышел из прорыва. Но осталась, притаилась где-то подспудная тень катастрофы. Маетные эти вопросы о производстве он обдумывал всю свою жизнь и к ним привык, они решались споро им самим и всеми, кто прикладывал к делу руки, а сейчас вот он не у дел и боится, что эти вопросы будут разрешены другими все же не так…

Ему ясно представлялось, что пора рекордов давно прошла, та культовая пора, когда коллектив работал на одного человека, которого облекали в почести, раздували славу о нем, вовлекали в президиумную суматоху и игру в передовых.

Такая организация труда хоть и вызывала рабочую зависть, старание достичь уровня передовика, однако другим концом больно била по остальным, загодя ставя их в неловкое положение отстающих.

Сейчас это выправилось, уже давно слаженно работают бригады коммунистического труда, давно побиты некогда шумные рекорды и перекрыты нормы, казавшиеся раньше на комбинате да и в стране целым событием, но главное в том, что комбинат за тридцать с лишним лет постарел, поизносились агрегаты, пообветшали цехи, и тут необходимы капитальные ремонты, расширение цехов и улучшение рабочих площадок…

Да, завод постарел, постарел и он, Максим Николаевич Демидов. Завод можно построить новый, переоборудовать старый. А вот как быть с ним, старым металлургом, с другими? Много, ох как много их на покое из железной гвардии!.. Кто по возрасту, кто по болезни, а кто по причине отсталости.

Вся надежда на новые, молодые кадры, на смену! А тут еще вопрос — едва ли не главный — о человеческой душе, о рабочем-гражданине, о тех, о которых снова поется в песне «Мы — молодая гвардия рабочих и крестьян». Засела же эта неясная тревога в душе Максима Николаевича и сводится к тому, с какой душой человеку положено сейчас варить сталь, любит ли он дело — как песню поет, или на работе «от» и «до», думает только о большой зарплате, не многовато ли молоденьких, неопытных в металлургии и не слишком ли легко и рано записывают некоторых в рабочий класс. Вот ведь какая мысль пришла в голову…

Да мало ли их!

Взять хоть бы семьи, рабочие семьи… Каждый отец стремится дать образование своим шпингалетам, выводит их в люди. Это хорошо, но плохо то, что не все сталевары, горновые, сталелитейщики готовят себе замену, как это было сплошь и рядом раньше, а теперь, как известно, дорог перед молодежью много — любую выбирай! Они и выбирают: кто в учителя, кто в артисты, кто в доктора. Вот и у него, Максима Николаевича, такая же история. Все дети в ученых ходят. Вся надежда на Олега была, да он, видишь ли, математист большой, в артиллерийское училище собирается. Да!.. Не вышло, Демидов, не вышло.

Себя-то он не считал отстраненным от металлургии старостью и болезнью, хотя в первое время и подсмеивался над собой, мол, оторвался от жизни. А на самом деле вскоре не смог усидеть дома и часто приходил на завод, руководил ответственными плавками, когда их доверяли его ученикам. Это было легко, знакомо и, как всегда, волнующе. В этом была и тихая радость, и большая гордость.

Максим Николаевич откинулся на спинку кресла, вздохнул, закрыл глаза. По радио передавали последние известия. Он всегда, прослушав их, уходил спать. Любил слушать последние известия с закрытыми глазами, так слышнее был голос диктора и яснее представлялось то, о чем он извещал народ.

Вот так же, сидя за столом, когда-то они с женой слушали вместе последние известия, слушали вдвоем, в тишине, наработавшиеся за день, и словно все, что они делали и думали, относилось к тому, о чем они узнавали по радио, и эти последние известия были итогом.

И так же потом он тянулся к трубке, раскуривал ее, слушая радостный или возмущенный шепот жены, комментирующей международные и иные события.

И когда скончалась жена и похоронили ее, когда он в горьком одиночестве слушал радио, ему все казалось, что диктор непременно сообщит самое важное из последних известий, мол, вот ведь какое горе: умерла уважаемая Степанида Егоровна — жена, друг и товарищ знатного металлурга Демидова… И это было бы итогом, итогом их большой и многотрудной жизни. Ее итогом.

Максим Николаевич почувствовал, как запершило в горле, как к сердцу хлынуло что-то щемящее и горячее, он крякнул, по-стариковски, не торопясь, тщательно раскрошил сигарету, насыпал табаку в трубку, подпалил спичкой и, затянувшись глубоко, окутался дымом. Грустно и одиноко. Стеша-а!

Она всегда как бы жила в нем, всегда рядом, в детях, а сейчас вот только безысходная тоска по ней, словно где-то в этой злой тишине ходит она неслышно и голос ее неслышный шелестит ветром в ушах. Все теперь без нее, без догляда, степенной важности и рассудительности. На столе так и осталась лежать сиротливо особая папка с листочками — рисунками, цифрами, названиями новых заводов, рудников, новых геологических открытий, которые они вместе записывали, дополняли и сверяли по газетам, журналам и радио.

Это было их общей радостью.

А рядом с папкой — тяжелый, темный, ноздреватый кусок чистой руды, который Егоровна привезла с Соколовско-Сарбайского рудника.

А прямо перед рукой несуразная раковина-пепельница, о которую он сейчас постукивал трубкой. Тоже подарок, с моря привезла. Да мало ли что напоминает о ней, что подарено и собрано в тревожное время молодости, любви, работы и жизнеустройства! Всегда смотрел на Степаниду, радовался, думал, что она его переживет и вообще никогда не умрет, а вот сейчас накатила обида на жизнь за то, что с нею соседствуют старость и смерть, а еще злость от бессилия, что Степаниду уже не вернешь. Помнит ее еще краснощекой девкой в тополиной деревенской дали… Ну как это было? Ведь он всегда вспоминал об этом, снова переживал, жил… вспоминал как красну девицу, словно из только что прочитанной книги.

Да… Синим вечером плыл за деревней по воздушному океану неба белый, теплый тополиный пух. Сено зеленое, горячее — воз. Батя хмуро смотрит на спины лошадей, а он, Максим, зыркает глазами окрест: на песчаной косе реки парни купают лошадей, на косогоре у сельсовета толпа — это опять буденновец Сенькин кличет митинг, по шляху пылит худое и малочисленное после гражданской войны стадо. Дзинькают где-то в облаке пыли грустные колокольчики.

Максим уже в женихах, в кузнице у батьки в подручных. Плечи болят: с утра намахался в кузне молотом, да весь день — под солнцем, на косовице. Ему тоже грустно. Давно хочет податься в Кривой Рог, к дяде на завод, в город. Батю с оравой жалко. Вот, мол, поставят новый курень да баз, тогда хоть женись, хоть топись.

Въехали в деревню. На окраине застрял чей-то воз — вот-вот опрокинется. Увидел ее и ахнул. Красивая! Гневные черные глаза на белом лице, косы распустились, пышнотелая, чуть не плачет, подпирая воз руками. Конь тужится, рвется вперед и храпит. Максим спрыгнул, виновато взглянул на нее и стал рядом — плечом к плечу. Ожгла взглядом:

— Помогайте.

Наклонился, подставил плечо — и вверх. Воз выпрямился. Посмотрели друг на друга. Алые щеки у нее и улыбка.

Спросил:

— Звать как?

Ответила:

— Степанидой.

Сказал:

— Стеша, значит.

Услышал «угу» и грудной девичий смех.

Батя понимающе посмеивался: ну, эта, мол, за тебя не пойдет, а он томился, хотел увидеть ее, хотелось, чтобы где-нибудь еще раз опрокинулся ее воз или еще что-нибудь. В кузнице работа валилась из рук. Батя покрикивал, а у него вместо пламени в горне плыло перед глазами ее лицо с алыми щеками и черные глаза, как угли.

Встретил у колодца. Одну. Подошел, кивнул. Она будто не заметила, тянула вниз железную цепь журавля крепкими полными руками. Хотел разговориться. Стеснялся. Разрешила испить воды. Студеная, аж зубы ломит, а пил долго, терпел, чтоб не сразу ушла.

— Чья ты?

— Сосватана уж.

— Смотри-ка! Не о том я!

— Сенькины мы.

— Буденновца?

— Угу.

— Стеша!

— Ау?

Опять засмеялась.

Накинула на плечи коромысло, подцепила ведра и пошла не оборачиваясь. Вот и вся недолга! А он стоял, огромный, опешивший, как дурак, с застрявшими в горле словами, которые еще с вечера приготовился ей сказать.

И только у кузницы, когда она привела подковать коня, разговорились. Конь был горячий, не давал ног, брыкался. Стеша сидела на чурбаке под тополем, вся в зеленых и солнечных пятнах, и любовалась молодым статным кузнецом. Уж это-то он заметил. Уж тут-то он постарался, показал и ей и ее коню свое мастерство.

— Ну вот, бери своего коня.

— Проверю на рыси. Еще не знаю, какое вы счастье-несчастье приковали на все копыта.

— Что ж, проверить можно. Айда, гонись за моим Серко!

Оба взмахнули на коней и умчались в степь. Друг от друга не отставали, так и рысили рядом. И вольготно кругом, и радостно обоим — молодым и друг другу под стать, словно Елена Прекрасная да Иван-царевич из сказки.

Что сказка! В жизни, в степи-то, получше было. Далеко ускакали — к облакам, в ковыли, в любовь… Целовал ее, но берег, поклялся вгорячах одну ее любить, пока солнце не погаснет. Да так оно и стало. И она поклялась! Звал ее с собой в Кривой Рог, говорил: «Весь мир для тебя сработаю!» — и для пущей важности кружил ее на своих могучих руках. Смеялась счастливо: «Да куда я с тобой, у меня батя вон хворый, весь израненный, обождать надо маленько…»

Ждал и ждать устал. Встречались на виду у всех, и не было пары краше. Батя ее, буденновец Сенькин, не перечил:

— Для вас, любые, мы на фронтах любовь на саблях добывали.

Но Стешу в Кривой Рог не отпустил: «Поезжай, Максим, остепеняйся в рабочем деле, там видно будет».

Уехал. На заводе уже год молотобойцем проработал, как приехала Стеша. Приехала, да и разрыдалась: «Погиб мой батя, кулаки подстрелили. Ну, теперь — твоя. Теперь куда хошь — в мир или по миру!»

Вот так и началось на все четыре!

А потом на Магнитку, на стройку, со всей Россией подались, да и остались. Там и встало все на свое место: и семья, и дети, и горячие цехи, и работа, и все счастье-несчастье, которое наковал в молодости на все копыта.

Ладно жили, правильно. Хорошо, что встретилась и полюбилась на всю жизнь Степанида, а не кто другой. Не то не было бы ни этой жизни, ни дела, ни детей, ни его самого, а было бы наверняка черт-те что, да вдобавок несуразное.

Или все мужики так думают о женах, которых воистину любят до самой гробовой доски? Да, так оно и есть. «Ну, прости-прощай, Степанида Егоровна. Дети — вот и все, что у меня сейчас осталось…»

Течет медленно время, стрекочет будильник, и в грудь глухо толкается сердце, как на поддавки.

Идет жизнь.

2

Утром его разбудил будильник.

Ему ничего не снилось в последнее время, сны он не любил, так как все, что грезилось, переживал по-настоящему, как в жизни и, очнувшись, злился на то, что это было только во сне, где-то в потустороннем мире.

Радио орало детскими голосами под музыку: «На зарядку, на зарядку!» Как всегда, он со снисходительной улыбкой выслушивал до конца всю эту веселую бодрую передачу, жалея, что она не для него, хотя так и подмывало встать в строй со шпингалетами.

Будильник был его верным другом, металлическим петухом, и на протяжении многих рабочих лет ни разу не подводил, гремел и заливался добросовестно.

Раздался осторожный стук в дверь, потом повторился громче и настойчивее. Это, конечно, стучал сосед — столяр Веревкин, дружок на старости лет, имеющий обыкновение надоедать душевными разговорами утречком и вечерком. Итак, все как всегда — день начался, жизнь продолжается, пожара нет и никто не умер.

Максим Николаевич посмотрелся в зеркало: и он жив-здоров! Слава богу, в которого он не верит, а больше верит в крепкий индийский чай, который повышает тонус. Увидел себя в зеленой пижаме с белыми полосами дорожек и с глупым лицом и добродушным взглядом.

В этот день ему, веселому и бодрому, хотелось побыть с детьми: и большими, и малыми. Побыть просто как человеку, отцу, а это не всегда получается. Жаль! За окном только солнце, оно било в глаза, ослепляло, и, кроме него, в стеклах ничего не отражалось. И вдруг на солнце надвинулось что-то темное и непонятное. В зеркале отражался сосед, который стоял в дверях, ожидая.

— Входи, входи, Ефимыч! День-то какой!

Максим Николаевич оглядел Веревкина и удивился: в субботу Ефим не работал по причине, что это день ненастный, но всегда надевал очки, галстук и фартук для вида — приходили заказчики расплатиться, а сегодня из-под одеяла, накинутого на плечи, сиротливо белели завязки от кальсон.

Как и раньше, когда был в фартуке или в несуразно коротком костюме, он и сейчас протиснулся бочком, с недоуменными, строго стиснутыми губами, будто оправдываясь за свой приход неприглашенным, тихо положил желтоватые от никотина пальцы на кресло и сообщил:

— А я ведь к вам, Максим Николаевич!

И вид, и голос делали его таким смиренным, печальным, будто он по ошибке распечатал чужое письмо.

— В чем дело, Ефимыч?! Садись!

— Вам, Максим Николаевич, может, и спокойно, вы крепко спите, а мне, как особо расположенному душевно ко всему, нет. По голосу узнаю, за моей стенкой рыдает ваша старшая дочь, Татьяна Максимовна! И разбудила меня не голосом, а… Я счел долгом сообщить.

— Садитесь. Закурите. Вот из трубки.

— Спасибо за угощение.

Запершило в горле. Максим Николаевич глотнул воздуха.

Вот и день начался, и жизнь продолжается. Почему Татьяна, замужняя, старшая, пришла в дом и плачет? И почему, черт побери, об этом он узнает от соседа, на которого сейчас и смотреть-то противно.

— Юлия!

Максим Николаевич знал, что сейчас не время звать младшую дочь, Юльку-школьницу, которая после смерти Степаниды Егоровны осталась хозяйкой в доме и даже расписывалась за его пенсию, зная и то, что Веревкина надо выпроводить, что нужно пойти к Татьяне, что-то решить…

— Ефимыч! Идите к себе.

— Ах, да! А ведь я… могу ли чем помочь?

— Ладно, ладно… отдыхайте.

— Я к вам вечерком загляну. А сейчас… во субботу день ненастный…

Распахнув дверь, вбежала Юлька, остановилась, покраснела и застучала кулачком о кулачок, вздрогнув от гневного голоса отца:

— Ты почему плачешь?

Юлька подергивала губами, и было видно, что ей стыдно и не терпится что-то сказать. Сказала спокойно, кося глаза на соседа, он уходил:

— Папа! Вы не сердитесь. Танюша пришла и… — Юлька кивнула на закрытую за Веревкиным дверь, добавила: — Ревет! А что я поделаю?

— Иди ко мне, Юлия! Да не реви сама.

— Она сказала, что видеть никого не хочет. Подумайте, папочка, пришла к нам, плачет, взрослая, а как дура!

— Ладно, иди на кухню. Вскипяти мне крепкий чай. Олег где?

— О, его не ищите! Он опять выдумал теорему и ушел к Сане Окуневскому.

Максим Николаевич любил, когда дети в семье обращались на «вы» к родителям, и умилялся, если взрослые сыновья и дочери в других семьях называли отца и мать по имени и отчеству. Это, конечно, отдаляло, как и бывает, но в рабочих семьях берегли сыздавна почтительность и уважение, вот как у Окуневских, к которым ушел Олег. Татьяна тоже называла отца на «вы», пока жила дома, училась в университете, до того, как решилась выйти замуж и пока Петр, ее жених, а его, Максима Николаевича, ученик по заводу, не разбил лихо на свадьбе несколько тарелок, пока опьяневшие гости не охрипли, крича «горько», и Петр увел Татьяну к себе домой. И если раньше Татьяна, добрая, рыхлая, пугливая, любила плакать только втихомолку, то после свадьбы она сказала отцу сухо и зло, когда уходила:

— Ну, вот… теперь я не дочь, а мужняя жена. А ты… теперь…

Петр торопил, Татьяна срывалась на крик, пьяная, несуразная, чужая и неблагодарная, и эта ее сухость и злость в голосе, «ты», хитрая бравада, отчаяние и бестолковая беспомощность больно резанули Максима Николаевича по сердцу и вызвали только жалость и брезгливость.

Сейчас там, за дверью, беспомощно стонет, может быть, добрая, а может быть, злая Татьяна. Она всегда плачет, если ей трудно. Она всего боится и не умеет жить. Он шел к ней, беспомощной и плачущей, шел как отец, думая успокоить ее и узнать, что случилось, утешить… Да, несуразная она, и жизнь у нее не прямая, а с вывертами… До сих пор Татьяна никак не может сдать государственные экзамены в университете — последние два года училась заочно, помешало слишком уж быстрое замужество, — и теперь вот работает на почте.

Когда Максим Николаевич раскрыл дверь, Татьяна, в широком халате, бросилась ему на грудь, растрепанная, с покрасневшими глазами:

— Ох, отец! Родной мой! — И заплакала.

— Иди ложись, доченька, приляг! Тебе будет легче.

— Ах, лучше бы я не родилась… Что мне делать? Скажите!

— Прилегла? Вот и хорошо.

— Я ушла. Не могу больше. Надоело видеть Петра пьяным. Собирался купить мне шубу, дорогую, а сам пьет… Потом, он меня ударил…

— Подожди, успокойся.

— Я от него не ушла. Он меня выгнал.

— На Петра не похоже.

— Ну, не выгнал… а просто он ушел на свою смену на завод и оставил меня одну… И там, в подъезде, меня не любят. И во всем виноват Петр…

— Не плачь. Стыдно тебе. И не наговаривай на Петра.

— Как же мне не плакать? Он охладел ко мне…

— Ничего не понятно! Ты лучше послушай, что я тебе скажу. Не плачь, пожалуйста!

Он теребил усы, подыскивая какие-то особые, убеждающие и утешительные слова, не находил их и терялся, все перемешалось в его голове, и ему подумалось, что то, о чем говорит его дочь, чудовищно, гадко и несправедливо, если это так; а с другой стороны, показалось, что ее подозрительность и обида, ее слезы и эти ее мысли навеяны страхом, потому что для нее это впервые: рожать человека. Да и то правда: беременной женщине кажется, что она сызнова рожает весь мир, со звездами и луной.

И он сказал ей об этом, утешая, а она продолжала все всхлипывать, как малое дитя.

— Что ж ты впадаешь в отчаяние? Смотри на жизнь хорошими глазами! Ты знаешь, что есть сильные, выносливые люди… Я-то думал, что ты — одна из таких. Помнишь, как-то мы вместе читали эту книжку: учительница Преображенская взошла на Казбек! До революции, в тысяча девятисотом году. А казачка Кудашева из Харбина… совершила подвиг. Шутка ли: из Харбина, одной, на коне отмахать девять тысяч верст до Петербурга! Вот какие были женщины. А ты, Татьяна Демидова, хнычешь. Сейчас не больно тебе? Слушаю тебя.

— Он… Петр… он охладел ко мне… Как бы вам это сказать? Петр об этом и не говорит, но все равно кажется, что он не хочет… чтобы я… родила.

— Он тебе об этом сказал?

— Нет.

— Ну так чего же реветь! Мало ли что кажется. М-да-а! Ты поспи. Береги себя. Может, Петр вечером придет. Подождем.

Максим Николаевич, расстроенный и недоумевающий, ушел к себе, поближе к трубке, к несуразной любимой пепельнице, ушел, обдумывая очень важную мысль, которая никогда не давала ему покоя: ни в дни молодости, ни теперь, в старости. Мысль, а вместе с тем вечный философский вопрос: для чего человек приходит в этот мир и что человек в этом мире оставляет?

«Что ж, буду ждать Петра. Я из него душу вытрясу! Он должен прийти. Уж я с ним поговорю! Значит, ударил, выгнал… аборт… Аборт? Не может быть! Тут что-то не так…»

…Петр не пришел.

Максим Николаевич ждал его почти весь день, до последних известий по радио. Он не стал их слушать — хотелось побыть наедине с самим собой, со своими мыслями, да и то сказать, в доме совсем другие «последние известия», которые он считал хоть и не важнее государственных, а все же… Большая трещина в его семье, трещина, которую не зашпаклюешь добрыми намерениями, не скроешь, не замаскируешь благими пожеланиями.

Все в мире шло своим чередом.

Максим Николаевич хоть и растерялся, но не хотел признавать себя негодным склеивать-мирить чужие жизни, пусть это касается даже собственных детей. Вот Степанида Егоровна, та быстро бы навела порядок, уж она бы круто повернула это дело по нужному руслу! Хуже всего, обидным дополнением ко всему этому была его неуместная проповедь о сильных духом людях, неуместная мораль и утешительство.

Он прошелся по комнате, зло разглядывая бахрому домашних туфель, надоевшие до тошноты зелено-белые полосы пижамы. Постоял у окна, всматриваясь в ночь: снег не падал, за прудом вспыхивали и гасли заводские зарницы, подрагивали золотые точки городских огней. Все как всегда, а душа не на месте. Обидный день прошел! Нехороший. Ночь за окном вспыхнула красным заревом, это сливали шлак: на снежные откосы легла раскаленная полоса — одна погасла, другая погасла… Небо розово светилось — был виден весь город и заводские трубы.

Максим Николаевич насчитал девять полос, и, когда погасло десятое, последнее зарево, вздохнул, сел в кресло, включил настольную лампу и, облокотившись, охватил голову руками. Так тяжело одному, хоть бы сосед пришел, и словно сквозь забытье услышал робкий стук в дверь и знакомый, неизменно вкрадчивый, елейный голос:

— А я ведь к вам, Максим Николаевич. Не помешаю?

— Входи, входи, Ефимыч.

Веревкина Максим Николаевич знал давно, еще плотником на строительной площадке, вместе с ним рыли котлованы под цехи, вместе работали на опалубке фундаментов для домен. Тогда оба были молодые и оба начинали жизнь. Демидов перешел в горячие цехи, в сталевары, а Веревкин так и остался плотником. На деревообделочном комбинате Ефим выучился на столяра-краснодеревщика. Сейчас постарел, на пенсии, хотя этажерки, шкатулки и прочую деревянную мерзость поделывает втихомолку от фининспекторов, а то и добротный шкаф сколотит от нечего делать.

Старик душевный, рассудительный, безобидный и тихий, любит выпить и пофилософствовать, пропивая «рабоче-крестьянскую пенсию».

— Я всю жизнь дерево строгал, а теперь вот бесплатно живу!

Он остался совсем одиноким — ни детей, ни жены не было, не везло человеку по семейной части. У Демидовых он считался как бы своим человеком. Старичку Веревкину Максим Николаевич доверял все, хоть и недолюбливал его за подпольное рвачество, бессемейность. Если что случалось у Демидовых огорчительного, Веревкин успокаивал.

О Татьяне он так сказал сегодня:

— Ничего. Ну и пусть. Все как есть — так и полагается. Вышла Танюша замуж. Хорошо. Народится ребеночек — отлично. А что муж побил да выгнал, так это и к лучшему: и дома, и в спокойствии поживет. Лишь бы не по рукам пошла.

Зная о том, что Олег собирается уходить в армию, в военное училище, одобрил:

— Ничего. Ну и пусть. Куда определили, говорите? В войска особого назначения? В ракетные, значит. Сейчас это в моде. В почете будет. Там, говорят, кормят хорошо и все такое. Чистая служба, как в лаборатории. А мог бы и балбесом стать — их пруд пруди.

Когда умерла Степанида Егоровна, он долго моргал глазами, будто старался понять: хорошо это или плохо, и, вместо одобрительного «ничего, ну и пусть», забормотал огорченно и непонятно:

— Справедливо ли долго жить, и справедливо ли скоро умирать, намаявшись. И теперь не отдохнет. Время кончилось. Ничто не отдыхает. Времена текут, и старость уже не жизнь. — По-стариковски расплакался, ушел к себе, но гроб выстругал отменный и бесплатно.

И вот Ефимыч сидит сейчас рядом у стола, высокий и нескладный, молчит, рассматривая технические журналы: знает, что хозяину тяжело. Они часто вечерами молчат, так вот мысленно разговаривая друг с другом, как все старики.

Демидов смотрел немигающе на раковину-пепельницу, курил трубку. Веревкин, вглядываясь в какой-нибудь чертеж, произносил многозначительно: «М-да-а…» И в этой поздней, расплывшейся по комнате тишине неслышным был даже стрекот будильника, будто остановилось время.

Максим Николаевич иногда исподлобья бросал взгляд на соседа, видел в бледном свете настольной лампы его тощие плечи и длинные руки, вытянутое лицо и отмечал, что сосед до странности похож на какое-то водяное растение, название которому он забыл.

Раньше Веревкин заводил длинные и интересные, казалось, беседы. Сначала Максим Николаевич был рад отвести душу, но чем длиннее был разговор, тем он больше уставал, и становилось как-то неуютно, пасмурно, и хотелось напиться и уснуть.

Спасали журналы. Было их много — технических, а сосед — большой охотник разглядывать снимки и чертежи и читать старательно, с причмокиванием: «М-да! Вот как! Смотри-ка!» И чем больше Веревкин углублялся в них, чем восторженнее причмокивал, тем больше Максим Николаевич убеждался в том, что сосед в них ни черта не понимает.

Сейчас он будто неживой: с подпаленными ресницами, меж которых мельтешат глаза, алая нижняя губа отвисла, и были видны вставные желтоватые чистые зубы, и древностью, покойником веет от белизны его сухих рук, пахнущих туалетным мылом и клеем.

— Ефимыч, тебе когда-нибудь было страшно?

Веревкин вздрогнул, глотнул воздуха и подхватил:

— А как же, было, было!

Глаза его полуприкрылись, будто он вспоминал о чем-то далеком и действительно страшном:

— Первый раз в молодости, когда естество проверял, второй — в старости, когда потерять его боялся.

— Ты о чем это?

Веревкин заговорщицки подмигнул и хихикнул:

— Ну… с бабами! До сих пор забыть не могу.

Максим Николаевич улыбнулся в усы — никогда они еще об этом не говорили.

— Интересно. Ты мне о страшном расскажи.

— Да страшного-то сколько хотите было! Я козью ножку скручу. Табак у вас, Николаевич, душистый. Золотое руно!

Веревкин скрутил цигарку, затянулся и продул дымом губы.

— Ох, унеси ты мое горе! Ну так вот… Будучи в те времена парнем не парнем, так, лет шестнадцать мне было, решился пойти я в соседнюю деревню к одной солдатке, естество, значит, проверить. Дружки подговорили, мол, безотказная она, да и любит молоденьких, кто несмышленыш и не знает еще, что это такое. В общем, зверь баба! А идти нужно косогором, где камни и старые сосны. Иду, подпрыгиваю, дрожу, картины в глазах туманятся. Смотрю, что такое: у старой сосны в желтой траве корни шевелятся! Чуть не наступил пятками — змеи! Три полоза в яме у камней скрутились в обнимку, пошептывают, посвистывают, унеси ты мое горе! А я встал, как вкопанный, и захолонул весь. Зашипели. Ну, думаю, сейчас тремя стрелами пронзят! Одна откачнулась — и в меня, будто кто ее рукой бросил. Я, понятное дело, заорал, отпрянул, оглядываюсь кругом — тот же шепот. От страха на лбу холодный пот: а ну как они рядом, подо мной?! Спичкой поджег сухую траву — полыхнула, пламя-то в рост зашагало, да на меня, и не пойму: огонь шипит или все змеи — гнездо потревожил! Эх и пустился я бежать босиком по пеплу, а он горячий, подпрыгиваю, будто лечу, ору от страха и боли. Жарюсь ведь! В ушах — шипенье, в глазах — змеи, за спиной бежит-трещит пламя и впереди пламя. Как в геенне огненной! Да за что ж, думаю, господи, ведь не согрешил я еще, не успел. Тут я налетел на что-то и пропахал по обрыву, да в воду, в самые холодные глубины. Ну, думаю: от змей и огня спасся, а плавать не умею. Вынырнул, барахтаюсь, на берег гляжу: только дым стелется. Кое-как уцепился за корягу. Вылезать на берег боюсь, а вода холодная, так и тянет окунуться еще раз. В синих небесах белые облачка — высоко-высоко, и никого рядом. Зарыдал я тут. Кляну природу: молодой ведь еще парнишка, а мог ни за понюх пропасть. От змей, от огня да от воды спасся. Тут уж не до естества, не до бабы мне было! Ладно, думаю, вдругорядь проверю. Вылез на берег, да и повернул обратно…

Веревкин сожалеюще чмокнул губами и вздохнул. Максим Николаевич посмеивался, прикрывая усы ладонью: вот ведь какие у Веревкина воспоминания. Насколько ему известно, Веревкину долго не везло с женитьбой: то ли не любили его, то ли боязлив был да суеверен. В общем, прожил жизнь не молодцом, а перекати-полем.

