Елена Колядина

Ангел, вышитый крестиком

Рассказы о любви до слез

Вязаное счастье

Марина легла и обняла свитер мужа, как малыши обнимают любимого медвежонка – замурзанного, со скатавшейся ниткой, засохшим пятнышком томатного сока и дырочкой в боковом шве. Она вдохнула родной запах и принялась плакать. Марина не признавалась себе, что плакать мучительно приятно. Разве может быть наслаждение в слезах? И страдала от того, что с каждым днем запах истончался, слабел, и теперь уже свитер больше отдавал пылью и овечьей шерстью, чем телом мужа. Она не стирала его целую осень и всю зиму, потому что… Потому что кто из брошенных женщин не обнимал и не вдыхал аромат футболки или джемпера любимого мужчины?

Нет, конечно, Дима ее не бросил. Он ушел, потому что так сложилась судьба, и он ни в чем не виноват. Он же мужчина, а она не смогла дать ему того, что обязана дать женщина – сына или дочь. Он хотел, чтобы все было, как создано небесами – двое просто любят друг друга, а потом она говорит: «У нас будет ребенок». А с ней, с Мариной, приятное и естественное дело превратилось в цепь технических мероприятий, занявших аж семь лет! Сперва она боялась забеременеть – хотела получить диплом о втором высшем и найти денежную работу, а с ребенком кто на хорошую должность возьмет? – и мужу приходилось вечно думать «как бы чего не вышло». Потом решила, что пора, и стало еще хуже. После каждого объятия она принималась размышлять, забеременела или нет? Или вдруг это будет мальчик, а не девочка, как ей хотелось? А как они его назовут? Где поставят кроватку? В какой кружок будут водить на дополнительные занятия? А, может, в студию раннего развития по системе Монтессори?

– Ладно, фигурное катание или английский, там видно будет. Главное, чтоб здоровенький родился, – прижавшись щекой к плечу мужа, вслух мечтала Марина.

Но каждый месяц надежды рушились. Марина выходила из ванной, пряча заплаканные глаза. Опять ничего не получилось… И если сперва она напоминала мужу по телефону: «Тест не забудь купить», то потом стала заходить в аптеку сама, тайком, и дожидалась, пока Дима уйдет из дому, прежде чем взглянуть на полоски и опять убедиться, что вторая не появилась.

Дима злился. Ему хотелось страстного секса, а не комплекса упражнений: «Нет-нет, эта поза неудачная для зачатия! Нет-нет, теперь я должна полежать спокойно. Нет, не сегодня – завтра самый благоприятный день». Потом пошли витамины по схеме, анализы, УЗИ. Самое смешное, что он-то как раз еще и не думал о детях: «Мариша, пусть все будет, как будет». Но она постоянными мыслями, разговорами, действиями, вертевшимися только вокруг ее цели, напугала и разозлила его. Но самое отвратительное началось, когда Марина объявила, что они должны попасть в региональную квоту на ЭКО. Он пришел в ужас от этого слова – экстракорпоральное оплодотворение. И не выговорить! Больше всего его бесило, что все решалось без него.

– Дима, я созвонилась с центром, нас ждут на обследование. Ты сможешь взять на работе день?

– Я никуда не поеду, – сказал он и положил трубку.

Марина примчалась домой разгневанная.

– Как это ты никуда не поедешь, если я уже договорилась?! Там шанс более шестидесяти процентов. Если сейчас не попадем в список, тоже самое придется делать за деньги!

– А что потом, если в эти шестьдесят процентов не попадем? Суррогатное материнство? Я устал чувствовать себя ничтожеством, которое даже ребенка нормальным способом сделать не может…

Он ушел в понедельник. Просто оставил под зеркалом в прихожей – она даже не сразу ее заметила – записку, и ушел. Марина знала – живет у матери. А в Новый год добрые люди сообщили: «Твой-то квартиру снял, женщина появилась, кажется, вместе работают». Она со страхом ждала известия о том, что «сожительница» ждет от мужа ребенка и с ненавистью шептала: «Хоть бы не забеременела!». А потом нашла в сети фотографию разлучницы, распечатала и, перекрестившись, яростно исколола ее живот скрепкой.

– Марина, так нельзя, ты себя всю съела, – вздыхала подруга. – Живешь слезами, воспоминаниями, злостью. Димка, конечно, подлец, но пусть хоть он будет счастлив!

В один из дней, когда снег начал бурно таять, Марина пошла с работы пешком – подышать воздухом, размяться, а то от компьютера шея уже не поворачивается, и в глазах песок. Остановившись перед светофором, увидела объявление на стене цветочного павильона. Прочитала мельком: «Дорогие женщины! Дому ребенка нужны вязаные шерстяные носочки в резиновые сапоги для детей от 1 года до 3 лет. Служба «Милосердие». Контактный телефон…». Перешла на другую сторону проспекта. А потом побежала назад, расталкивая спешивших навстречу пешеходов.

– Дура! – крикнули из кабины автобуса. – Куда лезешь!

Марина оторвала от объявления трепыхавшийся язычок с номером телефона и пошла, радостно улыбаясь.

Дома она вытащила из шкафа свитер мужа, прижала его к лицу, а потом решительно засунула в стиральную машину.

Из распущенной шерсти – выстиранная пряжа распушилась, стала мягкой и вкусно пахла «Ленором», – получились восемь пар носочков. Мысочки Марина связала из других ниток – купила два ярких моточка: желтый и красный.

Через неделю вместе с еще тремя женщинами она стояла на крыльце Дома ребенка.

– Входите, пожалуйста! – сказала директор. – А вот и наши детки. Ребята, поздоровайтесь с гостями, они вам подарки принесли – новые носочки. Выходим в раздевалку, не бежим, осторожно идем. Сейчас все оденемся и пойдем гулять!

Беленькая, как ленок, маленькая девчушка кинулась к Марине и обхватила ее за колени. Марина присела и взглянула в серые глаза с белесыми ресничками.

– Ты ко мне пришла?

– К тебе, маленькая. Как тебя зовут?

– Аня.

Девочка обняла Марину за шею, потом потрогала ее щеку, ворот джемпера, прядь волос и сказала:

– Ты красивая! У тебя беленькая кофточка. Ты вкусно пахнешь. Ты хорошая. Ты мама?

– Не знаю, – растерянно сказала Марина, чувствуя, как набегают слезы, и полезла в сумку. – Я тебе носочки связала.

– Красивые! А меня вязать носочки научишь?

– Обязательно, моя родная! И носочки, и варежки, и кофточку.

Два билета на ковер-самолет

– Зачем тебе это старье? – Егор бросил связанный скотчем ковер в багажник и отер ладони, словно пришлось держать что-то грязное. – Мало у нас дерьма в доме!

Настя виновато молчала. Да, чужие вещи – в коробках и «россыпью», громоздились в прихожей. И на лоджии тоже. И даже – слава богу, любимый об этом не знал – под их кроватью.

– Склад какой-то! Вшивый рынок! – злился Егор, повалив в потемках очередную набитую сумку или пластиковый мешок.

– А старухами-то воняет! – скривился он, когда, закрыв багажник, они с Настей сели в машину.

Действительно, в салоне явственно запахло корвалолом и чем-то чистеньким, но бедным: смиренным прозрачным тленом, «смертным» – платочком, чулками со штанишками и платьем, приготовленными на собственные похороны.

Настя снова виновато-просяще поглядела на Егора.

Ковер – единственная вещь, которую она взяла из бабушкиной комнаты. Но разве объяснишь кому-нибудь, почему?

– У тебя паранойя, – сказал бы Егор, попытайся она рассказать всю эту историю… – Лечиться пора.

«Может, и пора», – вздохнула Настя.

– Этот ковер мы с твоим дедом из Молдавии привезли, – бабушка протянула исхудавшую, в синяках от капельниц руку и дотронулась до темных, местами поредевших нитей. – После свадьбы поехали в Кишинев и там с рук на толкучке купили.

Она заулыбалась, даже хихикнула, и смущенно поглядела на Настю.

– И на этом ковре вы занимались сексом, – засмеялась Настя.

– Ох, бессовестная! – довольно лицемерно воскликнула бабушка. – Разве можно незамужней девушке так говорить? Мы раньше и слова-то такого не знали. И ничем на этом ковре не занимались, потому что он висел на стене. Должна была родиться твоя мама, а в нашем бараке так дуло, что по утрам под порогом половик примерзал к полу, – она неожиданно замолчала, а потом твердо сказала: – Когда я умру… Молчи! А я умру скоро. Выбрось из комнаты весь этот хлам. Возьми только ковер. Обязательно возьми! Когда будут мучить сомнения, а обратиться не к кому, и не с кем посоветоваться – с твоим-то Егором поделиться сокровенным невозможно, я знаю – просто посмотри на этот ковер. И ничему не удивляйся!

Настя хотела повесить ковер на стене над диваном, но Егор сказал, что не собирается смотреть телевизор, вдыхая аромат старушечьей богадельни.

– Как на кладбище! Хоть бы в химчистку сдала! – с досадой бросил любимый.

– Хорошо, – согласилась Настя и положила ковер на старинный венский стул в кухне. Готовила ужин и поглядывала на узор, хоть и угловато, схематично, но изображавший деревья и цветы.

«Бабушка, тебе хорошо сейчас? Ты встретилась с дедом?» – мысленно спросила у ковра Настя. И вдруг птица на ветке орешника встряхнула клювом, словно собралась издать веселую трель, а цветок мальвы явственно стал больше и ярче! Настя вздрогнула и уронила в сковороду металлическую лопатку, которой переворачивала кусочки рыбы в кляре.

– Ну чего, скоро там? – перекрывая шум телевизора, крикнул из комнаты Егор. – Сдохнешь, пока твоего ужина дождешься! Надо было пиццу заказать, давно бы уже привезли.

– Да-да, пять минут, – невпопад отозвалась Настя, подхватила лопатку, судорожно включила вытяжку, обернулась к ковру и шепотом спросила: – Егор хоть немного меня любит?

Виноградная лоза на ковре медленно поникла, а с розы посыпались лепестки.

В субботу Настя заказала такси и повезла ковер в химчистку. На сайте химчистки было сказано, что старый ковер осмотрит специалист, аж кандидат искусствоведения, и даст советы по реставрации.

– Максим Васильевич! – позвала приемщица, когда Настя спросила про искусствоведа.

К стойке вышел мужчина лет тридцати в очках, джинсах, вязаном джемпере и улыбнулся Кате.

– У меня тут волшебный ковер, – вдруг весело сказала Настя. – 50-х годов прошлого века. Взгляните, пожалуйста.

– С удовольствием, – Максим Васильевич внимательно поглядел на изнанку, затем развернул полотнище. – Нет, это гораздо более старое изделие. В двадцатом веке молдавские узоры приобрели черты упадка, краски были ядовито-анилиновыми, фон – черный. А у вас, видите, дерево опирается на корень, но веток нет, листья и цветы растут прямо из ствола, а цвета – теплые, мягкие. По технике ткачества молдавские ковры относятся к гладким, безворсовым. Неплохой экземпляр. Не музейный, конечно, но замечательный.

– А вы в музее работаете?

– Да, заведую отделом ковров и гобеленов в государственном музее декоративно-прикладного искусства, а по выходным дежурю в химчистке – иногда приносят редкие изделия, даже антикварные, тогда уговариваю хозяев передать или продать их на хранение в нашу коллекцию.

– Какая интересная у вас профессия!

– Пока не жалею. А вы чем занимаетесь?

– Я – человек финансово неуспешный, незаметный, – со вздохом сказала Настя. – Работаю в благотворительной организации: принимаю вещи, которые мы потом через наш склад передаем нуждающимся. Иногда вещи приносят мне домой. Человек, с которым мы вместе живем, просто бесится – недавно не пустил женщину, которая привезла детскую кроватку, а это такая востребованная вещь у одиноких мамочек! У нас на лоджии сейчас две детские ванночки, трехколесный велосипед, мешок постельного белья и коробка обуви.

– А могу я у нас в музее бросить клич на сбор вещей?

– Было бы здорово. Только вещи нужны почти новые, чистые, приоритет – детским кроваткам, коляскам и одежде для мужчин. Туфли на шпильке и вечерние платья, к сожалению, не нужны – не востребованы у многодетных и социально незащищенных.

– Все понял. Оформляем ваш замечательный ковер в чистку? – Максим Васильевич с улыбкой начал складывать полотнище.

– Да, – сказала Настя. – Ой, подождите, секундочку.

Она поглядела на узор и быстро прошептала: «Это он, моя половинка?».

Затрепетали листья орешника, роза стала белоснежной, а птица на ветке залилась радостной трелью.

На улице Настя взглянула на все еще сжатую в руке квитанцию и засмеялась. ФИО заказчика, адрес, телефон. Изделие: ковер-самолет, двухместный. Степень загрязнения: чище чистого. Дефекты: нет. Особые отметки: есть два билета на выставку французских гобеленов. Идем?

Белый танец под черным небом

Всю ночь шумел океан, и венчались в черной бездне золотистые звезды, ставшие под утро бледно-зелеными. Лента зари, разгораясь, заливала розовой дымкой заросли цветущих бугенвиллий, оплетавших бунгало, облаками лежавших на каменной ограде. Огромные розы, только что политые садовником, роняли тяжелые капли на зеленый газон, вода с шумом била из шланга по дорожкам и с шорохом – по стволам пальм с гроздьями рыжих плодов.

Марина проснулась, и, не открывая глаз, окунулась в безмятежные запахи и звуки. Кто-то уже с шумом бросился в бирюзовый бассейн. Запахло кофе и сдобным хлебом. И – Марина знала наверняка – весь сад был усыпан лимонами и мандаринами! Откуда она могла об этом знать? Ведь на море ни разу за всю прежнюю жизнь не бывала, белый песок со склоненными пальмами видела только по телевизору, в рекламе шоколада и шампуня. Марина тихо встала, проскользнула на балкон и, смеясь от счастья, посмотрела вниз. Вот же они, мандарины, висят на деревьях, как новогодние игрушки! А в траве – лимоны!

Медовый месяц на островах, на берегу океана – еще год назад Марина даже мечтать о таком не стала бы: нужно жить реальной жизнью и по одежке протягивать ножки. Хотя бы один раз побывать на море, пусть недалеко и недорого, в Абхазии или Крыму – даже такой отпуск был бы для нее желанным. Но жизнь, долго относившаяся к ней равнодушно, вдруг вспомнила, покаялась, оглушила заботой и любовью, завалила подарками.

Марина была швеей, шила шторы. Если бы ее жизнь была сказкой, про нее, Марину, сказали бы нежно – златошвейка. Из-под ее волшебной иголки и швейной машинки-фокусницы струились фалды занавесей для маленького самодеятельного театра, кружились складки штор для детского кафе и бурными волнами набегали ламбрекены для городского загса. Вот только платили за неповторимые изделия – почти «хэнд-мейд», ручная работа, значит – мало. Потому что, собственно говоря, обитатели маленького городка заказывали, что подешевле, попроще, в рамках бюджета, недорого. Марина вздыхала и соглашалась, а потом ночи не спала, придумывая за копейки небесную роскошь для музыкального зала детского сада или стильные украшения для школьных окон. А год назад принесла цветочную райскую арку, сшитую из шелка, для украшения холла детского дома. Сшила бесплатно – у сирот какие деньги? К тому же на цветы из шелка пошли всякие разные лоскутки и обрезки. «Ерунда», – смущенно отмахивалась Марина от благодарностей директора.

– А вот еще один наш благотворитель, – сказала директор, когда к крыльцу детдома подъехала «Газель», и мужчина в кроссовках и джинсах начал вытаскивать из кузова ящики с яблоками и канистры с медом. – Чтобы мы без вас делали, Женечка, дорогой! А посмотрите, какую бесценную вещь нашим деткам Мариночка преподнесла!

– Вы два месяца шили эти цветы, чтобы просто подарить детям? – удивился Евгений, когда после концерта в честь «друзей, жертвователей и дарителей», которые сидели перед сценой на детских стульчиках, они вместе вышли в холл.

– Это же все из лоскутков, – опять начала объяснять Марина, теребя шелковые вьюнки с гроздьями кружевных розовых бутонов. – Обрезки всякие, остатки. Просто увидела в интернете фотографию: океан, розы, бугенвиллии, и захотелось хоть кому-нибудь эту красоту подарить.

Марина на цыпочках проскользнула назад, в комнату с белоснежной мебелью и лепестками на ковре. Персонал отеля, узнав, что прибыли молодожены, украсил постель сердцем, выложенным из орхидей. А еще новобрачных ждало шампанское в ведерке и блюдо невиданных фруктов: кроме банана Марина ни одного из ароматных плодов не то что не ела, а в жизни не видела!

– И все это благодаря тебе, любимый мой, – прошептала она мужу.

– Нет, без тебя ничего бы этого не было, – Евгений схватил руку Марины и притянул жену к себе. – Иди сюда…

– А, так ты не спишь, притворяешься!

– Да, хотел заманить в свои объятия самую прекрасную и желанную!

Он с такой силой сжал Марину, что она застонала… А потом принялся медленно осыпать поцелуями все ее тело так, что она дрожала от желания. Они сбросили на пол подушки, а потом упали следом, желая, чтобы ложе стало огромным, и слились воедино, сминая на ковре хрупкие белые лепестки, пахнувшие ванилью. Потом оба в изнеможении лежали на полу и смотрели сквозь стеклянную столешницу на огненный фрукт, скатившийся с блюда.

