Сергей Лобанов

Стальной рассвет. Пески забвения

Пролог

Когда-то очень давно в Междуземье царили мир и благоденствие. Люди, не ведавшие войн, вели примитивную жизнь. Знания о Междуземье не менялись из века в век. Все продолжали верить, что оно является центром мироздания, солнце ходит по небосклону, вставая в Неизведанных Землях таинственного и мрачного Мембра. Где-то там находится вход в Эрид, куда уходят грешные тени умерших. Пройдя через весь небосклон, солнце опускается в пучины всегда неспокойного моря Энóтра.

Никому из мореплавателей-купцов, рыбаков и даже бесшабашных пиратов не удавалось достичь места, где светило прячется в солёную воду. Говорят, вода там кипит, как в котле над жарким огнём, недаром отважившиеся заплывать так далеко, никогда не возвращались.

Очень древние предания утверждают, что когда-то боги спускались с неба. Они были отстранёнными от забот предков, населявших тогда Междуземье. И лишь самые благосклонные из богов дали знания о том, что высшими божествами являются Предтечи. Благосклонные боги оставили Откровения о высших божествах и научили предков молиться им.

Древние предания также говорят, что с неба спускались и другие боги. Они тоже были отстранёнными от мирских забот и принесли каноны Учения Трёх Великих Первопредков. Когда же боги узнали, что людям даны Откровения Предтечей, то очень разгневались и убили почти всех молившихся им. Напуганные люди приняли каноны, отказавшись от Откровения. И всё же остались избежавшие кары разгневанных богов, продолжавшие тайно почитать Предтечей.

После того боги сражались меж собой на небесных колесницах, и всё небо озаряли молнии и множество огненных шаров — ярких, как солнце.

С той поры как боги покинули Междуземье и больше не возвращались, минула бездна времени. Появилось неравенство, а с ним — зависть, хитрость, подлость, злоба, ненависть. Мир нарушился. Многое забылось, многое исказилось, поистёрлась память о богах, оставив лишь смутные предания. Никто не смог бы сказать наверняка, как выглядели боги и какими в первоисточнике были знания о высших божествах. Но люди продолжали верить в каноны Учения Трёх Великих Первопредков и Откровения Предтечей, изменившиеся с тысячелетиями, обросшие культами и религиозными течениями. Служители высших божеств наставляли на путь истинный свою паству, проклиная верующих не так. Поэтому в Междуземье не утихали кровавые войны за веру, захватнические войны, междоусобные клановые войны, распри вельмож, стычки искателей приключений, авантюристов, пьяного сброда, перепившего в тавернах крепкого эля.

Тени убитых грешников уходили в мрачный Эрид, над которым покоятся суша и моря. И лишь тени редких праведников возносились в Силóн, где радовались, наслаждаясь изобилием лучших яств.

Каждый из живущих полагается на острый меч, длинное копьё, добротный щит, латы и кольчугу, чтобы подольше оставаться в этом мире, для чего любой готов отправить хоть в Эрид, хоть в Силон кого угодно. Если человек не трус и умело владеет оружием, то с ним считаются желающие поживиться за чужой счёт.

Много в Междуземье зла, несправедливости, подлости и других низменных пороков, овладевающих сердцами нестойких. Больше, чем добра, справедливости и чести. Каждый выживает, как может, как умеет.

Глава I

Прощание

Настоятель монастыря старый монах Ирýст Сур давал последние наставления своему ученику Эрлу Сýру. Настало ему время покинуть стены обители, где он жил и учился все двадцать лет своей жизни. Учился не только воинскому искусству, без которого выжить в этом мире невозможно, но и постигал знания о высших божествах — Предтечах и Откровениях, данных в незапамятные времена людям богами, спустившимися с неба.

Старый монах и молодой ученик сидели на вершине холма, откуда открывался красивый вид на возделанные поля, где трудились местные крестьяне, отдавая десятину урожая монахам обители, расположенной на соседнем холме. К ней с давних времён не иссякал поток пилигримов, идущих поклониться камням, видевшим богов. Из этих священных камней позже построили монастырь. Воздвигать его начали братья, уцелевшие от гнева других богов. Сначала здесь поставили скромную часовню. Потом появилась церковь на террасе, расчищенной от священных камней, подготовленных к строительству главного храма. Тогда же и произошло чудо: одному из монахов было указано на источник пресной воды, таящийся в скале. Много трудов ушло на пробитие штольни и сооружение колодца. Но зато у братьев появилась своя вода. Ранее её носили от реки, несущей воды за много лиг от будущего монастыря, и берегли как сами знания о божествах. С появлением своей воды более не существовало никаких препятствий для изоляции от внешнего мира.

На вершине, продуваемой ветрами с холодного северного моря Сенгрéта, в туман, холод или в редкую здесь жару в своём вечном уединении неутомимо молились монахи. Век за веком в исключительно суровых условиях они славили богов, продолжая дело создателей монастыря. Но покой обители не раз нарушали мирские конфликты. На протяжении многих столетий монастырь захватывали и даже частично разрушали. Братья стали изучать воинские искусства, достигнув в этом совершенства, передавая вместе со знаниями об Откровениях ещё и эти знания молодым послушникам. Когда у монастыря появилась своя защита вкупе с мощными стенами, его уже не пытались захватить и разграбить, да и приобретенный с годами статус обители уже останавливал лихих людей от святотатства.

Седобородый Ируст с прищуром осматривал монастырские угодья. Седые власы трепал северный ветер, дующий на вершинах холмов во все времена. На морщинистом аскетичном лице лежала печать задумчивости.

— Пришёл час, Эрл, — произнёс Ируст, глянув на юношу, не скрывая привязанности. — Ты окреп, возмужал, стал искусен в поединке, превзойдя всех послушников и монахов, да и меня тоже. Полагаю, немалая причина этому твои предки. Я давно обещал рассказать о том, как нашёл тебя. Настал час, теперь ты вправе знать всё. Слушай же.

В те годы я уже был немолод, но ещё крепок, как и ныне. Тогда шла война между Колмадóром и Аджéром. У подножий этих холмов встретились их армии, закованные в железо, бесстрашные и жаждущие победы. Битва началась на восходе, а закончилась уже на закате. От топота десятков тысяч ног гудела земля, звон оружия, вопли ярости и боли не утихали весь день, как и дождь, ливший с утра на головы сражающихся. Красные от крови ручьи стекали с холмов, знавших более благословенные времена, видевших самих богов. Тысячи тел устилали всё вокруг, а битва не стихала, потому что сражались суровые воины приученные к лишениям и войне с самого детства, не знавшие другой жизни кроме войны, почитающие за великую честь погибнуть в битве.

Мы наблюдали за сражением и молились за погибших. А когда солнце коснулось дальних холмов, оставшиеся победители покинули это скорбное место. Мы спустились с холма, слыша беспрерывный стон тысяч поверженных, видя в красном от заката небе десятки стервятников, слетевшихся на мрачное пиршество.

Мы бродили среди тел, стараясь облегчить муки раненых, продолжая молиться за тех, кто не увидит следующее утро. Вот тогда я и услышал детский плач. Я пошёл на него, обходя тела, слыша стоны, вслушиваясь, стараясь понять, откуда доносится плач. Я увидел особо много тел, лежащих вповалку, и понял, что в этом месте сражение было наиболее яростным. Среди этих тел на спине лежал огромный воин весь изрубленный, окровавленный. Его кольчуга больше напоминала лохмотья: так много ударов мечей и копий она выдержала, прежде чем порваться, круглый щит воина был весь разбит, а меч иззубрен. Его светлые волосы разметались по земле, а мёртвые голубые глаза смотрели на появившиеся первые звёзды. Рядом лежала белокурая женщина-воительница. Несмотря на тяжёлые раны, она была ещё жива. С удивлением я понял, что эта женщина родила несколько часов назад, то есть, прямо во время сражения. Я обратил внимание, что она лежит на круглом щите, из-под которого вдруг вновь раздался детский плач. Женщина посмотрела на меня затухающим взглядом и прошептала: «Мой сын… Мой сын Эрл…». После этого она умерла.

Под щитом я нашёл тебя, Эрл. Я дал тебе имя моего рода — Сур. Ты должен гордиться этим, потому что мой род, а теперь и твой — род благородных людей не только по рождению, но и по духу.

Ты очень похож на отца, оставшегося на этом поле. Но глаза у тебя не голубые, как у него, а серые, как у матери, тоже оставшейся здесь. Я похоронил их вон на том склоне, тебе известно это место, где лежит камень, у которого мы бывали много раз. Тогда я не говорил тебе, что это за место и зачем мы приходим туда, а теперь настал час и ты вправе знать всё.

Ты родился во время битвы, что для вашего народа считается особо почётным. Ты также крепок и силён, как твой отец, хоть и молод ещё, но с годами станешь могучее, как и он. По рождению ты колмадориец. Этот народ всегда был и остаётся народом воинов — суровых и часто жестоких, дерзких и не знающих слова «нет» по отношению к себе. Они делают, что им нужно не считаясь ни с чьими интересами. Основное их занятие — война. Они часто служат наёмниками и нередко становятся разбойниками. Они берут, что хотят и говорят что думают. Ты один из них, но отличаешься от своего народа тем, что прошёл обучение и тебе более других известны истоки Откровения Предтечей.

Я помню о высказанном тобой желании увидеть мир, мне оно понятно, ведь ты молод. Здесь, на вершине холма мы простимся, мой мальчик. Впереди у тебя целая жизнь полная опасностей и приключений. Кем быть в этой жизни, выбирать тебе. Может, ты станешь не знающим покоя странником, может, наёмником или даже разбойником, как знать? Но я до скончания своих дней буду молиться о твоём благополучии, чтобы и ты смог встретить достойную старость, ведь ты люб мне как сын, коего я вырастил, обучил всему, что умею сам, и теперь могу быть спокоен.

Вот ещё что я должен сказать тебе, мой мальчик, для этого тоже пришло время. Когда я под щитом нашёл тебя, у твоей головы лежал вот этот золотой венец, — старик извлёк из складок плаща украшение, сделанное без особого изящества, но в этой грубости изделия таилась некая энергетика таких же грубых и сильных людей, привыкших к трудностям и лишениям. — Я полагаю, что твой отец был знатного происхождения, хотя мне это неизвестно наверняка, подтвердить это никто не мог, так как войско твоего народа в той битве потерпело поражение. Даже израненные воины продолжали сражаться неистово и отчаянно, и были настолько изрублены, что умерли той же ночью, не дожив до утра. Уже позже до меня дошёл слух, что в той битве погиб король Колмадора Атуал Третий Саорлинг и его жена — королева Сиола из рода Варбургов.

Думаю, этот крупный рубин свидетельствует о том, что венец использовался не просто для поддержки волос, а у него был статус власти. Возьми его и храни как память о родителях. Может быть, тебе удастся узнать о них больше, но предупреждаю, мой мальчик, не показывай его везде и всякому, ибо правящий сейчас наместник Минýк Уулк наверняка не обрадуется появлению возможного претендента на трон, если учесть, что этот венец является символом королевской власти, а твои убитые родители были королевской крови.

Если всё же ты когда-нибудь заявишь о своём возможном праве, не забудь, что в этом случае не миновать войны. Простым людям она не принесёт ничего, кроме горя. Знай, всегда найдутся те, кто под видом помощи тебе станет преследовать свою корысть и погубит ради неё не только тебя и многих, но и сам мир, если понадобится. Это очень важно, не забывай об этом и доверяй с большой оглядкой.

Кроме того, найдётся немало желающих завладеть этим украшением хотя бы из-за его ценности, как таковой. Хоть ты силён и искусен в поединке, однако должен быть разумно осторожен. Помни о моём предостережении и о главной заповеди Откровений:

«Ничего не проси и ни на что не рассчитывай, но принимай всё, что даётся. Знай, — ничто не имеет значения, кроме Откровений. Конец жизненного пути у любого живущего в Междуземье один и тот же».

Я скопил кое-что, возьми, — монах протянул юноше кожаный мешочек. — Здесь достаточно, чтобы приобрести меч и кольчугу. Всё остальное добудешь сам. Это всё, что я хотел сказать тебе, мой мальчик, — вздохнул старик и поднялся с травы. — Пришло время прощания.

Юноша тоже встал и опустился перед монахом на правое колено, протянул руки к ногам старика, склонившись почтительно, а монах положил ладони Эрлу на голову с рассыпавшимися по плечам светлыми волосами.

Затем Эрл поднялся, сложил в перемётную суму венец и мешочек с монетами, улыбнулся старику, глядя в его глаза, сказал:

— Благодарю тебя за всё, отец Ируст. Благодарю за воинскую науку и за Откровения Предтечей. Я запомнил твои наставления и всегда буду помнить о тебе. Не сердись на меня за мой выбор, ведь и ты сам не сразу стал монахом, а прошёл путь воина и побывал во многих славных битвах. Может быть, я тоже когда-нибудь вернусь сюда и попрошу у братьев разрешения присоединиться к ним, чтобы постигать далее всю глубину Откровений. А пока моё сердце зовёт меня вдаль. Прощай, отец Ируст.

Эрл не оглядываясь, пошёл вниз с холма. Старик смотрел ему вслед. Он видел, как юноша спустился в распадок, приблизился к большому камню, стоящему у подножия соседнего холма, опустился перед камнем на правое колено, склонившись, положив руки на его шершавую поверхность. После чего поднялся и, обогнув холм, скрылся за ним.

Старик тоже пошёл в обитель, спеша к очередной службе, собираясь помолиться за приёмного сына.

Путь Эрла лежал на запад, в Пиерóн — столицу Колмадора. Путь предстоял неблизкий, почти через полстраны, так как монастырь находился в северо-восточных отрогах высоких заснеженных Химадáйских гор, вытянувшихся на тысячи лиг бесконечно длинной извилистой цепью, на востоке отделившей от Колмадора Аджер, на юге — Энгóрт, на западе — Альгáмр.

Эти четыре державы постоянно враждовали, иногда объединяясь в странные союзы, чтобы разгромить противника. Причём в следующей войне союзники могли стать непримиримыми врагами, а бывшие противники — союзниками. Так продолжалось не одно столетие, королевские дворы плели свои политические интриги, а служители богов — свои, призывая королей обрушить на еретиков «верующих не так» или вообще исповедующих иную религию гнев богов в виде закованных в железо головорезов. И тогда лилась в сражениях кровь воинов, а в грабительских набегах кровь мирных людей. Тогда враждующим сторонам требовались наёмники, готовые за золото воевать за кого угодно и где угодно.

Колмадор и Аджер омывало холодное северное море Сенгрéта. Альгамр с запада омывало море Энóтра. Энгорт морских границ не имел, но вместе с Аьгамром на юге граничил с большим государством Нермутáн, также омываемым с запада всегда неспокойным морем Энотра, куда каждый вечер опускается солнце. С юга Нермутан омывало Холеакéйское море.

В разных концах этого мира природа отличалась также разительно, как и вероисповедания. Если на севере, в Колмадоре и Аджере было довольно холодно, снег укрывал землю по полгода, а где-то не таял вообще, то Альгамр и Энгорт уже отличались более мягким климатом, тогда как Нермутан был жаркой страной, где снега не видели никогда.

Также и люди этого мира отличались друг от друга. На севере они были белокожие, светловолосые, с голубыми, серыми и зелёными глазами. В средней полосе — в Альгамре и Энгорте уже встречались более темноволосые люди с разным цветом глаз. В Нермутане преобладали темнокожие, а дальше на юг жили чернокожие люди с карими и чёрными глазами, с иссиня чёрными копнами прямых волос, или наоборот — мелко вьющимися, тонкими и непослушными.

Весь восток для цивилизованного мира был Неизведанной Землёй Мéмбра — таинственного и мрачного. Где-то там вставало солнце и где-то там есть вход в Эрид, куда уходят тени умерших грешников. Многие считали, что солнце появляется как раз оттуда, проходит по небосклону и на ночь опускается в море, отчего оно кипит, а солнце немного остывает и попадает в Эрид, принося страдания теням умерших. А утром снова выходит на небо, чуть остывшее, чтобы вновь повторить всё сначала.

Мембр с юга, со стороны Холеакейского моря был закрыт от остального мира неприступными высокими горами Большого горного хребта Чентáр. Лишь неширокая прибрежная полоса в несколько лиг отделяла от моря подножия возносящихся к небу гор, и чем дальше от моря — тем выше и выше, уходящих заснеженными неприступными пиками за облака. А на узкой прибрежной полосе безраздельно хозяйничали пираты, используя для укрытия многочисленные бухты изрезанной береговой линии. Там опасались появляться корабли императорского флота Нермутана. Капитаны делали вид, что никаких пиратов в Холеакейском море нет, но при этом с охотой за вознаграждение сопровождали караваны купеческих судов.

На востоке Нермутана распростёрлась бесконечная, безводная, раскалённая, непроходимая пустыня Теотиýк, закрывающая путь в Земли Мембра. На востоке Энгорта и Аджера Неизведанные Земли Мембра от цивилизованного мира отделяли не менее высокие и неприступные, чем Чентар, горы Ленгáи. На севере, с моря Сенгрета, проход в Земли Мембра закрывал Каньон Монументов. Туда опасались заходить самые отчаянные авантюристы, зная о том, что до сих пор из Каньона не вернулся ни один из отважившихся углубиться в него. Говаривали разное, ходили слухи о каких-то чудовищах, вырвавшихся из самого Эрида и пожирающих смельчаков, рискнувших углубиться в Каньон.

Поэтому о Неизведанных Землях Мембра весь цивилизованный мир не знал почти ничего, кроме различных пугающих сказаний и легенд. Никто не мог заявить, что побывал в тех краях. Разве что какой-нибудь перепивший эля трепач, хвастал, что был там. Однако слушали его такие же пьяницы, как и он сам. Серьёзные люди обычно скептически махали рукой и отходили от болтуна подальше. Все знали, что нет на свете человека, ведающего хоть какой-то путь через неприступные заоблачные заснеженные горы, или через раскалённую пустыню Теотиук, или с севера через полный опасностей Каньон Монументов.

Таковым был цивилизованный мир Междуземья. Мир, раздираемый бесконечными кровавыми междоусобными и религиозными войнами, мир, населяемый разными людьми, поклоняющимися разным богам, но по-настоящему признающими лишь одного бога — золотого тельца.

До города с названием Фéссар, стоящего на дороге в Пиерóн, Эрл добирался пешком больше десяти дней, спустившись в долину с предгорья Химадайских гор, где обосновался монастырь.

Вначале его путь пролегал по побережью моря Сенгрета на запад. Кругом простирались вересковые пустоши, попадались рыбацкие посёлки, где юноша находил скромный ужин и пристанище на ночь, наблюдая за немудрёным бытом простых людей. Настоятель учил Эрла наблюдательности, что по его словам обязательно должно было пригодиться юноше в жизни.

С рассветом он отправлялся в дальнейший путь, всё больше сворачивая от моря на юг, так как стольный град располагался довольно далеко от северного побережья.

Вересковые пустоши сменились лесом. Добрые люди, встретившиеся на пути, не советовали идти одному. Лучше дождаться попутного каравана, идущего под охраной наёмников, и за небольшую плату пройти с ними через лес. Эрл пренебрёг советом. На него напали четверо разбойников, их он убил голыми руками, выбрав из чужого арсенала оружие получше: добротный прямой обоюдоострый меч и крепкое острое копьё.

Также он позаимствовал красный плащ и на правах победителя обшарил карманы поверженных, но ничего не нашёл. Одно было неплохо — он раздобыл хорошее оружие и сохранил деньги, ведь они всегда могут пригодиться для чего-то ещё. Например, для жизненно необходимой кольчуги и для той же одежды, так как его одеяние послушника не подходило для мирской жизни. А у разбойников кроме приличного плаща, явно у кого-то отнятого, ничего другого, что стоило бы присвоить, не нашлось.

Поэтому плащ до времени последовал в перемётную суму следом за кожаным мешочком с монетами и золотым венцом, его Эрл не раз успел повертеть и примерить, чувствуя непривычную тяжесть и твёрдость металла. Он старался представить венец на голове отца, и никак не мог поверить, что этот неудобный, твёрдый, тяжёлый предмет тот постоянно носил. А может, не постоянно, а только в торжественных случаях? Ответа у юноши не было.

После расправы с разбойниками он отошёл подальше от места драки и вознёс молитву богам, чтобы успокоиться. Это были первые люди, кого ему довелось убить, да ещё голыми руками, чувствуя, как содрогаются в конвульсиях тела.

Дальнейший путь через лесную чащу прошёл без происшествий.

Вскоре он увидел каменные крепостные стены Фессара. Ещё в монастыре юноша узнал немало из истории города.

Фессар стоял на пересечении главных дорог, ведущих в столицу. Помимо тех, кто шёл через город, в него стремились переселенцы, селясь общинами, согласно принадлежности к тому или иному народу или племени, когда-то объединённых завоевательными походами колмадорийцев, укреплявших и расширявших своё государство.

Подходя к каким-либо из крепостных ворот, каждый путник знал, что пришёл просить гостеприимства у основателя города и его покровителя — Идáрла Хитрого, получившего такое прозвище ещё при жизни и видевшего самих богов.

Согласно преданию, Идарл вначале принял Откровения Предтечей. Потом, когда другие боги спустились с неба и стали убивать всех, кто исповедовал Откровения, Идарл принял каноны Учения Трёх Великих Первопредков и сумел сохранить жизнь.

Когда войско колмадорийцев подошло к стенам Фессара и осадило город, Идарл был уже очень стар, а боги давно покинули людей. Идарл возвестил о своём отказе от Учения и опять принял Откровения, вновь сохранив жизнь и город вместе с его жителями.

После отказа своего правителя от веры, горожане сочли за правильное отказаться от одних богов, принять других и уцелеть от бойни. Колмадорийцы, ярые приверженники Откровений Предтечей, обязательно устроили бы её при захвате города. А так всё обошлось без крови. К тому же Идарл выдал свою поздно рождённую дочь от одной из многочисленных наложниц за военачальника колмадорийцев.

В память о том, как был спасён город, заложили храм Предтечей. Люди ежегодно раскидывали у храма огромные шатры и несколько дней выражали радость обильными пиршествами, музыкой, танцами. Торжества проводились за счёт артелей богатых торговцев и знати Фессара. Ткачи на собственные средства украшали гробницу Идарла покровом из расшитого золотом шёлка, купцы, кожевенники, красильщики, чеканщики, кузнецы, сапожники приносили в дар жертвенных быков. Так благодарные жители почитали память усопшего, принявшего новую веру и спасшего город и жителей от неминуемой резни.

Из века в век Фессар рос и укреплялся, оставаясь верным вассалом колмадорийцев, поддерживая их во всех войнах и обороняясь от набегов иноземцев. Так как он находился на пересечении наиболее удобных путей, то и торговля здесь шла бойкая. Караваны один за другим входили в город или покидали его через многочисленные крепостные ворота.

Войдя в Фессар под бдительными взглядами стражников, несколько удивлённых тем, что человек в одежде послушника вооружён, Эрл направился на базарную площадь, каковая имелась в каждом уважающем себя городе. А в большом торговом и ремесленном городе таких площадей и базаров несчитано. Там можно купить всё, что захочется, только плати звонкой монетой.

По сходной цене юноша приобрёл необходимую верхнюю одежду, добротную обувь и купил отличную кольчугу, набранную из мелких колец. Стальная рубашка оказалась настолько хороша, что за неё пришлось выложить почти все монеты. Она собиралась в небольшой и увесистый рулончик и вполне могла поместиться в той же перемётной суме, но Эрл, прежде чем надеть купленную одежду, нырнул в стальную рубашку, с лёгким звоном осыпавшуюся вниз. Одежда и красный плащ укрыли поблёскивающую на солнце защиту. Теперь Эрл ничем не отличался от многих горожан, снующих по базарной площади.

Продолжить дальнейший путь в столицу юноша собирался утром. А пока решил провести приближающуюся ночь в какой-нибудь таверне. Заодно там же подкрепиться на жалкие остатки монет затерявшихся в складках изрядно похудевшего и полегчавшего кожаного мешочка.

Таверна гудела от гомона многочисленных посетителей.

Компания дородных купцов в богатых одеждах отмечала удачно окончившийся базарный день. Неподалёку пристроились их телохранители, без них купцам довольно опасно появляться где-либо: всегда найдётся немало желающих поживиться добром торговца. Телохранители ничего не пили, а лишь с мрачным спокойствием осматривали таверну, контролируя любого, казавшегося им подозрительным. По этой причине группа как раз подозрительных типов, не менее мрачных чем телохранители, упорно не смотрела в сторону купцов, но типы не оставили своего намерения очистить содержимое карманов торговцев. Охрана в данном случае не помеха: здесь всё решает умение владеть мечом, тёмная улица и отсутствие зевак. Однако время для этого ещё не пришло, вечер только начинался.

В другом углу несколько наёмников развалились за грубо сколоченным пустым столом. Дела их в последнее время шли не очень, средства закончились, им была нужна работа, поэтому они с надеждой ждали приближения ночи, когда грабители нападут на купцов и перебьют телохранителей или наоборот те перебьют грабителей. Тогда сами наёмники подключатся к делу, добьют остальных и предложат купцам свои услуги. Деваться торговцам будет некуда, придётся или соглашаться или расставаться с добром, а заодно и с жизнью, чтобы не донесли потом. Выбор купцов здесь очевиден. А может быть, кто-то раньше наймёт их, мало ли кому могут понадобиться услуги крепких ребят, побывавших не в одном сражении?

В тёмном закутке два странствующих монаха в длиннополых пенулах — плащах серого цвета с откинутыми с голов капюшонами вкушали скромную пищу, запивая её простой водой.

Эрл пристроился неподалёку от них за небольшим столом у шершавой холодной каменной стены, чувствуя с соседями некое единение, хоть и не были они знакомы.

Другая группа посетителей шумно отмечала какое-то событие, со стуком сдвигая большие кружки с плещущимся пенистым элем, запивая куски едва прожёванного жареного мяса.

Остальные столы в зале таверны занимала прочая разношерстная толпа — жующая, пьющая, весело смеющаяся, что-то обсуждающая, о чём-то спорящая.

За исключением монахов все были увешаны оружием. Даже у купцов на поясах висели внушительные кинжалы. Да и монахи не выглядели людьми, кого можно безнаказанно обидеть. Если кто-то из таких, ему не место в подобной таверне. С наступлением темноты такому человеку лучше укрыться в своём жилище и ждать наступления следующего дня, а он вполне может стать последним, ибо ничто не вечно, особенно в мире, где сила и острый клинок определяют всё.

По ночам то и дело слышался звон мечей, разносящийся тревожным эхом по узким кривым улочкам. Доносились крики сражающихся, метались пляшущие тени по стенам домов с наглухо закрытыми крепкими ставнями и запертыми мощными дверями. Ещё не уснувшие, а иные, наоборот, продрав глаза, чутко приникали к дверям и окнам, вознося молитву богам, что это случилось не с ними, успевшими загодя запереться в своих жилищах.

Оказывавшиеся поблизости стражники спешили на помощь, но чаще находили убитых, уже обобранных до нитки, а от разбойников и след простыл. Когда же лихих людишек удавалось схватить, их отправляли в сырую темницу, а оттуда на эшафот. Там, на городской площади, всегда собирались зеваки готовые поглазеть на очередную казнь. Как правило, разбойникам отрубали руки, а потом головы. Тех же, кто был известен и совершил немало злодеяний, ждали изощрённые казни: как-то ломание костей, сдирание кожи, сажание на кол, кипячение живьём в котле с маслом, и прочие ужасы, до коих так охочи добропорядочные подданные королевства. Пока зеваки глазели на жуткое зрелище, карманники не теряли время даром, освобождая карманы простаков. А заплечных дел мастера меж тем проявляли нешуточную изобретательность в своих страшных профессиях, оправдывая потаённые ожидания зрителей, глазеющих на казни со смесью ужаса, любопытства, содрогания, а потом обсуждающие увиденное в узком семейном кругу.

Таверну распирал густой запах эля, жареного мяса и угрозы, всегда сгущающейся с наступлением сумерек и ночи — времени, когда почти безраздельно властвовали лихие людишки, стерегущие припозднившихся путников, подвыпивших бездельников, бредущих по тёмным улицам домой, случайных прохожих, вдруг зачем-то вышедших в ночь из дому.

На грубо сколоченных столах стояли светильники, заправленные маслом. Огоньки слабо освещали помещение и посетителей, сгущая тени там, где светильников было мало или не было вовсе. Неверный колеблющийся свет выхватывал из полутёмного помещения засаленные патлы, быстрые колючие взгляды, грубые лица с часто встречающимися на них шрамами. Эти лица не обременял интеллект, скорее, наоборот, на них лежала печать если не скудоумия, то приобретённой с годами хитрости, звериной осторожности, готовности нанести удар кинжалом в спину доверчивому простаку.

Двое играли в кости. Несколько человек, прихлёбывая эль, наблюдали за игрой, где одному отчаянно не везло и он, уже скрипящий зубами, глядя в алчное лицо второго игрока, сжимал рукоять кинжала, висящего на поясе. Второй же, алчный и насмешливый, зная, что под одеждой у него тонкая крепкая незаметная другим кольчуга, тряс стаканчик с дробно стучащими костями, и всё подмечал. Готовый к тому, что удар кинжалом может угодить ему не в грудь, а в незащищённое горло, он уселся на скамье так, чтобы при первом же выпаде уклониться, а потом с полным на то правом перерезать глотку напавшему.

Хозяин таверны, чувствуя, что дело идёт к поножовщине, сделал незаметный знак одному из своих помощников. Тот, не привлекая к себе внимания, выскользнул на улицу и, поглаживая рукоятку меча, прихваченного на всякий случай, побежал к ближайшему посту стражников, чтобы позвать их на помощь. Хозяин таверны, добропорядочный горожанин, всегда поступал так, считая, что хорошие отношения с властью важнее каких-то там посетителей, которым обязательно не понравится появление стражников. Иногда случалось так, что стражники запаздывали, а кутерьма поножовщины уже вовсю гуляла по таверне, с грохотом переворачивая столы, скамьи, опрокидывая светильники, бьющиеся глиняные блюда с едой, кружки с элем, сбивая кого-то с ног, топча лежащих, заливающих своей кровью неровный каменный пол… Тогда хозяин выхватывал из-под прилавка внушительную палицу и крушил всех подряд, самостоятельно наводя порядок. Однако подобное не приветствовалось законом, во всяком случае, официально, поэтому владелец питейного заведения лишь изредка позволял себе подобные вольности, полагаясь на быстроту стражи. Сами стражники в этом тоже были заинтересованы: если они успевали вовремя, то сытный ужин и хороший эль им были обеспечены.

Игра в кости продолжалась. Тот, кому везло больше, перестал трясти стаканчик и в очередной раз высыпал на стол кубики, разлетевшиеся по грубым доскам, до черноты отшлифованным тысячами локтей. Первый вперился в кости. Увидев невыгодную для себя комбинацию, он резким движением выхватил из ножен кинжал и в стремительном выпаде ударил напарника по игре в горло остро отточенным лезвием. Удар вооружённой руки протянутой через стол пришёлся в пустоту: второй игрок уже был на ногах, со стуком опрокинув скамью. С силой прихлопнув к столешнице вытянутую руку противника, он своим длинным кинжалом ударил его в горло и тут же отдернул руку. Замершие на секунду посетители услышали хрип: «Х-х-х…», из пробитой глотки кровь толчком плеснулась на стол, а смертельно раненый игрок упал на него грудью, так как первый продолжал прижимать его руку к столешнице. Победитель с хищным оскалом сверху вниз смотрел на дёргающуюся в агонии жертву, чья кровь тёмной маслянистой лужей щедро растекалась по чёрным доскам.

В таверне воцарилась мертвящая тишина, слышалось лишь жужжание вездесущих мух, падение капель из опрокинувшейся кружки с элем, да потрескивание колеблющегося пламени в масляных светильниках.

Спустя мгновение, тишина взорвалась возбуждённым разноголосием. На победителя бросились двое друзей убитого, обнажив клинки. Защищаясь, игрок пнул валяющуюся скамью в ноги нападающим. Те запнулись и полетели на каменный пол. Одному игрок с силой хлёстко врезал сапогом по лицу. Перепрыгнув через обоих, он свалил на них ещё и стол с лежащим на нём телом убитого игрока. Из светильника вылилось загоревшееся масло и жадно плеснулось пламенем на сапоги посетителя. Тот отчаянно запрыгал, стараясь сбить пламя, толкнул впопыхах кого-то ещё. Возмущённый пьяный сосед с силой оттолкнул горящего, полетевшего на других…

Подогретый пенным элем народ схватился за мечи и ножи…

Странствующие монахи торопливо забубнили молитвы.

Вал начавшейся поножовщины мгновенно докатился до Эрла. Он вскочил из-за стола, схватил прислонённое к стене копьё. Держа его горизонтально у груди, принялся древком отбиваться от толкучки дерущихся, орущих, падающих, окровавленных…

В таверну ворвались призванные на помощь стражники. Один пронзительно загудел в небольшой рог, тем самым извещая о прибытии представителей власти и призывая всех к порядку. По существующим в королевстве законам после этого стражникам разрешалось применять оружие и убивать всех, кто не бросит на пол свои мечи и кинжалы. Если же драчуны выполняли требование, то стражники арестовывали зачинщиков для дальнейшего разбора и наказания виновных.

Наиболее трезвые бросили звякающие о каменный пол мечи и кинжалы, но некоторые продолжали драться. Стражники, обнажив клинки, ворвались в этот клубок, разя всех подряд…

Совсем скоро пол таверны залила кровь, усыпали тела убитых и раненых в драке, убитых стражниками.

Понимая, что теперь здесь до утра уже не будет никакого покоя, Эрл поднял копьё, брошенное на пол со звуком рога, повесил через плечо перемётную суму, поправил держащийся в ножнах меч и направился к выходу.

Он не успел сделать и нескольких шагов по тёмной улице, как его остановил властный окрик:

— Остановитесь, господин!

Юноша повернулся на голос и увидел стражника, вышедшего следом.

— Почему вы покинули таверну, господин? — спросил стражник.

— Я не являюсь зачинщиком драки, господин стражник, поэтому решил уйти.

— А кто сможет подтвердить ваши слова?

— У меня здесь нет знакомых, господин стражник.

— Раз никто не сможет подтвердить ваши слова, то, может быть, найдётся тот, кто их опровергнет? Поэтому вернитесь.

Стражник, как представитель власти, говорил непререкаемым тоном.

Эрл совсем не собирался портить отношения с властью, поэтому спокойно вернулся. А стражник встал в дверях, чтобы уже не выпустить никого.

Зачинщика драки выявили быстро. Он был мёртв, а вот убивший его не пострадал. Может быть, благодаря своей спрятанной под одеждой кольчуге, ведь он дрался до самого появления стражников.

Хозяин таверны подтвердил слова посетителей о том, что зачинщик мёртв. Стражникам оставалось только забрать второго игрока и тех, кто совершил убийство в самой драке. Но никто не мог или не хотел показать на других, потому как каждый, так или иначе, наносил удары кинжалами и мечами.

Поэтому стражники остановились на втором игроке. Ему предстояло выплатить штраф в казну города за убийство в драке. Если монет не найдётся, то пойманного приговорят к тюремному заключению на один год и посадят в сырую затхлую темницу на скудную пищу. Но такое случалось редко. Понятное дело, никто не желал подобной участи. Обычно до темницы вообще не доходило, разве что в отдельных случаях, а так люди откупались практически сразу же, произведя расчёт с самими стражниками, бывшими не прочь подзаработать и потихоньку замять нехорошую историю.

Уходя, стражники прихватили добрый кувшин хорошего эля и вместительный глиняный горшок жареного мяса.

На выходе стражник, указывая рукой на Эрла, сказал своему начальнику:

— Этого возьмём тоже.

— Зачем? — удивился старший. — Разве он зачинщик?

— Нет, не зачинщик. Но он хотел уйти до того, как виновного определили. Не нравится мне это, нужно проверить его как следует. Вдруг это лазутчик из Энгорта?

— Отдайте оружие моим людям, господин, и идите вперёд, — распорядился начальник стражи, властно глядя на Эрла.

Тому ничего не оставалось делать, как подчиниться. Он отдал копьё и меч стражнику и вышел из таверны следом за игроком.

Выходивший последним начальник стражи обратился к хозяину таверны:

— Ты знаешь, что делать, дружище. Если среди твоих посетителей некому позаботиться об убитых, позаботься о них сам. Всё, что найдёшь на них — твоё.

Пройдя по тёмным кривым улочкам с гулко разносящимся эхом шагов и бряцанием оружия, вся процессия пришла на пост. Там Эрла и игрока развели по разным помещениям.

Вскоре Эрл в небольшом окне увидел силуэт откупившегося, отпущенного игрока.

Остальные стражники, что уводили виновного, вошли в помещение, где находился юноша. Они довольно улыбались и тут же поделились с товарищами откупом, рассовав его по карманам.

Начальник пристально уставился на юношу.

— Кто таков? — спросил он.

— Меня зовут Эрл Сур.

— А меня — главный советник наместника, — усмехнулся начальник стражи. — Кто подтвердит, что это твоё имя и что ты не лазутчик из Энгорта?

— Я не лазутчик, господин стражник, — ответил Эрл спокойно.

— Ты горожанин?

— Нет.

Остальные стражники расплылись в наглых улыбках.

— Ясно, — произнёс начальник стражи. — Что будем делать?

Юноша стоял молча.

— Что молчишь, Эрл Сур? — с ухмылкой поинтересовался старший.

— Что ты хочешь услышать от меня, господин стражник?

— Как собираешься рассчитываться?

— За что? — удивился юноша.

— Как за что? — тоже «удивился» его собеседник. — Ты убил зачинщика драки.

— Это ложь, господин стражник. И вы все знаете об этом. Убийцу зачинщика драки только что отпустили.

— Нет, Эрл Сур или как там тебя, — проникновенно ответил старший. — Мы все знаем, что зачинщика драки убил ты. Но мы можем и помочь, если тебе есть чем рассчитаться. Давай, выкладывай, что у тебя в перемётной суме.

Юноша не пошевелился.

Начальник стражи недовольно поморщился и, глянув на одного из своих, мотнул головой в сторону Эрла. Тот начал приближаться и уже взялся за суму, но юноша стальными пальцами схватил подошедшего за нос и крутанул его, вывернул стражнику шею, заставил со стоном опуститься на колени. Затем мощно стукнул поверженного лбом о каменную стену. Остальных налетевших Эрл сильными ударами кулаков сбил с ног. Он собрался уже уходить, как вдруг услышал жалобный голос, донёсшийся из плохо освещённого светильником закутка:

— Господин, не оставляйте меня…

Юноша пошёл на голос, вглядываясь в полумрак плохо освещённой комнаты. Перед ним прорисовалась массивная решётка, полностью перегораживающая этот закуток. Сначала Эрл увидел пухлые короткие пальцы, судорожно сжимающие прутья, а затем бледное лицо невысокого полного человека в просторных ниспадающих одеждах, делающих его ещё полнее. Почти лысая с венчиком седеющих редких волос голова незнакомца, казалось, просто лежит на одутловатых плечах — настолько он был толстым, что шеи не видно.

— Господин, выпустите меня, — жалобно попросил незнакомец.

— Кто вы и почему я должен помогать вам?

— Меня зовут Римáр Жункéй. Я купец, я ничего незаконного не совершал, оказавшись здесь по недоразумению. Помогите мне выйти, господин, поверьте, в долгу я не останусь.

— Как же я отопру решётку?

— Ключ у начальника стражи, господин.

Эрл вернулся к поверженным, подающим слабые признаки жизни, склонился к начальнику, отцепил от пояса связку больших ключей. Подошёл к решётке, покопался, подбирая ключ на звякающей связке, провернул лязгнувший замок, со скрипом отворил тяжёлую решётчатую дверь.

— Благодарю вас, господин! — вполголоса воскликнул Жункей, опасливо косясь на стражников, уже делающих пока неудачные попытки подняться. — Нам нужно поспешить!

Они вдвоём покинули помещение. По пути Эрл прихватил свой меч и копьё, оставленные стражниками внутри у входа.

Беглецы канули в темноту спящего города. Стараясь не шуметь, они быстрым шагом удалялись от поста.

— Куда мы идём? — поинтересовался Эрл.

— Я знаю одно безопасное место, мы временно укроемся там, господин Сур. Да-да, не удивляйтесь, я слышал, как вы называли стражникам своё имя. Предъявленное ими обвинение против вас достаточно серьёзно при условии, что представители власти не станут закрывать на это глаза, а захотят провести показательную расправу. Кроме того, вы напали на стражников. А это жестоко карается. В то, что вы убили зачинщика драки, я мало верю, но нападение на стражников я видел сам. Но, конечно же, я не выдам вас, господин Сур. Римар Жункей не из тех людей, кто забывает доброту.

— Как же вы оказались за решёткой, господин Жункей? — спросил Эрл.

— Очень просто. Я приехал в Фессар по своим торговым делам и случайно встретил бывшего кредитора. Вернее, он считает себя кредитором. Однажды он поставил мне некачественный товар, за который я частично рассчитался, а когда понял, что товар плох, не стал отдавать остальную часть стоимости. И вот мы встретились. Этот бесчестный человек воскликнул, что я вор, не возвращаю ему долг. Поблизости оказались стражники, они схватили меня и привели сюда. Так как у меня при себе оказалось недостаточно, по их мнению, денег для купца, они заперли меня и требовали, чтобы я написал им долговую расписку. Я отказывался, но воля моя была на исходе. Если бы не ваше появление и столь быстрая расправа с бесчестными людьми, мне пришлось бы написать эту расписку.

— А где же ваши телохранители, господин Жункей? В наше время купцам путешествовать в одиночку довольно опасно.

— Вы правы, господин Сур. Сюда я приехал пустым, под видом обычного путника, за небольшую плату присоединившегося для собственной безопасности к одному из караванов, шедших в этот город. Здесь я собирался приобрести кое-что и для спокойного возвращения нанять подходящих для этого дела парней. Но, так как у меня случилась неприятность со стражниками, о покупке товара придётся забыть и уходить опять пустому, лишь бы покинуть Фессар. А на пути домой я что-нибудь всё равно приобрету.

— Где же вы живёте?

— Мой основной, скажем так, дом находится в Пиероне, но я нечасто бываю там, так как постоянно нахожусь в разъездах по торговым делам. Сейчас как раз тот случай, когда я собираюсь побывать дома и доставить в свои лавки партию товара.

Они продолжали идти по тёмным улицам. Римар Жункей на коротких ногах семенил следом за Эрлом, постоянно делая ускорения, чтобы нагнать широко и быстро шагающего рослого спутника.

Неожиданно для них из-за поворота вышли четверо вооружённых мечами и кинжалами типов весьма напоминающих разбойников, отправившихся в ночной город в надежде на поживу. И вот пожива сама пришла в руки. Купец, а это именно он, так как одежды говорят об этом прямо, в сопровождении всего лишь одного телохранителя. Какая самонадеянность!

— Похоже, это грабители, господин Сур, — прошептал Жункей, останавливаясь.

— Эй, вы двое! Выкладывайте всё ценное, да поживее, если хотите жить! — крикнул один, сделав знак своим людям рассредоточиться для нападения.

— Лучше вам уйти, господа, — спокойно ответил Эрл. — Тогда вы сохраните свои жизни, а о наших мы с моим спутником позаботимся сами.

Не слушая его, разбойники начали замыкать кольцо, чтобы не дать жертвам ускользнуть.

Эрл перехватил копьё поудобнее и мощно бросил в главаря. Бросок был настолько силён, что разбойник отлетел назад. Копьё ударило его в грудь и пробило насквозь. Главарь рухнул замертво.

Остальные, оставшись без вожака, немного растерялись, но понимали, что их всё же трое против одного, к тому же второго копья, которым телохранитель так хорошо владеет, у него нет, а мечом он орудует, возможно, не так виртуозно. Обнажив клинки, грабители с трёх сторон бросились на Эрла, тоже выхватившего меч и вставшего в позицию.

Юноша не один год тренировался в монастыре искусству рубки на мечах и против одного противника, и против нескольких. В этом он достиг очень хорошего результата, превзойдя даже самого настоятеля. Первый разбойник умер, едва успев добежать до Эрла, как тот сделал резкий выпад и проткнул грабителя насквозь, как и его главаря.

У второго Эрл выбил меч и нанёс рубящий удар в область левого плеча и шеи, разрубив врага до середины грудной клетки.

Третьему разбойнику юноша отрубил голову, глухо стукнувшуюся о каменную мостовую, откатившуюся в сторону. Следом тяжело осело обезглавленное тело, повалилось набок. Кровь из страшной раны толчками плескалась на камни, находя дорожки в стыках и углублениях.

Стычка закончилась, не успев разгореться и перерасти в клубок горячей схватки.

Римар Жункей, съёжился у стены и во все глаза смотрел на молодого спутника, шутя разделавшегося с четырьмя вооружёнными разбойниками здесь, а чуть ранее — голыми руками с несколькими стражниками. В его практичной купеческой голове уже зрел план.

— Надо уходить быстрее, пока не появился какой-нибудь отряд стражников, — торопливо заговорил купец, отлепляясь от стены. — Здесь уже недалеко, мы почти дошли, поторопимся, господин Сур.

Эрл тщательно вытер свой меч об одежду одного из убитых, вложил его в ножны, подошёл к главарю, вырвал из его груди копьё и тоже тщательно вытер наконечник об одежду разбойника.

— Вот теперь мы можем идти, господин Жункей, — произнёс юноша.

— А вы очень хладнокровный человек, господин Сур, — хмыкнул купец. — Однако действительно, нужно уходить.

Они продолжили свой путь, не встретив более никого. Подойдя к массивной деревянной двери, обитой стальными полосками с заклёпками, Римар Жункей постучал условным стуком. Через недолгое время в двери открылось небольшое окошечко, мелькнул свет. Окошечко снова захлопнулось, послышался скрежет запоров, дверь нешироко приоткрылась. В проёме возник человек с мечом в правой руке и горящим светильником с колеблющимся пламенем, в левой.

— Господин, мы уже потеряли вас, не зная, что и думать, — взволнованно произнёс человек, открывая дверь шире, делая шаг в сторону, пропуская купца.

Жункей по-хозяйски зашёл и сказал:

— Этот юноша мой спутник. Принеси нам мяса и некрепкого эля, мы будем в большой комнате. И поторопись, я очень голоден. Думаю, что мой спутник тоже.

— Уже несу, господин, — ответил человек, с лязгом запирая дверные засовы.

Мясо и эль у купца оказались куда лучше, чем в таверне. Хорошо поужинав и слегка затуманив головы отличным элем, новые знакомые откинулись на высокие резные спинки массивных деревянных стульев, коих оказалось десять — по пять с каждой стороны длинного, тоже деревянного стола изготовленного, как и стулья, из массива дерева мастером своего дела.

Всё помещение, освещённое множеством светильников, принесённых по требованию хозяина, представляло образчик деревянного зодчества скомпонованного с обработанным диким камнем. Мастера потрудились на славу, создав атмосферу уюта, совместив тепло дерева с холодом камня.

Обмыв руки в поднесённой слугой чаше, Эрл поинтересовался:

— Это тоже ваш дом, господин Жункей?

— Да. Но и здесь я бываю нечасто, — ответил купец, так же омывая руки в другой чаше. — Мы встретились по воле богов. Им угодно было послать вас мне на помощь. Позвольте узнать, что вы делаете в этом городе? Вы, несмотря на ваше платье, не похожи на обычного горожанина, поверьте моему намётанному глазу, привыкшему определять, выгодный ли передо мной покупатель или нет. Вы, господин Сур, принадлежите к числу людей живших в отдалении от мирской суеты, может быть даже в затворничестве. При этом вы отлично владеете и руками, и оружием, это позволяет предположить, что часть вашей жизни прошла в одном из северо-восточных монастырей, расположенных в отрогах Химадайских гор на границе с Аджером, славящихся своими традициями в изучении воинских искусств. Я прав?

— Да, вы правы, господин Жункей. Вся моя жизнь прошла в монастыре Синарт, где я был послушником, постигая Откровения Предтечей и воинскую науку. Я решил посмотреть мир и получил благословение настоятеля. Пока мой путь лежит в Пиерон.

— Какое замечательное совпадение! — воскликнул купец. — А что вы собираетесь делать в столице, господин Сур? — вкрадчиво спросил он.

— Особой цели нет, разве что попытаться узнать побольше об одной вещи.

— Если вы хотите что-то узнать о какой-либо вещи, то лучшего знатока вам не найти, поверьте мне, мой юный друг. Надеюсь, вы не возражаете против такого обращения к вам?

— Нет, не возражаю, господин Жункей.

— О какой вещи идёт речь?

Эрл потянулся к суме, висящей на спинке стула, и достал венец.

Раскрасневшийся от хорошей еды и выпивки купец мгновенно побледнел. Подавшись вперёд, он навалился грудью на стол, вперился в украшение.

— Откуда у вас это, господин Сур?! — прошептал Жункей, бросив испуганный взгляд по сторонам.

— Этот венец принадлежал моему отцу. Настоятель нашёл меня на поле битвы, которая состоялась у стен монастыря двадцать лет назад с войском аджеронов. Я родился во время битвы, а мои отец и мать погибли.

— Ваш отец — погибший двадцать лет назад король Колмадора Атуал Третий Саорлинг!!! — потрясённо прошептал купец. — А ваша мать — королева Сиола из рода Варбургов! О, боги!!! Вот что меня беспокоило с тех пор, как я получил возможность рассмотреть вас более внимательно. Вы — его отражение, только моложе пока… Я имел честь видеть короля лишь однажды ещё в молодости. Я запомнил этот венец с рубином, украшавший чело владыки, и вот сейчас вновь вижу этот символ власти и его сына, похожего на отца как две капли воды! О, боги!

Жункей безвольно откинулся на высокую резную спинку стула.

— Что так обеспокоило вас, господин Жункей? — спокойно поинтересовался Эрл, в свою очередь скрывая волнение от вести, что он, оказывается, прямой потомок королевской династии.

— Вы будто ничего не знаете, мой юный друг, — скорбно качая головой, произнёс купец. — С той поры королевством правит наместник Минýк Уулк, ставленник аджеронов, узурпировавший власть, окунувший страну в хаос несправедливости, где добрым людям живётся тяжко, где слово «честь» почти забыто, а отвага расценивается как умение ограбить беззащитного человека.

— Отец Ируст говорил, что колмадорийцы не только народ воинов, но и наёмников, и разбойников.

— Да, это так, мой юный друг, — вздохнул купец. — В любом народе, в любой стране в Междуземье можно встретить подобных людей. Но среди колмадорийцев немало честных и благородных, как ваши родители. Хоть страна и носит название Колмадор, самих колмадорийцев осталось не так уж и много. Наместник происходит из другой народности — хáррасов, никогда не имевших в своей истории королевских родов, они всегда были рыбаками. Эту народность, как и многие другие, колмадорийцы завоевали и включили их территории в состав королевства. Это было очень давно. С тех пор многое изменилось. Из-за постоянных войн с соседями, колмадорийцев становилось всё меньше, их женщинам пришлось выходить за мужчин из других народов. Редко сейчас можно найти чистокровного колмадорийца.

Вы же не просто из их числа, вы законный наследник трона. Считалось, что династия Саóрлингов прекратилась на вашем отце. После той битвы Колмадор ослаб, а Аджер, наш давний враг, наоборот, возвысился, сделав Колмадор своей провинцией, назначив наместника из никому не известного рода простых рыбаков, унизив, тем самым, знатные рода, остававшиеся в стране после смерти короля и королевы.

И вдруг появляетесь вы, похожий на своего отца, как его отражение в чистой воде, да ещё с символом власти Саорлингов, передававшимся из поколение в поколение. Вы совершенно один в этом мире, не имеющий влиятельной поддержки, но обладающий правом наследования. А это в вашем теперешнем положении смертельно опасно. Наместник ни за что не согласится добровольно отдать власть и это неудивительно: любой королевский трон обладает особой энергетикой. Раз севший на трон, никогда не согласится по доброй воле его оставить. Да и аджероны не захотят получить в своей провинции, каковой они считают нашу страну, воскресший род Саорлингов, ведь народ может объединиться и сбросить гнёт захватчиков.

Вот вкратце как обстоят дела, мой юный друг. Ваше появление взбудоражит всё и всех. Странно, что до сих пор никто не обратил внимания на поразительную схожесть с вашим отцом. Хотя это неудивительно. У народа короткая память. Но бесконечно так продолжаться не может. Если вас узнал я, то узнают и другие. Тогда, мой юный друг, вам несдобровать.

— Да, отец Ируст предупреждал, что эту вещь нельзя показывать всем и каждому, это может быть опасно для меня. Но настоятель ничего не сказал об опасности, поведанной вами. Он предполагал, что я могу принадлежать к знатному роду, но не знал, кто мои родители. Вы, господин Жункей, первый рассказавший мне всё, и единственный, кому я показал венец.

— Это очень хорошо, мой юный друг. Римар Жункей — человек чести, со мной многие хотят вести прибыльные дела, но я не со всяким соглашусь на это. Вы спасли меня из лап бесчестных стражников-аджеронов. Я хотел просто отблагодарить вас за спасение, рассчитавшись звонкой монетой, но сейчас хочу предложить другую помощь. Вы человек молодой, в жизни не искушённый, но уже имеющий смертельного, самого влиятельного врага, пока не подозревающего о вашем существовании. Вас непросто победить в бою, но легко обмануть словом и поступком, а ещё легче расправиться, используя власть.

— Что же вы хотите мне предложить, господин Жункей?

— Вы уже знаете, что в скором времени я направляюсь в Пиерон. Вы, как я понял, тоже намерены отправиться туда же. Мне нужен хороший телохранитель, а вам нужен умудрённый жизненным опытом человек, способный в нужное время дать дельный совет. Как я понимаю, вы собираетесь заявить о своём праве на трон, не смотря на все мои предостережения, верно?

— Не совсем, господин Жункей. Жизнь в монастыре и постижение Откровений Предтечей помогли мне усвоить одну простую истину: эта жизнь не вечна и всё — прах.

— Другими словами, вы вот так запросто откажетесь от права наследования?! — изумился купец, с любопытством разглядывая собеседника. — Большинство людей грезят о власти, борются за неё, совершая порой безумные и ничем не оправданные поступки, а расплачиваться приходится целым народам. У вас есть законное — заметьте! — законное право получить всё, о чём мечтает любой человек в королевстве: власть, влияние, богатство, возможность делать почти всё что заблагорассудится и ни перед кем не держать ответ, ибо выше вас не будет никого. И всё это вы называете прахом?!

— Да, господин Жункей, называю. Выше любого короля есть боги и принесённые ими Откровения, — убеждённо ответил Эрл.

Купец с полуулыбкой продолжал смотреть на юношу.

— Юность! Какая замечательная пора… — вздохнул Жункей. — В юности жизнь ещё кажется безмерно долгой, а граница между белым и чёрным, добром и злом чёткая, не размытая. Лишь с годами человек начинает понимать, что именно нужно было делать в молодости и как это делать, чтобы добиться желаемого результата, но вернуть уже ничего нельзя: время и обстоятельства всегда против. В чистую и светлую пору юности этого не понять. Осознание приходит позже, когда время упущено, а годы уже пригибают к земле. Гораздо позже начинаешь задумываться о том, что если бы твою теперешнюю голову да на тогдашние плечи… То в этом случае… О-о!

Купец мечтательно причмокнул.

— Но ведь вы говорили, господин Жункей, что в моём положении смертельно опасно заявлять о своих правах, — возразил Эрл. — Да и вообще, что мне делать на королевском троне? Государственные заботы — нелёгкое бремя. Взвалить этот груз на себя теперь — это значит отказаться от задуманного. А я хотел бы посмотреть мир, насытить любопытство, набраться впечатлений, чтобы в преклонном возрасте вернуться в монастырь и попросить у братьев разрешения вновь вернуться к постижению Откровений Предтечей.

— Хорошо, что вы осознаёте грозящую вам опасность и тяжесть бремени власти, — ответил Жункей. — Большинство жаждущих её, не понимают этого, они просто рвутся к ней, а получив, ввергают всё в хаос. У вас же иначе. Неужели это говорит кровь ваших предков, много поколений вершивших судьбы подданных? Любопытно. А ваше желание вернуться в монастырь я расцениваю как жизненную неопытность и наивность, уж простите мне подобную резкость в высказывании, мой юный друг. Но со временем вы поймёте, что в жизни есть и другие радости, кроме постижения Откровений. Давайте отложим этот занимательный разговор на другое время. Уже поздно, необходимо отдохнуть, а завтра вы дадите ответ на моё предложение о сопровождении меня в Пиерон в качестве телохранителя.

Купец хлопнул в ладоши. В комнате появился тот же слуга, что отпирал дверь.

— Моя комната и комната гостя, готовы?

— Да, господин.

— Проводи моего гостя.

— Слушаюсь, господин.

Эрл, прихватив суму и оружие, ушёл следом за слугой, а Римар Жункей продолжал сидеть за столом, крепко задумавшись. Похоже, боги проявили благосклонность, послав ему этого юношу. Из него при умелом подходе можно вылепить всё, что угодно, а потом вместе с ним войти в тронный зал, став главным советником молодого короля…

Утром Эрл и Римар Жункей встретились в той же комнате, где их уже ожидал лёгкий завтрак из заправленных различными соусами овощей. Хозяин дома был по-прежнему приветлив, выглядел бодрым, много двигался, говорил, отчего у Эрла сложилось о нём впечатление, как о непоседливом человеке, несмотря на его объёмы. Казалось, если купец ненадолго остановится, то просто не сможет потом снова двигаться. Приходилось лишь удивляться его плещущей через край энергичности.

— Каково ваше решение, Эрл? — поинтересовался он после завтрака.

— Пожалуй, я откажусь от вашего предложения, господин Жункей, — ответил юноша.

Купец на секунду замер и снова ожил.

— Вы даже не хотите узнать о сумме вознаграждения за свои услуги, мой юный друг?

— Нет, не хочу.

— Но, смею надеяться, что от вознаграждения за моё спасение от стражников и грабителей вы не откажетесь, господин Сур? — перейдя на официальный тон, спросил хозяин дома.

— От этого не откажусь, господин Жункей.

Купец умело скрывал свои чувства, но всё же выглядел несколько обескуражено, что выразилось в уменьшении его двигательной активности.

— Признаюсь вам, господин Сур, я полагал, что вы примете моё предложение. Я могу узнать причину отказа?

— Всё очень просто, господин Жункей. Я со своими намерениями определился давно. Наше знакомство — случайность, она не может расстроить мои планы.

— Действительно, всё очень просто, — задумчиво повторил купец. — Наверное, так и нужно жить, тогда многие проблемы покажутся сущими пустяками. Что ж, господин Сур, позвольте ещё раз выразить вам мою признательность. Я отлучусь ненадолго, подождите меня здесь.

Купец ушёл и через недолгое время вернулся, неся в руке увесистый кожаный мешочек.