— Так вот и не везло мне в жизни. В другой раз собак натравили — свататься шел. Вот уборщицы да вдовы меня уважали.

Сосед разоткровенничался, начал рассказывать пошловатые истории, как они «уважали его», и долго жаловался, что не удалась жизнь.

Максим Николаевич слушал его, не перебивал, слушал с той убийственной снисходительностью, когда нельзя перебить человека, который в твоих летах и по-настоящему жалок.

Веревкин особенно сожалел, что единственная его жена, когда был молод и неуверен, ушла от него, уехала, не согласившись на аборт.

— Как в воду канула. А ведь любил я ее, и понимание было. Родила, чать. А кого, вот и не знаю. Живут где-то. Хоть встретить бы. Куда теперь писать им?! Неведомо. Уж я бы написал…

Веревкин мелко-мелко затряс плечами и прикрыл глаза сухими пальцами.

Максиму Николаевичу стало как-то не по себе, будто он был виноват во всем этом, стало противно, он смотрел на соседа тяжелым взглядом, и глухое раздражение поднималось в нем, и ему хотелось двинуть его по шее.

Вспомнил о Петре и беременной Татьяне и сдержал стон: нет, у них не то, у них другое! Не может быть таким Петр, как Веревкин, нет, не может.

— Ну а другие? — спросил Демидов глухим, грубым голосом.

— Что другие? — Веревкин весь обмяк, сник, недоумение для него было мучительным.

— Другие тебе рожали детей?

Веревкин растерянно посмотрел в глаза Демидова и виновато развел руками:

— Тут, видите ли, такое дело… Неведомо мне. В браке не состоял. Так… поживем да и разойдемся.

Демидов с ожесточением набил трубку и проговорил раздельно и устало:

— Ну, вот что. Иди-ка к себе.

Веревкин замялся, сложил журналы стопочкой и нехотя встал, высокий и тощий, согнувшись в полупоклоне.

— Не гони меня. Посидим еще, поговорим.

Демидов не гнал. Он терялся, когда его умоляли, не выносил слез, и было неприятно, когда в душе поднималась предательская жалость. Но оставаться сейчас с соседом наедине было гадко и омерзительно.

— Ну, нет уж. Поговорили. Да и спать пора.

Он раскурил трубку, окутываясь облаком дыма, рассерженный на соседа, на Петра и Татьяну, на свою немощь и старость, на жизнь и на всех на свете. Ругался и нервничал.

«Поговорили! Полегчало, черт бы меня побрал!»

Трубка обжигала пальцы. А мысли торопились дальше. «Какой же меркой мерить людей, если среди них попадаются такие, которые считают жизнь своею собственностью. „Я всю жизнь дерево строгал, а теперь бесплатно живу“. За каким чертом он строгал это дерево? Знает ли он, этот бесплодный негодяй?! Навряд ли!

Он просто работал на себя, на свою жизнь. Ему его дело было неинтересным. Одно оправдание — полезным. Он просто работал, работал без радости, как машина, но не трудился.

Хм-м… Без радости… И жизнь его была без радости и отдачи. Для него листья не шелестят, и не заметит он капелек росы на траве утром, при солнце, когда оно восходит, красное, в полнеба.

И мечты у таких нет. Душевная скупость, жадность и трусость — есть. Цель — жить и выжить».

Демидов бросил взгляд на окно: там завод, там его прошлое, там его жизнь. Выбил пепел из трубки, встал, подошел к окну, стал разглядывать заводские огни.

«Ох, дом мой родной! Завод! Комбинат! Кто-то там дерево тоже строгает. Не Петр ли?!

Вот они там, рабочие, все на своих местах, но с разными судьбами и душами. Один работает — все на часы смотрит, а другой-то трудится да глядит на график показателей.

Вот так — по-нашему».

Демидов вдруг вспомнил, как однажды он неосторожно выронил из рук и разбил дорогую, красивую большую вазу, которую купил для подарка на именины Степаниде Егоровне. Жена любила цветы. Разбил и чуть не заплакал. «Пропал труд стекольщиков-рабочих!» И три дня ходил злой, неразговорчивый, чувствовал себя дураком и виноватым, будто сломал зеленое деревце.

«Как бы Татьяна и Петр не разбили семью. Пойти к дочери разве? Сказать: прости, мол, дочь, за грубости, что наговорил. Утешить… Какой из меня утешитель? Обману, да и сам обманусь. Да и не знаю, что у нее на душе. Неведомо. Словечко прицепилось. Купим тебе, Татьяна, эту проклятую шубу! И Петра я тебе верну! Верну ли?..»

Уверив себя, что обязательно вернет Петра, не даст разрушить семью никому и всех выправит во весь рост, он расправил плечи. И если раньше он имел дело с машинами, варил сталь, то теперь пошло главное дело: сваривать души людей и их жизни.

Максим Николаевич смахнул ладонью пот со лба. Устало прошелся по всей квартире: из-под двери соседа пробивался свет, значит, столярит, Юлька на кухне пишет свой доклад «В жизни всегда есть место подвигам», Олег и во сне бормочет свои теоремы… Татьяна стонет. Скоро ей рожать свое чудо.

Приказал сам себе: «Ну а теперь спать. Завтра — на завод! — глубоко вздохнул, заключив: — Так приварю — не оторвешь!»

3

Наутро, не выспавшись, как всегда, когда был взволнован, Максим Николаевич ополоснулся холодной водой из-под крана, растер полотенцем до красноты еще могутную волосатую грудь, оделся, причесался и, осторожно прикрыв дверь, чтоб не спугнуть Юльку, готовившую доклад, вышел на солнечную морозную улицу.

Солнце покачивалось в туманных полосах до неба, и его мягкие лучики желтили хлопья снега, которые мягко и пышно наваливались к стенам домов, затвердевали в сугробы.

Дворники, попыхивая изо рта парком, деревянными лопатами старательно переносили глыбы сугробов к грузовику, бросали эти глыбы в кузов под «ох» и «ах», и лица их были серьезны, многозначительны, будто они совершали государственное дело — грузили в машины зиму.

Миновав знаменитый в этом районе магазин «Продторг», Максим Николаевич очутился у заводского моста и нырнул в туманные полосы, которые здесь были гуще и холоднее, потому что от черной полыньи дул ветер.

На трамвайных проводах, подпрыгивая, чирикали озябшие воробьи, где-то внизу трескался лед; гудки маневровых паровозиков, удары железа о железо и заводской смешанный гул долго звучали в морозном воздухе, звучали резко, звонко и удручающе.

— Стервец! — вслух выругался Максим Николаевич, вспомнив о Петре, и поднял воротник пальто.

Обида на Татьяну, на Петра, на самого себя и на всю эту нелепицу растормошила душу, наполнила гневом, холодной злостью и беспомощной неловкостью одновременно, и он недоумевал, был сбит с толку и оскорблен.

«Как же так? Человек ведь. Хороший парень. Металлург! И выгнать мою дочь, беременную… Верил я ему, уважал даже, радовался… почем зря».

Какой-то голос шептал ему исподволь: «А что ты, старый, понимаешь в нынешней молодежи? Может, Татьяна твоя сама виновата? Обиделся, отцовскую гордость оскорбили! Ты ведь ничего в их жизни не знаешь, да и не обязан знать. Сами разберутся!»

Другой голос противился:

«Черта с два! Парень-то он, конечно, неплохой. Сам знаешь, учил его сталеварению, да и на свадьбе его всех веселее был. А ведь, факт: ушла Татьяна от него. Да чтоб в рабочей семье такое! Разобраться надо. Уж ты выложи все как есть. Он радоваться должен. Забеременела жена — еще пуще ее уважай!»

Максим Николаевич шел по заводскому мосту, обдумывая все, что он скажет Петру, и, гадая, что тот ответит, припертый к стене, шел не спеша, попадая в облачка пара, клубившегося у берега, где вода была незамерзшей и теплой, потому что сливалась в реку по трубам. Морозец пощипывал лоб и щеки, индевели брови и усы. Мимо мчались машины и тяжело скрежетали по рельсам трамваи, цеховые трубы стреляли в небо дымом, по ледяным плитам, скользя и посвистывая, разбегались степные ветры, сшибаясь у стен домов. Город жил, шумел, работал, весь в морозце и солнечном свете, и странно было предполагать, что в этом городе случился у кого-то семейный разлад. И Максиму Николаевичу было как-то не по себе, что об этом знает только он один, что это случилось в семье его дочери, что он идет к зятю, который сейчас стоит у мартеновской печи и плавит металл, к Петьке, черт бы его побрал, который, наверное, забыл на работе обо всем на свете, и о жене, и о ребенке, который должен ведь родиться какой ни на есть.

У проходной Максим Николаевич увидел два щита с плакатами: на одном — встал во весь рост краснощекий молодец в новеньком комбинезоне и со счастливой улыбкой призывал дать Родине сверхплановый металл, на другом — красной молнией застыла показательная диаграмма.

С заводского пруда дули ветры, свистели, и над трубным пламенем завода смешивали дымы и облака, двигая их высоко в синюю, морозную до боли в глазах глубину неба. За стеной встал в полнеба цехами, зданиями, строениями и трубами комбинат. Максим Николаевич увидел громады домен, почувствовал сразу, что озяб, весь заиндевел на ветру и отметил про себя, что вконец стал похож на деда-мороза. Поздоровался с вахтером, подмяв руку к шапке, и, выйдя на заводскую площадь к железнодорожным путям, с грустью вспомнил строчки: «Мороз-воевода дозором обходит владенья свои».

В мартеновском цехе на Максима Николаевича сразу навалились родные и привычные ему жар, пламя, шумное гудение печей и громыхание кранов.

Ему хотелось крикнуть: «Привет», как старому знакомому, огромному заливочному крану с наклоненным к желобу ковшом, подойти поближе к оранжевому потоку чугуна, шагнуть дальше, к другой печи, где шла завалка. Там тяжелая и несуразная завалочная машина двигала стальной хобот к огненному окну и осторожно опоражнивала в ослепительном свете стальные корыта — мульды с шихтой.

Вспыхивают вокруг вишневые зарницы. Пахнет генераторным газом и расплавленным металлом. По печному прогону снуют бронзовыми силуэтами, колдуя у мартенов, сталевары, ковшевые, разливщики. Где-то среди них и Петр.

Озаренные печи, шум мостового крана, звон колокола завалочных машин, сигналы паровоза, тяжелый гул пламени, шелест лопат, уверенные крики команд — все это напомнило Демидову его собственную молодость и трудовые будни, комбинатских друзей. Вспомнилось, как при самой первой плавке мастер проверял все на глаз, будто повар на вкус, вспомнились тяжелые горячие годы войны… В то время он ездил в Кузнецк к другу-сталевару, который впервые в истории металлургии сварил плавку броневой стали, как с тех пор и они у себя начали выплавлять броню в большегрузных печах. Вспомнились мирные годы, скоростные плавки любых сталей, сотни тысяч тонн сверхплановой, движение под лозунгом: «За работу без брака, за отличный металл!»

Все это было, было здесь, в цехе, и каждый раз, когда он наблюдает за другими сталеварами или учениками, новая плавка тревожит и радует сердце.

Максиму Николаевичу стало неловко, что он пришел сюда к Петру по семейному, пустяковому вопросу, будто нельзя было для этого найти более подходящее место. Но именно более подходящего места он не мог найти. Здесь, только здесь, где все ответственно и серьезно, он должен поговорить с Петром, вернуть его, не дать рабочей семье распасться, ибо он лично отвечает за это.

На соседнем пролете уже зазвонили в колокол. Значит, на печи окончилась доводка, взята проба, все готово к выдаче металла.

Паровоз подал состав с изложницами, а звон колокола все еще продолжал висеть в жарком воздухе, колебля красные отсветы на фермах подкрановых балок.

Он увидел, как подручные схватили тяжелую железную пику и несколько раз ловко и быстро ударили ею в заделанное выпускное отверстие. Глухо зарокотало пламя, выстрелило огненным лучом и, вспыхнув ореолом, вытолкнуло из отверстия расплавленную сталь, и она, тяжелая, с шумом и сверканием хлынула в ковш.

В ослепительном, солнечном облаке Максим Николаевич увидел Петра и подошел поближе. Петр заметил его, кивнул и помахал рукавицей. «Надо подождать», — решил Демидов и отошел в сторону.

…Петр подходил к нему усталой походкой, неуклюжий в своей сталеварской робе, грязный, хмурый и курил — папироса была прикушена зубами; он, не разжимая губ, затягивался глубоко, это было видно по впалым щекам, и дымил носом. На красном от жары лице подрагивали темные капельки пота, от круглой шляпы на глаза падала синяя тень, и они посверкивали из-под бровей зло и нетерпеливо, или это казалось, потому что в зрачках отсвечивали блики пламени.

Максим Николаевич ожидал увидеть Петра смущенным, виноватым, готовым раскаяться, думал, что тот склонит голову, будет прятать руки, не зная, куда себя девать, но Петр шел к нему спокойно, высоко подняв голову, и был похож на того краснощекого парня, что призывал на плакате дать Родине сверхплановую сталь. Подошел и весело и басовито поздоровался:

— Здорово, батя! Вы как здесь?

— Да вот пришел взглянуть, как вы тут…

— Мы ничего… кашеварим. Думаем уложиться вовремя и еще одну плавку выдать.

— Сверх графика?

— Да.

— Молодцы.

Помолчали. Вслух Максим Николаевич похвалил, а внутренне пожалел его. «Как же теперь он домой придет и останется один?»

Петр был тих и спокоен, курил, неловко покашливал, будто ожидал, что же тесть хочет сказать ему.

Максим Николаевич забыл уже и «стервеца», и то, что хотел непременно «выложить все, как есть». А когда он заметил, как Петр устало вздохнул и, бросив папиросу в песок, наступил на нее ногой, что-то родственное, рабочее, толкнулось в душу, и сам для себя решил, что не сможет сделать Петру выволочку, как намеревался раньше, а только поговорит с ним просто, по-семейному.

— Что же ты не спросишь о Татьяне, не скажешь ничего? — нахмурился Демидов.

— А что говорить?!

Петр встревожился, поправил шляпу, полез за папиросами.

— Случилось что-нибудь?

Мимо проходили рабочие, здоровались.

— Случилось. Пойдем-ка куда-нибудь… В красный уголок.

В красном уголке они сели на старую отшлифованную скамью, стоявшую от входа в углу, как провинившиеся взрослые дети. Петр отмахнул свисавший на белый лоб жесткий рыжий чуб, тронул очки на шляпе, словно они были не на месте.

— Что у вас там с Татьяной произошло? — начал Максим Николаевич вопросом. — Пришла, плачет. Говорит, выгнал меня Петр, прогнал, значит.

Петр беспокойно зашевелился, глотнул воздуха.

— То есть как это выгнал? Ничего я ее не прогонял. М-м… Правда, в последнее время черт знает, что с нею творится. Ругается иногда. То ей то не так, а то это. Все грозилась: уйду к отцу, да я не верил.

— Ты, Петр, вот что… Нехорошо с женой у тебя получилось… Нехорошо! Как же это? Я тебе ее отдал хоть и не золотую, а все же… Живи — и радуйся! Кхм…

Максим Николаевич крякнул, потер усы и добавил:

— Пить, говорит, сильно начал…

— Чепуха! — отрезал Петр. — Это почему же пить? Сами знаете, на какой работе… А кажется мне, врать начала ваша Татьяна.

— Твоя Татьяна? — мягко поправил Максим Николаевич.

— Ну да, моя…

Петр помолчал.

— Не знаю, как это она… Хм! Не нравится ей у меня, что ли? Живем, как все. Ни в чем себе не отказываем, вот только характер у нее… ну, неуживчивый, что ли. Спрашиваю, почему подруги к тебе не ходят? А тебе, говорит, какое дело. Вот как. Как несчастная какая! Разревелась недавно, до скандала. Шубу я хотел ей купить. Привезли откуда-то, дорогие, красивые! Целый день в универмаге простоял — не досталось. Успокаиваю: купим другую. Не хочет другую. Ну что ты будешь с ней делать? Это я так, к слову вспомнил. А у нее все есть.

Петр опять помолчал, а потом заговорил, недоуменно разводя руками, будто сам с собой:

— Может, скучно ей у меня, может, любить, что ли, перестала. Или я ей не подхожу. Не знаю… А только нервов я поистрепал с нею, будь здоров. Ночами не спал.

Максим Николаевич взглянул на него сбоку, откашлялся. Он чувствовал себя неловко: сам задавал вопросы, Петр отвечал, и это уже походило не на разговор, а на допрос. Он сказал в раздумье, как бы между прочим:

— У многих, особенно у молодых, бывает так. Жена забеременела — уже не нравится, не та она уже, как прежде была — молодая да красивая. Не та, да и… М-да! Расходятся некоторые, бросают.

Петр усмехнулся.

— Бросьте, батя! Стыдно слушать. Вы лучше скажите мне, почему Таня всегда со слезами. Она что, в детстве плаксой была? Бывало, взгляну — глаза подпухшие. Плакала, значит. Но виду не подает. А у меня кровью сердце обливается, аж зло берет! Думаю: опять я в чем-нибудь виноват. Как же она после университета историю будет преподавать? Историю! Там ведь, в общем, в три ручья реветь нужно!

— Погоди, погоди! Ты это брось. Не такая уж она истеричка. Ты мне прямо скажи, как отцу. Обижал ее? М-м… Руки распускал, может?

Петр покраснел, нервно, сухой ладонью потер щеки и упрямо, отчужденно, зло бросил, переходя на «ты»:

— Слушай, батя! Я с детства не люблю в игрушки играть. Как ты можешь обо мне такое подумать? Я Татьяну люблю! Она моя жена, сына ждем скоро. Это не шутки шутить. Почему вот ушла она, вопрос! Может быть, жить со мной не хочет или испугалась чего-нибудь?

Петр взглянул на Демидова пытливо и ожидающе.

Максим Николаевич опустил голову.

— Не знаю.

Он начал догадываться кое о чем, и в этих догадках дочь выглядела не в лучшем свете.

Максим Николаевич положил свою тяжелую руку на узловатую руку Петра. Тот продолжал:

— Говорил ей: готовь свою курсовую. Не послушалась, пошла на почту работать. Так мне обидно было, будто я плохо зарабатываю. Отговаривал, отговаривал — ничего не получилось. «Не затем я замуж вышла, чтоб на твоей шее сидеть», — вот как она говорит! Эх! Друзья ко мне придут, прошу соблюдать тишину — Татьяне надо курсовой работой заниматься. Не до шума. Сядет заниматься — сразу головные боли. Да и то, не шутка: «Кортесы и аграрный вопрос в Испании во время нашествия Наполеона» — вот как ее работа называется! Я все библиотеки города обегал — книги доставал. Все сам про Испанию перечел. Очень интересно. Там этот аграрный вопрос еще до сих пор не решен. В то время, особенно горняки Астурии, давали прикурить Наполеону. Очень даже интересно.

Петр улыбнулся:

— У меня эти кортесы вот где сидят! — и ударил себя по шее.

— Так что же дальше делать будем, Петя?

— Не знаю, Максим Николаевич. А только я за ней не побегу. Не маленькая. Сама ушла, сама и придет.

— Что ж, мирить не буду. Не дети.

— Мы не расходились. Я-то, конечно, приду, да что толку? Вам бы самому поговорить с нею надо.

— Говорил я с Татьяной, да вот вижу, наоборот все получается.

Максим Николаевич встал, протянул Петру руку:

— Иди. Сейчас завалка тебя ждет.

Он уходил от Петра, чувствуя стыд и беспокойство, уходил опустошенным и как-то сразу постаревшим. Хорошо было одно: в Петре он не обманулся, Петр во всем прав. Он знал теперь и верил, что все, о чем зять говорил ему, было правдой непреложной и жестокой, и от этого душу захлестнула обида. Так или иначе, собственная дочь обманула его самым бессовестным образом, или сам он в чем-то немного поглупел.

4

В доме все было по-прежнему. Захотелось побыть наедине, успокоиться, чтобы немного забыть и огорчение и усталость. Беспокоило состояние Татьяны, но он решил не ходить к ней, ибо знал, что не сдержится, накричит, а сейчас кричать на нее, уличать во лжи, воспитывать не было смысла. Нужно было успокоиться и ждать, и быть уверенным, что так или иначе дочь сама должна догадаться кое о чем и прийти.

Юлька сообщила ему, что Татьяна не встает, стонет, никого к себе не пускает и что Олег еле упросил ее открыть комнату, чтобы взять свои учебники.

Максим Николаевич подумал было послать за врачом, — кто знает, что может сотворить женская порода при интересном положении, но Юлька сказала, что на этот счет у них с Татьяной полная договоренность, так что пока беспокоиться не о чем.

Его уже перестала раздражать вся эта история с Петром и Татьяной, и хотя вся она построена на песке, не серьезна, бессмысленна и дика, а вот, поди же ты… больно. Петр оказался молодцом, хоть и гордым, Татьяна же — малодушной, трусливой и подлой, этакой семейной провокаторшей. Да, больно. И хуже всего то, что ничего поделать он тут уже не сможет, кроме как накричать или успокоить, но не вмешаться, не решить по-своему. Да и то, в конечном итоге, дети сами начинают жить.

Все это были нерадостные, хоть и успокаивающие мысли, приводящие к безволию и к непротивлению. Этак, чего доброго, можно прийти к оправданию чертополоха и подлости. Об этом приходилось думать, а когда он думал об этом, то становился противен сам себе. Да, жаль, что он уже не тот Демидов, в величии и славе, не заводской богатырь, а старик и пенсионер, для которого только и осталось отсчитывать домашние дни с домашними неурядицами.

В конечном счете все перемелется, и у Татьяны с Петром все будет хорошо. В этом он не сомневался.

Остались Олег и Юлька, те его любили по-настоящему и были дружны с ним. Хоть и тихо, с почтением к возрасту, к тому, что он их отец. Он знал, что потом появится некоторая разобщенность, уважение на расстоянии, когда дети станут взрослыми, когда исчезнет зависимость, когда круг их интересов перешагнет стены дома. Вот если бы и отцы и дети всегда работали, как в детстве братья и сестры Максима Николаевича, работали вместе с отцом в поле. Как они восхищались им и его работой, как любили и гордились!

Юлька росла любознательной и серьезной. Отличница в школе, неугомонная хозяйка в доме, она успевала и по магазинам, и варить обеды, и мыть полы, стирать, штопать, и ей в доме все подчинялись.

Последние несколько дней она готовит большой школьный доклад: «В жизни всегда есть место подвигам», часто заглядывает к нему и просит рассказать что-нибудь. Однажды задала отцу неожиданный вопрос:

— А вы хоть раз в жизни совершили подвиг?

Он был застигнут врасплох и не знал, что ответить.

— Подвиг? М-м. Пожалуй, нет. Не совершил, дочка.

— Как же? У вас вон сколько орденов — и Ленина, и Трудового, и Почета!

— Это не за подвиги, за работу. Вот работал много, хорошо работал… Наградили.

— Знаю. Ну а другие ваши друзья и товарищи?

— Другие? Как же, совершали. Эти сколько угодно.

Он долго рассказывал ей о заводе и о рабочих, о самой первой плавке, о днях войны, о пуске комсомольской домны, а также прокатного стана, знаменитого на всю страну, о друзьях и о товарищах по работе и молодости. Юлька слушала внимательно, ему было приятно рассказывать ей, вспоминая самое дорогое в своей жизни.

Олегом он тоже был доволен. Тот заканчивал школу, слыл хорошим математиком. Летом, по возрасту, ему уже идти в армию, и он ждет не дождется этого, чтобы поступить в артиллерийское училище.

На областных и союзных математических конкурсах Олег много раз выходил победителем. Он рассказывал отцу о великих ученых, о которых тот и не знал. Особенно восторгался сибирским академиком Соболевым, который в двадцать пять лет стал профессором и с которым сейчас Олег состоит в переписке, получая от него письма с физико-математическими задачами. Готовится к Всесоюзной олимпиаде.

Олега все любят, особенно Юлька. Она просто преклоняется перед ним, потому что он один у них в семье брат, веселый, вежливый с ее подружками и, вообще, всегда моет после себя тарелки. Он иногда получает гонорары из газет и журналов за кроссворды и криптограммы, приносит домой и отдает Юльке, как она говорит, «все до копеечки». И смеется: «О-о! Ты капиталист! С тобой не пропадешь! Не шути, брат!» А он протрет платочком очки и ухмыляется. «Ну, теплышко, поедим не поедим, на меню хошь поглядим! А?» Он называет ее «теплышко», и это звучит, как «солнышко» — шутливо и ласково.

Да, это его любимые дети, с которыми дальше жить и благоустраивать их судьбу.

Оставшись сейчас наедине, он чувствовал, что ему чего-то не хватает, наверно, какого-нибудь шума или голосов. Читать не хотелось. Вспоминать было привычным и не новым, утомительным, да и грустным делом.

Максим Николаевич включил радиоприемник, и сквозь позывные и писк в уши и в грудь его ударило сразу джазовым громом музыки, будто оркестр взорвался, корежа трубы и барабаны, будто где-то там, за океаном, под этот хаос плясали, извиваясь, голые женщины и, щелкая долларами, трясли животами и восторженно орали толстозадые капиталисты. «Нечего людям делать…» — с неудовольствием подумал он, выключил звук, в комнате наступила благостная тишина. Но в этой тишине были и совсем другие звуки, они доносились из-за окна, дверей и стен.

Сосед не мешал своими душевными разговорами — пел за стеной, значит, пьян. Пел он заунывно и одиноко, с плачем в голосе, будто хоронил сам себя.

Максим Николаевич прилег в кресло, закрыл глаза и прислушался.

Тишина наполнилась жалобной песней про какого-то Ваню, который сидел на диване к, видите ли, чай последний допивал…

Не допил он чая с полстакана

Да за девушкой послал.

И сидит сейчас Веревкин на своем клеенчатом диванчике, раскачивается из стороны в сторону, подперев щеку ладонью, и всхлипывает словами-стонами, будто от зубной боли.

Ты, девица, моя красавица,

Расскажи любовь свою.

Я любил тебя, мальчик, три года

Да за скромность за твою.

И верится, наверно, Веревкину, что он когда-то действительно любил свою девицу-красавицу, но как в песне, так и в жизни непонятной получилась у него судьба.

Да за скромность, и за умность,

И за ласковы слова,

А теперь я любить не стану.

На Кавказ пешком пойду.

Ни на какой Кавказ сосед, конечно, не пойдет, ибо нечего ему там делать, а будет вот так в своем постыдном одиночестве тешить себя песнями и жаловаться на судьбу.

Максиму Николаевичу стало искренне жаль соседа и немного страшно за него. Помрет, и ничего от него не останется.

Ведь вот он только жил и прожил жизнь. Родился, строгал, питался, встречался с женщинами, постарел и теперь доживает бесплатно. Ни жены, ни детей, ни друзей… ничего хорошего. И это — человек? Нет. Организм. Да, организм… Водоросль!

Максим Николаевич поднялся и закурил трубку. В кухне послышался голос Юльки: «Олег, иди обедать!», а потом голос Татьяны: «Юля, ты вскипятила мне чаю?» Значит, Татьяна встала… Ему хотелось пойти на кухню к детям, хотелось сказать Татьяне о том, что видел Петра, что он ее любит, что она сама напустила на себя лихо и лучше было бы возвратиться к себе домой, к Петру, но счел это неудобным, пусть уж дети побудут одни, всему свое время. Он только подошел к открытой двери и остановился. Оттуда, с кухни, слышался печальный и серьезный голос Татьяны и звонкий, какой-то радостно-бесшабашный смех Олега.

Олег с детства любил овсяные хлопья «Геркулес», любит и по сей день, хотя Геркулесом не стал. Худой, опрятный, в очках, весь светится.

Он, наверное, ест сейчас свои геркулесовые хлопья с молоком, приготовленные Юлькой, смеется, слушая Татьяну.

— Я часто вижу тебя, Олежка, с Полиной Васильевной. Что у вас с нею? Не мог себе пару найти получше?

— О-о! Сейчас ты обрушишь на меня всю ярость своего педагогического дарования. Полина Васильевна, между прочим, очень умна.

— Но ведь она тебе чуть не в матери годится. Она… дама.

— Ты, сестра, между прочим, на ханжу не похожа.

— Хм! А вот многие говорят, что вы даже целуетесь с нею.

— Ну вот! Опять целый букет неприятностей. Не люблю тех, кто подсматривает.

— Я слышала от других! Вот у нас на почтамте… Хочешь, познакомлю тебя с Ирочкой? Красивая, умница.