– Как я жил без тебя?

– Ты – неплохо. А вот как я жила без тебя?

Они так и не вышли из номера. Лишь к вечеру, когда в парке перед отелем началась развлекательная программа и загремела музыка, Марина сказала: «Белый танец, дамы приглашают кавалеров!» – и потащила мужа на балкон. Они медленно покачивались, крепко прижавшись друг к другу, и смотрели на черное бархатное небо, и слушали грохот набегавших в темноте волн.

– Чем завтра будем заниматься? – прошептала Марина.

– Тем же, чем и сегодня! – засмеялся Евгений.

– А послезавтра?

– Тем же, чем и завтра.

– Согласна, – с улыбкой сказала Марина. – Но давай, все-таки выберемся в город, должны же мы купить подарки внукам. Ты своему что купишь, дедушка?

– Как всегда, машинку. А ты своим, бабушка?

– У меня тоже без вариантов – кукол. И еще хочу поискать какую-нибудь интересную ткань, – Марина виновато поводила ногтем по руке мужа. – Для детдома… Они там задумали по-новому оборудовать комнату отдыха, сделать кухню, как в обычной квартире. А я пообещала сшить скатерть, салфетки и занавески.

Запас слов

Крошечные коготки уцепились за подушку, прошагали к Катиному плечу и нырнули в волосы. Катя потрясла головой сквозь сон. По лицу махнуло крыло, а маленький палец попытался открыть Катин глаз. Катя застонала и приподняла голову с подушки. Две пары глаз – серые, чуть припухшие, и мелкие бусинки – молча смотрели на нее.

– И чего хотим? – хриплым со сна голосом спросила Катя. – Уйдите оба отсюда! Играйте в своей комнате, – Катя сердито взмахнула рукой. – Кыш! Пошли прочь!

Обладатель серьезных серых глаз испуганно отпрянул, и изумрудный волнистый попугайчик суматошно заколотил крыльями, пытаясь удержаться на его плече. Наконец, он, помогая себе клювом, уцепился за воротничок детской рубашки и возмущенно загорланил:

– Катя плохая! Плохая! Гоша хор-роший мальчик! Кеша хор-роший мальчик! Катя плох-хая!

Гоша, опустив плечи, побрел к двери. Кеша покачивался на его плече, то теребя клювом мочку торчащего уха, то пощипывая белесую бровь. «Кеша любит Гошу», – услышала Катя. Уже в прихожей попугайчик встрепенулся и гневно – Катя руку бы дала на отсечение, что выражение его бусинок было именно таким – оглянулся на хозяйку.

Катя вздохнула и пошла следом – умываться и кормить завтраком недоразвитого ребенка, от которого все равно толку не будет, только крест на всю жизнь.

– Я дрянь последняя даже в глазах попугая! – возмущенно сообщила по телефону Катя подруге, пока Гоша ел омлет, а Кеша выгрызал, придерживая лапкой, половинку ореха из скорлупы.

Подруга сочувственно молчала. Катя глянула на Гошу, вышла из кухни и понизила голос. – Ну не могу я полюбить чужого ребенка! Его даже мать родная видеть не хочет, а от меня ждут христианского участия!

– Но ты ведь его отца любишь? – примиряюще сказала подруга.

– Люблю. И что? Любишь хозяина, люби и его собаку? Прости меня, грешную!

– Может, тебе нужно переосмыслить ситуацию? Легкая форма аутизма – это не трагедия. Такие дети часто берут другим. Может, он будет выдающимся математиком или пианистом?

– Какая математика? Он в четыре года до сих пор не говорит!

– А как он может говорить? С ним же никто толком не занимается.

– Ага, опять, значит, я виновата! – возмутилась Катя.

Отца Гоши, летчика полярной авиации Николая Сурова, Катя встретила в кафе гостиницы в аэропорту Архангельска, где коротала двое суток из-за нелетной погоды. За эти два дня Николай скупил всю «Рафаэллу» в баре, все розы в цветочном киоске, большую часть ассортимента сувенирного магазинчика, даже в церковной лавке ухитрился потратиться, надев на шею Кате золотую цепочку с медальончиком Богородицы. Он бы сорил деньгами и дальше – но на этом перечень торговых точек аэропорта закончился. Через месяц он сделал Кате предложение руки и сердца. И вдруг этот ребенок!

– Ну правильно, за все надо платить, – жаловалась Катя подруге.

– А мать этого Гоши где?

– Ребенка она высудила, чтоб алименты с Николая драть. А сама работает технологом на плавучей рыбообрабатывающей базе, какие-то консервы они там делают, бычков в томате. Дома бывает раз в месяц. Николай в рейсах. А я – крайняя. И что дальше с этим ребенком делать? В обычную школу не возьмут, это точно. У него запас слов… Да и те не говорит. Кеша мой больше знает! Когда мы вдвоем, я, честно говоря, к нему и не подхожу. Они с Кешей сидят перед телевизором или бродят по комнатам. У Гоши такой круг интересов ограниченный – часами тупо на машины в окно с Кешей глядит.

Бросив телефон на диван, Катя зашла в ванную и включила горячую воду. Последнее, что она услышала – хлопок и шум вырывающегося из титана пара. Она повалилась на пол, срывая карниз со шторкой, за которую попыталась схватиться.

Очнулась Катя в больнице. С недоумением посмотрела на сидящего возле кровати Николая. Перевела взгляд за его спину – возле окна стоял Гоша и сосредоточенно смотрел вниз.

– Титан взорвался. Тебя «скорая» привезла.

– «Скорая»?

– Гоша с Кешей вызвали, – поводя глазами, словно все еще сомневаясь, сказал Николай.

– Что?

– Я сам не поверил. Но в диспетчерской все вызовы записываются на магнитофон. Мне дали переписать.

Николай достал мобильник и включил воспроизведение.

«Скорая помощь. Слушаю вас, говорите, – услышала Катя деловитый женский голос. – Что у вас случилось? Говорите!» – «Это Гоша Суров. Катя упала и лежит на полу. Катя хорошая! Гоша любит Катю!» – «Не плачь, малыш! Успокойся и скажи, где ты живешь?» – «Тут трамвай номер 7 и автобус номер 202. А на второй стороне улицы на доме российский флаг. В доме четырнадцать этажей. На первом этаже тридцать окон, а на четырнадцатом этаже восемь окон. Перед домом двенадцать черных машин. На первой черной машине номер 001…» – «Ясно, администрация правительства области. Дом ваш найдем, Гоша, а номер квартиры ты знаешь?» – «Сейчас у Кеши спрошу. Кеша, какой номер нашей квартиры? Кеша говорит – квартира 109. Сто и девять».

В мобильнике зашуршало и затихло. Катя перевела взгляд на окно, где все так же сосредоточенно стоял Гоша. Фигурка сына начала дрожать и двоиться, а потом стала ясной, умытой слезами, которые все текли и текли из Катиных глаз.

Приют одиноких сердец

«Папа, мне так одиноко», – прошептала Поля.

«Ты же не одна, у тебя есть я, и мама. Мы всегда рядом, к тому же ты уже большая девочка. А большие девочки не боятся оставаться одни»

«Я боюсь… Папа, мне так плохо одной!»

«А давай как в детстве: польку весело станцуйте, не жалея ног и рук!»

«Ты все смеешься, а мне очень грустно! Ну почему я одна, папа?»

«А ты приюти кого-нибудь».

«Приютить?»

«Да. И станет вас двое. А там, не успеешь оглянуться, и трое. Хватит плакать! Ты же у нас с мамой самая веселая Полечка на свете».

Поля посмотрела в окно – снег, выпавший аж в октябре, хоть и растаял на дорогах, но лежал на кровлях домов, на верхушках кустов с подмерзшими алыми ягодами, на провисшей крыше пустого и холодного летнего кафе. И обещал долгую-долгую зиму. Темную, одинокую зиму без Ивана. «Приютить кого-нибудь!» Кого, дорогой папочка? Поля снова глянула за окно, во двор. На карниз с шумом свалился подтаявший снег, Поля вздрогнула от неожиданности, и вдруг увидела возле огромного мрачного контейнера для крупногабаритного мусора крохотного котенка. Даже издали было видно, как он дрожал и открывал ротик, беззвучно мяукая. Поля бросилась в прихожую, сунула босые ноги в кроссовки и, не надевая куртку, как была, в домашнем костюме, вылетела на улицу. Котенок – некрасивый, большеголовый, пытался сесть, но не мог найти сухого места, и поджимал тонкий хвостик между лапок.

– Ах ты, малыш! – задохнувшись от нежности, прошептала Поля и подхватила найденыша на руки. В ладонь и на рукав бархатного костюма с лапок упали комки грязной снежной каши, но Поля лишь стряхнула их и прикрыла спинку котенка рукой.

Лифт оказался занят, и Поля пошла по лестнице пешком. Возле мусоропровода на третьем этаже стоял выставленный кем-то за ненадобностью горшок с цветком – листья поникли, земля превратилась в сухой ком.

– Папочка, ты, кажется, говорил, что нас станет трое, – обращаясь к котенку, засмеялась Поля. – Ага, сбывается. Ну что, Найденыш, берем цветок?

– Мяу! – согласился Найденыш и лизнул Полин палец.

В воскресенье Поля приютила еще двоих – валявшуюся на скамейке разбухшую от сырого снега книгу и обломленную ветку снежноплодника. Книжка весь вечер грелась на батарее, а снежноплодник жадно пил воду из старой синей бутылки и посматривал на оживший в горшке цветок. К концу недели пришлось приютить старинную колотую чашку и золотую рыбку в маленьком круглом аквариуме – и чашка, и рыбка надоели соседке с шестого этажа, не вписались в новый дизайнерский ремонт. Кружку Поля склеила, а рыбке купила кустик плавучей зелени. И клей, и водяную зелень пришлось покупать на последние деньги, да еще Найденыш оказался весьма прожорливым и привередливым, даром, что на помойке хозяйку встретил.

«А сколько на ветеринара денег ушло, лучше не спрашивай!» – шептала Поля папе, пытаясь накапать в рот котенку дорогущие витамины.

Затем приюта попросили выброшенные кем-то детские санки. Поля заново покрасила их веселой желтой краской и сшила из пестрых лоскутков подстилочку на сиденье. Санки, вместе с отмытой и обшитой куклой, с восторгом приняли внуки консьержки, мать которых год назад уехала искать свое счастье, да так и не вернулась. Золотую рыбку Поля подарила детской библиотеке, у них там в комнате для игр как раз рыбки не хватало. Когда Поля приютила волнистого попугайчика, распустился первый бутон на цветке, который она спасла от мусоропровода. А ветка снежноплодника обещала стать пышным кустом!

Однажды на форуме Поля увидела призыв: «Кто сможет приютить на две недели ящерицу». Поля вздохнула – ох, ящерица! Не съест ли она волнистого попугайчика? Но написала: «Я могу. А чем ее кормить?». Вечером в домофон позвонили, и через минуту в дверях Полиной квартиры стоял парень в клетчатой куртке с косо свисавшей на серые глаза каштановой челкой.

– Илья.

– Поля.

– А это моя Хитрюга, – Илья осторожно достал из сумки контейнер с ярко-зеленой ящеркой. Живот у Хитрюги был желтенький, глазки моргали изумрудными веками. Ящерка высунула язык и, сморгнув, ловко слизнула кусочек корма.

– Мне всего на две недели надо уехать, – оправдывался Илья. – Вы меня так выручили!

А через две недели, как раз в конце ноября, Поля и Илья приютили Лето и в их маленькой семье надолго поселились тепло рук, жар сердец, горячее дыхание, ароматные цветы и душистые листья, терпкие травы и сочные плоды.

«Папа, кажется, нас скоро станет трое, – смущенно прошептала однажды Поля. – Маме скажи…»

«Конечно, обязательно скажу. Она будет так счастлива!»

Серебряная река

Бабушка поправила прядь волос и дотронулась до букетика цветов и перьев, элегантно лежавших на полях шляпки. Волосы у бабушки белоснежные, с серебром. А шляпка – нежно-фиалкового цвета, с плавным заломом на боку, и целой дизайнерской композицией на тулье: и стразы, и фетровое кружевце, и загадочный бутон.

– Арт-объект, – хмыкнула Алена и со смехом водрузила головной убор на макушку, а потом сдвинула на ухо. – Фик-фок на один бок!

– Ничего вы, молодые, не понимаете, – осерчала бабушка. – Привыкли к своим вязаным колпакам да капюшонам. Шляпка – это вещь вне моды, на все времена. Прошу похоронить меня в шляпке. В крайнем случае, положить шляпу рядом со мной. Хочу хоть на том свете побыть настоящей дамой. Находилась при жизни в спецовке и рабочем халате!

Ни в какой «тот свет» бабушка – атеистка, или как она выражалась, «комсомолка» – не верила. Химик по образованию, всю жизнь проработала в лаборатории водоочистных сооружений, и полагала за истину только результаты химических реакций. Пока была молодой и здоровой, заявляла, как и думала, решительно:

– Ничего ТАМ нет, все сгнием и в землю уйдем. А как постарела, заболела, принялась лукавить:

– Ты из-за мой кончины не переживай, я всегда, и на том свете, с тобой, Аленушка. Будет у тебя старая, но бодрая ангельша-хранительница.

Это она так говорила, чтобы Алену успокоить.

Шляпка фиалкового цвета стала новогодним подарком Алены бабушке. Вернее, выбирала сама бабушка, а Алена оплатила покупку, хотя бабушка и упиралась: «Ужас, какие нынче цены! Полпенсии за какой-то берет!». И даже ни в чем не повинную продавщицу укорила ворчливо:

– С ума вы сошли, девчонки, это сколько же старыми деньгами будет? Куда только правительство наше смотрит?

Продавщица виновато, словно извиняясь за все правительство, не сумевшее удержать инфляцию, переглянулась с Аленой, улыбнулась, поместила головной убор в самую настоящую круглую шляпную картонку, оклеенную бумагой с праздничным узором – еловые ветви, игрушки, блестки – и с легким поклоном вручила бабушке.

– Благодарю! – ответила бабушка.

Они вышли из магазинчика, почему-то пахнувшего имбирем и корицей, на улицу и медленно пошли вдоль набережной.

– Ну вот и застыла река моей жизни, – сказала бабушка, когда они остановились на ступеньках возле заледеневшей чугунной ограды, где летом причаливали яхты и парусники. – Встала намертво.

Алена взглянула на заснеженную реку с желтоватыми ледяными торосами у опор моста, на свинцовую промоину.

Этот спокойный и широкий поток бабушка называла «рекой всей ее жизни», потому что больше сорока лет ежедневно делала анализ ее воды. От его результатов зависело, как и в каких количествах использовать реагенты для очистки. Весной, когда уровень воды поднимается – это одно дело, жарким летом, когда вода вовсю «цветет» водорослями – другое. С детства Алена столько всего слышала про воду! По словам бабушки выходило, что вода самое удивительное вещество на земле: всеобщий растворитель, основа жизни, жидкая, но твердая – если ударить рукой по поверхности. Каких только рассказов не наслушалась Алена про любимую бабушкину воду и их реку, плавной петлей огибавшую город.

– Бабушка, не говори ерунды! – рассердилась Алена. – Зима пройдет, и вновь потечет твоя река.

Не потекла… Алена примчалась в больницу, когда бабушки уже не стало. Металась по отделению.

– Девушка, вы куда?! – кричала вслед санитарка. – Кто разрешил? К нам вообще без бахил нельзя!

Дернулась в ординаторскую. Из-за письменного стола поднялся молодой доктор – виноватое лицо, уши торчат, как у мальчишки. На кармане куртки бейджик: «Алексеев Кирилл Сергеевич, врач 2 отделения»

«Как вы людей лечите?!» – хотела закричать Алена, но осеклась. На столе возле телефона на журнале «Кардиология» лежала шляпка нежно-фиалкового цвета.

Алена дотронулась до стразов, погладила перышко.

– Вот, – сказал доктор. – Пациентка поступила в халате и домашних тапочках, но с головным убором в руках. Никак не хотела отдавать. Первый раз в моей практике такой случай.

– А вы давно работаете?

– Уже неделю. – Помолчал и поспешно сообщил: – Острая сердечная недостаточность. На ЭКГ застарелые рубцы. Медицина оказалась бессильна. Ваша родственница?

– Бабушка. Это ее шляпка. Второй такой нет, дизайнерская работа, – зачем-то пояснила Алена.

– Соболезную. А почему ваша бабушка взяла ее в «скорую»?

– Хотела на том свете выглядеть, как истинная леди, – сказала Алена и, наконец, заплакала.

Они шли с поминок в кафе.

– Это тот самый магазинчик, где шляпки ручной работы, – грустно сказала Алена.

– Зайдем? – предложил Кирилл.

На звонок колокольчика, висевшего над дверью, вышла продавщица.

– Я вас помню, – улыбнулась она. – Вы приходили со своей бабушкой и купили ей очень интересную шляпку. Ваша бабушка ее носит?

Алена помолчала, глянув куда-то вдаль, и вдруг радостно сказала:

– Да, спасибо! Носит с большим удовольствием! Она ей очень идет.

– Хотите что-нибудь примерить?

– Хотим! – заявил Кирилл, и уши его запылали. – Нам нужна свадебная шляпа для этой девушки.

– Мы знакомы три дня, – напомнила Алена.