— Здесь сто монет серебром, господин Сур, — произнёс Жункей. — Это двухмесячное вознаграждение телохранителя.

Он протянул мешочек юноше.

Эрл не глядя положил его в суму.

Жункей задумчиво покачал головой и сказал:

— Непросто вам будет на первых порах, мой юный друг. Вы слишком доверяете людям. Ведь там вместо серебра могла оказаться и медь.

— В таком случае, господин Жункей, вы оставили бы о себе не самое лучшее впечатление. Сэкономив деньги, вы потеряли бы лицо в моих глазах. Вот и всё.

Хозяин дома вздохнул:

— Если бы мы все были такими, как вы, господин Сур, то мир был бы гораздо лучше. Неужели в вашем монастыре все такие?

— Конечно, — просто и легко ответил Эрл.

— Уйду когда-нибудь в монастырь и остаток дней посвящу постижению Откровений Предтечей, — снова вздохнул Жункей. — Проведу жизнь в уединении и очищении от мирской скверны.

— А как же ваша торговля? — улыбнулся юноша.

— Э-э-э! — махнул короткой полной рукой купец. — Провались она в Эрид! Устал уже. Жизнь почти прошла в этих заботах, а что толку?

За этими разговорами они подошли к двери, за ней слышался шум голосов проснувшихся городских жителей. Слуга отворил дверь, и Эрл покинул гостеприимный дом Римара Жункея. Когда дверь закрылась, купец некоторое время продолжал с задумчивым прищуром смотреть на неё, а потом вернулся в комнаты. Ему предстояло найти наёмников для дальнейшего пути. Хоть это и не такая сложная задача, на первый взгляд, но всегда есть риск нанять тех, кто вместо охраны сам обдерёт тебя до нитки. Хорошо, если живым оставят и отпустят. А могут и убить для собственной безопасности, чтобы избежать возможного преследования со стороны властей. А могут и в рабство продать. Лучше всего нанять людей по чьей-то рекомендации, что Жункей и сделал, обратившись к управляющему своего дома, как к человеку, постоянно живущему в Фессаре и, следовательно, хорошо знающему нужных людей.

Глава II

Óйси Кáуди

Шумные, многолюдные утренние улицы совсем не походили на ночные — пустынные, гулкие, тёмные, пугающие неизвестностью слабых духом и телом.

До крепостных ворот, открывающих путь в сторону столицы, Эрл добрался, лавируя между потоками горожан, снующих по своим делам. Памятуя о вчерашнем конфликте со стражниками, юноша не стал надевать красный плащ, привлекающий внимание. Дождавшись, когда через ворота пойдёт какой-нибудь караван, он пристроился к нему под недовольные взгляды наёмников, взятых купцом на охрану каравана. Один сразу подошёл к Эрлу и спросил, чего он хочет. Юноша ответил, что хочет всего лишь выйти из города. Наёмник бросил на него оценивающий, понимающий взгляд и успокоился.

Когда стены города исчезли за холмами, Эрл потихоньку обогнал караван, продолжая идти среди людей, повозок, вьючных животных. Так как он вышел довольно рано, то пыль ещё не успела подняться, и это значительно облегчало путешествие. Вся эта пёстрая толпа возвращалась из города в близлежащие поселения и постепенно редела. К концу дня юноша остался на дороге один и шёл до самого вечера, не встретив более никого. Уже давно закончились возделанные поля и потянулись холмистые пустоши. Никаких селений видно не было, предстояло заночевать на открытой местности. Выбрав для этого холм повыше, а склоны покруче, Эрл забрался на его вершину и уселся, осматривая окрестности, отдалённо напоминающие отроги Химадайских гор, где остался монастырь и отец Ируст с братьями-монахами.

Вскоре после ухода Эрла из дома купца, к нему подошёл слуга.

— Господин, к тебе опять пришёл старый Лаýкта.

— Что нужно ему на этот раз? — недовольно проворчал Жункей. — Впрочем, я знаю, что он хочет. Впусти его, так и быть.

Чтобы не встречать нежеланного гостя в самом доме, купец вышел к воротам, дожидаясь, когда слуга запрёт их за гостем и удалится.

— Приветствую тебя, Римар Жункей, — произнёс гость.

— И я приветствую тебя, Лаукта, — степенно ответил купец. — С чем пожаловал?

— Я хочу просить об отсрочке платежа.

— Нет, Лаукта. Отсрочку ты больше не получишь, — твёрдо ответил Жункей. — Я достаточно ждал. Моему терпению настал конец. Ты знаешь, я добрый человек, но когда моё терпение иссякает, вместе с ним иссякает и моя доброта. Я хочу получить мои деньги — сто монет серебром. В Фессар я теперь не скоро вернусь. А ты уже стар, ты можешь умереть, так и не отдав мне долг.

Гость стоял с потерянным видом, не зная, куда деть руки. Его поношенные одежды, бывшие когда-то дорогими и богатыми, свисали с безвольно опущенных плеч, спутанные седые редкие волосы и столь же седую неопрятную бороду шевелил ветер, на дублёном морщинистом лице застыла унылая маска. Он не решался поднять глаза на хозяина дома.

— Не молчи, Лаукта, скажи что-нибудь, — поморщился досадливо Жункей.

— У меня есть дальняя родственница. Её родители умерли от чумы, успев отправить ко мне единственную дочь. Сейчас мне непросто содержать её. Я могу уступить девушку тебе в покрытие долга.

— Зачем мне твоя родственница? — снова поморщился купец.

— Ты знаешь, что в соответствии с нашими законами женщину можно отдать за долги, даже если она твоя жена или дочь. А уж отдать за долги дальнюю родственницу проще простого.

«Будь прокляты эти аджероны, насадившие в нашей стране такую дикость!» — мысленно воскликнул Жункей, а вслух сказал:

— Да, знаю, Лаукта. Но что я буду делать с ней? Кормить? Что она умеет?

— Она молода, стройна и красива. Ты сможешь выгодно продать её.

— Ты всегда был хитёр, Лаукта, — усмехнулся Жункей. — Ты предлагаешь мне товар вместо денег, чтобы я сам его продал? И при этом ты прекрасно знаешь, что никакая женщина не стоит столько. Значит, пытаясь перепродать твою родственницу, я не покрою свои убытки.

— Это хоть какой-то выход из ситуации, — уныло ответил гость.

— Дай, подумать, — произнёс купец. — Говоришь, она молода, стройна и хороша собой?

— Верно.

— Ну что ж. Приводи свою родственницу. Я посмотрю на неё, и если всё так, как ты говоришь, я отдам все твои долговые расписки. И не тяни с этим. Я отправляюсь в путь ещё до обеда… Я знаю, о чём ты сейчас подумал, Лаукта: если бы ты не пришёл то, глядишь, я уехал бы сам. Нет. На этот раз я уехал бы после того, как сообщил властям о твоём долге. Пусть бы тебя заперли в темницу и держали там… Иди и возвращайся скорее.

«Если он прознает, что мне нельзя соваться к стражникам, то приведёт сюда не свою родственницу, а их. И тогда я не только не получу долг, но и наживу большие неприятности, памятуя о вчерашних событиях. Провалиться тебе в Эрид, старая развалина!», — мрачно думал купец, глядя в унылую сутулую спину уходящего гостя.

Когда Лаукта привёл девушку, Жункей разговаривал с телохранителями — тремя крепкими, грубого вида парнями, увешанными оружием. У каждого на спине висел круглый выпуклый щит, держащийся на специальном ремне, перекинутом через голову. На щитах остались следы от ударов мечей, копий, дырки от стрел, выпущенных из мощных луков. При взгляде на парней и снаряжение любому становилось ясно, что их постоянное занятие — война. Они участвуют в сражениях в качестве наёмников, получая звонкие монеты, а потом бездумно тратят всё в тавернах. Когда деньги кончаются, они снова идут воевать или находят разовую, а если повезёт, постоянную работу телохранителями. Простота их одежды свидетельствовала о том, что парни не придают особого значения нарядам, предпочитая крепкую одежду в основном из выделанной кожи, она вполне подойдёт и для того, чтобы на неё надеть кольчугу. Длинные светлые волосы удерживались неширокими кожаными ремешками, не позволявшими волосам падать на выдубленные ветрами загорелые лица, не обременённые печатью интеллекта, но уже покрытые шрамами, несмотря на молодой возраст парней.

— Товара у меня нет, — говорил Жункей, — в Фессаре я ничего покупать не стал, но на пути в Пиерон ещё будут города, где я планирую приобрести кое-что, так что сначала мы отправимся налегке, платить я вам буду в четверть меньше того, сколько обычно платят за охрану груза. Когда получу товар, оплата пойдёт полная… А! — воскликнул он, увидев Лаукту со спутницей, впущенных во двор слугой. — Подойди сюда, Лаукта и подведи свою родственницу.

Когда старик и закутанная с ног до головы в дешёвые длинные светлые одежды девушка приблизились, Жункей обратился к ней:

— Как зовут тебя?

— Óйси Кáуди, господин, — ответила тихо она.

— Открой лицо.

Девушка отвела накидку.

Римар Жункей невольно замер, увидев красивое девичье лицо с нежным румянцем. Большие серые глаза с застывшим испугом и болью унижения всё же смотрели непокорно, выдавая характер — гордый и независимый. Из-под накидки выбилась прядь светлых волос.

Кивнув, купец отошёл, а девушка вновь закрыла лицо.

— Вот твои долговые расписки, Лаукта, — произнёс Жункей. — И покинь сейчас же мой дом. Более я не хочу иметь с тобой никаких дел. Прощай.

Должник, понурившись, пошёл прочь. Слуга закрыл за ним крепкую дверь. А родственница Лаукты застыла неподвижно.

«Действительно, хороша, — подумал Жункей. — Этот негодяй готов продать не только родственницу, но и всех богов, будь он проклят вместе с аджеронами, разрешившими торговлю подданными королевства. Это же не рабы-иноземцы! Невозможно представить подобное при Атуале Третьем! Аджероны окунули страну в хаос несправедливости, вернули давние времена, ещё задолго до династии Саорлингов, когда торговля людьми, а не только захваченными в войнах иноземцами, считалась нормой…»

Отдав необходимые распоряжения управляющему, купец, девушка и телохранители оседлали перекладных лошадей и отправились в путь через те же ворота, где ранее вышел Эрл Сур. На следующее утро путники планировали оставить лошадей на одном из дорожных постов у Стражей дорог, заплатив дорожную подать за уже пройденный путь, там взять других лошадей, и так на перекладных, платя на постах дорожные подати, добираться до Пиерóна.

За городом в полях дул боковой ветер, снося пыль от многочисленных ног и повозок в сторону. Она тяжёлой взвесью застилала округу. Хорошего дождя не было давно, земля высохла. Сегодняшним путникам повезло: ветром пыль сносило, она не забивалась в глаза, нос, рот, не оседала на товаре, не вызывала ощущение постоянной жажды.

Римар Жункей никуда не спешил, поэтому пустил лошадь спокойным шагом. Уже скрылось небольшое селение, куда свернули последние попутчики. Купец со своими людьми остался один на дороге, петляющей по холмистой пустоши.

Когда солнце коснулось высоких холмов с крутыми слонами, Жункей отдал распоряжение о разбивке стоянки. И только все спешились, как из-за поворота дороги, скрывающейся за холмом, показался отряд всадников. Они двигались рысью, поднимая пыль. Телохранители тут же вскочили верхом, Жункей и девушка последовали их примеру. Дробный цокот копыт нарастал, уже слышался храп лошадей, но заходящее солнце, от которого приближались всадники, ещё не позволяло их рассмотреть.

Трое наёмников выстроились перед приближающимся отрядом, закрыв собою девушку и купца. Свист выпущенной из лука стрелы и её одновременный сильный глухой удар в щит одного из телохранителей не оставили никаких сомнений в намерениях приближающихся всадников: это были разбойники, промышляющие на пустынных участках дороги. Парни с лязгом выхватили мечи, удерживая коней на месте, рассредоточившись так, чтобы постараться не пропустить врага к купцу и девушке.

Началась рубка.

Лязгнули, сшибаясь, клинки, заржали кони, послышались ожесточённые выкрики, перекрывая беспорядочный топот копыт.

— Остановитесь! — отчаянно закричал Жункей. — У меня нет товара! Но я готов заплатить двойную дорожную подать! Не убивайте нас!

Трое разбойников, заливаясь кровью, почти одновременно повалились с коней. Запах крови ещё сильнее взбудоражил животных. Освобождённые, они вначале заметались среди рубки, затем вырвались и понеслись прочь. Наёмники Жункея всё ещё оставались в меньшинстве, но рубились отчаянно, привыкшие к подобному в своих многочисленных сражениях. Ещё двое разбойников обмякли в сёдлах, выпустив поводья, выронив оружие. Вместе с ними пошатнулся смертельно раненый в грудь выпущенной стрелой наёмник. Это вражеский лучник, нашедший, наконец, наиболее удобную позицию, выбрал момент в круговерти схватки и в поднявшейся пыли, и пустил стрелу, нашедшую цель.

Гибель телохранителя придала уверенности нападающим, но и обозлила защитников. Ещё два разбойника упали с коней. Оставшиеся двое и лучник бросились наутёк, пустив коней в галоп. Преследовать их никто не стал. Один наёмник остался в седле на нервно гарцующей лошади, продолжая контролировать дорогу, второй спешился и склонился над товарищем, лежащим в пыли.

Крепкая стрела пробила грудь насквозь. Раненый уже умирал. Горлом у него пошла кровь, он несколько раз вздрогнул и затих, расслабившись. Его товарищ зарычал в бешенстве, резко распрямился и принялся добивать поверженных врагов. Чтобы не видеть этой резни, купец и девушка отъехали в сторону и отвернулись, тогда как сидящий верхом наёмник равнодушно наблюдал за расправой.

Оставаться здесь для ночлега, конечно же, никто более не собирался. Погибшего завалили камнями чуть в стороне от дороги, и продолжили путь. С собой забрали только трёх лошадей разбойников, остальные разбежались. Связанные одна за другой, лошади спокойно шли за новыми хозяевами, позабыв о старых, оставшихся валяться позади.

Ничего ценного на разбойниках обнаружить не удалось, плохое оружие не представляло интереса, его забирать не стали, поэтому лошади шли пустыми. Поворот дороги скрыл место недавнего сражения и каменный холмик с лежащим на нём круглым посечённым щитом погибшего телохранителя. Он прошёл многие битвы вместе с хозяином, оберегая его, и сейчас остался с ним, накрыв его каменную могилу.

Несмотря на пережитый страх, Жункей уже подсчитал выгоду: во-первых, платить придётся только двум парням, а во-вторых, на дорожном посту нужно взять всего одну перекладную лошадь, так как три уже есть. Пойманных лошадей купец намеревался продать и выручить денег ещё и с этого. Это улучшило настроение Римара, но он тщательно скрывал чувства, исподтишка поглядывая на молчаливых телохранителей, ставших с потерей товарища мрачнее грозовой тучи.

Ночь уже окутала высокие холмы, сделав их ещё темнее, заставив людей стать втройне осторожнее, но их уже никто не тревожил. Топот копыт медленно идущих лошадей в ночной тиши разносился далеко, заставляя чутко настораживаться диких животных.

Эрл услышал донёсшийся шум стычки. Пристав, он вслушивался в разносящийся эхом звон мечей, крики сражающихся и ржание лошадей. Всё закончилось довольно быстро. А через некоторое время уже в темноте он услышал неторопливый цокот копыт. Острым зрением юноша увидел, как мимо холма верхом проехали небольшая группа. Остаток ночи прошёл спокойно, лишь изредка доносилось рычание диких зверей, вышедших на охоту, да жалобные крики их жертв, попавших в крепкие когти и острые зубы.

Солнце ещё не показалось из-за вершин холмов, а Эрл уже спустился на дорогу и увидел пасущуюся осёдланную лошадь. Вокруг не было ни души, приходилось лишь удивляться, как животное не стало добычей ночных хищников.

Молодой человек справедливо решил, что животное принадлежало кому-то из погибших во вчерашней стычке. Не увидев клейма, свидетельствующего, что лошадь перекладная, юноша посчитал, что теперь она по праву может стать его. Подумав, Эрл решил отправиться дальше верхом. В начале пути не хотел тратиться на перекладную лошадь, а тем более покупать для себя: ведь её надо кормить отборным овсом, поить чистой водой, купать, чистить, а этого Эрл не хотел. Теперь же он решил часть пути проделать верхом, а потом продать, кому она пригодится больше и кто надлежаще позаботится о ней.

Заметив чужого, лошадь насторожилась и, фыркая, отбежала в сторону. Но, увидев в протянутой руке кусок лепёшки, подпустила чужака, всё же настороженно кося маслянистым глазом и чутко подрагивая. Подобрав с ладони шершавыми губами хлеб, животное совсем успокоилось и позволило потрепать себя по загривку. После этого Эрл поправил подпругу и вскочил верхом. Почувствовав седока, лошадь пошла мелкой рысью.

Римара Жункея и его людей Эрл нагнал лишь к полудню, естественно, не ожидая этой встречи, произошедшей на дорожном посту, где уставший купец и путники, ехавшие до утра, нашли короткий отдых. Они как раз вновь собирались в путь, подправляя подпругу на лошадях. Пока Жункей уплачивал дорожную подать и в который уже раз объяснял стражникам, где произошло нападение и чем оно закончилось, Эрл Сур подъехал к дорожному посту.

Увидев юношу, купец усмехнулся:

— Боги никак не хотят разлучать нас, мой юный друг! Не так ли? Мы, решившие, что расстались навсегда, вновь встретились.

— Да, господин Жункей. Воля богов непостижима для людей и неведома им.

— Вы добрались сюда без приключений, Эрл?

— Да, если не считать слышанной мною на закате стычки.

— Так ведь это на нас напали разбойники! — воскликнул купец. — Но мои парни справились с ними. Мне достались хорошие телохранители, я не прогадал. Правда, мы потеряли одного, — скорбно вздохнул он. — Не хотите ли присоединиться к нам? Нет, не в качестве телохранителя, — замахал руками купец, видя, как Эрл отрицательно покачал головой, — а в качестве попутчика. Ведь вместе веселее, да и спокойнее.

— Разве что так, — согласился Эрл. — Быть попутчиком я согласен.

— Отлично, мой юный друг! — обрадовался Жункей. Он понимал, что если случится неприятность подобная вчерашней, его спутник в стороне не останется, его умения дорогого стоят, а платить не придётся. — Мы уже выезжаем. Я вижу, ваша лошадь ещё достаточно свежа. Вы правильно сделали, что решили отправиться верхом.

— Её я нашёл сегодня утром. Раз ваши парни смогли справиться с разбойниками, рискну предположить, что это одна из их лошадей. Теперь она моя, но не приложу ума, что с ней делать, ведь я не умею ухаживать за лошадьми.

— Это дело привычки, мой юный друг, — ответил Жункей рассеянно, глядя, как девушка неумело садится верхом.

— Я вижу, с вами ещё попутчица? — поинтересовался Эрл.

— Да… Так получилось, — нехотя ответил купец. — Мне её отдали за долги.

Юноша замер, ослабив поводья.

— Отдали за долги?! — поразился он.

— Да, я торговец, для меня есть деньги и есть товар, — сухо подтвердил Жункей.

— Вот как… — разочарованно произнёс Эрл. — Я был несколько иного мнения о вас.

— Вам ещё во многом предстоит разочароваться, мой юный друг, — хмыкнул Жункей. — Уж поверьте моему жизненному опыту.

— И что вы собираетесь предпринять?

— Собираюсь продать её.

— Сколько вы хотите денег, господин Жункей? — ровным голосом спросил Эрл.

— Отдавший её, был должен сто монет серебром.

Юноша достал из перемётной сумы кожаный мешочек, тот самый, что получил от Жункея не так давно.

— Вот, господин купец, сто монет, — сухо произнёс Эрл. — Возьмите их.

— Сделка, — ответил Жункей так, как в подобных случаях полагалось отвечать, если стороны договорились.

— Сделка, — повторил юноша.

Теперь никто уже не мог отказаться от обязательств. Если подобное всё же происходило, то отказавшийся от сделки был обязан выплатить названную неустойку.

Эрл тронул лошадь. Проезжая рядом с купцом, протянул ему мешочек. Проехав дальше, остановился рядом с девушкой, понуро сидящей верхом.

— Как зовут тебя?

— Ойси Кауди, господин, — тихо ответила она.

— Ты свободна, Ойси.

Девушка вздрогнула. Убрав с лица накидку, неуверенно переспросила:

— Я свободна?..

— Да. Ты можешь поехать, куда захочешь.

— Благодарю вас, господин. Как зовут вас, за кого мне молиться богам?

Увидев залитое слезами лицо девушки, Эрл словно онемел.

— Твоего спасителя зовут Эрл Сур, — вмешался Римар Жункей.

Девушка, не поворачивая головы в сторону купца, сказала:

— Я никогда не забуду вашей доброты, Эрл Сур.

Ойси тронула лошадь и поехала обратно, в направлении Фессара.

Эрл продолжал молчать, глядя ей вслед.

— Вы поступили очень благородно, мой юный друг, — не скрывая пафоса, сказал Жункей. — Но опрометчиво. Я понимаю её состояние. Кому приятно, когда тебя покупают и продают, как вещь? Но сейчас она поступила ещё более опрометчиво, чем вы. Ойси сирота, защитить её некому. Судя по всему, она собирается вернуться в Фессар. К кому? К своему бесчестному родственнику, отдавшему её за долги? Лошадь, на которой она едет, перекладная. Я уж не говорю о том, что за лошадь заплатил я. Проехать на ней девушка сможет лишь до ближайшего дорожного поста. Дальше ей придётся идти пешком. Одной. По безлюдной местами дороге. Как вы считаете, далеко она уйдёт?

— И всё же она уехала, — обрёл, наконец, голос Эрл. — Свобода для человека стоит на втором месте после жизни, а для многих — на первом. Она из тех, кому свобода дороже жизни. Несмотря на свою беззащитность, у Ойси сильная воля и есть характер. К тому же она красива. Я чувствую, что полюбил её. Поэтому поеду с ней. Прощайте, господин Жункей.

С этими словами Эрл припустил лошадь, догоняя девушку.

— Купец с изумлением посмотрел на юношу и произнёс вслед, вздохнув:

— Молодость…

Покачал головой и ещё раз вздохнул:

— Молодость… Что ж, мне пора.

Он сделал знак телохранителям, никак не выражавшим своего отношения к происходящему, не касающегося их прямых обязанностей.

Эрл нагнал девушку и поехал рядом.

— Вы передумали, господин Сур? — спросила Ойси с тревогой.

— Нет, Ойси, я хочу просить у вас разрешения сопровождать вас и охранять.

Девушка пристально посмотрела и сказала:

— Но вы ехали в другую сторону. Почему вы вернулись?

— Это произошло по велению сердца. Мой наставник отец Ируст говорил, что я должен слушать сердце, но и не забывать про разум. Сейчас разум говорит, что я поступил правильно, а сердце подтверждает это.

— Ваша защита будет нужна, — ответила Ойси. — Вчера мы подверглись нападению разбойников. И если бы не наши телохранители, с нами случилась бы беда. Но я в любом случае уехала бы от Жункея, потому что меня насильно, неожиданно лишили свободы, унизили, глубоко оскорбили. Вы же вернули мне свободу. Однако мне нечем заплатить за охрану.

— Я готов охранять вас всю жизнь, Ойси, только скажите! — воскликнул Эрл горячо.

Девушка залилась краской и поспешила укрыть лицо накидкой.

Они ехали молча. Душа Эрла ликовала. Он ничего подобного никогда в жизни не испытывал. Сейчас он готов был отдать жизнь за Ойси, едва зная её. Но это не имело значения.

Девушка украдкой из-под накидки наблюдала за освободителем, испытывая и стыд от пережитого, и волнение от неожиданного освобождения, благодарность и любопытство к спутнику.

Наконец, Ойси первой нарушила молчание:

— Скажите, Эрл, вы колмадориец?

— Да, Ойси, — ответил юноша, чувствуя, что ему нравится произносить имя девушки.

— Кто ваши родители?

— К сожалению, мне о них ничего не известно, — ответил Эрл после некоторого молчания. — Меня воспитал отец Ируст, настоятель монастыря Синáрт, расположенного в отрогах Химадáйских гор неподалёку от границы с Аджéром. Там я был послушником, постигая Откровения Предтечей и воинскую науку. Я покинул обитель совсем недавно — несколько дней назад и хотел отправиться в Пиерóн. Но теперь я готов следовать за вами куда угодно, хоть на край света, хоть в Неизведанные Земли Мéмбра.

При этих словах девушка почувствовала, как лицо опять обожгло жаром, радуясь, что накидка не позволяет спутнику это увидеть.

— А кто ваши родители, Ойси?

— Землевладельцы, умершие от чумы. Я плохо помню родителей, потому что была совсем маленькой, когда чума погубила их. Наши владения расположены на северо-востоке Каппадока. Сейчас они заброшены из-за чумы, никто не хочет там селиться, потому что эпидемия начинается снова, как только люди пытаются надолго осесть в тех землях. Видно, боги прокляли мой край. Владения родителей сейчас ничего не стоят. Дальний родственник, у которого я была на попечении с малых лет, тоже разорился и отдал меня купцу за долги.

— Ваши земли расположены на северо-востоке? — переспросил юноша.

Девушка согласно кивнула.

— Это исконные земли колмадорийцев! Значит, и вы колмадорийка?

— Да, мои родители принадлежали к одному из древнейших родов колмадорийцев — Варбýргов, бывших сначала соперниками Саóрлингов, — с нескрываемой гордостью сказала Ойси. — А через несколько поколений, когда Саорлинги стали королевской династией, Варбýрги заключили с ними союз. С тех пор оба рода поддерживали добрые отношения. Варбурги всегда были верными вассалами Саорлингов, нередко бравших в жёны девушек из моего рода, становившихся королевами.

«Вот как, — подумал Эрл, — Ойси происходит из рода Варбургов, как и моя мать, королева Сиóла, ставшая женой моего отца, короля Атуала Третьего. А этот её родственник — червь земной, отдал её в рабство!»

Словно слыша его слова, Ойси продолжала:

— Старый Лаýкта, мой дальний родственник, колмадориец лишь отчасти: кто-то из родственников по его линии когда-то был колмадорийцем, но потом произошло смешение кровей и эта линия затерялась.

— Ваш родственник настоящий мерзавец и заслуживает сурового наказания! — воскликнул Эрл.

— Да, он бесчестный человек, — согласилась девушка. — Но наказывать его не за что. По законам королевства женщину можно отдать за долги, даже если она твоя жена или дочь.

— Эти законы насаждены наместником, он во всём слушается своих хозяев из Аджера, — негодующе воскликнул Эрл. — Аджероны извечные враги колмадорийцев, они мечтают, чтобы Колмадор окончательно стал их территорией. Но не бывать этому! Они опасаются полностью подчинить Колмадор, потому что народ восстанет против этого, а большая война аджеронам не нужна. Основные свои армии Аджер держит на границе с Энгортом, опасаясь нападения с той стороны.

У нас постоянной армии сейчас нет. Химадайские горы, отделяющие нас от Энгорта, являются ненадёжной защитой от их армий и плохо прикрывают от набегов с юга. Люди знают, что во все времена в горах существовали проходимые перевалы.

Возможные набеги энгортов на Колмадор мало беспокоят аджеронов: им бы себя защитить. С одной стороны, аджеронам даже на руку, если наша страна будет ослаблена, тогда ею проще управлять. С другой стороны, если Колмадор будут постоянно разорять, Аджер не сможет получать дань.

Колмадорийцы в былые годы сами неоднократно нападали и на Энгорт, и на Аджер, и на Альгамр, так же, как и те нападали на нас и друг на друга, заключая и разрывая союзы, когда в этом появлялась необходимость.

— Откуда вы всё это знаете, Эрл? — спросила девушка.

— Эти знания я получил в монастыре при изучении воинской науки. Но скажите, Ойси, почему вы возвращаетесь в Фессар?

— Я и сама этого не знаю. Возвращаться к старому Лаукте у меня нет никакого желания. Но бóльшую часть своей жизни я провела в Фессаре, нигде не была и других мест не ведаю.

— Я тоже всю свою жизнь провёл в монастыре и нигде не был. Поэтому хотел посмотреть мир и для начала отправился в Пиерон, но в Фессаре попал в неприятную историю со стражниками, где и познакомился с Римаром Жункеем. Мне кажется, в целом, он неплохой человек, но иногда купеческое в нём сильнее остального.

— Люди подвержены искушениям, — сказала девушка.

Эрл посмотрел на неё внимательно, безуспешно пытаясь за накидкой увидеть лицо, и ответил:

— Сейчас вы говорите, как отец Ируст, знающий о человеческих слабостях многое. Почему вы закрываете лицо, Ойси?

— Я стала так делать, когда узнала, куда меня ведёт старый Лаукта и что меня ждёт. Такого унижения я не испытывала ни разу в жизни.

— Постарайтесь забыть об этом, Ойси. Вы свободны. Пока я жив, ни один волос не упадёт с вашей головы. Клянусь!

— Благодарю вас, Эрл. Я очень признательна вам за поддержку. Вы говорили, что в Фессаре у вас случилась неприятная история со стражниками?

— Да.

— Вас могут искать в городе.

— Наверняка ищут. Но не поворачивать же назад. Так мы станем похожи на слепцов, потерявших поводырей и топчущихся по кругу.

— Действительно, — улыбнулась девушка. — Что же делать тогда, если ни мне, ни вам в Фессар не нужно, а поворачивать и снова ехать в Пиерон — глупо?

— Поедем в город Тафакóр? — предложил Эрл. — Он находится на юге, неподалёку от границы, разделяющей Каппадок и Энгорт.

— В Тафакор? — переспросила Ойси. — А почему именно туда?

— А почему нет? — улыбнулся Эрл.

— В самом деле, почему нет? — согласилась девушка, подумав. — Вы знаете туда путь?

— Нет, Ойси, не знаю, но добрые люди подскажут.

— На моей лошади я доеду только до ближайшего дорожного поста, а там придётся идти пешком, — сказала Ойси.

— Зато эта лошадь с некоторых пор моя. Вы сможете ехать верхом, а я идти рядом, — ответил Эрл. — Когда возникнет необходимость, мы её продадим, денег на какое-то время хватит. Тафакор такой же богатый торговый город, как и Фессар, я смогу найти там себе занятие, хотя бы телохранителем.

— А что буду делать в Тафакоре я? — поинтересовалась Ойси.

— Вы будете ждать моего возвращения в наш дом, — произнёс Эрл, не отрывая взгляда от девушки.

— У нас будет дом? — спросила она, никак не выражая своего отношения к словам спутника.

— Обязательно будет, Ойси. Я хочу предложить вам сердце и верность до конца моих дней.

Девушка остановила лошадь, помолчала, затем убрала с лица накидку, посмотрела на юношу и спросила, перейдя на «ты»:

— Эрл, ты хочешь, чтобы я стала твоей женой?

— Хочу, Ойси.

— Разве ты любишь меня?

— Я люблю тебя, Ойси, с той минуты, как увидел. Люблю больше собственной жизни. Я стану твоим мужем, если ты согласишься, если ты тоже любишь меня. Если нет, позволь защищать тебя, пока я жив, пока могу держать оружие.

— Я ещё не знаю, как отношусь к тебе, Эрл. Пойми правильно. Я очень благодарна за помощь и за предложение сопровождать меня. Но я не могу сказать сейчас, что люблю тебя или не люблю. Мне нужно время, чтобы понять это. Ты обиделся?

— Нет, Ойси, я не обиделся. Ведь я говорил, что готов следовать за тобой куда угодно, хоть в Мембр.

— Благодарю тебя, Эрл. Ты благородный человек, — сказала девушка.

Их внимание привлёк приближающийся топот. Из-за поворота дороги, скрывающейся за холмом, показался всадник, погоняющий скакуна крупной рысью.

Эрл перехватил удобнее копьё, выехал вперёд, навстречу неизвестному наезднику.

— Остановись, человек! — крикнул юноша. — Если идёшь с добром, назови себя. Если задумал недоброе, твоя тень спустится в Эрид! Я позабочусь, чтобы она отправилась туда немедленно!

— Дорогу гонцу! — крикнул в ответ всадник.

Эрл и Ойси посторонились, направив лошадей к обочине.

— С какой вестью спешишь, гонец? — спросил Эрл, когда всадник почти поравнялся с ними.

— Энгорт пошёл войной на Колмадор! Их армия осадила Тафакор! Я спешу в Пиерон, сообщить наместнику, чтобы он собрал войско! — крикнул всадник, не останавливаясь.

Гонец умчался.

— Что будем делать, Эрл? В Тафакор попасть мы не сможем.

— Ойси, я должен быть там. Моя родина в опасности. Мало того, что аджероны здесь творят, что хотят, так ещё энгорты решили воспользоваться временной слабостью Колмадора и разорить его, забрать часть территории. Остальное заберёт Аджер. Кроме того, ты знаешь, что энгорты исповедуют Учение Трёх Великих Первопредков и считают Откровения Предтечей вредоносными. Это значит, резни не избежать. Она уже началась там, в окрестностях Тафакóра. Люди, не успевшие укрыться за его стенами, обречены.

— А как же твоя клятва быть со мной до конца жизни? — с улыбкой спросила девушка.

— Прости меня, Ойси. Но защищать свою землю — это значит защищать и тебя. Не будет Колмадора, не будет тебя, меня, не будет нашего будущего дома. Ни ты, ни я, ни другие не откажутся от Откровений Предтечей. А иного энгорты не примут. Значит, они вырежут всех. Понимаешь, Ойси? Всех. Они давно готовились к этому, копили силы, ждали, когда Колмадор максимально ослабнет.

Аджер вряд ли станет вмешиваться. Он просто потребует от Энгорта часть территории Колмадора, припугнув своими армиями. Энгорты согласятся, но потом разобьют и аджеронов, потому что вера аджеронов близка к Откровениям Предтечей, хотя они толкуют всё неверно. Но это отдельный разговор.

Аджер долго не продержится против Энгорта, если Колмадор падёт. Аджероны сейчас этого не понимают или не желают понимать.

— Есть ещё Альгамр, — сказала Ойси. — Может альгамры поддержат Колмадор?

— Я не знаю, Ойси, может и поддержат. В нескольких прошлых войнах Альгамр и Колмадор были союзниками, но в былые времена колмадорийцы воевали с альгамрами. Как будет сейчас, неизвестно. В любом случае, я должен идти навстречу энгортам и сражаться с ними.

— Если бы ты ответил иначе, Эрл, я бы разочаровалась в тебе и твоих словах. Я еду с тобой.

— Ойси, это опасно.

— Я знаю, но я люблю родину не меньше твоего. Я колмадорийка, принадлежащая к старинному роду Варбýргов, из которого вышло немало будущих королев. И я не хочу, чтобы мою страну захватывали мерзкие энгорты, несущие богопротивную религию.

— Едем, Ойси, — сказал Эрл, с удивлением слушавший взволнованную речь девушки.

Они пришпорили лошадей, направив на юг. И чем дальше, тем чаще попадались спешащие навстречу беженцы, напуганные известием о вторжении. Слухи были страшны: энгорты убивали всех, не щадя ни женщин, ни детей, ни стариков. Плохо защищённые города уже пали, враги хозяйничают повсюду. Осаждённый Тафакор ещё держится, но ему нужна помощь.

Помощь спешила. На юг шли разрозненные группы и отряды вооружённых людей, готовых драться за свою страну. На дорожных постах с них не рисковали брать дорожные подати, никто не спрашивал, откуда та или иная перекладная лошадь. Это уже не имело значения.

Началась война.

Глава III

Сеча при Тафакоре

Лестницы и осадные башни облепили высокие стены Тафакора. Толпы осаждающих, прикрываясь щитами от стрел и камней, летящих со стен, топтались под ними, взбираясь на лестницы, подкатывали ближе тяжёлые осадные башни, где стояли вооружённые энгорты, готовые прыгать на стены, как только представится для этого возможность. Но защитники держались стойко. Они сталкивали лестницы, осыпали врагов стрелами, дротиками, швыряли камни. Катапульты метали валуны в осадные башни, разбивая их, тогда энгорты с криками сыпались вниз, ломая кости, налетая на торчащий частокол копий.

Многоголосый гул стоял над Тафакором, объятым дымами пожаров. Жители старались тушить их, но не везде успевали. Мощные осадные машины энгортов помимо камней метали большие глиняные горшки с огненной смесью, заливающей жарким пламенем городские улицы и строения. Тяжёлые валуны с треском врезались в стены, постепенно, расшатывая крепкую кладку и пробивая бреши.

В главные городские ворота с тяжёлым мерным грохотом ударялось раскачиваемое на цепях длинное толстое бревно со стальным наконечником. Вокруг тарана нападающие установили надёжные укрытия от стрел врага, благодаря чему могли не опасаясь долбить дрожащие от ударов ворота.

И всё же лучники со стен метко били неосторожно высовывающихся из-за бревенчатого укрытия энгортов. Несколько раз защитники организовывали вылазки с целью разрушить это ударное приспособление. Начиналась кровавая свалка, защитники гибли, но осуществить задуманное им не удавалось.

Множество искусных лучников из войска энгортов расположились за рвом, кое-где засыпанным для провоза осадных башен и прохода воинов к стенам. Лучники укрывались за переносными заборами из нетолстых стволов деревьев, утыканных прилетевшими со стен стрелами. Нападающие тоже выискивали цели на высоких стенах и меткими выстрелами из мощных луков и арбалетов поражали защитников города.

За лучниками, примерно в двух перестрелах выстроились в цепь тяжёлые баллисты. Их скрипящие механизмы с усилием натягивали по несколько человек, затем другие сообща подносили и клали увесистый камень и отходили в сторону. Метательная машина срабатывала, камень срывался с неё, улетая к городу. При особо удачном попадании, когда зубчатые стены разлетались мелкими осколками, осыпаясь вниз вместе с убитыми защитниками, энгорты разражались победными криками, вновь заряжая метательные орудия.

За баллистами, приблизительно в одном перестреле располагался большой лагерь энгортов, оборудованный по всем правилам: ров, насыпь, сверху заострённый частокол брёвен. За частоколом ровными рядами стояли большие палатки, установленные в соответствии с принадлежностью к тому или иному легиону. В войске энгортов существовала чёткая иерархия и железная дисциплина, делающие войско грозной силой, несущей смерть и разрушение.

По окрестностям осаждённого города энгорты прошлись словно неводом, выловили и убили всех не успевших убежать или укрыться за стенами Тафакора. Основной причиной для уничтожения мирных людей служила их приверженность Откровениям Предтечей, тогда как сами энгорты чтили каноны Учения Трёх Великих Первопредков — единственно верное и правильное по их глубокому убеждению. Все остальные иноверцы и еретики должны принять каноны или умереть в муках.

Мирные люди не желали принимать чуждое им Учение, не хотели предавать своих богов, не могли отказаться от того, во что свято верили они сами и все их предки.

Они умирали, посаженные на колья, потому что, согласно Откровениям, боги восседали на заоблачных горах, куда никогда не ступала нога ни одного смертного.

Ну, раз ваши мерзкие боги сидят на горах, то и вы, их почитатели, будете сидеть на кольях, так вы станете немного ближе к своим богам, — считали энгорты, подвергая казни всех попавшихся.

Окрестности оказались утыканы такими кольями, на них в муках по нескольку дней умирали люди. Их стоны и вопли разносились вокруг, но никто не спешил им на помощь. У несчастных торчали пробившие тела заточенные колья. Трупы разлагались на жаре, горячий ветер разносил смрад, привлекая тучи жужжащих мух, носящихся в дрожащем мареве.

Чтобы ослабить волю защитников, военачальник энгортов приказал завалить трупами животных и людей протекающую через город неширокую реку, тем самым отравив её. Сами осаждающие набирали воду выше этой безобразной, разъедаемой трупными червями смердящей горы, лежащей от берега до берега. Пробивающаяся сквозь неё вода становилась непригодной для питья. Мучимые жаждой осаждённые пытались её процеживать и кипятить. Это мало помогало, в городе вспыхнули болезни. Кроме того, не хватало еды, люди начали голодать, уже съев весь скот, какой крестьяне успели загнать за стены, спасаясь от приближающихся энгортов. Съели также лошадей, собак и кошек. Птицы уже давно не летали над Тафакором, а если какая-то залетала случайно, в неё тут же устремлялись десятки стрел.

Никто из храбрецов, рискнувших ночами пробраться из города и узнать, идёт ли помощь и когда она будет, так и не смог сделать этого. Наутро защитники со стен видели таких храбрецов посаженными на колья… С каждым днём силы обороняющихся иссякали не только от голода, но и от отчаяния и потери веры в спасение. Сдаваться никто не собирался, так как не испытывал иллюзий по поводу дальнейшей участи. По городу всё чаще стали раздаваться призывы выйти за стены и дать энгортам решающее сражение, ибо дальнейшая осада приведёт к окончательному ослаблению защитников, враги всё равно ворвутся в город и устроят резню, а утолив жажду крови, оставшихся пересажают на колья. Так не лучше ли погибнуть в сражении, чем мучиться от голода, жажды и болезней, а потом принять страшную смерть? Так рассуждали мужчины, а женщины, старики и дети с наполненными страхом глазами, слушали их и возносили отчаянные молитвы богам, прося послать помощь.

В двух днях пути от Тафакора на север располагался небольшой городок Динýнт. Больших дорог через него не проходило, он стоял в стороне от полноводных рек, где ходили торговые суда купцов. Поэтому Динунт не мог похвастать бойкими базарами. Жили тем, что с возделанных полей свозили урожай на базары Тафакора, благо до него было недалеко.

На счастье горожан и местных крестьян войско энгортов, занятое осадой Тафакора, пока не добралось сюда, хотя люди видели их передовые конные отряды. В таких случаях стражники пускались в погони. Когда врагов удавалось настигать, завязывались стычки, из которых самим стражникам не всегда удавалось выходить победителями. Однако когда удавалось кого-то захватить, от них всегда слышали одно:

«Или вы примете каноны Учения Трёх Великих Первопредков, или умрёте в муках, а ваши города и сёла будут сожжены и разрушены».

После таких дерзких речей всем захваченным, кроме одного, отрубали головы, отдавали их уцелевшему и отпускали со словами:

«Привези их своему военачальнику и скажи, что так будет со всеми энгортами, пришедшими на земли Колмадора».

Именно возле Динýнта скапливались добровольцы, спешившие на помощь осаждённым. Сюда же прибыл наместник Минýк Уулк в окружении гвардии и своего двора из немногих наиболее решительных, рискнувших отправиться на войну. Остальные придворные даже под страхом немилости всё же сослались на внезапные тяжёлые болезни, неожиданно сразившие их в столь сложный для страны час.

Даже Аджер выставил тяжёлую кавалерию — закованных в железо всадников. Впрочем, никто особо не был им рад, потому что для всех аджероны были захватчиками. Минук и его ближайшее окружение, пожалуй, оставались единственными выражавшими радость при виде своих хозяев — надменных и чванливых, считающих подданных Колмадора никчемными еретиками.

Эрл Сур и Ойси Кауди несколько дней находились среди добровольцев. Их уже насчитывалось около пятидесяти тысяч, тогда как по сведениям разведчиков, энгортов, осадивших Тафакор, было не меньше восьмидесяти тысяч. Если учесть, что в самом осаждённом городе вполне наберётся тысяч тридцать воинов, готовых выйти за стены и принять участие в битве, то силы были равны.

Войско стало лагерем у городка среди уже убранных полей. Поскольку товар крестьянам и купцам девать было некуда, они сбывали его за небольшие деньги воинам. Поэтому все остались удовлетворены: у продавцов имелась пусть небольшая, но выгода, а также защита от энгортов. Ведь они не только ничего не заплатят, но ещё и убьют всех.

Сами воины получили дешёвую еду и фураж для лошадей. Все ожидали только наместника, появившегося под звуки многочисленных рогов и труб, известивших о его прибытии. С этого времени началась активная разведка, завязывались первые серьёзные стычки с передовыми отрядами энгортов, а колмадорийцы готовились выступить на помощь Тафакору.

Эрл попал в полк пеших ополченцев, так как свою лошадь отдал Ойси, а её перекладную изъяли для нужд войска. Перед построением в походную колонну, Эрл сказал девушке:

— Я вижу твоё намерение, Ойси. Даже не думай. На место сражения ты не поедешь. Никаких доводов с твоей стороны я не принимаю. Ты останешься здесь и будешь ожидать меня с победой. Если вдруг случится так, что я не вернусь, не горюй обо мне.

— Не говори так, Эрл. Ты обязательно вернёшься невредимый и с победой. Я верю в это.

— Вот и хорошо. Лошадь оставляю тебе, в бою она только помешает: наездник я не особо искусный, мне гораздо удобнее сражаться пешим.

— Я тоже не привычна к лошадям, — ответила, стараясь улыбаться, девушка, но тревога в глазах выдавала её. — Что мне с ней делать, пока тебя не будет?

— Сохраняй её, пока не узнаешь исход сражения.

— Как же ты будешь сражаться без щита, шлема, Эрл? — задала девушка больше всего беспокоящий её вопрос.

— Не бойся, Ойси. У меня есть кольчуга, уже неплохо. Щит и шлем, конечно, не помешали бы. Но где их взять? Посмотри, многие ополченцы экипированы ещё хуже. У меня есть копьё и меч, ими я неплохо владею, а они вооружены кто чем, и вовсе не похожи на воинов. Все они, за редким исключением, крестьяне и горожане.

— Я вижу, какое у них оружие, — вздохнула девушка. — Но я не за них беспокоюсь, а за тебя, понимаешь? Говорила же: давай, продадим лошадь, чтобы купить необходимые доспехи. Почему ты отказался?

— Потому что тебе может пригодиться лошадь.

— Что ты хочешь сказать этим, Эрл?

— То, что мы можем не победить в этом сражении. Тогда энгорты придут сюда. Тебе понадобится лошадь, чтобы спастись.

— Почему у тебя такие плохие предчувствия, Эрл?

— Потому что в этом войске очень мало воинов, сама видишь. Храбрецов полно, но против энгортов — смелых, дисциплинированных и искусных в бою этого недостаточно. Наместник привёл мало воинов, а аджерóнской коннице я не верю вообще. Рисковать своими жизнями за него и за Колмадор они не станут.

Эрл вздохнул.

Затрубили трубы и зазвучали рога, зовущие к выступлению.

— Мне пора, Ойси, — сказал юноша.

— Возвращайся с победой, Эрл. Я буду ждать тебя здесь.

Юноша пошёл не оглядываясь. А Ойси смотрела вслед без слёз, но сердце её предчувствовало беду, особенно после слов Эрла о плохой готовности войска колмадорийцев и о том, что ей может понадобиться лошадь. Она ещё долго держала в поле зрения сначала его фигуру, потом копьё, потеряв, в конце концов, из виду в частоколе других копий и поднявшейся пыли.

Войско вышли провожать и другие люди из местных жителей и из тех, кто пришёл с ополченцами, оставшись в обозе. Мимо шли и шли ополченцы, скакала конница, ржали лошади, бряцала амуниция, слышался топот копыт и тысяч ног пеших.

Дозорные из передовых отрядов постоянно докладывали наместнику о том, как ведут себя энгорты. Первый день перехода прошёл без особых происшествий, если не считать нескольких стычек с такими же дозорами врага.

О том, что на помощь осаждённому Тафакору идёт войско, энгорты, конечно же, уже давно знали.

Ночь провели, не разбивая лагерь, остановившись в открытом поле. Эрл всё больше и больше убеждался в отсутствии у наместника таланта военачальника.

Тот, окружённый придворной знатью, ставшей таковой из бывших рыбаков, надменно выслушивал доклады подчинённых ему военачальников. Они говорили, что если на такой незащищённый лагерь ночью нападут энгорты, — беды не миновать. Наместник важно кивал и отпускал от себя умудрённых опытом воинов, не давая никаких конкретных указаний, увлекаясь разговорами с приближёнными.

Более разумные нижестоящие военачальники сделали всё, чтобы максимально обезопасить отдыхающее войско: вместо обычных дозоров выставили усиленные караулы, разбив на четыре стражи — то есть каждая стража бодрствовала по два часа. Им приказали не смыкать глаз, а всех всадников в войске заставили не снимать с лошадей сёдел.

Ночь прошла спокойно, с рассветом все вновь тронулись в путь, выслав вперёд уже усиленные дозоры, так как до Тафакора оставался один переход.

Обширная холмистая пустошь, раскинувшаяся между осаждённым городом и приближающимся войском, стала местом встречи двух армий, закованных в железо. Ожидавшие армию Колмадора энгорты заняли наиболее удобную для себя позицию, построив легионы в нешироком распадке между двух невысоких холмов. Распадок от холмов неспешно спускался вниз. Тем самым энгорты выбрали очень удачное место: теперь войско неприятеля вынуждено будет идти вверх, что очень неудобно для сохранения линии строя. Только единый строй выдерживает удары копий. Только в строю можно надёжно укрыться щитами от туч стрел, сыплющихся смертельным тяжёлым градом. Если строй рассыпался, если потеряно плечо соседа, значит дело плохо. Очень сложно построиться в момент атаки, когда каждый открыт с боков, когда противник идёт сплошной стеной, ощетинившись длинными острыми копьями. В одиночку напора не сдержать, остатки строя вообще рушатся, начинается неорганизованное отступление, а по сути бегство, означающее только одно: сражение проиграно. Тут уже каждый думает о себе, о своей жизни, о том, как спастись от безжалостных преследователей, убивающих и убивающих всех, кого настигнут, а настигают они почти каждого…

Походная колонна колмадорийцев начала разворачиваться в боевой порядок — длинные сплошные пешие шеренги глубиной в двадцать пять шеренг с конницей на обоих флангах. Каждый воин был вооружён круглым щитом и копьём — сариссой. Только первые пять рядов выставляли копья вперёд, остальные держали их вверх над плечами впереди стоящих тяжеловооружённых воинов — гоплитов, защищённых крепкими латами, круглыми щитами, держащимися на локтевом сгибе левой руки, так как сариссу приходилось удерживать двумя руками. Задача остальных заключалась в создании давления. При такой силе и массе удар фаланги был страшен. Она сметала противника с места, растаптывая его. Недостаток же заключался в том, что фаланга была малоподвижна, не могла быстро переменить фронт перед лицом неприятеля, и была малопригодна для рукопашных схваток.

Построение энгортов осуществлялось легионами, состоящими из тяжёлой и лёгкой пехоты в крепких доспехах, с прямоугольными выгнутыми щитами, вооружёнными копьями, дротиками и короткими мечами. Кавалерия, также облачённая в доспехи, имеющая круглые щиты, была вооружена дротиками и мечами.

Легион насчитывал примерно триста кавалеристов, остальную численность до пяти тысяч составляла пехота, поделённая на располагающиеся в шахматном порядке манипулы по сто воинов в каждой. Недостатком легиона являлась слабость против удара всей фаланги. Преимуществом была манёвренность, способность сражаться на пересечённой местности и в лесу.

Так как Эрл не входил в состав приведённой наместником гвардии, то ему, как и многим другим добровольцам, места в фаланге не нашлось. В их задачу входило прикрытие строя фалангистов: стрельба из луков, метание дротиков, копий, камней из пращей. После этого основной строй фаланги должен был доделать начатое. А уцелевшие воины из прикрытия отходили на фланги.

Построившись в боевой порядок, фаланга и ополченцы двинулись на сближение с врагом. Мерно забухали большие барабаны. Их низкий гул, нагнетая обстановку, поплыл над пустошью, заставляя сердца биться учащённее, тревожнее. Топот десятков тысяч ног и сотен копыт, ржание лошадей, бряцание амуниции, дыхание воинов, а потом и их дружные выкрики, слившиеся в один мощный рёв: «Арх!!! Арх!!! Арх!!!», наполнили местность сгустившимся ощущением скорой кровопролитной резни.

Суровые и спокойные энгорты стояли в молчаливом ожидании. Но вот в ответ забухали их барабаны, своим гулом вплетаясь в общий грохот. Легионы в один голос взревели: «Орро!!! Орро!!! Орро!!!», ударяя обнажёнными мечами в прямоугольные выгнутые щиты. Тяжёлый звон разорвал округу.

Эрл в числе других добровольцев шёл впереди фаланги, разглядывая своих соседей, стараясь понять их настрой на битву, насколько они надёжны. Общее количество добровольцев насчитывало не менее тридцати тысяч. В основном здесь собрались крестьяне, горожане. Они не были профессиональными воинами, но от этого их желание защищать свою страну меньше не стало. Сюда пришли жители разных областей, таких как Тифея, Эмия, Ортида, Линстида. Их одежды говорили о принадлежности пришедших к тем или иным землям Колмадора.

Профессиональных наёмников набралось немного: то ли все уже полегли в прошлых сражениях, то ли в своих скитаниях оказались столь далеко, что не узнали о нападении на Колмадор, то ли просто не успели к началу битвы.

Все наёмники были колмадорийцами по крови. Презрев опасность, они намеренно шли без доспехов и шлемов с одними круглыми щитами и мечами. Обнажённые до пояса испещрённые татуировками сильные тела с часто встречающимися шрамами говорили о том, что эти парни живут войной и место им здесь. Их глаза горели недобрым огнём, а движения были скупы и экономны, как у хищников, вышедших на охоту. Светлые волосы, заплетённые для удобства в косичку, лежали на плечах или между лопаток. Никто из пришедших сюда наёмников, не рассчитывал на вознаграждение, они пришли сражаться за свою родину.

Эрл даже испытывал чувство неловкости оттого, что сам защищён невидимой под одеждой кольчугой, тогда как наёмники, его соплеменники, вызывавшие у него смесь уважения и любопытства, идут, укрываясь лишь щитами.

А вот расположенная на флангах аджеронская конница уважения у юноши не вызывала. Он сомневался в её надёжности, хотя ему приходили и противоположные мысли, говорящие о том что, может быть, он не прав, может быть, аджероны будут сражаться хорошо.

Местность пошла на подъём. Идти пока было легко, но выше ноги уже срывались на мелких камушках. Эрл начал понимать, почему энгорты не атаковали их ночной лагерь на открытой местности, почему они не идут навстречу сейчас. Их позиция очень удобна. Кроме того, легионы расположены в довольно узком распадке между холмами, фаланга своей шириной не вместится в него, конница точно не войдёт, да лошадям уже приходилось нелегко. Они неловко приседали на задние ноги, скатывались вниз, подшпориваемые наездниками рвались вперёд, снова съезжали… Нужно отойти, перегруппировать фалангу, укоротить ширину, в глубину строй разбить на десять шеренг, не больше. Этого будет достаточно для удара и манёвра в узком распадке, иначе строй глубиной в двадцать пять шеренг вот-вот сломается, тогда преимущество длинных копий станет бесполезным. Куда же смотрят военачальники, где наместник Минук Уулк, неужели они не видят, что строй начинает рушиться?!

С флангов доносилось ржание коней, продолжали бухать барабаны, стучать мечи о щиты, разноситься многоголосое рявканье победных кличей.

Со стороны энгортов полетели первые стрелы. Вышедшее из-за холмов солнце слепило наступающим глаза, мешая видеть падающий смертельный град. Рядом с Эрлом свистнула стрела и с мягким звуком, словно мясник в лавке ударил ножом в кабанью тушу, вошла в грудь соседа. Тот захрипел, падая на колени, роняя круглый щит. Юноша, недолго думая, сразу же подхватил его и вовремя: в щит тут же глухо и сильно ударила стрела. Неподготовленную руку ударом отбросило в сторону, но Эрл быстро сгруппировался, надёжнее прикрываясь щитом с торчащим в нём крепким древком стрелы с чёрным оперением, выпущенной из большого мощного лука.

Стрелы сыпались и сыпались, поражая плохо защищённых ополченцев, да и в самой фаланге падали сражённые воины. Строй сразу же смыкался, но не было уже плотного частокола выставленных копий. Они торчали во все стороны, потому что людям приходилось удерживать равновесие при подъёме, надёжнее ставить ноги, соскальзывающие на сухих осыпях. Конница уже отстала, оголив фланги, да и часть пеших на самих флангах остановились, поскольку перед ними начинался подъём непосредственно на холмы. У военачальников хватило способностей организованно отвести лишних людей. Сейчас их всех в спешном порядке перестраивали, создавая вторую линию наступления. Заносчивые аджеронские всадники выкрикивали ругательства и проклятия в адрес глупых, по их мнению, военачальников колмадорийского войска. Но по всему чувствовалось, что они не прочь выйти из ещё не начавшейся схватки. Выстроенные, наконец, в боевой порядок пешие и конные воины остались на месте, наблюдая за сражением, завязавшимся на возвышающейся перед ними местности.

Удар фаланги был страшен. Трещали копья, в ярости ревели тысячи глоток. Первые ряды манипул снесло этим ударом. Легионы, не имеющие таких длинных копий и выстроенные совсем иначе, не способные от этого сдерживать напор фаланги, попятились, смешивая свой строй. Сариссы колмадорийцев вонзились в щиты энгортов, пытающихся ударами мечей перерубить копья, но они оказались защищены стальными накладками. Некоторые энгорты пригибали свои щиты к земле, стараясь таким способом избавиться от копий, отводили руками сариссы в сторону, а нападающие ещё сильнее били, пробивая щиты и незащищённые тела противника. Частокол сарисс был настолько густ, что все попытки легионеров оставались тщетны.

Перед тем, как произошло столкновение, часть передового строя ополченцев, метнув копья, дротики и камни из пращей, убив и ранив какое-то количество врагов, сшиблась с первыми манипулами и частично смешала строй энгортов. При приближении своих, ополченцы отхлынули в стороны, освобождая место для фалангистов. Теперь в их задачу входило сражение на флангах. Те же, кто не успел или не захотел уходить, попадали на колени и, накрытые тысячами копий, стремительно ползали на четвереньках и рубили энгортов по ногам, тыкали мечами им в пах и в животы. Началась свалка, под копьями всё оказалось устлано убитыми и ранеными. Окровавленные, озверевшие люди, ползая по телам, дрались врукопашную, хрипя и напрягая все свои силы.

Фаланга продавливала строй противника отчего-то очень уж легко, как показалось Эрлу, мечущемуся под копьями и поражающему врага. Легионы, теряя воинов, пятились, местность продолжала идти вверх.

Неожиданно с обоих холмов, из-за которых конница аджеронов и часть пехоты не смогли протиснуться в распадок, пошла лавина всадников. Они давили лошадьми, кололи дротиками и рубили мечами плохо защищённых ополченцев и фалангистов, смешивая их боевой порядок. В этой рубке всё перемешалось. Крики ярости, боли, звон мечей, ржание…

Сражённые пешие падали под ноги лошадей, туда же валились убитые всадники, лошади с распоротой требухой били в агонии ногами, убивали и калечили коваными копытами подвернувшихся…

Перестроиться фаланге и вновь ощетиниться копьями мешало отсутствие ровной площадки. Зато конница энгортов, разогнавшись с холмов, врезалась в пеший строй, смяла его, опрокидывая, топча, рубя мечами, поражая дротиками…

Потрёпанные и поредевшие манипулы дружно отступили назад, просачиваясь через своих. И тут единой мощью зазвучали многочисленные трубы, легионы встали, как вкопанные, сомкнув щиты. Никакое давление фаланги уже не могло сдвинуть их. Кто-то из легионеров, обливаясь кровью, ещё падал, ещё продолжали выгибаться и трещать сариссы, ещё ревели яростно глотки сражающихся, но потерявшая строй фаланга уже не давила прежней силой, а с боков её продолжала разрушать кавалерия.