— Я не способен к грусти томной…

— Не паясничай, Олежка! Лучше скажи мне, чем это очаровала тебя Полина Васильевна? Что это у вас? Дружба? А может быть, ты влюблен в нее?

— Не знаю, как это у вас называется, может быть, и дружба, а может быть, влюблен. Для меня Полина Васильевна — солнечный человек. Солнечный! Ты когда-нибудь видела таких людей, сестра? Их, между прочим, много.

— Не понимаю, Олежка.

— Поймешь. Потом, когда встретишь. Вот наш батя… Он тоже солнечный. Ты не замечала?

Максим Николаевич, услышав о себе, почувствовал, как щекам стало жарко, будто его незаслуженно наградили чем-то особо дорогим и незаменимым, и еще почувствовал, что стыдно ему подслушивать разговоры, тем более, когда говорили о нем.

Он растерянно прикрыл дверь. Значит, там говорят о нем его дети, говорят откровенно и дружелюбно. Он знал, что Олег его любит. Сын назвал его солнечным. О такой категории людей Максим Николаевич никогда не слышал, сын сказал это просто так, образно выражаясь, но по разговору и по тону Олега он догадался, что так называют, должно быть, очень хороших людей.

Раз они солнечные, от них должны исходить свет и тепло, и в них, должно быть, заключено что-то важное и нужное другим, вроде жар-птицы, как у Полины Васильевны, которую Олег очень уважает, а его дружбы с которой так и не поняла Татьяна своим домашним умом.

Максим Николаевич знал также, что людская молва, как волна, доносит на берег и щепки, и мусор, и разбитые корабли. Конечно, люди приплели поцелуи, правильно и то, что Полина Васильевна умна и красива и Олег восхищен ею, и уж действительно правда, что оба они в большой дружбе, непонятной многим, как товарищи — младший и старший, любознательный и мудрый, а другие в этом видят, что в голову взбредет, и втайне завидуют, вот как Татьяна. И то, что Олег назвал его солнечным, родило в Максиме Николаевиче такую радость, которой не принесет и не подарит ему никто другой — ни сосед, ни завод, ни Петр, ни Татьяна.

Это был подарок, подарок за все эти тревожные и по сути дела одинокие дни.

…Утром у Татьяны начались предродовые схватки, и ее увезли в родильный дом. Об этом Максиму Николаевичу сообщила плачущая Юлька. Он воскликнул: «Наконец-то!» — и удивленно посмотрел на нее и потрепал по щеке:

— Ты-то что ревешь?

— Да как же! А вдруг?..

— Никаких вдруг! Все будет хорошо.

Ему стало; радостно, что скоро в доме появится внук, и он увидит его, что дожил до этого, что фамилия Демидовых будет продолжена навечно, и что скоро в доме наступят шумные, праздничные дни.

— Сбегай к Петру, сообщи.

— Я уже сбегала. Он в больнице дежурит.

Да, теперь будет больше хлопот, зато все встанет на свое место, и никакой он вовсе не пенсионер, а просто дед Демидов, и в будущем у него будет много внуков и внучек — сыновей и дочерей учительницы Татьяны, офицера Олега и врача Юлии, и жить он будет сто лет непременно, а то и больше.

День был лихорадочным и суматошным. Приходил Петр, встревоженный и шумный, ругался, что его не пускают к Татьяне и ничего не говорят, просил Максима Николаевича, Юльку и Олега пойти с ним к Татьяне, не отказался от рюмки водки, и вообще в доме переполох был полный. Радовался даже сосед Веревкин, он хоть и выпил не в меру, зато пел веселые песни.

Потом им стало известно, что роды прошли благополучно и родился здоровый мальчишка, в чем Максим Николаевич не сомневался, но и их не пустили к Татьяне, а только сообщили, кто родился, и велели прийти через несколько дней.

Домой они возвращались вместе: Демидов, Петр, Олег и Юлька. Максим Николаевич хвалил внука, хоть и не видел его, всех похлопывал по плечу, лицо его помолодело и снова стало улыбчивым оттого, что на душе было легко и светло, что всех он любит, все ему родные и что жизнь продолжается.

Он сказал всем, что ему хочется побыть одному, и остановился на заводском мосту.

…У моста, прочерчивая ночное небо, висели белые, мохнатые от инея трамвайные провода. Морозный воздух звенел, и снег на площади и изморозь на черном асфальте золотисто искрились от желтого электрического света уличных фонарей, окон и реклам. Трезвонили трамваи, шелестели шинами такси и слоноподобные нарядные автобусы, раздавались громкие голоса прохожих. Максим Николаевич расстегнул ворот пальто — было жарко, давило шею. Теперь дышалось легко, стало свежее. Он долго стоял, прислонясь к чугунным перилам моста, и смотрел на лед и снег реки, на черные с туманом полосы полыньи, на огороженные по берегу гаражи владельцев машин и на снежную камышовую пойму внизу под обрывом. И когда отзвенели трамваи, утихло все вокруг и погасли огни в окнах, он остался наедине с городом, заводом и небом. Он стоял, как хозяин и вечный сторож и города, и завода, и неба. Он стоял и смотрел на колкие ярко-серебряные звезды, словно отшлифованные морозными ветрами, наблюдал, как посылают они свой пронзительный свет из далеких космических глубин, удивляясь земным теплым огням-звездам.

За синей дымкой, за мостом, в темноте, румяной от красных зарниц, слышались встревоженные шумы завода. А за домнами и цехами, за трубами, за ЦЭС и ТЭЦ, за шлаковыми откосами и старым городом высилась рудная гора-шатер с полосами карьеров, опоясанная цепочками далеких огоньков, и над всем этим будто плывущая по небу красная звездочка телевизионной вышки. Все слилось воедино: огни завода и города, мостов и улиц, вокзалов и площадей, и ко всем огням и зарницам прибавился еще один — рыжий огонек из трубки Максима Николаевича.

Сердце его билось ровно и отчетливо, на душе было радостно и спокойно, и не думалось ни об одиночестве, ни о смерти, и главное было в нем самом — человек вечен в делах и детях своих, и все было на своих местах: и труд, и мир, и то, что называется жизнью, в которой всегда есть место подвигам.

Да! Ведь это тоже подвиг: построить в степи огромный прекрасный город и воистину могучий металлургический комбинат.

Это общий народный подвиг. Да, Максим Николаевич, в таких случаях обычно с легкостью говорят и пишут: здесь вложена частица его труда… Какая уж тут, к черту, частица, когда он на своем горбу вынес и завод, и город от первого камня, первой доски, первой выплавленной болванки до дворцовых домов, которые, как в полете, обняв степь, раскинулись по садовым проспектам, до горячего гордого дыхания доменных броневых плит и мартеновских печей, наполненных раскаленным солнцем, которые трубами, как руками, держат небо, бросая в него добытый из земных глубин огонь — прометеево животворящее пламя!

Это он, Максим Николаевич Демидов, рабочий класс, стоит сейчас перед своим огромным и могучим детищем, слушает, в такт сердцу, гул и шум. И чудится и видится Демидову сквозь дымку морозно-солнечной дали — стоит он молодым на стропилах бетонной укладки и, перекрывая стук лопат, топоров и кайл, широкогрудо, озорно орет в блаженном восторге: «Давай, давай, дава-а-ай! Нажимай! Ого-го-го-го!», — и вот будто сейчас, пройдя через годы, отозвалось в заводских громадах это неумолчное родное, рабочее эхо — железное эхо.

ПЛАМЯ

Рассказ

В эту ночь Ванька Лопухов долго не мог уснуть. Сначала злая кастелянша ругала кого-то, не пуская в общежитие, потом долго хлопали двери, и наконец из кухни донесся веселый голос: «Айда, ребята, чай пить!» Чай, наверное, понравился, и чаевники успокоились.

Лопухов закрыл глаза и увидел круги пламени, плывущие по воздуху вместе с конвейером, сине-темные глыбы чугунных болванок, длинную тяжелую вагу, которой он сегодня сбрасывал опоки, представил куски спекшегося формовочного песка и вздрогнул.

Болели руки, поясница, грудь.

«Нет, не усну…» Эта мысль испугала его, и он осторожно провел руками по острым ключицам. «Худоба! Полез в огонь, к железу!» Пытаясь лечь поудобнее, повернулся на другой бок, лицом к окну.

Под окном шуршал по асфальту дождь, в водосточной трубе пела вода, и казалось, что общежитие монотонно дрожало. Ветер срывал первые желтые листья, они прилипали к стеклам, а за стеклами была темнота, и ничего нельзя было разглядеть.

Все спят, и он сейчас один…

Со стороны насыпей, где сливают в реку расплавленный шлак, раздался свисток маневрового паровозика. И вот окна разом вспыхнули отсветом зарева, будто рядом клубился красный пар. Стекла запламенели, и прилипшие к стеклам листья стали черными, как летучие мыши. «Вот сольют шлак — сразу усну!» — стараясь убедить себя, вздохнул Ванька, и ему стало грустно.

Вспомнил далекий Алапаевск, отца. Когда умерла мать, отец сказал, что жениться не станет. Собрал детей и объявил: «Давайте все работать!» И все пошли на работу, кто куда. Ванька из школы ушел в ФЗО — «на государственный паек и вообще…», как сказал отец, который начал пить и часто не ночевал дома. И так вышло, что все уехали от него. Ванька был младшим в семье, уезжать никуда не хотел, но, когда отец все-таки женился, Ванька после окончания ФЗО попросил директора направить его в Железногорск, куда и всех.

Отец на вокзале заплакал и все похлопывал его по плечу, приговаривая: «Ты не пропадешь, ты молодец, ты не пропадешь!..» Сын смотрел то на отца, то на поезд, а отец все хвалил и хвалил, будто не его, а кого-то другого, и Ванька заметил, что он совсем трезвый, только постарел.

Уезжать одному впервые было и боязно, и интересно. Когда за последней водокачкой скрылся Алапаевск и окна вагона стали зелеными, потому что обступили таежные горы, Ванька затих, посуровел и первый раз в жизни почувствовал себя самостоятельным и взрослым. В поезде — добрые разговоры, еда, сон, карты и концерты по радио, и «живое кино» в окнах… Ехать куда-то интересно, и у Ваньки с тех пор осталось впечатление, что пассажиры — самые счастливые люди.

А теперь он — рабочий. И вот не спится. «Это от мыслей или еще от чего-то. Работа тяжелая и каждый день. Нет, не работа тяжелая — это железо тяжелое, чугун… Руки болят». Лопухов взглянул на стекло — листьев прилипло больше, но зарево погасло, значит, паровозик увез пустые чаши в завод и теперь долго не приедет к его окну. А сон не приходит, и грустно оттого, что все неустроенно в его жизни: родные далеко, друзей нету — только товарищи. Сам он работает выбивальщиком в литейном цехе и даже не знает еще, какая будет зарплата и как он станет дальше жить. Наверное, как все живут…

Отец ему сказал: «Ты не пропадешь…» Вот, не пропал. Но этого мало!

Обняв руками свои узкие плечи, Лопухов вскоре заснул, унося в сон сожаление о том, что не уродился для тяжелой работы великаном.

Утром, когда еще свежо от ночной тишины и холода, на улицах и проспектах не видно никого, даже дворников. Город будто опустел и спит. Молчат мостовые, окна закрыты наглухо, не звенят трамваи, не шуршат по асфальту грузовики и легковые, только один на один — небо и дома. За ночь острые булыжники и асфальт стали синими от дождя, продрогли розовые карагачи с жесткими зелеными листочками, все очерчено черными, резкими линиями, и это похоже на декорацию. А через пруд, отделенный от реки чугунным мостом и бетонными дамбами, жарко дышит в небо дымами черный огромный завод. Насыпи, где ночью сливали шлак, окаймлены оранжевой полосой — это выжжены тростники и камыш, и, если вглядеться, видны обглоданные огнем и паром дудки.

Ванька спит и во сне чутко прислушивается к первому утреннему шуму.

Из подъездов и ворот, поеживаясь, выходят дворники и, покурив, начинают стучать метлами по асфальту. В это время Ванька просыпается и смотрит в белое окно. Задумчивый дворник с соседнего двора стучит метлой громче всех, здоровается кивком с Султаном Хабибулиным, дворником Ванькиного двора, и через улицу слышится русская речь вперемежку с татарской.

С этих звуков начинается утро. Потом хлопают открывающиеся окна и двери, дома оживают, и появляются первые прохожие — спешат на завод. Делать свою работу.

Собравшись, Ванька снова смотрит в окно, и его берет досада, что он никак не может проснуться раньше дворника. Бросив «доброе утро» злой кастелянше, Ванька Лопухов выходит на улицу — маленький, с круглым лбом, закрытым челочкой, с подпухшими глазами. Губы тонкие, будто поджатые, подбородок вперед, а ладони, ободранные и жесткие, всегда сжаты в кулаки. Одет он в широкую, до колен фуфайку, штаны заправлены в носки. Дворник-татарин уже ждет его, в белом фартуке поверх пальто, в калошах. Ванька знает (так говорили), что Султан бросил свое маленькое хозяйство в Башкирии и недавно приехал сюда. Сыновья и дочери у него учатся, двое уже в институте, а сам он работает с утра до ночи. Он многодетный, жена рожает почти каждый год. Султан никогда ни на что не жалуется, только любит советоваться и порассуждать — если весел, помолчать — если не в духе, и все зовут его философом. Ваньку он особенно любит из всех жильцов и всегда его поучает. «Мое хозяйство теперь — все дома и люди. Людей много, и все они разные, и жизни у них разные. Одни работают, другие учатся, а кто без работы живет. Я мусор собираю…»

Каждый день Ванька здоровается с дворником, угощает его папиросой, тот дымит, кашляет и, как обычно, спрашивает:

— Рабутыть эйдешь?

— На завод.

— Челабек рабутыит — дело исделит. Жизна исделит. Ты, Ванка, правильный челабек!

Сегодня Султан Хабибулин весел и, завидев «прабильного челабека», помахал ему рукавицей, припевая:

Грудь трещит,

Сирдса болит,

Она мне про любоб гаварит!

Черная тюбетейка плотно облегает его лысую большую голову, седая круглая бородка чисто побрита у губ и будто приклеена к его коричневому, мягкому лицу.

— А-а-а… Ванка! Издравствуйти! — Султан поздоровался на «вы», и у Ваньки защемило сердце от любви к этому пожилому доброму человеку.

— Мина опять малайка родился! Праздник!

Лопухов не знал, что надо говорить в таких случаях, он просто улыбнулся и кивнул, как будто давно ждал, когда родится у жены Султана сын, и вот дождался.

— Опять рабутыть эдешь. Динга много получаишь?

— Не знаю я. Еще не выдавали зарплату. В первый раз получка!

Султан расхохотался, вглядываясь в растерянное Ванькино лицо.

— Зачим тиба динга? — И развел руками. — Тиба жена ниту, малайка ниту… Зачем тиба динга!

— Платят за работу. А как же без денег?

Закурили. Дворник похлопал Ваньку по плечу.

— Тиба жизна надо исделит, — сжал коричневый кулак с синими венами, — крепка, болшой, умный! Тиба сначала большой челабек нужна стать. Нащальник!

Мимо них проходили рабочие, хозяйки с сумками и кошелками. Со стороны завода раздался долгий, призывный гудок, означавший, что до начала смены осталось тридцать минут. Султан будто не расслышал Ванькиных торопливых слов: «Ну, я пойду», — и все говорил, говорил, довольный, веселый, свой.

— Мина жена самостоятельный попался. Каждый год малайка таскает, таскает!.. Сознательный жена попался. Это называица любоб!

Ванька вздохнул. Султан на прощание сказал:

— Тиба мина любит? Да! Прихади гости! Лапша иста будим! — И прищелкнул языком.

Навстречу вставали многоквартирные каменные дома с синими стенами. Асфальтовые тротуары, бок о бок с кленами, уходили вниз к чугунному заводскому мосту. И оттуда, где трамвайные рельсы изогнулись в полукруге, с Комсомольской площади, виден весь завод, город и вдали — аглофабрика, бараки и землянки по горам. Ванька оглянулся. Султан торопливо орудовал метлой, маленький, но заметный на фоне освещенных голубым утренним светом стен.

«Хороший человек Султан Мударрисович. Вот в гости к нему пойду…» — подумал Ванька и вспомнил родной город, отца, сегодняшнюю полубессонную ночь. Усмехнулся. Советовать, конечно, легко, это он понимает, а вот как жить? Можно по-разному. Может быть, правильно сказал Султан: «Зачем тиба динга?» Жизнь, говорит, надо крепкую сначала сделать, человеком большим стать. А как? И какую? Ведь он еще молод, и жизнь его впереди.

Мимо прогромыхала грузовая машина, и шофер погрозил Лопухову кулаком:

— Куда смотришь, кикимора?

Ванька обиделся. Машина затормозила около большой шумящей толпы. Рабочий поток!

В это время на полчаса останавливаются трамваи, автобусы и машины, потому что негде проехать. Главный вход — несколько проходных, над которыми прибиты лозунги и изображены два ордена, — не вмещает всех. Деловито и торжественно проверяют пропуска вспотевшие вахтеры. И улицы, и мост гудят, асфальт под шаркающими и стучащими подошвами шлифуется и крошится.

Один за другим идут рабочие, никто раньше других, все вместе, знают, что нельзя не вместе. «Разные или одинаковые люди», — подумал Ванька и услышал грохот телег и металлические удары копыт по булыжнику, будто возчики везут грома. Поток уважительно раздвинулся, и телеги повезли грома дальше — этих надо пропустить раньше: на телегах инструменты, уголь, спецодежда.

Молчаливые, сонные, бодрые, грустные, кричащие, разговаривающие, неторопливые, энергичные, разные по лицам и голосам, но одинаковые в потоке люди.

Каждый думает о чем-то своем, но все об одном: в восемь — работать.

— «Сколько нас!» — восхитился Ванька и удивился самому себе: он тоже с ними! Идут и идут! Черно на улицах, и на мосту, и у главного входа. Вышли все разом, как на демонстрацию, или на митинг, или срочно переселяются из домов.

«Да, мы встаем раньше всех и, если нас собрать, — сможем по лопатке перенести с места на место целую гору!»

Пока проходишь мост, можно и покурить, и побалагурить, и поговорить, и помолчать, но никогда не удастся пройти стороной — идешь рядом с другими, в потоке.

Ванька смотрел на всех, кого в учебниках, газетах и книгах с серьезным восхищением называют рабочим классом, и чувствовал себя частицей идущих взрослых людей. Вот он сейчас обойдет грузовик и высунувшегося из кабины курящего шофера, который обозвал его «кикиморой», войдет в поток и подумает, что он сильный, одинаковый со всеми, рабочий парень.

Ваньке стало очень обидно, что из всего потока он пока знает только свою смену — четырех рабочих-выбивальщиков, да и те относятся к нему снисходительно и называют его — один «мальцом», другой «нашей кадрой», третий Иванушкой, а Нитков, самый старый, просто никак, а только подзывает пальцем…

Ванька, постояв у моста, вглядывается в поток, ища глазами знакомые лица и фигуры. Как и все прошедшие дни, он, не скрывая радости, находит их, потому что держатся они вместе, группой, и, поздоровавшись с каждым за руку, идет рядом, стараясь попасть в ногу.

Сегодня они о чем-то спорили и на его «здравствуйте» не обратили особого внимания. Ванька услышал, как Мокеич — Нитков, высокий, жилистый, с постоянной ухмылкой на румяном лице, хвастливо доложил, заглядывая каждому в лицо: «Узнала, что я за птица, и такое она мне устроила…»

Ванька понял, что «она» — это новая жена Ниткова. Он вчера отпрашивался у начальника цеха на свадьбу, берег всю смену завернутый в платок яркий галстук, купленный в обеденный перерыв. Он знал, что веселый, с тихой душой человек Нитков, хороший литейщик, своей квартиры не имеет, живет у чужих. Половина зарплаты его уходит по исполнительным листам, а сам он кормится у всех и каждый день со смехом хвалится в цехе: «Я международный… У меня вон сколько домов, и всюду я муж и отец. Коммуна!»

— Значит, выгнала? А как теперь? — спросил молчаливый, застегнутый на все пуговицы Хмыров — узкоплечий, лысый, с брюшком.

— Теперь подарок понесу какой-нибудь… — ответил задумчиво Нитков.

Шагавший с ним рядом Белугин, тяжелый, плечистый и чуть сгорбленный, расправил покатые, круглые плечи, брезгливо раздвинул усмешкой прокуренные усы, покачал большой головой:

— Думаешь, на подарке всю жизнь прожить? Э-е! Не выйдет!

— Проживу как-нибудь, — сжал губы Нитков и махнул рукой.

Белугин кашлянул и, погладив ладонью усы, бросил зло:

— «Как-нибудь» не годится. Хорошо надо жить. А так… По дурочке все это.

— Ну вот, выгнала, — поддержал Белугина Хмыров. — Теперь начинай сначала! А у тебя ни кола ни двора… Был бы хоть крохотный дом с огородиком, привел бы жену — и живи! — Хмыров одернул пиджак и с достоинством взглянул на Ниткова.

Ванька думал, что Хмыров, наверное, прав, но не любил он этого дядьку с холодными подслеповатыми глазами. Не любил его за то, что тот никогда не обедал с ними в столовой: считал это «тратой денег»… Он садился в цехе на пролет лестничной площадки или прямо на болванку, уткнув ноги в песок, расстилал перед собой платок и ел продукты, выращенные на своих огородах, «в своем личном сельском хозяйстве».

Когда он ел, становился веселым, по его рябоватому и грязному от колосниковой пыли лицу нельзя было понять, улыбается он в это время или жует. При этом он любил поговорить: «Молоко от коровки, у которой вытек глаз, а доится, холера, как водокачка. Яйца от хохлаток… Птицы не райские — земные». Ел вареное мясо, морковь, огурцы, лук и масло, а потом сворачивал остатки в узелок и, вздыхая, ложился вздремнуть.

— Так вот я и говорю… Домишко тебе с огородом и жену — и живи!

Белугин передернул плечами, перебил Хмырова:

— Зачем это? Зачем? И не в этом дело. Человек запутался, как рыба в сетях. Бьется, бьется, а плыть не может. — И обратился к Ниткову, оглядывая его с ног до головы: — Тебе, Мокеич, себя ладить надо.

— Куда уж, налажен! Поздновато вроде, — обиженно ответил Нитков.

— А что ему, не мальчишка! — не уступал Хмыров. — Один, скажем, хозяйством живет и на производстве честь честью. Другой с женами воюет. А с ними натощак трудновато! Иногда надо уступить, а иногда наступить. Совет тебе дам, Нитков: люби жену, как душу, а тряси, как грушу! Я тоже свою трясу. Вот она у меня где, — засмеялся Хмыров и показал, где у него жена, вытянув кулак.

— Вот он их всех и трясет, а все равно жизни нет, — отрезал Белугин.

— Нету, это верно, — согласился Нитков.

Они прошли мост и зашагали по булыжнику заводской площади к главному входу. Ваньке все было понятно из разговора, особенно он прислушивался к Хмырову, и сейчас почему-то слова его вызывали протест: тот говорил прямо и определенно, видно, живет этот человек скаредно и круто. Ниткова ему было жаль. Ванька вспомнил свои мысли о невестах. Конечно, у него все будет по-другому, жить так, как Нитков, он не будет. Непонятно только, почему Белугин сейчас такой раздражительный. Ванька относился к нему с почтением. Белугин первый встретил его на заводе, поставил работать рядом с собой, учил, как держать вагу и стаскивать опоки, чтоб не устать сразу, и всегда покачивал головой, если что не так.

В первый же день он пригласил Ваньку к себе домой и представил своей жене, сыновьям — художнику и инженеру:

— Вот новенький в цехе. Наша кадра!

У Белугина добрая и ласковая жена, «тетя Варя». Она покормила его ужином и показывала картины и рисунки сына, который ушел в кино.

Сейчас Лопухов смотрел в широкую спину Белугина и старался вслушиваться в его слова.

У Белугина шея как у борца, голова седоватая, большая и подстрижена под бокс.

— Все мы как чугунные опоки. Выбивать надо, вытряхивать из нас все, что сгорело. Ты не слушай, сынок.

Лопухов подошел, радуясь, что раздражительности Белугина как не бывало. Белугин обнял его тяжелой теплой рукой, и так, обнявшись, они прошли мимо вахтера.

— Ну, наша кадра, что кислый такой, нос повесил? Настроение плохое?

— Не знаю, — грустно ответил Ванька, чувствуя теплоту руки Белугина. Так обнимал когда-то отец, когда ему было хорошо.

— Надо знать. С плохим настроением в цех входить строго воспрещается. Будь я на месте директора, издал бы такой приказ. Понял? Дело делать идешь, не на прогулку. Голову опустишь — ерунды можешь напороть. Человек должен радоваться.

— Чему радоваться-то? — спросил Ванька.

Ему хотелось поговорить с Белугиным, довериться ему, но о чем говорить, он не знал.

— Чему? Жизни. На работу надо как к невесте ходить, а не просто потому, что зарплату дают. И радоваться надо тогда, когда дело в руках горит. Вот они двое, — указал Белугин на шагавших впереди Ниткова и Хмырова, — по двадцать лет на заводе, а все равно рабочими не стали. Не лежит у них душа к рабочему месту. Вот и песни нет. Ты думаешь, написал заявление, оформлен — и уже рабочий… Э-э! Нет…

— Это я понимаю, — согласился Ванька и доверительно: — Трудно мне работать…

— Оно понятно, мы не с печенья пыль сдуваем. С железом дело имеем. А сталь для человека все равно что хлеб. Ты думаешь, все мы рабочие? Что работа грязная да трудно — это всем видно. Но и среди нас кому рубли нужны, а кому еще в работе петь хочется. Работа! Не люблю я это слово. Не то оно. Работа кормит. А вот… дело. Это здесь, — Белугин постучал себя по груди, — в душе, в жизни. Я тоже раньше уставал. А почему уставал? Не любил. А полюбил — и понял, что, зачем и куда, по-другому петь стал. Ну, известно, чем больше любишь, понятно, больше сделаешь и других уважать станешь, крепко, на всю жизнь, как товарищей. Тогда, брат, и душа хорошеет. И на завод идешь как к себе домой.

— Я плохо спал сегодня, всю ночь думал… Вам хорошо — вы на ноги встали, — сказал Ванька и покраснел.

— Во, во! Это здорово подметил. На ноги! Не сразу, а несколько десятков годков каждый день на ноги становлюсь. Главное, чтоб все стало на место у человека: дело, любовь, чтоб товарищей полно. Смотришь — и началась жизнь! У тебя, я вижу, не началась еще. Вот и трудно тебе, и ночь сегодня не спал… Начать жизнь не трудно… А вот какую?! Можно и как Нитков прожить, да стыдно себя и других обманывать. Вот он прожил целую жизнь и сегодня понял, что прожил ее не так. По-настоящему-то жить не просто. Настоящая жизнь, она мимо него прошла. Так и не понял — у него любовь к делу на рубле замешана. Живет в свое удовольствие… Вот наговорил я тебе сколько!

— Подходим, — кивнул Ванька на ворота цеха.

— Вот придем в цех. Разные люди мы. А ты присмотрись к каждому. Понаблюдай, что у кого на душе, послушай. Плохое — отбрось, хорошее — возьми.

Они вместе вошли в цех, и первое, что увидели, — гудящее пламя.

…Уже прошло три часа — три заполненных опоками конвейера, а Ванька все не мог почувствовать, что пришел в цех как домой. Все было так же, как в первый день, только сегодня за три часа он устал больше, чем в прежние дни.

Литейный цех. Остекленные пролеты высоких стен, всюду жаркий воздух, яркое пламя и черные тени. Огонь, огонь… Здесь никогда ночи нету. От огня как раскаленные железные стропила здания, подкрановые балки и фермы, а там, где вагранщики льют чугун в ковш, качаются зарева и долго сыплется потом металлическая пыль и дрожит насыщенный пылью и паром горячий воздух. От жары губы пересохли, потемнели, и, когда вспыхивает красно-желтый свет от расплавленного чугуна, на лицах видны одни глаза и все похожи на бронзовые скульптуры.

— Давай, давай, давай! — кричит Белугин, становится во главе рабочих-выбивальщиков, и тут начинается работа.

До этого люди ждут, курят. Сначала слышится оглушительный грохот пустого конвейера, пламя на лицах колышется, тухнет, вздрагивает земля под ногами, и не чувствуешь стука сердца, будто оно молчит. Огни разного цвета сменяются один за другим там, вдали, а здесь под мерный, спокойный свет электролампы готовят из песка форму. И конвейер спешит к вагранке, где беснуется уже живое, веселое зарево, и искры кипящего чугуна простреливают воздух. Громадный ковш ждет у вагранки, зияя черной пустотой, потом пьет желтое месиво металла и медленно, нехотя, свисая и покачиваясь на крюке подвесного крана, спешит залить черные рты пузатых опок, уставленных на конвейерной ленте, как патроны в патронташе.