– Хорошо, сколько тебе нужно, чтобы привыкнуть к мысли, что ты станешь моей женой?

– Хотя бы месяц, – засмеялась Алена.

– Девушка, отложите, пожалуйста, самую лучшую свадебную шляпку на месяц.

– С удовольствием, – ответила продавщица и снова с улыбкой поглядела на Алену.

Они вышли из магазинчика, и, взявшись за руки, пошли по набережной. Снег на реке сиял серебром, а вокруг зимнего солнца светились поля элегантной шляпки нежно-лимонного цвета.

Когда звенят трамваи

Светлана проснулась от трамвайного звонка. Возле их дома вагон поворачивал на проспект и сигналил водителям, норовившим объехать утренний поток машин по рельсам. Светлана приоткрыла глаза – светлый квадрат на потолке и пронизанные солнцем шторы. Она любила просыпаться под шум трамвая, утреннее движение. Гудки, шум поливальной машины напоминали детство, когда таким же солнечным утром мама будила ее в детский сад, а папа нес на руках до трамвайной остановки.

Это была все та же родительская квартира в сталинском доме с солидной аркой. Они с мужем Игорем лишь отремонтировали ее – заменили крашеные рамы на стеклопакеты, а скрипучий рассыпающийся паркет на ковровое покрытие. Правда, вагоны теперь не гремели, современные напоминали скоростные поезда. И не в последнюю очередь благодаря мужу – он уже много лет работал главным энергетиком «Горэлектротранса». Тяговые подстанции, контактная сеть, штат электромонтеров – все на нем. На работу ездил ни свет ни заря – к семи тридцати, тихонько вставал, завтракал, садился на трамвай на остановке прямо под их окнами и ехал до конечной, в депо. Вот и сейчас Светлана услышала, как щелкнул замок на входной двери – Игорь пошел на работу.

Она встала, отдернула штору. Вот сейчас из-за угла дома выйдет муж, на мгновенье скроется, проходя вдоль зарослей сирени, и вновь покажется, уже у светофора на переходе к трамвайной остановке. Но Игоря не было. Светлана раздернула фалды штор и пошла в ванную. День в Центре помощи детям и подросткам, где она работала методистом, прошел в круговерти планов, занятий, отчетов. Едва войдя в двухэтажное здание Центра, она забыла о домашних делах и заботах. Но на следующее утро ее словно подбросило от звонка трамвая. Светлана открыла глаза и услышала, как брякнул, проворачиваясь в замке, ключ. Игорь ушел на работу. Она вскочила, подошла к окну и уставилась на дорожку вдоль аллеи. Дорожка была пуста, лишь кто-то выгуливал собаку. Может, муж идет по тропинке вдоль дома или зачем-то обогнул двор с другой стороны? Да где же он? Здесь ходьбы одна минута!

Светлана схватила мобильник. Абонент вне зоны действия сети. Ну конечно, перезвоните позже! День прошел в мрачном тумане. А вдруг Игореша заболел и, скрывая от нее ужасные известия, тайком ходит утром в медицинский центр, что в соседнем доме, анализы сдает, обследуется?

– Ага, заболел! – возмутилась по телефону подруга. – Знаем мы, что у мужиков в этом возрасте болит.

– Я своему мужу верю, – запальчиво произнесла Светлана.

– Потом не говори, что я тебя не предупреждала, – припугнула подруга.

– Как дела? – невзначай спросила мужа вечером Светлана.

– Как обычно, – ответил Игорь, глядя в книжку по электротехнике и засыпая в чай три ложки сахара. – Работаем. Новые сдвоенные вагоны получили, на электронных схемах.

На следующее утро Светлана едва дождалась ухода мужа и бросилась к окну кухни, выходящему во двор. Уставилась вниз. Двери, запертые на кодовый замок, не открывались. Ни через минуту, ни через две… три… пять… Наконец открылись. Светлана вздрогнула. Но из дому вышел сосед с пятого этажа с розовым ранцем в руке и, подгоняя дочь-школьницу, направился к машине.

– Ой, Света, к соседке ходит! – охнула по телефону подруга. – Утречком, свежий, из душа. Благоухая кофе и одеколоном. Классический вариант!

– Да к какой соседке? Всю жизнь здесь живем, всех как облупленных знаю! Ой, погоди, на второй этаж новые жильцы приехали. Видела один раз, как из их квартиры баба выходила… Нет, не мог Игорь ей увлечься – вульгарная, крашеная, бока из джинсов вываливаются.

– О-о, дальше можешь не описывать – самое во вкусе мужиков!

После работы Светлана поднялась на второй этаж и позвонила в дверь Валентины Савватеевны. Пенсионерка жила аккурат напротив новых жильцов и вообще активно интересовалась всем происходящим в подъезде. В глазке мелькнула тень, и дверь распахнулась.

– Ой, Светочка, вот уж не ждала! Случилось чего? – ласково протянула соседка. Светлана поняла: «Все знает!».

– Можно войти, Валентина Савватеевна? Поговорить?

Пенсионерка покосилась на соседскую квартиру и быстро завела Светлану в прихожую. Закрыв дверь, глянула в глазок и, не дожидаясь вопросов, сообщила:

– Ходит твой Игорь в 24-ю квартиру. Уж месяц, чуть не каждое утро. Я, конечно, случайно в глазок увидела, не мое это дело. Собиралась тебе рассказать, да неловко как-то, скажут опять: «Савватеевна, сплетница старая!».

Светлане казалось, полыхнувшие перед глазами огненные пятна чернеют вместе с прихожей, лицом Савватеевны. Она с усилием улыбнулась и вышла на площадку. В глазке Савватеевны зависла тень.

«Пусть рассказывает, кому хочет!», – подумала Светлана и решительно позвонила в дверь разлучницы.

На порог, пошарив в замках, вышла опиравшаяся на трость пожилая женщина.

– Я с четвертого этажа, жена Игоря Михайловича, – бросила Светлана. – Он у вас сегодня был?

– Был, – заулыбалась женщина. – Как же! Вы уж его не ругайте, если б не Игорь, не знаю, что бы с внуком стало! Дочь-то моя, мать Максимки, в Италию на заработки уехала. Квартиру-то в долги купили, нужно каждый месяц деньги отдать. А дочка – медсестра в поликлинике. Вот и поехала сиделкой в богатую семью, куда-то под Рим, не помню как город называется, не выговорить мне. Максимке родители нужны. А где их взять? Учебу запустил. В школе все по-новомодному, оценки на сайт какой-то выкладывают, я ничего в этом не понимаю. Да у нас и компьютера-то нет! Случайно разговорилась с Игорем Михайловичем – помогал мне сумку до квартиры дотащить, а он и говорит: «Давайте я с вашим Максимом позанимаюсь. В литературе не силен, а физику, математику подтяну». Уж какой святой человек, коммунист прямо, сейчас ведь и нет таких! Ведь каждое утро с домашними заданиями внуку помогает. Дай бог ему и вам здоровья!

Сглатывая слезы, Светлана поднялась домой. Дождалась мужа и, ставя перед ним тарелку с солянкой, сказала:

– Игореша, а давай отдадим старый компьютер Максиму, у нас пыль собирает, а мальчику – нужен.

Игорь молча кивнул.

– Почему ты мне не говорил, что занимаешься с ребенком?

– Думал, будешь ругаться. Балкон не застеклен, плинтуса в спальной не сделаны, а он где-то бродит! – копируя голос жены, проворчал Игорь. – А Максима я до ума доведу, он после девятого класса в наш колледж пойдет, потом – в депо, электричество по физике у него хорошо идет.

– Электричество в трамвае главное, – согласилась Светлана. – Без электричества – какие звонки?

Лето хмельной любви

Небесная река плавной лентой тянулась между вершинами деревьев, почти смыкавших кроны над тенистой грунтовой дорогой. Мария осторожно объехала могучий склонившийся вяз. Кажется, он стоял здесь всю ее жизнь. Музыка в автомагнитоле сменилась громкой рекламой, и Мария рассеянно нажала на кнопку выключения. Наступила целительная тишина. А через мгновенье дорога вынырнула из лесополосы, и машина оказалась в пронизанном солнцем хмелевнике.

Хмель стоял зеленой стеной, его высокие заросли тянулись, казалось, до горизонта. Мария остановила машину, открыла дверь и задохнулась от жаркой волны переливающегося струями горячего воздуха, наполненного опьяняющим ароматом хмеля. Едва слышно звенели на слабом ветру туго натянутые проволочные струны шпалер, гудели насекомые, порхали птицы, а теплые золотисто-зеленые шишечки хмеля источали облака пряного запаха. Мария сорвала гроздь хмельных шишек, поднесла к лицу и вдохнула аромат, от которого хотелось застонать и – она сперва не могла вспомнить, почему? – заплакать.

То лето у бабушки, в большой станице на реке Кубань, начиналось безмятежно. Мария чуть не до полудня спала в прохладной спаленке с синими ставнями, а, поднявшись, обнаруживала в летней кухне огромные вареники с вишней, жареные кабачки, «конфеты» из засахаренной тыквы или абрикосы в сиропе – такие сладкие, что к столу слетались осы. Купание в зеленоватой воде, ленивое лежание на горячем берегу днем, вечером – с подружкой Олесей – в кино, и до полуночи в постели: книжки, журналы, дневник с замочком для наивных девчоночьих тайн.

– Спать пора! – сердилась бабушка. – Опять завтра до обеда будешь дрыхнуть?

– Бабушка, у меня каникулы!

– Каникулы у нее! Кто рано встает, тому Бог подает. Ведь уже и лениться лень! Вот, гляди, зашью тебе, как, бывало, бабка моя делала, хмеля в наволочку, чтоб, как солнце сядет, морило ко сну! По те-то года с дитями нянчиться некогда было. Чтоб крепче спали и хорошие сны видели, в подушку-то богородицину травку наложат – то чабрец, то душицу…

Но волшебную сон-траву, невесомые медовые шишечки, Мария вскоре принесла в дом сама – Олеся позвала поработать на уборке хмеля.

Зевая и ежась, к семи утра Мария пришла к месту сбора, и приступила к работе на делянке хмелевника весьма хмуро. Но уже к обеду не могла унять биение крови в висках и хмельное головокружение – но не от пьянящего запаха хмеля, а от любви.

Выгоревшие волосы и бейсболки, шорты и шлепанцы на босые сбитые ноги, худые горячие коленки, руки в золотистом пушке и дурманящий запах корзин с собранным хмелем.

«Арсений», – вырисовывала Мария в своем застегивающемся на замочек дневнике, и обводила каждую букву узорами из сердечек, ромашек и солнечных лучей, почему-то похожих на плети хмеля.

– Когда целуешься, нужно открывать рот, – сообщила «опытная» Олеся.

Но поцеловались они только один раз – в последний вечер перед отъездом Марии домой, в нижегородский городок Павлово-на-Оке.

Ей казалось – она не сможет прожить без Арсения и дня! Писала письма не только ему, но и Олесе, ища повод лишний раз произнести любимое имя. Они мечтали, как следующим летом встретятся снова, теперь уже навсегда! Но как раз в это время вдруг открылись все границы, и родители повезли Марию в Турцию, после – летняя языковая школа в Эдинбурге, а осенью семья переехала из скромного Павлова в шумный Нижний Новгород.

Учеба в университете, стажировка, работа… Вот только с личной жизнью не складывалось – мимолетные романы, к которым больше подходило слово «секс», чем «любовь».

– Уж хоть бы так родила, помогли бы вырастить, – вздыхала мама, а отец отшучивался в ответ на вопросы знакомых: «Дедом-то еще не стал?»

Впрочем, почти все ее сокурсницы стремились сперва сделать карьеру, взять квартиру в ипотеку или машину в кредит.

Бабушка умерла зимой. Мария «не смогла вырваться» ни на похороны, ни на сороковой день. И летом-то поехала в станицу по необходимости – бабушка именно ей завещала дом с садом, но с условием, что продавать внучка его не будет, а станет привозить на лето правнуков.

Положив шишечку хмеля в карман джинсов, Мария вновь села в машину и поехала, теперь уже медленно, оглядывая смутно знакомые места – ставок, центральная улица, а вот и бабушкин дом. Какой же он маленький… Или это могучий грецкий орех так вымахал?

Из соседнего дома с интересом выглянули две тетушки.

– Здравствуйте, – поздоровалась Мария и вошла во двор.

До вечера она проветривала комнаты, мыла полы, вытаскивала сушиться половики и коврики. Уже в сумерках решила сходить в магазин. Захотелось кофе и легкого холодного вина. На небольшой площади с павильоном кафе возле нее вдруг затормозила машина, и мужской голос неуверенно произнес:

– Маруся, это ты?

Мария обернулась. Несколько секунд смотрела на выцветшие волосы и бейсболку и вдруг задохнулась от горячего ветра с запахом хмеля. Она села в машину и вдруг поняла, кого ждала долгие пятнадцать лет с того лета хмельной любви. Они обнялись и сидели, не шевелясь, приникнув друг к другу.

– Куда поедем? – наконец спросил Арсений.

– Ко мне,. Помнишь, дом моей бабушки? Ты что, так и живешь здесь?

– Нет, – засмеялся Арсений. – Заехал на два дня к родителям – повидаться после Олимпиады, очень им хотелось моим серебром перед родней похвастаться. Вдруг увидел, что в вашем доме открыты ставни. Соседки сказали – наследница приехала, Мария. Вот и поехал по станице тебя искать.

– Погоди… Серебро? Олимпиада? – Мария окинула взглядом летний костюм с надписью «Россия» на кармане. – Ты участвовал в Олимпийских играх? Так мы проездом из Лондона? Ого!

– Ну да, из Лондона. Я участник паралимпийских игр. Легкая атлетика.

– Ты паралимпиец? – в замешательстве спросила Мария и окинула Арсения недоверчивым взглядом. – А что с тобой?

– Говорят, нет ног ниже колен. Но я не верю, – усмехнулся Арсений.

Мария замерла, а через мгновенье тихо сказала:

– Я люблю тебя. Я очень тебя люблю!

Полезла в карман – кажется, там был бумажный носовой платок, но нашла лишь шишечку хмеля, солнечную, как то лето хмельной любви.

Горячий снег

– Видели вчера сериал? – завели в обед разговор коллеги. – Вот насочиняли сценаристы! Жених, весь такой благородный, ни пьет, ни курит, за всю жизнь так ни кого и не полюбил, все ее ждал, героиню. Где они таких мужиков нашли в наше время? Все-таки как-то надо ближе к реальной жизни. Да, Ольга Федоровна?

– Да, конечно, в наше время… Надо ближе, – согласилась Ольга, поднялась из-за чайного столика, с чашкой в руке пошла к своему столу и села, уставившись в компьютер. Пошевелила мышкой. На экране вспыхнула заставка – двухлетний внук Кирюша сидит в сугробе, засыпан снегом. Сын шутил, мол, завелся в лесу снежный человечек. А фотографировал муж Миша. Тот самый, каких не бывает – ни пьет, ни курит, и полжизни ждал ее, Ольгу, хотя должен был ненавидеть и проклинать за то, что она натворила.

После первого семестра техникума Ольга поехала на каникулы домой, в Архангельскую область, в свой городок с двухэтажными резными домами и прокопанными в глубоком снегу тоннелями, по которым жители в качестве транспортного средства по испокон веку сложившейся традиции таскали корыта. В корытах везли дрова, белье полоскать в проруби, припасы из магазина, детей в ясли. Уж очень удобным оказался способ передвижения по сугробам, особенно под горку, к речке.

Вот в таком укатанном снежном тоннеле и встретила вдруг Ольга одноклассника Сергея. «Вдруг», потому что Сергей неожиданно предстал перед ней с почти офицерской выправкой – в начищенных сапогах, туго перетянутой шинели, форменной ушанке. Оказывается, стал курсантом высшего военного училища. Искрящийся снег, новогодняя елка, украшенная на высоком берегу речки, звенящая лыжня и такие жаркие поцелуи, что снег, который Ольга прикладывала к щекам, казался горячим.

Так пролетели их каникулы. А потом оба снова уехали на учебу. И в письмах ухитрились поссориться, как могут ссориться только влюбленные. Если бы встретились, поговорили… Но мобильников тогда не было. Да какие мобильники – на переговорный пункт нужно было вызывать телеграммой. А курсанта и телеграммой не выцепишь – человек несвободный. Летом совсем пропал – с военных сборов не было возможности отправить даже открытку.

– Ага! Жди меня, и я вернусь, – подзуживала Ольгу подружка. – Сидишь, как верная офицерская жена, а он с поля боя с медсестрой вернется.

Нет, конечно, подружка ни при чем, она сама приняла решение – к несказанной радости давно и безнадежно влюбленного однокурсника Михаила, смешного, бедно одетого, из-под рукавов единственного пиджака вечно торчали голые руки. Счастливый Михаил, вдруг став мужем Ольги, энергично пошел в гору. Через пять лет он уже руководил богатым леспромхозом. Рожать Ольга приехала в родной городок. На свет появился сынок, сынулечка, Алеша. Михаил, ошалев от счастья, прилетел из своего лесного захолустья на вертолете! Сел, взбудоражив горожан, перед больницей, на берегу речки. Притащил прямо в отделение бидон морошки, трехколесный велосипед и песцовую шубу Ольге.

