Евгений Константинов

Нежелательные встречи, или Барбусы обожают тараканов (сборник)

Живцы

Густые заросли крапивы, казалось, делали подступ к реке невозможным. Максим и Вовик в нерешительности остановились перед этой ярко-зеленой преградой.

— Обходить надо, — поежившись, сказал Вовик, глядя на враждебно ощетинившиеся жгучими волосками, крупные листья.

— Не спеши, может Станислав скрытые тропки знает, — Максим оглянулся на отставших Стаса и Ольгу. Те приблизились, продолжая о чем-то оживленно болтать.

— Почему стоим, отцы? — бодро спросил Стас. — Вперед!

— А что, обходить не будем? — изумился Вовик.

— Ни в коем случае! Мы итак самый клев пропустили. — Стас уверенно подошел к живой зеленой стене и углубился в заросли. Привычно прикрывая лицо выставленными вперед локтями, он наступал сапогами под самый корень стеблей крапивы, и те медленно, как бы нехотя, падали, постепенно образовывая что-то похожее на проход. — Эй, не отставайте! Через каких-нибудь пятьдесят метров мы достигнем желанной цели нашего путешествия.

Ребята, видя решимость своего предводителя, один за другим, Ольга — последняя, вошли в коридор, созданный его стараниями.

— А — черт! Я уже обкрапивился! — сразу завопил Вовик.

— Спокойнее. Думайте только о хорошем, — весело сказал Стас. И тут же сам стал ругаться и слюнявить обожженные пальцы. От злючей крапивы ему, идущему впереди, доставалось больше всех. Но он давно привык к подобным пустякам и старался не обращать внимания на ожоги. Стас знал, что через две-три минуты ополоснет руки холодной речной водичкой, и все будет в порядке. Он приехал на РЫБАЛКУ!

Все трудности и неудобства, которые возникали во время этого замечательного занятия, не значили ровным счетом ничего по сравнению с получаемым им удовольствием при поимке одной единственной рыбки. И даже размер улова для Стаса практически не имел значения. Он был фанатиком самого процесса рыбной ловли и особенно — ловли на спиннинг.

Среди друзей и знакомых он слыл неутомимым и даже немного чокнутым рыбаком-энтузиастом, готовым ради своего увлечения пожертвовать любыми благами. Стас никогда не уставал спорить с каждым, убеждая, что рыбалка — лучшее в мире хобби, что только благодаря ей, вот уже на протяжении многих лет лично его минуют все болезни, все жизненные неурядицы и так далее и тому подобное. «На рыбалку надо чаще ездить, и все будет в порядке», — не уставал повторять он, искренне в это веря.

Инициатором сегодняшней поездки, конечно же, был Стас. Позавчера в гостях у Максима он так красочно, с таким вдохновением поведал присутствующим о последней успешной вылазке со спиннингом на Москву-реку в окрестности Звенигорода, что у многих от зависти загорелись глаза. Он призывал всех в ближайший же выходной выбраться на природу и рассказывал о том, каких двух здоровенных щук удалось ему вытащить и о том, какую тяжесть успел почувствовать, прежде чем поистине огромная «дура» оборвала японскую леску, скольких сумел «выдрать» окуньков, и какой красавец-голавль, тоже позарившийся на блесну, сошел у самого берега…

Максим, чей день рождения праздновали, первый решил составить Стасу компанию и с не меньшей горячностью, принялся агитировать друзей присоединиться к ним. В конце концов, поехать на рыбалку захотелось всем.

Но на следующий день выяснилось, что у большинства вчерашних энтузиастов пропало всякое желание вставать ни свет, ни заря, тащиться куда-то, а потом еще вечером возвращаться на электричке в духоте и толкотне. Не изменили решения ехать со Стасом лишь Максим, его младшая сестра Ольга и Вовик.

Для Ольги рыбалка, как таковая, имела второстепенное значение. Вот вырваться из надоевшей Москвы — другое дело. Да и главный заводила — Стас, понравился девушке, и она хотела бы поближе с ним познакомиться.

Вовик же мечтал половить хищную рыбку, но не спиннингом, а на живца. Сейчас, идя вслед за Стасом и увертываясь от наклоняющихся стеблей крапивы, он пристал к нему с просьбой рассказать, много ли на речке тихих глубоких заводей, и где лучше всего начать ловлю.