Как всегда, смеется заливщик в синих очках, похожий на мотоциклиста. Смеется каждый день, потому что знает: ковш наклоняется и льет в опоки чугун, а кланяется ему — человеку. Откланявшись, ковш утихает и уплывает на кране назад, будто снова хочет напиться расплавленного тяжелого железного пламени.

Дрожат над опоками голубые огни, снова гудит земля. Конвейер уже ждут выбивальщики наготове с железными крюками.

В это время и кричит Белугин: «Давай, давай!..»

Ванька тоже ждет. Длинная железная вага тяжела. Он держит ее на весу, выставив вперед, как ружье. И хотя конвейерная лента движется равномерно, тут уже успевай зацепить вагой опоку, выбить и стащить да так, чтоб она не упала на твою голову.

Ванька следит, напрягается, бьет вагой опоку, и она выпадает из ленты на решетчатый пол. Ванька отскакивает, зажимает уши от грома, по ногам и телу проходит дрожь — пол прыгает под тобой, и начинаешь чихать от угара: горелый песок трескается и шлепается кусками под ноги и сыплется в решетку. Держи вагу крепче и целься в следующую опоку! «Сталь для человека все равно что хлеб. Хорошо и приятно шагать на завод в рабочем потоке, а вот попробуй работать, успевать, и не хнычь, что кости болят!» Ванька выбил и сдернул другую опоку. Она загремела об пол, но песок не рассыпался. Подошел Белугин и ударил по песку молотом. Чугунная болванка обнажилась. Хмыров подцепил отливку крюком подъемника и уложил в железный ящик.

За два часа до обеда у Ваньки перед глазами поплыли пламенные круги. Они были сначала маленькие и действительно плыли над конвейером, потом вспыхивали, освещали их, и все вокруг качалось, грохало, гремело, и сыпался, сыпался горелый песок. Он шуршал, как камыш над водой, и горел, стрелял, хлопал, жег щеки, грудь. Хотелось упасть и уснуть.

Нитков, высокий и жилистый, орудовал будто за всех, румяное лицо его с ухмылкой было красивым, он вскидывал вагу вверх, целился в опоку и, зацепив ее, кричал:

— Бац — и нет старушки!

А когда отливка обнажалась, он стучал в чугунную болванку ногой, поднимал руку и радостно кланялся болванке:

— При-вет!

Ванька удивлялся, что у Ниткова все получалось легко, как будто он не работает, а играет, и завидовал ему. «Милый Мокеич, посмотрели бы жены твои, как ты трудишься… Где трудно — у тебя легко, а где легко (Ванька имел в виду семейную жизнь) — трудно!»

Хмыров и здесь был застегнут на все пуговицы и наблюдал за Ванькой подслеповатыми глазами.

«Ему что, — злился Ванька, — подцепил отливку подъемником, уложил в ящик — и прощай. Не только жизнь, а и работа в свое удовольствие».

Ванька недоумевал: «Хмырову легче, чем всем, а плата та же. Здоровей и моложе Белугина, а вагу не берет!»

Белугин стоял впереди. Он вскидывал вперед вагу, ритмично обнажал конвейер, опоки летели на пол и укладывались в ряд обнаженными черными болванками. Ему было трудней всех, но по его веселому, доброму лицу было понятно, что ему нравится дело. Большой, широкоплечий, он закрывал своей покатой спиной пламя у вагранки, работал, выкрикивая: «Эх-ма! Эх-ма!», — и Ванька уверился: если бы не Белугин, конвейер остановился бы.

Пока на конвейере не было форм, Белугин долго пил газированную воду, утирая пот со лба и шеи большим платком. Нитков сел на ящик, закрыв глаза, чтоб отдышаться. Хмыров пинал ногой куски песка под решетку. Ванька отошел к стене и, прислонившись, отдыхал. Болели плечи. Ему хотелось застонать или броситься отсюда на воздух, но что-то удерживало его: или усталость, или совесть.

«Полюби дело», — так говорил Белугин утром. Работу еще не полюбил — тяжело работать.

Ваньке стало до боли грустно и хотелось расплакаться. Почему у него отец был не таким? Сильным, справедливым! Отцу всю жизнь было трудно с большой семьей, а он все хотел, чтобы было легче — значит, правильно! Умерла мать — еще тяжелей… «Идите все работать!» А вот Белугин учил своих сыновей и сейчас младших учит… Эх, отец!..

Скоро опять начнется конвейерный прогон, снова придется дышать запахом горелой земли и шлака, громадный горячий ковш вдали будет медленно и грозно набирать высоту и кланяться человеку.

За час до обеда Ванька промахнулся вагой, и две опоки отплыли к Ниткову. Тот два раза подпрыгнул на месте, прокричал, как всегда: «Бац — и нет старушки» и «При-вет!» Хмыров уложил отливки в железный ящик, и пустой конвейер остановился.

— Ну, кадра, тяжеловато? — услышал Ванька над ухом бас Белугина и вытер мокрый лоб потертой горячей рукавицей. Лоб защипало от сухой, жесткой суконки. «Тяжело не тяжело, а за работу деньги платят», — хотел ответить Ванька, но в этот миг увидел красное от пламени лицо Хмырова, расплывшееся от жалеющей улыбки.

— Ничего. Привыкну, — упрямо, как бы споря с Хмыровым, ответил Ванька и вздохнул.

Сейчас бы присесть или полежать на холодной зеленой траве.

Белугин взял его за плечи и подтолкнул к рабочему месту Хмырова, тот посторонился.

— Становись сюда. Тут легче. Отдохни.

— Не встану! — почти выкрикнул Ванька, будто его обидели на всю жизнь, и сжал кулаки.

Он как бы вновь увидел рабочий поток, молчаливые, невыспавшиеся лица, услышал гудение улиц, топот ног, смех, сильных людей в фуфайках и куртках, дворника Султана, позвавшего в гости на лапшу, — и понял, что Белугин пожалел его, Ваньку, пожалел, как Ниткова. Понял и ожесточился на самого себя. Ниткова жалели, как человека, который не умеет жить, а его, Ваньку, как рабочего!

— Не встану! — почти выдохнул он. К нему приблизилось бледное лицо Белугина — шея как у борца, седина на висках, усы кверху, на скулах желваки.

— Цыц, мальчишка! Ты, Хмыров, бери вагу, выбивай…

— Это почему?

Хмыров посуровел, у него залоснились от света пламени выбритые щеки, войлочную шляпу он заломил на затылок.

— Почему?! — Белугин расставил ноги и упер руки в бока. — Этак мы парня угробим.

— Нда-а… — Хмыров покачал головой и усмехнулся в лицо Белугину. — Ты как дома. Не больно-то. Не начальник. Такую же зарплату получаешь. А я здесь поставлен.

— Слушай, ты… — Белугин сдерживался, чтоб не выругаться матом. — Катись из цеха в сторожа и сиди руки сложа, и там зарплата.

Огромный башмак Хмырова обиженно постучал по решетчатому полу и притих. Ванька отдал вагу Хмырову. «Ладно. Отдохну. А после обеда ни за что не соглашусь».

И снова пошел конвейер. И снова гром и скрежет, и снова раздался громкий бас Белугина:

— Давай, давай, давай!..

Белугин, подняв голову кверху, помахал рукавицей, погрозил кому-то.

Хмыров ловко выставил вагу вперед — длинный железный шест, загнутый на конце крюком, застыл над шляпой Белугина, будто нацелился сдернуть ее…

Работал Хмыров с остервенением, гулко ударял вагой по опоке, словно выбивал рубли; руки, когда он размахивался, становились длиннее, и он бил, бил вагой по чугунной болванке, будто хотел выбить из нее всю душу.

Из пламени, из темно-красного цеха — в желтый день на заводской двор. В столовой Ванька съел борщ. Аппетита не было.

Горячая, сухая роба жжет тело. Он откинул куртку за плечи и подставил грудь, прикрытую старенькой майкой, легкому ветру. Небо высоко, оно голубое, как вода в роднике, а солнце расплылось, качается, и его лучи щиплют щеки, лоб, шею. Тянет ко сну, гудит в ушах. Металлические бока, огромных турбинных труб-секций отражают солнце, и только в середине синяя тень, словно изнутри трубы отлиты из толстого стекла. В них отдыхают электросварщики.

Ванька прилег у штабеля шпал в тени и отдышался. Где-то за трубами били молотом. Звуки, казалось, были тоже горячими и проплывали мимо ушей, отдавая гулом в перепонки. Молот бьет и бьет: «Дун, бам, дун!» В просветах рыжей фермы, сваленной набок в канаву, вспыхивает белое пламя со звездой в середине, слепит глаза. Это режут железо.

Он вгляделся в сварщиков, улыбнулся и стал наблюдать, как трещит фиолетовое пламя, распарывая воздух, и воздух стреляет, взрываясь на электрической игле. «Им тоже нелегко. Работают… не бегут», — подумал Ванька и устыдился своей слабости. Он понял, что, кроме него самого, есть и другие — Нитков, Белугин, — и эти другие входят в его жизнь, и он — в их жизнь. Понял еще и то, что, когда работаешь, как-то увереннее думаешь о себе, о жизни, а не только мечтаешь…

Зацеплять подъемником болванки и грузить их в железный ящик легко, но скучно, неинтересно. Стоишь один и ждешь, и не твоя вага уже стучит вслед за другой, и пламя на конвейере уже не твое… Зачем отдал вагу Хмырову? Белугин приказал. Научиться бы работать так ловко и красиво, как Нитков, и самому кричать упавшей опоке: «Привет!» Или, как Белугин, бежать к заливщику и торопить его: «Давай, давай, давай!» Потом первому сбить с конвейера болванку, чтобы за тобой последовали другие, и так всю смену. Затем вместе идти домой, а утром опять шагать в рабочем потоке. Может, тогда не будет грустно, одиноко и тяжело. А что еще?

Он чуть не задремал в тени под монотонное гудение механизмов, под треск электросварки и гулкие удары молота. Встал во весь рост и увидел: у ограды, облокотившись на решетку и подогнув ногу, стояла девушка-работница и смотрела, прищурив от солнца глаза, на пруд, на правый дальний берег, туда, где за ширью золотой воды раскинулся каменный сонный город, начиналась степь, а над нею, сливаясь с небом, опоясывали горизонт голубые Уральские горы.

Девушка что-то ела, откинув платок на шею и косичку с лентой на плечо.

На пруду, двигая по воде длинные синие тени, плыли белые яхты местного клуба ДОСААФ. От завода на пруд неслись клочья дыма, а на правом берегу полнеба закрывали тяжелые тучи; они, грозно погромыхивая, вставали над домами, как бы собирались упасть на землю и придавить ее. Вскоре невозможно было отличить, где дым завода, а где — тучи, все смешалось и нависло над водой, и только яхты со снежно-белыми парусами стремительно резали воду, словно гонялись за солнцем, которое то выглядывало, то пропадало за дымом. Потом оно скрылось за тучу, зеленая тень накрыла пруд, яхты стали еще белее и, казалось, летели, чуть касаясь воды, как огромные лебеди. Сквозь дым, который клубами качался над водой, ослепительно блестела, будто начищенная, медно-красная гора с кирпичным зданием ТЭЦ. Только эта гора была освещена солнечным светом.

Ванька смотрел на девушку, на пруд, на яхты с каким-то необъяснимым волнением. Во всем было что-то спокойное и знакомое, как воспоминания о детстве, как солнечная грусть по неизведанным дорогам и далеким странам.

Работница заметила, что Ванька разглядывает ее, поджала губы, и на ее щеках Ванька увидел ямочки.

— Ты куда смотришь? — спросила она незлым, певучим голосом и повернулась к нему. «Вот какая…» — подумал Ванька и ответил насмешливо:

— На тебя.

— А ты на меня не смотри! — настойчиво приказала она и стала заплетать ленту в косичку.

— Не торчи перед глазами, — обиженно бросил Ванька. Девушка сердито отвернулась.

— У-у! Злой. Подумаешь!

«Ну вот, обидел». Ванька подошел к ограде, облокотился и тоже стал смотреть на яхты. Девушка чуть отодвинулась и сказала:

— Еще не знакомы, а уже поругались. Как тебя зовут?

Ванька ответил.

— Имя хорошее, а вот фамилия… Лопухов! Лопухом дразнить можно. — Она рассмеялась и заговорила, будто шутя:

— Вижу — работяга. Наверно, гайки подносишь. — Оглядела его с ног до головы. — Рост ничего, нельзя сказать, что малышка — парашютная вышка.

Ванька пожал плечами. «А сама-то! Смейся, смейся, колючка. Получишь!»

Девушка показала на паруса:

— Вон, видишь, третья яхта? Самая быстрая, а отстает. Вчера мы впереди шли.

Ванька никогда не катался на яхте, только на лодке, а яхту он считал настоящим кораблем, потому что есть парус, и он с уважением спросил девушку:

— А туда всех пускают?

— Запишись, научишься управлять…

Ванька вздохнул и застегнул куртку на пуговицу.

— Гудок еще не гудел… — И добавил как бы между прочим: — Я в литейном цехе работаю.

— А я вон там!

Девушка показала на небо. Ее палец очертил дугу и остановился на кране. Кран, как огромная птица, похожая на журавля или цаплю, стоял на эстакаде над грудой листового железа, рельсов и труб.

«И совсем она не обиделась, и не злая», — подумал Ванька и вгляделся в ее веселые голубые глаза и припорошенные моторной пылью веки, будто обведенные черной краской.

— Там как птица в гнездышке.

— Угу! Орлиха! — засмеялась она в ответ и совсем доверчиво и певуче договорила: — Оттуда, — она указала на будку, — все как нарисовано, а все-таки с земли лучше на землю смотреть, чем с неба. Я в будке никогда не обедаю.

— Гроза будет. Смотри!..

Они оглядели небо. Тучи шли издалека, откуда-то с Уральских гор. Они обложили все небо, нависли над заводом и накатывались на старый левобережный город. Над городом, закрывая полнеба, высилась залитая солнцем огромная ступенчатая гора Атач. Оттуда электровозы уже двадцать пять лет возили железную руду прямо на завод. Гору называли «кормилицей», и действительно она кормила завод, а завод — весь город.

— Угадал, сколько в ней руды? На сколько лет хватит? — спросила Ваньку девушка.

Он не знал и развел руками.

— Эх, ты! Там миллионы тонн. Это целая цепь гор. Руда наверху, а сколько еще под землей!.. А кто первый взвесил Атач? Не знаешь? — И тихо, будто по секрету, сообщила: — Профессор Маразевич, был такой. У него там приборчики были, чашечки, ну прямо как в аптеке, — восхищенно закончила она, наверное, сожалея, что не она первая догадалась взвесить гору Атач.

— А ты откуда знаешь? — обиженно растянул Ванька.

Она помолчала.

— Мой отец экскаваторщик. Он двадцать лет грузил руду, и вон, видишь, полгоры осталось. «Гора моей жизни», — говорит! Он на пенсии сейчас, а свой экскаватор и полгоры отдал другому… «Эх, — говорит, — жаль, не удалось мне эту гору всю свалить!» И каждый день смотрит на нее.

— Да-а! — восхищенно вздохнул Ванька, проникаясь уважением к девушке и к ее отцу. — Этой горы на всю жизнь хватит! Успевай рыть!

Громадные желтые и бурые ступени поблескивали над городом, и Ваньке представился экскаватор, грузящий по вагонам руду. Ее плавят, из чугуна льют болванки, а он вагой стаскивает их с конвейера. «Сталь для человека все равно что хлеб», — вспомнил он слова Белугина и почувствовал в девушке товарища, который делает одно с ним дело.

— Как тебя зовут? — спросил он дружелюбно.

— Надежда.

Он вспомнил, что где-то читал слова: «Если у человека есть надежда — он уже человек». И ему захотелось подружиться с Надеждой и каждый день в обеденный перерыв смотреть на яхты, на небо, на гору и говорить обо всем на свете…

Они вздрогнули от громкого гудка. На заводском дворе стало прохладно от ветра, дующего с пруда.

— Ну, я в цех. Работать. — Уходить Ваньке не хотелось.

— Иди, не споткнись! — пошутила Надя и, легко перепрыгивая через брусья железа, направилась к эстакаде.

Ванька смотрел ей вслед, наблюдал, как она взбирается по лестнице в будочку. Вот она помахала ему с неба рукой, и он пожалел, что она на орлиху не была похожа.

Направляясь в цех, подумал о том, что не так уж плохо все устроено в жизни и не так уж человеку тяжело, если, кроме всего прочего, есть красота, как этот пруд с яхтами, голубые глаза Нади, есть Белугин, Нитков, Султан, и все это здесь, в этом городе, в его, Ванькиной, жизни.

В цехе он взял у Хмырова свою вагу и встал на рабочее место рядом с Белугиным. Никто почему-то не возражал, только все с улыбкой переглянулись, и Ванька молча, довольный, работал до окончания смены.

Домой он возвращался один и, странное дело, совсем не чувствовал усталости. Правда, руки по-прежнему болели, но настроение было хорошее. Он понял, что вместе со всеми делает одно важное дело, которому люди не только отдают рабочие руки, но и души.

Лопухов не спешил, в своей душе он нес что-то новое, а что — он пока еще не понимал, просто было хорошо на душе, будто познакомился со всем городом лично или побывал совсем в другом мире. Правильно сказал дворник Султан Хабибулин: когда человек работает — жизнь делает.

Грозы так и не было. Просто тучи ушли куда-то, спрятались за гору-кормилицу. Каменный город, отделенный от завода бурными водами реки, дремал уже в вечерних горячих сумерках. К берегу, к дамбам моста, к насыпям прибивало мертвую белую рыбу. Она застревала в густой мазутной пене и даже от ветра не шевелилась. Мальчишки брали рыбу руками и бросали под мост в чистое течение, надеясь, что рыба оживет. От реки веяло прохладой, а в городе еще стояла жара, и на улицах пахло бензином и нагретым асфальтом.

Желтые листья, бумага, окурки и осенняя тяжелая пыль лениво шуршали меж домов, когда проезжали грузовики или пузатые красные автобусы, и долго, быстро и легко кружились в воронкообразном невидимом вихре, поднимаясь к небу и исчезая где-то там, над крышами красивых домов, в которых жили рабочие люди. Высокие сухие карагачи железными ветками проткнули душное небо. От стен не было на проспектах тени, и все, казалось, плавилось от гаснущих лучей заходящего, уставшего солнца.

Все в городе затихало, люди готовились к ужину и отдыху, а Ваньке хотелось бродить по городу и думать о себе, о людях, о жизни. Сегодня он может пойти в гости к Султану или Белугину, где опять с тетей Варей он будет украдкой смотреть картины ее старшего сына…

На Комсомольской площади увидел знакомого парня в короткой рубашке с белыми пуговицами, который нес в общежитие моток проволоки и болты. Сегодня в красном уголке будут монтировать пробный телевизор. «Для людей старается… И после смены работает!» — подумал Ванька о парне и оглядел площадь. Она называлась Комсомольской, была просторной и выходила к реке, к заводу, к насыпям, по которым днем и ночью сливают шлак. Площадь обставлена киосками, в которых продавали и капусту, и мороженое, и книги. А рядом ярко светился огнями «Гастроном», на карнизе почты пело радио.

Отсюда, если смотреть ночью на завод, виден почти весь город. Заводское пламя освещает все вокруг, и вечерами люди приходят смотреть на огни. Невидимые трамвайные рельсы, когда вспыхивает от слива шлака зарево, загораются красной лентой и, опоясывая площадь дугой, мерцают долго-долго, будто впаянные в асфальт. Внизу, у моста, шумит запруженная бетоном река, ударяет в быки моста и бурлит, когда припадает к воде тугой ветер, и гонит она волны с рыжей пеной далеко-далеко в степи, к Уральским горам. Вечерами свистит маневровый паровозик и сливает шлак поочередно из двенадцати ковшей. Двенадцать раз вспыхивает зарево — двенадцать раз вспыхивает небо и постепенно гаснет. И тогда начинают ярко мерцать белые ночные звезды.

В такие минуты где-то в душе сгорают грусть и усталость и хочется всех людей сделать счастливыми.

Ванька стоял на площади. Ему тоже хочется сделать счастливыми всех, потому что сам он сегодня немножко счастливый. Наверно, так и начинается настоящая жизнь. Завтра он снова войдет в рабочий поток и будет работать, как сегодня, когда понял, что он работал не только за деньги, и впервые почувствовал себя рабочим.

Завтра он снова увидится с Надей и подружится с ней, а потом и с ее отцом, который свалил полгоры и ушел на пенсию.

«А ведь это его зарево горит! Это его пламя на заводе! А где и какая гора моей жизни?» — Ванька подумал с испугом и успокоился тем, что впереди еще целая жизнь и гора для каждого найдется. Ведь они — рабочие и свой огонь добывают прямо из глубины земли, а такой огонь горит всю жизнь. Он горит над заводом, за которым гора-кормилица. Там и сейчас роют и грузят по вагонам руду и выплавляют из нее сталь, чугун. И зарево над заводом постоянное и днем и ночью, потому что и днем и ночью рабочие заняты одним главным делом. И он, Ванька Лопухов, с ними. Еще вчера ночью он хотел убежать и хныкал. А бежать незачем: всюду жизнь! Ведь человеку мало работы, зарплаты, жилья и одежды — ему нужен весь мир. И кругом этот большой рабочий мир, в котором горит рабочий огонь. А это зарево от раскаленного шлака, который сливают в воду, яркое, но не вечное — только двенадцать ковшей, а вечное там, на заводе. Там пламя, и никто никогда его не погасит.

ПРИКОСНИСЬ К МЕРИДИАНУ

Рассказ

Всю ночь Алексею Николаевичу было жарко — ему снилась Африка.

Во сне происходило все не так, как на самом деле, а словно в кино. Наплывали строгие лица проверяющих, одинаково строгие ко всем, кто уезжает за границу в долгосрочную командировку, и те же лица на шумных проводах, ставшие улыбающимися, добрыми, одинаково ко всем уже проверенным.

Прощай, родная земля!

Самолеты высоко плыли над огромной планетой, и пароходы с крейсерской скоростью мчались по международным морям.

Как легко и плавно было во сне, будто и плыли, и мчались в золотом пушистом солнечном облаке.

Потом на каком-то берегу замаячила настоящая живая пальма, не из тех декоративных и пыльных сухих листьев, покрашенных зеленой краской, которых он достаточно навидался в гостиницах и ресторанах, а огромная, до неба. Самолеты и пароходы пришвартовывались к ней. Она замахала ветвями у самого лица и пахнула прохладой, жарой и цветами. А чем дальше от берегов он уходил в африканскую пустыню к белому праздничному городу, пальмы становились все больше, они окружили тоже огромную, до неба, домну, к которой он был командирован.

Он во сне улыбнулся и успел подумать, словно прочел в газете, мол, ого! У них здорово решена проблема озеленения промышленных предприятий.

Приезжих окружили арабы, рукоплеща, пели гимны и молитвы. Встретили как родных, в общем. Он запомнил двух. Один, видно кочевник, стоял у верблюда и все приглашал Алексея Николаевича к себе в гости. В тюрбане со звездой. Его лицо было загорелым, обветренным. Второй, в европейском костюме, долго рассматривал его через бинокль, затем пожал руку и увез в машине прямо к белоснежному дворцу…

Проснувшись, Алексей Николаевич тихо и долго лежал с открытыми глазами, еще переживая сон. И хотя знал, что на самом деле все было проще, жестче, по-земному, даже пальмы такие же, как на Черноморском побережье, а вот, поди же ты, все-таки приятно.

И он неожиданно расхохотался.

Жена Наталья испуганно спросила его:

— Что с тобой?

Он перевел дыхание и вздохнул.

— Да вот, во сне в Африке снова побывал.

Жена понимающе кивнула.

— И я не могу забыть…

Встал, высокий как баскетболист, крепко сбитый, с тяжелыми руками кузнеца, с большими глазами на массивном бледном, словно вырубленном лице и по-привычному «ударился» в утреннюю гимнастику.

После заграничной командировки в далекую древнюю страну Алексей Николаевич как бы обогатил и расширил там свою душу и сердце, и не стало с тех пор ему покоя. Два полных рабочих года он был там советским специалистом — металлургом и представителем своей родной державы. Еще до возвращения, как-то сразу издалека, со стороны все повиделось ему на его земле в ином свете, более важным и стало на свое место, как ясные, значимые и весомые понятия. А еще было радостно чувствовать чудесное превращение себя в ответственную единицу и в полную меру понять, какая это ответственность быть гражданином своей Родины.

Теперь же, часто сидя за чертежной доской, обдумывая параметры усовершенствований в новой доменной печи или читая лекции в техникуме, находясь в трамвае среди рабочих, едущих после заводских огненных смен домой, поднимая на руки дочь Иришу, которая тоже была в Африке, и подбрасывая ее вверх, вслушиваясь в ее испуганно-счастливый визг: «Выше! Еще выше!», — он соединял в душе чувства личного достоинства, отцовское, и главное чувство — тихое, восторженное чувство страны.

Жена его, Наталья, худенькая умница, «мадам Наташа», как ее называли студенты в культурном центре, где она преподавала русский язык и литературу, тоже переживает воспоминания, как и он, с тою только разницей, что, глядя на нее, сразу этого не заметишь, разве что стала она более молчаливой и деятельной. И ночью, засыпая и поправляя ему подушку, прошепчет-прошелестит: «Умаялся за день-то, бедный!» и погладит по щеке маленькой теплой ладошкой. А какой он бедный?!

Вот сегодня субботним временем укатят они за городскую черту, в степь, к зеленым полянам и голубым речкам, будут весь день смотреть на облака, и, может быть, он опомнится от душевного всполоха и полетного настроения, и сердце не будет стучать так быстро и громко оттого, что ему всю ночь снилась далекая жаркая страна.

Милым детским утречком, когда еще в небе и молоденького солнышка не было, всей семьей на собственной «Волге» они отправились «в природу». Устал от бессонницы, устал каждый день торопиться в техникум читать лекции о типовых домнах, лекции, уже надоевшие за несколько лет, улаживать распри многочисленных родственников, а еще, тяжкой горой на плечах, ломать голову над бесчисленными вариантами чертежей, в которых укором путаница в расчетах и абрис громоподобной доменной печи с новым, как ему представилось, классическим фундаментом.

Когда они ехали по городу, Алексей Николаевич вздыхал, словно спустился с неба на землю и полетное настроение прятал куда-то в потайной уголок своей души. Конечно, небо скоро проснется, согласно прогнозу погоды воздух заполнится кратковременными дождями, слабым умеренным ветром, а по округе — грозой с молниями, город тоже зашумит на всю катушку, начиная от рева трамваев, паровозных гудков, субботних песен жителей, музыкой радиол, и над всем этим содомом начнет подглядывать из-за туч чумазое от заводских дымов солнце. Но он будет уже далеко-далеко от всего этого, за городской чертой, где ни грома, ни звона, а только тихая голубая река, зеленая поляна и где наверняка можно отдышаться.

Выскочив из прохладной темноты туннеля, легковая машина влетела в солнечные лучи — они яростно ударили по стеклам и ослепили. Алексей Николаевич зажмурился, облегченно вздохнул и откинулся на ковер, роскошно накинутый на спинку сиденья.

Такое же оранжевое мохнатое сияние небес он видел когда-то и там, в Африке. А сейчас солнечное светило стерло голубизну неба, заполнило его, растворилось в нем и мягко расстреляло все вокруг пронзительными сияющими лучами. Жара заполнила уставший промышленный город и заколыхалась плотным зноем над темными тяжелыми водами Урал-реки. Вызвала улыбку мысль о том, что здешнее дымное небо над заводом и городом было схоже с небом над домнами среди пирамид, и еще о том, что солнце всеобщее, на земном шаре одно, и незыблемо совершает свой космический поход по крутой дуге вселенской орбиты. Да и сам он, доменщик, не просто провел два прекрасных года среди арабов, а словно побывал в истории Древнего и Нового мира.

За спиной остались старый заводской легендарный мост, работяги-трамваи, домны, мартеновские трубы и цехи комбината, за ними на краю города последовали рудник, бывший старый аэродром и — широкая ровная степь с обелиском — вехой района, парники, известковый карьер, начались колхозные поля, деревни, коровы на пастбищах, березовые колки, тальники и безымянные речки.