Через месяц, когда замерзшую землю наконец-то покрыл первый снег, Ольга катила коляску по аллее, и вдруг встретила Сергея – приехал на праздники к родне. Она, как шальная, не помня себя, не понимая, зачем это делает, вечером побежала к нему… А, вернувшись домой, решила: Мишу она теперь испачкать своей грязью не может, не имеет права, не заслужил он такого отношения. И если рвать с мужем, то сейчас, пока Алешка грудной, совсем ничего не понимает, да и Миша к нему еще не так привязан. И на следующий день, оставив записку матери, с чем была – с коляской и сумкой Алешкиных вещичек, села в проходящий поезд, который увез их на Урал, к месту службы Сергея.

– Как уехала? Куда? – приехав в пятницу вечером из леспромхоза, сперва долго не мог понять Михаил сквозь рыдания тещи. – Как записку оставила?

Конечно, он мог бы найти, куда и с кем сбежала жена. В конце концов, есть милиция, есть методы. Найти, догнать – не проблема. Но он вернулся в свой леспромхоз, в служебную квартиру, где в комнате стоял детский трехколесный велосипед.

Чтобы не грызла совесть и не мучили мысли: «Что я натворила!», Ольга просто перестала думать о Михаиле. И ринулась в пучину страстной любви! Сергей был бурным, сильным любовником – куда там скромнику Михаилу с его неумелыми ласками. Когда первый накал взаимного обладания поостыл, Ольга во всем случившемся обвинила Михаила – не поехал вслед, не удержал, не вернул, даже не появился! Наплевать ему и на нее, и на сына! Обиду выплескивала на Сергея – это он все разрушил! Кто она теперь – с Михаилом не разведена, рано или поздно нужно будет все объяснять сыну. Сергей стал, как ни банально все это было, «задерживаться на работе».

Михаил не был бобылем, жил с женщиной с ребенком – девочкой-школьницей. В какой-то момент пришел к ней, чтобы просто помочь, подставить мужское плечо, и остался.

Однажды Ольга позвонила Михаилу на работу. Была уверена – муж давно уехал из леспромхоза и не ответит. Но он взял трубку, словно и не прошло трех лет.

– Как ты? Как Алешка? – спросил.

– Миша, мне очень плохо без тебя. Миша, прости. Ради сына прости! Ты… один?

– Нет.

Она долго и с ревнивой обидой выспрашивала про «разлучницу». Он отвечал коротко – Да. Нет. Скорее всего.

– Я тебя очень люблю, и всегда буду любить, и я не могу без тебя жить, – вдруг сказал. – Но бросить ее сейчас не могу: ты сильная, решительная, знаешь, что делать, как поступать, а она – слабая, безвольная, ей без моей помощи дочку не поднять.

– Ты отказываешься от своего сына ради чужого ребенка? – стала напирать Ольга.

Михаил положил трубку и едва сдержал закипевшие слезы.

– Зачем ты тогда, в тот день, так безрассудно увез меня? – спросила вечером у Сергея Ольга, ожидая услышать, как он страстно любил, как не смог бы прожить без нее ни одного часа, не говоря уж о целой ночи.

– Что я за мужик, если не мог бабу отбить? Хотел подавить противника на его же территории. Женщина должна достаться сильнейшему. Я победитель по характеру, понимаешь?

– Нет, – сказала Ольга. – Не понимаю. Я – добыча? Просто, чтобы не досталась сопернику? Но разве Миша тебе соперник?

– Конечно, нет, – усмехнулся и по-хозяйски положил руку Ольге на бедро.

– А ты ошибаешься, Сергей. И я ошибалась, а теперь свою ошибку поняла. Миша тебе все-таки соперник, и это он и тебя, и меня победил.

Она вернулась в родной городок и стала жить с сыном Алешей в доме матери. Звонила Михаилу, приглашала в гости.

– Мы ведь с тобой законные муж и жена, – смеялась сквозь слезы.

– Я не буду ее обманывать, уйду через два года, когда дочь окончит школу. И, даю тебе слово, эти два года буду ждать тебя.

– Ждать? – недоумевала Ольга. – Это же я теперь жду тебя!

– Нет, Оля, не ты.

Михаил приехал к Ольге, когда Алешка пошел во второй класс. В новогодние каникулы они переехали под Петербург. Оказалось, все эти годы Михаил строил для них, Ольги и Алешки, дом на берегу Финского залива. И ждал, когда они, наконец-то, поселятся там вместе.

Ольга бродила среди заснеженных сосен, Алешка носился по дороге вдоль берега – залив так и не застыл, зима была не крепкой, падающий снег почти теплым. И не могла поверить, что все это – светящиеся гирляндами огоньков сосны возле супермаркета, двухэтажный дом из желтого бруса и коричневых стеклопакетов до пола, Алешка с новеньким снегоходом, улыбающийся Михаил – все это ее. Вернее – их!

Через год Ольга родила еще одного сына, Родиона. Алешка занимался хоккеем. Михаил возглавлял фирму по продаже пиломатериалов. Родион с трех месяцев «посещал» бассейн. Все при деле! Когда Родиону исполнился год, приехала мать Ольги – водиться с внуком. Ольга вышла на работу в бухгалтерию районной администрации и быстро возглавила ее. Девчонки в коллективе подобрались хорошие, трудолюбивые. Вот только чересчур увлекались сериалами.

Впрочем, Ольга их понимала. У самой жизнь получилась, как в кино.

Тайна шкатулки с кристаллами

Маргарита торопливо вошла в раздвинувшиеся стеклянные двери торгового центра и опустила голову, давая понять шеренге промоутеров, что не станет останавливаться, дабы испробовать чудо-крем, получить дисконтную карту и принять участие в акции невероятных скидок. Одна непонятливая гигантская губка с шапкой поролоновой пены на голове и названием геля для душа двинулась было навстречу, протягивая рекламку, но Маргарита так сурово свела брови, что губка поспешно отступила назад, качнув квадратным телом. «Оставьте меня в покое, мне ничего не надо – ни духов ваших, ни путешествий, ни подарков!» – давали понять мрачно сжатые губы Маргариты и плохо прокрашенные волосы, выбившиеся из-под берета. Она, Маргарита, вообще вошла в торговый центр только для того, чтобы, пройдя насквозь, срезать дорогу к автобусной остановке и поскорее оказаться дома. И кто только все это тряпье покупает?! За такие-то цены! Нет, она деньги спускать на ерунду не привыкла – дома дочка ждет, ей Маргарита должна отдавать все, что зарабатывает, потому что виновата перед девочкой, родила больную.

Маргарита представила Катюшку. Серые глаза, нахмуренные бровки, и тяжелый сколиоз, из-за него девочка мала ростом, одно плечо выше другого. А, значит, это крест материнский – тянуть, содержать дочь, пока есть силы, и откладывать деньги на то время, когда… Ох, лучше об этом и не думать!

– Да она у тебя здоровая, как конь вороной! – возмущалась подруга Ольга. – Села на тебя и едет какой год! Ты бы сама лучше в санаторий съездила, а не Катюшу свою опять отправляла. Вот когда ты одна в отпуске была? Отпусти девчонку от своей юбки, поживи для себя! Давай поедем в следующие выходные на экскурсию по Золотому кольцу.

– Какая экскурсия, Оля, мне уборку нужно делать.

– Вот пусть Катюха и займется, приберет за собой, руки не отвалятся!

– Ладно, Оля, пустой это разговор.

Маргарита на мгновенье подняла голову и внезапно перед глазами, в гранях золотого света, вспыхнули снопами разноцветных искр хрустальные фигурки, медленно вращающиеся в лучах невидимых звезд. Маргарита подошла ближе и замерла перед витриной. «Кристаллы Сваровски!», – вдруг вспомнила она. Потом подошла к стеклянной двери магазинчика и нерешительно глянула внутрь.

Продавщица модельной внешности скользнула взглядом – можно не улыбаться, не их покупатель: дешевая куртка, мужские башмаки, берет какой-то прелый, тетка убогая. Маргарита вдруг почувствовала, как пакеты оттягивают руки – в одном картошка, в другом рис и курица, диетическое питание Катюшке, – и пошла к выходу.

Вечером, когда все дела были переделаны, а Катюшка в своей комнате сидела перед компьютером, Маргарита достала из ящика шкатулку и, вытащив разномастные документы, извлекла с самого дна, из уголка, завернутые в носовые платки прозрачные фигурки – сверкнул гранеными боками котенок, заблистало сердечко, стрельнул изумрудными и алыми брызгами забавный зайчик. Маргарита грустно улыбнулась – надо же, оказывается, теперь за эти кристаллы тысячи рублей платят. Вздохнула, вновь все сложила и закрыла крышку. Когда-то она давала фигурки Катюшке – поиграть перед сном, в кроватке, и они вместе смотрели, как по стенам и потолку летают разноцветные искры. Но однажды дочка спросила, откуда эти игрушки, и Маргарита, испугавшись ответа, спрятала кристаллы в старую шкатулку. Да, виновата она, вот и наказала судьба – муж умер, дочь больна.

Заиграл мобильник. Маргарита поспешно сунула шкатулку в шкаф и взяла трубку.

– Ритуля! – затараторила Ольга. – Ты «ВКонтакте» давно была? У нас, оказывается, 20 лет окончания техникума! Ужас, как время летит! Неужели двадцать?!

– Двадцать? – растерянно повторила Маргарита. Значит, вот сколько лет прошло с того дня…

– Сдаем по три тысячи, – командовала Ольга. – Собираемся в загородном клубе. «Солярис» знаешь? Кстати, Серега твой тоже будет.

– Никакой он не мой… – слабо пробормотала Маргарита.

– Так что, давай с получки – маникюр-педикюр, волосы покрась.

– Оля, откуда у меня деньги на салоны? – отбивалась Маргарита.

– Ладно, волосы я тебе сама покрашу, – оборвала подруга. – Маску с солями Мертвого моря тоже сделаю, и платье вместе выберем, а то опять купишь что подешевле, у вьетнамцев на рынке.

В субботу Ольга явилась с раннего утра, всех построила: велела Катюшке загрузить стиральную машину, заправить борщ, нагладить себе на понедельник брюки и вычистить сапожки – девочка работала комплектовщицей в фирме «Книги – почтой».

– И вообще, эгоистка ты, Катюха, мать эксплуатируешь, – крикнула Ольга уже в дверях. – Нас не жди, мы два дня в загуле будем!

После обеда Маргарита стояла в квартире Ольги и не узнавала женщину в зеркале – волна пшеничных волос, шелковая юбка в пол, тонкие каблуки, серебристый трикотажный жакет с цветком и главное, серьги с огромными кристаллами Сваровски – шесть тысяч рублей, целое состояние.

– Ладно, серьги потом Катюшке отдам, – пробормотала Маргарита.

– Ага, сейчас! Пусть сама заработает! – вскинулась Ольга. – Ой, такси подъехало!

В ресторане клуба стоял шум – сокурсники не могли наговориться. Тосты, смех, рассказы о себе.

– А теперь давайте выпьем за самую красивую девушку курса, – вдруг поднялся сидевший на другом конце стола Сергей.

«За кого это?» – подумала Маргарита.

– За нашу Риту, – сказал Сергей и все радостно закричали.

Ольга, верная подруга, ушла ночевать к «девчонкам» в соседний номер:

– Все равно не уснем, будем болтать до утра, – успокоила Маргариту.

– А ты, значит, помнишь мои подарки? – спросил Сергей, дотронувшись до сверкающих сережек Маргариты. – Все так же любишь кристаллы?

– Люблю, – сказала Маргарита. – Они у меня все в шкатулке хранятся, даже дочке не даю.

– Значит, у тебя дочка? – его голос дрогнул. – Или – у нас?..

Они вернулись в город через пять дней, промелькнувших, как разноцветные искры.

Маргарита виновато открыла дверь квартиры. Из комнаты выглянула Катюшка. А следом вышел парень – скромно одетый, невидный, но серьезный.

– Мама, ты уже? А я думала, еще отдохнешь. Это – Максим, мы с ним в сети познакомились. Есть будешь? Я курицу в духовке запекла, вкусная!

Через неделю Маргарита и Сергей вступили в клуб любителей кристаллов Сваровски – решили, что лучшим подарком на свадьбу Катюшки будет картина, своими руками украшенная блистающими стразами.

Хмель березового сока

Анна выключила плитку, накрыла кастрюлю полотенцем и вышла на крыльцо. Это была их первая с мужем весна в новом загородном доме. Въехали зимой, жили по-спартански, кое-как обустроившись. Когда снег начал таять, двор оказался неприютным – остатки стройматериалов, засохший бетон, песок. Но сегодня впервые вышло яркое апрельское солнце, и Анна вдруг почувствовала радость от этой поздней весны, дальнего крика вернувшихся журавлей, старой березы, унизанной охапками гнезд.

Она вышла за калитку и пошла вниз, к реке, половодьем залившей берега. На пригорке среди сухой прошлогодней травы желтели глазки мать-и-мачехи, зацвел орешник, распушилась красная верба, и какой-то мальчишка привязывал к стволу березки пластиковую бутыль для березового сока. Давно ли они всей семьей вот так же ходили весной в лес, и муж объяснял сыну Илье, как врезать в кору жестяной желобок и привязывать банку для сока. А потом пили его – ледяной, зеленоватый, и радовались, что Илюшка получает живые лесные витамины. Куковала кукушка, и казалось, она будет куковать вечно! Но как же пролетело время! Илюшке уже 31 год, а сколько им с мужем – ужас, страшно подумать, юбилей! Слава Богу, успели построить благоустроенный дом в коттеджном поселке, сыну оставили городскую квартиру – пусть живет, раз уж так сложилось…

– И что такого особенного случилось? – упиралась подруга. – Ну, женился на женщине с ребенком. И молодец, что родила одна! Родил – не пропил!

– Тебе хорошо рассуждать, – возмущалась Анна. – У тебя внуки родные!

Вроде бы не на что было обижаться – ведь ее, Анны, дед, женился на вдове аж с тремя детьми, потом еще двоих родили, и все выросли прекрасными людьми.

– Так это в какие времена было! – злилась Анна, когда муж напоминал о ее семейной истории. – В войну! Ты не сравнивай – тогда все бедно жили, что свои, что чужие, все впроголодь. И соседских детей брали и растили, потому что наследства никакого не было, людям делить было нечего: дом от колхоза, да малосемейка от завода. А теперь мы, значит, горбатились на постороннего ребенка?! Он меня даже бабушкой не называет, да и правильно – какая я ему бабушка? Я – женщина средних лет.

– Слушать тебя противно, – сердился муж.

– Пуще прежнего старуха взъярилась! – подначивала подруга.

Анна вздохнула, хотела было еще потравить себе душу, пожалеть сына, попавшего в сети опытной женщины, но купол неба сиял такой голубизной, и так пахла весенняя просыпающаяся земля, что она улыбнулась и пошла назад, домой. Нужно еще пирог с яблоками из готового слоеного теста поставить в электрическую духовку.

Когда из кухни потянуло горячей корицей, Анна выложила пирог на деревянную доску и покачала головой – покрасивее бы блюдо, но где его взять? Почти все оставили в городской квартире сыну, в новый дом перевезли самое необходимое – диван, телевизор. Холодильник, правда, купили новый, а плиты все еще нет, готовили на электроплитке. В планах были и дизайнер, и кованые перила на лестницу, и витражи, и новая мебель, но пока все средства уходили на строительство. Сын помочь не мог – жена все деньги вытягивала на себя да на своего ребенка. Да еще врала, мол, велосипед мальчишке ее мать подарила, а себе на дубленку сама заработала.

– Откуда ты знаешь, может так оно и есть? – успокаивала подруга, но Анна только поджимала губы.

– Да где же у меня блюдо для пирога? – пробормотала Анна и взглянула на нераспакованные сумки с вещами. Раскрыла одну, другую – все не то. И вдруг увидела в пакете самодельную картонную «шкатулку» – коробку из-под обуви, оклеенную цветной бумагой. Достала, и сердце защемило – этот разноцветный сундучок сделал Илюшка в первом классе, она складывала в него поделки сына. Подняла крышку и увидела несколько пасхальных яиц – глиняное, раскрашенное голубой краской, оклеенное бисером, разноцветной тесьмой. Илюшка дарил их родителям – как раз в те годы Пасху снова стали широко праздновать, и сын приносил трогательные самодельные писанки и крашенки из детского сада и школы. Анна поцеловала шершавое глиняное яйцо, дотронулась до отколовшегося бочка. Не надо ей никакой дизайнерской мебели, интерьеров, Илюшкины детские вещицы, рисунки и фотографии – вот ее главные и самые дорогие украшения! На память о том времени, когда сын любил и обнимал ее, а не чужую женщину с ребенком!

На улице просигналила машина. Анна закрыла коробочку и пошла на веранду – взглянуть на дорогу. К дому подъезжали две машины – мужа и сына. Анна выбежала на улицу открыть ворота. Из «Хонды» выскочил малыш с пятнышками зеленки на лице – видно, переболел ветрянкой, и пошел было в сторону Анны, но смутился и обернулся к родителям.

– Иди-иди, сынок, поздравь бабушку, – сказал Илья, а невестка улыбнулась.

Малыш подошел к Анне и вдруг протянул ей букетик весенних цветов – крошечные, как шмели, мать-и-мачехи, звездочки пролесков, золотые лютики и веточка вербы.

– Бабушка Аня, это тебе.

Анна осторожно взяла теплые от детской ладони стебельки.