— Хороших мест здесь предостаточно, — отвечал Стас. — И ниже по течению и выше, за поворотом. Начинай где хочешь. Но я хотел бы знать, кого ты в качестве живца собираешься использовать?

— Сначала — лягушонка — их здесь много прыгает. Потом попробую на удочку мелкую плотвичку поймать.

— Правильно! Плотвичка, как живец — самое то.

— Стас, когда этот маразм кончится? — крикнул Максим, подотставший вместе с сестрой. — Я уже всю морду лица обкрапивил!

— Можно сказать, уже кончился, — Стас обернулся. — Ольга, ты как там?

— Отлично!

— Молодец, — улыбнувшись, он продолжил путь вперед. Стаса, сопровождавшая его компания, вполне устраивала, хотя он и понимал, что серьезной рыбалки сегодня не получится. Приехать на речку неплохо было бы с первой электричкой, чтобы начать ловлю на самой зорьке. А сейчас солнышко уже вовсю пригревает, и поэтому хищник будет брать вяло. Еще и девушке придется внимание уделять, объяснять, как ловить, и где, и на какие блесны.

Правда Ольга тоже понравилась Стасу, особенно тем, что доброжелательно отнеслась к его увлечению. Далеко не все его друзья проявляли к рыбалке такой интерес. Когда Ольга подтвердила свое обещание, данное вроде бы в шутку, поехать с ними на Москву-реку, Стас очень удивился и в тоже время обрадовался. В электричке он присмотрелся к девушке повнимательнее и был почти покорен ее веселым смехом и обаянием.

Он привез друзей на проверенные места в надежде, что клев сегодня будет хороший, что они обязательно сварят уху и неплохо отдохнут. Начать рыбачить Стас решил на своем любимом месте и сейчас пробирался через крапиву, чтобы до минимума сократить к нему подход.

Вот и заводь, живописнейший вид которой заставил ребят забыть и о зарослях крапивы, и обо всем другом, кроме предстоящей рыбалки. Чуть правее в Москву-реку втекал небольшой быстрый ручеек. В его прозрачной воде было заметно мелькание шустрых плотвичек. Под недалеким противоположным берегом на замедленном течении ребята увидели, расходящиеся по воде круги только что плеснувшейся рыбы. Максим даже зачмокал от удовольствия, предвкушая, как забросит и проведет блесну вдоль полоски осоки, где ее обязательно должна поджидать щука.

— Вот здесь в прошлый раз какая-то «дурра» у меня леску 0,33 оборвала, — сказал Стас. — Это одно из самых лучших мест. Вовик, рекомендую тебе отсюда никуда не уходить. Мы со спиннингами часика два порыскаем и вернемся, а ты к этому времени смело можешь дрова заготавливать для костра, — будем уху варить.

— Здорово! — сказала Ольга. — Давайте побыстрей начнем!

Ребята сбросили рюкзаки и стали собирать снасти: Стас и Максим — спиннинги, а Вовик — бамбуковое трехколенное удилище. Первый спиннинг Стас собрал для Ольги. Он рассказал и показал, как обращаться с катушкой, как правильно делать забросы, как вести блесну. Девушка оказалась способной ученицей, хотя никогда раньше на спиннинг не ловила. Правда при одном из забросов она чуть не угодила блесной в брата — Максим вовремя успел пригнуться.

— Я лучше пойду отсюда, а то зашибут ненароком, — как бы испугавшись, сказал он. — Стас, как там ниже по течению, места хорошие?

— Отличные. Иди, мы скоро тебя догоним, — изящным отработанным движением Стас послал блесну под противоположнный берег, и она с еле слышным всплеском, опустилась в каких-то сантиметрах, от веток, лежащего в воде дерева.

— Классно у тебя получается, — восхитилась Ольга.

— У тебя так тоже будет получаться, — сказал он, довольный комплиментом. — Главное — на рыбалку чаще ездить.

Ольга улыбнулась. За короткое время знакомства со Стасом она слышала эту фразу уже не раз.

— Ты уверен, что мы сегодня на уху наловим?

— Не сомневаюсь. Нам для ухи-то всего одной щучки достаточно, — уверенно сказал Стас. — Я предлагаю пойти вслед за Максом, а то мы нашему «живечнику» всю рыбу распугаем, — кивнул он в сторону Вовика. И сделав еще по забросу, они отправились догонять ушедшего вниз по реке спиннингиста.