Энгорты перешли в наступление. Надвигались всё новые и новые легионеры, продавливая вражеский строй, неся смерть. Фаланга начала распадаться, сариссы стали почти бесполезны, многие воины выронили их, схватились за мечи. Воспользовавшись этим, энгорты небольшими отрядами проскальзывали между поредевших копий и вступали в рукопашную.

Напирающие сзади шеренги фаланги остановились и стали пятиться, отдаляясь от первых шеренг, пытаясь опустить копья и создать вторую линию, способную продолжить атаку. Но энгорты, понимая весь риск этого, не давали фалангистам перестроиться. Они, пригибаясь, подныривали под ещё не полностью опущенные сариссы, сближались вплотную, используя инерцию броска и уклон местности, врезались в строй и пускали в ход мечи.

Началась всеобщая свалка. Повсюду валялись брошенные сариссы, где-то в последних шеренгах они ещё торчали вверх, но создать необходимого единого давления уже никто не мог. Между брошенными длинными копьями метались люди, в остервенении сшибаясь, размахивая мечами, закрываясь щитами, падали, пытались подняться, кому-то это удавалось, остальные лежали вповалку поверженные, истекая кровью.

Конница энгортов продолжала топтать почти уничтоженные фланги. Видя это, военачальник конницы аджеронов, так и не вступившей в сражение, отдал приказ к отступлению. За ними побежали пешие. Командиры проклинали их и призывали вернуться, чтобы помочь сражающимся, но остановить повальное бегство они уже были не в силах. Паника особенно усилилась, когда многие увидели, как наместник, находившийся всё это время в тылу войска в окружении придворной знати, припустил коня, покидая место сражения.

Мечущийся на коленях под копьями Эрл уже был весь в чужой крови, оставаясь невредимым: кольчуга спасала от многочисленных опасных ударов клинков. Он неустанно разил мечом, когда почувствовал, что сариссы вдруг поредели, а сзади началась жестокая рубка. Сгруппировавшись, Эрл с силой поднялся, спиной раздвигая сариссы. В эти промежутки сразу же полезли энгорты. Ближних к себе он рубил мечом. По сторонам легионеры протискивались всё дальше, обходя юношу, углубляясь в кучу уже сражённых, пролезая через неё, врываясь в фалангу на помощь другим легионерам, закрепляя успех.

Юноша вырвал из-под копий свой щит, отталкивая сариссы, стараясь выбраться из их плена. То же самое проделывали другие ополченцы, не потерявшие самообладания. В этой свалке и неразберихе никто не обращал на них внимания, разве что случались сшибки, кто-то погибал, а кому-то удавалось продолжить схватку.

Всё место сражения стало напоминать бурелом из тонких длинных стволов вперемешку с окровавленными телами сотен и сотен воинов, десятками убитых лошадей. Повсюду валялись щиты, мечи, шевелились раненые, метались сражающиеся. Вопли, бой барабанов, ржание лошадей, лязг мечей, их удары о щиты и самих щитов между собой, топот ног разносились по окрестностям, порождая многоголосое не затухающее эхо…

Эрлу удалось вырваться из копий на свободу, он вклинился в жестокую свалку, постепенно скатывающуюся вниз, откуда фаланга начала наступление, откуда уже бежала аджеронская конница, часть пеших, наместник со своим окружением. Шедшие в последних шеренгах воины, не попавшие в эту свалку, тоже побежали, бросая сариссы и горестно крича:

«Увы, нам! Увы!».

Часть конницы энгортов устремилась за ними в погоню, рубя мечами беглецов, устилая их телами пустошь.

Для последнего удара энгорты выдвинули вперёд пока ещё не задействованные легионы. В их задачу входило окружение и уничтожение остатков фаланги и ополченцев.

В этой свалке случилось так, что Эрл оказался рядом с несколькими наёмниками ничуть не потерявшими самообладания, держащимися группой, отбивающими все атаки энгортов. Гора трупов вокруг них всё росла, кто-то из своих пытался пробиться к ним, чтобы оказаться под их защитой и получить хоть какой-то порядок и понимание, что делать дальше. Не всем удавалось пробиться, многие увязали в стычках, другие гибли. Юноша и наёмники рубились наотмашь, увеличивая количество погибших врагов, однако ряды энгортов вокруг всё уплотнялись, кольцо смыкалось.

Яростно оскалившись, тяжело дыша, со страшными лицами, забрызганные кровью наёмники стояли плотным кругом, сомкнув щиты. Опасаясь с ними сближаться, энгорты метали дротики большей частью отлетавшие от щитов.

Остатки фаланги из тех, кто не пустился в бегство, тоже пытались сомкнуться в круги, закрывшись щитами. Их окружали легионеры, чья победа была уже очевидна. Они вылавливали одиночек и безжалостно резали их. Крики о пощаде и кровожадные выкрики победителей то и дело разносились по округе, вплетаясь в уже редкий низкий звук барабанов. Многоголосье ярости тоже улеглось, слышалось лишь тяжёлое дыхание, бряцание амуниции, выкрики начинающих очередную атаку на плотно сомкнутые щиты и выставленные в узкие щели мечи и совсем редкие копья.

Когда легионеров стало достаточно, а в рядах появился порядок, вновь зазвучали трубы и энгорты пошли в атаку.

За минуты передышки Эрл, как и остальные, решил продать жизнь подороже и забрать с собой побольше врагов, чтобы из их тел соорудить себе спуск в Эрид, так как вознестись в Силон он уже не рассчитывал.

Вдруг он подумал о том, что вот так же погибли и его родители, только в битве с аджеронами, чья конница несколько часов назад трусливо удрала с поля боя. Юноша освободил из-под пояса перемётную суму и левой рукой, которой приходилось удерживать ещё и щит, нащупал отцовский венец, решив надеть его в последний момент.

Мысленно он попрощался с отцом Ирустом, братьями, монастырём, вспомнил Ойси и подумал о том, что она так и не дождётся его. Хорошо, что у неё есть лошадь, теперь девушка сможет спастись от беспощадных энгортов.

Звук труб возвестил начало очередной атаки, вновь началась сшибка, падали сражённые легионеры, но и ряды стоящих крýгом защищающихся, тоже редели, из тесно сомкнутых тел и щитов то и дело вываливались раненые или убитые.

Подтянулись лучники и, по команде натянув тетивы, выпустили первые разящие стрелы.

Кто-то из каппадокийцев громко скомандовал:

— Черепаха!!!

Щиты тут же с лязгом сомкнулись ещё плотнее, образовав стальной панцирь, о который дробно застучали острые наконечники стрел. В ответ защита на мгновение разомкнулась и в лучников полетели дротики, без труда находя свои цели в толпе, после чего щиты вновь образовали непроницаемую преграду.

В какой-то момент ряды нападающих дрогнули, их натиск ослаб, послышались выкрики:

«Монахи идут! Монахи идут!»

Легионеры отхлынули от редких уже обороняющихся залитых своей и чужой кровью. Многие из них от усталости и ран не в силах более держаться на ногах, ложились равнодушно на землю. Другие бросались на мечи и копья, погибая и не желая сдаваться. Некоторые стояли на колене, тяжело опираясь на щит или меч. Остальные смыкались над ними, не давая легионерам проникнуть в образовавшиеся бреши.

Начавшаяся утром битва заканчивалась с исходом дня.

Неожиданный отход энгортов позволил обороняющимся перевести дыхание, оставаясь во вражеском кольце из колышущегося частокола копий, стены щитов и острых мечей.

Где-то за этим частоколом возникло заунывное пение, в сгущающихся сумерках стали видны отблески пламени факелов. Звук мрачных голосов приближался, свет факелов становился ярче, легионеры постепенно расступались, со смесью страха и благоговения глядя на монахов, идущих по пустоши, заваленной мёртвыми и ранеными людьми, трупами лошадей, щитами, мечами и копьями. В иных местах, где свалка тел была особенно большой, монахи искали обходные пути, перешагивая через убитых и раненых. Их фигуры с головы до ног укрытые чёрными накидками с капюшонами, освещаемые в сумерках факелами, и впрямь внушали некий страх.

Пройдя в кольцо окружения, монахи прекратили издавать заунывные звуки, остановились, держа чуть в стороне от себя факелы, горящие неровным потрескивающим пламенем. Из-за низко накинутых капюшонов лиц подошедших видно не было, это придавало дополнительную таинственность и усиливало напряжение.

Легионеры стояли, ожидая, что скажут вестники богов. Оставшиеся наёмники догадывались, о чём будет речь, но тоже молчали, пользуясь передышкой, готовые, впрочем, к любой неожиданности.

Наконец, монах, стоящий чуть впереди остальных, протянув вперёд факел, освещая ближних к себе обороняющихся, заговорил скрипучим посаженным голосом, стараясь говорить громче:

— Слушайте меня, гнусные отродья! Ещё не наступит ночь, вы умрёте и ваши тени спустятся в Эрид на вечные муки. Но милость Трёх Великих Первопредков велика. Примите каноны Учения, отрекитесь от Откровений Предтечей, и вы будете жить.

Кто-то из середины окружённых бросил дротик. Но монах оказался готов к подобному. Летящее ему в грудь остриё он отбил сильным ударом факела. Резкое движение родило звук пламени: «фыр-р-х-х» и тут же послышался сухой удар древка о древко. Дротик отлетел в сторону.

— Проклятье на ваши головы, выродки!!! — взвыл монах. — Убейте всех!!! — крикнул он, обращаясь к легионерам.

Энгорты с яростными криками бросились вперёд. Тучи открыли багровое солнце уже наполовину ушедшее за горизонт. Последние лучи залили пустошь светом.

Эрл решил, что пришло время. Надев на голову венец, подняв иззубренный меч, он закричал, что было сил:

— Колмадорийцы!!! Смерть превыше бесчестия!!! Предтечи наши боги!!! Умрём за богов!!!

В ответ неожиданно мощно, учитывая малое число оставшихся и их усталость, прогремело:

— Да здравствует Колмадор!!! Смерть превыше бесчестия!!! Умрём за богов!!!

Эти вопли словно вселили силу в окружённых. Они обрушились на легионеров, уже не ждавших такой ярости от людей, чья участь предрешена и только недолгое время отделяет их от спуска в Эрид.

Последние солнечные лучи упали на золотой венец и укреплённый в нём крупный рубин, вспыхнув на его гранях. Увидевшие это, на мгновение замерли, а потом среди ветеранов, ещё помнивших Атуала Третьего, сражавшихся под его началом, побежал ропот:

— О, боги! Тень короля… Король с нами… Он с нами, чтобы поддержать нас в последние мгновения нашей жизни… Да здравствует король! Да здравствует король!!!

Битва закипела ещё яростнее. Кольцо окружения удалось прорвать. Воины с обеих сторон гибли, падая под ноги сражающимся. Валились раненые, остальные в горячке схватки топтали их, запинались, иногда падали сами, уже не в силах подняться от усталости и от чужих ног, идущих по упавшим…

Сотни три окружённых сумели прорваться и, хрипя из последних сил, побежали в попытке спастись. Кого-то настигали и безжалостно резали. Другие, не в силах бежать, останавливались и принимали последний бой. Наиболее выносливые продолжали бежать, забросив на спины щиты, часто оглядываясь, чтобы не пропустить настигающий удар.

Эрл оказался в числе вырвавшихся. Вместе со вспыхнувшей надеждой на спасение, чувством парализующего страха, который юноша изо всех сил подавлял, не позволяя ему завладеть сердцем, он испытывал сильнейший позор оттого, что приходится трусливо бежать. Бежать с венцом отца на голове, отца, погибшего в схватке и передавшего ему символ власти династии Саорлингов, благодаря которому его приняли за тень короля, пришедшую поддержать сражающихся соотечественников.

Эти мысли жгли юношу позором, но ноги сами бежали, хотя где-то в глубине сознания тлело желание остановиться и погибнуть достойно, встретить смерть лицом, а не спиной. Но ноги против воли несли его в окружении десятка уцелевших воинов, тяжело дышащих, оскалившихся, со вздувшимися на шеях венами… Постепенно они разбегались в разные стороны, пропадая в темноте, а преследователи, не желая далеко отрываться от своих, отставали.

Юноше удалось затеряться среди холмистой пустоши, накрытой тёмным небом с тяжёлыми тучами. Эрл испытывал муки жажды, с трудом сглатывая вязкую слюну. Он лежал на спине, раскинув руки и ноги, вслушиваясь в звуки возможной погони, но, кажется, ему удалось убежать. Откуда-то издалека доносились выкрики энгортов, празднующих победу. Наряду с позорным бегством это причиняло особенные душевные страдания. Он — трус, он бежал, желая уцелеть, когда другие сражались. Он кричал, что смерть превыше бесчестия и запятнал себя этим бесчестием. Он такой же, как и презираемые им аджероны, чья конница покинула сегодняшнее сражение. Что случилось с ним? Какие силы несли его тело, сжавшееся в страхе? О, боги! Отец Ируст обязательно проклянёт его, когда узнает об этом… Как теперь он сможет носить корону отца? Нет, конечно, не сможет, потому что уже недостоин этой чести… А Ойси? Ведь он говорил девушке, что идёт сражаться за свою страну и готов погибнуть за неё. Нет, так больше нельзя…

Эрл решительно поднялся. Осмотревшись, он увидел одинокий большой камень, подошёл, завернул плотнее перемётную суму, мечом выкопал под глыбой ямку, засунул туда суму, ногой закидал землёй и затоптал. Вот так. Он недостоин этого венца.

Понимая, что жить с таким позором не в силах, юноша пошёл туда, откуда бежал. Он смоет позор кровью, потому что не сможет жить с этим и постоянно мучиться.

Каждый шаг обратно давался с трудом, но Эрл упрямо шёл, понимая, что совершает непростительную ошибку, ведь речь ни много ни мало идёт о его жизни, с которой он решил расстаться по доброй воле, тогда как ничто не мешает скрыться. Попадавшиеся по пути погибшие воины, кому посчастливилось вырваться, но не удалось убежать, усиливали желание повернуть и спастись, но юноша продолжал идти, стиснув зубы, испытывая странное ощущение злорадства к себе самому, сначала трусливо бежавшему, а теперь наказывающему себя за это.

Из-за невысокого холма донеслись голоса, а затем показался свет факелов. Навстречу юноше вышли с десяток легионеров. И он, и они одновременно с лязгом обнажили мечи и бросились вперёд: Эрл в желании на этот раз умереть достойно, а легионеры — схватить попавшегося беглеца. Зазвенели клинки, послышались гортанные выкрики, заметалось пламя факелов. Их энгорты одновременно использовали как оружие, размахивая, стараясь обжечь глаза всего лишь одному беглецу, ловко орудующему мечом, от которого в муках уже умирали двое легионеров. Юноша применил всё, чему его научил отец Ирýст, но на шум схватки всё подбегали и подбегали воины. Он успел убить четверых и двоих ранить, после этого его всё же свалили и связали, зачем-то сохранив жизнь.

Эрла подхватили под руки, заломив их связанные, и потащили к месту самого сражения, шумно галдя, освещая дорогу факелами. Повсюду лежали тела погибших, их становилось всё больше по мере того как процессия приближалась к месту битвы. Да и самих легионеров было уже столько, что и не сосчитать, многие лежали раненые, тяжёлым оказывали помощь, остальные стойко переносили боль на ногах, доносились стоны через многоголосье гомона, радостных выкриков, бряцания оружия, команд военачальников, ржания и топота лошадей.

Юношу подтащили к группе людей, расположившихся особняком, здесь стояли караулы, и не было толпы.

Жёсткая сильная рука вздёрнула за волосы его голову вверх, заставив смотреть вперёд, где верхом на жеребце сидел сурового вида человек, облачённый в дорогие и практичные доспехи.

— Мой господин! — воскликнул державший юношу за волосы. — Поймали ещё одного. По твоему приказу не стали его убивать.

— Отдайте его монахам, — произнёс всадник. — Зачем сюда привели?

Последовал послушный ответ:

— Да, мой господин.

Всадник тронул коня и в окружении хорошо вооружённых конных спутников куда-то поехал.

— Рано радуешься, сын шакала, — зашипел истязатель, потащив Эрла в сторону. — Думаешь, если наш военачальник приказал вас больше не убивать, то ваши поганые жизни вне опасности? Когда ты узнаешь, то будешь молить, чтобы я убил тебя на месте.

Эрл уже сам всё понял, когда услышал, как всадник приказал отдать его монахам. Эти душегубы в обличье посвящённых отцов исповедующих каноны Учения Трёх Великих Первопредков будут рады замучить убеждённого сторонника и почитателя Откровений Предтечей. А муки его ждут страшные, ибо сам он никогда не откажется от своей веры, не произнесёт «отрекаюсь».

«Лучше бы я погиб в сражении… — смятенно думал Эрл. — Это мне за мою трусость…»

Когда его бросили на колени и в очередной раз задрали голову вверх, юноша увидел тех самых монахов, что во время сражения уже пытались склонить оставшихся к своей вере.

Они по-прежнему не снимали с голов капюшоны, и лиц их в темноте совсем не было видно. Отцы разместились на одном из невысоких многочисленных возвышений пустоши, устланной телами погибших в сече и раненых, чьи непрерывные многоголосые стоны доносились отовсюду. Возвышение хорошо освещалось многими факелами, выхватывая из темноты хаос тел.

— Вот, преподобнейший, ещё одного изловили, — сказал старший, таскавший всё это время Эрла.

Монах, сидевший на камне, не шелохнулся. Он какое-то время из-под капюшона смотрел на пленника, затем проскрипел:

— Принимаешь каноны Учения Трёх Великих Первопредков?

Эрл узнал голос. Этот монах отбил от своей груди брошенный кем-то дротик.

— Нет, не принимаю, потому как нет таких богов, и каноны по сути своей являются ложными, — ответил юноша.

Преподобнейший, как назвал его легионер, пошевелился, складки на одежде дрогнули.

— Как это нет таких богов? — спросил он вкрадчиво. — А летописи, дошедшие до нас о древних временах, когда боги спускались с небес и дали людям знания о канонах? А память человеческая, сохранившая об этом воспоминания, передававшиеся из поколения в поколение? А как же, наконец, Авéста — наша священная книга, называемая «Свитки», где запечатлены сами каноны Учения?

— А кто видел тех богов? — в свою очередь спросил Эрл. — Что за люди видели их? Почему мы, живущие сейчас, должны верить им? Кто тысячи раз переписывал на разные языки, ваши «Свитки»? Кто может подтвердить, что переписчики не добавили что-то своё, исходя из своего понимания тех событий или, стараясь перевести старые тексты с забытых языков на современные, перевели дословно? Кто подтвердит, что написанное сейчас в точности соответствует первоначальному тексту? И вообще, как могут боги жить на небе, согласно вашей религии? Ведь на небе нет тверди земной, они бы уже давно упали оттуда!

— Да ты богохульник!!! — гневно проскрипел монах.

Державшие юношу легионеры ещё сильнее заломили руки, а старший вздёрнул за волосы голову выше, ещё больнее вывернув шею.

— Нет, я не богохульник, потому как нет таких богов, я уже говорил, — упрямо ответил Эрл, из-за неудобно вывернутой шеи скосив глаза на монаха. — Мне ли хулить богов, когда я вырос в постижении Откровений Предтечей, единственно верных и истинных, коим должны следовать все живущие в Междуземье, ибо только Откровения дают правдивые знания о богах, потому что даны самими богами…

Ему не дали договорить. Сильный удар чего-то тяжёлого и твёрдого обрушился на затылок юноши. Темнота поглотила сознание. А когда он обрёл способность слышать и чувствовать, понял, что всё ещё стоит на коленях перед монахом и по-прежнему ему выламывают руки и шею, задирая голову вверх. Затылок сильно саднило.

— Изучал свои мерзкие Откровения, говоришь, — донёсся из-под капюшона скрипучий голос и без того недобрый, а сейчас ещё и наполненный ядом ненависти. — Разденьте его до пояса!

С юноши потянули одежду, не особо беспокоясь тем, что руки заломлены. Ему почти вывернули суставы, стягивая одеяние, но Эрл терпел.

— О, да у него кольчуга под одеждой! — воскликнул удивлённо кто-то из легионеров.

— Снимайте и её, — распорядился монах.

Разоблачив юношу до пояса, легионеры вновь заломили ему руки и опять вывернули шею, поступая так намеренно, чтобы подавить возможное сопротивление и сломить дух пленника.

— Я так и думал, — произнёс монах, рассматривая из-под капюшона татуировки, покрывающие тело Эрла. — Сразу видно послушника одного из монастырей в отрогах высоких заснеженных Химадáйских гор, разделяющих собою Каппáдок и Аджéр.

Монах помолчал, наверное, рассматривая рисунки.

— Вы, колмадорийцы, гнусные отродья, сейчас вассалы аджеронов, — сказал он, явно ожидая взрыва негодования от ущемлённого самолюбия схваченного врага. — С этими шелудивыми псами мы разберёмся позже, когда всех вас пересажаем на колья, потому как их религия ещё хуже вашей. Раз вы считаете, что боги восседают на вершинах гор, возносящихся выше облаков, куда не добраться ни одному смертному, то и вам сидеть на кольях, так вы будете немного ближе к своим богам.

Сказав это, он зашёлся скрипучим отрывистым смехом. Вместе с ним засмеялись и остальные монахи, молчавшие до сих пор. Легионеры присоединились к их веселью.

— А аджеронов мы посадим на менее высокие колья, раз они думают, что боги живут не на вершинах гор, а чуть пониже. Кстати, почему они так считают? — ещё не успокоившись от смеха, полюбопытствовал монах.

— Когда будешь сажать их на колья, спроси у них сам, — ответил Эрл.

— А-а! Ты, как и все колмадорийцы, ненавидишь аджеронов, захвативших вашу страну, сделавших её своей вассальной вотчиной, — усмехнулся преподобнейший. — А их самих считаешь еретиками. Ну, а как же! Ведь они верят не так, как вы. Конечно же, еретики!

Монах говорил с лёгкой издевкой.

— Да. Я ненавижу этих еретиков так же, как и вас, пришедших грабить Колмадор, разрушать, жечь города и деревни, убивать мирных людей, — дерзко сказал юноша.

— Не тебе, колмадорийцу, говорить это, — насмешливо парировал преподобнейший. — Сколько раз вы сами нападали и на Аджéр, и на мой Энгóрт, и на Альгáмр? Может быть ты скажешь, кем были чистокровные колмадорийцы всегда и в кого они выродились сейчас? Я вижу, ты молчишь. Что ж, мне не трудно ответить на свой же вопрос: вы были захватчиками. Всё, что вы могли прежде — это воевать, а сейчас вы становитесь наёмниками, разбойниками. Вы выродились из настоящих воинов, вы уже неспособны защитить свою страну даже от никчёмных аджеронов. Вы стали их вассалами. Или я неправ?

А может быть ты сможешь доказать, что ваша книга о ваших богах, которую вы называете «Предание», никогда не переписывалась многими поколениями переписчиков на разные языки, а сами переписчики, конечно же, не могли внести изменений в тексты? Или видевшие ваших богов были правдивее тех, кто зрел моих богов?!

Ты забыл о легендах, в которые верят абсолютно все, независимо от веры: боги убили многих из тех, кто верил не так, а потом сражались между собой на небесных колесницах, меча молнии и огненные шары? Что ты скажешь на это? Раз боги убивали инакомыслящих, а потом сражались, следовательно, они были разные. Уже неверно утверждение о том, что наши боги не существуют. Или я ошибаюсь, делая такой вывод?

Мы, исповедующие каноны Учения Трёх Великих Первопредков, не строим храмов, потому что знаем, боги живут на небе, а небо накрывает всё Междуземье. Они могут спуститься на колесницах с неба в любом месте. А если там не будет храма, что тогда? Получается, богам нанесено оскорбление. Поэтому храмов не нужно строить вообще. Надо прославлять богов канонами Учения, разнося их по всему Междуземью…

— Как же! Не строите! — воскликнул Эрл, перебивая собеседника. — Или не мои глаза видели ваши храмы? Да в том же Фéссаре есть два храма — новый и старый. Старый храм изначально строился как храм Первопредкам, который забросили. А рядом стоит новый храм Предтечей, возведённый в честь спасения города…

— Город спасали от вас — колмадорийцев, чтобы вы не устроили там резню, — язвительно заметил монах, в свою очередь перебивая юношу. — Или ты забыл об этом? Если бы Идарл Хитрый не принял Откровений Предтечей и не выдал свою дочь за военачальника того войска, они бы вырезали всех жителей. Вы, колмадорийцы, всегда так поступали со всеми непокорными, не правда ли?

А что касается твоего замечания по поводу храмов… — преподобнейший впервые за всё время разговора пошевелился, по складкам одежды пробежала волна и затихла, а монах гневно проскрипел: — Что ж… Ты прав, колмадориец… Есть и среди нас еретики и отступники. В самом Энгорте ты не найдёшь ни одного подобного здания, потому как еретиков мы караем смертью. Но в других королевствах к этим отступникам относятся более мягко. В том же Альгамре можно встретить эти уродливые строения, называемые храмами Первопредков… Но ничего, мы доберёмся и до них…

— Со всеми воевать собираешься? Не надорвёшься? — усмехнулся Эрл.

— Не беспокойся обо мне, — с показным смирением ответил преподобнейший. — Лучше продолжим нашу занимательную беседу. Вы строите храмы на холмах, исходя из представлений о том, что боги живут на вершинах самых высоких заоблачных гор. Как в вашей мерзкой религии могла появиться такая нелепая догма? Кто вообще так решил и высказал впервые эту чушь, мол, ваши боги с вершин увидят построенные для них жилища на холмах и захотят спуститься, чтобы побывать в них? Подумай сам, колмадориец, разве можно разглядеть какие-то будки на кочках, находясь очень далеко? Разве могут ваши боги со своих вершин сквозь облака увидеть их? Нет, не могут, поэтому до сих пор и не спустились к вам.

И вот что ещё я скажу тебе. Ваша религия отвергает само существование наших богов, признавая только свои Откровения Предтечей. Мы же, последователи канонов Учения, допускаем существование ваших мерзких богов. Да, мы не преклоняемся перед ними, но мы допускаем, что они есть. А вы же отвергаете саму мысль о наших богах. Вы не признаёте за другими права верить так, как они хотят. Так чья религия более мягка? Ну же, ответь. Ты ведь в своём монастыре обучался искусству словесности, не так ли?

— Больше искусства словесности я обучался искусству боя.

— Да, я это заметил, — вновь засмеялся преподобнейший скрипучим каркающим смехом.

Остальные поддержали его.

А тот добавил, чуть справившись с собой:

— Ты настолько хорошо обучился искусству боя, что сумел сбежать, сломя голову.

— Тут ты прав, — мрачно согласился Эрл. — Я струсил, этот позор жжёт мне сердце. Поэтому я и вернулся.

— Что ж, очень достойный жест, — усмехнулся монах. — А главное своевременный. Колья как раз начали затачивать. Заточат на один больше. Начнём на рассвете. Ты какой предпочитаешь: острый и тонкий или потолще и тупее?

Грохнул издевательский хохот.

Эрл промолчал, чувствуя, как от осознания предстоящих жутких мучений в страхе забилось сердце. Ему стоило немалых усилий сохранить самообладание.

— Увести, — приказал преподобнейший.

— Подожди, — попросил Эрл.

Монах удивлённо распрямился, приподнял голову, но лица из-под капюшона всё равно видно не стало.

— Ты хочешь отречься от своей веры и признать каноны Учения? — проскрипел он.

— Нет. Я хочу спросить. Ты говоришь, что ваша религия более мягка к людям. Так почему вы всех инакомыслящих сажаете на кол, подвергая их нечеловеческим мукам?

— А почему вы живьём четвертуете всех последователей канонов Учения, разбрасывая отрубленные части на четыре стороны Света, подразумевая тем самым, что если наши боги могут спуститься с неба в любом месте, то пусть в любом месте они найдут своих почитателей, если не целыми, то хотя бы частями? Откуда такая ненависть к нам?

Эрл не нашёлся, что ответить на это. Действительно, почему в Междуземье царит такая ненависть к тем, кто верит иначе?

Не дождавшись ответа, монах приказал:

— На кол его. Вместе с остальными. Поутру.

Юношу потащили вниз с возвышенности. Ему стало так страшно, что он едва не завыл, стиснув зубы.

«Это мне за мою трусость», — опять подумал он.

Его с завёрнутыми назад руками проволокли примерно на половину перелёта стрелы от возвышенности, где находились монахи, и бросили на землю рядом с другими пленными. Какой-то энгорт ещё раз гораздо крепче связал юноше руки, напоследок сильно пнул его в живот и удалился вместе с товарищами.

Отдышавшись, юноша попытался сесть, облокотившись спиной о камень. Со связанными за спиной руками это не очень получалось, но кое-как он пристроился, осматриваясь по сторонам, пытаясь в темноте разглядеть сидящих и лежащих рядом. Благодаря горящим факелам в руках воинов, стерегущих пленников, Эрл в неверном свете сумел рассмотреть ближайших к нему товарищей по несчастью. Все они были в крови — и в своей и в чужой, многие тяжело ранены. Кто-то тихо сквозь зубы стонал.

— Ты тоже здесь, — усмехнулся одними губами сосед Эрла. — Я запомнил тебя ещё перед сражением и видел в битве. Ты храбро сражался.

В знак признательности Эрл кивнул ему, разглядывая незнакомца.

У того руки, как и у остальных пленников, тоже были связаны за спиной. Он сидел на земле, подтянув ноги к груди. Весь обнажённый мускулистый торс молодого человека лет двадцати, испещрённый татуировками, свидетельствующими о его принадлежности к профессиональным наёмникам, покрывали уже засохшие следы крови. Спутанные светлые волосы слиплись от пота. Однако каких-либо ран на незнакомце Эрл не увидел, сделав единственно правильный вывод — это кровь врагов.

Юноше показалось, что он тоже видел этого парня среди тех наёмников, что шли на энгортов, обнажив торс, прикрываясь лишь щитами, демонстрируя своё презрение к врагу и к смерти.

— Вот как всё закончилось, — помолчав, вновь заговорил сосед. — Нам уготованы муки, утром всех нас посадят на колья. Страшно тебе?

Эрл сидел, стиснув зубы, но потом всё же признался:

— Очень страшно. Лучше бы я погиб в сражении.

— Это была бы достойная смерть, — кивнул незнакомец. — Завтра нас ждут мучения перед тем, как наши тени спустятся в Эрид… Или ты надеешься что твоя тень вознесётся в Силон? Судя по твоим татуировкам, ты послушник одного из монастырей в отрогах Химадайских гор. Что привело тебя сюда?

— Я пришёл сражаться за свою страну.

— Что же тебе в монастыре не жилось? Тихо, спокойно, сытно, наверное. В служении богам вымаливаешь себе местечко в Силоне.

— Я хотел посмотреть мир.

— Много увидел? — поинтересовался незнакомец.

По его сухим потрескавшимся губам скользнула язвительная улыбка.

— Нет, — спокойно ответил Эрл. — Я лишь недавно покинул стены монастыря. А когда узнал, что энгорты пошли войной на Каппадок, отправился сюда.

Незнакомец молча покивал и спросил:

— Как зовут тебя?

— Эрл Сур. А как твоё имя?

— Руал Эстерг. Родом я из Тафакора, но давно не был там. Я сражаюсь с пятнадцати лет. Жизнь наёмника бросала меня по всему Междуземью, а когда узнал, что мой город осадили энгорты, поспешил сюда.

— Ты тоже колмадориец? — спросил Эрл.

Эстерг согласно кивнул:

— Мой род давно обосновался в Тафакоре, но последние несколько поколений все мужчины уходят в наёмники. Это стало нашей традицией, поэтому в городе остаются только женщины, дети и старики. Сейчас они все там, а я ничем не могу помочь им… — Руал заскрипел зубами от отчаяния и ярости.

— На всё воля богов, — ответил Эрл.

— Не говори мне о богах! — вскинулся Руал. — Боги… Мы все много говорим о богах. А им нет до нас никакого дела.

— Нельзя говорить так о богах, — сказал юноша.

— Неужели? — насмешливо возразил Эстерг. — Они спустятся с небес и покарают меня?

— Конечно, — уверенно ответил Эрл.

Руал презрительно сплюнул:

— Да ты и в самом деле помешан на своём почитании к ним. Что же они не придут и не помогут тебе, ведь тебя ожидают нечеловеческие муки, разве боги могут быть так суровы к тем, кто всю жизнь возносил им молитвы?

Эрл понимал, что спорить с этим человеком бесполезно, он всё равно будет стоять на своём хотя бы из злости ко всему, что случилось с ним. Эта злость пока подавляет в нём страх.

«Лучше бы я погиб в сражении. Это мне за мою трусость», — в который уже раз подумал юноша, чувствуя, как страх холодной змеёй всё более пробирается в сердце.

Он зашептал молитву:

Мы поклоняемся Предтечам

И следуем их наставлениям

Телом, речью и умом до самого конца.

Мы чтим священную книгу «Предание»

Говорящую нам об Истине.

У каждого смертного свой Путь к ней.

Воля богов непостижима смертным,

Мы должны принимать её покорно,

Ибо только богам известна Истина,

А смертный может лишь идти к ней,

Постигая шаг за шагом её величие.

— Что ты там шепчешь свои молитвы? — зло спросил Руал. — Думаешь, поможет?

— Да, они помогут мне преодолеть мой страх перед предстоящими муками, — сказал Эрл.

Эстерг завыл сквозь зубы, выгибаясь в отчаянии.

Пленные, что могли слышать их разговор, с надеждой смотрели на Эрла. Кто-то тоже зашептал молитвы, глядя в светлеющее небо.

Скоро утро.

Скоро час казни.

С рассветом послышались окрики стражи. Людей пинками подняли с земли. Тех, кто не мог передвигаться самостоятельно, подхватили под связанные руки. Несколько человек остались лежать не шевелясь. Осмотрев их, стражники убедились, что те умерли от ран и потери крови. Остальных толпой погнали на соседнюю возвышенность, где уже суетились фигурки.

Подниматься с заведёнными за спину руками по сухой осыпи было непросто. Люди часто падали, скатываясь вниз. Их били и ругали, заставляя подниматься и идти вновь.

Те, кто уже преодолел подъём, видели перед собой раскинувшуюся пустошь, усыпанную телами, повсюду ходили энгорты, грабя погибших врагов, снимая с них доспехи, украшения, одежду, добивая тех, кто всё ещё не отправился навстречу богам.

В небе кружило вороньё, беспрерывно каркая. Сидевшие на трупах птицы отлетали, когда к ним кто-то приближался, и снова садились неподалёку, примеряясь, где бы лучше клюнуть.

Но внимание несчастных очень быстро переключалось на тех, кто готовил место казни. Одни копали неширокие ямки поглубже, другие стаскивали к ним небольшие камни, размером с пару кулаков взрослого мужчины. Тут же лежали уже заточенные колья. На них приговорённые смотрели с нескрываемым страхом. Иных начало оставлять самообладание, послышались горестные стенания.

На возвышенность с заунывным пением поднялись монахи всё в тех же чёрных накидках с капюшонами на головах. Вперёд вышел монах и проскрипел посаженным голосом:

— Пришло время, гнусные отродья, отправляться к вашим мерзким богам.

«Тот самый», — подумал Эрл.

Преподобный продолжал:

— Я даю вам последнюю возможность избежать страшных мук. Отрекитесь, примите каноны Учения Трёх Великих Первопредков.

Монах замолчал, оглядывая из-под капюшона молчаливых понурых людей.

Не дождавшись ответа, кивнул замершим наготове воинам.

К связанным энергичным шагом направились энгорты, схватили первых троих и потащили к кольям.

Один из пленных закричал:

— Предтечи мои боги! «Предание» священная книга! Всесильные боги, примите мою тень в вечный Силон! Не отрекаюсь! Не отрекаюсь!!!

По толпе невольников прошло волнение, послышались молитвы, многие упали на колени.

Эрл рухнул, где стоял, истово шепча молитву, глядя, как энгорты нагибают тех троих, как им с силой вгоняют колья, а потом вдвоём быстро поднимают с нанизанными корчащимися телами, устанавливая колья в ямки, утрамбовывая камнями. Округу пронзили дикие нечеловеческие вопли, вырывая из сердец приговорённых последнюю волю и мужество.

А их выхватывали и выхватывали из редеющей толпы, округу разрывал непрерывный вой, наполненный жуткими муками.

Эрл чувствовал, что теряет самообладание, его колотила крупная дрожь, он никак не мог совладать с собой, беспрерывно шепча молитвы.

Вдруг кто-то рядом закричал:

— Отрекаюсь!

За ним последовало ещё несколько голосов:

— Отрекаюсь!

— Отрекаюсь!

— Отрекаюсь!

Преподобнейший сделал знак, их всех оттащили в сторону. Увидев юношу, монах приблизился, молча постоял и проскрипел:

— Что, колмадориец, страшно тебе?

— Страшно, — признался Эрл.

— Отречёшься от своих богов? — спросил преподобнейший вкрадчиво.

Юноша поднялся с колен и сумел разглядеть под капюшоном жутко изуродованное проказой лицо монаха.

— Слушай же, гниющий кусок мяса, смердящий червь, — произнёс Эрл насколько смог твёрдо, — вот мой ответ: не отрекаюсь!

— А ты? — обратился преподобнейший к стоящему на коленях трясущемуся Руалу Эстергу.

— Мне не от чего отрекаться, — произнёс Эстерг, стуча зубами, глядя снизу вверх на монаха.

— Как это? — удивился тот.

— Я не верю ни в твоих богов, ни в своих, ни в других, какие там ещё есть. Поэтому мне не от чего отрекаться.

— Никогда не встречал подобного, — озадаченно произнёс почитатель канонов.

Другие монахи, стоящие поблизости, тоже удивлённо переговаривались.

— Ты можешь сейчас принять каноны Учения, — несколько растерянно предложил преподобнейший.

— Я бы и рад, — ответил Руал, — но ведь не верю я.

— Что ж, умри так, — согласился монах после некоторого молчания.

Он сделал знак. Подбежавшие энгорты схватили Эрла, Руала и ещё одного невольника, потащив их к кольям.

Эрл почувствовал, как у него темнеет в глазах. Стиснув зубы, он уже ничего не понимал от ужаса, как вдруг ощутил, что захваты ослабли, он скрючившись лежит на земле, его уже никуда не тащат. Пришло понимание, что темнело у него не в глазах, это небо вдруг померкло, как вечером, солнечный диск закрывает нечто чёрное, отчего тьма сгущается всё более.

В этих сумерках в муках кричали казнённые, но на них и на оставшихся невольников никто не обращал внимания. Вначале все в непонимании замерли, а потом рухнули на колени во главе с преподобнейшим, воззрясь в темнеющее небо, вознося истовые молитвы.

Вскоре стало совсем темно.

Послышались возгласы монахов:

— Гнев богов… Гнев богов…

— Отпустить оставшихся…

Преподобнейший поднялся с колен и громко произнёс:

— Боги говорят, что им достаточно жертв. Оставьте остальных.

Через недолгое время небо начало светлеть, солнце вновь залило светом пустошь, над которой неслись непрерывные вопли уже казнённых…

Монахи опять зашептались:

— Боги смилостивились…

— Этих уведите, — распорядился преподобнейший.

Стражники погнали семерых оставшихся с возвышенности.

— А этих убейте, — проскрипел монах, кивнув в сторону отрёкшихся.

Выхватив из ножен мечи, воины молча и быстро закололи их.

— Куда нас ведут? — спросил Эстерг у юноши.

Со связанными за спиной руками удерживая равновесие на осыпях, он старался не упасть. Не удержавшись, всё же свалился на бок, поехал на камнях вниз, обдирая кожу.

«Если бы я знал…», — подумал смятённо Эрл, ещё не веря в спасение, потрясённый вмешательством богов в казнь.

Он тоже упал, полетел по склону, чувствуя, как острые камни рвут обнажённое по пояс тело.

Когда им удалось кое-как подняться, Руал повторил вопрос:

— Куда ведут нас?

— Не знаю. Может быть, хотят в рабство продать, — ответил юноша.

Спустившись вниз, сопровождаемые окриками и ударами, невольники пошли куда-то, слыша нескончаемые вопли казнённых.

— Теперь ты веришь в богов? — спросил Эрл своего знакомого.

Эстерг шёл понурый и задумчивый.

— Не знаю, — наконец произнёс он. — И если верить, то в каких?

— В Предтечей, конечно же, — убеждённо ответил юноша. — Других богов нет.

Руал не ответил.

Расценив его молчание как согласие, Эрл сказал:

— Я научу тебя молитвам.

— Зачем? — удивился Эстерг.

— Как же ты будешь верить без молитвы? — в свою очередь удивился Эрл.

— Я не молился, а боги всё равно спасли меня.

— Это потому что я молился за тебя, за других и за себя, — ответил юноша.

— Хорошо, что они услышали тебя, жаль только поздно, — невесело усмехнулся Руал. — Могли бы и раньше помочь другим посаженным на колья.

Они миновали место битвы, продолжая под присмотром стражи путь в неизвестность. Их гнали без отдыха весь день, пока вдали не показались высокие стены Тафакора, над которыми чёрным саваном стояли дымы пожаров.

Оттуда прискакал отряд всадников облачённых в доспехи, со щитами и копьями.

Старший, удерживая на месте горячего скакуна, спросил:

— Зачем вы их привели?

— Было знамение, — ответил один из стражников. — Преподобнейший сохранил им жизнь.

— Мы тоже видели знамение. Что ж, пусть живут, раз это воля самого преподобнейшего, — недовольно ответил всадник. — А то посадили бы их на колья вместе с защитниками Тафакора. Мы всё же ворвались в город, но жители упорно обороняются, — добавил он.

— А мы одолели их войско, — довольно ответил стражник.

— Гонцы уже принесли эту радостную весть, — сказал всадник. — Нас послали за помощью, чтобы все поспешили сюда и помогли нам закончить штурм.

— Конница не сможет прийти быстро. Её отправили в погоню за уцелевшими беглецами и для захвата обоза, — отозвался стражник.

Отряд ускакал прочь.

— Милость богов, говоришь?! — зло прошептал Эстерг. — Ты знаешь, что будет с уцелевшими защитниками и жителями?! Там все мои родственники! Им знамение вряд ли поможет!

Эрл промолчал, понимая: что бы он ни ответил сейчас, его нового знакомого это не успокоит. Его самого встревожил ответ стражника. Сможет ли Ойси избежать страшной участи? Спасётся ли она?

Весть о поражении каппадокийского войска до Динýнта докатилась очень быстро. Первым в окрестностях городка, где остался обоз, появился наместник в окружении остатков гвардии и двора. Следом пронеслась конница аджеронов. Встревоженные жители и те, кто пришёл с войском, в молчании проследили за промчавшимися всадниками, скрывшимися в поднявшейся пыли. Прошло совсем немного времени, ещё не успела осесть пыль в мареве жаркого дня, как со стороны Тафакора вновь послышался гул от топота копыт. Люди всматривались, пытаясь понять, кто же это скачет на этот раз, сердцем уже осознав, что сражение проиграно. Страх охватывал их, тревожно глядящих в запылённую даль. Разглядев скачущих верхом энгортов, все в панике бросились под защиту весьма ненадёжных стен Динунта. Но горожане спешно закрыли ворота, лишив бегущих надежды на спасение. Люди кричали, умоляя открыть ворота, впустить в город, но мольбы оставались без ответа. А энгорты, охватив крылом лагерь, начали рубить мечами, колоть дротиками, топтать конями всех на своём пути. Несчастные в панике метались, ища спасения, но смерть настигала повсюду…

Ойси Кауди металась вместе со всеми, забыв о своей лошади. Кто-то в толчее и неразберихе сбил девушку с ног. Она заползла под телегу, стянув с неё кусок какой-то ткани, соорудив нечто вроде завеса, расширенными от страха глазами наблюдая из-за него за мечущимися в ужасе, видя сверкающие на солнце, разящие клинки, слыша крики и истошный визг женщин, злорадные выкрики всадников, ржание лошадей, топот копыт…

Какой-то энгорт прямо с коня спрыгнул на телегу, принялся ворошить лежащие на ней вещи, выискивая, что поценнее. Рванул вверх завес, открыв девушку. Её тут же заметил другой всадник. Спешившись, он нагнулся и силком вытащил Ойси из-под телеги, отчаянно упирающуюся, визжащую в страхе, тщетно цепляющуюся за колесо. Энгорт влепил девушке оплеуху, толкнул на телегу, задирая её одежды. Ойси визжала, кусалась и брыкалась, как могла. Тот, что копался в вещах, увидев соблазнительную добычу, оставил своё занятие и попытался отнять девушку.

Между воинами завязалась потасовка, они свалились с телеги, вновь вскочили, но их с ходу сбил ещё один всадник, облачённый в дорогие и практичные доспехи. Правой рукой он сжимал изящную уздечку, уверенно управляя норовистым конём. На левой руке висел круглый выпуклый щит с изображённым родовым гербом — кроваво-красный цвет поля с золотой короной вверху, под ней две чёрные скрещённые секиры, внизу по кругу щита надпись на неизвестном Ойси языке.

Голову всадника защищал закруглённый без забрала шлем с бармицей[1]. Из-под шлема выбивались тёмные прямые волосы, рассыпанные по могучим плечам. На загорелом с грубыми чертами лице лежала печать властности, голубые глаза смотрели с прищуром, чуть припухлые губы волевого рта плотно сжаты. На левом боку у пояса висел короткий прямой меч в дорогих ножнах. Рукоятка меча из слоновой кости инкрустирована серебром. В стременах покоились обнажённые до бедра сильные ноги, защищённые наколенниками.

С первого взгляда становилось ясно, что это не простой воин, он — благородного происхождения и привык повелевать.

Чёрный как смоль поджарый жеребец беспокойно гарцевал, всхрапывая. Всадник легко справлялся с его норовом, рассматривая драчунов.

— Что не поделили? — спросил он с угрозой.

— Это моя добыча! — воскликнул один.

— Нет, моя! — горячо возразил другой.

Ойси не понимала их языка, но догадывалась о чём разговор.

Меж тем всадник внимательно посмотрел на замершую на телеге девушку с растрёпанными светлыми волосами, с почти заголившейся грудью и ногами.

Девушка поспешила прикрыться.

Воин усмехнулся, вновь посмотрел на спорщиков и надменно произнёс:

— Эта добыча моя. Для вас она слишком хороша. Свяжите ей руки и ноги и волоките сюда.

Быстро одолев сопротивление Ойси, с силой сунув ей в рот кусок пыльной вонючей тряпки — чтобы не визжала — спорщики послушно притащили её к всаднику, положив перед ним на жеребца. Волосы девушки повисли до самой земли, купаясь в пыли.

Воин тронул коня и куда-то поехал не спеша, не обращая более внимания на царящую вокруг сумятицу и крики. А драчуны, угрюмо посмотрев ему вслед, вскочили на своих коней и помчались дальше в поисках другой поживы.

Глава IV

Римар Жункей

После того, как Эрл Сур уехал вслед за девушкой, Римар Жункей в сопровождении двух молчаливых мрачных телохранителей продолжил свой путь. До Пиерóна оставалось несколько переходов. На пути к нему Римар, как и говорил телохранителям при найме, собирался приобрести товар для своих лавок в столице, где цены намного выше, чем за её пределами, поэтому выгода намечалась очевидная. Ожидаемая прибыль покроет все расходы. К тому же он избавился от ненужной ему девушки, получив назад сто монет серебром. И здесь он не прогадал. Да ещё и лошади разбойников.

От этих мыслей купец пребывал в прекрасном расположении духа, время от времени пришпоривая лошадь и вырываясь вперёд. Впрочем, телохранители не дремали и вовремя догоняли его, зорко поглядывая по сторонам, опасаясь лучников. Они вполне могут оказаться где-нибудь на пустынном участке дороги, поджидая одиноких или немногочисленных путников.

Однако наряду с приятными мыслями о предстоящей выгоде, размышления о юноше вызывали у Жункея беспокойство, он увидел свой шанс, о котором не стал говорить напрямую там, в Фессаре. При благоприятном стечении обстоятельств этот юноша вполне может стать королём Колмадора, у него на это есть все права. Но наместник очень опасный враг наделённый властью ограниченной лишь аджеронами, поставившими безродного рыбака во главе королевства. В воле наместника уничтожить любого претендента на трон, в особенности, если тот имеет все права.

Юноша наивен и не знает жизни. Помощь такого человека как Римар Жункей ему очень не помешала бы, а у самого купца появлялась неплохая возможность стать главным советником молодого короля. Однако есть ещё аджероны. Уж они-то точно не допустят возрождение династии Саорлингов, им сильный Колмадор не нужен, они видят его лишь своей вассальной вотчиной, откуда течёт большая дань. О, как это унизительно для свободолюбивых колмадорийцев! Все мечтают о возрождении прежнего величия и возвращении былой мощи!

Именно об этом и думал Жункей тем вечером в своём доме. Но сын погибшего в сражении короля Атуала Третьего оказался непрост. Недаром в его жилах течёт кровь славного рода. Своевольство юного наследника бросившегося за этой девчонкой весьма расстроило купца, давно понявшего, что любовь вещь преходящая. Но разве можно это объяснить молодому горячему юноше, потерявшему голову при виде Ойси. Признаться, и сам Римар был удивлён её красотой, свойственной лишь чистокровным колмадорийкам из древних родов. Но он уже умудрён жизнью и убелён сединами, едва укрывающими почти облысевшую голову. Его опыт говорит лишь об одном: красота и юность недолговечны, а любовь штука непостоянная.

Пустынная дорога петляла между невысокими холмами, поросшими чахлой растительностью, солнце давно перевалило зенит, жаркий и безветренный день клонился к закату, но духота не спала. Тени удлинились. Пора было задуматься о ночлеге.

Эту часть пути Римар, как и все путники, не любил: мало того, что дорожные посты располагались на большом отдалении, так ещё и постоялых дворов при них не имелось. И это на тракте, ведущем в столицу!

Отдавая дань справедливости, купец признавал, что такое плохое место на всём пути всего лишь одно. В нескольких перестрелах[2] от дороги лежали руины старинного мёртвого города Азайн. Когда-то путь пролегал через него. Уже потом дорога отдалилась от разрушенных жилищ и крепостных стен и запетляла среди холмов. Путники предпочитали удлинившийся, петляющий путь прямому, лишь бы не видеть разрушенного, заброшенного Азайна.

История его захвата и разрушения уходила в глубокую древность, когда колмадорийцы вели захватнические войны, расширяя границы своей тогда ещё небольшой территории. Их войско осадило вольный и независимый город-государство Азайн, не захотевший подчиниться завоевателям и закрывший ворота. Колмадорийцы — жестокие и беспощадные воители — всё же пообещали пощадить всех, если горожане откроют ворота и преклонят колени перед их предводителем, признав его власть. На это защитники ответили со стен презрительным смехом и разящими стрелами.

Луна дважды исхудала и выросла пока продолжался почти непрекращающийся штурм. Измотанные защитники дрались отчаянно, погибших на стенах мужчин заменяли женщины и подростки… Сдаваться они не собирались. Под стенами всё было утыкано пущенными стрелами, усыпано телами убитых, завалено сброшенными на головы атакующих камнями, сломанными лестницами… И всё же колмадорийцы ворвались на стены, а потом и в город. За его непокорность захватчики устроили повальную резню, убив всех, даже младенцев, не пожалев скот, лошадей и собак с кошками… Кровавые реки текли по улицам захваченного города, жалобные крики жителей тонули в ненасытных рыках победителей, алкающих крови…

Затем предводитель приказал разрушить город до основания, чтобы о нём стёрлась сама память.

Потомки об этом не забыли, как не забыли и самого предводителя — одного из первых в роду Саорлингов. Его имя — Вирг стало нарицательным. Когда кого-то хотели упрекнуть в излишней кровожадности, его называли «вирг». Древним предводителем пугали непослушных детей, говоря: «Вот, придёт Вирг Кровавый и утащит тебя в Эрид».

А в заброшенном городе, ходят слухи, до сих пор по ночам слышны тяжкие жалобные стоны, детский плач. Кто-то говаривал, что видел и тени замученных жителей, так и не нашедших упокоения, бродящих по ночам среди заросших мхом мрачных обломков…

Люди, привыкшие к жестокости с рождения, не знавшие другой жизни, принимавшие жестокость за норму, всё же содрогались от подобных случаев, храня и передавая из поколения в поколение сказания и легенды. Вот почему Азайн забросили, вот почему дорога ушла от него в сторону, удлинившись, запетляв среди холмов.

Когда солнце коснулось верхушек холмов, телохранители поступили настолько неожиданно, что Жункей откровенно струсил и решил что его хотят ограбить, а может даже убить. Мóлодцы, не говоря ни слова, взяли под уздцы его лошадь и свернули с дороги, направившись в сторону Азайна. Торговец вырвался и припустил было гнедую прочь, проклиная своего управляющего домом в Фессаре, посоветовавшего нанять этих головорезов. Однако парни нагнали Жункея, и когда он решил, что его вот-вот зарежут, успокоили купца, предложив неслыханное — переночевать в руинах мёртвого города. Объяснили они это просто — тени умерших вреда не причинят, а вот оставаться у дороги или где-нибудь на холме небезопасно, разбойники вполне могут захотеть поживиться добром путников, что уже случилось минувшим вечером. В мёртвый город вряд ли кто рискнёт сунуться. Так что там они смогут спокойно отдохнуть и выспаться.

Как раз в последнем Жункей, наслышанный о леденящих кровь легендах руин, очень сильно сомневался. Ещё не отойдя от испуга, купец согласился, мысленно вознеся молитву богам, не пожелавшим его смерти, и также мысленно ругая телохранителей за их угрюмость и молчаливость. За то, что они ничего не объяснили, свернули в сторону города, напугали до смерти. Будто не он нанял их, а они едут сами по себе и разрешили ему присоединиться. С этими несносными колмадорийцами никакого сладу: один бросает всё и устремляется за девчонкой, эти двое сами себе на уме, захотели свернуть — свернули…

То ли дело эсмáнты — народ Римара Жункея. Они всегда были торговцами, умными и расчётливыми. Редкий эсмант бывал беден, потому как почти каждый умел заработать звонкую монету и самое главное правильно распорядиться ею, чтобы принесла ещё бóльший доход. Эсмантам голова дана, чтобы думать. Когда нужно, они говорят, а когда не нужно говорить, они молчат. Зачем боги дали головы колмадорийцам, не понятно. Наверное, для того чтобы рты выкрикивали победные кличи, ругательства и угрозы.

Накрытый хаосом мыслей, купец положился на удачу, никогда не оставлявшую его, и уже загоревшийся азартом нового, непознанного, да ещё и будоражащего кровь жутковатыми легендами о неупокоившихся тенях мертвецов разрушенного города.

Глубокий и широкий крепостной ров когда-то наполняла вода. Теперь же он пересох, берега стали не столь круты и заросли травой и кустарником. За рвом виднелся давно осевший и уплотнившийся тоже заросший земляной вал, а за ним просматривалась груда покрытых лишайником и мхом камней от крепостной стены. Кое-где на камнях сумел укрепиться всё тот же кустарник, раскинувший колючие веточки с мелкими листьями. Повсюду запустение, наполненная тревогой тишина, довлели минувшие столетия и особое ощущение сотворённого когда-то зла, не рассеявшееся даже спустя века.

Напрасно Жункей надеялся, что телохранители не станут преодолевать ров и заезжать за разрушенную стену. Они именно так и поступили, выбрав наименее глубокое место для проезда, и совершенно равнодушно, в отличие от купца, направляя лошадей в городские развалины.

«Этих парней ничем не проймёшь! — в смятении размышлял Жункей, исподтишка поглядывая на спутников, сохраняющих мрачное спокойствие под стать древним руинам. — Неужели они вообще ничего не боятся? Ведь должно же быть что-то, способное их напугать? Или они так часто встречались со смертью, что уже свыклись с её холодным дыханием? И всё же стоит признать, с ними мне гораздо спокойнее и в то же время страшно. Кто разберёт, что у них на уме? А ведь я даже не знаю имён этих парней…»

Меж тем темнота совсем сгустилась. Спешившись, путники достали из седельных сумок немудрёный дорожный провиант из сушёного мяса, ржаных лепёшек и воды в небольших бурдюках из шкуры ягнёнка. Затем стреножили лошадей и отпустили, предоставив возможность самим искать пропитание в виде невысокой травы, пробивающейся из-под каменных фундаментов и стыков мощёных булыжником кривых улочек, с лежащими по сторонам унылыми развалинами.

Все трое устроились у обвалившейся стены, заросшей мхом. Тем самым путники прикрыли спины от возможного нападения. Костра не разжигали — вечер был душным, да и готовить на нём никто не собирался, все обходились простой пищей, запивая её водой.

Кругом было почти тихо, только далёкое рычание хищников и жалобные крики их жертв нет-нет, да и разносились в темноте.

Силуэты разрушенного города на фоне звёздного неба выглядели особо пугающе. Но это ощущение напряжённости испытывал лишь Жункей, невольно вздрагивая от внезапно разрывающих тишину криков шакалов и воя волков. Вместе с купцом заметно нервничали и лошади, чуя хищников. Они фыркали, стук подков по булыжникам при неловком перемещении из-за стреноживания дробился, пропадая в городских развалинах.

Спутники купца никак не реагировали на доносящиеся жутковатые звуки, сосредоточенно разрывая крепкими зубами куски сушёного мяса, запивая водой, морщась, словно пили отраву. Жункей ещё перед отправкой поставил жёсткое условие — в дороге никакого эля. Только вода.

Сразу после скудного ужина наёмники начали укладываться, расстелив войлочные скатки. На удивлённо-вопросительный взгляд купца, один ответил, что здесь бояться некого. Кроме того, они спят очень чутко, так что господин может спокойно отдыхать. Убить его, а тем более себя телохранители никому не позволят.

Ответ наёмника Жункею очень не понравился, но возразить этим хмурым парням он не решался, в который уже раз мысленно прокляв своего управляющего, подсунувшего таких самовольных и независимых телохранителей. Не спать всю ночь купец посчитал неразумным. Положившись на судьбу, он разложил скатку и устроился насколько это возможно поудобнее, давая уставшему телу отдых.