– Спасибо!

– А вот еще – я для тебя сделал писанку, – коверкая буквы, сказал малыш и положил на ладонь Анны разрисованное гуашью красно-желтое яйцо. – Только я болел и не мог приехать тебя поздравить.

– А теперь поправился? – спросила Анна.

– Совершенно! – серьезно произнес малыш. – Мама сказала, что теперь я не заразный.

– А ко мне ничего и не пристает, – сказала Анна и вдруг подхватила мальчика на руки, а он крепко обхватил ее за плечи.

– Бабушка, а у меня ведь такая праздничная новость!

– Какая же?

– У меня будет братик или сестричка! Лучше бы, конечно, братик. Я с ним буду играть, и все-все свои машинки отдам, потому что он будет мой родной!

– Это ты мой родной, – сказала Анна и отвернулась на мгновенье, чтобы весенний ветер высушил слезы. – Пусть будет братик, раз ты так хочешь. А мы с тобой сейчас знаешь, что будем кушать?

– Что?

– Борщ, пирог с яблоками, а завтра будем пить самый лучший в мире сок – березовый!

Земляничная поляна

Катерина шагнула из самолета на трап и, как в облако, окунулась в южную ночь – горячую и влажную одновременно. Пассажиры оживленно загомонили, не верилось, что еще недавно ждали вылета, кутаясь в ветровки и плащи и с тревогой поглядывая на залитые холодным дождем окна аэропорта, а теперь вдыхали шелковый ветер, почему-то пахнущий клубникой. Катерина вышла из холодно-стерильного от кондиционеров здания аэропорта и поняла, откуда этот сладкий аромат – на площади, вымощенной брусчаткой, вдоль длинного газона с бордюром из цветущих роз, в золотистом свете фонарей стояли местные жители с лукошками, банками, бидонами и даже ведрами клубники.

– Попробуйте, пожалуйста! – наперебой призывали продавцы. – Свеженькая, днем еще на грядке росла! Девушка, задешево отдам!

«Это я что ли девушка? – подумала Катерина, откусила бок темной клубничины и рассмеялась, впервые за несколько месяцев. – Как хорошо, что я сюда приехала!»

Катерина села в такси, придерживая пакет с купленными ягодами. В раскрытое окно пахло акацией, жасмином, полынью, черешней – жизнью! А ведь всего пару часов назад, в самолете, она с равнодушной тоской думала: «Куда я лечу? Зачем? Ладно, переночую в комнате отдыха в аэропорту, и назад – домой. Сколько денег на ветер выбросила…»

Слетать на три праздничных дня к морю уговорила подруга.

– Катя, ну хоть немного развейся! Ну что теперь, хоронить себя? Взгляни на все другими глазами и порадуйся за Лешку, ты же его любила!

– Это какой же святой надо быть, чтобы порадоваться за мужа, который завел на стороне ребенка и ушел? Ты сама-то на это способна? – рассердилась Катерина.

– Я – нет. А ты да, – серьезно сказала подруга.

Катерина замуж вышла, по тревожному мнению близких, уж очень поздно – в тридцать два года. Ждала его, Алексея, как потом всегда говорила мужу. Свадьба была простой, в загородном кафе с несколькими друзьями, на невесте – летнее белое льняное платье, вместо фаты – венок из колокольчиков с веточками дикой земляники, которые Алексей нарвал невесте, пока шли от машины по полю и кромке леса. Этот запах алых ягод от рук Алексея Катерина помнила и сейчас…

Первый год совместной жизни прошел, как в сказке. Переехали хоть и в однокомнатную, но новую квартиру, отпуск провели на Алтае, в горах возле звонкой реки. Ночи были страстными. Правда, молодые предохранялись, решили сперва пожить для себя.

Но однажды Алексей сказал:

– Родишь мне дочку? Такую же красивую и добрую, как мама?

Катерина закрыла глаза от нахлынувших слез и лишь кивнула:

– Да…

Они с хохотом выбросили упаковку средств «от детей» и самозабвенно занялись сексом, уверенные, что через девять месяцев станут родителями. Но не стали ни через год, ни через три. УЗИ, спермограмма, анализы уровня гормонов. И приговор – вероятность, что Катерина сможет иметь детей, равна пяти процентам.

– Это не так мало, – заверила врач центра лечения бесплодия. – Есть методы…

Катерина не слышала ни слова.

– Давайте попробуем, – с напором предлагала врач.

– На деньги разводят, – заявил Алексей, придя на следующий день с работы. – Увидели, что люди небедные пришли, и будут теперь тянуть из нас до бесконечности, а гарантий никаких!

– Это тебе друзья подсказали? – с трудом произнесла Катерина.

– Подруги!

Она принимала таблетки и витамины, делала уколы. Но, чтобы стать матерью, нужен отец. Алексей же почти не прикасался к ней… А утром седьмого марта сообщил, глядя в стол:

– Катя, прости, если сможешь, но я ухожу к другой женщине. Она не должна 8 марта быть одна. Ей вредно волноваться.

– Вредно волноваться? – растерянно переспросила Катерина.

Почему-то именно эти слова, а не то, что муж ее бросает, как увядший венок из колокольчиков и земляники, черными пятнами поплыли перед глазами.

– Почему ей вредно волноваться? Она что, беременна от тебя?

– Все получилось случайно… Я даже не думал!

– Развода не дам! Пускай делает аборт, не она первая, не она последняя! – закричала Катерина.

А на следующий день тяжело заболел ее отец.

– Господи, прости мне мои слова! – молилась Катерина. – Пусть она родит, а я до конца своей жизни буду одна, только бы папа поправился!

Подруга все узнала – город-то небольшой. Девчонке всего 20 лет, работает в цеховой столовой, на раздаче, там с Алексеем и познакомилась, а живут теперь оба в съемной комнате в старом деревянном доме на Крестовской улице.

В город Катерина вернулась в воскресенье вечером – руку оттягивало пластиковое ведро, полное клубники. Прямо из аэропорта поехала на Крестовскую, дом нашла легко – во дворе за штакетником стояла машина мужа. Постучалась, вошла в незапертую дверь. Алексей и «та» хмуро сидели перед телевизором. Обернулись удивленно.

– Это вам, – сказала Катерина, ставя ведерко на неубранный стол. – Вам сейчас хорошо питаться нужно. А клубника свежайшая, утром еще на грядке росла, под южным солнцем. Леша, я за тебя рада, честное слово! Уверена, ты будешь замечательным отцом. Прости, что не смогла сделать тебя счастливым.

Повернулась и вышла. Закрыла калитку, оглянулась на заросший палисадник и пошла по вечерней улице. А на душе было так легко!

Через месяц Алексей зашел домой.

– Юлька сказала, ей этот ребенок не нужен. Прямо из роддома, говорит, забирайте и воспитывайте.

– Она отдает нам малыша? – не поверила Катерина.

– Сказала, если я не заберу, отказную напишет и в дом ребенка сдаст.

– У нас будет ребенок? – прошептала Катерина и закрыла лицо руками, от которых почему-то пахло алыми земляничными ягодами.

Я снова жду тебя

Ждать легче всего весной. Вот прямо, начиная с февраля, говоришь себе: «Зиму считай пережили, февраль – месяц короткий, весной – капель, солнце вроде как повеселее, ну а лето, известное дело, пролетит и не заметишь». Вот осенью тяжело… Вера тихо повернулась под одеялом и беззвучно заплакала. Как она пережила ту осень? Кажется, тяжелый дождь навсегда наполнил свинцовое небо. Сырым было все – туфли, салон автобуса, плащ, не высыхавший до самого вечера, мокрый озноб рабочего кабинета. Дома тоже было холодно, на потолке в ванной выступили черные разводы плесени, опять отсырела стена в лоджии. Нужно идти в жэк, писать заявление, ругаться, добиваться. А сил не было. По раме сочилась вода как в капельнице при тяжелой болезни. Именно тогда Вера поняла, что значит «опускаются руки». В буквальном смысле бессильно падают на стол, не желая не то что подписывать накладные и расходники, а даже чайную ложку держать.

Рядом заворочался муж, всхрапнул, плечом сдвинул подушку горой, и мирно запыхтел. Вера утерла глаза краем пододеяльника. Ну что теперь-то плакать? Ведь вот же он, Сашка, вернулся, снова с ней. Ну вот, теперь нос от слез заложило. Надо вставать.

Вера тихонько поднялась, вышла из спальной, осторожно прикрыв дверь, и пошла в ванную. Умылась, сварила кофе, села на свое любимое место на кухне – в уголок дивана, за стеклянный стол, и поглядела в окно. По водосточной трубе с ликующим шумом съехал подтаявший лед. Снова была весна! Как та, когда они с Сашей познакомились.

Яркое солнце, ноздреватый снег и ватаги отчаянно орущих воробьев на кустах. А в колледже – лыжный кросс по берегу реки, приуроченный к 8 марта. Они встретились на финише. Саша пришел первым, а она – самая активная и обаятельная из учащихся, вручала победителю приз и грамоту. В кафе пошли прямо в куртках и лыжных ботинках. Саша, хоть и был старше, учился на курс младше, поступил после службы в армии. Все было как у всех влюбленных, но ей казалось, такое чувство испытывают только они! Не может быть, чтобы другая девушка и другой парень могли любить так же! «Ты моя единственная!», – говорил Саша. «И ты у меня, мой родной и единственный», – отвечала она.

Он стал ее первым мужчиной. И, уехав по распределению, она еще год ждала его, ни разу не взглянув в сторону других парней. Летом они поженились. И ровно через год родилась дочка, Юляшка. Обычная история – таких семей тысячи. Любовно обустраивали новенькую двухкомнатную квартиру. Увлеклись дачей. Но не картошкой-морковкой, а вошедшим в моду ландшафтным дизайном. На их участок даже из газеты приходили – фотографировали сад камней, водоем с кувшинками и коллекцию роз, а корреспондент задавала вопросы, мол, как им удается сохранить любовь. «Для нас обоих главное в жизни – это семья», – уверенно отвечала Вера. Осенью и весной ездили на садовые выставки, а зимой изучали журналы, литературу и планировали, что сделают на участке на следующее лето.

Единственная неприятность – у Саши обнаружили диабет. Но Вера все взяла под контроль – диета, многое готовила мужу отдельно, оставляла в холодильнике в контейнере с красивой надписью – Юляшка на компе сделала – «Вкусная еда для самого дорогого мужа». Не заметила, как пролетели годы, как выросла Юляшка, уехала учиться в Москву, на культуролога. Саша хмурился: «Что за профессия такая?», но гордился, что дочь учится в столице, поступила на бюджетное, и даже на радостях купил Юляшке машинку, круглую, как божья коровка. Дел по дому стало меньше – ни уроков, ни проводов в школу, ни забот о девчоночьих одежках. И Вера, всегда подсмеивавшаяся над коллегами – любительницами ток-шоу, сериалов и «докторов Курпатовых», вдруг стала коротать вечера перед телевизором.

– Что тут у нас? – с иронией сказал в тот вечер Саша, усевшись рядом с женой на диван. – Опять слезы-сопли? Вер, ты чего, плачешь что ли?

Вера смущенно отерла щеку – она всегда плакала от радости, глядя, как в «Жди меня» встречаются люди, казалось бы, навеки разлученные судьбой.

– Ты же у меня, вроде, умная женщина, и веришь во все это мыло?

– Не нравится – не смотри, – вырывая из рук мужа пульт, возмутилась Вера.

– Кого вы ищете? – красивая Мария Шукшина подошла к женщине, державшей фотографию конца 80-х: он в пиджаке с широченными плечами, у нее – штаны-бананы и пластмассовые бусы. Он уткнулся в ее волосы, пышные от «химии», с высветленной челкой, и обеими руками держал ее в крепком кольце.

– Меня зовут Лариса, девичья фамилия Басова. Я ищу человека, с которым мы когда-то очень любили друг друга. Уверена, он, как и я, пронес это чувство через всю свою жизнь.

– Назовите его имя.

– Да, конечно. Это Александр Васильев. Сашенька, если ты видишь меня, отзовись!

– Будем надеяться, что Александр нас слышит, – ласковым голосом сказала Мария Шукшина. – Ищите друг друга, чтобы ни было! И уже не расставайтесь никогда!

– Саш, твой тезка, это не ты, случайно, – хохотнула Вера, поглядела на мужа и осеклась.

Муж пытался сделать невозмутимое лицо, но не мог справиться с растерянностью и шквалом чувств.

«Он», – поняла Вера и попыталась шутить – настолько неловко было смотреть на мужа.

– Когда это у тебя была любовь всей твоей жизни? А-а, покраснел-покраснел, значит, правда? Колись!

– Да, ерунда, перед армией две недели были знакомы, в кино вместе сходили.

Наконец, собрался и, пожав плечами, сообщил:

– Как была Лариска дура, так и осталась – на телевидение поперлась. Да я ее и не узнал!

Узнал… Еще как узнал. До часу ночи сидел на кухне, делал вид, что боевик по телевизору смотрит.

– Конечно, такое известие с экрана. Пусть переварит, как говорится, переночует с проблемой, и успокоится. К прошлому ревновать не буду, глупо это, – шепотом сообщила Вера по телефону подруге. – Мало ли у кого что было в прошлой жизни.

Через неделю он позвонил и сказал:

– Вера, я не могу тебя обманывать, ты этого не заслужила. В общем, я ухожу.

– В смысле? – не поняла Вера.

– К Ларисе.

– Подожди… – она не могла понять, о чем он. – Что ты говоришь!

– Ключ я завезу на днях, оставлю на столе, а дверь захлопну на верхний замок. Ты замечательная, ты лучшая, но… Прости, если сможешь.

– Саша, не нужно ключа, – не помня себя, произнесла Вера. – Пусть у тебя будет. Сашенька, родной, я тебя всегда-всегда буду ждать. Хоть через месяц, хоть через год – возвращайся, это твой дом, и я… Я очень тебя люблю.

– Помолчал и трубку бросил, – плакала Вера примчавшейся подруге.

– Какая хоть она, баба эта?

– Ничего, приятная, видно, что следит за собой. Стрижка такая пестрая, бусы крупные. Только сбоку зуба одного нет, когда улыбнулась, заметно.

– Понятно, кошка драная!

– Господи, у него ведь диабет! Ему диета нужна, сахар мерять. А он ведь не признается, ну-ка – больной!

– Ты его еще пожалей! Диета! Да чтоб он сдох, кобель!

А ночью пошел дождь, и до октября сырость, озноб.

Вера все так же готовила Саше отдельно, по диете, и ставила контейнер в холодильник. Вечером что-то съедала, не чувствуя вкуса, и обдумывала, что приготовить на завтра. Так подмывало позвонить, услышать его голос. Но держалась. Один раз только послала смс, чтоб ничего не говорил Юляшке. Дочке сказала, что папа уехал с бригадой в Сочи – строить олимпийские объекты.

Он вернулся через девять месяцев. Потом признался: зашел, чтобы забрать летнюю обувь. Но, едва войдя, ощутил родной запах, пошел бродить по квартире, заглянул в холодильник и увидел старенький контейнер с синей крышкой и надписью, сделанной дочкой: «Вкусная еда для самого дорогого мужа». Внутри были котлеты из судака с отварной стручковой фасолью. Он знал – для него. Вера зеленую фасоль терпеть не могла.

Вера допила кофе. В сумке заиграл телефон. Юляшка, ее мелодия!

– Да, доченька!

– Мам, мы с Максимом летом, наверное, поженимся. Я так мечтаю, чтоб у нас все было, как у тебя с папой!

«Не дай Бог», – подумала Вера, а вслух сказала:

– Ну, конечно, доченька, все так и будет!

Мосты округа Венеция

Арина вышла на набережную и взглянула на мост. Огромные, как башни каменной крепости, опоры, о которые бились волны, казавшиеся свинцовыми в тени мрачных пролетов, гудящие стальные ванты. Тесьма машин и мелкие разноцветные соринки – крошечные фигурки людей, идущих за чугунным ограждением. А погода прямо похоронная. Не июль, а натуральная осень.

Арина сделала шаг, остановилась и вцепилась в шершавый гранитный парапет. Двигаться дальше не давал страх. Еще немного, несколько десятков метров по пустынной набережной, а там – подняться по бетонной лестнице, пройти до середины моста и… А если ничего не получится?

Шесть лет назад, когда они с Виталиком поженились, ей в голову бы не пришло, что все закончится вот так – гадко, мерзко, грязно. Арина узнала, что Виталик изменял ей прямо на работе – во время ночных дежурств в отделении.

Для встречи однокурсников, как водится, сняли ресторан. Сперва поднимали тосты, шумели, хохотали, а потом каждый вставал и рассказывал, чем жил эти пять лет после окончания медицинского университета.

– Работаю врачом УЗИ-диагностики, – сообщила Арина. – Работа нравится. Но самое мое большое счастье – муж Виталий. Он у меня уже заведующий ЛОР-отделением в детской больнице. Самый лучший муж в мире!

Арина счастливо улыбнулась и вдруг встретилась глазами с однокурсницей Ольгой. Ольга поспешно отвела взгляд. А когда очередь дошла до нее, встала и сказала:

– Работаю в частном медицинском центре, замужем, дочери три года. Мужа хвалить не буду, чтоб не выглядеть дурочкой, у которой за спиной смеются.

И стрельнула глазами в сторону Арины.