Вовик, увлеченный ловлей, не заметил, как остался один на берегу заводи. Сосредоточив внимание на сторожке, закрепленном на кончике удилища, он, плавно покачивая, опускал и вынимал из воды крупную мормышку с удлиненным крючком, на который был насажен маленький лягушонок. Он знал, что при ловле на удочку на живца принято использовать большой поплавок, а не сторожок, но считал, что его способ соблазнить хищника наиболее добычливый. Место, куда привез их Стас, ему сразу понравилось. И добираться сюда удобно и сравнительно недолго, и хищник в реке определенно водится, и безлюдно вокруг, что тоже немаловажно. Осталось только приноровиться к особенностям реки, избрать, так сказать, правильную тактику ловли. Может живец-лягушонок не подходит?

Не успел Вовик подумать о замене живца, как почувствовал на крючке сопротивление. Он подсек, может быть излишне резко потому, что подброшенный в воздух щуренок, тут же сорвался и плюхнулся обратно в воду.

Вовик ничуть не огорчился первой неудаче. С удочкой в руках он принялся за поиск еще одного лягушонка и тут увидел перед собой невысокого мужчину в плотно облегающем фигуру, сером спортивном костюме…

* * *

— Ой, Стас, у меня что-то тяжелое тащится!

— Не торопись! — обернувшись, Стас увидел, что согнувшийся кончик спиннинга Ольги, часто-часто подрагивает. — Еще раз подсеки! И не давай слабины!

Девушка неумело подсекла и почувствовала, что сопротивление попавшейся рыбы усилилось. Натянутую леску повело к середине реки на стремнину, а затем, очень быстро, к берегу.

— Не позволяй ей в кусты завести! — крикнул Стас, подбегая. Растерявшаяся Ольга совсем прекратила вращать катушку, и рыба, достигнув-таки спасительных кустов, в них и застряла.

— Эх, черт, теперь фиг вытащишь! — Стас перехватил спиннинг из рук Ольги и некоторое время держал его вертикально, не чувствуя, однако, на противоположном конце снасти ни рывков, ни каких-либо шевелений. Потом опустил его, дав леске провиснуть, в надежде, что рыба сама выпутается, но этого не произошло. Вскоре Стас понял, что выйти из создавшегося положения сможет либо, потянув леску на обрыв, либо слазив в воду.

— Оль, придется мне искупаться, — сказал он, передавая ей спиннинг. — Я думаю, что щука до сих пор пленницей блесны остается.

— А мне, что делать? — спросила Ольга, чувствуя себя немного виноватой.

— Пока просто держи спиннинг. А потом, когда я скажу, подматывать будешь, — оставшись в одних плавках, Стас вошел в воду и сразу окунулся с головой. Глубина здесь была небольшая, метра полтора. Чтобы не поднять муть, он неторопливо поплыл «по-собачьи» вдоль кустов. Там, где леска уходила в глубину, снова нырнул.

Ольга, не успевшая еще прийти в себя от пережитого волнения, вдруг услышала сзади шорох. Обернувшись, она увидела мужчину в сером спортивном костюме, с обрюзгшим, чем-то напоминающим бульдожью морду, лицом. Налитые кровью глаза, короткий, с открытыми ноздрями нос, отвислые щеки и большой рот с выступающей нижней челюстью, производили очень неприятное впечатление. Почувствовав недоброе, девушка покрепче сжала спиннинг и отступила к реке…

* * *

Под водой Стас открыл глаза. Очень хотелось разглядеть среди веток беспомощно притаившуюся щуку, так и не сумевшую освободиться от острого тройника. Интересно, какова будет реакция рыбы на приближение человека? Но, увы, скользя пальцами по леске, он наткнулся на пустую блесну, зацепившуюся за ветку. Быстро освободив ее, Стас вынырнул на поверхность.

Там, где всего лишь минуту назад стояла Ольга, он увидел какого-то мужика, который сидя на корточках и держа в одной руке стеклянную банку, шарил другой по земле.

— Наверное, червей ищет, — подумал Стас, увидав, как мужик что-то поднял и убрал в банку. — А куда Ольга успела подеваться? Может, спряталась?

Он выбрался на берег и хотел было спросить у мужика, что он здесь делает и где девушка, но тот вдруг вскочил и направил на ничего не подозревающего Стаса маленькую блестящую коробочку…

* * *

— Как все же здорово остаться наедине с речкой! — думал Максим, снова и снова забрасывая блесну. Он любил ловить рыбу в одиночку, когда никто не мешает и не дает глупых советов. Наверное, поэтому он больше ценил пасмурные дни, чем солнечные и предпочитал промокнуть под дождем, но при этом не встретить на реке ни одного купальщика и праздношатающегося.