Он ещё долго лежал без сна, никак не шедшего, несмотря на усталость. Глядя на звёзды, Римар ловил чутким слухом все подозрительные звуки, сжимая рукоять кинжала. Успокаивало, что парни часто открывали глаза, также чутко вслушиваясь в темноту, потом снова смыкали веки. И было непонятно, то ли спят они, то ли просто лежат с закрытыми глазами.

Постепенно, как это бывает, незаметно для себя Жункей уснул. В беспокойном сне виделась дорога, лошадиная холка, медленно проплывающие по сторонам однообразные пейзажи.

Проснулся Римар, как от толчка. Ещё толком не осознав себя, выхватил кинжал, дико озираясь. Но никто не нападал, телохранители — провалиться им в Эрид! — безмятежно дрыхли, похрапывая. Кругом стояла абсолютная тишина, не слышалось даже фырканья лошадей, стука подков, рыков диких зверей.

Вдруг купец почувствовал, что его будто зовёт кто-то. Холодок прокатился по телу. Он скосил глаза на спящих наёмников и вновь не столько услышал, сколько почувствовал, как кто-то зовёт тихим проникновенным шёпотом, от которого кровь стынет в жилах:

— Римар Жункей…

Торговец почувствовал, как остатки седых волос на почти лысой голове зашевелились от ужаса. Он припомнил все легенды и сказания о тенях мёртвых, не нашедших упокоения. Ему хотелось позвать спящих телохранителей, но язык будто онемел, а тело против воли встаёт и идёт на зов.

— Я призываю тебя, Римар Жункей…

Купец, забыв по кинжал, пошёл на зов, ещё не понимая, откуда он исходит. Он брёл как во сне по кривой улочке и его шаги не разбудили наёмников, но Римару это уже не казалось таким возмутительным, вся его сущность подчинилась таинственной силе, ведомый ею он двигался, углубляясь в развалины города.

Как далеко он прошёл, купец не смог бы сказать, чужая воля руководила им, не позволяя что-то анализировать, самостоятельно принимать решения. Когда неведомая сила заставила остановиться, Жункей словно ещё раз проснулся, осматриваясь с расширенными от ужаса глазами. Кругом лежали развалины храма, стоявшего когда-то на большой площади, сейчас заросшей бурьяном. За площадью кое-где на фоне звёздного неба чернели обломки стен.

Внимание Римара привлёк некий свет, струящийся из груды камней в звёздное небо. Задрожав всем телом, он затаил дыхание, заворожено глядя на свечение непонятной природы.

— Римар Жункей… — вновь раздался проникновенный шёпот.

От неожиданности и страха купец рухнул на колени.

— Откажись от всего, что ты делал ранее, забудь свою прежнюю жизнь, иди к людям, неси им Откровения.

— Почему я? — прохрипел Жункей, не узнав свой голос.

— Ты избран волей Предтечей, — торжественно вещал неведомый шёпот.

— Я плохо знаю священную книгу «Преданий», как я могу нести Откровения?

— Тебе не нужны пурáны[3] «Предания», говори своими словами, понятными простым людям, никогда не читавшим священной книги. Отныне, Римар Жункей, ты — Посвящённый.

Купец вдруг почувствовал, как свечение неожиданно увеличившись, коснулось его чела и обожгло несильно, затем вновь приняло прежние размеры.

Потом неведомый, звучащий из ниоткуда голос прошептал:

— Неси Откровения Предтечей людям. Ступай.

Римар не помнил, как дошёл обратно. Он увидел взволнованных его отсутствием телохранителей. Они уже успели обшарить ближайшие развалины и совсем отчаялись, потеряв человека, которого взялись охранять. Позор жёг им сердца.

Наёмники заметили возвращающегося нетвёрдой походкой купца и бросились навстречу.

— Господин, — вымолвил один из парней. — Вы пропали так неожиданно… Что случилось? Зачем вы уходили в Мёртвый город?

Жункей молча приблизился. Оба телохранителя даже в темноте увидели на лбу купца Печать Посвящённых — отметину в форме небольшого кольца, образованного лопнувшими капиллярами. Все знали, Печать Посвящённых, появившись на челе однажды, никогда не исчезает, её ни с чем нельзя спутать. С этого момента человек менялся до неузнаваемости. Его переставали интересовать земные блага, он становился почти одержим в служении Предтечам. К таким относились с почтением, благоговением, боясь их одержимости.

К Посвящённым прибивались всевозможные фанатики, бесноватые, нищие, зеваки, психически неуравновешенные последователи, мечтающие стать Посвящёнными. Некоторые были уверены, что таковыми уже стали, не хватает только Печати на челе. Кто-то пытался подобную отметину выжигать, изображать другими изощрёнными способами. Но их всегда выводили на чистую воду. Все знали, настоящая Печать Посвящённого может появиться только по воле самих Предтечей. Обманщиков жестоко избивали сами последователи, порой забивая насмерть.

А ставший Посвящённым, ходил по дорогам, не зная устали, питаясь тем, что подадут, одежды его изнашивались, обувь разваливалась, волосы и борода отрастали, спутываясь в колтуны. Никакие неудобства не беспокоили Посвящённого, он жил словно в другом мире.

— Господин стал Посвящённым… — ошеломлённо произнёс один из охранников.

Его товарищ подтвердил:

— Да, вон Печать на челе!

Телохранители замерли в растерянности не зная, что делать теперь, когда нанявший их стал другим по воле самих Предтечей.

Римар Жункей остановился перед парнями, посмотрел на них пристальным долгим взглядом. В его глазах, почти невидимых в ночи, ничего нельзя было прочесть, но голос, каким заговорил бывший купец, заставил телохранителей, не боявшихся никого и ничего, испытать невольную дрожь почтения.

Он сказал словами из священной книги:

Мы поклоняемся Предтечам,

Совершенным и Просветлённым,

Указавшим нам Путь к Истине.

Мы чтим священную книгу «Предание»,

Ведущую нас из тьмы к свету.

Мы принимаем Откровения,

Вдохновляющие и дающие нам силу.

Наёмники многозначительно переглянулись.

— Ну и что теперь? — спросил напарник товарища.

Тот в ответ пожал плечами.

Остаток ночи уже никто не спал. Телохранители молча наблюдали за Жункеем, сидящим в сторонке — отрешённым, хранящим торжественное молчание.

Когда начало светать, очертания развалин хоть и не перестали быть пугающими и продолжали хранить в предутренней тишине скорбное молчание, но уже не заставляли чутко реагировать на каждый шорох. Наёмники, сами пожелавшие провести ночь там, где по их словам никто не помешал бы им, теперь не выглядели столь же уверенными, как вечером.

Боязнь богов сильнó оказалось в них — бесхитростных, простых, грубых воинах, не обременённых интеллектом, привыкших рисковать жизнями, но спасовавших перед проявлением высшей воли, в реальное существование которой они не особо-то и верили.

Да, почитали богов, да, сражались за них и с иноверцами, и с еретиками. Да, отправили в мрачный Эрид многих и многих. Но так поступали все, это считалось нормой не только в Колмадоре, но и в других странах.

А теперь воля богов проявилась с человеком, ничем не походившим на того, кому предстояло стать Посвящённым. Теперь телохранители всерьёз задумались что, возможно, все эти обряды не такая уж и ерунда. Наверное, их нужно соблюдать неукоснительно, а не делать вид, что являешься истинным приверженцем Откровений.

Сидевший почти неподвижно Жункей поднялся с земли, посмотрел на телохранителей и произнёс:

— Идите за мной.

И пошёл, не оглядываясь.

А парни, переглянувшись, безропотно последовали за Посвящённым, готовые ко всему, по привычке внимательно вглядываясь в развалины.

Но ничто в мёртвом городе не угрожало им. Все трое прошли по узкой извивающейся улочке, по сторонам которой когда-то давно возвышались стены зданий.

Так они дошли до разрушенного храма.

Жункей остановился, развернулся к спутникам и торжественно произнёс:

— Сегодня ночью здесь на меня сошло Посвящение. Я не знаю, почему это произошло именно со мной почти на исходе жизни, когда старость уже начала подкрадываться, тревожа частыми недомоганиями. Но такова непостижимая для людей воля богов. Им угодно было сделать меня Посвящённым.

Жункей начал подниматься по камням, откуда ночью струилось странное свечение. Из него же, судя по всему, исходил таинственный шёпот. Любопытство и страсть к познанию оказались сильнее страха перед богами, почитать их до сегодняшней ночи Римар не очень-то и стремился. Но так поступали почти все. Он ничем не отличался от многих, пока не стал свидетелем чуда, проявившегося в воле богов.

В какой-то момент Римар почувствовал, что идти вдруг стало трудно, сам воздух будто уплотнился, затрудняя движение. У него закружилась голова и возникло чувство необъяснимого страха. Жункею стало не по себе и он решил спуститься. Сорвавшийся из-под ноги небольшой камень вначале прокатился по склону, а потом — о, чудо! — покатился вверх, уткнулся в более крупный камень и замер[4].

Видевший это Жункей и телохранители застыли с приоткрытыми ртами. Такого не могло быть! Но они сами только что видели чудо, явленное богами!

Римар рискнул толкнуть ногой другой небольшой камень.

Всё повторилось.

— Чудо!!! — возопил он, подняв руки к небу. — Чудо!!!

— Чудо!!! — завопили следом и телохранители.

Все трое ещё долго были там, тревожа камни, пока не насытились зрелищем. Однако парни чувствовали, что вовсе не хотят более сопровождать купца, ставшего Посвящённым. Так они не договаривались. Его жизнь и помыслы теперь направлены на другое, а у них своя жизнь и иные интересы.

Вернувшись на место привала, наёмники сняли путы с лошадей, оседлали двух жеребцов получше, забрали у Жункея все деньги и уехали не сказав ни слова, оставив бывшего купца в отстранённом задумчивом одиночестве.

Через какое-то время, выбравшись из Мёртвого города, Римар Жункей пешком направился по дороге, ведущей в Пиерон. Лошади продолжали идти за ним, но он уже не обращал на них внимания, увлечённый помыслами, отличавшимися от земных забот.

Потекли дни и месяцы. Весть о Посвящённом поплыла по Колмадору охваченному на юге войной с энгортами захватывающими города и земли.

Взволнованные люди увидели в Посвящённом знак свыше. На улицах, площадях, в тавернах говорили, что боги передают всем истинным почитателям Откровений свою волю: забыть о распрях и объединиться для отражения энгортов с их богопротивными канонами.

Посвящённый бродил по дорогам, заходил в города, деревни, замки вельмож, нигде не зная отказа в приёме. Постепенно весть докатилась и до наместника. Он обеспокоился появлением Посвящённого, увидел в бывшем, как судачили, купце опасность для своей непрочной власти, держащейся на копьях аджеронов. Им наплевать на Колмадор, чем слабее он, тем легче управлять им и собирать дань. Свои армии король Аджера Инегельд Пятый держал на своей границе с Энгортом, отбивая у того соблазн напасть ещё и на вторых соседей, исповедующих почти такую же религию, что и колмадорийцы.

Власть наместника совсем пошатнулась после позорного бегства от стен Тафакора. На него косо смотрели даже те приближённые, что сказались тяжелобольными и не рискнули отправиться на войну. Об их трусости позабыли, зато на наместника лёг позор бегства. Он был неявным, никто не осмелился бы дерзнуть. Однако Минук Уулк чувствовал, как всё изменилось.

А с юга шли пугающие вести о продвижении врага, о захваченных городах, не способных выдерживать долгой осады без помощи войска. С тех краёв брели толпы беженцев, рассказывая о жестокости энгортов, вызывая у одних панику, у других яростное желание мести.

Всё чаще слышались голоса о том, что давно пора собрать новое войско и отправиться на освобождение захваченных земель. В этих разговорах никто не упоминал имени наместника, зато постоянно с оглядкой вполголоса говорили, что новой армии необходим Посвящённый, он вселит в воинов уверенность в победе.

Глава V

Хáлна из рода Ятвáгов

Хална сидела одна в своей комнате, затворив дверь, приказав служанкам не беспокоить её. Устроившись в дубовом кресле с высокой прямой спинкой, женщина смотрела на узкое стрельчатое окно, за ним неистовствовала метель, бросая на цветные квадратики стёкол снег. В каминной трубе завывал ветер, но дым от жарко играющего пламени исправно вытягивался. Поленья, охваченные огнём, потрескивали, небольшая комната была наполнена теплом, особо ценимым в такую непогоду.

Хална взяла лютню и запела грустную песню о нелёгкой доле девушки оказавшейся на чужбине не по своей воле.

Служанки, занятые своими обязанностями в соседней комнате, вслушивались в музыку и слова. Они давно уже знали, что в такое время госпожу и в самом деле лучше не беспокоить.

Сама же Хална, исполняя песню, в который уже раз вспоминала, как она, графиня из знатного и известного в Аджере рода Ятвáгов оказалась насильно отданной замуж на чужбину. Её семья попала в немилость ко всем королям династии Атмýнов за то, что в когда-то не оказала поддержки в борьбе тогдашнему претенденту за трон Аджера. Он стал королём, а Ятваги получили сполна.

Нынешний король Инегельд Пятый был настолько недобр к роду, что заподозрил немыслимое — измену и заточил мужчин в темницу, где те долго и мучительно умирали в болезнях, а женщин продал в рабство или изгнал из Аджера. Халну своим повелением король отдал за безродного рыбака, возведя того в наместники Колмадора.

Когда на семью обрушились несчастья, Хална была готова на всё, лишь бы не быть проданной в рабство, поэтому сочла за милость повеление короля соединиться в браке пусть с безродным, пусть с еретиком, но наместником. Это сулило обеспеченную безбедную жизнь, к какой она привыкла с детства в родовом замке отца сгинувшего в темнице, и матери проданной в рабство. А что до унижения… Так ведь рабство куда большее унижение. Если замужество с простолюдином рассматривать с иной позиции, то ей повезло неизмеримо больше других родственников.

Тогда Хална ещё не предполагала, насколько это тяжкая ноша — постоянно сознавать униженное положение и делить ложе с постылым мужчиной, лишь по королевской воле получившим право прикасаться к ней.

Она, потерявшая семью, униженная королём, возненавидела его всем сердцем и мечтала отомстить. Но как это сделать слабой женщине, изгнанной из родной страны, лишённой наследства на родовой замок и поместье, не имеющей доступа ко двору, связей среди придворных вельмож? Поэтому крамольные мысли о мести казались невыполнимыми.

Когда Хална прибыла в Пиерон, где должно было состояться сочетание с безродным рыбаком, ей исполнилось всего семнадцать лет, а наместнику перевалило за тридцать. Она плохо говорила по-колмадорийски, и первое время изъяснялась с мужем знаками и жестами, старательно произнося чужие слова. Язык еретиков, каковыми Хална считала всех колмадорийцев, давался с трудом. Она, может, и быстрее освоила бы его, если б не постоянные насмешки Минука над её произношением. Его Хална невзлюбила заочно, оскорблённая волеизъявлением короля, выдавшего её замуж за простолюдина, чёрную кость.

Хална поклялась себе, что если уж богам стало угодно погубить весь её род, то так тому и быть: она никогда не родит наследника от безродного еретика. Пусть на ней оборвётся род Ятвагов.

Единственным её утешением стала природа этой части Колмадора ничем не отличавшаяся от Аджера: те же просторы, обработанные крестьянами поля, дремучие леса. Холмистые пустоши, исполосованы сетью рек и речушек, несущих воды на север к морю Сенгрéта. А далеко на востоке, за горизонтом возвышаются заснеженные Химадайские горы, за которыми находится милая её сердцу родина.

В своём тихом мирке среди прибывших с нею служанок Хална находила отдохновение от сплетен придворных, набранных самим Минуком из равных ему, сказочно возвысившихся при нём.

О, как нелепы они — потомки рыбаков в дорогих расшитых золотом одеждах! Как смешны их потуги соответствовать колмадорийским вельможам благородного происхождения, пусть и еретикам. Таковых при дворе наместника почти не осталось, бóльшая их часть погибла в сражениях с её родным Аджером. Другие приняли добровольное затворничество, не желая находиться при дворе простолюдина, удалившись в свои поместья.

Нет, Хална не жалела их, ведь они были врагами. Те, что остались при дворе, покорно приняли волю Инегельда Пятого, присягнули наместнику. Их она презирала и сторонилась, оправдываясь тем, что ей не пристало по своей воле общаться с еретиками. Но сердцем понимала, сама не лучше: тоже купила жизнь и свободу ценой замужества с простолюдином.

Двадцать лет минуло с той поры, как Хална стала женой наместника. Холодны были их отношения и не часты. А в последние годы и вовсе прекратились. Хална, обзавелась поддержкой некоторых аджеронских дворян, постоянно пребывавших в Пиероне, видевших её душевные терзания, лежащие скорбной тенью на красивом лице. Они скрытно не одобряли желание короля отдать графиню из знатного пусть и находящегося в опале рода за рыбака, да ещё и еретика.

Графиня, обладая изощрённым умом, коварством, скрытностью, появившимися благодаря постоянному нахождению в окружении недоброжелателей, до сих пор умело скрывала свою страсть, оказавшуюся взаимной, к барону Сиурду Тувлеру. Он был её соотечественником, суровым и немногословным, прошедшим через многие сражения воином, недавно достигшим сорокалетия.

Отличительной чертой барона была его привычка постоянно ходить в кольчуге длиной до середины бедра, с боевым обоюдоострым прямым мечом у пояса. Все знали, что его круглый щит и островерхий шлем приторочены к седлу боевого коня, ожидающего хозяина и готового нестись в очередную битву.

Другие придворные не выглядели столь воинственно, предпочитая более удобную, красивую одежду.

Неторопливую уверенную походку Сиурда Тувлера, сопровождаемую позвякиванием кольчужных колец и звоном позолоченных шпор по каменным плитам, узнавал любой обитатель чертогов. А завидев крепко сложенного высокого барона с гордой осанкой, спешили улыбнуться ему, если были на равных, или уступить с поклоном дорогу, если того требовал этикет.

Величаво посаженная голова барона не часто склонялась перед другими. Его суровое лицо в обрамлении светлых слегка вьющихся волос рассыпанных по широким плечам, тяжёлый властный взгляд серых глаз нагоняли на прислугу страх, а у равных вызывали уважение. Другие, необоснованно считающие себя равными барону, тщательно скрывали раздражение за слащавыми улыбками и речами.

Страсть между Сиурдом и Халной не стихала уже почти пять лет и ни разу любовники не выдали себя неосторожным словом, взглядом, улыбкой. Взаимную любовь удавалось скрывать даже от аджеронских дворян, искушённых в хитросплетениях интриг при дворе короля Инегельда Пятого, и здесь, при дворе наместника затевающих интриги, дабы спастись от скуки вынужденного пребывания в чужой стране.

Скрывать удавалось до недавнего времени, пока Хална вдруг не поняла, что понесла от Сиурда. Пока ещё явных признаков не было видно, но скоро это станет ясно абсолютно всем. Это событие внесло сумбур в душевное состояние женщины уже и не чаявшей испытать когда-либо радость материнства. Но рожать впервые в её-то возрасте — на тридцать восьмом году…

Однако по-настоящему графиню волновало не это, а необходимость объяснения пусть с нелюбимым, но законным супругом. Но и это пустяк по сравнению с немилостью короля. Единственно, что немного успокаивало Халну — отец будущего ребёнка в фаворе у короля, а сам Инегельд уже стар и болен. Его сейчас больше заботят интриги, начавшиеся вокруг его сына, наследника трона Аджера.

Молодой принц слаб и бесхарактерен, совсем не в родителя, державшего всех железной хваткой, сумевшего подчинить своей воле не только аджеронскую знать, но и Колмадор, разбив все его армии в неоднократных сражениях, одолев самого Атуала Третьего.

Хална считала, что принц обязательно попадёт под влияние придворных вельмож, жаждущих власти и золота. При таком слабом короле и сильной знати, рвущей друг у друга власть, мощь Аджера ослабнет. Этим не преминут воспользоваться энгорты, да и колмадорийцы могут перестать платить дань.

Размышляя над всем этим, графиня пришла к решению. Оно давно вызревало, всё более и более сформировываясь в окончательное. Несколько дней назад между Халной и Сиурдом состоялся разговор, в котором она поведала любимому о беременности и страхах по поводу возможного гнева короля, когда тому всё станет известно. Также графиня рассказала о своём плане.

Любовники укрылись на третьем этаже в одной из небольших комнаток обширного дворца. Здесь были толстые каменные стены и крепкая плотная дубовая дверь. Сквозь эти преграды ни одно самое чуткое ухо не смогло бы услышать, о чём говорят в комнате. Высокое стрельчатое окно выходило во внутренний двор чертога. Никто не смог бы подобраться к окну и остаться незамеченным стражниками на башнях и крепостных стенах.

Графиня приникла к груди барона, слушая ровное глубокое дыхание и чувствуя мерные удары сердца.

— Тебя беспокоит моя беременность, Сиурд? — спросила Хална, приподняв голову, пытаясь по серым глазам барона определить его настроение.

— Нет, нисколько, — низким голосом ответил Тувлер. — Мне нужен наследник. Давно пора, всё-таки сорок лет минуло.

— А если будет девочка? — улыбнулась графиня.

Барон широкой большой ладонью осторожно погладил её по голове, запустил пальцы в светлые локоны длинных волос.

— Девочка тоже хорошо, — ответил он, помолчав. — Значит, потом будет мальчик.

Женщина не смогла сдержать улыбки, всё же быстро пропавшей.

— Ребёнок будет незаконнорожденным, — упавшим голосом произнесла Хална. — Скоро моя беременность станет очевидна всем. Весть дойдёт до короля. Ты же знаешь, мой род в немилости у него. Как король отнесётся к рождению ребёнка?

— Так вот что тебя беспокоит, — улыбнулся Сиурд. — А я всё гадаю, что ты такая напряжённая.

— Ты почувствовал это? — тоже улыбнулась Хална, опять глядя в глаза барону.

— Конечно, любовь моя. Твоё настроение я чувствую всегда, хоть и не умею передать это словами. Ты знаешь, что я не силён в придворном словоблудии, мне более близок язык сражения — крики воинов, звон оружия, ржание лошадей… Многие считают меня неотёсанным грубияном. Пусть считают, тем более что с этими многими я таков и есть. Но не с тобой.

Хална потянулась к губам Сиурда и слилась с ним в поцелуе.

— Меня беспокоит не только это, — произнесла Хална, оторвавшись от его губ, задыхаясь после долгого поцелуя. — Есть ещё наместник…

Графиня почувствовала, как напряглись мышцы барона.

— Я убью этого выскочку, — прогудел Сиурд. — Давно уже хочу этого.

— Это будет слишком лестно для него — умереть от руки барона Сиурда Тувлера, — грустно произнесла Хална. — К тому же не известно как отреагирует король. Хоть ты и в милости у его величества, но убийство наместника может разгневать Инегельда.

— Король уже стар и болен, к тому же его сейчас больше заботит принц. Он слаб духом и не способен удержать в своей власти своевольных вельмож.

Сердце Халны забилось чаще, ей пришлось приложить усилие, чтобы не выдать волнение от понимания, что Сиурд разделяет её мысли и может согласиться на задуманный план.

— Я сама убью наместника, — произнесла тихо графиня.

Барон аккуратно взял её за подбородок и проникновенно заглянул в глаза, отчего сердце Халны замерло в сладостном томлении. За этот взгляд она и полюбила Сиурда.

— Ты? — переспросил он.

— Я всё продумала, Сиурд. Я отравлю наместника, подсыплю ему медленного зелья, он умрёт тихо, как от хвори, никто ничего не заподозрит. Король назначит тебя наместником, ведь больше некого. Так он будет уверен, что Колмадор останется в твоей железной руке, колмадорийцы не выйдут из повиновения, воспользовавшись слабостью принца. А энгорты, сейчас хозяйничающие на юге, не осмелятся пойти на север, потому что в этом случае войско на них поведёшь ты. Аджероны уже не покинут битву, как это случилось полгода назад при Тафакоре, где наместник потерпел поражение и позорно бежал. Энгорты сломили волю осаждённых, ворвались в город и устроили резню, а чудом уцелевших жителей пересажали на колья. Лишь малую часть захваченных продали в рабство.

Тувлер кивнул. Он был наслышан об этом.

А Хална продолжала:

— После того поражения весь Колмадор гудит, словно улей, все почти открыто проклинают наместника. Его смерть никого не огорчит. Ты станешь полновластным хозяином Колмадора при слабом молодом короле, чьи повеления можно пропускать мимо ушей, всё равно у него не хватит силы проучить непокорных. Ему бы там, в Аджере справиться с вельможами. У тебя появится не просто поместье, а королевство. Понимаешь, Сиурд? Ты будешь некоронованным королём. Ты возьмёшь меня в жены, а наш ребёнок станет законнорожденным.

— Я и не думал, что ты заглядываешь так далеко! — удивлённо произнёс барон.

— Ты не хочешь, чтобы я стала твоей женой? — спросила графиня, отстранившись от Сиурда, подозрительно глядя.

Тувлер озадаченно крякнул:

— Вообще-то я не об этом. Я говорил о твоих способностях в интригах.

— Значит, ты возьмёшь меня в жёны? — настороженно поинтересовалась Хална.

— Да, ты будешь моей женой, хочешь ты этого или нет, — уверенно ответил Сиурд.

Графиня улыбнулась и вновь приникла к груди любимого мужчины. Через недолгое время она опять посмотрела в глаза барону и сказала:

— Но и это ещё не всё, Сиурд.

Барон изобразил на лице вопрос.

— Мы знаем, царевич слаб и нерешителен, совсем не в отца, — сказала Хална. — После смерти короля в Аджере вполне может начаться междоусобица, как это было раньше, пока династия Атмунов постепенно не собрала воедино все аджеронские земли. Сиурд, ты можешь быть не просто наместником в чужой нам земле, ты можешь стать королём Аджера. У тебя есть на это законное право: твои далёкие предки были в кровном родстве с правящей ныне династией, это знают все, — произнесла в заключении графиня, отчётливо выделяя каждое слово.

В этом и заключался её план: с помощью любимого мужчины отомстить всему роду Атмунов. Если она не может уничтожить короля, то отыграется на его сыне, и защитит попранную честь своей разорённой семьи.

Барон молчал долго. Всё это время Хална с замиранием сердца следила за его маловыразительным лицом и тяжёлым взглядом серых глаз, в задумчивости смотревших в потолок.

Наконец, Сиурд произнёс:

— Я согласен.

Хална расслабилась и мысленно вознесла молитву богам, услышавшим её, давшим возможность отомстить.

Не знали влюблённые, что их взаимное чувство уже не является тайной для одной из служанок графини. Однажды отправленная дворецким по какому-то пустячному делу в дальние покои дворца, она видела, как из комнатки вышел барон Сиурд Тувлер. Опасаясь попадаться ему на глаза лишний раз, спряталась за колонной, слыша, как приближаются тяжёлые шаги, позвякивание шпор и кольчужных колец. Девушка стояла не дыша. Не то чтобы боялась Сиурда, но почему-то сердце бешено колотилось при мысли, что тот сейчас её увидит. Тувлер прошёл мимо. Звон шпор постепенно отдалялся и вскоре стих. Девушка перевела дух и уже собралась покинуть укрытие, как вдруг снова несильно скрипнула дверь и из комнатки вышла графиня. Служанка едва не вскрикнула от неожиданности. Графиня торопливо осмотрелась и поспешила прочь. Её лёгкие шаги давно затихли в дальней части полутёмного зала, а девушка всё стояла за колонной. Она всё поняла. Теперь ей стали понятны задумчивость госпожи, изменившийся вид, ставший цветущим, глаза с появившимся загадочным блеском.

Исподтишка понаблюдав несколько дней за госпожой, служанка убедилась в своей правоте. Стало страшно за госпожу: о тайне вот также случайно может узнать и наместник. Что будет тогда, девушка боялась даже представить. Всем был известен вспыльчивый и вздорный нрав мужа графини.

Но случилось то, чего девушка никак не ожидала. Неожиданно для себя она поняла, что наместник с некоторых пор проявляет к её персоне повышенное внимание. Это ввергло в совершенное смятение чувств. С одной стороны ей было лестно такое внимание самого наместника, имевшего, правда, славу большого любителя женских прелестей, да только не жены, а служанок, а с другой она боялась Минука, как человека непредсказуемого, коварного, трусливого и поэтому жестокого.

О том, чтобы отказать, не могло быть и речи. Осмелившиеся так поступить, давно изгнаны из дворца по самым пустяковым причинам. Их участь чаще всего была незавидной. Оставшись без средств и крова, мало кто сумел устроить заново жизнь. Чаще всего их видели в городских кварталах, где обитали нищие, больные, бродяги. А иные из бывших служанок, чтобы не умереть с голоду, вынужденно торговали телом.

На покровительство графини могли рассчитывать лишь самые приближённые, но к ним наместник проявлял показное равнодушие. Служанка к таковым не относилась. Оказаться на улице не хотелось. Оставалось одно…

Когда это случилось, девушка была настолько зажата, скованна, что Минук, в конце концов, взбесился.

— Провалиться тебе в Эрид! — воскликнул он, поднимаясь с кровати. — Ты что как рыба?! Холодна! Бесчувственна! Или тебе не льстит моё внимание?!

— Льстит, милорд, — пролепетала девушка, натягивая одеяло до глаз.

— Льстит, милорд! — передразнил Минук. — Что-то я не почувствовал этого. Да и глаза твои говорят совсем иное.

Служанка накрылась одеялом с головой. Но наместник рывком сорвал одеяло, оставив девушку полностью обнажённой.

— Какое белое тело, какая гладкая кожа, — процедил Минук, бесцеремонно рассматривая обнажённую, сжавшуюся в клубок. — А свернулась, словно змея, — добавил, недобро сверкнув глазами.

Почувствовав сгущающуюся беду, девушка взмолилась:

— Не губите, милорд! Я не холодна как рыба, клянусь богами!

Мстительное гнусное сердце наместника наполнилось удовлетворением, впитывая чужой страх, упиваясь всесилием.

— Прогоню тебя. Зачем ты нужна такая? Какой от тебя толк?

Из глаз девушки хлынули слёзы. Она проползла по кровати, сползла на пол, сунулась в ноги.

— Не губите, милорд! — повторила она, рыдая. — Я открою вам тайну госпожи. Только не губите!

— Что ещё за тайну? — фыркнул тот презрительно.

— Очень, очень большая тайна, пощадите только, милорд, всё расскажу! — зачастила служанка.

— Ну, говори, — нехотя промолвил наместник, наслаждаясь раболепием обнажённой девушки.

— Тайная страсть есть у госпожи моей! Прелюбодействует она с его милостью бароном Сиурдом Тувлером!

Минук замер, не поверив услышанному. Нет, не любил он Халну и не хранил верность. Но совершённое ею не укладывалось в понимании, отторгалось сердцем и уже клокотало безумие гнева. Как! Как могла она! Ведь он — наместник! Почти король! Он в милости у самого Инегельда Пятого, тогда как графиня и весь её род в опале! И при этом она смеет прелюбодействовать чуть ли не у него на глазах! Проклятая еретичка!

— Лжёшь, девка… — выдавил он, побагровев.

— Видят боги, не лгу, милорд! Сама углядела…

— Что?! Что ты углядела?! — прошипел Минук, перебив служанку.

— Как выходили они из одной комнатки. Сначала его милость барон Сиурд Тувлер вышел, а потом осторожно вышла госпожа моя.

— Когда?! Когда это было?!

— Несколько дней назад, милорд.

— А до этого или после?

— Не ведаю, милорд, не губите…

Минук Уулк прожигал взглядом валяющуюся у него в ногах служанку, а затем произнёс сквозь зубы:

— Останешься при госпоже, быть посему. Но будешь сообщать мне о каждом её шаге. Поняла?

— Да, милорд! Я всё поняла. Я буду молиться богам за вашу доброту…

Служанка залилась слезами благодарности.

— Иди прочь, — поморщился Минук.

— Но, как же я… — растерялась девушка, закрываясь стыдливо руками.

Наместник чертыхнулся, быстро накинул свою одежду и широким шагом покинул комнату.

Проводив его взглядом, девушка с пола перебралась на кровать, натянув одеяло, свернулась калачиком, вздрагивая в рыданиях.

В полутёмной комнате на подсвечнике оплывали три свечи. Язычки пламени подрагивали, немного разгоняя полумрак. Неверные, размазанные тени ползали по каменным стенам, сводчатому потолку, кровати. Вскоре девушка успокоилась. Она так и лежала, сжавшись в комок, невидящим остановившимся взглядом уставившись в узкое окно, где бушевала метель, завывал ветер, гоня по вечернему темнеющему небу низкие рваные тучи.

Прошло несколько дней, ставших для служанки настоящей мукой: следить за госпожой и улыбаться ей, а потом доносить наместнику…

Однажды девушка увидела, как графиня, уверенная, что никого в большой комнате задрапированной портьерами нет, извлекла из ларца какую-то тряпицу, развернула и начала толочь то ли траву, то ли листья, толком не получилось разглядеть. Первое, о чём подумалось — чёрная магия. Но госпожа не походила на колдунью. Второе, что пришло в голову — любовный приворот для барона, отчего почитание к госпоже почти пропало из сердца служанки: ей стало жалко господина. И вдруг пришло пугающее озарение — зелье для наместника?! Ну, конечно же! Госпожа и барон любовники, наместник им мешает… Это так потрясло, что она едва не выбежала из-за портьеры.

Графиня меж тем набрала немного размельченного, ссыпала в небольшой мешочек, сунула в отворот рукава, остальное убрала в замыкающийся ларец, спрятала ключик в раскрытом рыле кабаньей головы, укреплённой на стене среди других охотничьих трофеев, и покинула комнату.

С бешено колотящимся сердцем девушка извлекла ключик, открыла ларец, достала тряпицу и развернула. Перед ней было что-то мелко натолченное зелёного цвета.

«Разве может зелье выглядеть так? — подумалось тревожно. — А почему нет? Что я знаю об этом? Ничего. Надо взять и попробовать. Но на ком?!»

Рискнула набрать немного, завернула в батистовый платочек, быстро всё убрала и положила ключик на прежнее место.

Проверить зелье решила на одной из собак, свободно гуляющих по дворцу. По какой-то причине та невзлюбила девушку и всякий раз рычала, когда им приходилось встречаться.

Порошок служанка ссыпала в надрез на куске мяса и кинула его нелюбимой псине. Та недоверчиво обнюхала его, жёлтыми злыми зрачками подозрительно глянула на девушку и не стала жрать.

«Чтоб ты сдохла!» — гневно подумала служанка.

Когда собака с независимым видом ушла, девушка забрала мясо и направилась в псарню где, улучив момент, когда псарь отвлечётся от разговора с ней и отойдёт, бросила мясо какой-то гончей. Та подхватила его на лету и проглотила.

Служанка стала ждать, но ничего не происходило. Чтобы не вызвать ненужного подозрения, пришлось сослаться на дела и пообещать зайти позже. Псарь, плотоядно и многозначительно улыбаясь, проводил её к выходу.

Спустя пару дней, до неё дошёл слух, что в псарне издохла гончая. Отчего, никто понять не может.

Зато служанка поняла всё.

Снова стало страшно, но ещё страшнее быть вышвырнутой из дворца по прихоти наместника.

Несколько дней она раздумывала и решилась.

Опять набрала зелья, а при встрече с наместником и после его старательного ублажения незаметно высыпала всё в приготовленное заранее мясное блюдо, щедро приправленное зеленью.

Минук Уулк съел с удовольствием, сидя обнажённым на кровати, не озаботившись накинуть на себя платье.

Служанка изо всех сил старалась сохранить выражение учтивости и почтения. Ей это удалось. Наместник одарил её серебряной монетой, милостиво похлопал по щеке и ушёл.

Хална с застывшей на лице маской вежливости и лёгкой полуулыбкой на припухлых красивых губах внимала своему благоверному. Серые глаза опущены долу. Причиной тому служила тщательно скрываемая графиней неприязнь к супругу. Женщина опасалась, что глаза её выдадут, и наместник сумеет всё понять. Она и место выбрала в тени, устроившись в дубовом кресле с высокой прямой резной спинкой, не позволяющей принять расслабленную позу.

На Халне было длинное белое платье с узкими рукавами, голову покрывал белый платок, оставлявший открытым лишь лицо. Лоб стягивал неширокий золотой обруч, на тонких изящных пальцах, сжимающих тёмные дубовые подлокотники, сверкали драгоценные перстни с играющими на ограненных камнях бликами пламени. Жар огня в камине не доставал до женщины и она прилагала усилия, чтобы не трястись от холода. Очень хотелось подойти, согреться, но в этом случае Минук мог увидеть её глаза, а этого не хотелось.

Он, стоя у большого камина с весело пылающим огнём, поворачивался к пламени то спиной, то боками, согреваясь от холода большой залы с высокими потолками и узкими стрельчатыми окнами с небольшими цветными квадратиками стёкол в деревянных рамах. В окна падал свет холодного зимнего солнца, а на крестовинах сквозь стёклышки просматривался нанесённый прошедшей метелью снег. Минук испытывал странный озноб, тело пронизывал не только холод большой залы, но и какой-то иной холод, от него не согревал даже жаркий огонь. Придворный лекарь ничего не смог определить и предположил, что господин занемог из-за метели, выдувающей всё тепло комнат. Подумав, Минук согласился, решив, что недуг пройдёт.

Наместник был облачён в нарядный кафтан с отложным ожерельем на воротнике, обшитым драгоценными камнями, с золотыми петлицами и кистями спереди, с кружевами на запястьях у рукавов. Отороченный мехом, застёгнутый встык на восемь петлиц столь нелепый кафтан с длинными рукавами и полами делал невысокого мужчину смешным в глазах супруги — дамы с хорошими манерами, вкусом, благородного происхождения.

Но это мало беспокоило Минука. Не так давно он узнал о тайной связи нелюбимой жены. Потом собирал воедино всё рассказанное служанкой, готовился и мысленно выстраивал предстоящую беседу. А разговор желал провести так, чтобы графиня не смогла взять верх, как это всегда случалось, особенно, если он пытался давить.

Себе он признавался, что невольно заискивает перед супругой из-за умения держаться с недоступным ему холодным достоинством. Это можно в себе развить при желании. Но настоящее оно только у впитавших его с молоком матери, полученное в наследство, как и титул.

О-о, как презирал себя Минук за неумение быть похожим на Халну! Он всегда тушевался перед её доводами, бьющими в цель, как стрела искусного лучника. Иной раз одной фразой она разрушала всё хитро задуманное.

Как заявить о её неверности? Сослаться на служанку? Бесполезно. Графиню таким доводом не возьмёшь, ещё и высмеет в ответ.

Вот если б застать Халну в объятьях барона! И что в этом случае? Сиурда Тувлера Минук боялся, едва находя сил, не показывать этого. Что бы он сделал? Вызвал барона на поединок? Ему ли тягаться с воином, побывавшим не в одной грозной сече! Да не в сторонке на холме, а в самой гуще, где титулы и состояние не имеют значения, где важны только сила, ловкость и отвага. Нет, конечно не вызвал бы. А что тогда? Повелел заковать в кандалы? Кто бы посмел их надеть на фаворита короля?

Так что же делать? Стоит ли затевать разговор? Ведь всё равно они холодны друг к другу. Может, сделать вид, что ему ничего не известно? Но как жить с позором в сердце? Интересно, как долго они уже вместе, пользуясь его неосведомлённостью? Барон при дворе уже не первый год. Пожалуй, «при дворе» неверно сказано. Сиурд Тувлер, впрочем, как и все аджеронские дворяне, держался особняком, ясно давая понять, что Минук Уулк всего лишь наместник, его задача исправно собирать дань, но никак не повелевать.

Разглядывая неверную супругу, отчего-то в этот раз упорно не желающую смотреть на него спокойным и даже надменным взглядом, наместник вдруг окунулся в воспоминания.

Ещё в самом начале он довольно быстро понял, что кичливая аджеронская графиня никогда не полюбит его, сына простого рыбака, волею богов вдруг нежданно-негаданно ставшего наместником, почти королём. Для него это и вправду было каким-то чудом.

После кровопролитного сражения, когда погибли Атуал Третий и его королева, войско аджеронов беспрепятственно продвигалось к Пиерону. Захватчики довольно милостиво относились к простолюдинам, опасаясь серьёзных волнений. Они не собирались порабощать побеждённых, потому как знали, что взамен получат озлобленный народ, воевать с ним не только бессмысленно, но и опасно. Гораздо проще поставить над ними соотечественника и с его помощью собирать дань.

Победители не жгли городов и сёл, не разрушали храмов, хоть и считали колмадорийцев еретиками. Те уже прослышали о поражении своего войска и о том, что аджероны поступают не как захватчики. Поэтому городские ворота отворялись при их виде. Старшины от гильдий купцов, цеховых ремесленников, торгового люда шли на поклон и, скрепя сердца, гнули спины. По ним вопреки ожиданию не гуляли плети и это частично смиряло побеждённых с печальной участью.

Минук помнил день, когда боги обратили на него взоры, когда жизнь сделала крутой поворот. Он вернулся с хорошим уловом, прослышал о победе аджеронов и приготовился к худшему. Однако появившиеся через несколько дней передовые отряды чужеземцев не злодействовали. Подошедшее войско стало большим лагерем на холмистой пустоши, протянувшейся вдоль морского побережья на много дневных переходов.

Аджероны не только не своевольничали, успокоив тем самым простолюдинов, ожидавших самого плохого от завоевателей, но даже покупали у людей рыбу и эль. Минук сумел быстро распродать весь улов и уже собирался снова в море, пока шла путина, пока войско не снялось с лагеря, пока есть возможность заработать медяков. Он готовился спустить на воду лодку, как вдруг увидел богато одетых всадников, окружённых закованной в доспехи кавалерией с колышущимся лесом копий. Разодетый господин, сидя на чёрном как смоль молодом жеребце, что-то говорил спутникам, а те, улыбаясь, кивали в ответ. Вскоре от отряда отделились три всадника и спустились к морю. Тот, что был в центре, обратился к Минуку:

— Как зовут тебя, колмадориец?

— Минук Уулк, господин. Но я не колмадориец, я из народа хáррасов. Все мои предки были рыбаками, испокон веку жили на этих землях и промышляли рыбной ловлей.

— Мой король Инегельд Пятый желает назначить тебя наместником Колмадора, — произнёс всадник, пристально следя за реакцией простолюдина.

Минуку показалось, что он ослышался или аджероны решили посмеяться над ним.

— Как будет угодно вашему королю, господин, — сдержанно ответил Минук, неумело согнувшись в полупоклоне, ожидая взрыва смеха.

— Я не шучу, рыбак, — высокомерно сказал всадник. — Следуй за мной…

Так и оказался Минук Уулк в столице, чьи ворота перед войском аджеронов распахнулись, как и ворота иных городов, ибо молва всегда идёт впереди. Все уже знали, что аджероны в отличие от тех же энгортов никого не грабят, не убивают, не пытаются обратить в свою веру, не угоняют в полон, не сажают на колья. Да, они враги, захватчики, но к тем, кто принимает их волю, не поднимает на них меч, они милостивы, хоть и заносчивы.

Поначалу Минук словно несмышлёныш глазел по сторонам, бесконечно конфузился и всё ожидал, что вот-вот прогонят. Его повсюду сопровождали советники-аджероны, а он лишь озвучивал их волю. Опустел дворец погибшего короля Атуала Третьего. Бóльшая часть вельмож полегла в сражениях, другие предпочли добровольное изгнание, тем более что и аджероны никого при дворе наместника насильно не удерживали. Более того, они позволили Минуку приблизить соплеменников.

Оставшиеся вельможи, решившие присягнуть наместнику, не могли смотреть без содрогания на это сборище рыбаков, осквернивших чертоги династии Саорлингов, правивших Колмадором не одно столетие. Но сделав первый шаг, надо делать и второй… Так что вельможам ничего не оставалось, как терпеть и улыбаться льстиво новому господину, возвысившемуся по прихоти Инегельда Пятого.

Шли годы.

Минуку стало ясно, что графиня бесплодна. Его надежды заполучить наследника благородных кровей и возвысить свой род, рухнули. Супруги, ставшие таковыми по чужой воле, всё более отдалялись друг от друга. Самого наместника, признаться, устраивало такое положение вещей: теперь не нужно делить ложе с холодной и бесчувственной рыбой, как он мысленно называл Халну. Радость в любовных утехах нашлась со служанками и кухарками, с ними он был на равных, не натыкаясь на холодные взгляды, язвительные улыбки. А возможность порадовать какую-нибудь хорошенькую девицу серебряной монетой возвышала в собственных глазах многократно.

Наместник понимал, нелюбимая жена времени даром не теряет и укрепляет своё положение. Особенно его власть пошатнулась после разгрома войска под Тафакором. Народ зароптал. Это беспокоило, но как утихомирить подданных, он не знал. К тому же ещё появился этот Посвящённый. Говорят, из бывших купцов. Люди за ним ходят толпами, внимая каждому слову, передавая его речи из уст в уста.

А теперь вот нежданно свалилась неверность нелюбимой супруги, опозорившей своим прелюбодеянием…

Размышления наместника прервала графиня.

— Вы хотели поговорить со мной, милорд. Я слушаю вас.

Минук Уулк не преминул отметить, что обращение «милорд» в устах неверной супруги прозвучало несколько насмешливо. Может, ему показалось? Может, он пытается услышать в каждом её слове подвох? А что же ещё? Разве прежде это обращение звучало иначе? Нет. Оно всегда звучало с едва уловимой язвительностью. Так, как это умеет графиня. И вообще, она всегда презирала его. Вот и сейчас делает вид, будто бы ничего не произошло. Но почему эта еретичка отводит взгляд, что так не свойственно ей? Наместник вновь почувствовал окатившую изнутри волну странного холода. Внезапные приступы недомогания приходили всё чаще, отнимая все силы, отчего темнело в глазах, слабели ноги, хотелось лечь, чтобы не чувствовать головокружения.

Минук опять заметил быстрый испытующий взгляд графини. Как только взгляды встретились, Хална тут же опустила глаза.

«Что же эта проклятая еретичка не смотрит на меня как всегда — с холодным безразличием? Что-то здесь не так», — вновь подумал он, продираясь сквозь туман, окутавший сознание, чувствуя, как отступает внезапный недуг, делая его прежним.

— Миледи, я хотел поговорить с вами о бароне Сиурде Тувлере, — произнёс Минук, делая усилие, чтобы прогнать остатки недомогания.

— Со мной? О бароне? — довольно правдиво удивилась Хална, на этот раз глядя прямо на нелюбимого супруга.

— С вами, миледи, — подтвердил наместник, чувствуя, как приступ овладевает им с новой силой. Пришлось облокотиться на прогретую стену камина.

— Но почему бы вам, милорд, не поговорить с самим бароном, когда он вернётся после проверки войска? Вы ведь знаете, что барон регулярно проверяет его, особенно теперь, когда энгорты хозяйничают на южных рубежах и только зима остановила их продвижение на север.

Минук предупреждающе поднял руку, зная, куда клонит графиня. Она намеренно не скажет ничего, что могло бы бросить тень на его персону, но недосказанность как всегда сильнее прямого обвинения: мол, сам наместник не способен командовать войском и оставил уже одно на растерзание энгортам. А вот барон добровольно взвалил эту ношу и волнуется о безопасности чужой земли более тех, кому следовало бы побеспокоиться по-настоящему.

— Миледи, этот разговор касается не только барона, но и вас, — сказал Минук и тут же согнулся в приступе неожиданной боли, пронзившей живот раскалённым клинком.

Чтобы не упасть, судорожно схватился за решётку камина, чувствуя, как нестерпимо жжёт пальцы, не в силах оторваться от неё. Хрипло вдохнув, увидел непонимание в глазах Халны и неприкрытую ненависть.

Его осенило страшное озарение.

«Отравила… Проклятая еретичка!!! Она отравила меня!», — с ужасом понял Минук.

Собрав волю в кулак, произнёс:

— Я знаю, вы ненавидите меня, и знаю о вашем прелюбодеянии…

Несмотря на самообладание, графиня вздрогнула, нервно застучала пальцами по подлокотнику.

— Да, знаю… — через боль усмехнулся наместник.

Хална вновь стала бесстрастной, как бы говоря всем видом: ну, что ж, раз знаешь, то мне увиливать нечего.

А Минук продолжал:

— Но зачем… Зачем травить?

И опять самообладание оставило графиню.

— Ваши глаза, миледи, говорят, что я прав…

По шепчущим губам недоумевающей супруги ему удалось понять:

«Ему и это известно… не может быть… слишком быстро…»

— Ах, вот как! Слишком быстро? А вы желали насладиться зрелищем моего медленного угасания?

— Милорд, вы подозреваете меня в ужасном! — воскликнула Хална.

— Оставьте, миледи! Вы прекрасно знаете… О, боги… Как больно…

Вдруг женщина изменилась. От растерянности не осталось и следа. Она встала с кресла, сделала несколько шагов к камину.

— Молись богам, безродный самозванец, — с ненавистью сказала Хална. — Они прогонят твою тень в Эрид раньше, чем я предполагала. Ну что ж, тем лучше!

Собрав последние силы, Минук рванулся к графине. Платье Халны затрещало, женщина испуганно вскрикнула, возглас растворился в большой холодной зале. Она вцепилась ногтями в лицо наместника, раздирая его в кровь, однако тот свалил женщину на стылые каменные плиты, нанося удары ногами, обутыми в сапоги с загнутыми вверх носками. Хална утробно охала, пытаясь отползти от рассвирепевшего мужа, но Минук Уулк рыча, топтал её. Боль отпустила, сознание прояснилось, он вымещал всё накипевшее за долгие годы: её заносчивость, презрение, прелюбодеяние с несносным бароном, подсыпанный яд, подлое предательство…

Неширокий золотой обруч и белый платок слетели с головы женщины, открыв светлые волосы. Минук схватил их и начал стукать графиню головой об каменный пол. Глухие пугающие звуки следовали один за другим, женщина уже не вскрикивала, тело безвольно вздрагивало под ударами…

Остановиться наместник смог лишь, когда увидел, что длинное белое платье пропиталось между ног кровью из чрева, а под головой медленно расползалась маслянистая тёмно-красная лужа…

Заглянувшая в зал служанка пронзительно завизжала, увидев два тела, лежащие рядом. На крики поспешила стража, тяжело топая, бряцая амуницией.

Вскоре в зале было не протолкнуться. Стоял гул взволнованных голосов, суетились слуги. Наконец, появился запыхавшийся от бега лекарь, протиснулся сквозь толпу, присел перед неподвижными телами, аккуратно прикоснулся рукой к шее графини, поджал тонкие губы и отрицательно покачал головой. По залу пронёсся вздох огорчения. Когда же лекарь осмотрел наместника и удовлетворённо кивнул, никто не произнёс ни звука, лишь было слышно, как постреливают в камине охваченные огнём поленья.

Сиурд Тувлер вернулся рано утром, едва начало светать.

Страшную весть о смерти графини барону принёс посыльный, с ужасом ожидая неминуемой расправы. Однако Тувлер не тронул вестника. Немедленно вскочив на коня, он понёсся в Пиерон. Окружённый верной сотней закованных в латы всадников, барон верхом скакал всю ночь, не жалея коня, разрывая шпорами его кровоточащие бока.

Дробный цокот копыт, разносящийся по узким каменным улочкам Пиерона, стража услышала издалека. Вскоре на прямой улице, ведущей к главным воротам замка, появились всадники с колышущимся над ними частоколом копий. Лошадиные морды покрылись инеем, ноздри тяжело дышали, горячий пар дрожал на морозе, с губ летела пена. Чуть вырвавшись вперёд, на смоляном жеребце нёсся всадник в чёрной кольчуге и остроконечном шлеме, с развивающимся за плечами красным плащом. На его круглом щите стражники разглядели герб Тувлеров — на сером поле чёрный орёл с расправленными крыльями, с хищно приоткрытым клювом, держащий в острых когтях извивающуюся чёрную змею. Над орлом искусной чеканкой набито: «Отвага и честь». Каждый хоть раз видевший щит барона, запоминал этот короткий и ёмкий девиз, никем из рода ни разу не нарушенный.

Послышалась команда, заскрипели цепи, опуская через глубокий ров ворота, стальная решётка поползла вверх. Конный отряд на всём скаку ворвался во внутренний дворик, сразу заполнив его. Слышался храп лошадей, стук подков, бряцание оружия, команды десятников, приказывающих спешиться.

Барон спрыгнул с коня, бросил поводья оруженосцу, передал щит и копьё, и бегом, прыгая через ступеньку, заспешил в замок, придерживая у левого бока прямой меч.

Увидев склонившихся перед ним слуг, Сиурд пророкотал:

— Где?!

— Тело госпожи в её покоях, — робко ответил один из слуг, склонившись ещё ниже.

Тувлер быстрым шагом направился туда. Его красный плащ из тонкой шерсти крылом подлетал за спиной, окровавленные шпоры тревожно звенели по плитам, вторя тяжёлым шагам и позвякивающим кольчужным колечкам.

Толкнув обеими руками створки дверей, Сиурд увидел много горящих толстых свечей, пламя затрепетало под потоком ворвавшегося холодного воздуха. Тувлер стремительно пересёк комнату, не обращая внимания на склонившихся служанок в чёрных одеждах и белых платках, плотно покрывающих головы, оставляя открытыми лишь бледные лица. Развивающийся плащ погасил несколько свечей. Служанки тут же зажгли их вновь, притворив распахнутые створки.

Барон бросил быстрый взгляд на кровать графини под балдахином, убранную чёрным шёлком без единой складки, придававшему ложу торжественно-мрачный вид, и прошёл к возвышению, где прежде стоял длинный стол и стулья с высокими спинками. Сейчас здесь на неширокой скамье лежало тело Халны, обряженное в белые длинные одежды. Белый платок закрывал её волосы, резко контрастируя с неживой маской спокойного лица.

Служанки постарались, замазав все синяки и кровоподтёки, придав лицу умершей госпожи спокойно-отрешённый вид.

Опустившись на колени перед телом, барон склонил в молчании голову, сняв шлем, отчего светлые волосы рассыпались по могучим плечам. Молчание длилось долго. Никто не смел шелохнуться. Только пламя многочисленных свечей едва трепетало, разгоняя полумрак комнаты.

Глубоко вздохнув, барон поднялся с колен и вышел из покоев графини. За дверями он увидел начальника стражи замка.

— Наместник, — прогудел Тувлер, уставившись на старшего стражника.

Тот увидел страшные глаза и невольно сравнил их с глазами любимой собаки барона, с которой Тувлер ходил на медведя. Начальник стражи много раз помогал выгонять медведя из берлоги. Огромная псина без единого рыка бесстрашно бросалась на зверя, смыкая челюсти на его глотке, не замечая острых когтей, вырывающих из неё куски мяса вместе с густой длинной шерстью… А барон вгонял в медведя острую рогатину, не позволяя зверю подняться с окровавленного снега.

— Наместник в своих покоях. Он при смерти, — ответил с поклоном начальник стражи.

Сиурд Тувлер отправился туда. Войдя в покои Минука, увидел слуг и лекаря, сидящего подле кровати, где лежал наместник.

Слуги и лекарь встали, склонившись перед вошедшим господином. Тувлер прошёл к кровати и посмотрел на лежащего. Его вид был жалок: осунувшееся бледное лицо, покрытое бисеринками пота, потемневший провал рта с вырывающимися хрипами из слабо вздымающейся груди.

Тусклые запавшие глаза наместника остановились на бароне, дыхание на миг прекратилось.

— А-а, барон… — прошептал Минук. — Эта еретичка… твоя любовница… отравила меня… Но я раньше отправил её в Эрид… Она ждёт тебя там…

Лицо Тувлера исказила гримаса гнева. Он протянул руки к голове Минука и с хрустом свернул ему шею…

Последнее, что почувствовал наместник — запах лошадиного пота от кожаных перчаток. Его сознание пронзила нестерпимая боль, и окутал мрак.

Не оглядываясь, барон вышел прочь.

Халну хоронили на следующее утро. На площадке самой высокой крепостной башни замка соорудили помост из поленьев, на него уложили завёрнутое в белый саван тело графини.

Оставшись один, барон стоял с зажженным факелом в руке. Северный ветер трепал его разметавшиеся волосы и чёрные одежды, норовя задуть пламя факела. Не замечая холодных порывов и секущих лицо колючих снежинок, Сиурд Тувлер смотрел на тело. Взгляд был мрачнее туч, несущихся по серому небу. Губы зашептали молитву:

Преклонись пред богами, поднеси им цветы,

Собранные тобой в последнюю дорогу.

Цветы не видны, как и тень твоя,

Земные цветы вянут и опадают.

Тело твоё разрушится точно так же,

Но тень твоя, вознесённая в Силон,

Будет вечна, как и цветы, собранные тобой.

Спазм перехватил дыхание Сиурда. Он крепко зажмурился, по щекам скатились две слезинки. Будь кто-то рядом, он не смог бы сказать наверняка: слёзы горести это, или резкие порывы ветра выбили из серых глаз две скупые слезы. Подойдя к помосту, барон сунул факел в поленья и отошёл на прежнее место. Пламя жадно лизнуло сухие дрова и поползло по ним вверх, всё более расширяясь, начав гудеть, распространяя жар…

Прах Халны развеяли над замком.

Тувлер приказал сбросить тело Минука в заметённый снегом ров, где умершего растерзали бездомные собаки, устроив яростную грызню.

Ещё через день из Аджера прибыл гонец с тяжёлым известием: умер король Инегельд Пятый. На трон взошёл его сын Ренвальд Первый из рода Атмунов.

Последней волей умершего короля было смещение Минука и назначение барона Сиурда Тувлера наместником Колмадора. Также гонец сообщил барону, что Ренвальд Первый ждёт прибытия барона в столицу Аджера — Сáнтор для коленопреклонения перед новым королём.

Сухо кивнув, барон ответил:

— Я прибуду в Сантор.

После этого он отпустил гонца, позволив ему отдохнуть, а затем возвращаться назад.

Пообещав прибыть в столицу, барон помнил о данном Халне обещании занять трон Аджера. Он присягал прежнему королю, а новому не станет. И никакой измены в этом Сиурд для себя не находил.

Оставшись один в тронном зале, Сиурд Тувлер остановился в его середине, глядя на разукрашенный золотом трон, где восседали колмадорийские короли из династии Саорлингов. Теперь трон безраздельно принадлежит ему. Ничего что Минук Уулк своим седалищем осквернял его многие годы. Ничего. Теперь он разгонит весь этот сброд, всех этих рыбаков возомнивших о себе как о людях благородного происхождения.

Барон не спеша прошёл к трону и сел в него величаво.

Первое желание Халны исполнено.

Глава VI

Велеурд Уфтал

Князь твёрдо решил, что этот поход для него закончен. Вернувшись со своей сотней всадников из-под Динунта к месту сражения, Велеурд Уфтал пришёл к палатке военачальника энгортов, установленной на одной из возвышенностей пустоши, где победители продолжали грабить погибших колмадорийцев. Законная добыча принадлежала победителям. Между ними будет поделен захваченный обоз, а вскоре — и добро жителей почти побеждённого Тафакора.