– А мы думали, ты в курсе, – сделали большие глаза однокурсницы, и хором начали успокаивать: – Да плюнь ты на него. Кобель! Ты у нас – умница и красавица. Страдать еще из-за мужиков. Чтоб у него отсохло! А эту гадину, медсестру его, Бог накажет! Она не только с твоим Виталиком развлекалась, со всей второй хирургией переспала!

Она надеялась – муж скажет: «Это ложь!». Но Виталик тяжело вздохнул и уставился в компьютер, бессмысленно водя мышью по коврику с картой Венеции.

– Арина, прости. Всего один раз, случайно. Я не хотел, эта зараза меня подставила! – пробормотал Виталик ночью, когда Арина, вдоволь наплакавшись в ванной, подошла к постели, и потянулся рукой к ее груди.

Арина отшатнулась и закричала:

– Уходи отсюда! Ты все разрушил…

Он ушел утром, сказал, что поживет у своих родителей.

Через неделю она не то чтобы простила мужа, но поняла его глупую мужскую выходку. Помогли телефонные сеансы психотерапии с подругой.

– Не глупи, – убеждала подруга. – Такими мужиками не разбрасываются. Они все такие, чуть жена бдительность утратила – мальчишник в Лас-Вегасе. Учти, сейчас он еще переживает без тебя, а через пару месяцев обрадуется, поймет, что не один, а свободен. Вот тогда ты своего блудного попугая точно не вернешь.

– Если я сделаю первый шаг, он решит, что не так уж и виноват, что я за него цепляюсь. Унизительно это. И еще не представляю, как теперь лягу с ним в постель? А вдруг та гадина, как из порнофильма – грудь силиконовая и стоны на весь дом? А я обыкновенная…

– Слушай, Аришка, я сейчас вспомнила, в одном американском фильме психотерапевт дал такой же паре, как вы с Виталиком, совет: ровно неделю думать, хотят ли они снова быть вместе. А потом в определенный день и час пойти на встречу друг другу по мосту. Встреча в центре его будет означать, что прошлое осталось на двух противоположных берегах, и мужчина и женщина встречаются, словно впервые. Будто не было всего их прошлого, вода все смыла и унесла, и оба готовы начать отношения с чистого листа. Хочешь, я с Виталиком на эту тему переговорю?

Набежала туча, и дождь стал настегивать. Арина зажала ворот ветровки рукой, склонила голову, чтобы вода не размазала тушь, и побрела к мосту.

А если он не придет? Или стоит сейчас где-нибудь за углом и смеется, глядя, как она идет, вся мокрая и жалкая…

Арина на дрожащих ногах поднялась на мост и пошла, не видя ничего вокруг.

– Девушка, стойте, вы куда?! – кто-то схватил Арину за рукав ветровки.

– Что? – она вырвала руку. – Мне нужно туда.

– Глаза разуйте, девушка, профилактика подъемного механизма. Мост закрывается на ремонт!

Арина посмотрела вперед – за красно-белой пластиковой лентой с надписью «Проход закрыт» медленно поднимался огромный пролет моста. Стали видны темные стальные ребра – изнанка перекрытия. И вдруг на вершину серого железного, бетонного крыла выскочил мужчина.

– Виталик! – закричала Арина и, отталкивая рабочих, рванулась к краю пропасти. – Не надо, Виталик! Уходи назад!

Ветер отнес ее крик. Полицейский схватил Арину за сумку. Она вырвалась и подбежала к краю. Виталик посмотрел на нее и прыгнул вниз, в свинцовую воду.

– Человек за бортом! – гаркнул рабочий.

– Нет! Не надо! – бормотала Арина, сбегая по сырой лестнице, разрисованной граффити. – Виталик, любимый, милый!

Лестница из бетонной превратилась в металлическую, с узкими решетчатыми ступеньками. Цепляясь за мокрые поручни, Арина, наконец, оказалась у основания опоры и с ужасом посмотрела на темную воду. Виталик плыл и дрыгал ногой – пытался сбросить ботинок. Плащ покачивался на воде за его спиной. Арина протянула руку. Он оттолкнул ее ладонь – не мешай, я сам! – и вылез на металлическую решетку. Сверху пролетел спасательный круг с надписью «Брось утопающему!» и закачался на волнах. Они стояли, обнявшись, возле надписи на стене «Купаться и нырять запрещено», и Арина плакала. А он целовал ее лицо, собирал губами слезы со щек.

– Граждане нарушители! – раздался сверху крик в микрофон.

Они подняли головы. Сверху, из-за чугунного поручня, на них сурово смотрел молодой полицейский.

– Пройдите для составления протокола. Нашли, понимаешь, место в воду бросаться!

– Ты что, готов был погибнуть за меня? – со сладким ужасом спросила Арина.

– Не только погибнуть, но и штраф уплатить. Придется раскошелиться, должников за границу не выпускают. А я нам с тобой путевки в Венецию купил. У нас ведь медовый месяц, да?

– Ага! Медовый. Но только, если ты обещаешь больше не прыгать с мостов…

Подсвечник из дома Романовых

Метель мела вдоль улицы, закидывала снегом переулки, набивалась в подворотни, опушала бетонные лестницы, конопатила витрины и рамы. Ледяным дождем, тая, спускалась по стеклам и со стуком падала на карниз. Ольга всю ночь сквозь сон слышала этот мерный как метроном стук. А еще казалось, кто-то высокий ходит по улице вдоль домов и скребет, брякает по карнизам, рамам. Ольга открыла глаза, посмотрела на потолок – там светились цифры 05:11, это модные радиочасы, подаренные сыном, проецировали время на стену, штору и потолок над тахтой. Хотя зачем ей этот дорогой покупной будильник со встроенным радиоприемником? У нее внутри уже много лет свои часы, биологические, таинственным образом отсчитывают время и будят в пять утра. Вернее, не таинственным, а дьявольским, за грех ее…

Она познакомилась с Димкой весной. Он заканчивал химико-технологический техникум, писал диплом, она – десятый класс, готовилась к выпускным экзаменам. Вот уж не время «любиться», доучись, а потом люби кого хочешь! Но разве станет 17-летняя девчонка слушать маму и бабушку, когда наконец-то встретился он, единственный, на всю жизнь, и другого такого не будет, потому что просто невозможно, чтобы она полюбила еще кого-то.

В школе Ольга не пользовалась успехом у мальчиков. Это еще мягко сказано, «не пользовалась успехом». На самом деле, от мальчишек она слышала только насмешки: «дылда», «жираф». И все из-за роста. Она всегда была выше сверстниц и в школе, и во дворе. А в 10 класс после летних каникул пришла с ростом 1,80! А ладони и ступни при этом – крохотные, перчатки почти детские, туфли 35-го размера. «Эйфелева башня» – приклеилась еще одна кличка.

– Глупая, нашла, кого слушать. Рослая, а ножки маленькие, потому, что ты почти царских кровей, – утешала бабушка и тут же испуганно шептала: – Только никому не говори, все равно не поверят, а проблем не оберешься.

Насчет «царского» происхождения бабушка преувеличивала. Но совсем чуть-чуть. Высокая, статная фигура и при этом небольшие изящные ступни и кисти у Ольги были в хоть и дальнюю, но родню – Анну Демидову, Нюту, как называл комнатную девушку и горничную своей супруги, император Николай II. Нюта родилась в Череповце, училась в Леушинской школе, ее рукоделье увидела на выставке в Ярославле императрица Александра Федоровна. А когда выяснилось, что Нюта удалась еще и ростом, и статью, и густыми волосами, была принята фрейлиной в царский дворец в Петербурге. Эту должность могла занимать только девушка. После замужества место пришлось бы оставить. Но Нюта так полюбила детей императора и императрицы, что отказала сватавшему ее мужчине, и навсегда отдала свою жизнь Романовым. С ними она и приняла мученическую смерть в Екатеринбурге, где в 1918 году в подвале дома инженера Ипатьева были расстреляны и добиты штыками царь, царица, юной царевич и молодые цесаревны. Николай, Ольга, Мария, Александра, Анастасия, Алексей и Татьяна. А еще – Ольга читала этот скорбный список десятки раз, лейб-повар И. М. Харитонов, камердинер полковник А. Е. Трупп, лейб-медик Е. С. Боткин и комнатная девушка А. С. Демидова. Все, что осталось на память дальней родне Анны Демидовой – фотография фрейлины. Да небольшой подсвечник с вензелем «НР» – Николай Романов.

Димка был первым и единственным, кому Ольга рассказала о семейной тайне. С тех пор он звал ее: «Царевна моя». Их лето пролетело в один миг. Кажется, только что кружил тополиный пух, а уже полетели тронутые позолотой березовые листья. Свидания, конечно, учебе не способствовали. Ольга поступила только на вечернее отделение, устроилась работать в маленькую, занимавшую квартиру на первом этаже, сберкассу. Осенью Димку забрали в армию. На флот. Три года! Сперва ей казалось, она умрет. Потом его образ, голос стали стираться, забываться.

– Прождешь три года, останешься на бобах, – уговаривали мама и бабушка. – Неизвестно, какие у него теперь планы на жизнь. Из армии же другой человек вернется, армия сильно меняет!

Через год она вышла замуж за надежного, спокойного человека, инженера по теплоэнергетике на городской ТЭЦ. Сожгла все письма и фотографии Димки. Вычеркнула из жизни. Потому что теперь ее жизнь принадлежала уже не только ей, а еще и сыну. Хотела назвать Димой, но побоялась, что «добрые люди» донесут мужу, в честь кого дано имя. И стал сын Ванечкой. Про Димку она узнала случайно, от общей знакомой: вернулся из армии, женился, то ли пить стал, то ли гулял, в общем, развелся. Где теперь – никто не знает, вроде уехал, на встречу выпускников техникума, во всяком случае, не пришел.

Пока Ванечка был маленький, каждый день, месяц, год, тянулся и тянулся – болезни, детские слезы, уроки, двойки, экзамены. А потом вдруг стал Ванечка большой! И уехал из дому. Опустел дом. Одно спасение осталось – работа. Отгремела перестройка, и Ольга из бухгалтера сберкассы превратилась в начальника отдела корпоративного обслуживания Сбербанка с соответствующим окладом, золотой кредитной картой и машиной.

Муж умер за день до серебряной свадьбы, в пять утра. Причина смерти – глупее не придумаешь: пневмония. Это в наше-то время! Не усмотрела, не уберегла, не заставила вовремя пойти на больничный. А может, наказание? За то, что предала свою первую любовь… Глупость, конечно!

С того дня Ольга стала просыпаться в пять утра, и хоть глаз коли! К семи часам переделывала все домашние дела. Хотя какие дела, когда в квартире как в склепе – тишина, пустота. Через полтора года решила переехать в Петербург, поближе к сыну. Руководство банка помогло оформить перевод в отделение в северной столице, правда, с понижением. Но Ольга была рада – попробуй найти новую работу, когда вот-вот пятьдесят стукнет! Вместо трехкомнатной квартиры теперь была однокомнатная. Но это такие мелочи! Куда ей одной, трехкомнатная. Уборка одна…

В Петербурге Ольга впервые побывала на могиле, куда захоронили останки убиенных Романовых и дальней-предальней ее бабки, Анны Демидовой. И там познакомилась с людьми, увлеченными историей рода Романовых. Стала ходить на лекции, выставки, собирать литературу. Вот и сегодня, в метельный. морозный день вдруг решила поехать в Москву – прочитала в интернете, что там состоится предпродажная выставка «Сокровища дома Романовых» аукциона «Сотбис». На следующее утро вышла на Ленинградском вокзале в Москве и поехала в Исторический музей. Долго стояла перед каждой витриной, вглядываясь в великолепные вещи: портсигар, пасхальное яйцо, шкатулка, чашка, ложечка, еще одна шкатулка.

– Царевна моя… – вдруг тихо произнес кто-то, стоявший сбоку от прозрачного шкафа.

Ольга вздрогнула и посмотрела сквозь сошедшиеся гранями стекла высокой витрины. За хрустальными фужерами с императорскими вензелями дрожало и двоилось совершенно не изменившееся, ну разве только чуть-чуть, лицо.

Ольга провела рукой по щеке, по шее, словно надеясь стереть морщинки. Потом нахмурилась, шагнула в сторону, за витрину, и заплакала, забормотала:

– Димка, Димка! Как ты здесь… Прости! Ты один? Невозможно… Почему ты здесь?

– Решил встретиться с моей царевной.

– Как ты узнал, что я здесь буду?

– Ты же сама написала на форуме, что приглашаешь всех поклонников и любителей истории дома Романовых на выставку. А я – самый главный любитель. Потому что я люблю тебя.

– Ты тоже на нашем форуме? Я тебя знала? И как тебя там зовут?

– Да просто Дмитрий. Что же ты не дождалась меня, царевишна? Ладно, ничего не говори. Я и так все о тебе знаю. Вдова, сын Иван, невестка Ксения. Правильно?

– Откуда тебе известно?

– Ты же сама все выложила.

– Точно, сама. Ой, Димка, не царское это дело, интернет.

Вечером они вместе уехали в Петербург. Ольга каждое утро все так же просыпается в пять утра. Но не встает, чтобы придумывать несуществующие домашние дела, а смотрит на старинный подсвечник с узорной свечой, обнимает своего Димку и снова засыпает.

Отдам любовь в хорошие руки

«Отдам в добрые руки котенка», – это объявление Олеся увидела на сайте «kotenok.ru», куда забрела совершенно случайно. Вернее на сайт набрела случайно. А открыла страницу из щемящего – с тех пор, как ушел Андрей, щемило по любому поводу – предвкушения: «Сайт про котяток. Хорошенькие, наверное, котятки, сладкие котятки». Известное дело, котята не могут не оправдать ожиданий – мордашки, глядевшие с экрана монитора, были такими умильными, какими бывают только лица мамочек, когда они смотрят на свою детку, сосущую большой палец своей маленькой ноги. «Пуси-куси, мои сляткие», – глупо умилялась Олеся, глядя на рыжие мордашки с удивленными голубыми глазенками и пузички, просвечивающие сквозь дымчатый пух.

Котята были, как Олесина любовь. Ждали, что их возьмут в добрые руки, будут поить молоком, целовать за ушком и в живот, щекотать, ерошить челку, а потом они вместе – Олеся и любовь – уснут в изнеможении, прямо там, где играли и кусали друг друга. «А что если подать объявление? – любуясь вислоухими и бесшерстными кошачьими принцами и принцессами, и беспородными хвостатыми золушками, неожиданно подумала Олеся. – «Отдам любовь в хорошие руки». А почему – нет? В интернете чего только не ищут и не предлагают! Забито! Но как это сделать?

Может, открыть свой сайт на «narod.ru»? А может хостинг – аренда сервера? Дорого, наверное? Можно, конечно, зарегистрироваться на «24open.ru» – круглосуточном сайте знакомств, но это отдает… В общем, совсем не тем отдает».

Пока Олеся размышляла над техническим вопросом, сайт «подошел к концу», задав вопрос: «Хотите разместить свое объявление?». «Хочу!», – кликнула Олеся. Затем скачала из цифрового фотоаппарата четыре своих самых любимые снимка: она кормит жирафа, который сунул морду в раскрытое окно ресторана в Кении (они с Андреем были там прошлой весной); она идет по желто-красной листве по Марсовому полю в Петербурге (были там прошлой осенью); она стоит возле наряженной новогодней елки, мерцающей оптиковолоконным волшебством, на ней вечернее красное платье с прозрачными рукавами (это была новогодняя ночь с Андреем); она в Рождество возле церкви Всех чудес под снегопадом в свете фонарей (была там совершенно одна буквально на днях). Вставила снимки в объявление. И приписала, как хозяева про всех своих котят: веселая, игривая, ест все, приучена к туалету, учит итальянский язык, занимается раджха-йогой.

Через час Олеся с трепетом прочитала первые ответы. «Совсем девочки по вызову обнаглели, уже на кошачий сайт влезли!». «Кошечка ничего, но не написано про породу: благородных столичных кровей или от деревенского кота?». Олеся покраснела от стыда. И вдруг, прямо на ее глазах, на мониторе появилась фотография. Парень со светлыми вьющимися волосами, в очках с тонкой оправой, улыбался, глядя прямо в лицо Олесе. На плече у него сидел серый котенок, наряженный – Олеся не поверила своим глазам! – в красное платьице с прозрачными рукавами. Возле фотографии стояла надпись: «Котенок, жду Вас завтра в 19 часов в «Шоколаднице» у зоопарка. При себе иметь морковку – для жирафа. О себе. Учусь в театральном училище, работаю в театре кошек Куклачева. Как Вам такое предложение – «фррр» или «мяу»?» – «Мяу!!!» – ответила Олеся.

Цветы из завтрашнего снега

Белое поле, засахаренные ели, строчка лыжни с маленькой фигуркой, неловко взмахивающей палками, качающаяся в мрачной полынье пустая лодка.