Максим не долго задерживался на одном месте. Сделав несколько забросов на приглянувшемся участке, спешил дальше, часто меняя блесны и пробуя различные способы проводки. Со спиннингом он обращался очень умело, и поэтому, когда при очередном забросе спокойное вращение катушки нарушилось легким толчком, сделал уверенную подсечку. По сопротивлению попавшейся рыбы, и особенно после того, как увидел мелькнувший у поверхности воды широкий щучий бок, Максим понял, что борьба предстоит тяжелая.

Щука, увидав врага-человека, неумолимо потянула на глубину. Спиннинг задергался под мощными рывками, стал сгибаться все сильнее, и Максиму ничего не оставалось, как сдать леску. С вываживанием крупного хищника торопиться было нельзя: для начала лучше слегка уступить и, только утомив рыбу, можно действовать смелее. Щука долго не сдавалась. Когда спиннингист подвел ее на расстояние вытянутой руки и попытался взять за голову, она рванулась в последней попытке освободиться, окатила его водой, но все же была схвачена и выброшена на берег.

Желая как можно скорее поделиться с друзьями радостью успеха, Максим срезал ножом подходящую ветку, продел ее через жабры в пасть и, неся добычу так, что хвост щуки волочился по земле, поспешил в сторону, откуда пришел. Он ждал, что вот-вот встретит Стаса или сестру, но, дойдя до заводи, где они начинали ловлю, так и не обнаружил ни их, ни Вовика.

Вместо ребят он увидел на берегу мужика, поглощенного процессом рыбной ловли, хотя его серый спортивный костюм не совсем подходил для этого занятия. Держа обеими руками бамбуковое удилище, мужик опускал и периодически вынимал из воды крупную мормышку с насадкой. У ног его, широко раскрывая зубастую пасть, лежала, по-видимому, только что выловленная щука.

— Как успехи? — поинтересовался Максим, стараясь рассмотреть, какая на крючке насадка.

Мужик обернулся и вроде хотел ответить, но, увидав щуку, висящую на кукане, которая была раза в три крупнее лежащей на земле, словно потерял дар речи. По выражение его лица Максим понял, что тот явно завидует солидному трофею, причем какой-то злой завистью. Мужик продолжал молчать, и Максим хотел уже пойти дальше, как вдруг увидел, что кончик его трехколенки согнулся. Мужик и сам догадался, что на крючок что-то попалось, и, не медля, потянул удочку вверх. Она согнулась еще сильнее, и через мгновение из забурлившей воды выскочила мотающая головой щука. Он ловко схватил ее в воздухе и, торжествующе глядя на Максима, издал похожий на победное улюлюканье, клич.

— О! Эта, наверное, на килограммчик потянет, — одобрительно сказал Максим, намеренно преувеличив вес. Он подошел поближе, чтобы все же узнать, на какого живца позарилась речная хищница.

Мужик долго не мог извлечь мормышку из плотно сомкнутой пасти, но когда вытащил ее, останков живца на крючке видно не было. Он отбросил щуку к пойманной ранее, затем неторопливо ополоснул руки водой и вытер их о траву.

— На что хапнула-то? — спросил Максим, наблюдавший за его действиями.

Мужик снова не ответил, но сделал рукой жест, как бы приглашающий подождать немного. Наклонившись, он поднял с земли стеклянную колбу, что-то вытряс из нее себе на ладонь и протянул руку к лицу спиннингиста. Максим ожидал увидеть лягушонка или, может, кузнечика, но то, что находилось на непривычно широкой ладони, ни в коем случае не должно было там быть — мужик держал перед ним маленького, в две трети спички, человечка!

Максим попытался разобрать черты его лица, но для этого необходимо было иметь увеличительное стекло. Человечек двигался, словно кукла из мультфильма. Он падал и поднимался, он тряс головой и открывал крошечный ротик, может быть моля о чем-то или проклиная кого-то, но Максим не слышал его. А потом человечек опустился на колени и, склонившись и обхватив голову тонюсенькими руками, стал раскачиваться, словно в безутешном горе.

Только теперь до Максима стали доходить вся фантастичность, весь ужас происходящего. Он растерянно посмотрел по сторонам и заметил невдалеке на земле два оснащенных катушками спиннинга, словно приготовленных на продажу, и один из них был тот самый, который Стас отдал Ольге.