У большой шатровой палатки стража преградила путь вельможе, скрестив копья. Старший кивком головы поприветствовал Велеурда и сказал, что должен известить военачальника о прибытии князя.

Пока он ходил, вельможа спокойно осматривал место прошедшей битвы, вспоминая, как со своей сотней на всём скаку врезался во фланг колмадорийской фаланги, круша и рубя всех. Славная была сеча. Велеурд удовлетворённо вздохнул, бросив недовольный взгляд на соседнюю возвышенность с торчащими вверх кольями и насаженными телами врагов. Он не приветствовал такой расправы над побеждёнными. Бессмысленная жестокость энгортов ему не нравилась. Но это их дело. Он нермутанский князь и здесь по своему желанию. А сейчас пришёл сообщить, что возвращается домой. Для него поход закончен.

Начальник стражи вышел и приглашающим жестом предложил Велеурду пройти за полог.

Внутри было душно и непривычно темно после яркого солнца.

Постояв за пологом, свыкнувшись с полумраком, князь увидел восседавшего на топчане военачальника энгортского войска. В луче солнечного света, падающего через окно на ноги сидящего, медленно плавали мельчайшие пылинки.

Военачальник был в полном боевом снаряжении, на коленях покоился короткий прямой меч в ножнах, а рядом прислонённый к топчану стоял круглый выпуклый щит, посечённый многочисленными ударами, с несколькими дырками от стрел.

— Приветствую тебя, Герт Ульрис, — сказал князь.

— Приветствую тебя, Велеурд Уфтал, — ответил военачальник, вставая с топчана. — С какой вестью пожаловал, князь?

— Обоз захвачен, да ты, наверное, уже знаешь об этом.

Военачальник кивнул.

— Я пришёл сообщить, что возвращаюсь в Нермутан.

— Почему? — удивился Ульрис. — Поход только начался. Ты сможешь побывать ещё во многих славных сражениях. Ты ведь за этим здесь, князь? Добыча тебя не интересует, я знаю.

— Да, я достаточно богат и мне есть чем платить моим воинам, — согласился Уфтал. — Я здесь ради славы, так же как и ты, Герт Ульрис. Только ты пришёл сюда во славу своего короля Фрелафа Октара — владыки Энгорта, да ниспошлют ему боги долгие лета. А я бегу от праздности и скуки, разъедающей меня в моих владениях.

— Тогда почему ты возвращаешься в самом начале похода, князь?

— Случившееся знамение говорит мне, что этот поход для меня окончен. Я получил подтверждение знамению.

— Что же ты узнал? — заинтересовался Ульрис.

— Это касается меня одного, — ответил Уфтал, не желая говорить о своей добыче: это не понравится военачальнику, исполняющему волю короля — убить всех, исповедующих Откровения Предтечей.

О том, что пленница может почитать других богов кроме Предтечей, князь не допускал и мысли: слишком уж мало найдётся колмадорийцев, исповедующих каноны Учения Трёх Великих Первопредков.

— Монахи растолковали мне это знамение. Они недавно были у меня, — задумчиво ответил Герт Ульрис. — Они говорят, поход будет удачным, мы разобьём колмадорийцев и до зимы захватим все их южные земли, а с весной двинемся дальше на север.

— Аджероны вряд ли легко откажутся от своих вассальных земель, коими считают весь Колмадор. Твой король рискует поссориться с королём Аджера Инегельдом Пятым, — ответил Велеурд.

— Так вот почему ты уходишь, — усмехнулся Ульрис. — Тебя, князь, беспокоит гнев аджеронов?

Велеурд почувствовал, как ярость всколыхнула сердце, кровь прилила к лицу. Рука сама легла на рукоять меча.

Военачальник опять усмехнулся и сказал примиряющим тоном:

— Остынь, князь. Мне известна твоя отвага. Жаль, что ты уводишь своих отчаянных воинов. Они мне ещё пригодились бы. Если бы ты был обычным наёмником, я выставил бы неустойку за отказ от дальнейшего участия в походе. Но твоё благородное происхождение и добровольное участие в этой войне без требования вознаграждения, даёт тебе право на такое решение. Можешь уходить.

Велеурд склонил голову в знак признательности и покинул душную палатку, на миг зажмурившись от яркого солнца, часто моргая, вновь привыкая к нему.

Вернувшись к своим воинам, он отдал приказ к выступлению, став во главе отряда.

Конная сотня под многочисленными взглядами энгортов, тронулась вперёд, окружив небольшую крытую повозку, запряжённую двумя лошадьми, переваливающуюся на ухабах дороги, ведущей к Тафакору.

Очень многим хотелось бы знать, кого это нермутанский вельможа укрывает в повозке, но никто не решался задать такой вопрос, ибо из палатки военачальника он вышел без помех, стража не остановила его. Знать он, как и прежде волен в своих действиях.

Дальше от осаждённого города дорога шла на юг, петляя, поднималась на перевалы Химадайских гор, отделяющих Колмадор от Энгорта, спускалась на его плодородные равнины, пересекала всю территорию королевства, теряясь в степях Альгамра, за которыми находилось княжество Велеурда Уфтала — верного вассала Онрикта Великолепного, императора Нермутана.

Для Ойси Кауди потянулись бесконечно долгие дни и ночи неволи. Впрочем, относились к ней вполне сносно, обеспечив возможность хотя бы немного ухаживать за собой во время долгого перехода. Она уже не вздрагивала при каждом приближении воинов, старшим над которыми оказался тот самый, что спас её от двух энгортов и взял в полон.

И всё же девушка не перестала бояться, сознавая, что она — невольница, не понимая, куда её везут и зачем. Она не решалась заговаривать с этим воином, смотревшим на неё странно, совсем не так, как смотрит хозяин на рабыню. А он, словно видя её мысли, не переступал некую незримую черту, за которой Ойси ощущала себя в обманчивой безопасности, находясь среди врагов, напавших на её страну, сделавших её рабыней. Ей было любопытно, что означают скрещённые под короной секиры, что написано на щите воина? Наверное, что-то очень воинственное.

Особенно девушка испугалась, когда поняла, что они уже пересекли границу Энгорта и едут по его территории. Она решила, что здесь её продадут в рабство, и молила богов о быстрой смерти, плача в крытой повозке о своей горькой доле.

Но всё оставалось по-прежнему, отряд продолжал свой путь, останавливаясь на ночлеги под открытым небом, минуя постоялые дворы, таверны, объезжая стороной укреплённые города, замки вельмож, деревни, по пути покупая необходимое у крестьян.

Постепенно Ойси успокоилась и уже с интересом рассматривала окрестности и людей. С каждым днём становилось всё жарче, природа менялась, удивляя девушку невиданными ранее деревьями, растениями и цветами. Для неё, прожившей всю небольшую жизнь в суровом климате северо-востока Колмадора, это было очень непривычно, вызывая живое любопытство.

Энгорты жили своей жизнью, мало отличавшейся от жизни колмадорийцев. Разве что одежды уже были другими и гораздо чаще встречались темноволосые люди с более загорелой кожей, не такой, как у неё самой.

День сменялся ночью и снова наступал день. Отряд продолжал свой путь. Насыщенные зеленью пейзажи не переставали удивлять девушку, не привыкшую к столь ярким краскам, радующими глаза сочностью и богатым разнообразием. Ойси не могла понять, как люди, живущие в этих благодатных краях, могут быть так жестоки с теми, кто верит иначе? Зачем им нужен Колмадор, где снега по полгода укрывают промёрзшую землю, где лето короткое и прохладное, но такое желанное после долгой суровой зимы? Милый её сердцу край остался далеко позади. Что ждёт её в конце пути? Зачем она нужна этому суровому на вид, молчаливому воину, смотрящему на неё таким странным взглядом голубых глаз? От них сердце девушки начинало биться учащённее в ожидании грубости или окрика. Но незнакомец молчал, разговаривая только со своими людьми на непонятном для Ойси языке.

Таким же взглядом смотрел на неё Эрл Сур, нежданный спаситель, выкупивший её у купца. Пылкий юноша сразу же признался в своей любви, смутив прямотой и поспешностью.

О том, что этот суровый незнакомец может испытывать к ней подобные чувства, Ойси не допускала и мысли, считая его своим врагом. Ведь он сражался против колмадорийцев, участвовал в захвате обоза, её взял в полон. Боги отчего-то суровы к ней. Видимо, она недостаточно хорошо возносит им свои молитвы.

Что стало с Эрлом? Наверное, он сложил голову в сече.

От этих мыслей девушке становилось грустно, но слёз о юноше у неё не было.

В один из дней перед путниками показались очертания замка. При приближении стены из серого камня становились всё выше. Крутой вал и глубокий ров делали замок ещё неприступнее.

Навстречу путникам выехал небольшой отряд воинов облачённых в доспехи, с копьями и щитами. Они приближались, пустив лошадей рысью. Путники остановились, поджидая всадников.

Ойси вслушивалась в начавшийся разговор, не понимая ни слова.

Разговаривали двое.

— Мой господин, граф Молон Толлинг, владелец этого замка и этих земель, вассал его величества Фрелафа Октара, короля Энгорта, да будут благосклонны к нему боги, приветствует вас в моём лице, и спрашивает, кто вы и с чем пришли? — спросил всадник, выехавший вперёд.

В правой руке он держал пику с прикреплённым вымпелом зелёного цвета с изображённым в прыжке леопардом.

— Я князь Велеурд Уфтал, вассал Онрикта Великолепного, императора Нермутана, возвращаюсь в мои владения с моими людьми из похода на Колмадор, — ответил Велеурд.

— Мой господин будет рад видеть князя и его людей у себя в гостях. Вы отдохнёте от долгого пути и поделитесь новостями с севера.

— Новости с севера усладят слух досточтимого графа, — ответил Велеурд. — Колмадорийцы разбиты у Тафакора. Ко времени моего отъезда удалось ворваться в город. Он будет захвачен, это несомненно. Герт Ульрис опытный военачальник, а войско вашего короля, да ниспошлют ему боги долголетия, не знает поражений. Передайте мои извинения графу за отказ от гостеприимства: мы спешим домой, чтобы и туда первыми доставить радостную весть.

Выглядывая из небольшого окошечка повозки, слушая незнакомые слова, Ойси увидела красивый цветок, растущий у обочины. Ей захотелось сорвать его, почувствовать запах, потрогать чудные лепестки. Она вышла из повозки.

Разговор тут же смолк. Подданные графа с удивлением смотрели на светлокожую незнакомку с длинными распущенными светлыми волосами.

Девушка сорвала цветок и вновь скрылась в своём убежище.

— Позвольте спросить у вас, князь, кто это? — вкрадчивым голосом полюбопытствовал собеседник Велеурда.

— Это моя рабыня. Я взял её в полон во время захвата обоза.

— Она колмадорийка? — скорее утвердительно, чем вопросительно поинтересовался энгорт.

— Да, — кивнул Уфтал.

— Значит, она последовательница Откровений Предтечей, — с презрением сказал собеседник. — Волеизъявлением нашего короля, все исповедующие Откровения должны быть убиты. Её нужно посадить на кол. Это будет хорошим развлечением для его светлости графа Молона Толлинга.

— Передайте графу, что я сам решу, как мне поступать с моими рабами. Освободите дорогу, — спокойно ответил Велеурд.

— Как будет угодно вашей светлости, — почтительно склонился в седле энгорт.

Он сделал знак, и всадники поскакали в замок.

Велеурд в свою очередь пришпорил коня, и отряд крупной рысью отправился в дальнейший путь.

На закате путники расположились на отдых возле небольшого ручья с прозрачной водой. Ручей огибал рощицу диких яблонь. Выставив первую стражу, остальные принялись рассёдлывать лошадей, разжигать костры. Ойси сидела возле повозки, предоставленная самой себе, держа тот самый уже увядающий цветок.

Всё случилось неожиданно.

Одновременно с просвистевшей стрелой тяжело осел один из воинов, стоящий на страже. Крепкая стрела пробила кольчугу с левой стороны груди, глубоко войдя в тело.

Второй лишь наполовину успел выхватить меч из ножен, как ему в горло впилась ещё одна стрела, пробив шею насквозь, застряв стальным наконечником в бармице. Воин опрокинулся на спину, судорожно схватился обеими руками за стрелу, горлом издавая булькающие и сипящие звуки, его грубое лицо исказила гримаса боли, изо рта хлынула кровь.

— К оружию! — крикнул Велеурд.

Воины бросились к коням, а из яблоневой рощицы вырвался отряд всадников, размахивая обнажёнными клинками. Мелькнул развивающийся зелёный вымпел с изображённым в прыжке леопардом. В высокой траве, ломая стебли, сбивая с цветков пыльцу, завертелась бешеная круговерть рубки. Дробно стучали подкованные копыта, ржали лошади, яростно кричали люди, звенели сшибающиеся клинки, лязгая по щитам и кольчугам. Из рощицы продолжали бить лучники, падали раненные и убитые, марая кровью зелень поляны, метались потерявшие седоков лошади.

Ойси бросилась в повозку, со страхом глядя через оконце на кровавую остервенелую свалку. Вдруг всё окошечко заслонило лицо с хищным оскалом и злыми глазами. Девушка испуганно взвизгнула, и тут же лицо исказилось мукой боли, а из тонкой стенки повозки, пробив её, выскочило окровавленное остриё клинка. Клинок исчез, вместо одного лица возникло другое — гневное, забрызганное кровью лицо этого странного воина, взявшего её в полон.

— Держитесь крепче! — крикнул он.

Девушка не сразу поняла, что к ней обращаются по-колмадорийски. Она ухватилась за поручень, и её начало швырять и мотать от бешеной скачки.

Сколько это продолжалось, Ойси не смогла бы сказать наверняка, но силы её были почти на исходе, всё тело болело от ушибов, как вдруг повозка остановилась. Девушка замерла, прислушиваясь. Дверца резко распахнулась, Ойси увидела своего спасителя.

— Жива? — спросил он коротко.

Девушка, измотанная скачкой, ещё не пришедшая в себя, мелко покивала, непроизвольно поправляя волосы и одежду.

Дверца захлопнулась. Повозка снова тронулась, но уже спокойно, как прежде, до неожиданного нападения. Ехали всю ночь без остановок. Остановились только на рассвете. Дверца опять распахнулась.

— Можете выйти, — сказал князь.

— Вы говорите на моём языке? — спросила девушка.

— Говорю.

— Кто вы? Куда везёте меня? Зачем я вам нужна?

— Меня зовут Велеурд Уфтал. Я нермутанский князь. Мы едем в мои владения. Я собираюсь взять вас в жёны.

— Что-о??? Не бывать этому!!! Я никогда не стану женой энгорта!!! — возмущённо воскликнула Ойси. — Я лучше умру!

— Я не энгорт. Я нермутанский князь. И вы не умрёте. Я не для этого спасаю вас. Как ваше имя?

Девушка сердито топнула.

По припухлым губам князя скользнула быстрая улыбка, а взгляд голубых глаз проникал в самое сердце Ойси.

— Вы желаете выйти? Или мы тронемся дальше и уже до вечера я не разрешу вам покинуть повозку.

— Я сделаю это когда захочу! — запальчиво произнесла Ойси.

— Из-за вашего легкомыслия, когда вам захотелось сорвать цветок, я потерял половину своих людей, — ровным тоном произнёс Уфтал.

Девушка почувствовала неловкость.

— Вы не предупреждали меня о том, что нельзя выходить при посторонних, — заявила она.

— Странно, что вы не знали этого, находясь в стране, народ которой не только вступил в войну с Колмадором, но и ненавидит всех, исповедующих Откровения Предтечей.

— А вы? Вы тоже ненавидите нас? Каким богам поклоняетесь вы?

— Я чту Откровения Предтечей.

Глаза девушки непроизвольно расширились от удивления.

— Но… вы же напали на Колмадор… А как же энгорты, ведь они убивают всех последователей Откровений? Почему они не просто не тронули вас, а совместно с вами напали на мою страну? Вы мой враг, — добавила она неуверенно.

— Я не говорил энгортам о своей истинной вере. Это ни к чему. А по поводу моего участия в походе… — Велеурд сделал паузу и закончил: — Поговорим об этом позже. А пока будьте уверены: я вам не враг. Выходите, скоро мы тронемся в путь.

Ойси вышла, проигнорировав предложенную руку. Она осмотрелась. Кругом лежала бескрайняя степь. Тёплый утренний ветер колыхал волнами густые травы, отчего степь походила на неспокойное море. Посмотрев на воинов, девушка поняла, что их осталось вполовину меньше, почти все ранены, но ранения не тяжёлые. Она вновь ощутила неловкость, сознавая вину в гибели остальных.

Остановка была недолгой.

Ойси не знала что, спасаясь бегством от людей графа возжелавших видеть её посаженной на кол, остатки отряда отклонились от намеченного пути, углубившись в степь, разделявшую собою границы трёх королевств — Альгамра, Энгорта и Нермутана. Не знала она и о том, что эти просторы не принадлежат никому, никто на них всерьёз не претендует. Здесь кочуют полудикие племена полоров — скотоводов, не знающих постоянной осёдлой жизни.

Перед тем, как тронуться в путь, князь протянул девушке кусок вяленого мяса и небольшой бурдючок с перекатывающейся в нём жидкостью. В этот раз в бурдючке оказалось вино. Всё это было куплено по дороге у крестьян. Собственно, этим девушку и кормили. Разве что иногда предлагали незнакомые на вкус сочные фрукты, а иной раз вместо воды козье молоко.

Девушка хотела отказаться от вина, но воды, судя по всему, не было, а пить очень хотелось.

— Вы так и не сказали мне своего имени, — улыбаясь, напомнил Велеурд с лёгким почти шутовским полупоклоном.

— Ойси Кауди, — проворчала девушка.

Перед тем, как захлопнуть дверцу повозки, она добавила решительно:

— И я не стану вашей женой! Не надейтесь!

По губам князя вновь скользнула улыбка. Он сел верхом, и поредевший отряд двинулся в путь.

От вина у Ойси быстро зашумело в голове, после бессонной ночи глаза слипались, мерное покачивание повозки способствовало этому. Уже засыпая, девушка в который раз подумала, что ни за что не станет женой этого князя, будь он хоть трижды последователем Откровений Предтечей. Он напал на родной ей Колмадор, участвовал в захвате обоза, взял её в полон. Правда, уже дважды спас её. Вон, даже в стенке повозки осталась прорезь со следами крови.

«Ну и что. Всё равно я не буду его женой», — упрямо подумала Ойси, погружаясь в сон.

Проснулась она неожиданно и через мгновение поняла, что повозка не движется. Солнце стояло уже в зените, разогрев наполненный незнакомыми запахами степной воздух.

Снаружи донеслись голоса и опять на незнакомом языке. Памятуя о недавней оплошности, девушка осторожно выглядывала из оконца, пытаясь разглядеть, что происходит за пределами ненадёжного убежища, скрывающем её от любопытных и опасных взглядов чужеземцев. Но кроме спин нескольких воинов, сидящих верхом, и лошадиных крупов разглядеть ничего не удалось. Лошади изредка мирно помахивали хвостами, доносившиеся незнакомые слова были спокойны, не на повышенных тонах. Однако это ещё ни о чём не говорило, поэтому Ойси напряжённо ожидала дальнейшей развязки.

Этих степняков Велеурд и его люди заметил издалека. Не сомневаясь, что они тоже не остались незамеченными, воины окружили повозку, обнажили мечи, укрылись щитами, изготовившись к битве, вглядываясь в приближающийся конный отряд численностью около двухсот всадников.

Получалось, что на каждого приходится примерно по четыре степняка. Что ж, знать, здесь им уготована встреча с богами, не придётся увидеть родные, милые сердцу просторы Нермутана, цветущие сады, услышать пение дивных птиц и журчание чистейших ручьёв. На всё воля богов…

Велеурд бросил взгляд на повозку и скрипнул зубами: жалко девушку, нелегкую долю уготовили ей боги, но таков их промысел и такова её участь…

Степняки приближались, охватив полукольцом небольшой отряд. На низкорослых лохматых лошадях они крупной рысью неслись по траве, колышущейся от гуляющего по просторам ветра, гул от многочисленных копыт становился всё громче. Не доехав метров сто, степняки пустили лошадей на шаг, что вызвало удивление, поскольку все уже приготовились к последнему бою и к смерти.

Одежды степняков были яркими. Короткие полукафтаны, длинные плащи, шаровары заправлены в короткие сапожки с загнутыми носками. Рукава полукафтанов расшиты узорами, фигурками зверей и птиц, непонятными значками; островерхие шапки оторочены мехом, так же, как и круглые выпуклые щиты, разукрашенные замысловатой чеканкой. Изогнутые сабли покоились в ножнах, что являлось хорошим знаком.

Велеурд первым вложил меч в ножны, его воины тоже убрали клинки.

От степняков вперёд выехали два всадника. Один, явно знатного рода, был молод — не более тридцати лет, неожиданно высок, строен с широкими плечами и узкой талией. Небольшая рыжая бородка, тонкий прямой нос и слегка выступающие скулы придавали ему суровый облик. Взгляд тёмных чуть вытянутых к вискам глаз цепок и недоверчив. На голове, в отличие от остальных степняков, круглая полотняная шапочка красного цвета с вышитыми белыми зигзагами. В мочке левого уха золотая серьга с изумрудом. На левом боку в украшенных драгоценными каменьями ножнах покоилась кривая сабля, круглый выпуклый щит по ободу украшала золотая полоска, с помощью неё к щиту крепился тщательно расчёсанный длинный чёрный мех неизвестного зверя.

Второй выглядел не так представительно. Обрамляющие рот рыжеватые усы и бородка, нос слегка приплюснут, брови изогнуты над жёлтыми как у рыси слегка раскосыми глазами. Одежды, оружие и щит куда как проще, и держался он значительно скромнее, отстав от господина на полкорпуса низкорослой лохматой лошади.

Велеурд один выехал вперёд и остановился метрах в десяти от хозяев степи.

Знатный степняк с сильным акцентом спросил сначала на нермутанском языке:

— Нермутан?

Потом на энгортском:

— Энгорт?

Затем по-альгамрски:

— Альгамр?

На этом, похоже, его знание чужих языков иссякло.

— Я говорю на любом из этих языков, — ответил Велеурд по-нермутански. — Я нермутанский князь Велеурд Уфтал, это мои люди, мы возвращаемся в мои владения после похода на Колмадор. С кем я имею честь говорить?

Спутник знатного степняка, являвшийся толмачом, пересказал господину ответ князя, что-то выслушал и вполне сносно заговорил по-нермутански, хоть и с сильным акцентом:

— Мой господин, хан Шарухтан, приветствует князя и его людей, и хочет знать, зачем вы заехали в его владения?

— После радушного гостеприимства энгортского графа Молона Толлинга нам пришлось углубиться в эту степь, — ответил Уфтал. — Оно было настолько радушным, что я потерял половину своих людей.

Спутник хана перевёл. Его господин оживился и что-то быстро заговорил, затем вновь замолк, преисполнившись прежней важности и значимости.

— Мой господин говорит, что очень не любит графа. Тот считает степь своей, но это не так. Со времён богов здесь кочуют племена полоров и собирают дань со всех проезжающих купцов. Однажды граф приказал поджечь высохшую траву. Был сильный ветер, случился большой огонь. Он выжег степь на три дня пути, заставив полоров спешно уйти дальше на юг, чтобы самим спастись и спасти от голодного вымирания табуны лошадей и стада скота.

После этого хан Шарухтан вызывал на поединок графа. Хан ждал два дня. Молон Толлинг приказал посадить на колья посыльных хана и на поединок не явился.

Велеурд стал расспрашивать хана о дальнейшем пути через степь, есть ли где поблизости вода, сколько дней ехать до границы Нермутана, нет ли непроходимых оврагов, которые надо огибать, тратя время и силы.

Переводчик говорил, а хан надменно слушал, кивая. Потом он заговорил длинно и витиевато, а толмач старался успевать за высокопарностью господина.

Получалось, что владения хана бескрайни, но войско под его началом может заполнить их как вода чашу. А есть ещё бесчисленные стада скота и табуны лошадей. Только несведущий считает, что путь по степи напрямик будет самым коротким. Рек и речушек много, переправа через них в любое время отнимает много времени и сил, а овраги так широки, глубоки и длинны, что луна может обновиться на небе, пока конный обойдёт их, а пешему нечего и надеяться на это.

Хан важно кивал, улыбаясь с превосходством.

Велеурд слушал толмача, в свою очередь едва сдерживая улыбку. Он давно знал о манере разговора кочевников.

В конце своей длинной речи толмач сказал:

— Мой господин говорит, что нермутанский князь должен заплатить дань за проезд через его владения.

— Скажи хану, что я согласен заплатить после того, как он заплатит мне за то, что уже столько лет живёт под моим небом.

На лицах хана и толмача отразилось недоумение. Князь сделал вывод, что хан всё-таки понимает его речь.

— Как так, княс? — озадаченно спросил хан. — Небо никому не принадлежит. Оно ничьё.

— Раз небо ничьё, я взял его себе, — приняв важную осанку в седле, гордо заявил Велеурд.

И он, и его воины прилагали немало усилий, чтобы оставаться серьёзными, понимая, что от этого разговора на самом деле зависит многое.

Шарухтан некоторое время размышлял, подозрительно глядя на князя, а потом засмеялся, обнажив крепкие белые зубы:

— Ай, какой хитрый княс! Взял небо себе, а мне ничего не оставил! Отдай половину и проезжай так. Я дам тебе проводника, он покажет удобный путь до Нермутана.

— По рукам, хан, — согласился Велеурд. — Бери половину неба.

— Удачи тебе, княс. — сказал Шарухтан. — Захочешь, приезжай в мой стан. Проводник объяснит, где это. Я буду рад поговорить с тобой о небе! Приятно говорить с умным и находчивым человеком… Гей! — зычно выкрикнул он, пуская лохматого низкорослого коня рысью. Его отряд устремился за ним. Вскоре топот стих, слышались только порывы тёплого ветра, да шорох пригибаемой им травы.

Проводником оказался тот самый толмач. Он, прищурившись, посмотрел на слепящее светило, затем на князя, и хитро спросил:

— А солнце чьё, княс?

— Когда оно на моей половине неба — моё. Когда на половине неба хана, то его.

— А какая половина твоя? — хитро улыбаясь, не унимался толмач.

— Это мы обсудим с ханом при следующей встрече, — улыбнулся Велеурд.

Проводник поцокал языком, с уважением глядя на князя.

Потом разговор зашёл об отношениях хана Шарухтана с графом Молоном Толлингом. Получалось, граф, пользуясь властью, не особо чтит волю короля, не претендующего на эти земли. Граф считает, что степь тоже входит в границы его владений. Это, конечно же, не так.

Постепенно разговор перешёл к королю Альгамра — Руальду Эндрашу, он долго добивался, чтобы Шарухтан выдал какую-нибудь из своих сестёр замуж за одного из племянников короля. Недавно эта свадьба состоялась. Руальд Эндраш от этого союза много выиграл: племена полоров перестали совершать набеги на его граничащие со степями земли, и при необходимости могли выступить единой силой против энгортов.

Королю Энгорта Фрелафу Октару такой союз невыгоден, но он сейчас занят войной на севере с Колмадором и фактически находится в состоянии войны с Аджером, считающим Колмадор своей вассальной территорией.

Хан Шарухтан собирается в набег на земли графа, что равносильно набегу на земли самого короля, ведь владения графа — это территория Энгорта. Хан отомстит графу за сожженную траву и за посаженных на колья посыльных.

На это Велеурд заметил, что за набег на южные земли Фрелаф Октар приведёт свои легионы в степь.

Толмач лишь усмехнулся и сказал, что легионы привести можно, но попробуй убить муху тяжёлой дубиной. Степь настолько обширна, что гоняться по ней за ханом не просто бессмысленно, но и гибельно. Недаром до сих пор эта земля между тремя королевствами не принадлежит никому из королей, и все они вынуждены терпеть набеги на свои земли, а купцы обложены данью за проезд через владения хана Шарухтана.

Князь поинтересовался, как же хан успевает собирать со всех дань. Толмач ответил, что хану не обязательно самому собирать дань. Сегодняшняя встреча случайна. Шарухтан осматривает местность для предстоящего набега на владения графа. А вообще, у хана везде есть глаза и уши. Только для чужаков степь выглядит пустой.

А не обманывает ли кто-то Шарухтана, пытаясь укрыть полученную дань?

Да, такое иногда случается. Но глаза, верные хану, всё видят, уши слышат, а языки доносят. После подобного воры прощаются со своей недостойной жизнью, лишившись благосклонности Шарухтана. А на весь род падает тень забвения. Родственники лишаются имущества и кочуют по степи, всеми отверженные, никто не рискнёт приютить их у себя.

Велеурд высказал предположение, что так хан может нажить себе немало врагов среди самих степняков.

На это проводник возразил, что члены рода сами готовы убить такого вора, лишь бы не лишаться добра и не стать изгоями среди своих из-за одного нечистого на руку родственника. А что касается врагов… У настоящего мужчины они всегда есть, так или иначе. Так же, как и друзья.

За такими разговорами прошло восемь дней пути. На ночь вставали у небольших ручьёв или родников. Князь не мог понять, то ли проводник намеренно ведёт отряд подальше от рек, то ли степь и в самом деле безводна, несмотря на недавнее хвастовство хана о многочисленных реках и речушках.

Велеурд вынужден был признаться самому себе, что при таком безводье любое войско очень скоро утратит боевой дух. А если его постоянно тревожить и ослаблять внезапными наскоками, да разгонять на пути всю живность, то голод и усталость, объединившись с жаждой, довершат дело. И забелеют кости войска в бескрайних просторах, и растащат их дикие звери и грызуны. И пойдёт в народе молва об ушедшей, да так и не вернувшейся грозной силе. Нет, с Шарухтаном нужно если и не дружить, то и не воевать. А вот поставить на границе крепкие конные заставы необходимо, тогда и степняки дважды подумают, прежде чем идти в набег, жечь сёла, угонять людей в полон.

Благо, что его владения лежат гораздо южнее этих степей и выходят к слиянию южного Холеакейского моря с тёмно-зелёной водой из-за обилия водорослей, и западного моря Энотра, где вода более прохладная и светлая. Сильное течение разделяет эти моря, не позволяя водам смешиваться.

У него есть другая причина для беспокойства — пираты. Они тревожат набегами, бесчинствуют порой на его земле, держат в страхе купцов, перевозящих товар на судах. Если кого удаётся поймать, то с ними расправа быстрая — повесили, и вся недолга.

Теперь появится больше времен, чтобы заняться наведением порядка в прибрежных землях. В этом походе он выполнил последнее желание отца и сдержит обещание, данное матери.

С того дня, как Велеурд Уфтал покинул войско энгортов, луна дважды обновилась на небе. Уже давно он расстался с толмачом, поглядывавшего с нескрываемым восхищением на Ойси. Она ни с кем так и не разговаривала, продолжая считать себя захваченной врагами.

Бескрайняя степь закончились, на горизонте выросли холмы. За ними начинался Нермутан. Здесь толмач попрощался с князем.

Ближе к холмам появились очертания дороги, терявшиеся в степи. Постепенно дорога пошла вверх и несколько дней петляла между возвышенностями. После степных просторов глаза не сразу привыкли к ограниченному горизонту.

С холмистой местности дорога вновь пошла вниз и пролегла между возделанных полей и садов, удивляя девушку богатством предстоящего урожая; обилием деревьев с клонящимися ветками с незнакомыми плодами; необычностью деревень, совсем не похожих на селения колмадорийцев, привыкших к холодам и суровой жизни.

Замки вельмож, возведённые из светлого камня, казались лёгкими и воздушными, отличаясь от замков Колмадора, сложенных из чёрных и серых камней, и оттого кажущихся мрачными и суровыми. Высокое бирюзовое небо с лёгкими облачками совсем не походило на часто пасмурное с тяжёлыми тучами небо родины.

Всё в этом краю было дивно и привлекало новизной ощущений. С ветки на ветку порхали яркие птицы, порой на пустынную местами дорогу выходили неизвестные девушке дикие животные. При виде отряда, они скрывались в чаще, наполненной щебетом и пением птиц.

Когда на одной из стоянок Ойси впервые увидела чернокожего человека, то в страхе бросилась в повозку, забилась в угол, решив, что это демон из Эрида вырвался на волю. Поняв причину, послужившую столь странному поведению девушки, Велеурд долго хохотал, чем разозлил её до крайности. Первое время Ойси все равно с опаской поглядывала на чернокожих людей, которых увидела уже немало, всё же ожидая, что у них вот-вот появятся клыки, а из ноздрей пойдёт дым.

Однажды Велеурд подарил ей странное существо. Вначале своим видом оно вызвало у Ойси брезгливость и испуг, когда вдруг спряталось в панцирь. Но любопытство всё пересилило и вскоре девушка уже не расставалась с милой неповоротливой медлительной спутницей.

Показавшееся на горизонте море означало для князя и его людей скорое окончание похода. Всадники стали оживлённее, послышались песни, взволновавшие девушку своей мелодичностью. Она совсем не ожидала от молчаливых, грубых и суровых людей таких песен. Непонятные слова, наверное, были такими же красивыми. Но разве могут враги петь так хорошо? Ведь они враги, хотя в сердце уже поселилось сомнение, подтачивающее уверенность.

Они уже пару дней ехали по владениям Велеурда. Завидев господина, крестьяне прекращали работу в поле или останавливались на дороге, склоняясь в поклоне. По пути князь решал накопившиеся вопросы. Иной раз решения были очень суровы: двоих проворовавшихся управителей он велел повесить. Но этого девушка не видела и не знала об участи несчастных, по своему желанию выбравших нечестный путь в отношениях с господином.

Ойси с удивлением поняла, что этот воин, взявший её в полон, назвавшийся однажды нермутанским князем, оказывается, богат. Зачем же он тогда ходил в поход? Зачем убивал её соотечественников? Чего ему не хватало здесь, в этой дивной стране с таким удивительно мягким климатом и красотой просторов? Лишь одно девушка могла сказать с уверенностью: князь совсем не груб с ней, чего она так опасалась в самом начале. Но его женой она всё равно никогда не станет. Ойси решила для себя это твёрдо. А что же в таком случае она будет делать рядом с ним, и в качестве кого? Этот вопрос волновал Ойси, и ответа у неё не было.

Шпили княжеского замка показались над верхушками деревьев на утро четвёртого дня после того, как отряд въехал во владения Уфталов. Постепенно сквозь листву стали видны флигели и башенки, крытые красной черепицей, а потом и зубчатая верхушка крепостной стены, возведённой, как и весь замок, из светлого камня, имевшегося здесь в избытке. Когда замок открылся полностью, стало понятно, что он укреплён по всем правилам. Возводившие его, понимали в этом толк, а светлый камень, придающий строению вид лёгкий и непрочный — впечатление обманчивое. Это была крепость, способная выдержать серьёзный штурм и долгую осаду.

На цепях опустились ворота, дополнив собою недостающий пролёт моста через ров, наполненный водой. Послышался звук многочисленных труб, возвестивших о прибытии господина, о возвращении которого все и так уже знали, ибо весть — и хорошая, и плохая всегда бежит впереди.

Со стен на приближающийся отряд смотрели облачённые в доспехи воины и челядь из тех, кто получил свободную минутку в царящей суете по случаю прибытия князя с войны. Лица одних выражали радость, других — тревогу и скорбь, если глаза не находили в числе возвращающихся того, кого искали жадно, ещё не веря, что его нет.

Ничего этого Ойси не видела, сидя в своей повозке, слыша лишь дробный цокот кованных копыт по выложенной камнями дороге, чувствуя, как мелко сотрясается повозка, проезжая по булыжникам. Вслушиваясь в торжественные звуки труб, девушка с тревогой думала о том, что её долгое путешествие подошло к концу. Что ждёт её на новом месте среди чужих людей? Вот-вот ей предстоит выйти из повозки, ставшей почти родной за эти месяцы. Ойси вознесла молитву богам и подумала: пусть будет так, как угодно им, она покорно примет их волю.

Велеурд ехал во главе отряда, ощущая, как радуется его сердце, с удовлетворением рассматривая свой замок-крепость, зелёные холмы и море, расплескавшееся до самого горизонта, где вода сливается с небом. Копыта его коня зацокали по мосту, князь въехал в ворота и оказался на внутреннем обширном дворе, где толпились улыбающиеся слуги, готовые услужить вернувшемуся господину.

Князь бросил взгляд вверх на окно флигеля, выходящее во двор, увидел в нём женщину лет пятидесяти, статную, с гордо посаженной головой, и улыбнулся ей. Женщина улыбнулась в ответ и скрылась в глубине флигеля. Это была мать князя — Регелинда Левенте, колмадорийка по крови, когда-то в молодости пленённая отцом князя Альвитом Уфталом в одном из походов на Колмадор, в которых старший князь принимал активное участие.

Спешившись, Велеурд бросил поводья подбежавшему конюху, подошёл к повозке, открыл дверцу со словами:

— Путешествие закончилось, Ойси, прошу вас.

Князь предложил девушке руку, но та как обычно проигнорировала её, самостоятельно выбравшись из своего убежища, бросив по сторонам быстрый недоверчивый взгляд.

Неожиданно звонко в каменном мешке двора прозвучал девичий голос:

— Велеурд!

Князь обернулся на голос, встречая объятиями бросившуюся ему на шею стройную девушку в простом длинном свободном лёгком платье из шёлка, с распущенными прямыми русыми волосами до пояса.

— Ты вернулся, брат мой, я так рада видеть тебя!

— И я рад видеть тебя, Эмнильда. Ты всё хорошеешь. Пора уже задуматься о женихе для тебя.

— Да ну тебя, Велеурд, — ответила сердито девушка, покраснев. — Мне и с матушкой хорошо.

— Подберём достойного, забудешь про матушку, — улыбнулся князь.

— Отстань, — отмахнулась беспечно Эмнильда. — А это кто? — спросила она, рассматривая незнакомку.

Ойси, увидев, как с князем обнимается эта девушка, решила, что она жена Велеурда. Слушая чужую речь, она гневно думала о том, что этот богохульник, утверждающий, что чтит Откровения Предтечей, пытавшийся изображать галантного кавалера, на самом деле подлец и негодяй, раз решил завести себе ещё и вторую жену. Она лучше умрёт, но никогда не покроет себя таким позором.

— Это Ойси Кауди, — ответил Велеурд. — Я взял её в полон, выполнив последнюю волю отца. Она колмадорийка, как и наша матушка. Теперь моё сердце перед отцом, ушедшим к богам, чисто. Прикажи своим служанкам, пусть отведут Ойси в покои, рядом с твоими. Там она отдохнёт с дороги, а вечером я зайду за ней, чтобы пригласить на ужин, где представлю матушке. Да, и приставь к ней служанку, знающую колмадорийский, на другом она не говорит, всего опасается и никому не доверяет.

— Ты возьмёшь её в жёны, как хотел этого отец?

— Да, я выполню его волю.

— Но ведь ты не любишь её, Велеурд, я вижу, хоть она и красива, нельзя не признать этого, — грустно произнесла Эмнильда, с жалостью глядя в глаза брату.

— Я выполню волю отца, — повторил князь потухшим голосом. — Пойду, поприветствую матушку. Встретимся за ужином.

Князь ушёл. Во дворе толпились воины, слуги отводили лошадей в конюшню, слышались разговоры, радостный смех, откуда-то донёсся горестный крик и женский плач по не вернувшемуся с войны близкому человеку.

Княжна улыбнулась Ойси и сказала по-колмадорийски:

— Меня зовут Эмнильда, я младшая сестра Велеурда. Я знаю, тебя зовут Ойси Кауди. Брат сказал мне.

— Князь твой брат? — переспросила девушка, скрывая удивление. — Я думала… он твой муж.

— Нет, что ты! — улыбаясь, ответила Эмнильда. — У Велеурда сейчас нет жены.

— Сейчас нет жены? — повторила Ойси. — А где же она?

— Она умерла, — чуть поджав губы, сухо ответила Эмнильда.

Уловив изменившееся настроение собеседницы, Ойси тоже сухо сказала:

— Мне жаль. Я не знала этого. Твой брат взял меня в полон. Теперь я невольница, а ты княжна. Я должна прислуживать тебе?

Произнося это, девушка чувствовала себя скованно, видя красивую цветущую княжну в лёгком шёлковом платье, понимая, что её одежда из простого сукна, пропылившаяся и потемневшая за время долгого перехода, не идёт ни в какое сравнение с платьем новой знакомой.

Эмнильда снова начала улыбаться, глядя на эту диковатую с виду девушку, выпустившую коготки, словно кошка.

— У меня есть служанки, — сказала княжна, — а вот подруг нет. Мне было бы интересно услышать новое о Колмадоре.

— Ты что-то знаешь уже о моей родине? — удивилась Ойси.

— Да, знаю и немало, — подтвердила Эмнильда. — Моя матушка колмадорийка, как и ты. Она много рассказывала мне о своей родине, по которой до сих пор очень тоскует.

Ойси не смогла сдержать возглас удивления:

— Колмадорийка?!

— Да. Мой отец в своё время захватил матушку в одном из походов, а потом взял её в жёны.

«Да у них тут традиционный обычай, — язвительно подумала Ойси. — Молодой князь пошёл по стопам отца. Прямо таки родовое наследие».

Эмнильда сделала знак рукой одной из девушек, стоящих поодаль. Молодая служанка в простом льняном платье без вышивок и украшений подошла.

— Я слушаю, моя госпожа, — произнесла она, склонив голову.

— Это Ойси Кауди. Отныне она твоя госпожа, — сказала княжна. — Говори с ней по-колмадорийски.

Служанка повернулась к Ойси и опять склонила голову.

— Проводи госпожу в покои рядом с моими, приготовь комнату для омовения, побольше тёплой воды, умастишь тело госпожи лучшими благовониями, а потом приготовь постель. Госпожа отдохнёт с дороги. После всего зайдёшь ко мне, я передам для Ойси несколько моих платьев.

— Слушаюсь, — ответила служанка. — Прошу вас, госпожа, — добавила она, взглянув с любопытством на Ойси.

— Да, я только возьму черепашку, — сказала девушка, возвращаясь к повозке, чувствуя, что смущается от такого непривычного отношения со стороны совсем незнакомых людей, врагов, но внутренний голос всё сильнее твердит, что здесь она ошибается.

Этому смущению способствовало то, что Ойси сама всю жизнь прожила на положении служанки у строгого и бесчестного дядюшки, ещё и отдавшего её в рабство за долги.

А сейчас, вдали от родины, на чужбине, её саму называют госпожой.

О, боги, только вам ведомы пути людские!

— Ой, какая прелесть! — запищала княжна, увидев черепашку. — Можно её подержать?

Ойси протянула неуклюжую питомицу.

— Как её зовут? — щебетала Эмнильда.

Девушка пожала плечами:

— Не знаю. Я не думала об этом.

— Ты расскажешь мне о Колмадоре? Что происходит там сейчас? — спросила княжна.

— Расскажу позже, — согласилась Ойси.

«Я расскажу тебе, как мою родину захватили заносчивые аджероны, считающие всех колмадорийцев никчемными полукровками и еретиками, как вот уже двадцать лет они высасывают все соки из обнищавшего народа, — думала она. — Я расскажу, как энгорты вторглись в южные пределы, сжигая сёла, захватывая и разрушая города, убивая всех на своём пути, сажая на колья чудом уцелевших, отказавшихся принять мерзкие каноны Учения. Я расскажу, как твой брат, исповедующий Откровения Предтечей, убивал единоверцев, соотечественников твоей матери, тоскующей о потерянном крае, что утопает в крови, прозябает в нищете, задыхается от междоусобных распрей таких вот князей, рвущих на части мою родину, за которую погиб Эрл Сур и многие другие. Я всё расскажу тебе, юная нермутанская княжна. Всё расскажу».

Велеурд по узкой каменной винтовой лестнице, ведущей через башню в верхние комнаты замка, поднялся в покои матери, расположенные в одном из флигелей.

Регелинда Левенте стояла посреди большой, богато убранной комнаты. На ней было длинное белое платье с узкими рукавами и глухим воротом, голову покрывал белый убрус[5], плотно обтягивающий лоб и щёки, поверх него наброшена тонкая, почти прозрачная накидка, укреплённая нешироким золотым обручем. Её скромный наряд контрастировал с роскошью помещения. Но так уж повелось изначально, что женщина предпочитала простые удобные платья вычурным, дорогим, малопригодным для повседневного использования.

— Здравствуй, матушка, — почтительно произнёс Велеурд, войдя в комнату.

— Здравствуй, сын мой. С возвращением. Ты цел? — спросила Регелинда тихим грудным голосом.

— Да, матушка, я цел. Но привёл только половину своих людей. Радость возвращения одних омрачена горем других, не дождавшихся близких и любимых.

— Такова воля богов. Подойди, я обниму тебя.

Князь подошёл, возвышаясь над матерью на голову, сразу сделавшуюся маленькой и хрупкой.

— Какой же ты у меня статный и красивый, — улыбнулась Регелинда. — Весь в своего отца, да будут милостивы боги к его тени. Я видела, ты привёз колмадорийку. Она красива, нельзя не признать это. Где ты нашёл её?

— В обозе, после сражения, — неохотно ответил Велеурд.

Княгиня отстранилась и строго посмотрела в глаза сыну.

— Колмадорийцы проиграли сражение? — грустно спросила она.

— Да, матушка, — всё также неохотно ответил князь. — Энгорты разбили их войско у Тафакора, город тоже захвачен.

Регелинда отошла от сына, повернувшись к нему спиной, глядя в узкое окно-бойницу.

Какое-то время она стояла молча, а затем, не поворачиваясь, произнесла глухо:

— Что ж… Так пожелали боги… Мне больно слышать о проигранном сражении моими соотечественниками. Энгорты хорошие воины, но очень жестоки к тем, кто не исповедует каноны Учения Трёх Великих Первопредков. Твой отец был последователем канонов, но не являлся таким фанатиком, как энгорты, поэтому взял в жёны меня, исповедующую Откровения Предтечей, и не возражал, когда я рассказала тебе о своих богах, в них ты всегда верил охотнее, нежели в Первопредков.

— Ты знаешь, матушка, что я в равной степени чту всех богов.

— Да… — несколько рассеянно ответила княгиня. — Это довольно странно. Я давно подозреваю, что эту ересь тебе привил тот полоумный отшельник, что жил неподалёку от замка. Ты любил бывать у него, я знаю, хоть и скрывал это тщательно ото всех.

— Этот отшельник был необычным человеком, матушка. Он занимался разными науками, изучал небо через специальную трубу, приближающую звёзды. Он сам смастерил её, это великое чудо. Через эту трубу можно было близко узреть не только звёзды и Луну, но и другие предметы, отчего они оказывались рядом, словно их можно коснуться рукой, тогда как на самом деле они оставались на своём месте.

— О чём таком ты говоришь сейчас? — нахмурилась женщина, вновь поворачиваясь к сыну. — Как могут приблизиться предметы, оставаясь на своём месте? Хорошо, что этого полоумного сожгли на костре истинные праведники. Его подозревали в чёрной магии и в попытке сотворить из неблагородных металлов золото и серебро.

— Это, пожалуй, единственное, чего ему не следовало делать, — произнёс Велеурд, знавший, что те самые «истинные праведники», прослышав о попытках отшельника сотворить золото, влекомые ненасытной жаждой наживы, ворвались в лачугу, всё перевернули в поисках богатства и, не найдя ничего, в ярости сожгли жилище и старика, обвинив его во всеуслышание в колдовстве.

Регелинда бросила недовольный взгляд на сына, но заговорила на другую тему:

— Ты возьмёшь в жёны эту колмадорийку?

— Да, я исполню волю отца, — после некоторой паузы произнёс Велеурд, глядя в сторону.

— Как её имя?

— Её зовут Ойси Кауди, матушка.

— Кауди?! — удивлённо воскликнула княгиня. — Я хочу поговорить с ней. Если она не лжёт, то сами боги помогли тебе, сын мой. Семейство Кауди происходит из рода Варбургов, а он породнён с самими Саорлингами. Девушки из этого рода не раз становились королевами Колмадора.

— Да, матушка, ты рассказывала когда-то, я помню. Только вот уже двадцать лет, как нет династии Саорлингов, а Колмадором правит наместник Минук Уулк во всём исполняющий волю аджеронов.

— Не будем говорить об этом, сын мой. Давай лучше поговорим об этой девушке. Она очень достойная невеста для человека твоего положения.

— Да… Конечно… — нехотя выдавил Велеурд.

Княгиня снова подошла к сыну и, глядя ему в глаза, мягко сказала:

— Сын мой, мне известна твоя боль о жене, ушедшей к богам. Отец не одобрял твой выбор, но ты пошёл ему наперекор, проявив ту же твёрдость, что и у него. Он был в большом гневе, когда ты самовольно тайно женился и с молодой женой покинул замок. Этот гнев приблизил его смерть. Я знаю, ты и в этом винишь себя. Твоя жена от неизвестной болезни всего на несколько дней раньше твоего отца ушла к богам, не успев родить наследника. Ты привёз её больную в замок, когда узнал, что отец при смерти. Их и похоронили рядом, там, где лежат все предки Уфталов. Может быть, это примирит перед богами твоего отца и твою жену. Их больше нет, а ты есть, ты должен жить и родить наследника. Этим ты полностью исполнишь волю отца, желавшего видеть женой своего сына только колмадорийку. Его желание и мне по сердцу.

— Да, матушка, я помню о своём обещании, данном отцу на его смертном одре.

— В день его смерти ты дал и мне слово, что как только энгорты пойдут войной на Колмадор, ты примешь в ней участие, пленишь колмадорийку, и этот поход будет последним — требовательным тоном произнесла Регелинда. — Мне очень больно сознавать, что мой сын воюет с единоверцами.

— И это я помню. Но ты несправедлива ко мне, матушка. Это был мой единственный поход на Колмадор, в нём я преследовал только одну цель. Ты знаешь, я всегда воевал с альгамрами и с аджеронами.

— Да, энгорты очень воинственны, они готовы воевать со всеми, им нужны такие смелые воины, как ты, особенно, если они не требуют вознаграждения за свою смелость. Но чем тебя влечёт жизнь наёмника?

— После того, как тень моей жены ушла к богам, я не вижу смысла оставаться здесь, — медленно выговорил князь, опустив голову.

— Не говори так, сын мой! — воскликнула княгиня. — Боль потери пройдёт. Ведь я же живу без своего мужа. И в отличие от тебя, у меня нет возможности сделать другой выбор, потому что со смертью твоего отца его титул перешёл к тебе.

— Прости меня, матушка.

— Дай, я поцелую тебя, сын мой.

Велеурд склонился к матери. Она поцеловала его в щёку, на миг замерев.

— От тебя пахнет долгой дорогой, приключениями и вольными просторами, — сказала она. — Ты видел мою родину, пусть даже находясь в войске энгортов, пусть даже воюя с единоверцами. Я так хотела бы побывать там!

Между прочим, семейство Кауди и мой род Левенте, были соседями. Разговоры с Ойси помогут мне побывать в родных краях как наяву… Меня там уже давно похоронили… Ведь никто не знает, куда пропала Регелинда Левенте, решившая попутешествовать, как вдруг энгорты в очередной раз устремились на земли Колмадора. Король Атуал Третий Саорлинг тогда разбил их войско наголову, да только я всё равно была взята в полон твоим отцом. Ах… какое это было бегство! За нами гналась конница колмадорийцев и рубила всех медлительных. Я молила богов, чтобы меня освободили, однако они захотели иначе… Лошади твоего отца оказались быстры, — княгиня улыбнулась, — и я попала в столь далёкие края Междуземья, где никогда не рассчитывала побывать.

Регелинда замолчала, замерев с улыбкой. Потом словно опомнилась и произнесла:

— Иди, сын мой, отдыхай с дороги, встретимся за ужином.

Слушая мать, Велеурд вспоминал бешеную скачку, когда они уходили от людей графа Молона Толлинга. Те не рискнули углубляться в степь. Это и спасло Велеурда и оставшихся воинов.

По непостижимой для людей воле богов всё повторяется.

Поклонившись, князь ушёл, но не отдыхать. Он начал с того, что выплатил всем своим воинам награду за участие в походе, а семьям тех, кто не вернулся — двойную сумму, пытаясь хотя бы так уменьшить их боль. Потом проверил, как конюхи ухаживают за лошадьми, принял управляющего, сообщившего обо всех значимых событиях за время отсутствия господина, подтвердившего, что матушка-княгиня по-прежнему твёрдо контролирует дела, а они в отсутствие его светлости шли неплохо.

Только после этого, когда день уже угасал, Велеурд сбросил пропылившуюся, пропотевшую одежду и погрузился в горячую воду, приготовленную расторопными слугами.

Регелинда Левенте испытывала неудержимое любопытство, поэтому позволила себе прийти в покои, отведённые для Ойси Кауди. Это случилось незадолго перед ужином. Девушка успела немного поспать после омовения и примеряла одно из платьев, присланных сестрой Велеурда. В этом ей помогала служанка.

Завидев вошедшую в покои госпожу, служанка склонила почтительно голову, успев шепнуть Ойси:

— Княгиня.

Девушка тоже поторопилась склонить голову, понимая, что именно сейчас будет решаться её судьба.

Регелинда не спеша, величаво подошла, приказав помощнице негромко:

— Удались.

Служанка бесшумно покинула покои. Княгиня в полной тишине некоторое время смотрела на девушку не смевшую поднять голову.

«Действительно, хороша, — думала Регелинда. — А как ей идёт платье Эмнильды, словно на неё шито».

— Я Регелинда Левенте. Я, как и ты, родом из Колмадора, — произнесла, наконец, княгиня.

Ойси осмелилась посмотреть женщине в глаза.

— Я знаю, миледи. Ваша дочь мне сказала об этом.

Княгиня покачала головой:

— Ох, Эмнильда… Непоседа, всё уже выболтала…

— Левенте были нашими соседями, миледи, — произнесла Ойси тихо.

По губам Регелинды скользнула улыбка.

— Да, наши земли граничат с владениями Кауди. Я помню многих из них и вижу в тебе их черты. Расскажи мне о своей родне.

— Я мало что помню, миледи, — ответила Ойси. — В наших краях свирепствовала чума, мои родители умерли, когда я была совсем маленькой. Они успели передать меня на воспитание дальнему родственнику. Я знаю, что земли моей семьи и семейства Левенте с тех пор заброшены. Как только люди пытаются осесть там, снова вспыхивает чума. Боги прокляли эти места.

— Вот как… — разочарованно промолвила княгиня. — Я не знала… Возможно, мы единственные спасшиеся от чумы, как знать…

Регелинда помолчала, продолжая рассматривать девушку, и заговорила вновь:

— По воле богов и ты, и я оказались очень далеко от дома. Я стала женой, а теперь вдовой нермутанского князя, родив ему сына и дочь, тебе предстоит стать женой моего сына и продолжить княжеский род Уфталов.

Ойси произнесла, как можно твёрже, не отводя взгляда от глаз княгини:

— Не бывать этому, миледи.

Регелинда внешне осталась бесстрастной и спросила надменно:

— Отчего же? Или титул нермутанской княжны для девушки из семейства Кауди слишком низок для тебя?

— Нет, миледи, не поэтому. Я не люблю вашего сына. Выходить замуж без любви — унизительно для колмадорийки.

По губам Регелинды снова скользнула едва заметная улыбка.

— Уж не намекаешь ли ты на меня, вышедшую замуж за князя-чужеземца?

Ойси опустила глаза.

— Я любила мужа и сейчас люблю, хоть он и покинул этот мир, — сказала княгиня.

— Разве можно полюбить чужеземца, воевавшего против нашей родины? — спросила Ойси, не поднимая глаз.

— Ты ещё совсем дитя, — тепло произнесла Регелинда. — Я тоже была уверена, что никогда не стану женой врага, поднявшего меч на моих соотечественников, силой привёзшего меня на чужбину.

— Как вы смогли, миледи…

— Смогла вот, — усмехнулась княгиня, вздохнув.

Ойси впервые посмотрела на неё не как на мать врага, а как на соотечественницу, женщину, сделавшую такой нелёгкий для колмадорийки выбор.

— Тебя никто не принудит к браку с моим сыном, мне вовсе не хочется, чтобы его жена была ему недругом. Постарайся увидеть в нём не врага, а доброго человека.

— Я могу спросить, миледи?

— Конечно, спрашивай.

— Я слышала, что жена вашего сына умерла. Что стало тому причиной?

— Её сгубила неизвестная болезнь. Ни один лекарь не смог излечить её. Она умерла, не успев родить ребёнка.

Ойси невольно вздрогнула.

— Ваш сын любил её, миледи?

Княгиня помолчала и произнесла уверенно:

— Да, очень любил. Он даже пошёл против воли отца. После того, как юная жена покинула его, уйдя к богам, Велеурд утратил интерес ко всему, стал искать смерти, принимая участие в походах наёмником. Я совсем потеряла покой, со страхом ожидая известия о его гибели. Хвала богам, что они берегут моего сына.

Девушка всё больше проникалась сочувствием к княгине, уже видя в ней обычную женщину со своими радостями, печалями и страхами.

— В этом доме ты не рабыня, ты гостья, хоть и не по своей воле, — улыбнулась княгиня.

«Хороша гостья, — невольно подумала Ойси. — Однако и пожаловаться не на что. Посмотрим, что будет дальше, особенно, если я всё же не соглашусь стать женой вашего сына. Каково будет моё положение здесь в этом случае?»

Закрутилось колесо времени. Замелькали дни. Постепенно Ойси перестала дичиться всего и всех, поверив, наконец, что зла ей здесь никто не желает. В лице Эмнильды девушка нашла хорошую подругу, и проводила с ней дни напролёт. Княжна оказалась весёлой хохотушкой, воспринимающей мир исключительно в светлых тонах.

Ойси уже не хотелось рассказывать ей правду о Колмадоре с его суровым климатом, грубыми жестокосердными людьми, полными ядовитой зависти к ближнему; о бесконечных междоусобицах вельмож и войнах с соседними королевствами. Девушку не покидало ощущение, что она попала в сам Силон, где веселятся тени праведников, оставивших мрачный мир людей, настолько ей было хорошо среди благоухающих цветов, радующих глаз разнообразием и красотой, вечной зелени, диковинных птиц и животных.

Юная колмадорийка научилась смеяться почти также безудержно и беззаботно, как Эмнильда, не ведавшая тех бед, что выпали на сиротскую долю Ойси, у которой никогда не было столь близкой подруги, чтобы поделиться любыми самыми сокровенными мыслями. Княжна стала такой подругой, раскрыв свой мир, где нет места войне, крови, ненависти и другим страстям и страстишкам озлобленных людей.

Эмнильда была настоящей непоседой, она любила конные прогулки, научив Ойси уверенно держаться в седле. Теперь они часто ездили верхом, сопровождаемые десятью вооружёнными всадниками. Княжне этот эскорт не нравился, но таково было непреклонное желание Велеурда, да и княгиня полностью поддерживала сына.