Алина встряхнула головой. Опять эта темная бездонная полынья! А ведь она собиралась увидеть сказочный заснеженный лес и веселую горку – морозная картинка должна помочь выдержать жар сауны. Алина всегда так делала – садилась на деревянный полок и представляла снег: чем дольше высидишь в аромате дорогой кедровой бани, тем сильнее похудеешь, тем шелковистее станет кожа. А расслабление, а антистрессовый эффект! Потом бассейн с гидромассажем или стоун-терапия: гладкие горячие камни – черные, розовые, голубые – нежно и сильно прогревают мышцы, снимая излишний тонус, разглаживая первые, пока еще невидимые, морщинки. Затем – омлет с брокколи и зеленый чай в фитнес-баре, и очередной чудо-крем, сыворотка молодости и красоты. Да, пятьсот рублей за «яичницу с капустой», полторы тысячи за крем, и кому какое дело! Она, Алина, живет в городе-миллионнике, здесь все живут для себя и зарабатывают деньги, чтобы потом снимать стресс, вызванный напряженной работой. И она все еще молода – что такое в наше время тридцать пять? Сейчас не средние века, молодость длится до сорока, а потом аж до шестидесяти всего лишь средний возраст! И технологии такие, что родить ребенка можно в любом возрасте, хоть на пенсии – было бы желание. А его, желания, у Алины как раз и нет.

– Нигде не написано, что все должны положить лучшие годы на орущих младенцев, – отвечала Алина матери. – То, что ты нас с сестрой родила – твой личный выбор.

Алина даже приняла участие в ток-шоу, посвященном фричайлду, движению людей, которые отказываются от детей в пользу карьеры, и секс у них исключительно для секса, то бишь личного удовольствия.

– Бесы вас едят, – скорбно заметила мама Алины, посмотрев шоу.

– Программа по уничтожению нашего народа успешно выполняется, – поддакнула сестра, обладательница двоих бесконечно болеющих то простудой то ветрянкой, но при этом ужасно шумных мальчишек.

– Отстаньте! – вяло огрызалась Алина, сама изрядно разочарованная тем, что увидела на экране: пошлых девиц с ужасными раздутыми от силикона губами и депутата Госдумы, похожего на сутенера.

Лодка снова закачалась в свинцовой холодной воде. Что это? Неужели ее, Алины, женская судьба – хмурая, старая пустая деревяшка, уходящая под лед?

Алина вышла из пахнущей кедром и лавандой сауны, и стала одеваться – почему-то и джакузи, и отдых в японском кресле-массажере вдруг напомнили ей лишь об одиночестве. «Делать тебе нечего, и не к кому спешить, вот и твердишь советы глянцевых журналов: любить нужно только себя, а все остальные – в очередь!» – услышала Алина голос сестры-неудачницы: двое детей, работа в центре соцзащиты, вечная нехватка денег и такие же мамаши-подружки с колясками.

– Хорошо, пожалуй, одного можно и родить, – решила Алина и поехала в магазин натуральных продуктов за полезными овощами и соками.

Анализы, сделанные в дорогущем медицинском центре, пришли через неделю. Ленивые яичники. Что? У нее?! Не может быть! Она же всю жизнь предохранялась, чтоб не забеременеть.

– Никакой надежды? – услышала Алина свой голос.

– Ну, надежда всегда есть, – бодро ответила врач.

Мама старалась спрятать слезы, сочувственно молчала сестра.

Алина брела домой, ежась от холода. Возле подъезда плакала девочка лет трех в грязноватом комбинезоне и потертых сапожках, надетых не на те ножки – правый на левую.

– Ты почему одна, малышка? – спросила Алина и только тогда заметила на скамейке за сугробом мамашу с сигаретой и бутылкой пива.

– Заткнешься ты, наконец? – морщась, сказала та девочке. – В садике надо было есть!

– Давайте, я вашу девочку покормлю, – вдруг предложила Алина и поспешно объяснила: – Я в этом доме живу. А вечером я вам ее приведу.

– Ладно, покорми. До утра можешь оставить. Кончай орать! Иди к тетеньке, у нее поешь! – Это уже девочке. – Зовут Кристина, мы в третьем подъезде на первом этаже живем. Слушай, ты мне не одолжишь сто рублей до завтра?

Они ели куриные котлетки с грибным соусом – Кристина умяла три штуки. На десерт – мандарины. Кристина пыталась откусить прямо с кожурой, видно, никогда раньше не пробовала. Затем теплое молоко с печеньем. После ужина рисовали, смотрели мультики по телевизору, купались в ванной с ароматной пеной. И снова ели – йогурт с шоколадной крошкой и груши.

А утром зашла соседка:

– Слышала ночью? В третьем подъезде на первом этаже пожар! Ну, в той квартире, где вечно притон был. Как ты могла не слышать – полночи шум стоял: то пожарная, то милиция.

– У меня спальная на проспект выходит, – пожала плечами Алина и улыбнулась себе, думая, чем покормит на завтрак маленькую девочку, крепко спавшую на чистой мягкой постели.

– Хозяйка этого притона погибла, какой-то ее сожитель угорел. Слава богу, девочки, дочки ее, не было, куда-то она ее на выходные сплавила. Что теперь с ребенком будет?

Алина тихо охнула, сгребла локтем баночки с витражными красками, кисточка покатилась под стол.

– Рисуешь? – соседка взглянула на оконное стекло, на котором зазеленела сахарная ель, вырос голубой сугроб, заискрилось под солнцем белое поле с яркой фигуркой лыжника и распустились волшебные снежные цветы.

– Да, рисую, – сказала Алина. – Для дочки.

Пряничный домик

Мария подошла к окну и посмотрела на застывшую улицу – замерзшие мандариновые корки на сугробе, свисающий с ветки серебристый дождик, огарок фейерверка на дороге и лед одиночества на сердце, вот и все, что осталось от прошедшего Нового года.

Она поглядела на термометр – минус двадцать семь. Поежилась, вздохнула и побрела на кухню сварить овсянку и кофе. Вернулась с кружкой и куском шоколадного тортика, села на диван и стала глядеть на елочку, мерцающую игрушками. На нижней ветке висел пряничный домик – Мария сама испекла его и украсила готовой разноцветной обсыпкой. Вообще-то, пряники были круглыми и предназначались для племянников. Но вдруг захотелось сделать волшебный домик, он должен был принести счастье в Новогоднюю ночь – звонок в дверь: «Маруся, я понял, что люблю и буду любить только тебя! Прости, если сможешь». В дверь действительно позвонили, соседка попросила два стула, к ней нагрянула толпа друзей: «Маша, ты тоже приходи, если взгрустнется!».

Мария допила кофе и пошла одеваться, придется в такой мороз тащиться на улицу, относить эти дурацкие пряники племянникам и выслушивать, как сестра и мама сокрушаются по поводу ее одиночества.

Улицы были пусты и выстужены – ни машин, ни людей. Огромные елки на площади перед памятником застыли, укрывшись от мороза подушками снега. Мария прикрывала лицо воротником дубленки, с трудом вдыхала обжигающий воздух, кончики пальцев сперва окоченели, а потом заболели. Она свернула в переулок и неожиданно увидела на пустыре между двумя старинными двухэтажными домами большую палатку с вьющимся из железной трубы дымком.

Подошла ближе. «Пункт обогрева», было написано на распечатанном на компьютере листке. А чуть ниже: «И милость к падшим призывал!». Подъехал маленький автобус, из двери выскочил парень в седой от изморози шапке и синих медицинских перчатках и осторожно, участливо принял под руки бомжа, следом второго! Мария с отвращением смотрела на черные лица и распухшие ноги в рваных сапогах. Парень на мгновенье взглянул на Марию. «Илья» – прочитала она на бейджике, но он тут же отвернулся, помогая бездомному дойти до палатки.

Мария, сама не зная, почему, пошла следом. Вошла в палатку. В нос ударил запах немытых тел и растворимой лапши. Почти всю палатку занимали сидящие и лежащие на туристических ковриках бездомные. Илья подвел очередного бомжа к столику врача, другого – к стульям со сложенной теплой одеждой, спросил что-то у девушки-добровольца, разливавшей чай, и вдруг взглянул на Марию:

– Вы, наверное, что-то принесли?

– Да, – неожиданно для себя ответила Мария.

– Чай? Сахар?

– Пряники, – сказала Мария и зачем-то стала торопливо объяснять: – Свежие, сама испекла к Новому году.

Она достала из сумки пакет, замерзшие пряники застучали.

– Ой, застыли!

– Ничего, мы их сейчас на печку.

Илья снял одну перчатку, и высыпал пряники в миску.

– Здорово! – почему-то сказала Мария и огляделась. – Это от администрации города?

– Нет, – сказал Илья. – На пожертвования. А работают добровольцы.

Пряники разогрелись, источая аромат меда и корицы.

– Ух ты, как пахнут! – сказал Илья. – Неужели сама их испекла? Ничего, что я на «ты»?

– Ну конечно! А я могу чем-то помочь?

– Здорово! У нас рук не хватает. Сможешь набрать проникновенный текст для листовок? Мы их раздаем по торговым центрам – катастрофически нужны деньги. В стране 1,5 миллиона бездомных! Пожертвуешь всего 20 рублей, и один бездомный получит в нашем пункте обогрева стакан горячего чая с хлебом. А если кто-то сто рублей даст – мы даже полечить бездомного сможем, промыть рану, смазать, сделать перевязку.

– Поняла! – сказала Мария. – Тогда я побежала домой, у меня есть цветной принтер, часа через два все будет готово.

– Хочешь, заеду к тебе, мы все равно целый день по городу колесим, подбираем замерзших бездомных.

– Да! – радостно сказала Мария.

Она ворвалась домой, задыхаясь от волнения, сбросила дубленку и ринулась в комнату оформлять листовки – яркие, цепляющие, проникновенные.

Через пару часов, когда на столе лежали тридцать отпечатанных листовок с призывом о тепле и милосердии, запел домофон. Мария вздрогнула от неожиданности – как же давно к ней никто не приходил! – и вскочила. Глянула на елочку, мерцавшую игрушками, в оконце пряничного домика горел уютный огонек. Мария закрыла и снова открыла глаза – нет, не почудилось, теплый свет. В ее домике свет! Она засмеялась и побежала открывать дверь.

Запах любви и цыганского мыла

По вечерам в поле слышны были тихие голоса, чьи – неизвестно, слов тоже не разобрать. Ветер приносил вздохи и смех, и вместе с ними на веранду приплывали сплетающиеся в туманные косы запахи – горьковатого чабреца, терпкой полыни. Пахло даже ванилью. Откуда она бралась, Анастасия понять не могла – поле-то обыкновенное, заросшее клевером, мелкой виолой, кошачьей лапкой и диким горошком. Край поля колыхался кипреем – Анастасия называла его по старинке иван-чаем, и приносила любимому горсти розовых цветков, заваривала травяной чай. Но едва спускались летние сумерки, как в дачные окна вновь тянуло таинственным, русалочьим: то мятой, то лимонной травой, то прохладной белой розой.

В запахах, или как теперь принято говорить, ароматерапии, Анастасия разбиралась – изучила, когда увлекалась изготовлением мыла в домашних условиях. Начала она, как и все «мыловары-любители», с того, что покупала недорогие и без запаха бруски детского мыла и эфирные масла. Апельсин, миндаль, лаванда – чем только не тянуло из кухни, когда Анастасия натирала на терке высушенное на батарее мыло, ставила кастрюльку на плиту и начинала колдовать… Иван морщился – запахи, которые выбирала жена, казались ему приторными, слащавыми. «Бабские какие-то, – ворчал он. – Не хватало еще, чтоб от меня на работе малиной с ромашками несло. И вообще, из кастрюли должно пахнуть борщом!»

Ее травяные настои он терпеть не мог, говорил, пахнут веником, и густо заваривал пакетики простого черного чая. Анастасия упрямо надеялась, что однажды Иван оценит ее изделия, становившиеся почти произведениями косметического искусства, и старалась сделать для любимого мужское мыло – добавляла кедр, кофе, темные водоросли, заворачивала готовые кусочки в суровую коричневую бумагу, перевязывала бечевкой. Однажды Иван даже удовлетворенно хмыкнул и взял мыло, завязанное веревочками из льняной пакли, в подарок сослуживцу. Но чаще сдвигал в сторону мешавшую жарить яичницу кастрюлю с мыльной основой.

Анастасия надеялась, что их отношения освежит поездка в Египет – Иван на время забудет об интригах и бесконечной гонке за ростом продаж в своем автосалоне, а она – о работе в отделе продаж строительной компании. К тому же в Египте Анастасия собиралась закупить экзотические ингредиенты для мыла – папирус для упаковки, масла, сделанные по древним рецептам, сухие цветы и пряности.

Их автобус вылетел на встречную полосу, завихляв, завалился набок, сполз по каменистому склону и повис над пропастью, зацепившись выбитым оконным проемом за утес. Анастасия ничего этого не помнила – очнулась в больнице уже в Казани, куда туристов доставили самолетом МЧС. Врач объяснил Ивану, отделавшемуся лишь выбитым зубом, и его матери, что так сознание пациентки борется с травмирующими воспоминаниями.

– Операция по замене части теменной кости на пластину не отразилась на памяти или умственных способностях, – заверил врач. – Хотя, возможны головные боли. Ну а перелом таза, к счастью, без смещения, женщина молодая – через месяц бегать будет.

Свекровь поджала губы и бросила взгляд на Ивана.

– Еще неизвестно, родит ли теперь, – как сквозь вату услышала Анастасия ее голос.

Но Иван ухаживал за Анастасией самозабвенно – приезжал каждый вечер, делал гимнастику, мыл голову, возил в кресле-каталке в отделение реабилитации, платил за дополнительный массаж, иглоукалывание, какую-то БОС – биологическую обратную связь. Через два месяца они въехали во двор дома, и Анастасия сама вышла из машины, не узнав родной подъезд после ремонта. Даже в квартире резко пахло краской. Но Анастасия была счастлива – наконец-то дома! Она вошла в ванную и засмеялась, увидев расставленные на стеклянной полочке разноцветные бруски ароматного мыла. «Мне нужно было разбиться на кусочки, чтобы понять, как мы любим друг друга!», – подумала Анастасия и потихонечку пошла на кухню.

– Ну, теперь ты в порядке, – чересчур бодро сказал Иван. – Врач сказал, со второй группой инвалидности с работы уволить не имеют права. В общем, я сделал все, что мог. Но дальше так жить не в силах. Черт с ним, с отпуском, но до конца жизни нянчиться с больной я не подписывался. Я не планировал жить долго и счастливо с женщиной с ограниченными возможностями.

С работы Анастасию все-таки уволили, вернее, попросили «по собственному желанию». Все правильно – как она может работать с клиентами? Хорош менеджер – уговаривает покупателя, что его приобретение очень удачное, а у самой веко дергается. И кто поверит такому продавцу?

Месяц она продержалась на коллекции своего мыла ручной работы – мама и подруга купили все запасы, старательно уверяя, что их знакомые мечтают приобрести ее изделия. Анастасия понимала – жалеют, и хотела вообще вычеркнуть увлечение из памяти. В одну из одиноких ночей в приступе отчаяния даже выбросила кастрюлю и килограмм мыльной основы. А через неделю улыбающийся компьютерный лягушонок вдруг квакнул и протянул хозяйке письмо: «Уважаемая Анастасия! Увидела ваши изделия на форуме. Предлагаю сотрудничество. Директор отдела косметической продукции магазина органических продуктов Венера Риатуллина».

Мыло «Мед и лаванда», а так же «Текила и лайм» пошли особенно хорошо. А потом Анастасия взялась за изделия для детей. Малышам особенно нравились нежные и сладкие ароматы, те, которые ненавидел Иван: земляничка, банан, ваниль, персик. «Смелый абрикосик», «Веселая ванилька» и «Принцесса Земляничка» расходились на ура! И на День защиты детей она повезла целую коробку забавного мыла с залитыми в формочку маленькими игрушками в дом ребенка.

– Ребята, кто будет хорошо мыть руки, увидит, что внутри мыла! А там каждого ждет сюрприз!

На выходные Анастасии позволили взять и свозить на дачу малыша, четырехлетнего кареглазого – ирония судьбы! – Ванюшу. Днем они ходили на речку, пили иван-чай, разглядывали муравейник, запускали бумажного змея. Змей, правда, не полетел, а запутался в кустах, усыпанных растрепанными белыми цветами.

– Это яблонька? – подумав, спросил Ванюша.

– Нет, Ванюша, это цыганское мыло, – подхватив малыша на руки, сказала Анастасия. – Нравится, как пахнет?

– Очень нравится, – серьезно сказал Ванюша, обнял Анастасию за шею, и прижался теплым лбом к ее голове, туда, где под отросшими волосами и под горячей кожей держала жизнь твердая пластина.

Принц на белом слоне

Люба открыла разноцветную обложку блокнота, погладила белую, слегка шершавую как яичная скорлупа, страницу и вывела: «Дневник». Чуть ниже: «Моей дорогой доченьке». Подумала и начала с красной строки: «Мне 30 лет. У меня есть любимая дочка Аленушка. И я все еще жду своего принца на белом коне». Подняла голову, посмотрела за окно, на облетевшие деревья, стоящие вдоль бульвара. «Что еще рассказать о себе? Я работаю в магазине «Подарки». У нас есть подарки на любой вкус – от клюшек для гольфа до тефлоновых сковородок. Но мне больше всего нравятся изысканные наборы для письма – нежнейших оттенков писчая бумага. Плотная, шелковистая, с мраморными разводами, она продается с такими же роскошными конвертами. На такой бумаге не станешь писать шариковой ручкой скучное: «На той неделе выкопали картошку, а как дела у вас?». «Королевская бумага!» – однажды подумала я. И аж подскочила, напугав покупателя. Как же я сразу не догадалась! Вечером я залезла в интернет и набрала слово «монархия». «Форма государственного управления, при которой власть сосредоточена в руках одного человека – царя, императора, короля, султана», – ответил Google. Далее шел список королевств.