Когда машина вырвалась по гладкому пустынному шоссе на степной простор, обрывки мыслей и видений стали сменять друг друга. Он вспоминал, и перед глазами явственно виделось в легкой дымке, как в дрожащем золотом мареве, пережитое. Ему, инженеру-доменщику и педагогу, вместе с другими специалистами поставили задачу оказать помощь одной из свободных африканских стран в создании учебного центра, чтобы обучить сотни жителей профессии металлургов — горновых, сталеваров, литейщиков, вальцовщиков, кузнецов, электриков для металлургического завода. Это было и конкретно, и значимо. За свои знания и опыт он не беспокоился. Тревожило другое — он никогда не был за границей. Африка же представлялась ему как бы сквозь палевую дымку. До берегов с пирамидами и сфинксами в золотой дымке пришлось добираться через несколько морей пароходом. Остались позади русские мартовские снега, звонкая от ветра Одесса, а после Черного моря, провожаемые веселым эскортом смеющихся дельфинов, когда их встретили горячие волны воздуха с африканского материка, он скинул пиджак. В Эгейском, у себя в каюте разоблачился до трусов, в Средиземном долго не выходил на палубу — отдыхал под ледяным душем и прозевал момент, когда дельфинов сменил настороженный почетный эскорт акул.

В дороге он ворошил свою память, все, что знал об Африке, и приходил к мысли: почти ничегошеньки и до обидного мало. Мелькали фараоны, сражения, пирамиды и верблюды, пальмы и Нил, Клеопатра и Суэцкий канал, президент Насер, Асуанская плотина и агрессия Израиля… Смутно вспоминал читанные в детстве романы, в которых авантюристы, закованные в латы, под предлогом отвоевать гроб господень, разграбили Византию, Константинополь… Еще пословицы-поговорки «Аллах! Магомет — его пророк на земле», «Все равна бог одна — только вера разная». И таинственный небесный камень, ухнувший в Аравийскую пустыню, на который стали молиться бедуины, а рядом с ним вырос город Мекка, положивший начало великому паломничеству и магометанской религии — исламу.

Все было смешано, запутано, но он успокаивал себя мыслью, что на месте во всем разберется и увидит своими глазами.

Покинув уставший океанский лайнер, уже на другой земле — далекой части планеты, под чужим раскаленным небом, Алексей Николаевич взглянул на стоявшую рядом жену, как бы ища поддержки. Наташа была освещена плотными желтыми лучами, в африканской жаре ее бледное строгое лицо стало бронзовым, и полет черных бровей, и высокая укладка прически, и настороженная ожидающая улыбка сделали ее удивительно похожей на легендарную Нефертити, только с голубыми русскими глазами.

Он вздрогнул тогда, смешался, кляня себя за наивность и тщеславное сравнение жены с царственной особой, но Наташенька, вокруг плеч которой плавилось и растекалось солнце, действительно стала и величественной, и прекрасной, без домашнего детского покряхтывания в смешливом голосе «кхе, кхе», без ситцевого сиротливого халатика. Нефертити, да и все тут! И держит за руку дочку — нефертитенку Иришу.

Черт-те что не приблазнится и не придет в голову на другом боку земного шара! Где-то далеко под голубым прохладным небом дымит родной Железногорск, дрожат в тихом и светлом мареве зеленые поляны, синенькие степные речки, а здесь за оранжевым берегом покоится море, как застывший блестящий асфальт, и молчат широкие громадные пальмы. И вот они, специалисты из России, ступили на землю, которую когда-то изучали в школе по карте, видели в кино, а теперь можно потрогать руками.

Когда ждали машину работника из советского посольства, Наташа-Нефертити взяла его под руку и с гордостью сказала:

— А ведь мы с тобой теперь государственные люди. Не шути, брат!

Он тогда не придал значения ее словам, только ободряюще и мягко похлопал по ее царственному худенькому плечу.

Машина стремительно и бесшумно скользила по гладкому, чистому, будто подметенному шоссе. Чуть покачивало на поворотах, и он крепко держался за руль. Дорога напоминала такие же прямые и длинные шоссе, как и в стране пирамид, с тою только разницей, что по обеим сторонам автострады здесь не стояли пальмы и голубой, до блеска наезженный асфальт не был припорошен песком.

Да, навсегда отпечатался в душе тот факт, что он провел под африканским солнцем два долгих и трудных года, что находился рядом с молодой арабской металлургией не посторонним наблюдателем.

Помимо обучения сотен людей профессии металлургов, его как доменщика до сердцебиения интересовали печи и аглофабрика. С грустью он отмечал, что строящийся завод имел пока всего две домны, и эти маломощные агрегаты напоминали сирот по сравнению с гигантами — девятой и десятой домнами на металлургическом комбинате в его городе. Да и зачем сравнивать? Главное было в перспективе — создать у них мощную индустриальную базу, как Бхилаи в Индии, с помощью советских специалистов.

Многокилометровый город по берегам Нила для него, для его восторженной души стал городом очарования, восточной сказкой, правда, с европейским орнаментом.

Навсегда запомнились и древние строения, свидетели тысячелетней культуры, и множество мечетей с радиофицированными минаретами, откуда муэдзины обращаются к правоверным по микрофону, призывая к молитвам, и современные огромные здания отелей разных архитектурных стилей, ажурные мосты над Нилом, древнейший в мире мусульманский университет, огромный и яркий золотой рынок.

Кроме пирамид, которые завораживают полчища туристов, внимание всего мира привлекает современное чудо — высотная Асуанская плотина.

Остались в памяти здания трех каирских университетов, классический балет и первый в Африке атомный реактор. Но главное, что составляло сердцевину его жизни на далеком жарком континенте, — это учебный центр, готовящий арабов-металлургов.

…Огибая кусты, проехав по цветастому уральскому лугу, Алексей Николаевич остановил машину у берега серебристой от ветерочка реки, выгрузил палатку и домашние походные вещи и, осмотревшись, стал старательно сооружать внушительную и основательную стоянку, будто ставил на берегу домну. Проводив жену с дочкой по цветы, Алексей Николаевич стал наблюдать за двумя соседями-очкариками, которые суматошно и бестолково делали костер. У них гасли спички, сухие ветки тальника-пала вперемешку с закаменевшим плавником не желали загораться на ветру. Бумага в костре вспыхивала, сгорала и гасла.

Одного из «поджигателей» он узнал. Местный журналист.

Чернявый и худощавый, с седой полоской в темных волосах надо лбом, блестящий толстыми очками и близоруко жмуривший от солнца черные бархатные глаза, когда он снимал очки, вспомнился сразу. Чернушин, кажется…

Тот дважды приходил к нему в техникум, дважды показывал корреспондентское удостоверение и наступательно уговаривал написать для газеты статью об Африке под рубрикой «Из дальних странствий возвратясь». И хоть странствия были действительно дальние, Алексей Николаевич отказал: было много работы, да и писатель, мол, из него никакой. Журналист наседал и расспрашивал. В общем, чиркал в блокнот свои «охи» и «ахи». Расставаясь, поклялся: «Я напишу об этом если не статью, то стихи…» Ну, ну!

Сейчас на берегу журналист кричал и размахивал руками, суетясь вокруг второго — тоже очкастого, руководил огнем, в общем.

Второго Алексей Николаевич видел впервые. Тот, припав к земле и согнувшись в три погибели, дул из-под ладошки в самый корень немого холодного костра, иногда отмахивался, мол, тихо, спугнешь, с таким старанием и блаженным усердием на худом лице, будто без сомнения скоро появится не огонек, а жар-птица.

Но костер первобытно молчал. Алексей Николаевич подошел к ним, поздоровался и сунул под ветки тряпку, намоченную бензином. Огонь полыхнул, костер развеселился и развеселил всех.

У огня он узнал, что второго зовут Виктор Васильевич, что он горный инженер, у него оригинальное хобби: он большой любитель певчих птичек.

Они уже давно разложили на газетах свою снедь, и вот стреляющее пламя, как некий знак свыше, подтолкнуло их к мысли, что пора раскупорить бутылки. Пили они разные портвейны и охлажденное в речке пиво. Было весело, суетливо и шумно, так же, когда они разжигали костер, а потом уныло и печально, потому как портвейн кончился. Вздыхали так болезненно, мол, зачем поторопились, что Алексей Николаевич, решив их выручить, сходил на свою стоянку и принес им бутылку перцовки от простуды. Он подумал о том, что у себя на работе они серьезные, степенные люди, не подступись, а здесь не по возрасту, как расшалившиеся дети. Они поблагодарили его, спрятали перцовку на потом, притворно вздохнув, и вновь замахали руками — стали о чем-то спорить. Это значит, вошли в штопор. Алексей Николаевич прислушался.

Виктор Васильевич раскинул руки:

— Вот какие вокруг степные горизонты! Не видать отсюда Магнит-горы.

Чернушин усмехнулся.

— Да ее уже из города почти не видно.

Виктор Васильевич отмахнулся.

— Хе, хе… Это кажется. А мы, горняки, только что развернули, как говорится, широкий фронт работ.

— Не заливай, Виктор. Как говорится, конец вашей железорудной кооперации. Конец Магнит-горе!

Алексею Николаевичу сразу не понравился начавшийся разговор, слова были тяжелыми, как глыбы, правдивыми, как тревожная истина. Он знал об этой проблеме, социальная значимость которой затрагивает не только металлургический комбинат и город, а индустрию всей страны. Решить эту проблему — значит бесперебойно снабдить рудой каждую смену доменщиков и мартеновцев. Сейчас разговор сводился к тому, что Магнит-гора кончается, целиком и бесповоротно уходит в легенду. Да и то, сорок с лишним лет она кормила завод и рабочий класс города, остается вспоминать о ней с теплой благодарностью, а новую такую железную кладовую еще поискать…

Виктор Васильевич рьяно защищал свою рудную базу. Он лохматил волосы, снимал и надевал очки. Руки его всерьез, нервно дрожали.

— Это только кажется, что конец. Еще остался самый главный пласт — целый рудный горизонт. Лет на десять!

Чернушин все подначивал, подбрасывал ехиды.

— А я тебе говорю, хана ей. И завод будет милостыню просить по всему Советскому Союзу. Нет руды, кончилась! Что, твоя гора — бездонная бочка?!

— А ты?.. Как ты можешь, работник газеты, так говорить?!

— Я не меньше твоего болею за наш комбинат. Но только хотелось бы сказать, что маленькой передышки с маленьким месторождением Малого Куйбаса хватит комбинату на маленький срок. Как слону дробина. А ты, я конечно извиняюсь, должен смотреть вперед на сто, двести лет… Придет время — и завод, и вы, горные инженеры, останетесь у разбитого корыта. Да!

— Позволь…

За одиноким сивым прибрежным кустарником по реке зарябило, засеребрило.

Очки Виктора Васильевича как-то погасли, а когда он поднял лицо к небу, вспыхнули, и его возглас «Позволь…» утих, растаял. Но жилистое тело этого человека напружинилось, и вот он стал бросать слова, как булыжники.

— Ты знаешь, что все время проводят аэросъемки. Кроме Куйбаса руду ищут в районе Верхнеуральска, и потом, что-то намечается даже в Карагайском бору.

Чернушин поднял руку и остановил товарища.

— Вот именно. Что-то. Намечается. Аэросъемки ничего не дали. Остается только уповать на великое Криворожье, на Кузнецкую руду и на новые месторождения.

— А Соколовско-Сарбайский рудник? Он же рядышком…

— Пока — да! Но твои окатыши, эти витамины чуть-чуть с рудой, для нашего комбината, как в детском садике голодному манная каша.

— Н-нет, товарищ Чернушин… Ты — стопроцентный паникер!

Алексей Николаевич полулежа слушал их со стороны, снисходительно улыбался, хотел что-то сказать, но одергивал себя. Сказать им свое словечко?

Сказать им о том, что мощные и близкие к комбинату месторождения железных руд, такие, как Магнит-гора, пока — идея фикс?! Они об этом и сами знают. Что наиболее интересными являются Аятские и Качканарские бурые железняки, в несколько миллиардов тонн, а также магнетитовые в районе Троицка и Тараташские железные, руды? Что геологи в настоящее время в постоянных поисках, в разведках?

Он посмотрел на спорящих, на их ожесточенные взмахи рук и громко кашлянул. И Виктор Васильевич, и Чернушин разом смолкли.

— Зря вы оба ударились в панику. Если вас послушать, то выходит, что мы вынуждены будем законсервировать и комбинат, и город.

— Как это, законсервировать?! А куда девать целую армию металлургов?!

— Да?! Что же, рассредоточить их по другим городам и заводам?

Алексей Николаевич мягко успокоил их.

— Ну, зачем же вдаваться в крайности. Наоборот, решено реконструировать комбинат, увеличить его мощности, а также раздвинуть, расширить городскую зону. И, потом, не забывайте, что основной рудной базой Магнитки будет Курская магнитная аномалия, которой хватит на всю страну. Ну а что касается армии металлургов, то наша железная гвардия сталеваров и доменщиков будет расти и пополняться. Сюда подключите институт, техникум и производственный опыт.

— Да. Это верно. Но знаете, все-таки…

Соседи вдруг засуетились и молча стали подбрасывать в костер обсушенный плавник. Алексей Николаевич подумал, что, пожалуй, и ему необходимо развести костер, а то придут жена с дочкой на пустое холодное место.

— А я ведь написал стихотворение после наших бесед. Только не о самой Африке, а о девочке из России.

Приподнявшись и встав на колени, не спрашивая ничьего согласия, Чернушин заблестел глазами и выкинул руку, начал выкрикивать стихи, растягивая слова, подчеркивая их торжественность, словно пел здравицу высокому лицу:

— Здравствуй, маленькая Ира!

Дни за днями катятся…

Ты проехала полмира

В иностранном платьице.

Алексей Николаевич почувствовал, как у него вспыхнули щеки, ведь это об Иришке, дочери, стихи, и он прислушался, решив отмечать то, что было, и что следует отнести на счет фантазии поэта. «Проехала она, действительно, полмира, только не в иностранном платьице, а в родном, ситцевом, с яркими детскими цветами. Красивые такие, помню…»

— Видно, за границей детство

Долго продолжается,

Там, далеко, где отец твой

С новой домной мается.

«И ничего я там не маялся. Я готовил металлургов. На Хелуан было несколько поездок со слушателями. Домны и мартены там сработаны, действительно, добротно…»

— Расстреляли горизонты

Чьи-то злые выстрелы.

Твое сердце не для фронта —

Сердце птичье, быстрое.

«Да, время было тревожное на границах Арабской Республики. Стычки, бои и войска. Жестокий парадокс: Израиль — агрессор! Но арабы научили их спокойствию».

— Там тревожное в пустыне

Солнце заграничное…

А у нас на небе синем

Доброе, пшеничное.

«Милый Чернушин! Стихи твои, конечно, не ахти. Но то, что они сердечные, это уж точно. Ну и на том спасибо».

Алексею Николаевичу представилось, как сидит Чернушин в своей редакции, пододвигает бумагу и запросто пишет каждый день по стихотворению. А здесь, на берегу, около костра, среди зелени, сырого ветра с реки, Чернушин вдруг замолк и покаянно развел руками:

— А дальше я не написал. Не развил, и концовку никак не подберу. Это, наверное, потому, что мало беседовали и потому, что вы так и не написали обещанную статью «Из дальних странствий возвратясь».

Он вздохнул и пошел к реке. Горный инженер, который хвалился, что всю жизнь изучает земные породы, главным образом руды, и для него представляет интерес любая насыпь, глиняный обрыв или скала, отправился на другой берег ловить ласточек. Там, в большом песчано-глиняном крутом обрыве, расположены их гнезда.

Корреспондент в резиновой лодочке-поплавке уже маячил с удочками на середине реки, видно, собрался перехитрить всю рыбу, какая есть.

Алексею Николаевичу представлялось и слышалось: «За жабры, за жабры! Тащи! Есть! Ах ты, я, конечно, извиняюсь, сорвалась!» — хотя он доподлинно знал, что солидная рыба в водах этой речки уже давно не ночует. Так, пескари…

Он тоже ушел к своей стоянке, ушел с тихой радостью на сердце за своих земляков, болеющих душой за город и завод.

Когда-то он побывал на старых заводах в Выксе под Горьким и в Нижней Туре под Свердловском — заводах, которым по триста лет, и очень удивлялся: три века продержаться на местной руде! Его Железногорску всего сорок пять, а комбинату уже приходится прихватывать железные «корма» со стороны. Богатые Уральские руды открыл охотник-манси Степан Чумпин, а Выкские — безымянный монастырский поп, потом утопленный в Оке братьями Баташевыми — тульскими кузнецами, когда он хотел влезть к ним в долю.

Заводчики Баташевы были рьяными соперниками Демидовых, и баташевская сталь, выплавленная кричным способом, была намного дешевле демидовской. В арсенале у них были и булатная сталь, и пушечная, и первый ковкий чугун. Древние традиции металлургов развивались веками. Совершенствовались производственные процессы, а теперь находятся горячие головы, которые утверждают, что в двухтысячном году двух-, трехванные печи станут архаизмом, исчезнут как таковые доменное производство и мартеновский процесс — все заменит электроатомное плавление. Ну что ж! Алексей Николаевич с ними согласен. Надо заглядывать вперед, но в одном он абсолютно уверен, что профессии доменщиков и сталеваров будут вечными.

Разговор о руде и комбинате, о реконструкции заводских цехов, о расширении городской зоны, о том, что горно-металлургические институт и техникум так много готовят специалистов для индустрии, собственные изыскания, вороха записей, расчетов и вычислений к диссертации — все вязалось в один железный узел и называлось жизнью и работой. Где-то подспудно, во всем его существе грела хорошая приятная мысль, что его идея классического фундамента будет своевременна, необходима, годна и для зон вечной мерзлоты, и для почв-плавунов, и для среднеазиатских песков, и, конечно же, для африканского материка.

Он усмехнулся тому, что даже и здесь, за городской чертой, на лоне природы никуда не уйти от раздумий и вопросов, и для завершения задуманного ему предстоит еще не один рывок, а для этого необходимо постоянно быть под высоким напряжением.

Алексей Николаевич бросился в зеленые травы и легко раскинул руки. Благодать! Он на своей земле и под своим небом.

Над ним весело распахнулась гулкая глубина необъятного небесного купола, и по синеве плыли, покачиваясь, облака, одно за другим, так близко к глазам, что можно достать рукой. Из какой страны вы, облака?!

И вдруг он увидел ветер.

Вернее, не ветер, а движущееся небо. Оно — двигалось! Наверное, там гуляли планетные ветра. Оно громадной плотной синевой уходило ввысь и качало в себе облака, поднимая их с одного горизонта и переваливая до горизонта напротив.

Здесь, на зеленой земле, не было гор, городов и тайги, а только расстилалась бесконечная степная равнина с речками и колхозными полями, селами и пустынными лентами дорог, и все на ее тверди уходило вдаль и не было ей конца и края. Оттого небо казалось круглее, оно было большим, широким, высоким и бездонным.

Алексей Николаевич, жалея, что не взял с собой бинокль, всматривался в глубины неба до рези в глазах и различал движение далекой синевы и облаков навстречу друг другу, и отмечал, как пространство небес заполняло колыхание сиреневого воздуха, это колыхание шло широкой полосой. Этот видимый воздух неслышно опадал, подлетал под самодовольные облака и поддевал их играючи, покачивал, подгонял один клуб за другим и, устав, обрушивался вниз на землю, на травы, шерстил их, успокаивался на берегу у воды, чуть порябив ее, и рассеивался вокруг, споткнувшись о какую-нибудь стойкую былинку. Алексей Николаевич жалел, что упустил эту ветреную встречу неба и земли, он бы встал, подставляя глаза и дыхание этому сиреневому воздуху, и так стоял бы остолбенело, грудью навстречу его сатанинскому напору. А потом ветер рождался вновь. Но это был уже другой, теплый земной ветер. Алексей Николаевич любил его и любил вставать, услышав сначала как бы вздох, потом шелест, затем тугой порыв и шум, безобидное бушевание по воде и кустам.

От травы и воды до невообразимой дальней космической глубины обманчивая пустота заполнялась резкими земными звуками: высвистом птиц, щелканьем пастушьего кнута, одинокими людскими голосами и далеким степным тарахтеньем машин.

Алексей Николаевич, как ребенок, радовался мысли, что ему удалось увидеть небесный ветер, и в его душе были и удивление, и тихая радость, и некоторый сокровенный страх и неловкость оттого, что он, лично, неожиданно подсмотрел что-то вроде тайны природы, а может, это ему только казалось, но, во всяком случае, он с гордым сожалением признавал, что такого неба и таких ветров в Африке не было и нет. Все это: земля и небо, ветра и он сам, наедине с природой, — представлялось ему огромной домной, в которой природа безмолвно плавится на свой лад и риск, по своему непременному графику, и все, что находится в ней сущего: и и почва, и злаки, и люди, и птицы, и вода, и цветы. А еще человеческая душа…

Алексей Николаевич отдыхал. Отдыхал самозабвенно и хотел, чтоб никто ему не мешал, даже любимая жена и дочурка. Кто знает, когда ему еще придется встретиться один на один с Африкой, природой и самим собой!

Он нехотя отмахнулся рукой от требовательно-нежного, даже слишком ласкового, как дома, голоса Натальи:

— Идем, семья международная хочет есть! Поедим — не поедим, на меню хошь поглядим!

Алексей Николаевич почувствовал голод, вздохнул и подошел к стоянке.

— Знаешь, Наташа! Я видел… ветер!

— Хэ, хэ! Заливай!

Он пристально посмотрел в ее родные, округлые, цвета неба, глаза, ожидал, что она непременно скажет в ответ, мол, допрыгался, мол, это от усталости у тебя… И она сказала это.

Он замялся растерянно.

— Дак что же, выходит, и в Африке мы не были?

Она молча погладила его по голове и указала рукой на еду.

Алексей Николаевич чуть рассердился.

Вот так же не поверили ему, когда, заплывая в Черное море далеко от берега, он увидел рядом с собой дельфина и его глаза.

Он развеселился, вспомнив странный и чуть нелепый черноморский курортный городок, в котором вдруг сгорела пожарка, дикий берег — отвесный скалистый обрыв, с которого жители, а за ними приезжие отдыхающие умудрялись спускаться на берег почище иных альпинистов. Почему-то местные власти не додумались построить элементарную винтовую спусковую лестницу из дерева или железа.

Он тогда далеко заплыл в море, и, нырнув в холодные воды глубин и вынырнув, вдруг увидел перед собой чьи-то смеющиеся глаза. Подумал, что это какой-нибудь аквалангист-ныряльщик в маске. А потом понял, что это просто дурашливый добродушный дельфин смотрит на него. Рассказывал об этой встрече всем — ему не верили и, уезжая, он с горечью отметил, что окна многих домов занавешаны вьющимися гирляндами растения — «бабьи сплетни», которые не цветут.

А здесь другой, уральский край земли, и где-то там, в вышине, вовсю гуляют планетные ветра. Было тихо, беззвучно. Небесный ветер-странник, тот, который опускался, ухая, вниз к людям, спрятался, наверное, где-то на своем седьмом небе.

На душе Алексея Николаевича было полетное настроение. Какие-то доселе неизведанные величавость и восторг долго держались во всем его существе, и когда приник грудью и сердцем к зеленой земле, словно прикоснулся к меридиану, который пролег по его стране, опоясывая ее просторы, и тогда, когда увидел могучий планетный ветер…

Да, и там, в Африке, и здесь, на родном Урале, он прикасался к нему, понимая, что этот общечеловеческий меридиан проходит по небу и по земле, через людские сердца, их державное время, их добрые мечты и их мирные напряженные рабочие руки.

СТАЛЕВАР БАЮШКИН

Маленькая повесть

1

Выехать за город на массовку отказался только сталевар Баюшкин. Нескладный длинноногий парень по прозвищу Верста, бросая голубые взоры на решетчатые закопченные стекла крыш мартеновского цеха, смущенно ссылался на неотложные дела, нездоровье, неожиданный приезд родственников и просто нежелание терять заслуженный день отдыха, мол, проведет этот день, как он хочет, — в общем, приплетал бог знает что, лишь бы Желудев, член месткома, отвязался.

Желудев — его подручный — не отвязывался. Он наседал медведем, рубил воздух широкой ладонью, давил на сознательность, на святое чувство товарищества, торопясь и как бы захлебываясь, бросал своим басом в бледное лицо Баюшкина тяжелые, как булыжники, укоризны, мол, нельзя отрываться от коллектива, мол, необходимо всем работать и веселиться плечом к плечу, и, порядком устав, хотел добить неотразимым, по его мнению, аргументом: «Выпьем как следует».

Уломал-таки настырный Желудь, хотя и знал, что Баюшкин непьющий. Они стояли на чугунных плитах рабочей площадки около бачка с газировкой, поочередно пили шипящую воду и кричали друг на друга под скрежет и грохот завалочной машины, размахивая руками, словно решали какую-то очень важную производственную проблему. Желудев пил много и жадно, отдуваясь и фыркая, поднимал пустую кружку над головой, гремел длинной цепочкой. Баюшкин отметил впервые, что у члена месткома один глаз косит, смотрит как бы отдельно от второго, не в ту сторону. Ему стало как-то неловко и немного жаль Желудева, вот тогда он и согласился поехать отдыхать на лоно природы «плечом к плечу со всем обществом».

— Ну вот и славно! — выдохнул Желудев и ласково припечатал свою ладонь на худую чуткую спину Баюшкина, будто обнял.

Главной же причиной неохоты дополнять своей персоной массовку, чтобы культмероприятие было, по выражению подручного, «с охватом на все сто», для Баюшкина явилось то, что он до нервной дрожи ждал этот воскресный день, чтобы увидеться с Флюрой, студенткой пединститута.

Он до сих пор жалеет, что согласился поехать на эту массовку, и теперь вот клянет последними словами тот бестолковый день, который назвал «днем чертополоха».

Помнит переполненный заводской слаженно поющий автобус, лихо мчавшийся по степному шоссе к голубым горам Урал-Тау, дебелую Полину — сестру Желудева, лаборантку ЦЗЛ, с которой едва уместились на одном сиденье. Все пели «Я люблю тебя, жизнь», он один не пел по причине того, что сидел неудобно, на краешке, было горячо: от Полины веяло жаром и веселостью. Чтобы он не свалился, она придерживала его, властно обняв за шею своей волнующей, что-то обещающей рукой, и шептала в ухо: «Сядь ко мне на колени…» На колени садиться он устыдился и, словно не расслышав ее просьбы, тоже запел, как ему показалось, громче всех. Орал, в общем.

И когда автобус остановился перед крутым спуском с горы и все выгрузились, Полина отстала, затерялась в толпе.

Отсюда, с высоты, открывался вид голубой шелковой глади огромного спокойного озера, словно опрокинулось на землю полнеба, сжатого зелеными горами и желтой степью. А говорили, что на нем все время играют бури…

Припомнились стихи в заводской газете рабочего поэта Юрия Петрова:

Разыгралось окаянное

Не на шутку озеро Банное.

А в бору сильней слышен волчий плач.

Говорят, коней здесь купал Пугач.

Вот, наверное, здесь, на травянистом пойменном лугу, где разместилась массовка, и купал свое пыльное войско Емельян Пугачев.

Баюшкина тогда потянуло к воде, поплавать, понырять в сине-зеленые глубины. Он любовался далеким степным берегом с каменными лбами взгорий, словно обрубленных водой, рассматривал башкирское село в несколько деревянных юрт, березы под горой, лодки, плетни, щитами уходящие в озеро, и над ним светлым сторожем — чистое утреннее солнце. Славно было на душе среди зелени и озерной прохлады после дымного и душного города и огненных сталеварских ночей.

Широкая мягкотравная поляна манила прилечь и забыться или смотреть в огромное пустое небо, не обращая внимания на пылающие костры, волейбольную суматоху, громкую музыку; его тянуло к природе.

Но Желудев и Полина разыскали его, взяли под ручки, усадили на расстеленное одеяло и налили ему фужер красного вина. Штрафную! Он отшучивался, мол, я непьющий воробей, но потом махнул рукой и под хохот Полины выпил. В груди сразу потеплело и на душе просветлело, чего уж тут ломаться, когда вокруг гуляют все цеховые — в общем, вся родня! Баюшкин помнит, что он с непривычки быстро опьянел, каким-то образом очутился у воды, уселся на большую ярко-зеленую кочку с осокой и опустил руки в озеро. Вода у берега была рыжеватой от глинистого дна и теплой, но он знал, что дальше начинаются страшные многометровые глубины с мощными донными родниками — там холод и мрак.

Эх, искупаться бы, да кругом народ… Вот если отойти подальше… Нет, все равно увидят, засмеют — ведь последний день августа все-таки. А ему что?! Он и дома плескался в ванной только холодной водой, охлаждая раскаленное мартеновским зноем тело.

Вот и сейчас он охлаждал руки и пришлепывал ладони к горячему гудящему лбу, пока не увидел сбоку, рядом со своими руками чьи-то другие руки. «Ну вот, уже и двоится!» — испуганно подумал он, но, приглядевшись, отметил, что те, вторые, руки, были не такими худыми и жилистыми, как у него, а белыми и округлыми. Женские, догадался он и поднял голову.

На него хитро и влюбленно смотрела Полина, стоя на коленях, чуть не терлась тугой щекой о его щеку.

— Что же это ты, Федор Иванович, от общества где-то вдали хоронишься? — упрекнула и засмеялась сочным пухлогубым ртом.