Помимо конных прогулок подруги нередко бывали у моря, теплого и ласкового, так непохожего на холодное северное море Сенгрета с его постоянными ветрами и штормами. Это море отличалось и цветом, и запахом, маня в тёплые влажные объятия. Девушки бродили по мелководью, собирая красивые необычные камушки и раковины. Вода приятно ласкала, солнце грело, а белоснежные чайки носились в синеве, неожиданно падая и вновь взмывая с пойманной добычей.

Ойси наслаждалась новой жизнью, уже начиная верить, что так будет всегда… Пока не произошло событие, напомнившее девушке о том, что это всё же не Силон, а мир людей, где надо быть настороже, даже в этих благодатных краях.

Во время одной из прогулок по побережью, девушки неожиданно для себя среди скал в заводи увидели лодку, наполовину вытащенную на берег, а в нескольких перестрелах на волнах покачивалось небольшое судно со спущенными парусами. На берегу суетились какие-то люди, что-то таская в лодку.

Эмнильда присела, прячась за нагретые солнцем валуны, прошептав:

— Пираты…

Не дремавшие телохранители быстро окружили девушек и незаметно отвели к лошадям, поспешив в замок. Туда, пустив коня в галоп, уже ускакал один воин. Подъезжая к замку, девушки увидели, как по мосту навстречу во весь опор вылетел конный отряд в боевом снаряжении. Во главе на вороном жеребце мчался Велеурд, облачённый в доспехи, в шлеме, со щитом. Он властно махнул своим людям, приказывая уводить девушек под прикрытие стен. Пропустив отряд, воины проследили, как девушки въехали в ворота, и помчались догонять товарищей.

Подруги поднялись на самую высокую башню и смотрели в сторону моря, тщетно пытаясь увидеть или услышать что-либо.

Отряд появился лишь на закате. Велеурд был молчалив и хмур.

На двух лошадях поперёк сёдел лежали тела двоих воинов. Этот вечер и многие последующие дни и ночи наполнили слезами глаза их близких.

Всё это время, пока Ойси привыкала к новой жизни, князь занимался тем, что строил хитроумные ловушки и западни для пиратов, своевольничающих на его земле. По этой причине он с частью воинов нередко отсутствовал в замке, отчего девушка не чувствовала скованности от необходимости общаться с человеком, которого всё ещё не любила и не чувствовала, что сможет полюбить.

В редкие дни, когда князь бывал в замке, им приходилось видеться за трапезой. Ойси всегда ощущала неловкость при Велеурде, а тот был вежлив и учтив.

С того памятного случая, как подруги увидели пиратов, прошло несколько дней. Однажды Ойси в одиночестве, что случалось не часто, прогуливалась и в раздумьях забрела туда, где были похоронены все предки Уфталов. Эта часть территории замка с внутренней стороны крепостной стены была засажена деревьями с тонкими частыми ветвями, покрытыми густой вечнозелёной листвой. Ойси в сопровождении Эмнильды была здесь лишь однажды, когда княжна рассказывала о предках, показывая захоронения. Что привело Ойси сюда на этот раз, она не смогла бы сказать. Поняв, где находится, собралась было уходить, как вдруг сквозь листву увидела Велеурда. Он стоял с поникшей головой у надгробия жены. Не в силах сдержать любопытство, Ойси подошла настолько близко, что смогла расслышать тихие слова.

— … Я знаю, тень твоя вознеслась в Силон, потому как не может она опуститься в мрачный Эрид. Иначе боги были бы несправедливы к тебе. Меня огорчает, что не встретимся мы боле: нет мне места в Силоне за всё совершённое в этом мире. Я тоскую о тебе и не знаю, зачем живу, ничто не радует без тебя, твоей улыбки, голоса, твоих глаз. Я вижу тебя во снах, но не могу вспомнить лица твоего, оно будто всегда в тени, и не разглядеть его, иду к тебе и не могу дойти. А когда просыпаюсь, понимаю, что это опять был сон, один и тот же сон.

Князь замолчал, а Ойси стояла и совсем другими глазами смотрела на Велеурда, увидев в нём вдруг человека легкоранимого, чувственного, лишь укрывающегося за маской сурового воина, являясь таковым для всех, кто не знал о его затаённой боли. Девушке стало жалко князя, первым порывом было желание выйти, посочувствовать горю. Но сдержалась и потихоньку покинула это место.

Проводя остаток дня с Эмнильдой, Ойси оставалась задумчивой, часто отвечала невпопад. Ночью долго не могла уснуть, думая о том, что не только она не любит князя, но и он не испытывает к ней тех чувств, что есть у влюблённого. Он не может забыть покинувшую его жену и живёт воспоминаниями, не видя радости в дальнейшей жизни.

Ойси не знала, что после того как ушла незамеченной, князь у надгробия говорил, что юная колмадорийка зажгла ему сердце. Поэтому он пришёл повиниться, просил не держать обиды, если есть. Просил отпустить его.

Глава VII

Эрл Сур

Однажды князь предложил Ойси сопровождать его в поездке в город. Эмнильда, услышавшая это, запищала и радостно запрыгала на месте, хлопая в ладоши, так ей хотелось поехать тоже. Велеурд не смог отказать сестре. Следующим утром с восходом солнца кавалькада покинула замок, направляясь вдоль побережья на юг. Князя и девушек, пожелавших поехать верхом, сопровождали пятьдесят вооружённых всадников в полной экипировке. Такой эскорт был вызван не опасением чего-либо, а статусом князя, являвшимся знатным вельможей.

В эту сторону владения Уфталов протянулись на один дневной переход. Далее территория княжества заканчивались и начинались владения нермутанского императора Онрикта Великолепного, чьим верным вассалом был Велеурд Уфтал, перенявший эту почётную обязанность у своего умершего отца Альвита Уфтала, служившего верой и правдой императору. Недаром девиз рода гласил: «Сила и верность».

Ойси уже узнала значение родового герба, изображённого на круглом выпуклом щите Велеурда: Эмнильда поведала ей об этом. Кроваво-красный цвет поля означал пролитую кровь всех поколений Уфталов на защите интересов императорской династии. Золотая корона вверху — это княжеский титул, пожалованный одному из первых предков Велеурда тогдашним императором. Две чёрные скрещенные секиры под короной говорили, что титул пожалован не просто за верность императорам, а добыт в сражениях с недругами правящего двора, что и подтверждал сам девиз.

Путь князя и его спутниц лежал в Кедéшт — большой портовый город, славящийся своим богатством, торговлей, базарами, суетой, кишащий морскими разбойниками, обитающими в портовых притонах под личиной простых рыбаков, грузчиков, а то и просто бродяг, собирающих разные слухи о том кто из купцов когда и куда направляется, что у него за товар, какое будет сопровождение. Обычно купцы такое старались держать в тайне, но слухами мир полнится, к тому же сами пираты, прикинувшись обычными грузчиками, нередко работали на погрузке таких судов, уже точно зная, что повезёт тот или иной купец.

Там же в портах собирался всякий сброд — воришки, продажные девки, попрошайки, юродивые, шныряли осведомители, готовые за монету с любым поделиться информацией. Днём не утихала суета и толчея, приходили и уходили торговые суда, расцвеченные разноцветными парусами. Горы товаров громоздились на пристани, неподалёку находились рынки. На улицах, примыкающих к рынкам, стояли дома ремесленников: стеклодувов, кузнецов, камнерезов, гончаров, кожевников. По рукам ходили самые разные монеты, на торговых площадях ютились низенькие столы менял.

Вооружённые воины, поставленные городским управителем, следили за порядком. По ночам конная стража объезжала город, охраняя сон добропорядочных подданных, пресекая бесчинства нечестного люда.

В этот раз у князя не было в городе никаких дел, ему хотелось немного развеяться, а больше всего показать Ойси город, дать ей и Эмнильде возможность набрать нарядов.

Они не спеша ехали по узким улочкам. Следом растянулся отряд всадников, над их головами колыхался лес копий. Мимо во все стороны лавировал разношёрстный люд во всяких одеждах, слышался многоголосый разноязычный гомон, в небольших лавках торговались купцы и покупатели, менялы зыркали по сторонам, опасаясь за свои богатства и одновременно высматривая выгодного клиента. Отовсюду доносились запахи специй, готовящейся еды, помоев. Солнце припекало головы и плечи, нагревая каменные стены и черепичные крыши невысоких с редкими окнами домов, тесно обступивших узкие кривые улочки с гомонящей бурлящей разноцветной, снующей во все стороны толпой.

Князь и девушки выехали на запруженную народом, уставленную всяким товаром площадь с натянутыми от жары парусиновыми тентами, бросающими тень, но не дающими прохлады. Воины князя один за другим выезжали следом, а перед Велеурдом и его спутницами открылся невольничий рынок.

По законам императора работорговля была разрешена, а властями на местах даже поощрялась, потому как приносила хороший доход и в городскую казну, и в императорскую. Труд невольников задарма использовали в каменоломнях, рудниках, на бескрайних полях и садах, их охотно покупали судовладельцы, отправляя на свои галеры.

Ойси сразу обратила внимание на рабов, задрожав от мысли, что её могла ожидать та же участь, не встреться она с Эрлом Суром. Несчастные сидели на пыльной земле, из всей одежды на них имелись только набедренные повязки, а у женщин-невольниц даже грудь прикрыта не у всех. Рабы были грязны, кто-то выглядел измученным, кто-то равнодушно смотрел в никуда, не обращая внимания на происходившее вокруг. На телах многих красовались красные рубцы от палок и плетей, коими несчастных потчевали в избытке надсмотрщики. У каждого раба, даже у женщин, на шее была тяжёлая деревянная колодка с отверстиями для рук. От колодки к растёртым до крови лодыжкам опускалась цепь, опутывая их. На раны садились мухи, но люди, находясь в каком-то отупелом состоянии, не замечали этого.

Неожиданно у девушки кольнуло сердце, она увидела знакомые серые глаза, прожигающие её насквозь. Спутанные грязные светлые волосы, тяжёлая колодка с зажатыми в ней руками, испещрённое татуировками и следами от плетей тело, грязная набедренная повязка… Он ничем не отличался от других, но Ойси узнала его. Это был Эрл Сур.

«О, боги! — мысленно воскликнула девушка. — Он жив… Он не убит в том сражении…»

Невольно остановив лошадь, Ойси растерянно смотрела на юношу, не сводившего с неё пристального взгляда.

Велеурд, заметив, что девушка остановилась, тоже придержал коня.

— Что обеспокоило вас, Ойси? — спросил он заботливо. — Или вам нездоровится?

Проследив за её взглядом, князь всё понял. Он выжидающе смотрел на девушку, а та, словно онемев, не сводила глаз с Эрла. Ничего не понимающая Эмнильда переводила взгляд от подруги к брату потом к рабу, и тоже молчала.

— Милорд… — проговорила, наконец, Ойси, взяв себя в руки. — Вы могли бы оказать мне услугу?

— Вы хотите выкупить этого раба, Ойси? — догадливо спросил Велеурд.

— Да, хотела бы.

— Зачем он вам? Могу только предположить, что вы знаете его. Судя по внешности, он колмадориец.

— Да, милорд. Я никогда не говорила ни вам, никому другому, что тоже была рабыней… Правда, недолго — всего один день, если не считать время, как вы взяли меня в полон…

— Вы знаете, Ойси, что ваше нынешнее положение…

— Да, милорд… Прошу простить меня… — перебила девушка князя. — Этот человек дал мне свободу. Он был в том сражении, что и вы…

Слушая Ойси, Эрл стал понимать, как она оказалась здесь, но не мог понять, почему девушка на чужбине выглядит ещё прекраснее, чем раньше, на своей родине. И кто этот знатный господин в одеждах нермутанского вельможи, к которому она обращается «милорд». Да и сама Ойси носит чужеземную одежду: на голове у неё красовалась маленькая островерхая шапочка, украшенная по краю жемчугом. К шапочке прикреплена прозрачная кисея, охватывающая затылок полукругом от виска до виска. Кисея была коротка, а светлые волосы рассыпались по спине. Свободное длинное светлое платье скрывает гибкий стан. Но, даже не смотря на это, он узнал её сразу, не веря глазам, думая, что боги решили посмеяться над ним, явив образ той, кого он считал потерянной навсегда и уже не чаял увидеть.

— Вот как, — задумчиво произнёс Велеурд, внимательнее всматриваясь в раба. — Что ж, мне понятно ваше желание отплатить той же монетой. — Он перевёл взгляд на одного из десятников и приказал: — Найди хозяина этих рабов.

— Слушаюсь, милорд, — ответил десятник, немедленно спешился, передал копьё и щит одному из всадников, исчез в толпе.

Он вернулся быстро в сопровождении рослого мускулистого темнокожего человека. Его чёрный лысый череп блестел на солнце, на крепкой шее красовалась золотая цепь, из-под распахнутой белой лёгкой короткой куртки-безрукавки виднелась мощная грудь и втянутый живот, перевитые мышцами руки расслаблены, большие пальцы заткнуты за неширокий кожаный пояс, за которым слева торчала рукоятка кривого кинжала, а с правой стороны — плеть.

Пояс поддерживал широкие зелёные шаровары, из-под них выглядывали загнутые остроносые носки жёлтых туфель.

Велеурд обратил внимание, что кожаный ремешок плети расходится на девять более тонких хвостов с вплетёнными в них стальными полосками. Мысленно князь передёрнулся, представляя, как такая плеть разрывает кожу.

Весь вид работорговца излучал жестокость и непреклонную волю. Всё же, увидев восседавшего на смоляном жеребце знатного вельможу, он склонил голову, приветствуя князя.

— К вашим услугам, милорд, — произнёс он.

— Моя спутница хочет купить вот этого раба, — Велеурд кивнул в сторону юноши.

— Как пожелает ваша спутница, милорд, но должен сказать вам, что этот раб не знает покорности. Самое место ему — где-нибудь в глубоком руднике или на галерах. Он дважды пытался бежать, убил двух надсмотрщиков. Я бы сам давно убил его, — рабовладелец дёрнул пухлой верхней губой, обнажив ряд великолепных белых зубов, — да только кто возместит мне мои убытки, когда я по незнанию купил этого раба.

— Сколько ты заплатил за него? — спросил Велеурд.

— Две сотни серебром, милорд, — поторопился работорговец, не сумев скрыть алчный блеск в тёмных глазах.

Губы князя дрогнули в усмешке.

— Я дам тебе за него пятьдесят монет серебром. Это настоящая цена за очень хорошего раба. И не вздумай перечить мне, или я снесу тебе голову.

— Сделка, — произнёс рабовладелец, сверкнув недовольно глазами при последних словах вельможи.

— Сделка, — повторил Велеурд, кинув работорговцу кожаный мешочек, который тот ловко поймал правой рукой. — Сними с него колодку и цепи.

Весь разговор происходил по-нермутански, его Ойси пока ещё не понимала. Она напряжённо вслушивалась в незнакомые слова, пытаясь по мимике говоривших определить смысл сказанного, хотя в целом и так было понятно: князь пошёл навстречу её просьбе.

Работорговец свистнул в глиняный свисток, извлечённый из нагрудного кармашка безрукавки. Откуда-то из толпы вынырнул ещё один темнокожий человек, работорговец что-то приказал на своём наречии. Появившийся надсмотрщик освободил онемевшего от неожиданности юношу. Сидевшие поблизости рабы смотрели на эту сцену, кто равнодушно, кто с некоторым любопытством, пытаясь понять, какова дальнейшая участь выкупленного товарища по несчастью.

Девушка попросила соседнего с ней воина придержать её лошадь, и легко спрыгнула на землю, подойдя к Эрлу. Сразу несколько всадников, опередив отвлёкшегося на разговор князя, бросились ей наперерез, закрывая своими лошадьми девушку от раба. Ойси беспомощно оглянулась на встревожившегося князя.

— Милорд, прошу вас…

— Освободите дорогу, — приказал Велеурд своим людям.

Ойси подошла к Эрлу, остановившись в нескольких шагах, словно натолкнувшись на стену острого запаха от давно немытого тела, затем сделала ещё пару шагов.

— Приветствую тебя, Эрл Сур.

— Приветствую тебя, Ойси Кауди. Не ожидал встретить тебя здесь в этом наряде. Почему ты надела его?

— Не спрашивай об этом, Эрл, — дрогнувшим голосом ответила Ойси. — Знай, теперь ты свободен. Я помню твою доброту, когда ты выкупил меня у Римара Жункея. Боги позволили мне отплатить той же монетой. Это говорит об их величии, справедливости и доброте к истинно верующим.

— Да, — улыбнулся странной улыбкой юноша. — Только моя свобода закончится, как только вы уедете… — Эрл помотал головой, словно отгоняя наваждение: — Никак не могу поверить, что ты вместе с этими чужеземцами…

— Что же делать? — растерялась девушка.

— Мне нужна вольная грамота, иначе меня сочтут за беглого и снова наденут колодку.

— Кто может дать её?

— Этот вельможа или ты.

— Я?!

— Да, Ойси. Ведь вы вместе и вы купили меня. Теперь я ваш раб.

— Я же сказала, ты свободен… Ах да… грамота.

— Милорд, — девушка обернулась к князю, — я должна просить вас ещё об одной услуге.

— Конечно, Ойси, — кивнул Велеурд. — Начатое нужно доделать.

Он сунул руку в свою седельную сумку, извлёк свёрнутую трубочкой плотную желтоватого цвета бумагу, перо и чернильницу. Всё это князь взял с собой, предполагая, что дамы могут набрать больше, чем он взял денег. Тогда его выручат выданные им расписки.

Не слезая с коня, Велеурд заполнил один из рулончиков на специальной дощечке, извлечённой всё из той же сумки, поставил перстнем клеймо, заверив написанное. Для этого ему пришлось с помощью огнива поджечь небольшую приготовленную для такой цели палочку и растопить окрашенный воск в углублении дощечки, капнуть на бумагу и приложить перстень.

Убрав все принадлежности в сумку, князь спешился и подошёл к юноше, встав рядом с Ойси. Он протянул Эрлу вновь свернувшуюся трубочкой бумагу, и произнёс:

— Не потеряй её. Второго раза может не быть.

— Благодарю вас, господин. Как ваше имя? — ещё не веря в случившееся, спросил Эрл.

— Меня зовут Велеурд Уфтал, я нермутанский князь.

— Я услышал от Ойси, что вы принимали участие в том же сражении, что и я.

— Да, я был там, — спокойно ответил Велеурд.

— Что привело вас на мою родину? Желание грабить и убивать? Вам мало богатства, что есть у вас?

— Если ты не возражаешь, я не стану отвечать на твой вопрос.

— Как пожелаете, милорд. Но мы — враги.

— Пусть будет так, — согласился князь. — Разве нельзя принять от врага дарованную свободу и даже жизнь?

— Ещё один вопрос, милорд. Ойси ваша невольница?

— Ты не видишь, что это не так? Разве может невольница просить господина об освобождении другого невольника?

— Тогда каково её положение?

— Уходи, колмадориец, — глядя в сторону, сухо произнёс Велеурд.

— Идём со мной, Ойси, — сказал Эрл, развернувшись к девушке.

Она не пошевелилась. Князь смотрел на неё испытующе. Эмнильда, потрясённая услышанным, застыла в седле, приложив изящную ладошку к чувственным губам.

— Ойси, идём… — настойчиво повторил юноша, предложив ей руку.

— Нет, Эрл, — твёрдо произнесла девушка.

— Нет? — с непониманием и болью переспросил он.

Ойси лишь покачала головой. Развернулась и пошла к своей лошади, стремя которой придерживал воин. Сев в седло, девушка не спеша поехала вперёд. Догнавшая её Эмнильда увидела, как по лицу подруги текут слёзы. Вскочивший на коня князь сделал знак рукой, и кавалькада тронулась дальше.

Эрл стоял как вкопанный, потерянный, не веря свободе, тому, что увидел свою любовь, так спокойно, даже холодно покинувшую его. Он беспомощно оглядывался, пока не заметил бывшего хозяина, заговорщически смотревшего на соплеменника-надсмотрщика. Оба недобро зыркнули в сторону освобождённого раба.

Эрл всё понял, стряхнул оцепенение и почувствовал себя не только прежним, но и с новой силой ощутил не покидавшее желание убить обоих. За всё пережитое, за унижение, за боль, за невозможность ответить сразу и достойно.

Он пошёл, лавируя в толпе, не замечая людей, шарахающихся прочь из-за идущего от него стойкого запаха давно немытого тела.

Работорговцы последовали за ним.

Эрл недобро улыбнулся, сворачивая в узкую улочку, а с неё в темное ответвление, остро пахнущее мочой. Там он остановился, ожидая преследователей. Когда те появились, Эрл действовал стремительно и жестоко. Свернул надсмотрщику шею, толкнул безвольное тело на тускло блеснувший кривой кинжал, скользнул за спину второму сопернику, схватил сгибом левой руки за горло, ладонью правой нанося удар в поясницу. Работорговец выгнулся в спине и отпустил рукоять кинжала торчащего в надсмотрщике. А Эрл с силой углубил большой палец правой руки ему в глазницу, выдавливая чвякнувший глаз… Жертва ещё хрипела и дёргала ногами, судорожно пытаясь руками ослабить смертельный захват, но всё уже было кончено…

Юноша быстро раздел агонизирующего врага, натянул чужой наряд, бросил плеть, оставил только кинжал, сунув за пояс, где уже оказался кожаный увесистый мешочек.

Вскоре по улице к морю шёл человек, внешностью из далёких северных земель, тогда как одежды говорили об обратном.

Выбрав на берегу безлюдное место, человек придавил кожаным мешочком и кинжалом рулончик бумаги, скинул одежду и жёлтые с загнутыми носками туфли. Потом погрузился в море, зайдя по пояс, вороша слипшиеся волосы, растирая татуированное, в красных рубцах от плети тело.

Время шло. Наступила зима. В этих благодатных краях она совсем не походила на зиму в Колмадоре — холодную, с обильным снегом, ветреную, когда в каминной трубе слышны завывания, а огонь весело полыхает, согревая тело, укрытое мехами. В такую погоду хорошо вечерами сидеть у огня и слушать о подвигах героев во славу прекрасных избранниц.

Здесь снега не было вовсе. Небо стало пасмурнее, участились дожди, что летом случалось довольно редко. Порывы ветра взволновали морскую гладь, отчего она потемнела и перестала быть приветливой, как прежде.

Конные прогулки Эмнильды и Ойси уже не были столь частыми. Бóльшую часть времени девушки проводили в замке, развлекаясь незатейливыми играми, а чаще читая книги, коих оказалось предостаточно.

Ойси уже неплохо освоила нермутанский язык и, благодаря Эмнильде, научилась читать непонятные ей вначале знаки. С удивлением девушка поняла, что в этих краях у людей те же чаяния, беды, радости и вопросы, ответы на которые они в своём понимании излагают с помощью пера и чернил.

У бесчестного старого Лаукты хранились совсем другие книги, где он вёл какие-то записи своих долгов, постоянно пролистывая с мрачным лицом. Несмотря на то, что Лаукта считал себя убеждённым последователем Откровений Предтечей, в его доме не было ни одной священной книги «Предание», пурáны[6] которой повествовали о богах. Здесь же девушка нашла таких книг несколько, одна из них была очень, очень древняя, возможно даже со времён богов, и имела огромную ценность.

Девушка не предполагала, что князь, казавшийся ей суровым молчаливым воином, начитанный человек. Также ей нравилось, что и князь, и княгиня, и Эмнильда следуют Откровениям.

Однако, вместе с «Преданием» в библиотеке имелись Авесты — священные каноны Учения Трёх Великих Первопредков, которую ещё называют «Свитки».

Увидев их в первый раз, Ойси испытала массу эмоций: и гнев, и удивление, и испуг, и растерянность. Она никак не могла понять, как можно держать в одной библиотеке книги разных религий, чьи адепты готовы в любое время убивать друг друга без счёта.

Когда же девушка узнала, что эти книги ещё и читают, а старый князь был последователем канонов, то не поверила своим ушам.

Эмнильда преспокойно брала их и уверенно могла открыть нужную ей страницу. Когда она предложила Ойси сравнить написанное в «Преданиях» и «Свитках», девушка шарахнулась от подруги, что вызвало у той весёлый смех. Она открыла обе книги и начала поочерёдно вычитывать на выбор отрывки, предлагая Ойси увидеть один смысл, написанный разными словами. Но девушка не хотела даже слушать: такое отторжение у неё вызывала чужая религия. И всё же пытливый ум и любопытство начали брать верх над предубеждениями. Она стала прислушиваться к Эмнильде и даже заглядывать в чуждые ей тексты, постепенно осознавая, насколько люди слепы и глухи. Они бездумно следуют за своими поводырями — служителями культов, предпочитая отдаться на их волю, трактующих тексты в угоду своих сиюминутных интересов, напускающих на себя набожность и святость. Люди не дают себе труда самостоятельно постичь данные богами знания. Крича о приверженности богам, а значит и собственной святости, они готовы враждовать, убивать, жечь, насиловать, сажать на колья, четвертовать… А потом преспокойно идти в храмы и возносить молитвы.

С князем девушка уже не чувствовала скованности, поскольку Велеурд был учтив, сдержан и благороден, каким и пристало быть настоящему вельможе. Он по-прежнему уделял немало времени борьбе с пиратством, в чём преуспел: теперь уже не так часто можно было услышать о том, что морские разбойники осмелились обидеть кого-либо во владениях князя.

Однажды Ойси предложила Эмнильде совершить верховую прогулку, но та посетовала на недомогание и отказалась. Ойси поехала одна с обычным сопровождением. Девушка не спеша ехала уже привычным маршрутом. Её спокойная лошадь, не раз проходившая этот путь, меланхолично двигалась знакомой дорогой, как вдруг у самых её ног из кустов выпрыгнул заяц, а за ним лиса. Лошадь всхрапнув, встала на дыбы и вдруг понесла через заросли, не разбирая дороги. Девушка едва удерживалась в седле, потеряв самообладание. Всадники устремились следом, однако испуганная лошадь унеслась в чащу, и воины быстро потеряли её из виду. Развернувшись в цепь, они торопились, опасаясь за девушку. Ойси едва не теряла сознание от испуга, тряски и бешеной скачки неуправляемого животного. Будто в тумане она осознала, как с ней рядом оказался ещё кто-то, схватив её сильной рукой за талию, снимая с обезумевшей лошади.

Ойси вцепилась в спасителя, а тот остановил своего жеребца и бережно удерживал девушку. Немного придя в себя, находясь в объятиях незнакомца, она вновь испугалась, отстранилась, глядя ему в лицо, и узнала Эрла.

— Эрл?! — воскликнула она изумлённо.

Ойси выскользнула из его рук на землю. Юноша тоже спешился.

— Благодарю тебя, Эрл. Ты вновь спас меня, — растерянно произнесла девушка, осматриваясь, вслушиваясь в доносившиеся крики воинов, звавших её. — Как ты оказался здесь?

— Я давно уже здесь, Ойси. Я следил за тобой и той девушкой, с которой вы совершаете прогулки. После того, как вы освободили меня, я узнал, где находятся владения князя и приехал сюда. Ночь я провожу в одной из пещер неподалёку, днём охочусь и жду, когда вы выедете на прогулку. У меня никак не получалось подать знак, чтобы его заметила только ты, и если бы не этот случай…

— Эрл, я очень признательна тебе. Но зачем ты здесь?

— Я приехал за тобой, Ойси. Я люблю тебя, мы вернёмся в Колмадор и будем счастливы вместе, — горячо говорил Эрл, страстно глядя на девушку.

Ойси непроизвольно отступила на шаг.

— Ты боишься меня? — растерялся юноша.

— Тебе не нужно было приезжать, Эрл, — несколько неуверенно произнесла Ойси, с опаской вслушиваясь в доносящийся зов ищущих её воинов. — Тебя могут увидеть.

— Я не боюсь никого и ничего, — воскликнул юноша. — Я готов сражаться с самими богами за тебя, за твою любовь ко мне. Уедем прямо сейчас! Поедем со мной! Помнишь, как мы ехали в Тафакор! Разве нам было плохо вдвоём?

— Ты должен помнить, Эрл, что я ничего не обещала тебе.

— Я готов следовать за тобой повсюду без всяких обещаний с твоей стороны. Я счастлив уже тем, что вижу тебя, слышу тебя, я жизни не пожалею, чтобы защитить тебя от всех врагов и напастей. Уедем!

— Я не могу уехать вот так. Это было бы нечестно по отношению к князю, Эмнильде, их матери Регелинде. Она тоже колмадорийка, как и мы.

— Вот как? — удивился Эрл.

— Да. Старый князь захватил её в полон, во время похода на Колмадор.

— Вот видишь, Ойси! Они все готовы убивать и разрушать, они идут войной на нашу родину. Зачем ты с ними?

— Эти люди не такие, они чтут Откровения Предтечей, я имела возможность убедиться в этом, живя здесь, узнавая их день за днём.

— Но ведь этот князь, чтущий Откровения, убивал колмадорийцев, он захватил тебя, привёз сюда насильно, против твоей воли.

— Князь спас меня от энгортов, он и тебе дал свободу. Ты сейчас волен поступить, как захочешь.

— А разве ты не вольна в своих желаниях, несмотря на услугу князя? Ты колмадорийка! Никто не может заставить тебя делать то, чего ты не хочешь! Или я не прав? Или в твоих жилах не течёт кровь рода Варбургов, чьи дочери не раз становились королевами?

— Эрл, ты знаешь не всё, — произнесла девушка, с болью и сожалением глядя на юношу.

— Так скажи мне!

— Здесь никто не заставляет меня делать то, чего я не хочу делать. Здесь у меня свободы больше, чем было её на родине.

— То есть ты здесь по своему желанию? — переспросил Эрл.

— И да и нет.

— Я не понимаю, Ойси! — почти в отчаянии произнёс юноша.

— Я не знаю, как объяснить это. Мне кажется, что никто не удерживает меня здесь, я думаю, что вольна уехать отсюда в любое время, но… я боюсь этого и не хочу.

— Боишься уехать? Опасаешься, что будет погоня, тебя схватят и отношение ухудшится?

— Нет, Эрл. Я не об этом говорю.

— О чём же, Ойси? О боги! Как мне понять тебя?! — воскликнул Эрл.

— Я говорю о том, что здесь обрела вторую семью, — сказала девушка твёрдо.

Эрл молчал, с растерянностью глядя на Ойси. Что угодно он готов был услышать: что её унижают, держат взаперти, а эти прогулки в одиночестве — насмешка в виде мнимой свободы. Но сказанное повергло, раздавило, лишило слов.

Они стояли молча, пока Ойси не произнесла:

— Вывези меня из леса, Эрл. Моя лошадь ускакала, я боюсь оставаться здесь одна.

Юноша придержал стремя, помогая Ойси сесть в седло.

Голоса воинов отдалились, лишь эхо доносило тревожный зов.

На окраине леса девушка спустилась с коня, а Эрл произнёс:

— Сегодня вечером я буду ждать тебя здесь, Ойси. Буду ждать до рассвета. Если ты приедешь, мы вернёмся на родину. Если нет… если нет, я буду помнить тебя всю жизнь.

Он взял коня под уздцы и вернулся в лес.

Ойси смотрела ему вслед, взволнованная, готовая вот-вот расплакаться.

Вскоре она услышала топот копыт. Двое воинов на взмыленных конях, выскочили из-за деревьев, увидели её и поспешили к ней.

— Вы целы, госпожа? — с тревогой спросил один.

— Да, всё хорошо, — ответила девушка, взяв себя в руки. — Мне удалось соскользнуть с лошади. Я вышла на знакомую дорогу и дошла сюда.

— Хвала богам! — воскликнул воин. — Они хранят вас от несчастья, а нас от гнева господина!

— Вернёмся в замок, — сказала Ойси. Я продрогла.

— Конечно, госпожа. Позвольте, я придержу стремя и помогу вам сесть на моего коня. Не бойтесь, я буду идти рядом и держать его под уздцы. Скачи, найди остальных, сообщи, что с госпожой ничего не случилось, мы возвращаемся в замок, — добавил воин, обращаясь к своему спутнику.

Не ведала Ойси, что её и Эрла видел князь. Он с отрядом возвращался от моря, где совершал объезд, проверяя, нет ли пиратов. Не зная, что девушка одна отправилась на конную прогулку, не понимая, что произошло, Велеурд увидел их вдвоём.

Стоя на холме в невысоких кустах, наблюдал за ними, не слыша слов. Когда же колмадориец ушёл в лес, а воины нашли девушку, князь двинулся к замку.

По возвращении Ойси уединилась в своих покоях, не вышла к обеду и к ужину, сказавшись больной, как и Эмнильда.

Князь, знающий об истинной причине её затворничества, был спокоен, но лекаря к девушке направил, наказав тому тщательно позаботиться о ней: всё же неожиданное поведение лошади и её бешеная скачка могли негативно повлиять на самочувствие Ойси.

Наступивший вечер был тих, зарядивший днём мелкий затяжной дождь прекратился, лёгкий ветерок немного разогнал тучи. Закатившееся за море солнце раскрасило их чудными оттенками. Люди замирали, благоговея перед величием богов, сотворивших такую красоту.

Велеурд ждал. Он приказал не поднимать мост через ров, а факелы не зажигать. Удивлённой и встревоженной матери он объяснил причину. Регелинде подобное решение и рассуждения не понравились, но возражать она не стала, понимая, что это совершенно бесполезно: её сын весь в старого князя — если уж что решил, от своего не отступится.

Эрл Сур тоже ждал. Он стоял рядом с жеребцом, поглаживая его по тёплой морде, иногда чувствуя в ладони шершавые губы, привычно ищущие кусочек сладости. Жеребец, переминаясь, тряс головой с длинной расчёсанной гривой, помахивал хвостом и изредка всхрапывал, не находя угощения.

Уставившись неподвижным взглядом на тёмные очертания замка с редким светом в узких окнах, Эрл ждал…

Всё это время Ойси пребывала в сомнениях, мучительно выбирая верный путь. На сердце было тревожно. В полночь всё же решилась. Не зажигая свечи, покинула покои и вновь остановилась, словно только что не принимала окончательного решения, словно не было в ней прежнего убеждения. Сделав неуверенный шаг на ступеньку, вдруг со всей ясностью подумала:

«Но ты станешь нермутанской княжной, а потом и княгиней…»

Один шаг вниз.

«Но дети твои получат титул…»

Ещё шаг.

«Но дети твои и дети твоих детей станут грандами[7]… Дети твои и дети твоих детей…»

Глубоко вздохнув, Ойси решительно направилась в покои Велеурда, чего никогда не делала прежде, тем более ночью.

У дверей в покои князя стоял вооружённый воин. Завидев девушку, он беспрекословно отступил на шаг в сторону, но Ойси сказала:

— Извести обо мне.

Воин склонил голову в знак повиновения, исчез за дверью, вскоре появился, ещё раз склонил голову.

Девушка вошла в покои, где не была ни разу за всё время нахождения в замке. Горящие свечи давали неверные бледные пятна света, на каменных стенах и потемневшем дереве сводчатого потолка подрагивали тени. В узкие окна-бойницы видны звёзды на чёрном покрывале неба. На стенах развешано оружие, головы кабанов и медведей с оскаленными клыками, особенно пугающими при таком освещении и тенях.

В глубине комнаты у длинного стола сидел Велеурд. Перед ним стоял ещё один подсвечник с горящими тремя свечами. Казалось, князь не заметил прихода девушки, несмотря на то, что о ней известил стражник. Во всяком случае, князь не поднялся навстречу, что было совсем несвойственно ему — воспитанному и учтивому дворянину.

Остановившись сразу на входе, Ойси произнесла неуверенно:

— Милорд…

Велеурд поднялся, не торопясь подошёл, остановился в нескольких шагах, обозначив учтивый полупоклон.

— Милорд… Я хотела покинуть ваш гостеприимный дом.

— Я знаю об этом, сударыня, — спокойно ответил князь.

— Знаете? — растерялась девушка.

Велеурд кивнул.

— И вы ничего не сделали, чтобы воспрепятствовать мне?

— Я не должен препятствовать вам, сударыня. Вы вольны в своём выборе, несмотря на то, каким образом оказались здесь. Вам известно моё намерение, но я никогда не сделаю этого против вашей воли.

— А хотите ли вы сами этого, милорд? — спросила Ойси, пристально глядя на князя.

— Вначале я был против, но обещание, данное на смертном одре отца, я должен был исполнить, пусть даже ценой собственного счастья, которого не знаю со смерти жены. Потом я начал чувствовать, как меняется моё отношение к вам, я стал скучать, когда не видел вас, гоняясь за пиратами. Вдруг я понял, что постоянно думаю о вас, мысленно разговариваю с вами. Когда я видел вас, то любовался вами, слушал ваш голос и радовался, что слышу его. Я полюбил вас, но не смел признаться, боясь укора в неискренности, обвинения, что пользуюсь сложившейся ситуацией. Я не смел надеяться на ответное чувство и страдал от этого. А сегодня случайно видел вас и того юношу. Я решил, что вы уедете с ним сразу или через некоторое время. Поэтому приказал не поднимать мост, не зажигать факелов и не препятствовать, если вы вдруг захотите уйти.

— Вы благородный человек, милорд, — с признательностью сказала девушка. Я не знала о вашем чувстве ко мне, считая вас грубым и жестокосердным. Вы могли сделать меня рабыней и наложницей, но не сделали. Вы могли силой взять меня в жёны, но не использовали свою власть. Милорд… — девушка глубоко вздохнула, — за время моего пребывания в вашем доме я обрела вторую семью. Здесь мне хорошо, как в родном доме. И всё же я хотела уйти. Не из любви к этому юноше. Я не люблю его, но жалею и не хочу обижать в его возвышенном, трепетном отношении ко мне. А теперь я узнаю, что вы тоже любите меня… И вы не препятствовали моему уходу. Что мне делать?

— Вам решать, сударыня.

— Я не хочу уходить, милорд, — помолчав, ответила Ойси уверенно. — Мы очень близки с Эмнильдой, она мне как сестра, а княгиня — как мать, строгая и заботливая. Я, сирота, обрела новую семью и не хочу её покидать. Но я не могу сказать, что люблю вас или не люблю. По прошествии времени я увидела в вас совсем другого человека, не того, кто взял меня в полон. Я перестала бояться вас и ожидать возможной грубости. Мне хочется узнать о вас больше и понять ваше сердце. Я… я не знаю, как ещё высказать всё, что чувствую… Простите за ночное вторжение. Наверное, мне лучше уйти.

— Окажите мне честь, Ойси, останьтесь. Я велю разжечь камин, принести ещё свечей и подать лёгкого вина. Мне так хочется поговорить с вами о многом. Прошу вас, не откажите.

— Я принимаю ваше приглашение, милорд, — улыбнулась Ойси. — Вы сами убили всех этих зверей? — спросила она, глядя на стены.

— Здесь есть мои трофеи и моего отца.

— Расскажете мне о нём?

— Если пожелаете, сударыня.

— Да, я хотела бы узнать и о нём, и… о вашей умершей жене. Надеюсь, мои слова не причиняют вам боль?

— Нет, Ойси, не причиняют. Боль притупилась и отступила после того, как я почувствовал, что начинаю влюбляться в вас. Я расскажу вам о них…

… Эрл прождал до рассвета. Он решил, что Ойси не смогла выйти из замка ночью, и пожалел о том, что предложил ей уйти под покровом тьмы. Это было неразумно с его стороны. Оставалось ждать, когда она выедет на прогулку. Лучше, если Ойси будет одна. Он сумеет убедить её уехать. Ведь он любит её больше жизни, он готов отдать за неё жизнь, не требуя ничего взамен. Лишь бы она была рядом, лишь бы он мог видеть её…

… Прошло три бесконечных дня и три долгих ночи ожидания. Ойси так и не пришла.

Эрл терпеливо ждал, пока однажды не увидел девушку. Она, её подруга и князь в сопровождении воинов ехали верхом по привычному пути. Все трое были веселы, много смеялись. Ойси и князь смотрели друг на друга влюблёнными глазами…

Застонав от отчаяния, Эрл вскочил на коня и помчался прочь, не щадя скакуна. Юноше казалось, что сердце не выдержит боли, что сами боги смеются над его любовью. Боги, которых он чтил, не услышали молитв, не сделали счастливым. Теперь жизнь ничего не стоит, пусть его тень спустится в мрачный Эрид… Пусть…

…И поползли по большому портовому городу Кедешту тревожные слухи о наёмном убийце, не знающем пощады. Содрогнулся разбойный люд, передавая из уст в уста слухи о злодеяниях незнакомца, готового за звонкие монеты отправить в мрачный Эрид любого. Вообще, таких охотников всегда водилось немало. Но появившийся был особо жесток, ни одна жертва не избежала своей участи. Он всегда сдерживал слово. Никто не знал ничего, что могло бы пролить свет на тайну появления незнакомца. Но почти любой мог найти его в одной из портовых таверн, указать на своего недруга и оставить увесистый мешочек с монетами. Незнакомец в низко надвинутой широкополой шляпе, закутанный в плащ, всегда сидящий в тёмном уголке в стороне ото всех, молча кивал. Тот, на кого указали, был обречён. А монеты расходились по рукам нищих… Казалось, этот неизвестный ищет для себя беды. И она пришла в виде стражников, схвативших его, бросивших в городскую темницу.

Так Эрл оказался в тёмном сыром помещении, с низким сводчатым потолком, где невозможно распрямиться в полный рост. Подвал был глубоко под землёй, отчего на потолке скапливалась просачивающаяся влага, делающая воздух почти осязаемым, из прелой соломы сочилась вонючая слизь, по которой бегали мокрые взъерошенные крысы. Эрл выбрасывал им протухшую еду, выпивая лишь пахнущую тиной воду, что приносили раз в сутки. Крысы пищали и дрались, но всё равно не оставляли в покое, лазая по нему и кусая, когда юноша забывался в тревожной полудрёме.

Где-то за решёткой слышались мерные шаги тюремщика. По сырым стенам коридора ползали слабые отблески света из его светильника, позвякивали ключи на связке, иногда доносился редкий скрежет замков, скрип отпираемых решёток, надрывный кашель, чьи-то жалобные стоны и крики потерявших разум сидельцев.

Невозможно определить, когда день сменял ночь, нельзя посчитать, как давно он здесь. Если принесли вонючую воду и протухшую еду, значит прошли сутки. Сколько их было, Эрл давно сбился со счёта, а потом ему стало всё равно. Он ни на что не рассчитывал и ничего не ждал, кроме смерти, которой желал как избавления от своей несчастной безответной любви, терзающей измученное сердце.

Потом скорый суд в полутёмном помещении, слабо освещаемом факелами, куда юношу привели в позвякивающих цепях и поставили перед расположившимися за столом тремя пожилыми господами в бархатных чёрных мягких шапочках и в красных мантиях. Господа брезгливо и недобро сверлили его взглядами и задавали вопросы, ответы на которые их мало интересовали. Ожидаемый вердикт: виновен.

Вскоре после этого за ним пришли. Два силуэта, освещаемые блеклым дрожащим светом из светильника, появились в коридоре перед решёткой. Зазвенели ключи, заскрежетал замок, заскрипела решётка.

Юноша помимо воли содрогнулся от внезапно подступившего страха. Он ждал этого. И это случилось, сковав сердце холодными тисками. Каземат уже казался таким желанным, бесконечное ожидание смерти таким привычным.

— Выходи, — властно произнёс один из пришедших.

Преодолевая страх, Эрл вышел, пригибаясь и впервые за время прошедшее после суда смог распрямиться в полный рост. Он пытался разглядеть пришедших, но узнавал только силуэт тюремщика. Второй, в сером балахоне с низко накинутым капюшоном, своей загадочностью и мрачным спокойствием вызывал невольный ужас.

— Пошёл, — распорядился человек в балахоне.

Эрл решил, что это палач, сопровождавший в последний путь тех, чей час настал.

Юноша пошёл за худым долговязым сгорбленным годами и такой жизнью тюремщиком, освещавшим путь. Человек в сером балахоне двинулся следом. Неверный свет выхватывал по обе стороны тёмного со сводчатым потолком коридора кованые решётки, приникшие к ним бледные измождённые неопрятно заросшие лица, гноящиеся глаза наполненные безумием, любопытством или страхом. Вслед неслись редкие выкрики:

— Куда вы его ведёте?

— Эй, помолись там за меня!

— Выпустите меня отсюда!

Определить время суток получилось только в тюремном дворе, обнесённом высокими стенами. Судя по меркнущему полумесяцу, приближалось утро — раннее промозглое и сырое. До рассвета ещё далеко, но звёзды уже начали блекнуть. От стен, как и в каземате, пахло сыростью, но свежий воздух кружил голову, в глазах всё плыло, а звуки, отражённые каменными стенами, казались особенно чёткими.

Во дворе стояла повозка в виде большой деревянной клетки, запряжённая двумя понурыми старыми клячами, отвёзшими навстречу с богами только им ведомое число узников, да может быть ещё человеку в балахоне.

Он приказал Эрлу сесть в клетку. И вновь в сопровождении тюремщика скрылся за низенькой дверью.

Постепенно клетка набилась оборванными заросшими вонючими напряжённо молчащими сидельцами, зыркающими по сторонам острыми как отточенное лезвие кинжала взглядами. К тому времени, как привели последнего, уже полностью рассвело. Из низких тяжёлых туч, затянувших всё небо, посыпал мелкий холодный дождь, поливая давно немытые тела узников, уставшие спины лошадей, мощёный булыжниками двор.

Неизвестный в балахоне несильно хлопнул ладонью по облезлому крупу ближней к себе унылой лошади, и та, низко опустив голову, покорно пошла, заставив двигаться вторую. По булыжникам тюремного двора застучали подковы и колёса. Стража заблаговременно распахнула ворота, выпуская сидельцев из мрачных объятий неволи. Лошади безошибочно шли по привычному пути, человек в сером балахоне держал провисшие вожжи и шёл рядом с повозкой. Следом со двора выехали четверо вооружённых всадников сопровождения.

Узники с тревогой осматривались, пытаясь понять, куда их везут, лица многих выражали отчаяние, они уже догадались: эта пустынная с утра, неширокая, с похожими друг на друга невысокими каменными домами улица вела от тюрьмы на одну из городских площадей. Там часто совершались казни незнатных жителей.

Те, кто по воле богов происходили из знатных семей и по злому умыслу или невольно совершали нечто, за что полагалась смертная казнь, покидали этот мир на другой площади. Боги захотели так, чтобы люди были неравны не только в рождении, но и в смерти.

Лошади продолжали неспешный путь, минуя проулки и неширокие перекрёстки. Теперь уже никто не сомневался, в уготованном им наказании. Улица постепенно наполнялась проснувшимися горожанами, им этот день должен принести что-то новое или не принести ничего, закончившись, как и многие другие. Но не для ехавших в повозке. Для них этот день закончится, едва начавшись. И больше не будет других дней и ночей. Не будет ничего…

При виде узников на лицах одних прохожих проступал испуг, они старались побыстрее убраться прочь. Лица других, наоборот, преисполнялись любопытством и даже злорадством. Они шли следом, образовав за повозкой целую процессию. Откуда-то появились хмурые типы. Шныряя в густеющей толпе, они ловили последние указания и наставления приговорённых. Слышались короткие реплики:

— Рябого ростовщика на нож!

— Сделаем!

— Добро поделить поровну между всеми!

— Хорошо!

— Передай жене и детям, что я люблю их!

— Передам!

— Помолитесь за меня!

Человек в балахоне никак не реагировал на это. Он был спокоен и даже торжественен, укрываясь под просторными одеждами. Сопровождавшие повозку вооружённые всадники сохраняли молчание и равнодушие ко всему.

Постепенно процессия выехала на площадь, где уже собралась пёстрая толпа зевак, прослышавшая о предстоящей казни и готовая посмотреть на неё. Она окружила деревянный эшафот, где одиноко и пугающе стояла невысокая плаха с торчащим в ней топором с широким лезвием и длинной рукояткой почерневшей от частого употребления.

При виде повозки толпа заволновалась, зашумела, все хотели увидеть приговорённых. К скопившимся на площади присоединились прибывшие с узниками. Гул усилился. Две клячи равнодушно остановились у самого эшафота. Стражники, оставаясь верхом, встали у повозки, окружив её, не позволяя никому приближаться.

К человеку в балахоне подошли два дюжих молодца, обозначили полупоклон, а тот торжественно снял просторные одежды, открыв красный колпак с прорезями для глаз, короткую куртку красного сукна, штаны того же цвета, обтягивающие мощные ляжки и икры. Лишь невысокие сапоги из воловьей кожи на грубой толстой подошве были черны. Палач величаво и не спеша поднялся на эшафот, подошёл к плахе, положил правую руку на рукоять топора, левой подбоченился и замер.

Опять зарядил дождь.

Откуда-то появился глашатай в шапочке-беретке с тремя соколиными перьями, поднялся на эшафот, развернул небольшой свиток, громко зачитал имя приговорённого и замолк. Дюжие молодцы вывели из клетки этого человека и сопроводили на помост.

Казнь началась.

Некоторые из приговорённых от страха теряли самообладание и способность идти. Их тащили волоком. На помосте каждому заламывали руки и волокли к плахе. Потом глашатай зачитывал все преступления, совершённые злодеем, и приговор: отрубить голову. Палач делал быстрый взмах. Бедняги не в силах сдерживаться издавали короткие наполненные страхом предсмертные вопли, проносящиеся по площади. Сухо тюкал топор, входя в плаху, в толпе прокатывался вздох ужаса, глухо стукалась о доски эшафота отрубленная голова. Палач поднимал её за волосы и показывал жаждущей зрелища содрогающейся толпе. Некоторые головы моргали, расслабляющиеся лицевые мышцы отекали, рот открывался, вываливался язык. Зеваки в ужасе охали, а молодцы сбрасывали истекающее кровью, агонизирующее тело с помоста. Туда же летела голова. От этого места толпа отхлынула подальше, толкая спинами стоящих позади, желающих рассмотреть всё подробнее.

В отупелом оцепенении Эрл ждал, когда произнесут его имя, глядя как пустеет постепенно клетка, слушая плотоядные и в то же время наполненные ужасом вздохи толпы, слыша последние вопли казнённых, удары топора, обрывающие их. Он пытался молиться, но все молитвы словно вылетели из головы, остались лишь какие-то разрозненные обрывки.

И вот громко и властно глашатай выкрикнул:

— Эрл Сур, колмадориец!

Дверца в который уже раз распахнулась.

Один из молодцев в распахнутой на широкой волосатой груди красной рубахе с закатанными по локоть рукавами открывающими волосатые мощные руки с брызгами свежей крови, властно повёл лысой шишковатой головой. Рябое скуластое лицо ничего не выражало. Рыбьи глазки под воспалёнными красными веками с белёсыми ресницами глядели равнодушно. Он много раз проделывал эту работу и давно привык к ней.

Эрл вышел из клетки и сопровождаемый молодцами сам пошёл на эшафот. Как только поднялся по поскрипывающей лесенке, ему тут же заломили руки, вывернули суставы, заставляя опуститься на колени, поволокли к плахе, уронили в лужу крови с бьющимися дождевыми каплями, разбавляющими красную жижу. Подошвы грубых сапог молодцев ещё больше развозюкивали её.

Положив голову на плаху, Эрл почувствовал щекой липкую, ещё тёплую влагу. Невероятно скошенным глазом удалось рассмотреть кусочек пасмурного неба, заслоняемый подручными палача. Ему казалось, сердце от ужаса вот-вот лопнет, а неудобно вывернутая шея напряглась, как и тело в ожидании последнего удара. Сквозь стиснутые зубы Эрл завыл в страхе, задёргался, но дюжие молодцы знали своё дело.

Глашатай зачитывал совершённые Эрлом преступления. Их было не так много, как у других, уже направившихся к богам. На последнем убийстве глашатай остановился особо, сообщив толпе, что приговорённый убил известного злодея Олафа Одноногого, за которым городские власти безуспешно охотились не один год. Поэтому глава города милует приговорённого. Смертная казнь ему заменена пожизненной отправкой на галерный флот его императорского величества Онрикта Великолепного.

Безвольного юношу подручные стащили с помоста, связали руки и ноги, бросили в грязь. Постепенно Эрл начал осознавать, что смерть опять отступилась от него. Выглядывающее сквозь рваные тучи солнце прекрасно, а жизнь удивительно хороша. Голос глашатая отдалился, в дождевой луже купался взъерошенный воробей. Очередной плотоядный вздох толпы испугал его, он вспорхнул и исчез.

Юноша перевёл взгляд на крепкие столбы, поддерживающие помост. Неподалёку лежали слабо агонизирующие тела. Сверху свалилось ещё одно обезглавленное, дёргающееся, брызжущее кровью. Следом упала голова и недалеко откатилась. Тускнеющие глаза моргали, глядя на юношу, потом веки сползли на белки, рот приоткрылся, стали видны жёлтые кривые зубы…

Глава VIII

Возвращение

Со дня помилования юноши прошло три года.

Полутёмное нутро галеры распирал смрад испражнений, немытых тел, боли, отчаяния, бесконечной усталости. В этой тяжёлой атмосфере слабо тлела искорка надежды тех, кто ещё не потерял человеческий облик, кто ещё надеялся на чудо освобождения.

Посредине от кормы до носа пролегал специальный помост. По нему ходил крепкий мускулистый надсмотрщик. В руках он держал плеть, а во рту глиняный свисток, в который отрывисто свистел с определённым ритмом.

Гребцы, сидящие на деревянных скамьях по трое на каждом весле, прикованные к нему, по свистку нагибались вперёд, держа на вытянутых руках весло, а затем с тяжёлым выдохом тянули его к себе, откидываясь назад голыми потными иссечёнными плетью спинами. Босыми ногами с цепями на щиколотках они упирались в специальную подставку. Сгибая и разгибая ноги в коленях, гребцы придавали своим движениям ещё бóльшую силу.

Умерших в пути не снимали. Это делали намеренно, создавая ещё более невыносимые условия существования для приговорённых. Тела так и лежали на вёслах, двигаясь вместе с ними, распухая, добавляя вони, пока галера не приходила в порт. Там с тела снимали цепь, труп вытаскивали, выбрасывая за борт.

Если в пути умирали сразу двое или трое на одном весле, то в этом случае тела выбрасывали в открытом море, а на освободившееся весло сажали других, разбивая иные тройки, оставляя на тех вёслах по двое приговорённых, отчего гребцам приходилось ещё тяжелее.

Умирали здесь часто. И от побоев, и от плохой кормёжки, и от болезней, но главная причина — непосильная работа, забирающая все силы, отупляющая, когда уже безразлично, куда испражняться, безразлично, что все эти нечистоты переливаются по босым ногам, при качке галеры на волнах.

В каком-нибудь очередном порту, пока грузчики таскали тюки и ящики, надсмотрщик снимал цепь с нескольких гребцов. Они брали деревянные вёдра, остальные получали совки и выгребали нечистоты. Временно освобождённые гребцы вытаскивали вёдра на верхнюю палубу и опрокидывали содержимое за борт, потом возвращались назад. Иногда по приказу надсмотрщика они приносили воду, выливая её под ноги сидящим. Воду с нечистотами совками собирали в те же вёдра. На какое-то время становилось немного чище. Но так бывало редко. Обычно всё заканчивалось уборкой испражнений, без промывания водой.

Ритм был бешеный. Слышался натужный скрип вёсел в уключинах, размеренный свист надсмотрщика с очень короткими промежутками, мучительные выдохи-стоны гребцов, бесконечные удары тяжёлых волн в деревянные борта. С верхней палубы доносились тревожные выкрики команды, беспорядочный топот.

Судя по такому бешеному ритму, галера уходила от пиратов. За три бесконечных мучительных года, что Эрл провёл на ней, подобное случилось впервые. Прежде с пиратами всегда удавалось разминуться, что редкостью не являлось. Многие галеры и другие суда доставляли груз до места назначения. Но некоторым не везло. Похоже, пришёл и их черёд. Морские разбойники ни с кем не церемонились. Это знали все. Если им удавалось захватить добычу, то экипаж и гребцов продавали в рабство, а судно топили, проделав ниже ватерлинии несколько пробоин.

Надсмотрщик засвистел ещё чаще, пустив в ход плеть, щедро полосуя ею голые, блестящие от пота натруженные спины. Рубцы тут же набухали, а иногда кожа лопалась, и кровь текла по спинам гребцов, выкладывающихся из последних сил.

Казалось, увеличить темп уже невозможно, и всё же люди, болезненно хрипя от усталости и напряжения, ворочали тяжёлые вёсла. Кое-где уже безвольно повисли тела умерших, но надсмотрщик темп не сбавлял, быстро двигаясь по помосту, хлеща плетью направо и налево, не разбирая, куда сыплются удары: на натруженные спины, на понурые головы или на руки перевитые сухожилиями, мышцами и набухшими венами.

На палубе закричали громче, и одновременно с этим по левому борту послышался треск вёсел, ломаемых корпусом пиратского корабля, идущего на хорошей скорости. На своё счастье или не счастье — Эрл не мог решить — он находился на правом борту, видя, как слева длинные рукоятки вёсел убивают и калечат гребцов. Кто-то, успевший сообразить, поднырнул под них, спасаясь от неизбежного удара. Наверху слышался топот, многоголосый яростный крик, звон клинков, победные кличи пиратов и вопли жертв. Схватка продолжалась недолго. Несколько морских разбойников спрыгнули в трюм, морщась и фыркая от вони. Завидев спрятавшегося в углу надсмотрщика, разбойники сообща изрубили его. Затем побежали по трюму, высматривая злыми жадными глазами какую-нибудь добычу. Но здесь им поживиться было нечем, здесь только нечистоты, покалеченные и убитые по левому борту гребцы. Справа на вёслах лежали несколько умерших от непосильной гребли, а живые глядели кто испуганно, кто с надеждой.

Пираты уже собрались было уходить, как вдруг Эрл узнал одного и крикнул:

— Руал Эстерг!

Разбойник остановился, повернулся на голос, в полутьме вглядываясь в неопрятных, измученных людей.

— Кто позвал меня? — спросил он громко.

— Я! Эрл Сур! — ответил юноша, подняв руки от весла, насколько позволяли цепи.

Руал подошёл, недоверчиво глядя на окликнувшего его человека в рваной полуистлевшей одежде, заросшего длинными спутанными светлыми волосами, с усталым измождённым лицом и возбуждённо блестевшими вспыхнувшей надеждой серыми глазами.

— Да… похож, — протянул он с сомнением. — Скажи-ка мне, как мы познакомились?

— В плену у энгортов после битвы под Тафакором.

— Верно, — кивнул Эстерг, продолжая рассматривать старого знакомого. — Значит ты попал на галеры после того как нас разлучили?

— Не сразу, но здесь я уже давно, не знаю сколько. Потерял счёт дням.

— Три с половиной года назад была та битва.

— Выходит, здесь я три года, — уныло произнёс юноша, звякнув цепями. — Уже перестал рассчитывать на что-то кроме смерти, но она никак не желает приходить ко мне.

— Возьми у надсмотрщика ключи, — сказал Руал одному из пиратов.