На следующий день я купила бумагу лазурного цвета и написала наивежливейшее письмо королю Швеции Карлу XYI Густаву. К письму я приложила фотографию, где мы с моей Аленкой стоим в зоопарке возле вольеры со слонами. К моему удивлению через две недели король мне ответил. Ну, не то чтобы совсем король, а главный королевский почтмейстер, который поблагодарил меня за интерес, проявленный к Его королевскому высочеству.

На следующий вечер я принесла домой бумагу цвета сливок, чайной розы, лимонных леденцов и в течение недели написала письма во все тридцать королевств мира – двенадцать в Европе, три в Африке, тринадцать в Азии и одно в Океании. Вскоре мне вежливо ответили король Норвегии Харальд V, правитель Испании Хуан Карлос, султан Малайзии Мизан Абидин. Через два месяца пришел тридцать первый ответ. «От кого бы это, если монархий тридцать», – удивлялась я, надрезая конверт. Внутри было письмо и фотография. На фоне голубых и розовых гор, дворца с золотыми крышами и усыпанных неведомыми плодами деревьев верхом на белоснежном слоне с серебряными бивнями, украшенном пурпурной попоной, сидел молодой красивый принц. То, что это именно принц я поняла по его гордой осанке и жезлу в руках. Рядом со слоном стояла алая спортивная «Феррари». Я развернула письмо.

«Из центра поднебесного мира Вас, о Любовь, приветствует правитель Тибетского королевства Хрустальных вершин, принц Улыбка Будды. Ваше письмо мне передал мой сосед, высокочтимый король Северного Непала, когда заезжал ко мне на пиалу жасминового чая. «Ты ведь ищешь себе жену, – сказал он мне. – Я бы и сам взял эту женщину в жены, но две мои нынешние устроили скандал. Я еле спас ее фотографию». Едва я взял это фото в руки, как раздвинулись тучи, и солнце озарило мое королевство, и затрубили слоны, и закричали павлины, и с шумом обрушился водопад, пересохший еще во времена моего деда. И понял – это она! А когда прочитал, что вас зовут Любовь, то исчезли мои последние сомнения. Женщина, у которой золото вместо волос и глаза цвета голубого аквамарина может быть только восседающей на троне».

Я читала и плакала. У меня аквамариновые глаза! И волосы из золота. И дочка – символ моего плодородия. И руки, как струи дождя. И губы – как цветок граната. «Если вы согласны стать моей первой супругой, вышлите мне в знак согласия одного из ваших слонов, изображенных на фотографии». Сбоку был приписан номер королевского мобильника.

Я отправила Улыбке Будды смс-ку: я не могу стать его супругой, потому что я всего лишь продавщица безделушек и слоны принадлежат не мне, а мэрии.

На следующее утро ко мне в дверь позвонили. На пороге стоял солидный мужчина в дорогом костюме и золотой шапочке.

– Его высочество принц Улыбка Будды просил передать вам это, – визитер подал мне ларец.

– Что это? – спросила я.

– Слезы печальных очей и осколки разбитого сердца.

Человек снова поклонился и молча пошел вниз по лестнице.

Я открыла ларец. Он был доверху наполнен прозрачными алмазами, голубым жемчугом и пурпурными рубинами. А в самом низу лежал кулон в виде золотого слона».

Люба улыбнулась и приписала внизу печатными буквами: «Дорогая доченька! Верь в своего принца, он обязательно приедет на белом коне, приплывет под алыми парусами, а может, приедет на велосипеде или просто придет пешком».

Рябиновое счастье

Бабушка, наконец, задремала, и Даша взглянула в окно. Высокий плечистый дубок возле дома напротив уже сбрасывал листву – пожелтевшую, но еще крепкую, как хрустящие огурцы из дубовой бочки. А на ее, Дашиной, рябине – тяжелые гроздья красных ягод. Рябина стройная и молодая, как Даша. Только на ней каждую осень тяжесть плодов. А Даша мужу родить не смогла – бесплодная…

Бабушка посадила рябинку, когда внучку принесли из роддома. Так и росли они – Дашина рябинушка и Егорушкин дубок. Даша морщилась от этих приторных, по ее мнению, слов – она терпеть не могла слащавых историй, и вообще красила ногти в черный цвет!

Сажать деревца в честь рождения ребенка – занудная традиция провинциального райцентра. Вон сосед дядя Веня из деревянного дома, притулившегося к их двухэтажке, после рождения первой дочки посадил березу, а сам все сына ждал, обещал клен из леса принести. Через пять лет в палисаднике уже три березы росли. Дядя Веня махнул на все рукой и только в праздники заказывал на радио песню «Клен ты мой опавший».

Даша вспомнила бусы из алых ягод, которые делала ей осенью бабушка, графинчик самодельной рябиновки на коньяке, украшавший стол во время семейных праздников, и грустно улыбнулась. Где оно, то далекое девчоночье рябиновое счастье? Больше никогда ей не услышать, как сидя за столом, полным близкой и дальней родни, бабушка выводит сильным голосом: «В саду горит костер рябины алой, но никого не может он согреть». И никогда не стукнет в стекло Дашиной комнаты брошенный Егором желудь…

– Дашенька, там на кухне в термосе чай рябиновый, витаминный. Пей, он для здоровья очень полезен, – услышала Даша откуда-то издалека бабушкин голос. – Рябинушка твоя непростая – невежинская. У обычной-то ягоды терпкие, горчат, слаще становятся только когда мороз прихватит, а невежинская всегда сладкая.

– Хорошо, бабушка, – прошептала Даша, сглотнув слезы. – Обещаю, я всегда буду его пить.

Даша давно уже жила в Петербурге, напитки, чаи, витамины возила из Финляндии, а бусы покупала в бутиках или магазинах дьюти-фри в аэропортах. Ее любимыми украшениями были эмали «Фрай Вилле» и белое золото «Тиффани», к которым приучил муж. Бывший муж. Ничего особенного не случилось. Просто теперь он обнимал другую, со счастливой улыбкой прижимался лицом к ее животу и радостно восклицал: «Пинается! Прямо в ухо отцу двинул!». Обычная история, наверняка. Британские ученые даже подсчитали, сколько мужчин на планете каждую минуту уходят к другой, которая может родить им сына или дочь.

Интересно, какое дерево сажают в этом случае в Африке? Финиковую пальму? Или оливу? Да, самая заурядная история, даже рассказать нечего: «Дорогой дневник, мой муж меня бросил». «И что?!», – ответит дневник. Вон, у рекламного менеджера из соседнего отдела муж вообще ушел к другому мужчине». Вот это было тема для блогов! А тут – банальный случай. Только почему тогда мир раскололся на тысячу кусочков, и каждый впивался в душу, а Даша все шла и шла по усеянной осколками дороге, резавшей ступни в кровь, и никак не могла свернуть…

Бабушка слабо завозилась на кровати и, не открывая глаз, тихо застонала. Даша поглядела на часы и понуро пошла мыть руки – пора делать укол. Уколы не давали бабушке мучиться от боли, но надсаживали ее сердце.

Даша попила чая, побродила по маленькой квартире с сохранившимися с послевоенных времен двустворчатыми дверями и высокими порогами, покопалась в книжном шкафу и вытащила книгу – темно-красную, словно присыпанную потускневшей золотой пылью. Открыла и вдруг прочитала: «Рябиновцы молились на кресты из рябинового дерева, так как считали, что именно рябина упоминается в Библии под названием «пегва», древа, из которого было срублено распятие Христово».

Даша сжала маленький крестик, подошла к окну и, глядя на рябину, склонившуюся под тяжестью алых гроздьев, зашептала, заливаясь слезами:

– Господи, прости, если что делаю не так, прошу не для себя, пусть я навсегда останусь одна, только пускай бабушке станет легче.

Она долго стояла, глядя на дерево, на небо. За спиной раздался шорох. Даша обернулась. Бабушка смотрела на Дашу и ласково улыбалась.

Даша кормила бабушку молочной овсянкой, когда что-то стукнуло в стекло. Еще раз по стеклу, а потом – по карнизу. Даша подошла к окну и выглянула во двор. За сырым штакетником осеннего палисадника стоял мальчишка в желтом комбинезоне и бросал в окно желуди.

– Максимка, прекрати сейчас же! – раздался мужской окрик. – Кому я сказал!

Даша перевела взгляд. По двору от дома напротив быстро шел Егор. Даша сразу узнала его, хоть уехала из родного городка почти десять лет назад. Он поднял взгляд и замер, увидев Дашу. Они долго, как в сериале, не хватало только бегущих по стеклу струй дождя, с улыбкой смотрели друг на друга. Максимка нашарил в кармане очередной желудь и, подскочив, вновь бросил в Дашино окно. Она засмеялась, открыла раму.

– Твой? Ну, весь в отца!

– Максим, хватит!

– Папа мне рассказал, что бросал желуди в ваше окно, потому что там жила очень красивая девочка, он ее любил. А где она? Вы ее можете позвать?

– К сожалению, той девочки здесь больше нет, – с грустной улыбкой сказала Даша.

– А рябину мне сорвать можете?

– Рябину могу, – она дотянулась до ветки и бросила вниз алую гроздь.

Максим через штакетник ринулся поднимать ягоды. Даша стояла у подоконника.

– Как ты жил все эти годы?

– Наверное, хорошо. Вот, сыну шесть лет.

– Славный мальчик, активный. А мама его где, на работе?

– Где-то в Европе, уехала искать свое счастье. У нее всего одна жизнь и она должна попытаться реализовать себя. Или что-то вроде этого. Я уже не помню, что она наговорила перед отъездом. Да бог с ней. Ты-то как?

Когда почти всю рябину склевали, усыпав крошками сугробы, снегири, Даша вышла замуж за Егора. Через девять месяцев у них родилась дочка. Назвали Полиной – в честь Дашиной бабушки. А когда Дашу выписали из роддома, Егор с Максимкой посадили под окном их квартиры на 16 этаже в новом доме по проспекту Королева тоненькую рябинку с гроздью сладких ягод.

Ангел, вышитый крестиком

Наталья вошла в магазинчик «Все для рукоделия», улыбнулась продавщице и тихонько, чтоб не стучать каблуками, пошла вдоль витрин и полок. Чего здесь только не было – клубки и катушки, бисер и пайетки, перья, стразы, кружева! Наталья вспомнила бабушкину комнату, заполненную вышивками и рукоделием – льняные шторы с ручным кружевом, подушка с шелковыми розами, а на стене – вышитая крестиком картина: изумрудный попугай сидит на краю вазы с невиданными фруктами.

Наталье казалось, что в том мире, где на блюдах лежат эти загадочные плоды, – рай! Потом, через много лет, уже после перестройки, она увидела те вышитые фрукты в супермаркете. Оказалось, маракуйя и авокадо. «Попугая только не хватает», – с тоской подумала тогда Наталья. Потому что рая в ее жизни не было. Был ад.

С самого начала их близких отношений было ясно – не любит, живет потому, что удобно: наготовлено, настирано и всегда есть объект для примитивного, эгоистичного секса, в котором не было места чувствам, нежности, ласке, желанию доставить женщине радость, удовольствие. В доме свекра и свекрови Наталья числилась ломовой лошадью и источником реализации планов, которые все пять лет совместной жизни сводились к одному – засадить и обработать на даче еще больше делянок, чтобы продать еще дороже клубнику, зеленый лук, чеснок.

Почти всю зарплату Наталья отдавала мужу – то покупали культиватор для вспашки картофельного поля, то навоз, то рубероид и пленку. Но откупаться не удавалось – муж мог обругать Наталью, швырнуть на пол нестиранную рубашку. Отлынить от прополки и полива участка не удавалось даже во время беременности и кормления грудью дочки. Когда Настюшке исполнилось пять лет, Наталью, работавшую в управлении городского строительства, назначили руководителем сметного отдела. Работа ответственная, в подчинении шесть человек, каждый со своим характером, но зато солидный оклад и премии.

Свекор со свекровью собрали стол, подняли рюмки и поделили будущий заработок невестки: «Ну, теперь машину с прицепом купим!» И у Натальи вдруг – с рюмки, наверное – прорезался голос: «Вообще-то я собираюсь квартиру строить, будем жить отдельно». Свекровь с оскорбленным видом пошла мерить давление и демонстративно легла в спальне – мол, сердце. Свекор принялся хмуро наливать в свою рюмку. Муж грубо обозвал Наталью. И она вдруг – видно, прорвалось все, что копилось эти годы – заявила: «Я думаю, Сергей, нам давно нужно было разойтись. Ни ты меня не любишь, ни я тебя». Мужа, конечно, больше всего взъерепенило, что она не любит его. «Куда ты пойдешь-то, кому ты нужна с таким приданым?» – кричал муж.

Наталья схватила плачущую Настюшку и побежала в прихожую – одеваться. «Уйду прямо так!» – сказала в запале. «Настьку я тебе не отдам!» – закричал муж. Из спальни выскочила свекровь, кричащую Настюшку тащили из ее рук. Чтобы только не свести с ума ребенка, Наталья выскочила из дома без дочки. В садик Сергей дочку не приводил, как потом выяснилось через соседей, свекор со свекровью увезли Настюшку в деревню к своякам.

Через несколько месяцев, в январе, Наталья вдруг увидела, как Настюшка вылезает из машины с Сергеем и незнакомой девицей! Наталья бросилась через дорогу. «Доченька, я тебя очень люблю, не забывай меня!» – пытаясь сдержать слезы, говорила дочке. «Мама, тетя Юля меня бьет! Забери меня!». Девица схватила Настюшку за шапочку: «Что ты врешь, зараза!» «Заберу, Настюша, мы скоро будем вместе!» – кричала Наталья через окно машины.

После того спать не могла, просыпалась в три часа – и хоть глаза зашивай! Тогда-то и вспомнила Наталья про вышивку. Нашла старенькие бабушкины деревянные пяльцы и купила большую канву с нежным рисунком – ангел с белоснежными крыльями и золотыми кудрями, точь-в-точь как у Настюшки. Загадала: как только вышивка будет готова, ангел-защитник вернет ее девочку!

Как в старинной сказке, Наталья ночами сидела над пяльцами. Готовую вышивку оформила в рамку и поставила на окно. А на следующий день вечером заиграл домофон, и на хмурый вопрос Натальи: «Кто?», звонко закричала Настюшка: «Мамочка!»

Наталья, задыхаясь от слез, побежала вниз по лестнице. По ступенькам поднималась девица Сергея – тащила сумку с вещами и пыталась удержать за капюшон рвущуюся вверх Настюшу. «Забирай свою девку! Воспитывать надо лучше – ленивая, вечно слезы! Я Сергею сказала: или я, или она». Наталья стиснула дочку и принялась осыпать поцелуями мордашку с диатезом на щечках.

С тех пор Наталья вышивала крестиком. Когда переехали с подросшей Настюшкой в новую двухкомнатную квартиру, в этом же районе нашла магазин «Все для рукоделия» и стала туда захаживать.

Звякнул колокольчик над дверями магазинчика. Вошел мужчина. Обратился к продавщице – речь непонятная. Косо улыбнулся Наталье и попытался что-то сказать. Наталья отвернулась – пьяных только не хватало, чего его сюда занесло? К ее недоумению, мужчина купил нитки для вышивания и бобину жемчужно-белого шелка с люрексом. «Совсем мужики перевелись, – сердито подумала Наталья. – С мамочкой, наверное, на пару живет, вышивает».

Весной в магазинчике появилось объявление – рукодельниц приглашали принять участие в выставке. Наталья пошла с Настюшкой. Прямо в фойе они остановились перед коллекцией невероятных работ – кружевные иконы!

– Ав-тор И-ван До-ро-хов, – по слогам прочитала Настюшка. – Кто это, мама? Дяденька?

– Дяденька, – трудно выговаривая, подтвердил кто-то за спиной Натальи.

Она обернулась. Рядом стоял мужчина – «пьяный», как подумала тогда в магазинчике.

– Это ваша такая красивая Божья Матерь? – встряла Настюшка. – А как вы ее сделали?

– Руками и иголкой, – с перекошенной улыбкой произнес мужчина.

А потом было награждение авторов лучших работ, и ведущая сказала: «Сумевшему преодолеть тяжелую болезнь».

– Инсульт перенес, – зашептались рядом с Натальей. – Врачи сказали: для восстановления функций мозга хорошо крестиком вышивать, плести кружева. А он вон как – настоящие произведения искусства стал создавать, иконы.

На день рождения Настюшки Иван Анатольевич пришел с подарком – большим вышитым портретом Натальи с дочкой. А Наталья ему в ответ протянула скромную вышивку с надписью: «Самому любимому!»

Content

Елена Колядина
Ангел, вышитый крестиком
Рассказы о любви до слез

Вязаное счастье

Два билета на ковер-самолет

Белый танец под черным небом

Запас слов

Приют одиноких сердец

Серебряная река

Когда звенят трамваи

Лето хмельной любви

Горячий снег

Тайна шкатулки с кристаллами

Хмель березового сока

Земляничная поляна

Я снова жду тебя

Мосты округа Венеция

Подсвечник из дома Романовых

Отдам любовь в хорошие руки

Цветы из завтрашнего снега

Пряничный домик

Запах любви и цыганского мыла

Принц на белом слоне

Рябиновое счастье

Ангел, вышитый крестиком