И глаза ее смеялись, даже прищуренно лучились, сплошной розовый румянец темнел, заливал щеки и шею. Она отдувала губами золотые завитки волос за уши и успевала закреплять торопливо и накрепко шпильки в копну пышных соломенных волос, уложенных узлом на гордой, как говорят, королевской шее. Роза! Бутон, в общем, отметил Баюшкин, любуясь Полиной, и стеснительно пробормотал:

— Да… вот… я температуру воды пробую на ощупь.

Услышал в ответ ее гортанный и грудной певучий голос:

— В гости не заходишь. Раньше часто бывал.

— Некогда. Спроси у брата, у Петра, после смены выспаться нету времени.

— А если ты, Феденька, меня вдруг полюбишь, ведь часто будешь наведываться?!

— Сердцу не прикажешь.

— Слушай-ка, металлургия, пройдем на лодке. На озере будем только вдвоем!..

— У меня водобоязнь…

Ничего не значащий вроде разговор, но он заметил, как погасли ее глаза и потух королевский румянец на сразу уставшем лице.

— Тогда давай вместе… поплаваем?

— Простынешь, Поля. А мне потом за тебя отвечай.

— А мне чихать на всех! Иди на Вы, как князь Владимир Мономах когда-то…

— Ну, какой из меня князь…

Баюшкин покраснел и не знал, куда девать свои длинные руки, забоялся, что сейчас Полина станет расхваливать его, называть «статным» и «величавым», добавит в шутку «прямо верста», но она доверчиво и нежно положила руки ему на плечи, задержалась, заглядывая в глаза.

— Ну?! Иди ко мне на Вы…

Вот сейчас сграбастать бы ее, прижать и на виду у всех действительно пойти на Вы, впиться губами в ее раскрытые спелые ожидающие губы. Но он сдержал себя, похлопал ладонью по ее рукам так же тихо и нежно в ответ.

Им кричали что-то от крайнего костра, махая руками и приглашая. Костер чадил дымом больше всех, и оттуда, перебивая соседние песни, неслось по озеру:

— Ох, загулял, загулял, загулял… Парень молодой…

Полина только вздохнула и презрительно усмехнулась. Уходя, покачала головой:

— Ну, ну… монах!

Что она хотела этим сказать, он не понял, но уж так получилось, что поплавать вместе им так и не пришлось, а от этого еще не пришлось и то, что очень уж ему хотелось увидеть ее свободное от одежд пышное тело, дотронуться до атласной кожи пальцами. Он думал о том, что его необъяснимо тянуло к Полине, к ее глазам с зеленым теплым светом, к человеку, который может стать невестой и женой, а сейчас — к вальяжной, здоровой и красивой женщине, искренне и открыто зовущей его к себе, и, словно очнувшись, сравнивал, болея совестью, ее с Флюрой, маленькой ростом, с тонкой фигурой, черненькой татарочкой.

Когда они шли с Флюрой вместе по городу, он высокий, она, как девочка, прохожие, наверное, отмечали, мол, идут брат и сестра.

Ну и пусть.

Когда он просил ее сказать что-нибудь по-английски, Флюра сбоку стреляла в него веселыми черными пульками глаз и серьезно произносила:

— Эли ту бед, эли ту райз, мэйкс ю хелфи…

Он ничегошеньки не понимал, но ему казалось, что она говорит самое-самое доверительное: «Я тебя люблю». Вот жаль только, что на иностранном языке.

А теперь у нее переэкзаменовка по английскому, и где-то она зубрит до пота на круглом белом лбу, и пот и слезы смешиваются на ее бледных яблочках-щеках из-за проклятого «эли ту бед!..»

А у него?! Точно переэкзаменовка по любви!

Полина… Флюра… В общем, витязь на распутье. Ах, как это все и важно, и в то же время — пошло! Ну да ведь сердцу не прикажешь. Ну и что ж, что две невесты?! Не в лотерею играть! Пойдем-ка мы к теплу, к кострам…

От костра Баюшкин отошел к одинокой березке.

Какие-то безответственные мысли приходили ему в голову. А что же?! Кроме любви, есть еще жизнь, есть люди, он сам и вот эта березка…

Если бы забыть шелестящий синий шелк воды исторического озера, высокое над Уральскими горами тихое небо, степную, сжимающую сердце пустынную грусть да еще издалека доносящиеся звуки поющих, орущих, играющих родных людей, если бы не рождало в подобревшей веселой душе опьяневшего Баюшкина чувства умиления, всеобщности, товарищества…

Если бы забыть…

Еще по приезде на пойменном лугу у берега он приметил эту одинокую худенькую березку. А сейчас посмотрел на ее худобу, и так ему стало сладко-печально, словно она, так же как и он, нуждается в особом внимании, ласке, что ли, и в запоздалых сердечных словах.

Он обнял ее за белую прохладную кору и, ударяясь о ствол своим большим лбом, бормотал ей одной, по его мнению, самые что ни на есть душевные признания в любви и дружбе.

Баюшкин говорил:

— Видишь ли, меня упрекнули в том, что я отрываюсь от масс. И ты оторвалась. Вон на горах сколько растет твоих подружек! А ты сбежала от них к воде, вроде как на разведку. Но если оторвалась — значит, как и я, ты одинока.

Баюшкину почудилось лицо Флюры, с укором ее карие глаза, и так ему захотелось прочесть березке и всем на этом историческом лугу стихи, когда-то сочиненные им самим. Осталось только поднять руку и громко закричать:

— Тихо!

Костры погасли. Березка задрожала. Весь цеховой рабочий класс умолк. И он увидел среди настороженных глаз испуганные глаза Полины и осуждающие черные очи Флюры.

Ну что вы возьмете с добродушного Баюшкина, когда вопрос о женитьбе оказался трудным и непонятным?! Да и не влюблялся он ни в кого, и в любви ни ежа не смыслит. В ней тоже надо, оказывается, идти на Вы.

Все ждут. Березка тоже. Ладно, в любви на самого себя пойти не мешало бы, чтобы стать человеком на все сто! Итак, стихи! Для себя он их писал. Теперь пусть послушают все.

Когда Баюшкин мысленно остановился на «все», он и стал декламировать свои сердечные слова, обняв березку:

Мы целовали все березы,

Как старых добрых матерей.

Ведь ночью пробовали грозы

У них металл тугих корней.

Мы целовали прямо в губы —

В шелково-белую кору,

В лицо стволов шершаво-грубых,

Сраженных на большом ветру.

Гроза прошла и отзвучала…

Берез, сраженных наповал,

Ты,

только ты не целовала…

И я тебя

не целовал!

Ему шумно поаплодировали, ждали еще стихов, но он больше не читал, и все отвернулись к своим кострам, к еде и питию.

Баюшкин перевел дыхание, вытер дрожавшей пятерней лоб, игриво пригрозил березке указующим пальцем, мол, расти и не гнись от ветра, и увидел Полину. Увидел, как она тоже отвернулась от его взгляда, скрывая усмешку. И черт его угораздил когда-то со школьной скамьи сочинять стихи, продолжать и даже печатать их в заводской многотиражке. А сейчас ему так хотелось чьего-нибудь ответного теплого взгляда, но он его не дождался, а только кто-то взял его под руку. Взял по-хозяйски, крепко и сурово приказал:

— Ну, хватит! Кончай завязывать березы морским узлом!

— Пусти, Петя! Я с природой беседую…

Желудев положил ему на плечи тяжелые горячие руки и сообщил:

— Все собираются идти в лес, в горы. Идем с нами и беседуй там с природой хоть до утра! Хм! О чем это у вас с Полинкой пресс-конференция была?

Баюшкин не ответил.

Лес… Он-то его знает с детства. В лесу и родился! Помнит, как с криком «ау!» его искала матушка среди деревьев, когда он уходил в зеленые просторы, а набродившись, забирался на вершину какой-нибудь высокой березы — оттуда находил дорогу домой.

Взбирались на громадную гору всей ватагой товарищей по цеху, с крикливыми, визжащими от усталости, страха и удовольствия женами, которые рьяно поднимались шаг за шагом, будто к самому богу на исповедь.

Большой перевал Лысой горы все одолели. Кто как смог. Желудев тянул за руку сестру Полину. Она отбивалась от него, устало хохотала в нелегком восхождении по причине своего несколько полноватого тела, краем глаза не забывала поглядывать на замкнутого Баюшкина, мол, что мне брат, вот если бы ты догадался тянуть меня за руку…

Когда одолели перевал, все с радостными криками, как дети, побежали в лесную долину — прямо в бабье лето, туда, где чутко и немо, и нежно творил планетарную тишину яркий оранжевый листопад. Будто слетелись сюда жар-птицы со всего света, расселись по деревьям и притихли. Баюшкин всегда остро переживал смену времени года, сердцем воспринимал и чувствовал зной и мороз, ливень и снегопад, ветер и грозу с молнией, а сейчас в окружении желтых лесов в тихой долине звучала для него пронзительная струна покоя и печали и тоской ложилась на душу.

Поневоле думаешь о времени, возрасте, о том, что уже не вернешь ни прошедшей весны, ни встреч, ни разговоров. С роскошных высоких берез на соседние пихты и сосны осыпались яркие листья и застревали в их игольчатых твердых зеленых ветках. Листья мельтешат, плывя по воздуху желтой метелью, четко слышен их сухой шелест. Он заметил, как от них расцветали серые поляны и кусты. А еще отметил, что летом тяжелая зелень берез притягивает их к земле, а осенью березы становятся выше, стройнее, сквозными и невеселыми, словно в полете.

Цветов уже не было. Он редко находил одинокий ломкий стебель колокольчика, осторожно глядевшего синеньким глазом из пожухлой травы, или ромашку, которая цепко держится за землю. И нежность, и жалость заполнили его всего, и он вспомнил о том, что как-то в прошлом году весной цехком поручил ему сопровождать несколько машин, груженных листовым железом, которое они везли для совхоза, кормящего металлургов зеленым луком, капустой, мясом и молоком. Те машины-тяжеловозы, чтобы сократить дорогу, двигались по синим бархатным лощинам, давя огромными колесами ковры из подснежников. Он тогда ахал и ругался от возмущения, оттого, что природа и техника вступили в жестокое противоречие, хотя и знал: не техника тут виновата, а люди, то есть шоферы, виноваты, и он стал их уговаривать, мол, давайте объедем, проедем стороной. Шофер его машины, которая была головной, усмехался.

— Значит, вкругаля?! Я понимаю, подснежники — нежность. А ты… поэт. Жалеешь цветочки. Этому я сочувствую. Сейчас уведу колонну в сторону…

Он жалел, что не было сейчас рядом ни Полины, ни Флюры. Флюра далеко в городе, шепчет свой английский, а Полина затерялась где-то в лесу. Раньше она работала нормировщицей в листопрокатном цехе, потом перешла в центральную лабораторию и вершит каждый день строгий суд по анализу выплавленной стали.

На качестве сидит!

И он увидел ее.

В лесу она была совсем другой, чем у воды, похожей на одинокий яркий пунцовый цветок с бахромой. Сквозь вороха желтых листьев на березах пробился пронзительный, словно последний, солнечный луч и высветил хмурое, задумчивое лицо Полины. Глаза ее стали темными и бездонными, губы обидчиво прикушены, румянец гуще и тяжелее. Она сидела в тишине, наедине с природой, отрешенно охватив колени руками, прислонившись спиной к атласно-белому стволу березы с черными нашлепками и смотрела в одну точку, куда-то на базальтовые камни, железно спаянные в глыбы по наклону полуоврага. Когда Баюшкин зашуршал травой, она остановила на нем свой затуманенный взгляд, тихо и нежно попросила:

— Федор, посиди рядом со мной.

Он сел на жесткую осеннюю траву. Полина вздохнула и благодарно улыбнулась. Молчали долго. В голову Баюшкину лезли какие-то грустные бестолковые мысли об ушедшем лете, о пустоте, и он тоже отрешенно стал смотреть на базальтовые серые камни, не заметил, как Полина придвинулась к нему, положила руку на его руку, что-то заговорщицки торопливо стала говорить-шептать, и, когда в ее голосе прорвался крик отчаяния, он растерялся и не знал, что ему делать и сказать в ответ.

— Полюби меня… Ну, полюби! Разве я такая уж некрасивая? Я все вот мечтаю о человеке, который возьмет меня за руку и скажет: будь моей женой… Думала — это ты.

Он стал испуганно и неумело утешать ее, говорить ей, как ему казалось, самые сердечные слова, а она только отмахивалась от этих слов руками, посмеивалась:

— Эх, ты! Да разве мне утешение от тебя нужно?! Дура я. Сама на шею вешаюсь. Ну так вот, слушай. Мы с тобой молоды, здоровы, хорошо зарабатываем. Нам не хватает только одного. Нам нужно быть вместе. Мы замечательная с тобой пара. Женись на мне. Я тебя беречь и лелеять буду. Ты у меня всегда сытым и нарядным ходить будешь — другим на зависть. Люблю я тебя, чего уж тут скрывать. Знаешь, мы купим большой красивый дом, чтоб много было комнат, чтоб яблони и цветы в саду, и малина, и гуси-лебеди. Я их с детства люблю. Женись, Федор, на мне… Я хорошей хозяйкой буду! Вот увидишь… Не пожалеешь, Федор…

Он сначала оторопел от такой откровенности, сдержался, чтоб не расхохотаться. Быть хозяином кур он не мечтал и не собирался. Это как наглухо закрыть все окна и двери, отгородиться от неба, солнца и товарищей, приходить в цех на работу по обязанности, как к недругу, только лишь затем, чтоб выколачивать рубли… Да что же это будет за жизнь такая, когда останутся только сундучные радости, не будет друзей, не будет сердца без замка?! И он положил руку на ее твердое настороженное плечо и мягко сказал:

— Нет, Поля. Я к такому не готовился. Не так я себе жизнь представляю. И ты меня не осуждай. Твой брат Петр сказал мне однажды, что вот, мол, у него детей три богатыря и две косички, и, это, наверное, особая благородная цель — создать большую замечательную семью, всех вырастить и вывести в люди. Я, наверное, не про то говорю. В общем, кроме всего этого, есть ведь еще и другие горизонты…

Полина зябко подернула плечами.

— И ничего ты не понял. Я говорила о том, как надо хорошо жить.

Она поднялась и с укором, с иронией деланно пожурила:

— Ты рохля, Баюшкин. Наверное, когда ты на ком-нибудь и женишься, жену вот так же будешь только разглядывать. Ей-богу, ты действительно монах, а я безоглядная дура! Забудь, слышишь, забудь обо всем, что узнал от меня. Не было у нас разговора, понял?!

Она пошла, гордо вскинув голову, и зло захлопала по стволам берез ладонью, они позванивали, погудывали в ответ, с их веток осыпались сухие огненные листочки, накрывали ее голову и плечи.

А он стал осматриваться кругом, наполняясь хлынувшей на сердце печалью от пустынной заснувшей тишины в одиноком лесу, словно что-то дорогое потерял безвозвратно, и только стойко держалось в мыслях что-то мудрое, сверхчеловеческое от замолкшей на миг планеты, одетой в рыжие шубы лесов. И некому было открыть душу.

И тогда он вспомнил о Флюре.

2

В мартеновском цехе Баюшкину давно уже стало привычным стоять под широкой закопченной крышей, слышать в пространстве железные звуки двигающихся составов, крики и команды работающих людей, ощущать жар и сквозняки, видеть свет тягучего пламени и тихие скромные утренние солнечные лучи. А особо ощущать почти невидимую, жаркую, гудящую броню печи, в которой плавится стальное солнце, печи, которая незримо начинается от фундамента до неба.

Все очень резко очерчено и громадно.

Федор Баюшкин спокойно вел плавку, и только иногда у него на душе появлялись горьким осадком вопросы матери: «Сын, когда же ты приведешь невесту в дом? И тебе, и мне одним скучно». И милиционера: «Граждане! Что случилось?».

Ну, с материнской печалью дело ясное. Действительно, ей скучно одной… Вот соберет она свой «штаб пенсионерок», и начнутся бабьи пересуды. О, сколько раз он слышал их разноголосый шум, нестройное пение — протяжные на высокой ноте разудалые голоса: «Ой, да ты калинушка»…

Кто-то по смене спросил, не пора ли взять пробу. Он ответил, взглянув в завалочное окно, что еще рано, мол, минут двадцать надо выдержать, и снова всплыл перед глазами материнский «штаб пенсионерок».

Он услышал там о себе однажды, находясь в другой комнате: «Какой-то он у тебя, соседка, странный. Все время молчит, ну чисто святой. Мухи не обидит». Мамаша степенно, с достоинством отвечала:

— Странный потому, что холостой. Вот подождите — уж такую ему королеву припечатаю, такую, что от счастья и восторга он будет бежать ей навстречу впереди своего визга.

Ну и пусть они так говорят о нем, если им так нравится. Он же думает о другом.

Много развелось в степных равнинах огородов и садов. Знать, каждому жителю промышленного города это выгодно: иногда бывает плохо со снабжением. Полугнилой, пахнущий подвалом картофель не покупают — довольствуются своим, который прямо с огорода начинают хорошо хранить. В столовой комбината кормят вкусно, но не хватает поваров. Да что там повара? О загазованности атмосферы каждый день судачат. Вставал вопрос о постройке города-спутника на восьми озерах в здоровой зеленой зоне — так и повис в воздухе. Нерентабельно! Правда, открыли два-три дома отдыха за городской чертой для рабочих комбината. Может быть, и, даже наверное, поставят коммунистический город отдыха на восьми озерах, и тогда не будет скучно.

Много времени съедает телевизор. Аж поговорить некогда в гостях! Баюшкин его не любил еще и по другой причине: много у матери набивалось подруг каждый вечер, и как закрутят «миленький голубой экран» на всю катушку-программу, так и смотрят все: от начала до конца, даже «Шахматную школу» и «Спокойной ночи, малыши». Умиляются, ахают, колготят.

Он уходил. Спасали друзья и знакомые, не подверженные этой «голубой» болезни…

А еще спасала Флюра…

Флюра.

Надо же! Все началось на почтенной свадьбе сменщика Салима Хабибуллина, с которой Федору пришлось сопровождать его сестренку в общежитие педагогического института из одного конца города в другой. Свадьба была многолюдной и стала шумной, когда закончились речи, регламенты соблюдения правил и обычаев.

Федор оказался за столом рядом с Флюрой, держался скромно, во всем повиновался ей, что-то ел. Помнит, все время его подмывало хватануть за здоровье и счастье своего товарища по цеху стакан водки.

Флюра отодвинула этот стакан и своей белой маленькой рукой наполнила его фужер шампанским. Раскрасневшийся Хабибуллин, в парадном костюме с орденом Трудового Красного Знамени и значком «Гвардия», подходил к ним, обнимал Федора и похлопывал по плечу:

— Баюшкин! Вручаю тебе мою сестренку. Ты отвечаешь за нее головой, чтоб не опьянела. Казыма якши? Хорошая девушка?

Флюра краснела. Федор отвечал застенчиво:

— Биг якши! Очень хорошая!

Свадьба была такой же, как и у русских. Он запомнил важно сидящих во главе стола седобородых стариков в черных шапочках и их серьезные лица. Еще он помнит отчетливо, как Флюра поглядывала на него сбоку, и, когда встречался с нею взглядом, замечал в ее миндалевидных глазах сияние, в них метался озорной смешливый лучик, а он у себя в мыслях отмечал параллельно тот первый в мартеновском процессе луч, который открывает печь, и сталевары знают, когда готова плавка и можно взять пробу.

Он помнил, как переполненный трамвай, лязгая по стыкам, мчался, покачиваясь, от остановки до остановки. Было тесно, и, когда трамвай резко брал с места, люди наваливались друг на друга.

Баюшкин, двигая плечами, прорывался вперед, чтобы дать Флюре дорогу, но она отстала, их отделили друг от друга, и вот теперь он только видел ее лицо. Она была далеко, где-то на задней площадке, и откуда-то из столпотворения лиц на него весело смотрели ее нежные черные глаза. Вчера она сдала первую переэкзаменовку, сегодня — свадьба брата. Баюшкин ее провожает далеко, в институтское общежитие к подруге, с которой она вместе готовится к осенним экзаменам, — вот почему у нее хорошее настроение.

И хотя в трамвае было тесновато (рабочий люд возвращался со смены), у Баюшкина на душе было уютно. Правда, его оттиснули к ребру сиденья и прижали боком к нему, а до поручня было не дотянуться, но он держался и ловил взгляды Флюры. Ехали долго.

И вдруг глаза ее странно округлились, и лицо скривилось, как от боли. Во взгляде были и страх, и мольба о помощи. Краем глаза Федор заметил, что какой-то парень навалился на Флюру, притиснул ее к ребристой стенке. Она вскрикнула несколько раз.

Баюшкин терпеть не мог нахальства ни в словах, ни в поступках. Бывало, утихомиривал буянов, разнимал драки, осаживал хамов. Он вспомнил, как Флюра сказала ему на сегодняшней свадьбе: «Какой вы, Федор Иванович, невоспитанный!», — когда он отчитал визгливую соседку за то, что она орет громче всех. Но сейчас ему было все равно, что она скажет. Парень, наверное, ухарь, наверное, он наступил ей на ногу, давил, делал ей больно и ржал, довольный.

И еще Федору представилось, что тот шарит по всему ее телу. Почувствовав холод в груди, извинившись, намертво сжал зубы, развернул плечом пассажиров, протиснулся к Флюре и к тому нахалу. Золотозубый парень с ухмылкой на лоснящемся лице, в распахнутом пальто, с разбросанным цветастым шарфом на гордой плотной шее и лихой кепочке на голове, прищурил на Баюшкина белесые глаза и выжидательно процедил:

— Ну?

…Федора отвлек от воспоминаний первый подручный, мол, пора снять пробу.

Ну что ж! Пора так пора! Баюшкин вгляделся в ярко-белый свод печи, взял длинный прут-ложку и всадил в оранжевое ворочающееся месиво расплавленной стали. Осколок солнца осветил лица сталеваров. Вопрос о пробе теперь решит экспресс-лаборатория.

Он помнит, что тогда, в трамвае, приказал себе не заноситься, быть сдержаннее, вести себя спокойно и вежливо, но, взглянув на молчащую Флюру с усталым и грустным лицом, на ставшую уже издевательской ухмылку золотозубого, махнул на свою вежливость рукой.

Баюшкин тихо сказал парню в лицо:

— Извиняться будешь?

Тот поманил его, мол, наклонись, сказать хочу.

Федор наклонил голову и, услышав, как золотозубый грязно выругался, почувствовал, что руки похолодели от гнева и как бы сами накрепко схватили хама за воротник, приблизили поближе. Баюшкин легонько ткнул кулаком ему в живот и рубанул ребром ладони по шее наискось. Тот, задохнувшись, замычал, заперхался, и, свесив голову, согнулся напополам. Федор припечатал сползавшую кепочку ему на лоб и взглянул на Флюру. Лицо у нее было строгим, сухим, а глаза напуганными. А вокруг уже галдели. Послышался чей-то жалеющий, укоряющий голос:

— Так и убить человека можно.

— А если бы пырнул тот ножом?

— Так их учить надо, молодчиков!

— Учить-то учить, учить — это верно, но зачем же драку заводить в общественном месте?

— Правильно товарищ поступил. Вложил этому как следует за девушку. Я рядом стоял и видел, как тот над ней изгалялся.

— Да таких надо по шее, по шее!

Флюра покраснела и спрятала глаза.

Трамвай остановился. На этой остановке Флюре выходить. Федор тронул ее за руку и ободряюще кивнул. Золотозубый пришел в себя, злобно смотрел на всех и шепотом матерился. Он толкнул плечом в плечо Баюшкина и задел рукой по лицу Флюры:

— А ну, пустите!

Баюшкин спокойно взял его за шиворот и с силой вышвырнул из вагона, потом вышел сам и осторожно поставил Флюру на бетонные плиты остановки. Вот тогда он и услышал второй раз ее несправедливые, как ему казалось, слова: «Какой ты, Федя, невоспитанный», — но не обиделся, не удивился, а обрадовался. Обрадовался тому, что она тепло назвала его Федей. Золотозубый стоял поодаль, орал, грозился и размахивал кулаками. Откуда-то появился милиционер, белобрысый, улыбающийся паренек, в ладно пригнанной форме.

— Граждане! Что за шум? Что случилось?

Кто-то из выходящих пассажиров подал голос:

— Да вот, поучили тут одного хулигана…

— А где он?

— Сбежал. Уже очухался.

— Ну, тогда лады.

…В печи ровно гудело пламя. В голове Баюшкина это отдавалось голосами пассажиров, визгливой руганью того хулигана, и сквозь этот шум, гул и грохот прорывались нежным писком, постукивали ласковыми молоточками в висках слова Флюры: «Какой ты, Федя, невоспитанный». Или ему хотелось, чтобы это так было.

Баюшкин усмехнулся, вытер брезентовой рукавицей пот со лба, как наждаком провел, и требовательно кивнул подручному:

— Чего медлите? Готовьте плавку к выпуску!

Ему так хотелось увериться, что он в общем-то правильно ведет себя каждый день, живет и понимает все, но иногда чувствует себя вроде камня в большой реке, вокруг которого шелестит вода и уносится мимо, только шлепает его по бокам, словно и он должен плыть вместе с водами.

Ему остро захотелось во что бы то ни стало увидеть Флюру сегодня же, спросить о том, как она себя чувствует, сдала ли экзамены и вообще не сходить ли им в кино, вот на «Тайны мадридского двора», например.

Поздним вечером он пришел в общежитие.

Через дежурную вызвал Флюру, и они пошли куда глаза глядят, лицом к луне.

Земля была сияющей от лунного света, дома и деревья словно выкрашены в серебряный цвет. Мягкий голубой воздух дрожал и слоился, он заполнил город, и огни в окнах расплывались, звуки машин, голоса прохожих гасли, становились глуше, и все в этот лунный вечер располагало к беседе, пению, мечтаниям.

Потом Баюшкин с Флюрой задумчиво сидели на скамье у фонтана, слушали шум льющейся воды. Федор накрыл плечи Флюры пиджаком. Он, раскурив сигарету, пускал дым колечками, они качались и смешивались с лунным светом — таяли в нем. Где-то в душе еще держалась неловкость за случай в трамвае, ее укор и разноречивые суждения пассажиров, и только думка о том, что Флюра забыла об этом, уравновешивала настроение.

Флюра молчала. Они набродились по длинному зеленому проспекту Металлургов из конца в конец, и сейчас ей, наверное, не до разговоров.

— Мне больше всего нравится солнечный свет, — подала она голос, и Баюшкин встрепенулся.

— Да. Лунный как неживой, и все время клонит в сон.

Флюра тихо в кулачок засмеялась.

— Это не луна виновата. Просто устал ты с ночи.

— Да, у нас в цехе и ночью солнца много — в каждом мартене.

— А еще я люблю свет костра в степи и чтоб огонь горел до утра, не гас.

— И все-таки лунная дорожка на реке очень красива. Как в одном стихотворении: «От Махачкалы до Баку — луны плавают на боку».

— Я эти стихи тоже читала…

Ничем не примечательный вроде разговор, а на душе стало теплее, и тревога пропала.

— Сколько переэкзаменовок у тебя осталось?

Флюра осторожно прищурила глаза.

— Осталось всего ничего. Мучает меня английский. Я и в школе тройки по нему получала.

— А мы с товарищем вместе занимались, штурмовали немецкий — и тоже сплошные тройки.

— Ну, это дело поправимое. А сейчас немецкий тебе, сталевару, пригодился бы?

— Да. Есть интересные статьи, но перевести трудно.

— Займись снова. Ты уже, Баюшкин, не школьник. Не мальчишка. Хочешь, я тебе помогу?!

— Да. Только ведь у тебя «осталось всего ничего»…

— Не бойся. Моя подруга поможет. Уговор: на подругу не заглядывайся, она у нас красавица. Не то что я.

Флюра сняла с плеч пиджак и подала Федору. Когда они встали со скамейки и пошли по лунному свету рядом друг с другом, он почувствовал неловкость оттого, что она ему чуть выше пояса, ну совсем как младшая сестренка. Она командовала:

— Не курить по дороге. Меня провожать не надо. Только до поворота.

И в ее голосе было столько энергии и силы, что Баюшкин потом все время об этом вспоминал и сравнивал ее с жар-птицей. Вспоминал он и ее дымные от луны глаза, искру в них, крепкую, чуть задержавшуюся руку в своей, похожей на лопату, уверенные громкие стуки-перестуки каблучков, стремительную фигуру, которую заволок и скрыл лунный свет, себя, одинокого и неприкаянного, предполагаемую встречу с ее подругой-немкой, и о том, что сегодня Флюра не напомнила ему о его невоспитанности, и то, что лунный свет все-таки ничем не хуже солнечного.