— А не принадлежит ли удочка, на которую ловил мужик, Вовику? — подумал Максим. — И куда, в конце концов, подевались его друзья? — он открыл, было, рот, чтобы задать этот вопрос, взглянул на мужика и словно напоролся на его противную бульдожью ухмылку.

* * *

Максим очнулся за несколько секунд до внезапного погружения в воду. Никогда еще он не чувствовал себя до такой степени отвратительно. Его слух страдал от сонмища незнакомых звуков, прорывающихся сквозь постоянный гул, напоминающий шум деревьев в очень ветреную погоду. Резкие неприятные запахи накатывали волнами, вызывая тошноту. Попытка пошевелить руками и ногами удалась лишь отчасти, — Максим понял, что руки и правая нога его привязаны к какому-то холодному и мокрому столбу. Вместе со столбом его кружило и болтало, отчего тошнота еще сильнее подступала к горлу. Он не имел ни малейшего желания открывать глаза, боясь, что станет совсем невмоготу. Но открыть их было необходимо, хотя бы для того, чтобы узнать, что же с ним происходит. Он уже решился на это, когда вдруг ощутил сильнейший удар о воду. Максим инстинктивно задержал дыхание. Он понял, что, будучи кем-то привязанным к столбу, он был еще и раздет догола и что теперь этот «кто-то» пытался его утопить!

Мгновенно все неприятные ощущения вытеснились страхом захлебнуться. Погружаясь все глубже, Максим извивался всем телом и отчаянно дрыгал свободной левой ногой. Он чувствовал, что руки, связанны позади столба не очень прочно, и при должном старании можно высвободить. Однако для этого необходимо иметь запас времени, а как раз им-то Максим и не располагал.

С каждой секундой его легкие все больше нуждались в порции спасительного воздуха, и все сильнее овладевала им паника от безвыходности положения. Но вот что-то с силой потащило его вверх и вырвало из воды. Сделав несколько судорожных вдохов, Максим открыл глаза. Снова на него обрушились какофония оглушающих звуков и шквал противнейших запахов, снова его затошнило. Но то, что увидел Максим, поразило больше всего. Он увидел, что привязан не к столбу, а к огромному заостренному металлическому крюку, вместе с которым он раскачивался над обширным водным пространством. Самым же удивительным было то, что весь окружающий мир вырос до невероятных размеров! Разглядеть что-то конкретное он не успел, потому что крюк стал стремительно приближаться к воде и ухнул в нее, увлекая привязанного Максима на глубину.

Множество вопросов, нагромождаясь, наскакивая друг на друга, проносились в голове беспомощного парня в эти секунды: «Что же такое со мной происходит? Кому и для чего понадобилось раздевать и привязывать меня к огромному крюку? Откуда вообще мог взяться крюк такой величины? Для чего меня сначала окунают в воду, чуть не утопив, потом поднимают, давая отдышаться и снова окунают? И почему весь мир вдруг стал таким большим? Как все это объяснить? Может быть, я сплю? В таком случае, почему же мне так плохо? Почему я так нуждаюсь в воздухе? В глотке свежего воздуха!»

Рывок вверх и взлет над водой.

«Дышать! Какое счастье, что можно снова дышать! Как прекрасно снова увидеть мир! Но все же почему мир стал таким необъятным? И что за чудовище высотой с многоэтажный дом возвышается на таком далеком берегу? Не человек ли это, выросший в несколько раз? Таких гигантов просто не может существовать в реальной жизни. Может быть это галлюцинация? Кошмарная галлюцинация?»

Длинная-предлинная палка, которую великан держит в руках, была направлена в сторону Максима, но куда-то вверх. Максим, болезненно поморщившись, задрал голову и увидел, уходящий из-за своей спины в высоту, толстый полупрозрачный канат. «Наверное, канат соединяет крюк, к которому я привязан, с палкой, и получается, что я нахожусь целиком во власти этого огромного существа, и именно оно окунает меня в воду, — сделал Максим неутешительный вывод. — Какой же я маленький по сравнению с ним! Наверное, я кажусь ему всего-навсего лягушонком, которого легче легкого, к примеру, раздавить между пальцев или привязать к огромному крюку. А может к рыболовному крючку?!»