Тот принёс связку, покопавшись, подобрал нужный ключ, снимая цепи с рук и ног юноши. Остальные гребцы возбуждённо загалдели, умоляя освободить и их.

Эрл с трудом поднялся, чувствуя не слушающееся тело. Он давно уже не ходил. За три года надсмотрщик всего несколько раз снимал с него оковы, заставляя выносить вёдра с нечистотами на верхнюю палубу.

— Плохи твои дела, — усмехнулся Руал, глядя как скрюченный знакомый двигается неуверенно, с трудом.

— Ничего, отойду, — пробормотал юноша, ощущая слабость и головокружение.

— Отведите его на корабль, — распорядился Эстерг. — Пусть помоется. Одежду я ему дам из своего сундука.

— А что будет с ними? — спросил Эрл, кивнув на гребцов.

— Мне они не нужны, — холодно ответил Руал. — Я не торгую живым товаром. Впрочем, так и быть оставлю им ключи. Кто успеет освободиться до того как это корыто затонет, ещё поживёт если доплывёт до берега. Здесь недалеко.

Поднялся шум, гребцы потянули руки требуя отдать связку им. Освободивший Эрла пират кинул её не глядя.

— Пойдём. Если боги захотят, эти люди ещё поживут, — сказал Руал.

Выбираясь из трюма, Эрл видел, как на средней палубе морские разбойники раздирают тюки, разбивают ящики в поисках ценного. На верхней палубе свежий морской воздух, голубое небо и яркое солнце сделали своё дело: юноша упал без чувств. Очнулся он, когда на него выплеснули ведро воды. Он сел, осматриваясь. Повсюду лежали тела экипажа, убитые пираты. Везде следы крови. Далеко на горизонте видна узкая серая полоска берега.

«Мало, кто доплывёт», — подумал юноша вяло.

Ему не было жаль никого из своих товарищей по несчастью. Отупелое состояние от постоянной непосильной работы, скотских условий, скудной кормёжки одной рыбой не располагало к беседам, заведению каких-то знакомств. Даже на одном весле всё общение сводилось к равномерному распределению сил при гребле. Если кто-то пытался хитрить, для него это плохо заканчивалось. За три года состав гребцов на галере сменился почти полностью. Люди очень быстро умирали от таких условий. Лишь самые живучие и выносливые продолжали выполнять монотонную изматывающую работу, ожидая, когда боги призовут их. На весле Эрла за это время сменилось почти двадцать человек. Последние двое появились как раз перед этим выходом в море. Юноша даже не успел разглядеть их толком.

Нет. Он не жалел никого.

Пиратский корабль отваливал от галеры. Эрл видел, как с неё прыгают успевшие освободиться от цепей. Посудина постепенно погружалась в пучину, заваливаясь на бок, по левому борту торчали обломки вёсел, показалось облепленное ракушками тёмное сырое днище. Вот ещё двое выпрыгнули, успев до того, как галера полностью скрылась под волнами. Головы спасшихся виднелись на неспокойной морской поверхности. Их было совсем немного.

«Вряд ли доплывут», — опять подумал Эрл, наблюдая, как слабо барахтаются измученные непосильной работой люди.

— Ну что, праведник, боги и впрямь на твоей стороне, — усмехнулся Эстерг.

Он стоял рядом с юношей, наблюдая, как галера уходит под воду.

— Ничего особо ценного на ней не нашли, — вновь заговорил пират, — видимо боги захотели, чтобы я пришёл тебе на помощь. Наверное, ты очень хорошо молился им, — едко добавил он.

— Я уже давно не молился богам. Они забыли обо мне, а жизнь моя не радует меня самого, — горько ответил Эрл.

— Что я слышу! — в искреннем удивлении воскликнул Руал. — Святоша смеет хулить богов! Да что с тобой? Не ты ли убеждал меня, что сами боги вмешались в казнь, поэтому мы не оказались посаженными на колья?

— А разве это не так? Ты же сам видел знамение.

— Да… Пожалуй в тот раз боги и в самом деле вмешались, — подумав, ответил пират. — Я много размышлял об этом, но так ничего и не понял.

— Потому что воля богов недоступна пониманию людей, — убеждённо ответил юноша.

— Опять ты за своё, — сокрушённо вздохнул Эстерг. — Расскажи-ка лучше, что было с тобой после того как нас разлучили и до того как ты оказался на этой галере.

Рассказ юноши был недолгим. Он ничего не скрыл от старого знакомого, рассказав и об Ойси, и о нермутанском князе, и о своих разбойных похождениях.

Когда пират услышал о князе, то выругался и сказал:

— Этот вельможа не даёт никакого покоя морским братьям. В его владениях есть отличные бухты, где можно прятаться от штормов и от императорского флота. Там же можно укрывать добычу. Но вот уже несколько лет, как на его земле нет житья никому. Приходится искать другие возможности.

— Как же ты стал пиратом, Руал? — в свою очередь поинтересовался Эрл Сур.

— Моя история не так мучительно надрывна, — усмехнулся Эстерг. — Нет в ней места несчастной любви, красивым девушкам, благородным князьям. А в остальном всё похоже. Меня сразу продали на галеры, да только пробыл я на ней всего-то дней десять, потому как случился шторм, во время которого надсмотрщик не удержался на месте и упал к гребцам, да не к кому-нибудь, а к старому морскому разбойнику. Я с ним на одном весле прикован был. Так уж получилось. Ну и придушили мы цепями надсмотрщика. Взяли ключи, освободили всех. Экипаж-то попрятался от шторма, не до нас им было. А мы сами пришли, перебили их всех, захватили галеру. Этот разбойник привёл её к морским братьям, взял меня вот на этот корабль. Я два с половиной года ходил с ним в море, постигая науку кораблевождения. А когда кое-что понял, то вызвал его на поединок и убил.

— Вызвал на поединок? — переспросил Эрл.

— Да. В морском братстве так принято. Каждый может вызвать на поединок любого без объяснения причины. Вызванный имеет право отказаться, но уже никогда не получит прежнего положения. Наш поединок был честным, по закону братства экипаж обязан принять нового капитана. Несогласные могут сойти на берег и искать удачи на другом корабле. Меня приняли.

— И что, с тех пор никто не пытался вызвать тебя самого?

— Отчего же? Очень даже пытались. Вызывали. Им всем я помог побыстрее отправиться в Эрид. Я тебе как-то говорил, что с пятнадцати лет стал наёмником. За эти годы прошёл десятки сражений и не поддающиеся счёту всякие стычки, пьяные драки в тавернах. Если меня до сих пор не отправили к богам, значит, кое-чему я обучился. Не нашёлся ещё тот, кто сможет убить Руала Эстерга.

— А что же дальше, Руал? Ведь это не может продолжаться бесконечно?

— Э-э! Что гадать! — беспечно улыбнулся Эстерг. — Конец жизненного пути у всех один и тот же, так чего зря забивать голову? Надо радоваться жизни, а не изводиться самокопанием. Меня с юных лет приучали, что моя жизнь, скорее всего, закончится от меча или ножа. Я к этому готов. Ведь я колмадориец, не забывай. А для нас смерть на поле боя — наивысшая честь.

— Так ведь на поле боя, а не где-нибудь в пьяной драке в таверне или на эшафоте от топора палача, — возразил Эрл Сур.

— Знаешь, о чём я прошу богов? — вдруг серьёзно спросил Эстерг, пристально глядя на собеседника.

Эрл замер в недоумении: уж не этот ли богохульник не раз заявлял, что не верит ни в каких богов?

Но пират быстро развеял его сомнения.

— Я прошу их, чтобы они явились мне и доказали своё существование! — захохотал он.

— Богам не нужно доказывать это. Они — боги. Этим всё сказано, — не согласился юноша.

— Э-э! Святоша! Опять ты за своё! — усмехнулся Руал. — Много тебе помогли твои боги?

— Они помогли мне оказаться на твоём корабле.

Эстерг криво улыбнулся, покосившись на товарища.

— Это я помог тебе. Я, а не боги, — произнёс он очень серьёзно.

— Что ж, пусть будет по-твоему, — согласился юноша. — Боги через тебя помогли мне.

— Значит, они знают обо мне? — вновь серьёзно спросил Руал, а в глазах плясали смешинки.

— Конечно, — убеждённо ответил Эрл.

— Ну и хвала им, — в показушном облегчении вздохнул пират. — Лучше скажи, святоша, чем собираешься заняться?

— Я хочу вернуться в Колмадор.

В глазах Руала зажглись совсем другие огоньки.

Юноше стало понятно, что он задел Эстерга за живое, поэтому спросил:

— Пойдёшь со мной?

— Хм… Каппадок, — произнёс Руал после некоторого молчания. — Я вижу его во снах. Но что мне там делать после того, как проклятые энгорты захватили Тафакор и наверняка казнили всех моих родственников. К кому мне возвращаться?

— У меня тоже нет никого, кроме старого наставника. Но я хочу вернуться не к нему. Я хочу освободить страну от аджеронов, прогнать их, а потом уничтожить всех энгортов.

— Так уж и всех? — хмыкнул пират. — В одиночку задумал сражаться? Кто пойдёт за тобой?

— Я сын короля Атуала Третьего, — сказал Эрл.

Эстерг искоса глянул.

— Н-да… Досталось, видать, тебе, на галере-то. Вон куда махнул. Сын короля! — насмешливо произнёс он. — Ладно-ладно, не хмурься. Я всё понимаю.

— Ты должен верить мне, Руал. Раньше я никому не говорил о своём происхождении, считая, что быть просто наследником недостаточно, титул — это всего лишь воля богов. Но в том сражении я надел венец отца, и многие ветераны во мне увидели его.

— Провалиться мне в Эрид! — воскликнул пират. — А ведь я слышал, как многие вопили: «Тень короля!», «Король с нами!». Так это был ты? Откуда у тебя символ власти Саорлингов?

Эрл рассказал свою историю, поведанную когда-то старым наставником.

Пират слушал с сосредоточенным лицом, глядя на горизонт, где вода сливалась с небом. Там зарождались тяжёлые чёрные тучи, они расширялись, освещаемые изнутри частыми сполохами. Но раскаты грома пока заглушал шум ветра в парусах, удары волн о смолёный корпус.

— Теперь пришло время сказать всем, кто я. Людям Колмадора нужен король, а не наместник из рыбаков и не заносчивые аджероны, — сказал Эрл.

— А где сейчас венец? — поинтересовался Эстерг.

— Остался там, на поле битвы. Когда нам удалось вырваться, я бежал, мучаясь позором от трусости, но не мог остановиться, ноги сами несли меня. Я спрятал венец под одним из камней и вернулся, чтобы разделить участь остальных. Теперь ты знаешь всё обо мне. Так каково твоё решение?

— Будет шторм, — ответил Эстерг, продолжая смотреть на сгущающиеся тучи. — Нужна подходящая бухта, дабы в ней переждать бурю.

Корабль шёл на север, не отдаляясь от берега. Команда держала его в пределах видимости: всё-таки познания пиратов о кораблевождении не были настолько глубоки, чтобы без опаски уходить далеко от береговой линии, не потеряв её из виду.

— Я вижу, ты не хочешь отвечать. Что ж, у меня к тебе есть просьба: доставь меня в Колмадор и возвращайся к своему новому ремеслу.

Эстерг криво улыбнулся и недобро посмотрел.

— Коришь меня в этом? Я не стыжусь своего ремесла. С юных лет я был наёмником и продавался за деньги, не надеясь разбогатеть, просаживая всё в тавернах, потому что в любой момент мог отправиться в Эрид. Сейчас я богат и волен распоряжаться богатством в своё удовольствие. Ты предлагаешь мне всё бросить и идти воевать за родину, которую аджероны отняли ещё у моих родителей? Намекаешь, мол, у меня нет чести, я только горазд кичиться тем, что уродился колмадорийцем? А ты, значит, святоша? Даже в неволе мечтал не о собственном освобождении, а о свободе всего Колмадора? Ну-ну. Что бы ты делал сейчас без меня?

— Я продолжал бы медленно умирать на галере. Ты спас меня, Руал. И можешь ещё больше помочь, если доставишь в Колмадор.

— Провалиться тебе в Эрид! — вскипел Эстерг. — Да ты знаешь, как это далеко? Мы сейчас в Холеакейском море, нужно пересечь его, а затем пройти ещё дальше на север через всегда неспокойное море Энотра!

— Да, это очень далеко, — согласился Эрл. — Но по суше через ненавистный Энгорт не пройти, там меня ждёт мучительная смерть. Через степи не пройти тоже, там я умру от голода и жажды или от рук степняков. Остаётся только морем вдоль всего Альгамра. На западном побережье Колмадора я сойду, соберу ополчение и двинусь на восток, вытесню аджеронов, а потом возьмусь за энгортов.

— Как у тебя всё просто, — скептически заметил пират.

— Нет, не просто. Но боги не зря направили тебя дать мне свободу и помочь добраться до Колмадора.

— Опять ты о богах! — хмыкнул Руал. — Что ж, я помогу, но не из страха или благоговения перед богами и не потому что ты наследник Атуала Третьего. А лишь потому, что хочу увидеть родину, вдохнуть тот воздух, увидеть то небо, выпить отличного эля, съесть прожаренное на углях мясо.

— А что твоя команда? Захочет ли она идти так далеко?

— Предоставь это мне, — уверенно ответил Эстерг.

Через два месяца почти непрерывного плавания, не считая коротких остановок для пополнения воды и пищи, корабль встал на якорь ввиду туманных берегов Колмадора.

Перед тем, как привязанный к верёвке камень, служащий якорем, плюхнулся в воду, команда пережила не один шторм, на всех парусах удачно ушла от императорского флота, по пути захватила и разграбила судно альгамрского купца, высадив после абордажа и короткой кровавой схватки уцелевших альгамров на необитаемом острове.

Эрл Сур за это время окреп настолько, что принял участие в абордаже, невольно ощутив азарт, что двигал морскими разбойниками. Юноша даже позавидовал Руалу Эстергу, ведущему такую жизнь, но понимал, что по воле богов рождён наследником Атуала Третьего. Ему предначертана иная дорога. Он пройдёт этот путь, чего бы это ни стоило.

Вёсла, скрипя в уключинах, с негромким плеском опускались в воду. Лодка неспешно скользила к берегу по спокойной глади моря с висящим над ним лёгким предутренним туманом.

Руал Эстерг и Эрл Сур стояли на носу, вглядываясь, пытаясь увидеть милый сердцу берег родины, надёжно укрытый белым молоком. Просмолённое днище зашуршало по морской гальке, вёсла застукали по камням, гребцы подняли их вверх, нос лодки ткнулся в берег.

— Ну и туман, — проворчал Эстерг, выпрыгивая на сушу. — На море и то меньше.

— Скоро взойдёт солнце, тумана не будет, — сказал Эрл, тоже выпрыгивая из лодки.

Гребцы, переговариваясь вполголоса, покинули лодку, общими усилиями вытягивая её на берег, положив прямоугольные выгнутые щиты на сырую, пахнущую водорослями гальку, хрустящую под ногами.

Свист стрелы в промозглой тишине стал полной неожиданностью. Она с глухим стуком вошла в высокий выгнутый нос лодки.

— К оружию! — крикнул Руал. — Стена!

Воины мгновенно расхватали щиты, с лязгом сомкнув их. Часть пиратов встала на одно колено, спиной к морю, поставив щиты на камни, остальные, стоя в полный рост, поставили свои щиты на нижние. Все держали наготове обнажённые мечи, напряжённо всматриваясь в клубящуюся дымку.

Раздался многоголосый крик:

— А-а-а!!!

Из тумана выпрыгивали вооружённые люди, налетая на «стену». Первые убитые и раненые тяжело валились, нарушая единую защиту. В неё с разбегу врезались другие воины, довершая дело. Вскоре им это удалось, «стена» распалась, стычка перешла в свалку. Далеко по округе разносились яростные крики, звон клинков, удары щитов. Кто-то оказался в воде, отчаянно сцепившись, стараясь утопить противника, другие остервенело рубили мечами уже поверженных в воду, щедро окрашивая её кровью врагов. Утробные болезненные хрипы раненых и умирающих тонули в поднявшемся гвалте.

Всё закончилось также неожиданно, как и началось: напавшие скрылись в тумане, оставив на месте стычки шестерых убитых и одного раненного. Пираты потеряли двоих убитыми, четверо оказались ранены, один тяжело, ему оставалось недолго. Он надрывно и прерывисто дышал, лежа на спине. В ране на груди и в уголках болезненно приоткрытого рта пузырилась кровь. Оставшиеся вновь поспешили занять оборону, сомкнув щиты, оставив своих раненых позади, тревожно глядя в туман.

Время тянулось томительно, давя неопределённостью. Первые лучи солнца пробили белую мглу, отчего та начала рассеиваться, открывая постепенно весь берег — сумрачный, безлюдный, таящий опасность. Узкая прибрежная полоса дальше от моря переходила в холмы, поросшие жёстким кустарником. Где-то там укрылись неизвестные.

Эрл думал о том, что это могли быть только колмадорийцы. Неласково встречает родина.

Словно читая его мысли, Руал проворчал:

— Вернулся, называется…

— Что собираешься делать, уйдёшь на корабль? — спросил Эрл.

— Подожду пока. Стоит только сесть в лодку, перебьют всех стрелами.

Все продолжали стоять, укрываясь щитами. Уже умер тяжелораненый. Неизвестные более не показывались.

— Тащите того раненого сюда, — распорядился, наконец, Эстерг, глянув на своих людей.

Стена на мгновение распалась, пятёрка воинов, прикрываясь щитами, пробежала до раненного противника, двое подхватили его под руки и поволокли к своим. Оставшиеся трое прикрывали щитами себя и товарищей. Затащив его «за стену», пираты вернулись в строй, а Эрл и Руал присели перед раненым.

— Как твоё имя? — спросил Эстерг, глядя на соотечественника, ставшего врагом.

Тот молчал, презрительно глядя на Руала.

— Ну-ну, мне это знакомо, — усмехнулся пират. — Зачем напали на нас?

— А кто вас звал сюда? — спросил раненый сквозь стиснутые зубы, терпя боль.

— Кому принадлежит эта земля? — поинтересовался Эрл Сур.

— Я вижу, вы оба колмадорийцы, — вновь заговорил раненый. — Странно видеть вас в окружении чужеземцев и в иноземной одежде.

— Ты не ответил на вопрос, — с нажимом проговорил Эрл.

— Раньше это была земля герцога Бронтольского, верного вассала его величества Атуала Третьего Саорлинга. Герцог вместе с королём погиб в сражении, которое случилось много лет назад, я тогда ещё был мальчишкой. С этого сражения не вернулся мой отец и старший брат. Потом пришли аджероны и объявили, что отныне эта земля — вассальная вотчина их короля, а над всеми колмадорийцами поставлен Минук Уулк, ставший наместником…

— Это мы знаем, — перебил его Руал. — У герцога есть наследники? Кто сейчас хозяин этой земли?

Местный через силу криво усмехнулся.

— Сейчас… Никто не может понять, что творится сейчас не только в этой земле, но и в Колмадоре. Уже три года, как нет наместника, поговаривают, что жена, аджеронская подстилка, отравила его, но поплатилась за это, отправившись за мужем в Эрид. С тех пор всем заправляет барон Сиурд Тувлер, её бывший любовник. Он не преклонил колена перед новым королём Ренвальдом Первым — сыном умершего короля Инегельда Пятого. Ходят слухи, что молодой король слабоволен, а барон сам не прочь стать королём Аджера, якобы у него есть на это право: его дальние предки были в родстве с правящей ныне династией. Для достижения цели барону нужны колмадорийцы, чтобы собрать войско. Он ищет союзников среди влиятельных вельмож Колмадора, готовых поддержать его.

Руал Эстерг и Эрл Сур переглянулись.

— Неужели аджеронский барон настолько жаждет власти, что желает свергнуть собственного короля?

— Не знаю, — ответил раненый. — Однако сами колмадорийцы готовы встать под знамёна чужого барона, так все устали от аджеронов.

— Сражаться с аджеронами под предводительством аджерона, — скептически хмыкнул Эрл. — Чего только не случается на свете! А если появится колмадориец, готовый объединить всех, ты пойдёшь за таким?

— Смотря, кто это будет и что он пообещает людям, — уклончиво ответил местный.

— Свободу от аджеронов.

— За таким пошёл бы, — уверенно сказал раненый. — Да только откуда ему взяться? Опять же без поддержки вельмож одним ополчением в серьёзном сражении регулярное войско не победить.

— Да… — вынужден был согласиться Эрл. — Того войска, что было при Атуале Третьем сейчас в Колмадоре нет. Зато есть готовые на всё для избавления от аджеронов!

— А что энгорты? — поинтересовался Руал.

— Эти захватили часть южных земель Колмадора, но дальше не пошли, потому что король Аджера пригрозил энгортам войной, если они посмеют идти дальше на север, ведь аджероны считают Колмадор своей вотчиной. Война с Аджером сейчас невыгодна Энгорту, потому что он ввязался в войну с Альгамром.

— Что энгорты не поделили с альгамрами? — спросил Эрл Сур.

— Мне ли это знать? — опять через силу усмехнулся местный. — Но ходят слухи, что степной хан Шарухтан со своими кочевниками разорил часть земель Энгорта, убил графа Молона Толлинга и разрушил его замок за то, что граф поджёг степь и посадил на кол людей хана. Король Энгорта сразу же двинул легионы на Шарухтана, но хана поддержали альгамры, ведь хан выдал одну из своих сестёр замуж за одного из племянников короля Альгамра Руальда Эндраша.

Так что Энгорт сейчас рад приостановить нападение на Колмадор. Если энгорты наберут достаточно наёмников из Нермутана для войны с Альгамром, то часть легионов отправится в Колмадор. Вот тогда жди новых бед. Говорят, в южных провинциях не осталось ни одного последователя Откровений Предтечей. Кто успели, сбежали на север, остальные погибли в сражениях, при осаде городов, или посажены на колья.

Посвящённый Римар Жункей призывает колмадорийцев к объединению, прекращению распрей между вельможами.

— Постой-постой… — удивился Эрл Сур. — Это какой Римар Жункей? Уж не купец ли?

— Поговаривают, что он был раньше купцом, — кивнул местный. — Но на него сошло озарение, он презрел свои богатства, неся заблудшим Откровения Предтечей.

— Вот уж удивил, так удивил! — покачал головой Эрл. — Я был знаком с купцом Римаром Жункеем, но представить его Посвящённым не могу.

— Вы убьёте меня? — спросил раненый с показным равнодушием.

— Нет. Я вернулся домой не для того, чтобы сражаться с соотечественниками, — сказал Эрл Сур. — Где твоя деревня? Отведи меня туда, я хочу говорить с людьми.

— А мне, пожалуй, пора на корабль, — промолвил Эстерг. — Обещание я выполнил: в Колмадор тебя доставил. Воздуха здешнего вдохнул, небо увидел, родную речь услышал, даже подраться успел. Жаль, не выпил эля и не поел мяса, но ничего, подкреплюсь на корабле и выпью вина… Слушай, дружище, — обратился он к раненому, — убивать тебя мы не будем, но взамен ты выполнишь просьбу моего друга, а твои товарищи позволят уйти моим людям. Как тебе такое предложение?

— Поднимите меня, — попросил местный.

Друзья подняли раненого.

«Стена» немного расступилась, позволяя нападающим увидеть своего товарища.

Тот крикнул:

— Они не тронут меня!

Из-за кустов осторожно поднялись трое.

Раненый продолжал:

— Один останется! Он колмадориец! Остальные уйдут на корабль и больше не вернутся!

— Хорошо! — крикнули из-за кустов.

— Что ж, прощай, Эрл Сур, — произнёс Эстерг. — Более уж не свидимся, если только боги, — при этом пират ухмыльнулся, — пожелают иначе. Я вернусь к своему ремеслу, как ты сказал однажды. А может, брошу это занятие и начну тратить, что уже имею. Как знать? Посмотрим.

— Прощай, Руал Эстерг, — сказал юноша. — Благодарю за помощь. Я буду молиться за тебя. Пусть это поможет тебе, потерявшему веру в богов.

— В лодку! — скомандовал пират.

Его люди, подобрав своих убитых, отчалили от берега, к которому пират повернулся спиной, глядя на корабль.

А Эрл, поддерживая раненого, смотрел, как к ним навстречу из-за кустов выходят колмадорийцы. Его соотечественники.

Постепенно по западным провинциям Колмадора пошёл слух о появившемся наследнике Атуала Третьего Саорлинге. Говорили разное. Сочиняли много небылиц, как это бывает всегда, когда люди знают мало, но исполнены решимости и вдохновения донести услышанное как можно большему количеству других людей.

Среди колмадорийских вельмож, отринутых от двора ещё наместником Минуком, пребывающих в своих владениях, прошёл разлад: одни верили тому, что объявившийся действительно наследник Атуала Третьего, другие считали его самозванцем. Но все склонялись к одному: необходимо посмотреть на этого наследника. Ведь многие дворяне помнили погибшего короля, а кто-то под его началом ходил в походы и участвовал в сражениях.

Эрл Сур тем временем вёл кипучую деятельность в провинциях, собирая под своим началом ополченцев, уничтожая небольшие гарнизоны аджеронов, удачно уходя от столкновений с превосходящими силами. К нему, укрывавшемуся в диких пустынных западных отрогах Химадайских гор где-то на границе с Альгамром, стекались наиболее пострадавшие от заносчивых аджеронов, уже более двадцати лет вершащих власть над страной, потерявшей короля, а вместе с ним и свободу.

К нему искали пути посланцы от колмадорийских вельмож, дабы пригласить на тайную встречу, где будут сами дворяне.

К нему выискивали подходы наёмные убийцы, укрывавшиеся под личиной желающих вступить в ополчение. Их нанимали аджеронские вельможи, обеспокоенные своей безопасностью и потерей власти.

Простой народ начал слагать легенды о его великодушии, доброте, бесстрашии, ненависти к завоевателям, любви к бедноте, великой физической силе и ловкости ума, позволяющей выходить без потерь из любых ловушек недоброжелателей.

Он не спешил принимать предложения вельмож о встрече, жестоко карал выявленных наёмных убийц и стремился взять под контроль все западные провинции Колмадора, изгнать всех аджеронов, сделать эти земли опорным пунктом для дальнейшего продвижения на восток.

Даже те дворяне, что сомневались в происхождении наследника, вынуждены были признать у него талант правителя, организатора и искусного полководца, умеющего пока малыми силами бить врага, бесследно исчезая от превосходящих сил, чьи предводители не рисковали сунуться в дикие отроги гор, выбраться откуда целыми и невредимыми будет весьма непросто. Тут не помогут сами боги.

Прошло полтора года с того дня, как Эрл Сур ступил на землю Колмадора.

Леса, покрывающие горные отроги, стояли в ярком осеннем наряде, радуя глаз разноцветьем. В чистом воздухе витал запах уже опавшей листвы, смоченной недавним дождём, чувствовался аромат сырой коры осин.

Большой отряд пеших ополченцев, растянувшись по раскрашенному осенними красками склону, спускался в долину. Далеко впереди шли конные дозоры, они уже спустились с горы, разделившись по двое, по трое, разъехались, осматривая всё, разговаривая с встречавшимися крестьянами, узнавая, нет ли поблизости аджеронов.

Среди спускающихся пешцев ехали и всадники. Эти были неплохо вооружены: кольчуга, добротный щит, меч, копьё или дротики, хороший шлем. У остальных пеших при себе было разнообразное оружие и доспехи, что говорило о нерегулярности отряда. Некоторые вообще шли с вилами, косами, цепами. Но таких оказалось немного. Основная масса была вооружена мечами, секирами, кистенями, палицами, колыхались копья обычной длины, уступающие сариссам, нужными для сражения в единой фаланге. За спинами многих висели колчаны, полные стрел, в руках — обычная на вид палка, легко превращающаяся в лук, когда её сгибали при натягивании тетивы. У кого не было хороших щитов, те довольствовались щитами из толстых досок, скреплёнными стальными полосками на кованых гвоздях. Кольчугой и шлемом могли похвастать не все пешцы. Им приходилось рассчитывать на ловкость, быстроту, удачу в предстоящем сражении, на милость богов, а может на их забывчивость — если они не зовут к себе кого-то, значит, ещё есть шанс пожить в этом мире.

Под ногами шуршала трава и опавшие листья, среди деревьев мелькали бородатые лица, светловолосые головы с заплетёнными в косичку волосами или наоборот — рассыпанными по плечам. Волосы и одежды со стальными пластинками на груди, если не было другой защиты, пропахли дымом костров. В серых, голубых и зелёных глазах светилась решимость и отвага. Они шли на битву.

Местные крестьяне целиком и полностью поддерживающие ополченцев, сообщили несколько дней назад, что в этих краях появилось войско аджеронов численностью до десяти тысяч пеших и около трёх тысяч конницы.

После некоторых раздумий Эрл Сур, посоветовавшись с приближёнными, решил дать сражение войску. Скоро очередная зима. Если пришедшие аджероны вновь загонят ополченцев в горы, то пережить холода будет нелегко. Так уже было прошлой зимой. Недостаток пищи опять приведёт к голоду. Поэтому пока силы есть, решимость в людях не угасла, нужно вести их в схватку, разбить аджеронов и спокойно перезимовать, выйдя из долины.

Если в прошлый раз людей было недостаточно, то теперь они есть. До начала весны потрёпанные враги уже не сунутся в эти провинции. А с приходом тепла надо двигаться дальше, на восток. Хватит уже отсиживаться в горах, делая набеги на немногочисленные гарнизоны врага.

Также на решение Эрла повлияло данное некоторыми дворянами обещание привести своих людей. За полтора года у юного Саорлинга прибавилось сторонников из числа удалённых от двора вельмож. Они постоянно пребывали в поместьях, оставленных аджеронами на условии платы дани.

Это вселяло надежду. Регулярное войско пусть даже немногочисленное, но хорошо организованное и привыкшее к затяжному сражению очень поможет ополченцам, которых набралось около пяти тысяч. Если дворяне приведут отряды, общая численность достигнет восьми-девяти тысяч — вполне достаточно, чтобы принять брошенный вызов.

Если дворяне не придут… Что ж, придётся драться без их поддержки. И пусть боги помогут колмадорийцам и примут тех, чьё время пришло.

Глава IX

Битва в Долине Теней

Долина Теней получила название благодаря высоким островерхим заснеженным горам, взметающимся ввысь сразу за обширным холмистым предгорьем, ещё покрытым лесом, тогда как выше чаща редела, стволы утончались, становились короче и кривее. Ещё выше рос уже сплошной кустарник, а потом мох, покрывавший валуны. Это пустынное безмолвие, нарушаемое лишь журчанием чистейших ручьёв, поднималось до вечных, сверкающих на солнце ледников. Когда светило опускалось за макушки вершин, густые тени ложились на долину, словно сами горы набрасывали на неё саван.

Впервые за всё время восстания Эрлу предстояло сразиться с большой силой врага. Время пришло. Нельзя ограничиться дерзкими набегами на малочисленные гарнизоны аджеронов, вырезая их, сжигая форпосты. Пора заявить о себе во весь голос. Исход этого сражения решит всё. Он должен победить, тогда и дворяне из тех, кто ещё сомневаются, пойдут за ним. А пока они не могут сделать этот решительный шаг, опасаясь потерять в случае победы аджеронов то последнее, что у них осталось. Ведь победители непременно покарают всех отступников.

Он должен разбить аджеронов. Но как это сделать с ополченцами? Да, они пылают отвагой и ненавистью к врагам, да, они рвутся в бой и их решимость непоколебима. Но этого недостаточно.

Аджероны не менее храбры и отчаянны, они умелые воины, они такие же северяне, они сумели захватить весь Колмадор.

И пусть они не такие свирепые, как энгорты, но они — враги, отнявшие у колмадорийцев свободу, обложившие непомерным ярмом всяких выплат.

И не важно, что аджероны не уничтожают всех последователей Откровений Предтечей, потому что сами следуют им. Важно, что они трактуют Откровения по-своему. Одно слово — еретики! А еретиков надо истреблять за вольнодумство, за отступничество от веры.

Эрл Сур знал, что аджероны себя еретиками не считают, потому что уверены: их понимание Откровений Предтечей — единственно верное. А вот колмадорийцы как раз еретики. Эти противоречия в одной религии были, пожалуй, главным камнем преткновения между двумя северными народами. Сколько уже пролито крови во славу богов! И сколько ещё прольётся!

Зная, что боевое построение аджеронского войска аналогично колмадорийскому — фаланга, Эрл понимал, ополчение не сможет сдержать удар единого строя. Фаланга всех просто снесёт, а конница довершит дело, изрубит и затопчет спасающихся бегством.

Необходимо расстроить фалангу, лишить единой мощи, вклиниться в строй, тогда сариссы станут бесполезны, тогда всё будут решать личные качества каждого воина.

Разработанный Эрлом и его приближёнными план сражения был таков: ополченцы выстраиваются у кромки леса, он будет защищать спины. Дворяне со своими конными отрядами всё же пришли. Они встанут в лесу позади ополченцев и будут ждать приказа к атаке. Многочисленным лучникам Эрл приказал спрятаться на флангах в лесу.

Расчёт строился на следующем. Аджероны фалангой в лес не пойдут, потому что в чаще она станет бесполезна, ударная сила сарисс потеряет преимущество. Но в лес могут побежать ополченцы, не выдержав удара. Чтобы их не упустить, военачальник аджеронов должен отдать приказ коннице обойти колмадорийцев по лесу с флангов и зайти в тыл, чтобы оттуда гнать на сариссы пехоты.

Юный Саорлинг подготовил врагам ловушку: по его приказу воины подрубили множество толстых деревьев так, что при первом же хорошем толчке они начнут падать, цепляя одно другое, и похоронят под собой конницу аджеронов, а лучники добьют уцелевших.

После этого конница дворян зайдёт во фланги аджеронской пехоты, сомнёт единый строй, а ополченцы, уклоняясь от сарисс, полностью лишат врага этого преимущества, войдя с ним в ближний бой, где всё решат сила, ловкость, отвага, желание победить.

Высланный передовой конный отряд должен показаться аджеронам, а затем отступать, заманивая их в эту часть долины.

Эрл Сур в окружении приближённых восседал на крепком рыжем жеребце с чёрной гривой, заплетённой в косички. Юноше очень хотелось быть впереди, среди ополченцев, но необходимость контролировать ход сражения заставляла отказаться от этого желания.

От передового отряда прискакал всадник, сообщив, что аджероны выстраиваются в фалангу в нескольких перестрелах отсюда, скоро они будут здесь. Но Эрл и остальные и так уже видели колонны закованных в железо врагов, выходящих и выходящих из-за холма. На солнце сверкали их доспехи, над головами реяли знамёна, колыхался частокол из тысяч копий. Пока пехота выстраивалась в ряды, конница уже заняла места на флангах.

Вскоре аджероны под мерные гулкие удары в большие барабаны единым строем двинулись вперёд.

Эрл Сур выехал перед ополченцами. Вглядываясь в них — разных: молодых, не очень, убелённых сединами, молчаливых и решительных, с суровыми лицами и глазами, он хотел верить, что ополченцы не отступят. Они долго ждали, им нужен был тот, кто поведёт на битву. Они доверяют ему. И он не обманет их чаяния.

— Колмадорийцы!!! — во весь голос зычно крикнул Эрл. — Пришёл час! Многие из нас не увидят сегодняшнего заката! Мрачный Эрид распахнёт врата пред нашими тенями, ибо нет нам всем места в Силоне! Не пустят нас туда боги, — по рядам ополченцев прокатился смех, а Эрл продолжал: — Но те, кого сегодня ждёт Эрид, погонят перед собой тени аджеронов!!! Смерть им!!!

Юноша поднял коня на дыбы, а по рядам прокатилось мощное многоголосое:

— Сме-ерть!!! Сме-ерть!!! Сме-ерть!!!

Ополченцы трясли оружием, выпучив глаза, оскалившись, вопили, что есть силы.

Эрл увидел, как конница аджеронов с флангов начала углубляться в лес. В глазах юноши блеснула радость: его план сработал. Он направил коня на прежнее место.

Фаланга аджеронов сблизилась с ополченцами, в то время как в лесу уже с треском падали деревья. Ржали мечущиеся кони, кричали люди, умирая и получая увечья. Ни щиты, ни кольчуга не спасали от тяжёлых деревьев. Конница была обречена. Однако кому-то удавалось выскользнуть из западни, тогда в дело вступили лучники, поражая уцелевших.

А между пешцами началась свалка. Сариссы аджеронов снесли первые ряды колмадорийцев. Их строй дрогнул и попятился к лесу. Когда до первых деревьев оставалось совсем немного, Эрл отдал команду одному из приближённых:

— Конница.

Тот кивнул стоящему наготове воину.

Воин громко загудел в рог, украшенный серебряной чеканкой.

Повинуясь звуку, всадники выхватили мечи и с победным криком ринулись вперёд, поддав шпорами в бока коням. Вылетев из лесу слева и справа от своих пешцев, конница, разворачиваясь двумя крыльями, охватила фланги аджеронов, сминая строй, опрокидывая, рубя и топча врага.

Центр фаланги успел полностью продавить строй ополченцев, идя по окровавленным трупам колмадорийцев, гоня перед собой уцелевших.

Эрл взвыл от ярости, закричав приближённым:

— Остановите их!!!

И он, и остальные направили коней в чащу, останавливая бегущих.

Аджероны, как и предполагалось, в лес не пошли. Их командиры пытались перестроить строй, сминаемый слева и справа конницей колмадорийцев.

— Куда бежите?! — яростно кричал меж тем Эрл. — Вы пришли сюда, чтобы бежать?!

Лицо юноши, искажённое гневом, было страшно. Он спешился, с лязгом выхватил меч. Взмахнув им, Эрл молча бросился вперёд, туда, где между деревьев виднелись ощетинившиеся копьями ряды аджеронов. Увидев это, остальные устремились за ним с единым воплем:

— А-а-а!!!

Ополченцы выскакивали из леса, выставив щиты, врезаясь ими в острия копий, пригибая их, рубя мечами, секирами, проделывая бреши, куда пробивались другие.

Началась всеобщая свалка. Звон оружия, топот, крики ярости и боли, лошадиное ржание метались над долиной, разорвав её вековой покой.

Эрл в окружении других колмадорийцев отчаянно рубился наотмашь, сваливая врагов одного за другим, пробираясь по трупам и раненым, уклоняясь от ответных ударов, уже несколько раз достигших цели, но кольчуга выдержала, только тело отзывалось болью на каждый удар. Не обращая на это внимания, юноша остервенело дрался, чувствуя, что щит и меч становятся всё тяжелее, пот застилает глаза, а сердце готово разорвать грудь.

В какой-то момент вдруг стало легче, а врагов меньше. Эрл понял, что они начали пятиться, а потом и вовсе побежали.

— Коня!!! — крикнул он.

Ему подвели какого-то жеребца, чей хозяин был убит, а может, ранен, и где-то лежал вместе с остальными — и своими, и врагами.

Конь тревожно всхрапывал и дико косил глазом на окровавленного незнакомца, тяжело дышащего, излучающего угрозу смерти.

Похлопав жеребца по гриве, юноша вскочил верхом, осматривая место битвы. Аджероны были рассеяны, некоторые сбились в круги, ощетинившись сариссами, другие бежали, их настигала и рубила конница дворян, догоняли стрелы бьющих из леса лучников.

— Добить остальных! Никого не щадить! В полон не брать! — яростно прохрипел Эрл.

Стоявшие вокруг ополченцы бросились в новую атаку на ощетинившиеся копьями, закрывшиеся щитами, сомкнутые круги аджеронов. Битва закипела снова.

А юный Саорлинг скомандовал:

— Лучников сюда! Бить еретиков стрелами!

… День клонился к закату, когда всё было кончено.

Округу устилали тела мёртвых и раненых, лежали убитые лошади, в земле и телах торчали копья, валялось брошенное и потерянное оружие, хаотично переплетались сариссы, словно буреломом покрывшие место сечи.

Ополченцы ходили среди тел и добивали раненых аджеронов. Отовсюду слышались стоны и хрипы тысяч раненых. Кто-то бродил, выискивая потерявшихся в битве друзей и родственников, а кто-то, уже нашедший таких, потерянно, молча сидел рядом, или заливался слезами, размазывая их окровавленными руками по лицу, искажённому горем утраты.

Завечерело. В долине запылали костры. Раненых сносили поближе к ним, оказывая посильную помощь. Выставленные повсюду конные дозоры стерегли уставших от ратного труда людей. Несмотря на одержанную победу, Эрл не забывал об осторожности. Он среди дворян сидел у костра, над которым висел на треноге котёл с булькающей похлёбкой. Тут же сидели и простолюдины. Никто из благородных не чурался их и не кичился происхождением. Всё устало молчали, погружённые в себя.

Тишину нарушал треск горящих сучьев, да нескончаемые стоны и крики раненых. Утром предстояло выяснить, сколько их, кто выживет и встанет на ноги, а кто так и останется до конца дней беспомощным. Их участь и дальнейшее существование незавидны. Недаром говорил старый наставник Ируст Сур, что война простым людям ничего кроме горя не принесёт.

Юноша вздохнул, вспоминая учителя и названного отца. Потом мысли переключились на то, что часть дворян так и не признала его сыном Атуала Третьего. Но это как раз те, что приближены аджеронами. Они подбирали объедки со стола господ, довольствуясь малым, радуясь, что позволено остаться при дворе барона Сиурда Тувлера.

«Что ж, хватайте куски, брошенные вам хозяевами, — думал Эрл. — Недолго им осталось. И вам тоже. Предательства не прощу никому. Лучше вам всем уйти с аджеронами, которым здесь нет отныне места. Колмадор будет свободен от их более чем двадцатилетнего владычества».

С рассветом предстояло уточнить, сколько людей осталось в строю, выдвинуться из долины и расположиться на зимовку в ближайшем городке под названием Сновт, выбив оттуда аджеронов, если те не сбегут раньше, прослышав о поражении своего войска. А здесь скоро лягут снега, за зиму их наметёт по грудь и выше.

Поужинав, почти все легли спать, а Эрл в сопровождении дворян отправился проверять смену дозоров. Постепенно стан затих, померкло пламя костров, даже раненые погрузились в тяжёлое забытье.

Юноша сидел на седле, что снял со своего коня, найденного в лесу. Тот мирно щипал ещё зелёную кое-где траву, будто ничего не случилось, будто не было тяжёлой битвы и стольких смертей.

Эрл ворошил палкой пышущие жаром угли.

Бесшумно подошёл граф Югон Тревин, сел рядом. Ему было около пятидесяти лет. Он отличался могучим телосложением и спокойным характером, но за этим внешним спокойствием скрывалась непреклонная воля. Тяжёлый покатый лоб прорезали крутые надбровные дуги, длинный прямой нос и широкие скулы придавали суровость чертам, русые уже седеющие волосы свисали до плеч. Несмотря на возраст, серые глаза графа горели молодым огнём, он был похож на хищного зверя, пока сытого и спокойного.

Будучи вельможей и вассалом короля, он ещё в молодости ходил с отцом Эрла в походы, и хорошо помнил Атуала Третьего. Когда пришли аджероны, граф удалился в свои земли, и стал вести затворнический образ жизни, вынужденно платя завоевателям дань со своих владений.

Югон Тревин одним из первых из дворян признал Эрла наследником Атуала Третьего, указав на очевидное: юноша как отражение в чистой воде похож на отца.

Граф возглавлял всю конницу, но в этой сече постоянно находился при юноше в числе других приближённых дворян.

Когда Эрл остановил в лесу побежавших ополченцев, спешился и ринулся в бой, граф, оставив своего коня, рубился с юношей рядом плечом к плечу.

— Не спится, ваше высочество? — спросил Югон.

— Сон не идёт, да и не устал я, — ответил Эрл. — Закалился на галере, — добавил он, горько усмехнувшись.

Вельможа уже был наслышан о мытарствах юноши.

— Хорошо ль я рубился, граф?

— Неплохо, — со свойственной ему сдержанностью ответил Югон, заворачиваясь в тёплый плащ.

Эрл улыбнулся. Такая оценка от графа являлась наивысшей похвалой. Однако вельможа добавил:

— Но не пристало предводителю бросаться в бой, сломя голову. Вам, ваше высочество, надлежало со стороны наблюдать за сражением, а ополченцев остановили бы другие. Ваш отец поступил бы именно так.

— Но я не он, — заметил Эрл тоже сдержанно.

Граф открыто посмотрел на юношу и после некоторого молчания отчётливо и прямо произнёс:

— Нет. Не он. Но вы можете стать таким. Правда, одного происхождения недостаточно, хоть королевский титул и положен вам по праву наследования. Должное уважение и почитание подданных нужно делами заслужить.

Эрл молча кивнул, соглашаясь.

— Потери у нас большие, — произнёс граф. — Утром будет точно известно, сколько, но и сейчас можно приблизительно сказать — не меньше двух тысяч убитыми и не счесть раненых. Почти все получили какие-то ранения, лёгкие или тяжёлые, лишь немногие совершенно невредимы. Вы и я в их числе.

— Кольчуга спасла меня не раз, — ответил юноша. — Хороший мастер её делал: сильные удары выдерживала. Если бы не она, не сидеть бы мне сейчас с вами, граф.

— Я уже сказал вам, ваше высочество, что думаю об этом, — заметил Югон.

Эрл опять молча кивнул и сменил тему:

— Я давно уже думаю над тем, что фаланга не самое лучшее построение войска для битвы.

При этих словах граф выжидающе посмотрел на юношу.

— Продолжайте, ваше высочество, — сказал он.

— Нужно иное построение. Я вижу его легионами, как у альгамров или ненавистных мне и вам, граф, энгортов. Легионы более манёвренны, они могут сражаться как на равнине, так и на пересечённой местности без потери строя. Они способны сражаться даже в лесу.

— Я полностью разделяю это мнение, ваше высочество. Нам нужно именно такое войско. Сейчас, когда в Колмадоре нет регулярной армии, ничто не мешает вам, создать её, обучив новобранцев новой тактике.

— Но кто возьмётся за обучение? — вздохнул Эрл.

— Надо нанять умудрённых опытом воинов в Альгамре. Благо время для этого подходящее, ведь король Альгамра Руальд Эндраш находится в состоянии войны с Энгортом, а значит, он ваш союзник, ваше высочество. За зиму можно собрать несколько легионов, вооружить и обучить. А с весной идти дальше на восток.

— Чтобы нанять альгамров и надлежаще вооружить легионы, необходимо золото, — задумчиво произнёс Эрл. — Оно есть в Пиероне, где сейчас барон Сиурд Тувлер. Нужно уничтожить барона или прогнать его восвояси. Пусть даже он прихватит с собой все сундуки с золотом. Пусть. Колмадорийцы перестанут платить дань. Я сам смогу собирать законные подати, установленные ещё моим отцом. Но сейчас на создание легионов средств нет.

— Я и верные вам дворяне можем взять это на себя, ваше высочество. Мы уже перестали платить дань, значит и нам и нашим крестьянам будет полегче.

— Благодарю вас, граф, я не забуду этого, — с чувством произнёс Эрл.

— Я напомню вам об этом, ваше высочество, когда вы станете королём, — со смесью почтительности и иронии склонил седеющую голову вельможа. А потом добавил серьёзно: — Барон Сиурд Тувлер очень опасный враг. Он настоящий воин и искусный полководец. Сходиться с ним в открытом бою сейчас — равносильно смерти. Правда, он активно ищет поддержки у колмадорийских дворян для похода на Аджер с целью свергнуть молодого короля и занять трон. В его стране началась междоусобица. Ренвальд Первый не в состоянии удержать в своей власти вельмож. Вряд ли он долго пробудет королём. Сиурд Тувлер не хочет упускать такой шанс. А вы, ваше высочество, должны извлечь из этой ситуации пользу.

— Каким образом?

— Надо договориться с бароном.

— Договориться с аджероном?! — вполголоса, чтобы не привлекать внимания, воскликнул Эрл.

— Истинная власть — это искусство, ваше высочество, — промолвил граф. — Чтобы быть настоящим королём, вы должны освоить все тонкости этого искусства. Иначе нельзя.

— Но как можно договариваться с врагом и о чём?!

— Искренне улыбаясь ему, — усмехнулся вельможа. — И говорить нужно о мире или хотя бы перемирии. Пообещать поддержку барону в борьбе за корону. А самим тем временем укреплять собственные силы.

— Я не смогу!

— Тогда вы должны выбирать: или быть королём, или не быть им, — твёрдо ответил Югон Тревин, прямо и открыто глядя в глаза юноше.

— Власть нелёгкое бремя, верно, граф? — невесело улыбнулся Эрл, отведя взгляд на тлеющие угли.

— Верно, ваше высочество, — серьёзно кивнул Югон. — Не всем она по плечу. Давайте спать. Утром предстоит много дел.

— Не могу я спать, надо ещё раз проверить стражу.

— Оставьте это другим. Никто не желает внезапного нападения, будьте уверены. Ложитесь, спите.

— Хорошо граф, давайте спать, — согласился юноша, покорно вздохнув. — Вы тоже хорошо рубились сегодня.

— Благодарю вас, ваше высочество.

На этот раз вельможа почтительно склонил голову, без тени иронии.

Они легли рядом с затухающими угольями, устроив головы на сёдлах, завернувшись в плащи.

Эрл смотрел на перемигивающиеся звёзды, с болью вспоминая Ойси Кауди. Он никак не мог вырвать её из сердца, понимая, что вместе им не быть никогда. Она сделала свой выбор. А он сделал свой.

«Власть предполагает одиночество и пустоту вокруг собственной персоны», — невесело размышлял Эрл, одновременно слыша голос девушки, видя её лицо, её губы, произносящие: «Я говорю о том, что здесь обрела вторую семью…»

Подавив вздох отчаяния, юноша прикрыл глаза. Образ девушки преследовал неотступно. Нужен был кто-то, с кем можно поделиться сокровенным, излить боль.

— Граф, вы любили когда-нибудь?

— Конечно, ваше высочество, — тихо ответил вельможа после некоторого молчания. — Я и сейчас люблю свою супругу, только по-другому. Это совсем другая любовь, более сильная, чем в молодости.

— Разве бывает так, граф? — также тихо спросил Эрл.

— Бывает, ваше высочество.

— Иногда мне кажется, что я уже никогда не смогу полюбить кого-то ещё.

— Это не так. Любовь обязательно придёт к вам. Верьте мне.

— Откуда вам это знать, граф?

— Я прожил жизнь, ваше высочество. Много увидел. Многое понял. От многого отказался, изменив к этому своё отношение.

— И ещё я часто думаю о том, смогу ли я править? — сказал вдруг Эрл, не жалея об откровенности. — Порой мне бывает страшно. Ведь я молод и неопытен, не знаю жизни. А замахнулся на такое!

— Вы справитесь, ваше высочество. Отправившийся в дальний путь никогда не знает, осилит ли его и что ждёт впереди. Но он всё равно отправляется в дорогу, потому что нужно идти. Я всегда буду рядом, положитесь на меня.

— Да, граф, без вас и без помощи других дворян, признавших моё право наследования, я не смог бы сделать того, что сделал. И не совершу того, что ещё только должен совершить. Начавшаяся война за освобождение Колмадора закончилась бы как обычная смута. Зачинщиков казнили бы, а простолюдины со временем перестали бы вспоминать об этом.

— Спите, ваше высочество. День был трудным. А впереди трудностей ещё больше.

Постепенно юноша погрузился в тяжёлое забытье из обрывков видений: смрадное нутро галеры, резкие свистки надсмотрщика, удары плети, натужный скрип вёсел, тяжелый стон гребцов. Сюда же наслаивались видения сегодняшней сечи, плотоядные вздохи толпы, взирающей на казнь преступников, моргающая отрубленная голова; и где-то далеко — образ девушки, от несчастной любви к которой нескончаемо болело сердце.

Утро было прохладным, сырым и туманным.

Эрл проснулся, едва рассвело. Тревожно вскинувшись, он не увидел графа, лежавшего ночью поблизости. Другие тоже уже проснулись, лишь он один продолжал пребывать в объятиях сна. Чертыхнувшись, юноша поднялся, пытаясь что-то рассмотреть в густом тумане, кутаясь в плащ. По-прежнему отовсюду доносились стоны и крики раненых, приглушённые голоса воинов. Кто-то появлялся из тумана и опять пропадал.

Двое простолюдинов взялись за разведение нового костра, вороша подёрнутые белым пеплом уголья, отворачиваясь от едкого дыма. Вскоре костёр весело запылал вновь, голоса зазвучали громче, бодрее.

Эрл присел на седло, распахнув парящий от сырости плащ, наслаждаясь теплом костра.

Из тумана вынырнула закутанная в плащ могучая фигура графа Югона Тревина.

— Ваше высочество, — склонил он почтительно голову, останавливаясь.

— Прошу вас, граф, — промолвил Эрл, указывая рукой на место рядом с собой.

— Благодарю вас, ваше высочество.

Вельможа присел на своё седло. Его плащ тут же начал парить от жара огня.

— Что ж вы не разбудили меня, граф? — сдержанно спросил юноша.

— Туман, ваше высочество. Сделать ничего нельзя, пока не взойдёт солнце.

— Если я буду просыпаться позже подданных, какой из меня властитель?

— Прошу простить меня, ваше высочество.

Вельможа с неподдельным уважением глядел на молодого Саорлинга, рассуждающего, как умудрённый жизненным опытом правитель. А то, что он говорил этой ночью… Так с кем не бывает? Каждый имеет право на слабость, даже будущий король.

Взошедшее солнце разогнало белесый саван, показав вначале расцвеченные красками осени холмы, затем вечные ледники горных пиков — строгих и отстранённых от забот и бед людских; а уж потом разогнало туман в долине, открыв мрачную картину прошедшей битвы.

До вечера уцелевшие занимались стаскиванием трупов в большие кучи, под которыми заблаговременно наложили побольше сухих стволов.

Колмадорийцев сносили в одну сторону, аджеронов — в другую. Со всех предварительно снимали кольчуги, латы, иную защиту: всё это ещё пригодится живым.

На закате, когда на долину легли тёмные тени вершин, запылали большие костры, далеко по округе потянуло палёным. А остатки войска — вполовину меньше того, что пришли на битву — израненные, молчаливые, выстроившись в неровные колонны, покидали место сечи, уходя к городу Сновту. На подводах, тянувшихся за колоннами, лежали тяжелораненые и сваленное до времени оружие, кольчуги, латы и щиты тех, кому оно уже не понадобится. Тут же лежали разрубленные туши убитых в битве лошадей, чьё мясо планировали использовать для прокорма воинов.

Молва всегда идёт впереди. При подходе войска в городе вспыхнул мятеж, некоторых аджеронов убили и сбросили со стен в ров. А кому-то удалось спастись, они гнали коней прочь от города, вознося молитвы богам за сохранённую жизнь.

Войско стало ввиду городских стен. Постепенно появились шатры, палатки, строились тёплые загоны для лошадей, повсюду разъезжали конные дозоры. Эрл отдал приказ не входить в город, дабы не разлениться на зимнем постое и не утратить боеспособность. Более того, шёл набор желающих вступить в ополчение.

Из города и окрестных сёл к лагерю потянулись подводы с фуражом. Туда же гнали отары на прокорм воинства, везли одежду и всё прочее, необходимое для обустройства военного лагеря и пропитания большого количества людей.

К тому времени как подул листобой, оголяя деревья, гоня по серому небу тяжёлые рваные тучи, в стане колмадорийцев появились иноземцы. Быстро прошёл слух, что это альгамрские наёмники, призванные обучать новое войско. Вместе с наёмниками появились и купцы с длинными караванами подвод под охраной молчаливых хмурых парней. В подводах везли оружие и доспехи, необходимые для предстоящих битв.

Одного из купцов Эрл Сур велел повесить, когда выяснилось, что привезённое оружие плохого качества. Весть об этом мгновенно распространилась. Поговаривали даже, что после этого пара караванов повернула назад, не доехав до колмадорийского лагеря.

С караванами же приходили вести о том, что поделывают недруги, не собираются ли нагрянуть внезапно, пока колмадорийцы не набрали большую силу. Но всё говорило о том, что зимой аджероны в поход не пойдут. Да и нет сейчас у барона людей после полного разгрома войска, и не желает он ссориться. Напротив, сам ищет возможности встретиться с дворянами для обсуждения условий похода на его родной Аджер.

Колмадорийские дворяне посмеивались над этим: мол, мы ещё своего короля не видели на троне, а уже должны идти воевать за какого-то иноземного барона, добывая ему корону. Многие соглашались с тем, что в предложении Сиурда Тувлера есть подвох: он приглашал всех в Пиерон. Но дворяне не верили в его миролюбие, зная о непреклонном характера барона, и вообще о заносчивости аджеронов, считающих колмадорийцев еретиками. Послов вполне могли схватить и казнить, обезглавив восставших, а потом разбить неорганизованное войско.

Со стен горожане уже могли наблюдать и слышать, как под звуки рогов и бой барабанов строятся, перестраиваются и перемещаются по широкому полю большие группы вооружённых людей, старающихся держать строй. Чуднó было горожанам видеть это построение, но с каждой неделей у воинов получалось всё лучше и лучше. А в лагерь всё прибывало и прибывало пополнение.

Давно лёг снег, а войско ежедневно вытаптывало его, утрамбовывая. Воины уже не просто перемещались по полю, а сражались тупым оружием, оглашая окрестности многоголосым криком, ржанием лошадей, звоном клинков и звуком боевых рогов.

Они готовились к битвам настоящим.

Глава X

Сиурд Тувлер

К концу марта весеннее солнце растопило сугробы, потекли по кривым улочкам Пиерона грязные ручейки, неся муть за стены в крепостной ров, где ещё держался потемневший лёд, усыпанный всякой всячиной, что бросали со стен вниз как ненужную.

На краях крыш повисли сосульки, днём беспрерывно капающие, подмерзающие к вечеру на всю ночь.

В один из солнечных дней, когда светило уже припекало, но воздух был наполнен сыростью, а от выстуженных за зиму стен и узких улиц веяло холодом, барон созвал на военный совет ближних дворян.

Сиурд сидел, небрежно откинувшись на спинку трона, того самого, где восседало не одно поколение Саорлингов. Он стоял на небольшом возвышении, покрытом тёмно-красным нермутанским ковром искусной работы с узорами в виде разноцветных завитушек. Сводчатый каменный потолок сходился над троном в виде шатра. Узкие, похожие на бойницы окна закрытые цветными квадратиками стёкол давали мало света. По краям возвышения горели светильники на треножных подставках. Место, занимаемое бароном, было освещено лучше остального зала, где на скамьях, застеленных мягкими коврами, сидели призванные Сиурдом дворяне. Тут же находились наиболее знатные из дворян, сбежавших из Сновта при приближении к нему восставших.

Хорошо знавшие Тувлера понимали, что за этой небрежной, уверенной позой как раз и кроется тщательно и умело скрываемое беспокойство. Им было известно, если барон показушно небрежен, значит, дела идут из рук вон плохо.