…С Флюрой Баюшкин встречался часто, и каждый день приходил к убеждению, что лицо ее становится все строже и нахмуреннее — пухлые щечки опали, только черные глаза все так же были с искрой. Он догадывался, что причиной этому переэкзаменовки, и однажды решил, что пора ей чуть отдохнуть, сделать маленький перерыв, отвлечься, и купил два билета в театр.

Они стояли в обширном прохладном вестибюле общежития лицом к ярко-красочному панно, на котором по звездному небу плыли робкие спутники, огненные ракеты и важные космические корабли, в центре застыл огромный голубой земной шар с облаками над материками и океанами, а по бокам Земли веером портреты космонавтов с Генеральным конструктором во главе. Баюшкин тоже считал себя чуть-чуть причастным к их делу, поскольку варил сталь ответственных марок. Баюшкин радостно и не смущаясь развернул театральные билеты и галантно шаркнул длинной ногой по паркету — приглашаю!

Флюра засмеялась, откинула толстые черные косы за худенькие плечи, глаза ее полуприкрылись, и она, подбирая слова, потирая ладошкой вспыхнувшие щеки, нехотя произнесла, как вздохнула:

— Нет, Федор Иванович. Я не смогу.

Он видел, что румянец стал гуще, она опустила голову, и он дослушал ее виноватые слова:

— Осталось всего три дня. Переэкзаменовка слишком тяжела и ответственная. Ты же, Федя, не хочешь, чтобы я снова провалилась или совсем была отчислена из института?!

Он недоуменно развел руками.

— Я понимаю. Но ведь и перерыв, отдых должен быть какой-то. Ты сама сколько раз мне внушала…

Флюра опять засмеялась, дотронулась рукой до его груди.

— Не упрашивай! Нет, нет, нет и еще раз нет! Конечно, можно и в театр сходить, да и самой мне хочется посмотреть новую пьесу, как ее… Название забыла… А о чем она?! На современную тему?

Баюшкин не знал, о чем. Он вздохнул и помолчал. Она взяла его руку своими прохладными руками и погладила ее.

— Ой, да какой ты! Не сердись. Ну, товарищ Баюшкин, ну, Федор Иванович, миленький, Федя, прошу тебя. Вот закончу это экзаменационное наказание — тогда и в кино, и в театр, и в гости, и город весь обойдем, тогда хоть на край света! Я сама тебя найду.

…Он одиноко сидел в первом ряду с незнакомыми соседями, слышал и рядом, и за спиной приглушенные голоса и дыхание притихающих, ожидающих и негромко шепчущихся зрителей.

Театр он уважал. Любил игру известных и заслуженных мастеров сцены Зюмова, Далина, Самарди. Все они были и комическими, и характерными, и трагическими актерами. Он помнит за последнее время полупустые залы, помнит, как начались «организованные походы в театр» целыми школами, предприятиями, цехами, институтами и училищами.

Сегодня он не был «организованным», а просто взял билет и пришел в театр сам, подчиняясь зову.

Открылся тяжелый бархатный занавес — и начали метаться по сцене кричащие люди. Они доказывали друг другу какой-то непонятный производственный вопрос до окончания первого акта, но так и не доказали.

Он терпеливо ждал окончания акта, когда занавес закроет этот непонятный и искаженный мир, а он сможет одеться и просто уйти, как пришел.

Что он и сделал. А пьесу начисто забыл на следующий же день.

…Дни шли за днями, сменялись погоды, зачастили далеко не кратковременные дожди, и город, словно громадный корабль, как бы плыл по опустевшей степи куда-то к Уральским горам, к их железноскальному причалу.

Воздух был плотным, набухшим влагой, белесым и холодным, и только на металлургическом комбинате в мартеновских печах бесновался солнечный свет от расплавленной гудящей стали.

Баюшкин не любил нудные осенние дожди и всегда спешил в цех на смену к огненным окнам печей — там пламя веселило глаз и на душе теплело. И в этот день было так же: из холодного дождя — к огню и свету. Только вот на душе не теплело. В ней крепко засел обидный осадок от театральной неудачи, а еще, может быть, пугало и волновало более важное — сердце заполнилось рабочей тревогой. Его бригаде предстояла выплавка 150-й особой высоколегированной марки стали. Задача была очень серьезной.

Ответственность лежала на всех поровну, и еще перед началом на сменно-встречном начальник цеха зло проинструктировал и долго расспрашивал всю бригаду, словно принимал экзамен или готовил в атаку. На сегодня нужно было исключить себя из племени «скоростников», потому что скоростные тяжеловесные плавки всегда проходят с риском. В сталеварении давно уже открестились от несерьезных методов и прорывов, а ставят во главу угла точный расчет, дисциплину и ответственность.

В сегодняшней смене все было как и прежде, без суеты и нервозности, разве только приказы произносились громче и отчетливее. Баюшкин сам сходил к миксеровому проверить, готов ли для заливки чугун, а также на шихтовый двор отобрать лучшую шихту и договориться о своевременной ее подаче.

В его сталеварской душе все-таки разгорелся тот порыв, когда соседствуют друг с другом желание и уверенность. Ему, Федору Баюшкину, воистину придется пойти на Вы, совершить не подвиг, а самый обыкновенный мартеновский процесс. И первый подручный Желудев был молчалив и не суетился, как обычно, не мельтешил, не похохатывал, а только застывал в задумчивости, серьезнел, надувал щеки.

Баюшкин, хотя и был собран, сознавал, что душевно ему невмоготу. Но он прибыл на смену, на тревожно жаркую работу, которая врачует каждого, потерявшего покой. Завалочная машина уже стучала хоботом с мульдами в окна, за которыми бесновалось пламя и искало выхода, словно спрессованная огненная осень, ожидающая ветра для листопадной круговерти. Большегрузная мартеновская печь подрагивала, мерно погудывала и обдавала зноем.

Он всегда, когда ему было жарко, вспоминал белый студеный снежный ветер и летящую упряжку оленей по древним отполированным снегам Севера, на котором он служил в рядах Советской Армии. В тундре тоже было жарко, когда встречный ветер ударяет по щекам наотмашь и они становятся по цвету раскаленным железом. Горят, в общем. А в груди — прохлада, как холодной воды напился из ручья. Два молодых года он прослужил под северным сиянием аж на самом берегу Ледовитого океана.

А после армии снова вернулся на свой завод, кончил комбинатовские курсы, встал к мартеновской печи и выдал первую самостоятельную плавку. Это было праздником, взрослением и ростом. Тогда и положил себе на душу и сердце главное: он должен не просто жить — проживать день за днем, а быть бойцом, всегда находиться в наступлении. И накрепко запомнить, что тоннам выплавленного тобой металла предстоит дальняя дорога не только к отечественным заказчикам, но и в разные дружественные и иные торгующие с твоей державой страны.

За сталеваров своей бригады, за печь, за ход плавки Баюшкин был спокоен. И в соседе был уверен — там стоял на вахте бывший подручный, его первый ученик с веселой фамилией Бубенчиков.

Желудев бесшумно подходил и, постояв, отходил, выдыхая неопределенное «М-да-а…», и снова оказывался рядом — не находил себе покоя, посматривал то на печь, то на Баюшкина. Посматривал искоса, переминаясь с ноги на ногу, словно торопился что-то важное сообщить.

Плавка уже перешла в среднюю точку. Тут гляди в оба, тут нужно чаще сверяться по приборам, быть начеку.

— Ты что-то хотел мне сказать? — спросил Баюшкин и вгляделся в тихие затаенные глаза Желудева. Тот кивнул на печь, мол, в норме, заморгал и, отдувая толстые щеки, кряхтя, заговорщицки и доверительно проговорил:

— Да, знаешь… Вчера вечером состоялась у меня душевная беседа с сестрой. О жизни, о людях. Ну, Полина-то больше про любовные истории разговаривала. Есть, говорит, один человек, я, говорит, за него и в огонь и в воду бы пошла и глазом бы не моргнула.

— Да, есть такие люди…

— Я, говорит, и так ему, и этак уже намекала, а он и в ус не дует. А ведь знает, что я о нем все время только думаю и сохну.

Желудев снова искоса взглянул на Баюшкина:

— До пробы уже недалеко, — и вдруг рассмеялся, хлопнул Баюшкина по плечу и крикнул в ухо: — Ох, и любит же тебя она, сестра моя, Полька! На день рождения приглашает.

…Есть люди, которым на всю жизнь радость, если они кого-нибудь сосватают и поженят. Баюшкин сватовьев много повидал на своем молодом веку. Все эти веселые, щедрые на райские посулы люди казались ему как бы шагнувшими в жизнь откуда-то со стороны, в них было много нарочитого, заданного и фальшивого, как у пророков и утешителей. Такой фальши в чистосердечных намеках и признаниях Желудева он не уловил.

— Ты меня очень обрадовал, друг. Да вот ведь в чем дело. Я об этом давно уже знаю. Твоя сестра, как в поле хороший луг, а цветка нету. Уяснил?

— Я что?! Я только передал. Начальству виднее.

— Ладно. Ты вот давай-ка составь рапорт вовремя. А Поле скажи: на день рождения обязательно приду.

С Полиной он виделся часто, но не дома, а на работе в мартеновском цехе. Чтобы лишний раз повидать Баюшкина, она сама приносила из экспресс-лаборатории лист с анализом пробы, молча подавала ему, опускала глаза и чего-то ждала, слова ласкового какого, а он только похлопывал ее по плечу и, открывая белые зубы, улыбался, мол, ты молодец, Поля.

Она краснела и уходила.

Сегодня она пришла в своем синем халате, коротком и тесном. «Добреет все, — отметил Баюшкин. — Вот бы нашелся парень ей впору!» — и почему-то подумал о себе.

Анализ стали показывал хорошие результаты.

Плавка была выдана строго по графику, с отличной маркой.

Ему подумалось: «А бывает ли марка человеческой души и, если есть, как достичь, чтобы и она была высоколегированной, такой же крепости, бойцовской, в общем».

Полина, румяная, порывистая, толклась на площадке среди шума, радостного и гордого говора сталеваров, обнимала брата и, уходя, вдруг неожиданно влепила при всех свой накрашенный поцелуй в щеку Баюшкина.

Все по-доброму рассмеялись.

А он вспомнил о Флюре и заторопился домой.

3

Сегодня у Флюры последний экзамен, а завтра она будет свободна и они обязательно должны встретиться. Неделя всего прошла, а он уже затосковал. Не то, чтобы очень, но просто было некоторое душевное неравновесие и сердце как бы не на месте.

В душевой Баюшкин старательно смыл «накрашенный» поцелуй Полины по случаю сталеварской победы и из проходной прямо вошел в голубые вечерние струи дождя.

Он шел навстречу этому дождю по бетонному старому мосту, весело чертыхаясь.

Разбушевавшийся ливень загнал его в блестящий красно-желтый трамвай № 0037, полупустой и молчаливый. Баюшкин, разморенный и усталый, задремал на холодном кожаном сиденье. Под железную трамвайную стукотню ему вдруг представилось, будто забрели они с Флюрой на Магнит-гору, аж на самую ее вершину. До этого они целый день кружили по городу и его окраинам, а потом устало прилепились к этой легендарной горе. Он не знал: возможно, это было обычаем каждому горожанину взойти на ее вершину и оттуда посмотреть на город, отыскать взглядом свой дом или трубы родного цеха на заводе. Что ж, хороший обычай, серьезный, душевный. Он бы всем посоветовал исполнять его, а женихам и невестам — в обязательном порядке. Пройдя по осенней огненной тополиной улице вверх, Флюра и Федор вошли в пустую березовую рощу.

Березы, голые, белотелые, стояли на их пути. Баюшкин и Флюра слышали тихий звон, который исходил от стволов, печально дрожал в стылом воздухе. Флюра, осторожно ступая по сухим желтым листьям, тянула Федора за руку все выше и выше, и он шел за ней, шел туда, куда она вела, куда-то к небу. Туда, где на фоне осеннего неба четко стояла сквозная треугольная железная вышка. Этой не холодно, как березам. Этой было все равно.

Баюшкин недоумевал, почему Флюра тащит его на самую вершину, но она молчала, только приложила палец к губам. Наверное, там, на вершине Магнит-горы, хотела сообщить ему, что наконец-то ей удалось, как говорят, ликвидировать академическую задолженность, что по английскому все «о’кей», что теперь она студентка второго курса, а посему можно песни петь и идти за город, в степь, к небу, куда глаза глядят…

Около вышки Федор укутал Флюру плащом, обнял за маленькие плечи, прижал к своему теплому боку, и они вместе, разом, взглянули с вершины на землю. Их взору открылась большая земля со степью и Уральскими горами, городом и заводом.

— Так вот где мы живем, Флюра!

— Да. Ну а теперь поцелуй меня.

…Проснулся Баюшкин от толчка в плечо, Первое, что он увидел сразу, — веселое лицо рыжей кондукторши. Она по-доброму смеялась.

— Вставай, гражданин! Вроде трезвый, а все остановки проспал. Хороший сон видел?

— Точно, милая. Эх, славный сон приснился!

— Ну, тогда за это бери второй билет.

— А где мы?

— Кольцо.

Он крякнул, рассмеялся и вышел в теплый молоденький дождичек. «Смотри-ка, ливень-то я и проехал».

У него было такое настроение, словно надел на плечо радугу или подхватил на свои могучие руки тонущего и вынес на берег…

Первое, что он увидел дома, — на самом важном кактусе расцвел цветок. Он лучился среди шипов, ярко-белый с розовым цветом, был таким нежным, таким необычным, словно родилась во Вселенной новая звезда.

Он прошел в другую комнату. Там у окна одиноко сидела его матушка, ворожила со спицами и что-то пела, вязала, в общем.

— А вот и я! — весело поздоровался он и вздохнул, словно в чем виноват перед ней, и добавил:

— Сегодня у нас был особый день…

Первое, что она спросила прокурорским тоном, было:

— Ну, сын, сколько сегодня выдал за смену?

Он засмеялся и ответил степенно, как на рапорте:

— На сто процентов! Ма, а что это у нас в доме тишина?

Мать пристально посмотрела на него, отметила его веселость и добродушие, залюбовалась им и просто объяснила:

— Так ты же всех моих подруг сам проводил.

— Разве? Кхм… Я только тех, кто сватать любит.

— Ну, ладно. Мои гости никуда не денутся. Одна на вокзале, другая на базаре, как говорят.

— Подавай на меня в товарищеский суд.

Мать рассмеялась, а он смотрел на ее седую голову, на золотые очки, скрывающие полуслепой взор, и хотел грохнуться перед ней на колени и просить запоздалого прощения за проказы в детстве, за вины в отрочестве и иную непутевость в молодости, во всех прошедших годах.

— Хоть бы ты, сын, полюбил кого. А?

Он засмеялся, мол, чего нету — того нету, а мать разгладила пальцами свои брови и вздохнула:

— Любовь… была она у меня однажды. Вот и родился ты.

Кашлянула, хитро улыбнулась и пропела, перебирая спицы:

Она была полна печали.

Слеза из глаз ее катит.

Поправила на переносье очки, опять вгляделась в сына, решила:

— Сейчас ужинать будешь. Чай сегодня я крепкий заварила.

Баюшкин словно спохватился:

— Ма, я ведь получку принес.

Он уважительно положил перед ней на стол пачку денег.

— Смотри-ка, целых триста рублей, как у министра какого. Куда же девать их столько…

— Тебе платье, мне костюм купим.

— Да у тебя их вон сколько!

— Новые привезли. Хвалят. Купим — всем буду хвалиться, как самым первым костюмом после армии: без отца и матери нажил.

— Да… без отца. Недолго он пожил после победы. Раны замучили.

— Батя у нас герой. Три ордена Славы ты, мама, наверное, каждый день до блеска чистишь?

Мать вздохнула:

— Каждый… Сын, а к тебе приходили.

— Кто? Полина?

— Да нет! Эта пигалица черненькая, красивенькая. Ну та, что кухню мне белить помогала. Пришла радостная вся, аж светится. Ну, Флюра которая…

«Английский сдала», — догадался он.

— Чуть не пела только. Все спрашивала, когда мой Феденька придет? Ее, видишь ли, Феденька. Кроме меня, тебя никто так не называл. Садись ужинать. Я тебе и рюмочку налью. Куда ты?

…Оставив за спиной недоуменный, растерянный взгляд и возглас милой матушки: «Куда ты?», — Баюшкин осторожно прикрыл за собой дверь и ринулся к Флюре, как в полет.

Он спешил туда, на берег Урал-реки, где, наверное, сейчас общежитие педагогического института ярче всех горело огнями. Шагал сквозь косые навесы дождя, будто раздвигал занавесы, будто там за главным занавесом уже не пьеса, которую он не смог досмотреть без нее, а сплошные тюльпаны и розы, ждущие в городе под дождем солнца.

Все еще солнечным лучом перед глазами сверкает в сталеварской ложке золотой отсвет расплавленной стали. А еще в темноте вот так же светят и глаза Флюры.

Баюшкин уже привык к ее черным с лучиками глазам — они стали родными, теплыми, зовущими и всегда оживлялись золотой искрой, когда она смеялась над ним. Снимала с него пробу, в общем! Ну да ладно…

За бархатными голубыми шарами фонарей было слышно, как тяжело движутся под набухшим небом уральские воды к огромному мосту и ворочается течение в круговороте около каждого лба бетонных быков.

Баюшкин поднял воротник плаща, снял кепку и подставил голову летящей с неба воде. Освежаясь, он ловил ее в ладони, мыл руки и лицо и крякал от удовольствия.

Он мешкал. Он боялся встречи с Флюрой. Ну что из того, что она в разговоре с матерью назвала его «моим Феденькой»?! Но и то правда, что Флюра его непременно ждет.

Кому же, как не ему, сообщить о своей немаловажной победе на экзаменах, а ему кому, как не ей, — о сталеварской многотрудной удаче?!

Он открыл дверь подъезда и в свете столкнулся с нею, лицом к лицу, даже, услышал ее чуть захлебывающееся дыхание.

— Я ждала.

Отвернулась, но осталась на месте. И он вроде остолбенел. Она все прятала свое густо залитое румянцем лицо, искоса посматривала не на него, а на сплошную стену уютного ливня.

— Здравствуй.

— Здравствуй.

Федор топтался и гадал: рассказать ли ей, какой он нынче в трамвае сон видел? Не поверит, засмеет.

Флюра поежилась:

— Ну, что молчим?

— Не знаю. Хочешь, я прочту тебе стихи?

Кивнула.

Федор набрал воздуха и стал шептать ей, смотрящей на ливень:

Умирают ли люди от счастья?

Нет, конечно, я всем говорю.

Как другие, я тоже отчасти

Тихим светом от счастья горю.

От любви умирают ли люди?

Нет.

Она их на подвиг зовет.

У меня она радугу будит,

Отправляет за песней в полет.

Флюра притихла, Федор от волнения глотал воздух, ждал, что она скажет, ведь это свои стихи он ей прочитал!

— Занятно. Это кто же такой счастливый человек?

Федор помялся:

— Все люди.

Замолчали, думая каждый о своем.

Флюра повернула к нему лицо и взглянула в его глаза своими серьезными сейчас глазами.

— Мне эти стихи понравились, хоть кое-где они, по-моему, неграмотны немножко. Сознайся, это ты их написал? Я слышала, что ты пишешь стихи. Мне твоя мама говорила.

Федор не дал ей договорить, взял ее за руку, выдохнул:

— Я все время думаю о тебе. Вот родились мы с тобой и вдруг встретились в жизни. Нет, не вдруг. И сегодня я готов поверить в судьбу.

Ему нравилось, что говорит он не сумбурно, но вот никак не может сказать ей главное, не решается, что ли. Чудак, начал читать ей стихи, которые пишет для себя после работы, отдыхая душой. Ведь нужно идти на Вы не только с самим собой. И в любви тоже нужно идти на Вы! Надо просто взять Флюру за обе руки, обнять, прижать к своему сердцу и сказать откровенно, мол, выходи за меня замуж, и он сказал ей это, чувствуя, как запылали щеки.

Она ойкнула, опешив и даже привстав. Глаза ее стали или испуганными, или изумленными, он не понял, только вздохнул и вгляделся в ее глаза, ожидая ответа.

Ливень уже утих, словно устал. Все вокруг было чисто, свежо, промыто. Урал-река открыла свои просторы, и на другом ее берегу засияли огни завода, были слышны его разные трудовые звуки, да еще в небесах погромыхивало, но это там, где-то в космическом отдалении.

— Я ведь учусь, Федор. И ты должен понять.

Она взяла его за пуговицу, наклонила голову, словно виновата в чем.

— Подожди меня…

Потом вдруг остановилась, вскинула на него глаза, прижалась к нему вся, встала на цыпочки, осторожно обняла худенькими белыми руками и, зажмурившись, доверчиво поцеловала в губы. Он задохнулся от нежности. Ему так захотелось поднять ее с земли, уложить на ладони и понести это дорогое существо навстречу всем огням и лунам, громам и дождям. Вот как он ее любил.

И, не сдержавшись, стал исступленно целовать ее лицо, Флюра сердито постучала ему в грудь, отстранилась, сказала со счастливым смехом:

— И все-таки, Федя, ты некультурный.

А ему было теперь все равно, раз он такой счастливый! Он услышал еще уже строгие ее слова:

— Если любишь, береги меня. И я тебя тоже буду беречь.

…Они стояли плечом к плечу и, еще не остывшие, молчали, переживая все это.

Где-то на верхних этажах общежития захлопали двери и зазвенели голоса. Это студенты зашумели на лестницах и в вестибюле, словно проснулись и все узнали про Баюшкина и Флюру, и очень спешили к ним поздравить, мол, мы первые отмечаем их двоих, таких счастливых среди всего человечества на вечерней, омытой всеми дождями чистой планете.

ПРИГОВОРЕН К ЛЮБВИ

Рассказ

С тех пор как пятнадцатилетним парнишечкой Костя Желудев уехал в этот большой, железный и дымный город из своей маленькой деревеньки, прошло несколько лет.

Но и сейчас он помнит слова отчима, который на проводах, похожих на пьяный праздник, став неожиданно ласковым, торопливо внушал, кивая за горизонт:

— Ты, Костька, не трусь вообще… Там — жизнь за холку держи. Вот ежели спросят тебя: ты кто? Соответственно ответ: рабочий! И грудь вперед! Чуешь? Рабо-чий… Не шантрапа босая, подпасок какой, а работный человек, который что-то такое делает железное, что-то такое… соображает. А посему в жизни положено тебе наперед первое место. Чуешь?

Костя «чуял».

Мать, отвернувшись, грустно кивала в такт словам отчима и, обняв белоголовых младших сестренок, смотрела в землю.

«Что-то такое железное» — это громадные мартеновские печи, и в утробах каждой бесновалось по солнцу, это дрожащий от гуда и гула цех, плывущие по пролетам красные шары сухого, горячего воздуха, это громыхание кранов и властные, уверенные команды сталеваров.

Здесь плавили сталь, и здесь Костя «соображал» подручным уже четвертый год.

Каждый день с утра на него вместе с жарой наваливались шумное гудение печей, стук лопат, тяжелый шепот расплавленного чугуна при заправке, звон колоколов завалочных машин и сигналы паровоза. Он входил в цеховое зарево до вечера, работал и уставал уже по привычке, и эта положенная тяжесть работы не была обременительной в его состоянии восторженности и тайной гордости за себя, от сознания серьезности дела, которое он делает.

Он любил свою работу и себя в ней. Поэтому каждый день, приходя в цех, он принимался за свою работу просто как за что-то большое, уже вошедшее в его жизнь. И он бы, наверное, скучал, ему не хватало бы цеха, окажись он вдали от него.

Да он и скучал без него по выходным, и иногда ему приходила в голову важная мысль, что если его, подручного Костю Желудева, отставить от печей, то производство непременно остановится или наверняка будет что-то не так…

Подвезли шихту.

Печь гудела, лопата выскальзывала из рук, старшие подручные поругивали Костю, а он стыдливо отводил в сторону глаза и старался. Ждал машинист заливочного крана. Ждал веселый и старательный Феликс, сидя в кабинете-кабине завалочной машины. Время как будто остановилось. Костя неприятно чувствовал жару, ругал себя и цепко держался за лопату.

Кидал и кидал…

Еще очень долго ждать вечера, когда они, подручные, схватят тяжелую железную пику и несколько раз ловко и точно ударят ею в тугое, заделанное магнезитом выпускное отверстие. Раздастся звон колокола, пламя выстрелит огненным лучом и в светлом ореоле вытолкнет из печи жидкое солнце, и оно разольется по ковшам…

Он знал, что к вечеру устанет, «ухайдакается», как всегда, и, спасаясь от жары и усталости, пил много воды в этом густом и сухом горячем воздухе среди движущихся железных звуков.

Он пил, опершись на лопату, острую газированную воду, распахнув тяжелую суконную куртку, пил медленными большими глотками, зажмурившись и блаженствуя, мысленно представляя себя где-то в голубых глубинах озера или на зеленой пышной траве, густо усыпанной росой, или на бережковом беленьком чистом песке, в том благословенном местечке вселенной, которое он найдет, будучи в отпуске, вдалеке от этой большегрузной печи, в которую запрятали и переплавляют солнце..

С прохладой в груди он всматривался в печной прогон, и взгляд его скользил по подъездным путям и терялся в стальных переплетениях цеховых ферм, где наверху, под стеклянным небом, вспыхивала, разлетаясь на искры, безмолвная звездочка электросварки.

Он ждал начальника цеха Митрофанова, молчаливого и сурового дядьку, с которым виделся почти каждый день, но ни разу по душам не говорил.

Пролет заслонил огромный заливочный кран. Наклоненный к желобу ковш с жидким расплавленным потоком чугуна осветил оранжевым светом каменную кладку и броневые окна мартена. Голубая звезда электросварки погасла.

Костя вместе с другими подручными открыл тяжелые окна, и громадная завалочная машина выдвинула к огненному окну стальной хобот, всунула и осторожно опорожнила в пламя стальные корыта-мульды с шихтой и металлоломом.

Запахло генераторным газом и расплавленным железом. Когда вспыхнули вишневые зарницы — послышалась сталеварская команда.

Костя ждал Митрофанова и гадал: прочитал тот или нет его заявление об отпуске, написанное обстоятельно, на трех тетрадных страницах в клеточку.

Отпуск ему положен честь честью, и уж он проведет его где-нибудь на берегу. Долго ли начальнику расписаться!

Костя знал, что недавно у Митрофанова умерла жена. Может быть, ему сейчас и не до заявлений…

На соседнем пролете ударили в колокол, гуданул паровоз, подающий состав с изложницами, — там сейчас выдадут плавку. Колокольный звон долго и мерно плыл по цеху. Костя прислушался к нему и тут увидел Митрофанова.

Грозный и громадный, как и все в цехе, в костюме и белой рубахе с отложным воротником, он тяжело шагал, ступая по железным плитам и рельсам печного прогона, и большая седая голова его ныряла в тень, и лицо его казалось усталым и бледным, а освещенное вспышкой пламени, бронзовело и становилось похожим на портрет с плаката.

Он смотрел вперед себя, направляясь к печи, но Косте казалось, что Митрофанов смотрит только на него и чем-то здорово недоволен.

От соседней печи хлынуло зарево — там выпустили сталь, и ослепительное золотое облако закачалось по цеху.

Костя ждал почему-то, что Митрофанов подойдет к нему, поздоровается и улыбнется, даже похлопает по плечу, как раньше, и скажет: «Привет, товарищ Желудев! Читал, читал твое заявление. Ну что ж…». Или что-нибудь другое в том же духе, но начальник скрылся в золотом облаке и словно взлетел вместе с облаком, и через минуту уже стоял на рабочей площадке, держась за поручни, рядом с мастером, и что-то кричал тому в лицо, размахивая фуражкой, зажатой в руке. Мастер разводил руками; голосов не было слышно, но Костя догадался: они доругиваются.

Каждый день их мастер, Федосий Маркович, после сменной встречи показывает маленькой худой рукой на «Крокодил» — стенную газету, в которой металлурги нарисованы очень похоже. И голубые глаза его в это время как-то светлеют и смотрят виновато.

Каждый день Митрофанов приходит к их печи, во все вмешивается и ругается с мастером до конца смены. Дело в том, что мартеновский цех за начало июля недодал стране двенадцать тысяч тонн стали.

А главное — Костина печь вместо плавок выдает аварии и долго стоит на ремонтах. Все их ругают. А печь их работает уже много лет, и ей, наверное, трудно, хоть она, миленькая, и старается вылить в ковши эти долгожданные тонны расплавленной стали.

И люди стараются. Работа их серьезная, и человек, работающий у печи, тоже нуждается во внимании. Вот ведь у Митрофанова жена вдруг померла… Жалко. В лаборатории работала. Всем цехом внимание оказали на похоронах. Внимание, оно ведь тоже бывает разное.

Двенадцать тысяч тонн — это не шуточки. Это значит, где-то на целине не хватает примерно шестисот тракторов.

Ну а если Костя стал бы директором, он бы сразу приказал разрушить старые печи и возвести новые, еще более могучие. И тогда их цех был бы передовым.

А тут еще ни мастер с виноватыми голубыми глазами, ни уважаемый Гаврилов-сталевар не дают хода. Подручный — и все тут!

Федосий Маркович обещал однажды поучить сталеварению, да махнул рукой: во-первых, нужно идти в школу мастеров, да и потом не сразу к печи допустят: не просто заменить знатного металлурга, большого специалиста в своем деле.

Костя знал, что сегодня плавка будет полновесной и печь гудит хорошо. Он только чувствовал себя неловко, наблюдая за Митрофановым, и с обидой думал, что начальник цеха о нем даже не помнит, позабыл — и все тут!

Митрофанов сходил по металлической лестнице, за ним шел мастер, Федосий Маркович, и возносил свои маленькие ручки над большой седой головой начальника.

Митрофанов обвел руками круг и показал на сталеваров.

Еще Костя успел заметить, как они, два начальника, остановились, и Митрофанов рубанул рукой воздух: мол «все», а Федосий Маркович согласно покачал головой.

Теперь Митрофанов шел к нему, Косте. Шел и глядел на него, недовольный и очень усталый. Костя видел его ноги, обутые в желтые тяжелые туфли, и над белой рубашкой старую большую седую голову. На щеках грязно-серебристая щетина. «Побрился бы, начальник».

Митрофанов остановился около, вгляделся в Костю, подумал о чем-то и глухо приказал:

— Зайдите в перерыв, Желудев.

«Ага, значит, вспомнил и о моем отпуске». Костя взял в руки лопату.

…В громадной пухлой руке дымилась чистенькая белая сигарета. Лицо Митрофанова улыбалось. Костя в нерешительности рассматривал широкий, с бумагами стол, грязные от пыли окна и стены с красными зигзагообразными диаграммами, когда простое, грубоватое «Садись, парень» заставило его вздрогнуть.

Он увидел три листка из тетради, бережно схваченные двумя руками начальника, три листочка заявления об отпуске, и еще увидел черные насмешливые глаза Митрофанова.

— Возьми другой стул. У этого поломана ножка. Сел? Ну вот… В твоем заявлении восемнадцать ошибок… Нравится? Мне нет!

Митрофанов встал и облокотился на стол. Глаза его потухли, и Костя заметил, что он сердит.

— Слушай… У тебя есть товарищи? Есть, значит. Они что, тоже неграмотные? Молодые рабочие — неучи? Неверно. Это на шестой печи неучи, поэтому — брак.

Костя хотел возразить, что-то доказать, но Митрофанов остановил его пухлой рукой и не дал говорить.

— Знаю. Ты мне все обскажи… Что у тебя на душе… Почему плохо работаете?

Костя вдруг почувствовал себя как дома и, когда те три листочка заявления, за которыми он наблюдал, легли рядом с картами заявок и отчетом, смело сказал:

— Мы не неучи. Мы работаем. А вы нас не знаете. Нам… иногда тяжело. А вот после обеда посмотрите, какую полновесную плавку выдадим…

Костя замер, а потом стал выкрикивать, защищая всех, не себя:

— Я подручный сталевара, и то со мной Гаврилов и мастер, Федосий Маркович, советуются. Никто у нас плохо не работает.

— Слушайте, Желудев! В чем тогда дело? Может, общая неорганизованность?

— Не знаю, товарищ Митрофанов…

— И я не знаю. Выкладывай свои обиды.

— Мастер не готовит меня в сталевары. А я уже четыре года хожу в подручных.

— Я запишу. Пойдешь в школу мастеров. Дальше…

— Да не обиды это. Просто не все ладно идет, и я не знаю, что главное.

— Ну, скажи мне откровенно: ты или Гаврилов, когда работаете, думаете о нашем цехе, заводе, о нашем городе… Или вы думаете о себе.

Костя засмеялся. Откровенно говорить легко.

— Сейчас я думаю об отпуске. По графику моя очередь подошла.

— Видишь ли, друг… Отпуск твой мы задержим. План по первой декаде июля мы завалили. Вот и подумай вместе со мной. Ты сейчас цеху, производству очень нужен.

Костя улыбнулся. Ему стало приятно от похвалы начальника и оттого, что он нужен производству. Он ждал, что Митрофанов скажет: «Чуешь?» — как говорил отчим, прощаясь, но начальник цеха потребовал рассказывать дальше. И Костя сказал:

— Я буду работать с плохим настроением. Отпуск не даете. Если я еще напишу заявление о комнате? Дадите?

— Есть невеста?

— Пока нету.

— Не дадим. Женатые на очереди.

— Вот видите, я прошу, а вы говорите — нет.

— Ну ладно, Желудев. Будет у тебя хорошее настроение. У всех будет. Давай вместе поднимать цех. На твоем заявлении я напишу: «Подождать». Вот видишь — пишу. Мастеру скажу, пусть даст тебе характеристику. Пойдешь в школу мастеров, поучишься, станешь сталеваром, как Гаврилов. Это хорошо, что ты не всем доволен. Ну что… будем работать?

— Будем. Отдайте мне мое заявление.

— Возьми. Не забудь — восемнадцать ошибок.

— Это я торопился.

Костя посмотрел, как Митрофанов загасил сигарету о край стола, бросил окурок в проволочную плетеную урну, заметил, что большой палец у начальника перебинтован, и почему-то пожалел его.

Костя Желудев был отчаянным мечтателем, у которого мечты пока что никогда не сбывались. И хотя он переносил это легко и не горевал, все-таки и у него иногда сердце щемило и билось, как он сам для себя это определял, не в ту сторону.

Самой светлой мечтой его было скопить много денег, познакомиться с красавицей, чтоб она была от него без ума, сесть вместе с нею на пароход Москва — Астрахань, конечно в отдельную каюту, и, забыв обо всем на свете, поплыть навстречу лучезарному будущему…

Об этом он думал каждый день, представляя все до мельчайших подробностей, и жмурил глаза от удовольствия.

Особенно здорово все это виделось ему во сне. Перед глазами качался на голубой волне белый двухэтажный пароход, кричали над пристанью чайки, матросы подавали сходни, капитан вежливо приглашал подняться по ковровой дорожке на палубу и вообще чувствовать себя как дома.

Потом, конечно, раздавался торжественный гудок, провожающие махали платочками, оркестр торопился доиграть прощальный вальс, и пароход отчаливал, рассекая грудью знаменитую на весь земной шар реку, ту, которая и широка, и глубока…

Полный — вперед! И плыви! И никакой тебе лопаты!

Но каждый день пароходы уплывали по реке, скрывались в далекой дымке, и каждый день у Кости тоскливо замирало сердце, он никуда не уплывал, а оставался торчать в дымном городе, где жил и работал. Вот и этим летом…

Начальник цеха вернул заявление об отпуске с короткой резолюцией: «Подождать».

Сбереженные новенькие почти триста рублей разошлись по мелочам и потрачены на разную ерунду, да и красивой девушки пока не было. Вернее, их было очень даже много в его городе, просто он еще ни с одной не успел познакомиться.

Костя усмехнулся и зевнул, успокоив себя мыслью, что это не такая уж большая беда. Думать о красивых девушках сегодня очень уж не хотелось. Он устал, придя с работы в свое ставшее давно уже родным и привычным общежитие под громким названием «Интернат молодых рабочих», и, съев в столовке тоже привычные борщ и котлеты, поднялся на верхний этаж, сел на своем любимом месте у окна и смотрел на город.

Касаясь коленками холодных ребер батарей, навалившись грудью на подоконник и положив на него кулаки, а на кулаки — лохматую голову, Костя с легкой грустью в серых прищуренных глазах разглядывал залитый устоявшимся вечерним зноем двор, в котором мужчины за столиком «забивали козла», орала соседская ребятня, а домашние хозяйки открывали артиллерийскую стрельбу, выбивая ковры от пыли.

Идти ему решительно никуда не хотелось и, повздыхав об уплывшем в свой законный сказочный рейс пароходе, он, как всегда, принялся обдумывать свою молодую нехитрую жизнь.

В последнее время ему не давали покоя слегка сумасшедшие мысли о том, кто он, собственно, такой и зачем он вообще живет на планете.

Это его занимало.

Он видел себя, высокого, костистого и лохматого парня, в огромном стечении народа, видел со стороны, как этот парень неуклюже толчется среди людей и все на него укоризненно смотрят, будто хотят спросить: «Это кто такой?»

Он бы, конечно, ответил словами отчима: «Рабочий». Грудь вперед, колесом, пожалуй, была бы не к месту, поскольку их цех запорол план, должник государственный, да, ко всему прочему, и ошибок в его заявлении восемнадцать. Да, пожалуй, до рабочего ему далековато…

Вот начальник цеха обещал определить его в школу мастеров. Костя с радостью пойдет учиться после этих тяжелых четырех лет работы подручным. Он выйдет оттуда сталеваром, примет печь и выведет цех из прорыва…

Тогда будет и отпуск вовремя, да и комнату дадут, и лучшая девушка страны сама бросится на шею, как правильно сказал поэт Маяковский.

Костя размечтался, будто он уже получил комнату и вроде стал ее украшать. Первым делом купил и повесил красивый оранжевый абажур, как у всех в городе. Те столы, громоздкие, с ящиками, которые он видел в магазине, стоили дорого. Для начала, наверное, можно обойтись подоконником, на котором уместятся и книжки, и чайник, и разные рубашки. Конечно, кровать-раскладушку куда-нибудь в уголок, чтоб уютно было.

Костя вздохнул, подумав о бархатном диване с красно-белыми полосами, виденном им у кого-то. На таком диване здорово можно отсыпаться после смены, но на него, если купить, уйдет вся зарплата. Зато всю комнату он увешал бы картинами, чтоб как в музее.

А пока вот пристанища такого нету, а есть общежитие молодых рабочих, которое, хоть и стало родным, но порядком надоело, и не только ему одному.

Многие отсеивались, уходили в семьи, в зятья, или строили индивидуальные дома на Крыловском поселке, далеко в степи, рядом с кладбищем.

Костя им не завидовал. Если уж он женится, то приведет невесту к себе, для самостоятельной жизни, как он говорит. Конечно, он привел бы знакомую девчонку Женю, например, показал бы ей комнату: мол, чего там, живи и радуйся.

Костя помнит ее, веселую, синеглазую, и крепкие кулачки, упершиеся ему в грудь, когда хотел ее обнять.

Он всегда целовал девчонок, когда провожал их домой. Девчонкам это нравилось. К утру губы становились солеными. Но Женя была строга и на все Костины ухаживания только загадочно ухмылялась и говорила: «Вот еще новости». Она работала монтажницей на строящейся кислородной станции, и Костя чувствовал к ней двойное уважение: не позволяла вольностей, как другие, и работала на такой важной стройке, окончания которой ждали доменный, мартеновский, сталепрокатный и другие цехи.

Она сама поцеловала его однажды, когда он провожал ее. Он, рассказывая ей что-то, засмеялся, и за высоким забором ее дома загремела цепью и залаяла собака. Костя снова рассмеялся, но Женя попросила: «Тише», и, когда за забором раздался чей-то грубый бас: «Евгения, это ты? А ну-ка, иди домой!», поцеловала. Поцелуй был долгим, доверчивым и горячим. Костя успел тронуть рукою тугие маленькие груди и сильные, плотные бедра и восхитился: «Вот смелая, я, наверное, на ней женюсь».

Он много раз провожал ее, и его уже знали в доме и отец, и мать, и два Жениных старших брата. У ворот, на которых была прибита вывеска: «Во дворе злая собака», его всегда встречал младший братишка Жени — конопатый и белобрысый Генка, которому он помогал запускать в небо змея. Костя знал, что живут они богато, и все время удивлялся, что работает только одна Женя. Отец на пенсии, два брата, здоровые красивые парни, встречавшие Костю с ухмылкой: «А-а! Работяга пришел!» — нигде не работали.

Отец Жени, прихрамывая и низко приседая к земле, показывал Косте километровые огороды и сад — «парк культуры», как он его называл, на спуске к реке, с тяжелыми желтыми яблоками, присматривался к молодому парню, интересовался работой и советовал: «Иди в сталевары. Пора!»

Однажды Костя провел целый день у них в доме, вернее, работал вместе со всеми. Женя была злой, ни с кем не разговаривала. Косте было приятно бросать в ведра розовые булыжники картофеля, относить полные мешки и корзины в подвал, в котором стояли кадки с солеными огурцами и помидорами, и он думал, что это здорово, когда у населения есть свои продукты. Но тогда же он увидел, что в сарае и погребе не хватало места для яблок, картофеля и капусты, и подумал: «Куда им столько?».

Потом его позвали обедать. Он долго мыл черные руки, обмылок выскальзывал из ладоней, как рыба, и Косте было странно оттого, что у них он жестоко устал, больше, чем у горячей мартеновской печи.

На столе было вдоволь разной еды, крупные куски мяса и много водки.

Женя нервничала. Костя ел и дивился: все было невкусным. Он думал, что его усталость не оттого, что было тяжело, а оттого, что всего было много, что семья Жени вырастила все эти блага не для себя, а на продажу. А потом это подтвердилось, когда сидели у телевизора и отец сказал: «Завтра надо бы пораньше на базар».

Как-то Костя пришел к ним в выходной, чтоб пригласить Женю в кино. За дверью кричал отец, кричала и Женя. Костя слышал их голоса:

— Поедем и продадим!

— Я не поеду. Мне стыдно!

— Все вместе — быстрее управимся!

— Не поеду. Уйду я от вас!

Что-то за стеной загремело.

Братья сказали Косте: «Выйди-ка». Костя услышал ругань отца: «Вертихвостка» — и крик Жени. Он распахнул дверь и успел перехватить руку отца, который хотел бить Женю.

Отец недобро взглянул на него. «А, это ты» — и сильно хлопнул дверью. Женя плакала.

С тех пор он не был там и давно не видел ее.

Что и говорить, знакомых девушек у него много, но ни с одной он по-настоящему не дружил. Просто встречался, ходил в кино, по парку, провожал, обнимал в подъезде, ну, целовался… В общем, они все были жизнерадостны. Но этой самой любви в них не было.

Обычно в субботу он не знал, куда себя девать, а сегодня вот и небо какое-то неопределенное: обложило тучами, а дождя нет. Успокаивало только то, что они сегодня все-таки выдали полновесную плавку с опережением графика почти на час. Мастер одобряюще хлопал рукавицею по мартеновской печи, голубые глаза его ласково искрились: мол, так держать, миленькая, а Косте хотелось, чтобы он похлопал по плечу и сталеваров. В общем, отлегло у всех на душе. Все-таки победа. Каждый день бы так!

Но вот сейчас, в этот субботний вечер, не хватало ему полновесного настроения, праздника какого-то.

Фильмы он уже все пересмотрел. В театре духота, в парке на танцах толкучка, а шляться по главной улице он терпеть не мог: там тоже толкучка, шаркающий шум подошв, утробный гвалт сопляков с подбритыми бровями в красных рубашках и визг девчонок на каблуках-гвоздиках.

Услышать музыку или чтобы кто-нибудь запел песню — диковина.

Костя тосковал о карнавалах, о песнях, как в Венеции (он видел в кино), где всем хорошо, весело, все молоды и жизнь бьет ключом.

Костя закурил сигарету и выдул изо рта облачко дыма. Зной разморил его и клонил ко сну. Все вокруг было горячим: и город, и стены домов, и подоконник, обжигающий локти. И скука горячая. В комнате и на улице стало вдруг темно и душно.

Он высунулся наполовину в окно, раскрытое в небо; внизу был виден зеленый двор, кусты, разросшиеся по грудь домам, площадь, которую огибали медленные трамваи с сонными людьми, как ему казалось; снизу, со двора, доносились резкие взвизги ребятишек; где-то радиола тянула грустное танго, и над всем этим, над крышами, молчало темное небо — сплошная туча, будто все там, в небе, остановилось, сомкнулось и ждало грома.

Костя хотел дождя, грома и молнии, и большой сказочной радуги, как в степи. Но в городах она бывает редко.

Он злился, что туча вот так и будет лежать на крышах, но вдруг в ней ударило неожиданно три раза подряд, железно загудело — и началось. Грома тяжело проваливались вниз и ударяли землю, словно бомбили и хотели ее расколоть. Желтые молнии взрывались прямо у глаз.

Хлынул ливень с ветром.

Костя повеселел. Похоже, что в небе кто-то разбушевался.

Зеленые купы кустов лохматило, и ветви раскидывало ветром, ударяло о стены, о палки ливня. Молния вспыхивала, и тогда желтели тугие струи ливня, и Костя видел, как эти струи ломались и рассекались об угол стены и в пролет дома со свистом устремлялся белый веер воды. Небо с громами, молниями и водой обрушилось на город, и теперь вместо зноя была сплошная вода.

Он не ожидал такого. Он думал, что так может быть только где-нибудь в степи, в лесу, в горах или на море, а не здесь — в душном и пыльном городе. Перевесившись через подоконник, он взглянул вниз: по асфальту панели, мимо подъездов, подмывая садовые заборчики, торопился поток мутной дождевой воды, он торопился, затопляя улицы, вниз, к большим и тяжелым водам заводского пруда. Ему вдруг представилось, что, запутавшись в ливне, бежит по этому водовороту его знакомая девушка Женя, бежит, спасаясь от молний и грома, и негде ей пристать и спрятаться: все подъезды забиты людьми.

Все-таки она ему нравится, хоть и задается и горда. Что-то вроде жалости и тревоги шевельнулось в его душе, и он почувствовал, как кольнуло сердце. А когда еще раз ухнул в отдалении запоздалый гром, он успокоился, подумав: «В такую погоду она и носа не покажет. Сидит небось сейчас дома перед зеркалом и спокойно выдумывает себе новые прически».

Когда же ливень прекратился и стало очень тихо, он совсем успокоился. Крыша соседнего дома осветилась солнцем, будто там расстелили сушить оранжевое полотно.

Внизу какая-то босая женщина в полосатом платье без рукавов, наклонив голову под водосточную трубу, мыла волосы, и было в этом что-то домашнее, и не было небесного страха, а просто — земля, город, тихий двор и эта женщина один на один с притихшей стихией, моющая волосы.

Воздух стал голубым и свежим. Деревья стояли влажные и дымные, с черными замшевыми стволами. Над площадью и проспектом, уходящим в степь, встала темно-синяя стена еще погромыхивающего неба, и на этой стене, как нарисованная, раскинулась полукругом радуга.

Костя вскрикнул, радуясь, что увидел ее, что случилось так, как он хотел. Радуга вымахнула на чугунном фоне неба, яркая, с желтыми, синими, зелеными, красными обручами, которые светились насквозь и наполовину ушли в землю. Все это походило на праздник, и Костя любовался этим нечастым в городах зрелищем, как маленький.

И вдруг он увидел Женю.

Она выходила из радуги, как из ворот, и было в этом что-то необыкновенное и сказочное, и Женя была какая-то необыкновенная. Она шла одна, шла торопливо по проспекту, по направлению к его окну, и махала рукой.

Выпорхнули откуда-то воробьи и стремительно пролетели мимо глаз Кости, близко-близко, круглыми серыми камнями.

И снова вдруг пошел дождь. Полилась с неба светлая тяжелая дождевая вода. Пошла надолго, заливая воздух.

Костя увидел, что Женя побежала, и еще увидел бегущих по площади людей. Дождь растрепал радугу у него на глазах, она погасла, воздух набух водой, и дома стояли как погруженные на дно. И бежали кругом люди. И Женя бежала. Бежала к его подъезду, и вода била ее по голове и спине и путалась в ногах.

Костя набросил на себя пиджак и скатился вниз по лестнице.

Женя вбежала в подъезд и, увидев Костю, схватила его за рукав. Она всматривалась в него блестящими синими глазами, а от нее веяло теплом, пахло дождем и травой. Вымокшая, в светлой куртке с молниями-застежками, в черной юбке, туго облегающей бедра сильных ног, она сняла с волос красную косынку, и они, черные, красиво упали ей на шею. На загорелых круглых щеках, когда она говорила, образовывались две ямочки у рта, и у нее сразу улыбались глаза и чуть припухшие губы. Она сказала ему доверительно и устало, с затаенной болью и страхом:

— Слушай, Костя! Я поругалась с отцом и вообще… ушла из дому.

Губы ее чуть подрагивали, а синий взгляд ее распахнутых больших глаз, опушенных ресницами, был проникновенным и милым.

Костя весело засмеялся и хотел похвалить: мол, давно пора, но Женя остановила его, положив мягкую маленькую руку на плечо.

— Ой, не спрашивай, потом! Помоги донести чемоданы. Я к Тамаре жить перебралась. Пойдем.

Костя не стал ни о чем расспрашивать. Он смотрел на Женю, на ее чистое круглое лицо, волосы, красиво обрамляющие шею, и ловил ее растерянный взгляд, который спрашивал: «А ты хороший товарищ? Ты не подведешь?»

Костя не подведет. Он размашисто шагал, и Женя поторапливалась, догоняя его, и они шагали вместе, словно оба бежали из дому и вот идут за чемоданами, в которых невесть какое богатое приданое.

В одном из подъездов около Жениных чемоданов дежурил ее младший братишка. Белобрысый и конопатый, он одиноко стоял около них и горестно всхлипывал.

— Иди домой, Гена! Ну-ну… Я скоро приду.

Гена утирал нос кулаком и бормотал:

— Мамка плачет, папка ругается…

Женя обтерла его лицо платком и засмеялась:

— А ты-то чего разревелся?

— Да это я так…

— Ну, беги домой!

Костя подхватил чемоданы, и они пошли по проспекту вниз, к заводскому пруду, где жила Тамарка, подруга.

— Ну вот. Теперь я… одна, — задумчиво вздохнула Женя.

— И как же ты будешь дальше жить?

Женя не слышала его вопроса. Она шла, опустив голову, и смотрела себе под ноги.

Костя пожалел, что сам он пока не самостоятельный и нет у него своей комнаты. Он представил себе, что она есть, отдельная, в зеленом квартале, где-нибудь там, за последней остановкой трамвая. Вместо Тамарки он прямиком бы привел сейчас туда Женю с ее чемоданами, и, вообще, это было бы здорово! Например, он приходит с работы «усталый и на лбу морщинка залегла», как поется в одной старой песне, а Женя встречает его в дверях, и подает пушистое полотенце, и смотрит на него своим синим взглядом…

— Слушай, Костя! Пойдем завтра на пруд? Уедем далеко-далеко… На целый день! Ты достанешь лодку?

Костя взглянул на Женю, увидел молочно-белые зубы, улыбку, чуть припухшие губы и две ямочки на щеках, вздохнул, вспомнив о белом пароходе, который уплывал без него, и согласно кивнул.

На водной станции утром Костя выстоял в очереди целый час и взял напрокат легкую, покрашенную розовой краской лодку с большими тяжелыми веслами. До самого вечера это их с Женей дом и корабль.

Предстоял очень приятный жаркий воскресный день.

Было людно и шумно около воды. Жители купались и загорали и играли в мяч на песчаной косе с кустами, именуемой заводским пляжем.

Голые малолетние граждане, окружив Костю, плаксиво упрашивали: «Дяденька, прокати! Ну, дяденька…»

«Дяденька» катал этот взвизгивающий от восторга детский сад около берега, пока не пришла Женя.

Она была одета легко: красное без рукавов ситцевое платье в горошек, волосы прихвачены косынкой, на ногах босоножки. В руке она держала сетку, полную помидоров. Он смотрел на улыбающуюся Женю, на ее крепкое тело, и сердце у него екало от ожидания чего-то необыкновенного и волнующего…

Город медленно отступал назад, многоэтажные белые дома на берегу чуть покачивались в знойном мареве, и стены, окна и крыши, отраженные в голубой воде, дробились, расплывались и смывались волной от лодки, которую ходко вел Костя, направляя на широкий водный простор к солнцу.

Солнце било по голой спине, он ритмично взмахивал веслами и любовался городом, босоногой Женей, жмурившей глаза от солнца, и темным заводом на другом берегу, с трубами и дымами, отражающимися в воде.

На душе хорошо, потому что вода и небо, да еще город на берегу чем-то напоминал и Венецию.

Они плыли, он смотрел на Женю, и ему хотелось поцеловать ее в губы, а потом уж плыть, но вокруг был народ, и нужно было работать веслами. Впереди еще целый день, их день, и уж чего-чего, а нацеловаться они успеют вдоволь.

Им никак не удавалось остаться вдвоем: город и люди окружали их со всех сторон. Жене было жарко. Ей хотелось снять платье и понежиться в купальнике, но было стыдно, и она терпела.

А тут еще откуда-то будто вынырнула, появилась лодка с мощным мотором. Она неслась быстро, рокотала, раскраивала водную голубую целину, отчаянно разгонялась, будто вот-вот зароется в глубину.

Слышался хохот и визг девчат, громкие выкрики парней, плясовые гаммы аккордеона, и чей-то очень веселый мужской голос лихо орал в небо, словно оповещая вселенную:

Никто тебя не любит так, как я!

Никто не приголубит так, как я!

Никто не поцелует так, как я!

И-эх! Любимая, хорошая моя!

Моторок было много. Они исчезли, и после них, горделиво летящих по воде, оставались быстро стихающие волны. Костя посмотрел на покачнувшийся борт своей лодки и с сожалением отметил, что у него уже устали руки от весел.

Женя ела помидоры.

Дымное красноватое солнце всплывало над заводом, отражаясь, качалось на сквозной белесой воде, вода там становилась темной и синей; солнце дробилось на густые лучи-линии, которые плыли, смешивались, загорались посередине отражения яркой звездой-искрой и ленивыми золотыми лопухами покачивались на воде от берега до самого горизонта.

Еще Костя подумал, что все вокруг похоже на мир, беречь который каждый день призывают газеты, и еще есть другой, личный мир, куда он устало сейчас ведет лодку.

Это одно и то же.

Их обогнал кренящийся парусник, на полотнах которого была цифра «88».

Женя громко читала какие-то стихи. Костя вслушивался.

Ты мной приговорен к любви

На много, много лет…

Ее чистый девичий голос звучал как заклинание:

Отныне это наши дни.

В них больше «да», чем «нет».

В мирной большой тишине рабочего города раздавался ее голос, который словно вещал от имени всех женщин земли:

Любовь переживет века

Не без смертей и войн…

Костя думал о том, каким будет этот воскресный день: просто времяпрепровождение или ожидание чего-то серьезного; скажет он Жене, которая сегодня была очень красивой, что она ему нравится и что вообще не мешает им взять и пожениться, чтоб каждый день быть вдвоем.

И пусть плывет себе где-то белый красивый пароход, о котором Костя мечтал, а ему здесь, на лодке, хорошо рядом с Женей и никого нет, а там, наверное, много разных неудобств и жара на железной палубе.

— А знаешь, Женя… Ты красивая.

Вода наплывала на лодку, как голубое полотнище, раздвигалась у бортов, ныряла под корму.

Костя смотрел на город, на завод, на берега, на далекие дома с солнцем в каждом окне и чувствовал, как в груди его поднималось то хорошее ощущение полноты жизни, которого так не хватало ему в последнее время. В его душе возникало равновесие, когда самое трудное: и мечты, и грусть, и тоска, и отчаяние — прошло, сгорело, рассеялось как дым и впереди — все только хорошее.

Конечно, на заводе, в цехе, положение выправится, и его печь выдаст стране сталь…

Лично он твердо знает, что любит работать и ему нравятся люди, и сейчас он сможет спокойно ответить на главный вопрос о смысле жизни, который еще вчера не давал ему покоя.

Он посмотрел, на Женю, на завод, смахнул ладонью пот со лба, удивился и восхитился, и почувствовал горячее дыхание брони домен, ровный гул рабочего шума, и вдруг ощутил себя частицей рабочего класса страны, и еще ощутил себя причастным к жизни и воскресной мирной толчее на берегах реки.

И за все это он должен быть в ответе.

И этим радостным, ласково-тревожным чувством, которое он испытывал первый раз в жизни, он приговорен к любви на много, много лет.

Content

Золотаюшка

МЯТЕЖНЫЕ НЕБЕСА Рассказ

ОТ РАССТРЕЛА ДО РАССВЕТА Рассказ

СВЕТЛАЯ ПЕЧАЛЬ Маленькая повесть

ЗОЛОТАЮШКА Рассказ

ГРОМ СПИТ В КОЛОКОЛАХ Маленькая повесть

КАРИЕ ГЛАЗА Рассказ

ЖЕЛЕЗНОЕ ЭХО Маленькая повесть

ПЛАМЯ Рассказ

ПРИКОСНИСЬ К МЕРИДИАНУ Рассказ

СТАЛЕВАР БАЮШКИН Маленькая повесть

ПРИГОВОРЕН К ЛЮБВИ Рассказ