Сиурд был облачён в длинную бордовую свитку[8] из бебряни[9] с оплечьем, расшитым золотыми нитками. На голове красовалась соболья шапка с рассыпавшимися из-под неё светлыми волосами по могучим плечам.

Столь несвойственное барону одеяние, постоянно носящему кольчугу, опоясанному мечом, ввергало приглашённых в растерянность.

Когда все расселись поудобнее и притихли, Тувлер заговорил. Рокот низкого уверенного голоса разносился по гулкой зале.

— Дошёл до меня слух, будто погряз я в ненужной суете, за добро за своё трясусь, измену против короля умыслил. Лишь немногие из вас понимают замыслы мои, идущие дальше слабых глаз и умов распускающих обо мне слухи грязные. Скажу сейчас и особливо, чтобы отвести ненужное от своего имени доброго.

Наш юный король слаб. Данное ему богами право наследования престола при такой слабой воле привели Аджер к междоусобице. Да вы и без меня знаете о том. Кто-то из вас скажет, так захотели боги. И он будет прав, потому как людям неведом их промысел. Так могу ли я своей волей противиться данному богами? Я не жду от вас открытого ответа. Пусть каждый сам ответит себе на мой вопрос. Любой из сидящих здесь знает, что не присягал я на верность Ренвальду Первому, и не преклонял пред ним колена.

После смерти Инегельда Пятого моё сердце полностью принадлежит моей стране, её сейчас рвут на части потерявшие меру вельможи. Династия Атмунов на протяжении веков собирала земли в единое целое, а Инегельд завоевал Колмадор, тогда как его слабовольный сын может потерять всё. Так должен ли я, истинный сын своей страны, терпеть это? Моя ответственность перед богами — моя забота. Также напомню вам, что род Тувлеров имеет право на трон Аджера. Генеалогическое древо рода свидетельствует о том, что мой далёкий предок был сводным братом первого короля из династии Атмунов.

При этих словах дворяне зашевелились, зашептались, согласно кивая.

Высказаться решился Перегнер Гермут — крупный мужчина тридцати пяти лет от роду, происходящий из мелкопоместных дворян, но приближенный бароном за прямоту, открытость и бесстрашие в битве.

Он встал и громко произнёс:

— Войско наше невелико. В поход на Аджер для усмирения вельмож и низвержения молодого короля выступать нельзя. К тому же восстание колмадорийцев становится угрожающим. После поражения в Долине Теней нам нечем укротить их норов. Мы уже потеряли все западные провинции Колмадора. Дворяне из тех земель перестали платить дань. Соглядатаи доносят, что под Сновтом разбит большой лагерь, куда приходят и приходят желающие вступить в войско, где идёт постоянное обучение боевому искусству.

Барон приподнял руку, как бы говоря, что ему это известно.

— Каково твоё слово, Перегнер?

— Надо обмануть колмадорийцев и говорить с ними о мире.

Сиурд удовлетворённо кивнул. После этого дворянин с достоинством опустился на лавку.

Поднялся Корад Плат — ещё один мелкопоместный дворянин, не отличающийся физической силой, но известный всем отвагой и вспыльчивостью. Речь Перегнера уже распалила его, и дворянин подбоченившись воскликнул:

— Не серчайте на меня, милорд, за мой горячий нрав, известный всем. Но я так мыслю: по всему выходит, надо идти на восставших, пока они не набрали силу большую. И бить их надо с помощью самих же колмадорийцев, коих можно набрать как наёмников. Этот народ падок на деньги, многие согласятся воевать, если им заплатить, а в случае победы обещать вдвое больше уже выданного. Так вы и свои силы сохраните и столкнёте лбами этих еретиков, пусть режут друг друга. А после усмирения восставшего сброда, вы двинете наёмников уже на Аджер.

Барон вновь удовлетворённо кивнул. А между дворянами, разделившимися надвое, поднялся громкий спор. Поднимались одни и высказывали свои мысли, им противоречили другие. Так продолжалось долго, и барон решил прекратить военный совет, ибо ничего нового от приближённых из того, что он и так мыслил, Сиурд не услышал.

Распустив дворян, Сиурд Тувлер крепко задумался.

Зерно истины есть в словах и Перегнера, и Корада. Единственное, что не учёл горячий Корад Плат, это обстоятельства, при которых вспыхнуло восстание. А именно, что предводитель этого сброда, якобы сын Атуала Третьего. На его стороне все дворяне из западных провинций. А это уже серьёзно. Противопоставить им других колмадорийских вельмож, конечно, можно. Надо только пообещать им земли в тех провинциях после разгрома восставших. Но пойдёт ли за ними чернь после того, как по Колмадору пронёсся слух о появившемся наследнике? В этом барон, зная колмадорийцев, очень сомневался. Привести войско из Аджера нечего даже и помышлять. Там сейчас каждый воин на счету, да и он сам не присягал молодому королю, следовательно, практически в опале. А наместником он до сих пор лишь потому, что у Ренвальда руки коротки дотянуться до Колмадора. Ему за трон приходится крепче держаться. В последнем Хална была права, будто могла предвидеть будущее.

Вдруг барона осенило. Ему нужен Посвящённый Римар Жункей, что бродит по Колмадору со своими проповедями. Народ ходит за ним толпами, ловит каждое слово, считая их словами самих богов, переданными через Посвящённого.

Да! Вот кто ему нужен!

Неожиданно в закрытую дверь, ведущую в залу, громко постучали. Сиурд кивнул глядящим на него вопросительно стражникам. Те распахнули дубовые створки, потемневшие от времени, массивные.

Вошедший энергичным шагом Перегнер Гермут воскликнул:

— Восстание в городе, милорд! Чернь погромила житные мастерские, захватила у оружейников больше тысячи готовых копейных наконечников, отняли у купцов почти пятьсот мечей, привезённых на продажу, кольчужный ряд пограбили.

— Восставшие?! — встрепенулся барон. Ты сказал, восставшие?!..

— Да, милорд. Захотелось колмадорийской черни кровушки нашей попить.

— Поднять ворота! — прогудел Сиурд, резко вставая. — Всех на стены! Быть готовыми! Иди!

— Да, милорд, — ответил Перегнер, склонившись в полупоклоне, сделал шаг назад, развернулся и направился к выходу из залы.

Всё перечисленное бароном, дворянин уже исполнил до прихода к нему с тревожным известием. Стражники вновь распахнули двери, выпуская пришедшего. До Тувлера донёсся многоголосый говор собравшихся в соседнем помещении приближённых. Они неосознанно побежали к барону, ища у него ясности в дальнейших действиях.

Сиурд не спеша, с достоинством вышел к ним и пророкотал:

— Милорды, приглашаю вас на веселье в нашу честь. Всем на стены.

Дворяне торопливо расходились, чтобы через некоторое время в полном боевом облачении быть на защите замка.

Тут из коридора вбежал воин и крикнул:

— Чернь большой толпой приближается к воротам!

Дворяне опять заволновались, заговорили разом:

— Не удержаться нам!

— За мечи пора браться! За мечи!

Издалека послышался звук боевого рога. Это кто-то из простолюдинов поддерживал порыв товарищей.

— Дождались-таки, — процедил кто-то из дворян.

— Довольно мешкать, милорды! — повысил голос барон.

Все вновь поторопились выполнить его волю.

Прибежал ещё один воин.

— Простолюдины желают видеть вас, милорд, — сказал он.

— Вот как? — усмехнулся Сиурд. — Чернь желает меня видеть?

— Да, милорд, — несколько неуверенно подтвердил воин, поняв, что допустил промашку, так заговорив с господином.

— Они не идут на штурм? — спокойно поинтересовался Тувлер.

— Нет, милорд. С оружием пришли многие, но осадных лестниц не видать.

Барон величаво прошёл на стену и сверху оглядел собравшуюся внизу толпу.

Замок располагался на невысоком пологом холме в центре города, отделённый от него глубоким рвом и крутым валом над которым ввысь поднимались крепкие стены и разновеликие зубчатые башни с узкими окнами-бойницами. Все подступающие к замку улицы были запружены народом. Разные одежды, небогатые, поношенные. Грубые лица, злые глаза, светловолосые головы, бороды. В руках у многих топоры, дубины, видны копья, щиты и мечи. Благородных и зажиточных среди пришедших не заметно.

Увидев на стене барона, толпа разом затихла.

Сиурд Тувлер презрительно скривился.

— Ходатаев от простолюдинов я приму в зале, — сказал он, повернувшись к стоящему рядом Перегнеру Гермуту. — А вам, милорды, — вновь обратился Тувлер к дворянам, — всем быть при оружии, в латах. Пусть чернь видит, что нет к ним страха.

Вскоре два десятка выборных от всех ремесленных гильдий входили в зал, озираясь на зловещие лица вооружённых дворян, слыша за спиной сердитые перешёптывания.

Барон в полном боевом облачении величаво возвышался на троне.

Ходатаи низко поклонились ему.

Затем рослый детина, видимо из кузнецов, тиская в руках шапку, заговорил сипловатым голосом:

— Моё почтение, милорд. Дозвольте слово молвить.

— Говори, человек, — ответил по-колмадорийски Тувлер, повелительно кивнув.

— Порешили мы на сходе, что пора вам и дворянам вашим восвояси подаваться, добром пока предлагаем. Хоть и еретик вы, милорд — детина дерзко взглянул на Сиурда, а тот лишь насмешливо дёрнул уголком рта, подавляя говорившего властным взглядом серых глаз — но известно нам благородство ваше. Не преклонили вы колена перед своим молодым королём, и не позволили энгортам дойти до Пиерона, пригрозив им достойно. Но и вы, и дворяне ваши чужие здесь, хоть и властвуете уже более двадцати лет, хоть и платит народ дань вам. Да кончилось это время. Теперь у колмадорийцев есть властитель — наш будущий король, сын Атуала Третьего.

Чтобы сгладить резкие слова кузнеца, к Сиурду обратился согбенный годами и трудом костлявый белобородый, но ещё крепкий старик.

Он с поклоном сказал:

— Дозвольте и мне слово молвить, ваша милость.

Барон кивнул.

— Не гневитесь на товарища моего. Прям он в словах и резок, как молотом бьёт. Известно нам, что вы войско надумали собирать на короля своего неразумного, уж простите мне слова такие против вашего монарха, но молва людская доносит слухи о том, каков он. Не пойдут за вами колмадорийцы ни по доброй воле, ни за деньги, ни по принуждению. Кабы это было до появления сына Атуала Третьего, то многие бы охотно поддержали вас, ваша милость, против ненавистных нам, чего уж таить ведомое, соотечественников ваших. Однако время упущено. Уезжайте с миром, пока наследник с войском не подошёл к Пиерону. Уезжайте, ваша милость, и волю свою объявите другим аджеронам, чтобы уходили с вами.

Старик замолчал.

— Кто ещё говорить хочет? — пророкотал Сиурд, с высоты трона тяжёлым взглядом оглядывая притихших ходатаев.

Те молчали, понурив головы. Одно дело в толпе глотку драть, и совсем другое стоять пред грозным вельможей, чей крутой нрав знали все. Сюда и прийти-то осмелились, зная о благородстве барона, пусть и еретика, пусть и аджерона.

— Не держу более вас, — сказал Сиурд.

— Каков ответ ваш, милорд? Что передать людям?

— Пусть расходятся по домам.

— А коли не разойдутся? — с вызовом спросил кузнец.

— Велю за ноги подвесить на стенах замка, — грозно сказал Тувлер.

— А сможете ли, ваша милость? — не унимался кузнец.

— Ты будешь первым. Это я тебе обещаю. Идите прочь, — также грозно ответил барон.

Неловко топчась в дверях, ходатаи покинули залу и, сопровождаемые стражей, вышли на стены замка, спустившись в город по лестнице. По ней же и поднимались, чтобы попасть к барону. Потом начали медленно перебираться через ров, осторожно ступая по подтаявшему льду, опасаясь провалиться в стылую тёмную воду. С помощью протянутых рук выбрались на берег, передавая жадно слушающим людям слова вельможи.

Когда колмадорийцы ушли, барон осмотрел дворян и произнёс уже другим, более спокойным тоном:

— Что скажете, милорды?

Дворяне молчали. Даже несдержанный Корад Плат молчал. В зале висела зловещая тишина, нарушаемая позвякиванием кольчужных колец, лёгким бряцанием боевого снаряжения переминающихся людей.

Никогда доселе с ними не разговаривала так чернь. Никогда! Кто-то из дворян пришёл сюда ещё в далёкой теперь молодости, пройдя через кровавые сражения с армиями колмадорийцев, разбив их все, одолев самого Атуала Третьего Саорлинга. Были и молодые в этой зале, гордые подвигами отцов, привыкшие, что Колмадор вассальная вотчина. И вот теперь им всем бросили вызов. Да не равные, а чернь, простолюдины! Бежавшие из Сновта дворяне отводили глаза, но было понятно, что они жаждут искупить позор.

На этот раз у всех было одно мнение: принять бой. Никто не желал терпеть дерзость черни. Каждый рыцарь стоит десяти оборванцев. Пусть всем защитникам замка предстоит сложить головы, но чернь сюда войдёт только по их телам. Ну, а если придётся сразиться с людьми этого выскочки, что называет себя наслёдником Атуала Третьего, то и их погибнет немало, прежде чем замок будет захвачен.

Однако слова Тувлера удивили всех.

— Милорды, — сказал он, — мы поступим вот как.

К вечеру заскрипели цепи, ворота замка тяжело опустились, соединившись с частью моста через ров, став с ним единым целым. Поднялась кованная массивная решётка.

Из замка во главе с Сиурдом Тувлером не спеша выехала кавалькада аджеронских рыцарей в полном боевом снаряжении, в сопровождении оруженосцев и других воинов незнатного происхождения. Эти воины вели под уздцы неосёдланных лошадей, чем-то тяжело нагруженных. Растянувшись по узкой улочке, нестройная колонна направилась к внешней городской стене.

Самые задиристые из ремесленного люда — крепкогрудые молотобойцы, широкоплечие кожевенники, острые на язык плотники и древоделы, что всё-таки не ушли после возвращения ходатаев и ухода основной толпы, маялись от безделья у замка, дожидаясь, чем всё кончится, а может, ожидая чьей-то команды на штурм, настороженно смотрели на проходящих.

При гнетущем молчании горожан цокали по замощённым булыжником улицам копыта изредка всхрапывающих лошадей, ломался ледок успевших подмёрзнуть луж, колыхался частокол копий.

Из домов начали выходить любопытные. Многие, при виде барона привычно ломали шапки, неумело склоняясь.

По одной из небольших площадей, веселя народ, трусцой бегал какой-то юродивый — весь оборванный, грязный с колтунами в длинных засаленных патлах, с гноящимися красными глазками на рябом, дурном лице. Увидев едущих впереди колонны всадников, юродивый ощерился чёрными пеньками сгнивших обломанных зубов и подскочил к барону, звеня веригами, семеня у стремени, как назойливая муха.

Сиурд Тувлер не замедляя шага коня, продолжал ехать меж теснящихся простолюдинов, притихших, переставших смеяться при виде вельможи.

— Ох, и хорош у тебя конь, твоя милость! — визгливо выкрикивал юродивый. — А ведь придётся отдать. С голым задом побежишь в свой Аджер!

Сиурд склонился в седле, ухватил говорившего за грудки одной рукой, приподнял до уровня головы коня, держа на весу, продолжая движение. Юродивый дергал ногами, извивался, его рванье трещало, сам он верещал, но выскользнуть из смертельного захвата не получалось.

— Убирайся с глаз моих, пёс! — гневно сказал Сиурд и отшвырнул звенящего цепями нищего в сторону.

Свалившись на холодные булыжники, юродивый дурашливо задёргал ногами, издавая нечленораздельное бормотание. Глядя на него, народ не смеялся, как прежде, теперь его обступили с немым почтением, ожидая новых причуд, словно то были откровения свыше.

Вскоре колонна приблизилась к открытым ещё воротам, закрывавшимся на ночь. За это время к всадникам пристроились не желавшие оставаться в городе. В основном это были аджеронские купцы, ростовщики, менялы, прочий зажиточный люд с семьями. Слух о том, что Сиурд Тувлер с остальными дворянами покидает город, прозвучал для них как гром средь ясного неба. Приходилось выбирать: или остаться среди недовольных, озлобленных колмадорийцев и рассчитывать на чудо не быть ограбленными и даже убитыми, или бросить основное добро, похватать необходимое, поторопиться за уходящими. К ним присоединились те из колмадорийских дворян, что были приближены бароном. За ними пристроились их домочадцы и некоторые из наиболее верных слуг.

Покинувшая город процессия была в несколько раз больше самой кавалькады, что выходила из замка. Когда последний желающий вышел за ворота, они тяжёло со скрипом медленно захлопнулись. Со стен горожане смотрели вслед уходящим, растянувшимся по дороге на восток.

А меж тем в городе, оставшимся без твёрдой руки, вспыхнули беспорядки. Только если до этого они были направлены против аджеронов, то теперь начались бездумные погромы. Сразу вспомнились старые обиды, невозвращённые долги, когда-то неосторожно брошенное слово. Пролилась кровь.

Многие бросились в оставленный замок, рассчитывая на богатую поживу. Другие грабили брошенные купеческие дома, лавки менял и ростовщиков. Тащили всё, что можно, что нужно и не нужно, каждый старался урвать что-нибудь.

Где-то уже полыхнуло жарким пламенем, выталкивающим в вечернее небо столбы чёрного дыма. Он расползался над городом тёмным саваном. Сердца беглецов обливались кровью, когда они оглядывались, понимая, что громят их дома, что уже не вернуться назад, придётся смириться с мыслью о безвозвратно потерянном. Главное, самим спастись удалось, хвала богам!

Проведённая под открытым небом холодная ночь добавила угрюмости людям. Женщины не переставая роняли слёзы, дети капризничали и хныкали, мужчины мрачно молчали, погружённые в себя.

С рассветом двинулись дальше по полям, ещё укрытым ноздреватым потемневшим снегом с проталинами, открывающими чёрную, пока промёрзшую землю. Совсем скоро крестьяне выйдут на них, чтобы позаботиться о выращивании нового урожая. Жизнь продолжается, несмотря на все невзгоды.

Через некоторое время из-за бугра неровного поля показались соломенные крыши домов и иных строений. Поднявшись на бугор, все увидели большую деревню. Въезжая в неё, аджероны замечали десятки настороженных глаз колмадорийцев, не привыкших ждать чего-то хорошего от своих завоевателей.

Глядя на них, барон думал о том, что этот народ никогда не покорится ни аджеронам, ни другим. Они могут молчать и терпеть и даже исполнять повеления, но покорности от них не жди. При любой возможности всадят нож в спину непрошенным чужеземцам.

Семнадцатилетним юношей Сиурд впервые принял участие в сражении против колмадорийцев. Сколько их было потом, пока удалось разбить все армии Атуала Третьего! К тому времени, как аджероны заняли весь Колмадор, барон был уже опытным воином, покрыв себя славой, в храбрости своей снискав уважение у соотечественников.

Неужели теперь ему, продолжателю славного рода Тувлеров, суждено запятнать позором свой род? Ведь потомки не вспомнят о его былой славе, они будут говорить, что предок покинул Колмадор. И не важно, что послужило тому причиной. Важно, что потеряны завоевания отцов. И в этом потомки обвинят его, не удержавшего в подчинении еретиков.

Сиурд тяжело вздохнул. Он стал думать о том, что где-то здесь, по слухам, в последнее время обитает Посвящённый Римар Жункей и все последователи, сопровождавшие его по пятам. Он настраивает чернь не только против энгортов, но и против аджеронов, призывая обрушить и на тех, и на тех всю ярость, что живёт в каждом. Этот Посвящённый стал опасен также, как и молодой выскочка, называющий себя наследником Атуала Третьего. Если они объединятся, то сердца колмадорийцев покинут последние сомнения. Тогда Колмадор действительно будет потерян для Аджера навсегда. Люди барона до сих пор не трогали Посвящённого потому что опасались гнева простолюдинов.

Однако в последнее время боги отвернулись от аджеронов. Тувлер решил покончить с Посвящённым. Сейчас для этого настало время: или он сам, или этот полоумный.

Кивком подозвав Перегнера Гермута, барон произнёс:

— Где-то здесь должен быть Посвящённый Римар Жункей. Опроси местных, найди его, доставь ко мне. Всех полоумных почитателей разгони. Или убей, если попытаются оказать сопротивление. Перед тем, как отправляться на поиски, отряди пятьдесят всадников для сопровождения купцов и остальных с их семьями. Пусть идут в Аджер или куда пожелают. Всадников возглавит Корад Плат.

— Я понял, милорд. Благодарю за позволение остаться, — спокойно произнёс дворянин. — Моё сердце требует возмездия проклятым еретикам.

— Да, ты понадобишься ещё, Перегнер, — кивнул барон. — Правильно ты сказал в замке, что сил у нас недостаточно для похода на Аджер и что армия наша разбита. И всё же я смогу собрать ещё. И не одну если понадобится. Для этого мы двинемся на восток.

Недавно я подумывал о том, чтобы начать переговоры с восставшими, дабы оттянуть время. Однако всё изменилось очень быстро. Никаких переговоров не будет. Я дам сражение молодому выскочке, разобью его, подавлю восстание, и только после этого как победитель отправлюсь в Аджер, рассею всех смутьянов, прикажу казнить зачинщиков и займу трон. Наша страна опять станет единой, а Колмадор по-прежнему останется вассальным. Наместником назначу тебя.

— Благодарю, милорд, — дворянин, сидя в седле, склонился в полупоклоне.

— Ступай, найди Посвящённого.

Римара Жункея разыскали на другой окраине деревни, где тот пребывал во внутреннем уединении и созерцании горизонта, не замечая вокруг никого и ничего. Он сидел на невысокой чурке. Его поношенные просторные одежды шевелил лёгкий прохладный ветерок. Но Жункей на холод не обращал внимания.

Его почти облысевшая голова устроилась на одутловатых покатых плечах, словно шеи не было вовсе. Спина прямая, как древко копья, руки расслабленными ладонями вверх покоились на коленках, белеющих из рваных штанов, заправленных в стоптанные сапоги грубо выделанной кожи. Прищуренные глаза неподвижно смотрели вдаль. На обросшем седой клочковатой бородой лице застыла отрешённость. На лбу виднелась Печать Посвящённых — отметина в форме небольшого кольца, образованного лопнувшими капиллярами. Все знали, что подделать Печать невозможно. Подобная отметина появляется только у истинно Посвящённых, на кого обратили взоры сами боги.

Он мог бы ходить в золоте, как ходил когда-то, будучи богатым купцом, и вкушать только лучшую еду, запивая лучшим элем. Но от всего Римар отказался, когда на него сошло Откровение. С тех пор он бродил по дорогам, рассказывая всем о Предтечах и их воле, призывая колмадорийцев скинуть гнёт аджеронов, прогнать еретиков, а потом обрушить свой гнев на энгортов, вторгшихся в Колмадор.

Его последователи пристроились позади, боясь побеспокоить Учителя. Одни присели на корточках, не желая сидеть на ещё стылой земле, другие устроились на брёвнах. Всего их было не меньше тридцати: бесноватые, нищие, психически неуравновешенные, мечтающие стать Посвященными. Все преданно пялились в ту же сторону, что и Жункей, пытаясь прочувствовать то же, что чувствовал Посвящённый. Хоть их попытки и были тщетны, усердия у фанатичных последователей не убавилось.

Разного возраста и положения, все они стали равны в своём неуёмном желании постичь Откровения Предтечей. Последователи были не менее грязны и оборванны, чем Жункей. Но это их ничуть не волновало. Помыслы возвышались над примитивными потребностями заблудших людишек. Они были выше мирских забот, самозабвенно полагая, что постигают всю глубину Откровений.

Ещё дальше стояли любопытные крестьяне из тех, кому ещё не надоели эти полоумные последователи, ходящие по пятам за Римаром Жункеем. Однако почитание самого Посвящённого среди простолюдинов, да и не только, было неподдельным. Его везде встречали с каким-то благоговением, ожидая то ли чудес, то ли каких-то особых слов. Слух о нём всегда бежал впереди. Со временем наиболее влиятельные служители культа Откровений Предтечей, облечённые властью, обладающие влиянием на умы простолюдинов, имеющие земельные наделы, золото и драгоценные камни, почувствовали опасность в Посвящённом, отказывающимся от земных благ, что были так милы самим служителям. Он изобличал их во лжи и приспособленчестве, своей прямотой вызывая у них не только раздражение, но и ненависть. Среди служителей зрело серьёзное недовольство Римаром Жункеем. А он не обращал на это никакого внимания. Он нёс людям Откровения, не искал для себя ничего, а наоборот, отказывался от благ, рассказывал о данных свыше знаниях, вселял в потерявших веру колмадорийцев, — и простолюдинов и знатных — настоящую веру.

Его нахождение в этой деревне было делом случая, потому как Посвящённый перемещался почти хаотично, не выбирая своего пути. Иногда где-то он появлялся по несколько раз, а где-то не бывал никогда. Чем он руководствовался в выборе, никто не знал.

Сейчас он просто сидел на чурбаке, впав в некий транс. Такое с ним случалось нередко. Последователи привыкли к подобному, подстраиваясь под Посвящённого, посвятив свою жизнь этому, ничуть не жалея о подобном.

Долгое время сидевший неподвижно Жункей, вдруг не оборачиваясь, заговорил нараспев:

Поклоняясь богам, мы подносим свечи:

И просим богов зажечь в нас Лампу Пробуждения,

Что засияет в наших сердцах.

Поклоняясь богам, мы просим прозрения,

Чтобы истинно понять данные нам Откровения.

Открыв рты, последователи внимали каждому слову, боясь пропустить хоть что-то. Однако осознать всю глубину сказанного им помешал приближающийся топот копыт. На окраину деревни вылетели всадники. Быстро сориентировавшись, двое воинов, не слезая с коней, подхватили под руки Жункея и поскакали назад, держа его на весу.

Среди последователей мгновенно вспыхнуло недовольство, перешедшее в попытку помешать аджеронам. Тогда другие всадники выхватили мечи и изрубили всех, кто не успел укрыться. На свою беду под избиение попал кто-то и из крестьян, возмущённых таким отношением к Посвящённому.

Разбросанные тела убитых и тяжелораненых остались лежать на холодной земле, заливая её кровью.

Уцелевшие в страхе разбежались кто куда. А от отряда и след простыл, только топот копыт ещё доносился какое-то время. Но вскоре стих и он.

Когда Жункея доставили к барону, тот сидел на бревне, согреваясь лучами полуденного солнышка, ибо сталь кольчуги вытягивала тепло, несмотря на добротную одежду под ней.

Купцы, ростовщики и все остальные с семьями уже ушли под охраной пятидесяти всадников.

Опустив Посвящённого на землю перед Тувлером, всадники отъехали в сторону, с некоторым любопытством вслушиваясь в намечающийся разговор. Слух о Посвящённом, пусть и еретике, не обошёл и их.

— Приветствую тебя, Римар Жункей, — произнёс барон.

— Кто ты? — спросил бывший купец, равнодушно глянув на нежданного собеседника.

— Я барон Сиурд Тувлер.

— А-а! Еретик! — презрительно вымолвил Жункей, глядя сквозь барона.

— Пусть будет так, — спокойно согласился Тувлер. — Я давно хотел поговорить с тобой.

— Многие хотят поговорить со мной. И каждый хочет узнать судьбу свою, будто я оракул, предсказывающий будущее.

— Что же ты предсказываешь, в таком случае?

— Ничего. Я несу Откровения Предтечей. Только и всего, — смиренно произнёс Жункей.

— Значит, ты в своём смирении и отказе от благ мирских уже заслужил себе местечко в Силоне? — спросил барон. — А я, еретик, не могу даже рассчитывать на это?

— Недоступен Силон еретикам, — согласно кивнул Посвящённый.

— Но ведь мы верим в одних богов, молимся им по-разному, но боги-то одни, — возразил Тувлер. — Причём я с полным основанием считаю всех каолмадорийцев и тебя самого еретиками, несмотря на то, что ты Посвящённый. Так почему мне, истинному последователю Откровений, не попасть в Силон?

— Потому что неправедны молитвы твои, — убеждённо произнёс Жункей.

— Наши монахи призывают молиться богам не так, как молитесь им вы, — сказал Сиурд. — Все подданные вместе с королём верят так, как учили с детства. Мы все знаем, что колмадорийцы исказили знания, данные богами, случилось это столь давно, что не помнит уже никто того времени. Но мы, аджероны, не пошли по ложному пути. Мы следуем тем Откровениям, что принесли сами боги. А вы заблуждаетесь, — уверенно закончил он.

— В чём же заблуждения наши? — смиренно улыбнулся Посвящённый.

— Это знают все. Вы считаете, что боги восседают на вершинах гор, возносящихся выше облаков, куда не добраться ни одному смертному. В этом ваше главное заблуждение и есть. Никто не может дышать там, во льдах. Боги, создавшие этот мир, создали и воздух. Значит, они дышат им, значит, он им нужен, как и людям. А высоко в горах воздуха нет. Следовательно, и боги не могут находиться там.

Бывший купец посмотрел на барона с сожалением, и произнёс:

— Как же вы все ошибаетесь! Боги потому и боги, что им доступно недоступное людям. Они могут дышать, находясь на вершинах гор.

— Я вижу, не поймём мы друг друга, — вздохнул Тувлер. — Я полагал, что в разговоре с тобой увижу ответы на свои вопросы. Но он закончился, даже не начавшись.

— Тебе, еретик, я отвечу, — спокойно произнёс Жункей, пристально глянув на барона. — Тщетны усилия твои. Не одолеть тебе силы колмадорийской. Участь твоя на челе у тебя написана. Ни ратный дух твой, известный всем, ни молитва твоя еретичная, ничто не поможет тебе, если сойдёшься ты в поле с войском молодого Саорлинга. Только скорые ноги коня твоего могут уберечь тебя, нежели меч и копьё. Уезжай в свой Аджер. Нет более тебе и твоим еретикам здесь места!

Барон резко встал, выпрямившись во весь свой могучий рост.

— Я вижу, скрытое злорадство в словах твоих, хоть и вид смиренный у тебя, — пророкотал он. — Уж не думаешь ли ты, старая развалина, что после слов твоих я задрожу трусливо?

Посвящённый со слабой усмешкой покачал почти лысой головой и вдруг сердито топнул ногой. Глаза его враз стали большими и круглыми, полыхнув неведомым огнём.

— Попомнишь моё предостережение! — воскликнул он. — Да поздно будет!

Не ожидавший таких разительных перемен в собеседнике барон сделал шаг назад, во взгляде мелькнула неуверенность, тут же сменившаяся гневом.

— На костёр еретика! — произнёс он властно.

Стоявшие неподалёку воины неуверенно переминались, но брошенный в их сторону гневный взгляд рассеял последние сомнения. Они подскочили к Посвящённому, заламывая ему назад руки, связывая.

А бывший купец продолжал, словно в трансе:

— Смирение моё не лживое, я силы последние покладаю в молитвах, да напрасен труд мой, когда такой как ты — Посвящённый вырвал из захватов правую руку и указал перстом на барона — суд вершит! Не будет для тебя это безнаказанным! Придёт срок и спустится твоя тень в мрачный Эрид!

Бывшего купца поволокли от барона, застывшего на месте с непроницаемым лицом, скрестившего на могучей груди сильные руки.

На околице началась суета. С дворов тащили хворост, жерди, солому. Обеспокоенные крестьяне молча смотрели на врывавшихся воинов, ожидая самого худшего. Но их никто не трогал. И тогда люди потянулись на улицу, чтобы понять, что происходит. Когда же они увидели Жункея, привязанного к толстой жердине, то подняли ропот, а кто-то даже выкрикивал, чтобы отпустили Посвящённого. К тому же среди жителей быстро распространился слух, что аджероны порубили всех последователей и некоторых из крестьян, на свою беду очутившихся там.

Жункей лежал на земле, руки заведены назад и связаны, ноги тоже привязаны к толстой деревяшке длиной во весь его небольшой рост. Он был тих и спокоен, лёжа с закрытыми глазами, тогда как среди крестьян слышались всхлипывания и даже едва различимые угрозы в адрес аджеронов.

Не обращая на это внимания, воины закончили с приготовлением места казни, по кивку барона подхватили за концы жердь с привязанным к ней Римаром Жункеем и положили сверху на кучу хвороста деревяшек и соломы.

Заголосили женщины, загудели мужчины. Четверо воинов, с разных сторон подпалили кучу. Кто-то из крестьян бросился спасать Посвящённого, но их ждала смерть от мечей аджеронов. Остальные в страхе отхлынули назад. Выли женщины, плакали дети, зыркали исподлобья мужчины. А пламя набирало силу, начало трещать, выталкивая в небо клубы чёрного дыма.

Оранжевые языки жадно лизнули тело. Жункей задёргался, закричал, а через мгновение дикие вопли разносились по округе…

Многие жители в страхе бросились в свои дома, укрывшись там, зажав уши, чтобы не слышать ужасных криков. Остальные попадали на колени, где стояли, истово вознося молитвы…

Всё закончилось быстро, вопли заживо горящего стихли. Когда костёр начал прогорать, а куча осела, аджероны сели на коней и покинули деревню, оставив за спиной тлеющие, дымящиеся головёшки костра. Крестьяне боялись приближаться к нему, ожидая гнева богов. Однако к их большому удивлению ничего не происходило. Они с опаской начали подходить, разглядывая со смесью любопытства и ужаса страшно обожжённое тело человека, ещё совсем недавно бывшего для них почти равным самим богам.

Ехавший рядом с бароном Перегнер Гермут молчал, изредка бросая взгляды на тоже молчащего Тувлера.

Барон заговорил первым.

— Что, Перегнер, считаешь, я поступил неправильно?

— Нет, милорд. Я так не считаю, — спокойно ответил дворянин. — Этот Посвящённый был опасен своим стремлением настроить против вас всех колмадорийцев. А если бы он объединился с выскочкой, называющим себя наследником Атуала Третьего, то наше положение стало бы безнадёжным. Так что вы, милорд, поступили правильно.

— Это очень хорошо, Перегнер, что ты понимаешь меня, — удовлетворённо произнёс барон. — Все эти годы не было случая, чтобы мы поступали так жестоко с колмадорийцами. Да, мы были высокомерны и заносчивы, да, подавляли изредка вспыхивающие бунты, казня зачинщиков, усмиряя этим остальных. Но чтобы вот так — сжечь живьём истинного Посвящённого… Это впервые. Я знаю, что за этим последует. Но у нас всё равно нет пути назад. Отныне — или мы их или они нас. Наша мягкость к этим еретикам сослужила нам самим плохую службу. Теперь мы вынуждены пожинать плоды своей мягкотелости. Теперь с этим покончено. На востоке наших соотечественников, перебравшихся в Колмадор из Аджера, проживает значительно больше, чем коренных жителей. В тех краях я соберу армию. Мы снова двинемся на запад, отвоёвывая утерянную так легко власть.

— Не нужно винить себя в этом, милорд. Это произошло не за один день. Завоёванную в кровавых сражениях власть мы начали терять, как только наместником был назначен Минук Уулк. Повеление нашего монарха, желавшего пошутить, да простите мне вольность в словах, милорд, дорого обошлось.

Тувлер лишь кивнул молча.

Им предстоял непростой путь. Но они, закалённые в сражениях, готовы были пройти его, чтобы стать победителями.

Глава XI

Сражения у Трасимского озера, при Месиннах, у Фессара

Ещё не наступило лето, а по восточным землям Колмадора пошёл слух о жестокости аджеронов, чего раньше не случалось. Теперь они вели себя как истинные завоеватели, неся смерть и разрушение. В первую очередь нападению крупных аджеронских отрядов направляемых единой волей барона, разрушению подверглись монастыри, расположенные в отрогах Химадайских гор.

Так пал монастырь Синарт. В короткой и жестокой сече полегли все братья вместе с отцом Ирустом.

Другие монастыри не избежали сей печальной участи.

Те колмадорийские дворяне, что решили пойти за бароном, рассчитывая сохранить прежние привилегии, были вынуждены принять иную веру, чтобы не слыть еретиками. Теперь им, предавшим свою страну, народ и веру, пути назад не было. Они зверствовали пострашнее самих аджеронов, выслуживаясь, зарабатывая благосклонность.

Простой народ, спасаясь, в страхе хлынул от границ с Аджером в центральные и западные земли Колмадора.

К тому же на юге после зимы оживились энгорты и начали продвижение дальше на север, где уже сошли снега и проклюнулась первая трава. Они оставляли за собой частоколы с посаженными на них несчастными…

С южных земель на север и запад под защиту юного Саорлинга тоже устремились беженцы.

К лету весь Колмадор гудел как потревоженный улей.

В начале лета войско под предводительством Эрла Сура стало лагерем под Пиероном. Юный Саорлинг при большом стечении ликующего народа, под торжественные звуки многочисленных труб, в окружении наиболее приближённых дворян въехал в городские ворота. Сопровождающая его кавалькада с трудом пробиралась по запруженным людьми улочкам, направляясь к замку, где с момента его постройки пребывали все короли. Лишь последние двадцать с лишним лет эти чертоги оскверняли захватчики и простолюдины. Неожиданно для всех появившийся сын самого Атуала Третьего вселил в сердца надежду на освобождение страны от аджеронов и энгортов.

Коронация состоялась по всем правилам. По этому поводу объявили трёхдневный праздник. Простолюдины, купцы, дворяне, каждый в своём кругу славили юного короля, пили пенный эль, веселились, танцевали и верили только в лучшее.

Но так уж устроен этот мир по воле богов, что на смену радости приходят заботы и беды. Когда юному королю принесли весть о том, что барон с тридцатитысячной армией выступил к Пиерону, а на юге под ударами энгортов пал очередной город, Эрл Сур восседал на троне, держа в руках усыпанную драгоценными каменьями золотую корону. Рядом стоял граф Югон Тревин, ставший при юном короле главным советником. Кроме них в зале никого не было, пока начальник стражи не известил о прибытии гонцов, принёсших тревожные вести.

Водрузив корону на голову, Эрл принял гонцов, выслушал и отпустил, велев начальнику стражи обеспечить им надлежащий отдых.

Вновь оставшись наедине с графом, Эрл опять снял корону, поворачивая её в свете лучей солнца, пробивающегося сквозь цветные квадратики стёкол. В солнечных лучах драгоценные каменья искрились гранями, вызывая у юноши грустную улыбку.

— Позвольте узнать, ваше величество, чему вы так печально улыбаетесь? — поинтересовался Югон Тревин.

— Я думаю о том, граф, что став королём, не являюсь таковым, пока мою страну раздирают на части энгорты и аджероны. Что мне эта корона? Что эта мантия и дорогие одежды? До меня дошёл слух, что некоторые дворяне уже плетут интриги, чтобы выгадать побольше привилегий, приблизиться ко мне. И это в то время, когда простой народ утопает в собственной крови.

— Вы знаете, что делать, ваше величество, — произнёс граф, пристально глядя на юношу.

— Да. Поднимайте войско, граф. Пора покончить с аджеронами и браться за энгортов, пока нас самих не посадили на колья.

— Слушаюсь, ваше величество, — склонился Югон Тревин. — Я верил, что титул короля не ослепит вас. И вы по-прежнему будете думать о своей стране и своём народе.

— Настоящим королём я стану лишь после того, как последний завоеватель падёт под нашими мечами. Только после этого я смогу по праву надеть венец отца.

— Венец вашего отца? — переспросил граф. — Разве он не утерян?

— Нет, граф. Он в надёжном месте. Но там сейчас хозяйничают энгорты, — Эрл тяжело вздохнул. — Так что не будем попусту терять время. Боги за нас. Колмадор будет свободным. Поутру выступайте навстречу барону, а мне придётся задержаться. Государственные заботы легли тяжёлым бременем.

Пока двадцатипятитысячное войско под командованием Югона Тревина шло от Пиерона навстречу войску Сиурда Тувлера, тот со своей тридцатитысячной армией вышел к Трасимскому озеру в месте, самой природой предназначенном для засады. Озеро подступало почти вплотную к горе, оставляя лишь узкую полоску берега; дальше полоска расширялась в небольшое поле, отовсюду окружённое крутыми холмами. Там барон разбил лагерь для тяжелой пехоты, легковооружённых пешцев увёл на холмы, а конницу спрятал у самого входа в ловушку.

Югон Тревин появился на закате солнца. Не разбивая лагеря, дождался утра и, едва рассвело, прошёл теснину. На поле он заметил аджеронов, но лишь тех, что были перед ним. Засады в тылу и над головою не обнаружил.

Убедившись, что план удался, что враг заперт и зажат меж озером и горами, Сиурд Тувлер подал войску сигнал к нападению. И оно с громогласными криками скатилось вниз.

Дружная слаженность аджеронов поразила колмадорийцев. Из-за поднявшегося с озера тумана они ничего не видели даже в нескольких шагах, тогда как аджероны отлично различали друг друга и спустились почти одновременно. На помощь им пришла конница и тяжёловооружённая пехота.

Лишь по крикам, загремевшим со всех сторон сразу, колмадорийцы поняли, что они в кольце. Среди всеобщего замешательства граф Югон Тревин сохранял завидное присутствие духа. Он успокаивал воинов, пугливо озиравшихся на каждый новый крик, и всех призывал стоять твёрдо.

— Помните, — повторял он, мечась в тумане на своём жеребце, — не молитвы богам выведут нас отсюда, а только собственная сила и отвага!

Но за гвалтом и смятением ни советы, ни приказы не были слышны; воины не узнавали своих знамён и военачальников, и для многих оружие стало скорее обременительным грузом, чем защитою. В туманной мгле метались крики сражающихся, звон оружия, стоны раненых, вопли ужаса тех, над кем в последнем ударе занесли меч, топор или копьё. Одни пускались в бегство, но тут же наталкивались на клубок сражающихся и застревали в нём. Другие, опомнившись, пытались вернуться в битву, но их уносило потоком беглецов.

Всё же у всех наступило понимание, что нет иной надежды на спасение кроме той, что скрыта в силе рук и остроте клинков; и каждый сам стал для себя начальником, и сражение разгорелось вновь. Теперь только случай соединял людей, и собственная храбрость указывала каждому его место!

Почти три часа продолжалась эта жестокая сеча, и всякий раз особенно жарко вспыхивала там, где появлялся граф. Его окружали лучшие воины, он бесстрашно бросался в самую гущу врагов, пока он не получил серьёзное ранение.

Это послужило причиной повального бегства колмадорийцев. И уже ни озеро, ни горы не казались им помехою. Словно ослепнув от ужаса, люди карабкались на холмы, забивались в щели, брели по воде, пока не погружались по плечи, по уши. Были и такие, кто сбросили доспехи и пустились вплавь, но тонули либо возвращались, ощутив безнадёжность затеи переплыть озеро, чей противоположный берег был столь далёк, что его совсем не видно. А на прибрежных отмелях их уже поджидали…

Около шести тысяч пехоты из замыкающего отряда ещё в самом начале битвы смогли выскользнуть из западни. Взобравшись на один из холмов, они стояли, не зная, что происходит внизу в белой мгле, прислушиваясь к воплям и звону оружия.

Когда же солнце поднялось выше и разогнало туман, они увидели сразу и горы, и поле, и поверженное войско. Потихоньку спустившись с противоположной стороны холма, отряд ударился в бегство, опасаясь, что за ними устремится конница аджеронов. Но на их счастье победители занялись умерщвлением и грабежом раненых и поверженных врагов.

В этом сражении нашёл свою смерть граф Югон Тревин и почти все начальники нового войска. Такого поражения колмадорийцы не ожидали. Однако они не впали в уныние, а напротив — сплотились ещё больше вокруг молодого короля: так сильнó было их желание избавиться от гнёта аджеронов.

Сиурд Тувлер одержавший блистательную победу не стремился сразу вернуться в Пиерон и продолжал контролировать восточные земли Колмадора, собирая новые силы, чтобы вести на родной Аджер. Он отдавал всё время на создание ещё одной армии из соотечественников, готовых идти войной на свою родину и возвести на трон предводителя способного опять объединить Аджер, разрываемый своевольными вельможами.

Право стать наместником он, как и обещал, предоставил Перегнеру Гермуту. Барон дал согласие, чтобы тот разбил колмадорийцев и тем самым доказал, что сможет править вассальной вотчиной.

Дворянин прекрасно понимал, ему представился великолепный шанс изменить жизнь, поэтому к сражению готовился весьма серьёзно, сознавая, что колмадорийцы не из тех, к кому можно относиться с пренебрежением, одержав всего одну победу, пусть даже столь блистательную. Несмотря ни на что, перед ним серьёзный противник.

Отказавшись от фаланги, он предпочёл построение легионами. Более того, впервые в сражении планировалось использование боевых слонов. Животных доставили морем из Нермутана купцы. Им заплатили золотом, прихваченным из Пиерона.

Там же в Нермутане было приобретено оружие и доспехи для нового войска, выписаны наёмники, взявшиеся за обучение аджеронов иной тактике боя.

К середине лета колмадорийцы спешно сумели собрать новое ополчение, вооружить его и чему-то обучить с помощью всё тех же наёмников из Альгамра. В этот раз войско возглавил ещё один приближённый юного Саорлинга — Квед Гремтон. Более двадцати лет назад знатный вельможа не захотел прислуживать новым властителям и удалился в свои владения.

Сорокалетний полководец тоже помнил Атуала Третьего Саорлинга, с кем ещё юношей принимал участие в нескольких сражениях против аджеронов. Когда появился наследник, Гремтон не колеблясь, признал его и вступил в ряды повстанцев.

По приказу Эрла Сура он повёл новое тридцатипятитысячное войско.

Враги встретились у небольшого городка Месинны.

Ранним утром оба полководца вывели из лагерей и построили войска.

Военачальник колмадорийцев на левом фланге разместил конницу, на правом поставил профессиональных наёмников. Середину заняли тяжеловооружённые легионы, но линия пехоты не была сплошною: между манипулами остались промежутки.

Ближайшую к неприятелю часть этих проходов Гремтон заполнил лёгкой пехотой и распорядился: когда в атаку пойдут слоны, пехотинцам расступиться, освободить дорогу и метать дротики с обеих сторон одновременно. Он призвал соотечественников, что в подавляющем большинстве никогда не видели столь огромных животных, не бояться. Выглядят они устрашающе, но поразить их можно. За каждое отрезанное ухо слона полководец обещал отсыпать серебра по весу этого уха. Столь щедрая награда воодушевила воинов взиравших со страхом на исполинов.

Слонов Перегнер Гермут выставил впереди строя. Первую боевую линию сразу за ними образовывала лёгкая пехота. Во второй линии стояли легионы тяжеловооружённых пешцев. Фланги аджеронов прикрывала конница.

Военачальники произнесли речи, воодушевляя своих людей на битву.

Аджеронам сулили тучные поля и рабов из колмадорийцев.

В свою очередь колмадорийцам говорили о свободе.

Они, воодушевлённые, огласили окрестности таким рёвом и гудением рогов, что слоны перепугались, повернули и кинулись на своих.

Столь неожиданное поведение животных придало колмадорийцам ещё большей отваги, наёмники на правом фланге вклинились между пехотой и конницей аджеронов, обнажив его.

Впрочем, нескольким погонщикам удалось направить своих слонов на противника. Животные, отчаянно трубя, ураганом ворвались в ряды колмадорийцев, топча их. Но лёгкая пехота сумела исполнить приказ военачальника и засыпала слонов дротиками и копьями, и они помчались назад, топча уже своих, обратив в бегство конницу на левом фланге.

Оба фланга аджеронов лишились конного прикрытия ещё до начала правильного пехотного сражения, оказавшегося для них неудачным с самого начала.

В середине у колмадорийцев стояли легионы тяжёлой пехоты, легковооружённые воины занимали только промежутки между ними. Справившись со слонами, они с дружным рёвом смяли лёгкую пехоту аджеронов.

Те побежали в свою вторую линию, но тяжеловооружённые пешцы, опасаясь нарушить собственный строй, не приняли бегущих под защиту. Тесно сплотившись, они отбросили отступающих на свои фланги. Тех же, кто упорствовал и всё-таки старался прорваться, убивали без всякой жалости.

В результате всё пространство перед второй линией оказалось загромождённым трупами и оружием до того густо, что наступление колмадорийцев остановилось. Воины спотыкались о мёртвые тела и поскальзывались в лужах крови, знамёна заколебались, боевой порядок распался.

Предводитель колмадорийцев приказал отступить и переменил построение. Вторую и третью линии он отвёл на фланги, потому что, бестолково нажимая на первую линию, они ничем не помогали и только увеличивали смятение. Раненых полководец отправил в тыл.

Вот тогда и вспыхнул настоящий бой одинаково вооружённых равных противников. Но колмадорийцы оказались бодрее духом — ведь они уже обратили в бегство слонов, разогнали конницу и истребили лёгкую пехоту.

В этот день аджеронское войско полегло почти полностью. Не выдержав позора, его военачальник Перегнер Гермут вонзил меч в сердце, навалившись грудью на острие клинка.

Так колмадорийцы отомстили за поражение у Трасимского озера.

Сразу после битвы победители захватили и разграбили лагерь побеждённых и с грузом добычи вернулись в свой лагерь, отправив с радостной вестью гонцов к молодому Саорлингу. Он без промедления прибыл на место сражения, приведя с собой ещё сорок тысяч воинов.

Прознав о поражении войска, Сиурд Тувлер пришёл в бешенство и приказал казнить всех спасшихся бегством и явившихся с повинной. Этот суровый поступок был оценён поникшими соотечественниками. Расправа показала, бежать — значит умереть в любом случае. Надо побеждать. К походу на Аджер была готова шестидесятитысячная армия. Вновь отказавшись от мысли воевать трон, пока в тылу есть непобеждённые колмадорийцы, барон повёл войско навстречу юному Саорлингу.

Две армии, закованные в железо, встретились неподалёку от Фессара, где когда-то Эрл Сур познакомился с Римаром Жункеем, а потом и с Ойси Кауди, неразделённая любовь к ней терзала юношу, тревожа сердце и память видениями короткого знакомства.

Местом встречи стала пустошь с пологими холмами, где выстроились армии.

Юный Саорлинг вместе с Кведом Гремтоном и другими приближёнными дворянами расположился на одном из холмов. Перед ними простиралась неровная пустошь с выстроенными легионами. Сердце Эрла переполняла гордость за свою армию, отвага и желание битвы.

Обращаясь к Гремтону, он сказал:

— Пора повидаться с бароном.

С этими словами Эрл тронул коня.

— Ваше величество, вы хотите вызвать на поединок барона? — спросил Квед Гремтон.

— Конечно, — уверенно ответил юноша.

— Королю не пристало сражаться с бароном. Позвольте мне, ваше величество, выйти на поединок вместо вас.

Другие дворяне поддержали Гремтона. Эрл был вынужден натянуть поводья.

Он произнёс спокойно:

— Барон происходит из королевского рода, это известно всем. Так что поединок будет равным.

— Воля ваша, ваше величество, — за всех ответил Квед Гремтон.

Юный Саорлинг поехал с холма, направляя коня между стройных рядов легионов, разделённых на манипулы. Его сопровождали победными выкриками и бряцанием оружия. Выехав перед войском, Эрл пришпорил коня навстречу аджеронам, выстроившимся в одном перестреле среднего лука от колмадорийцев. Преодолев более половины пути, поскакал вдоль неприятельского войска.

Через некоторое время от аджеронов отделился всадник в полном боевом снаряжении. Эрл Сур поскакал ему навстречу. Когда они сблизились, всадник спросил юношу:

— Кто ты?

— Я Эрл Первый Саорлинг. А кто ты? — юноша сделал движение копьём в сторону всадника.

— Ваше величество, — склонил голову всадник, проявляя почтение к королю, пусть и недружественному. — Я Корад Плат, дворянин и вассал барона Сиурда Тувлера.

— Прекрасное утро, не так ли? — вежливо поинтересовался Эрл. — А день обещает быть очень славным. Впрочем, к делу. Я вызываю на поединок барона Сиурда Тувлера.

— Я передам ваш вызов, ваше величество, — почтительно произнёс Корад Плат.

Дворянин уехал.

Юный Саорлинг ждал недолго.

Ему навстречу выехал всадник в чёрной кольчуге и остроконечном шлеме, с красным плащом за плечами. На его круглом щите был виден герб — на сером поле чёрный орёл с расправленными крыльями, с хищно приоткрытым клювом, держащий в острых когтях извивающуюся чёрную змею. Над орлом искусной чеканкой набит девиз: «Отвага и честь».

Приблизившись, всадник пристально посмотрел на молодого короля и произнёс:

— Я барон Сиурд Тувлер. Желаете позвенеть мечами, ваше величество? Я к вашим услугам.

Противники развернули коней и поехали в противоположные стороны. Разъехавшись, они вновь развернулись и одновременно пришпорили скакунов, пригнувшись в седлах, закрывшись щитами, выставив вперёд острые копья. Сшиблись на том месте, где состоялся недавний разговор. Древки копий сломались, но всадники удержались в сёдлах вставших на дыбы коней.

Выхватив мечи, противники закружились в смертельном хороводе, нанося стремительные сильные удары, отражая их клинками или щитами. Лязг оружия доносился до воинов, замерших в напряжении, ожидающих развязки поединка.

Квед Гремтон переживая за короля, напряжённо сидел в седле. Катая желваки, он положил руку на рукоять меча, удерживая в другой круглый щит и поводья.

Он увидел, как под юношей споткнулся конь, Эрл успел спрыгнуть, не запутавшись в стременах. По рядам колмадорийцев пробежал вздох волнения.

А у барона сломался клинок. Проявив благородство, он тоже спешился, бросил сломанный меч, положил на землю круглый щит, сбросил красный плащ, вытащил прикреплённые к седлу два средних боевых топора, ловко вращая их обеими руками, надвигаясь на соперника.

Эрлу пришлось нелегко. Удары топоров сыпались один за другим. Юный Саорлинг закрывался щитом, но становилось ясно, надолго его не хватит: с каждым сильным ударом он пятился, пригибаясь к земле, почти не нанося ответных ударов мечом. Вот он упал.

По рядам колмадорийцев прокатился вздох отчаяния, тогда как среди аджеронов пронёсся победный вопль.

Между тем тяжело дышащий Сиурд Тувлер оступился, чем Эрл и воспользовался, откатился и легко вскочил. Юный возраст позволял быстро восстановиться, а немолодой уже барон выглядел куда как хуже.

Теперь уже юный король перешёл в атаку, обрушив меч на барона, отбивавшегося двумя топорами сразу и даже пытавшегося перейти в контратаку. Но юноша был моложе и быстрее. Сбив с ног барона, он выдохнул:

— Мрачный Эрид ждёт тебя, барон.

Сиурд Тувлер не мог ответить. Его грудь натужно и часто поднималась и опадала. Возраст, тяжёлое облачение и трудный поединок отняли почти все его силы. Но взгляда он не отводил.

Перехватив правой рукой рукоятку поудобнее, Эрл занёс меч над поверженным противником и с силой вонзил в грудь барона. Вырвав меч, юноша вскинул его над головой и победно закричал. Его крик потонул в ликующем вопле колмадорийцев, двинувшихся на врага.

С обеих сторон мерно забухали тяжёлые барабаны, разрывая вековую тишину холмистой пустоши, им вторил единый вопль противников: «Арх!!! Арх!!! Арх!!!».

Две живые реки яростно схлестнулись. К воплям и барабанному бою добавился топот тысяч ног, ржание лошадей, лязг оружия…

Стервятники медленно кружили высоко в утреннем небе в ожидании мрачного пиршества.

Только богам известно, как закончится эта битва. Быть ли свободным Колмадору или он так и останется вассальной вотчиной Аджера.

Только боги знают, смогут ли колмадорийцы разбить надвигающихся с юга энгортов, несущих смерть всем приверженцам Откровений Предтечей.

Только богам ведомо, будет ли юный король править страной. Или он, как его отец и мать, сложит голову в этой сече, подобной той, когда ему суждено было родиться…

Эпилог

Когда началась сеча у Фессара, Ойси Кауди родила наследника своему супругу Велеурду Уфталу. Замок огласил крик младенца, везде были видны счастливые улыбки семьи князя и челяди. Но их радость была недолгой. Взбунтовавшаяся чернь осадила замок.

Последний раз подобное случилось около тридцати лет назад. Тогда замок осаду выдержал, бунт был подавлен, зачинщики казнены, менее злостные бунтовщики оказались на галерах.

Чем закончится осада на этот раз, знают только боги.

В начале лета того же года орда хана Шарухтана вновь напала на Энгорт, ещё больше углубившись во владения короля Фрелафа Октара.

Хана опять поддерживал король Альгамра Руальд Эндраш. Оказавшись в непростой ситуации — между ордой хана, войсками альгамров, ведя войну на севере с колмадорийцами, король Энгорта запросил подмоги у Онрикта Великолепного. Император Нермутана оказал помощь, для начала отправив на войну пятидесятитысячную армию и флот из ста кораблей.

Слабовольный король Аджера Ренвальд Первый окончательно попал под влияние наиболее знатных вельмож. В стране с бóльшей силой вспыхнула междоусобица.

Закончится ли когда-нибудь в Междуземье кровопролитие и войны, не знает никто.

Лишь богам открыто будущее всех живущих.

Красноярск 2010 г.

Примечания

1

Бармица — элемент шлема в виде кольчужной сетки, обрамляющей шлем по нижнему краю. Закрывала шею, плечи, затылок и боковые стороны головы.

2

Перестрел — расстояние полёта стрелы, выпущенной из лука.

3

Пурáны — древние сказания, содержащие мифологические, космологические и этические учения о богах, человеке и мире. Пуранические повествования вращаются вокруг пяти тем: первотворение, вторичное творение, генеалогия богов, царей и героев, циклы времени и история.

4

Чтобы не быть огульно обвинённым в неудержимой фантазии, замечу, что подобная аномальная зона до сих пор есть в США в Калифорнии неподалёку от города Санта Крус (прим. автора).

5

Убрус — вышитый узорами платок.

6

Пурáны — древние сказания, содержащие мифологические, космологические и этические учения о богах, человеке и мире. Пуранические повествования вращаются вокруг пяти тем: первотворение, вторичное творение, генеалогия богов, царей и героев, циклы времени и история.

7

Гранд — высший дворянский наследственный титул.

8

Свитка — верхняя мужская одежда, надевающаяся через голову.

9

Бебрянь — ткань из шёлка особой выделки

Content

Сергей Лобанов
Стальной рассвет. Пески забвения

Пролог

Глава I Прощание

Глава II Óйси Кáуди

Глава III Сеча при Тафакоре

Глава IV Римар Жункей

Глава V Хáлна из рода Ятвáгов

Глава VI Велеурд Уфтал

Глава VII Эрл Сур

Глава VIII Возвращение

Глава IX Битва в Долине Теней

Глава X Сиурд Тувлер

Глава XI Сражения у Трасимского озера, при Месиннах, у Фессара

Эпилог

Примечания