Ответ стазу на все вопросы пришел, когда Максим в третий раз врезался в воду. Он вспомнил, что совсем недавно видел точно такого же голого крошечного человечка, каким являлся сейчас сам. Человечек, копошившийся на ладони рыбака с бульдожьим лицом, предназначался для использования в качестве насадки на крючок мормышки. Еще Максим вспомнил, что перед тем как потерять сознание, увидел в другой руке мужика, направленную на себя блестящую коробочку с рычажками. Не коробочка это была, а неизвестный прибор, при помощи которого молчаливый мужик и сотворил с ним чудо, уменьшив до размера игрушечного солдатика! И сделал он это затем, чтобы, привязав к крючку, превратить в живца, на которого ловить рыбу.

НЕТ! ТОЛЬКО НЕ ЭТО!

Очередной подъем из воды, и через несколько секунд — погружение. Не просто погружение, а опускание плавными качками. Так бывало, и сам Максим привлекал хищника мормышкой, только сажал на крючок извивающегося навозного червя, а не живого человека. Он догадался, что мужик периодически вынимал мормышку из воды для того, чтобы живец, то есть человек, не успел захлебнуться. Удочка, на которую он ловил, конечно же, принадлежала Вовику, а спиннинги, что лежали на земле — Стасу и Ольге.

«Господи, неужели он превратил в лилипутов всех нас? При мне он поймал вторую щуку, которая не пропустила такой лакомый кусочек, как маленький человек и впилась своими иглоподобными зубами в беззащитное голое тело! Быть может в тот самый момент на крючке была моя родная сестра. И она, так же как и я сейчас, безуспешно пыталась освободиться от веревок и чем больше дергалась, тем быстрее привлекла внимание рыбы убийцы?»

Останься Максим еще хоть на секунду в воде, он непременно бы ее наглотался. Но рыбак не допустил напрасной гибели драгоценного «живца», вовремя вернув его в привычную среду обитания. Вдыхая спасительный воздух, Максим почувствовал, что стягивающая руки веревка, наконец-то ослабла, и возможно достаточно всего пару рывков, чтобы ее сбросить. Перед тем, как вновь быть окунутым в воду, он вдохнул как можно глубже.

Несколько энергичных отчаянных движений руками, и они свободны! Теперь надо быстрее отвязать ногу. Максим смутно представлял, что делать потом. Главное — соскочить с крючка. Главное — не быть живцом!

И тут в прозрачно-зеленой воде, прямо перед собой он увидел огромную рыбину. Максим замер, пытаясь отогнать одолевавшие его мысли о невозможности происходящего. Он верил, что все это происходит с ним не во сне, а на самом деле, что он не сказочный персонаж и не мультгерой. Он верил, что наблюдавшая за ним рыба, готова в любой момент наброситься на свою жертву. Но он знал, что неподвижная приманка вряд ли соблазнит хищника, и поэтому ни в коем случае нельзя делать ни малейшего движения. Но и мужик-чудовище, держащий удочку, знал повадки рыб и продолжал поигрывать живцом, постепенно поднимая его к поверхности.

Максим успел подумать, что хищник даже будучи сытым, может схватить ускользающую добычу, коей он сейчас и являлся, а рыба, словно прочитав его мысли, ринулась на соблазнительный деликатес…

* * *

Максиму здорово повезло, что, будучи в роли живца, он привлек внимание не щуки, а менее зубастого и опасного речного хищника — окуня. Полосатый разбойник атаковал необычную приманку, но не успел заглотить ее или хотя бы сжать челюстями. Моментально подсеченный и вырванный из родной стихии, окунь затрепетал, задергался в воздухе и, порвав губу, соскочил с крючка. Вместе с ним сорвался и, окончательно развязавшийся Максим, и отлетел по инерции за спину мужика далеко на берег. Он удачно приземлился в зарослях крапивы, не разбившись и не получив увечий, хотя и потеряв сознание.

Окунь же плюхнулся к ногам мужика и запрыгал по направлению к воде. Мужик поспешил схватить ускользающий трофей, поранив при этом о растопыренный колючий спиной плавник пятый и шестой пальцы левой руки.

Желтая кровь шустрыми струйками окрасила кисть и испачкала скафандр межзвездного пилота-ловца Датца. Он был удивлен и в то же время обеспокоен случившемся. Впервые за все турне по четырем планетам, которые посетил Датц, добыча проявила такую агрессивность. Нигде промысел животных, обитающих в воде не составлял особой сложности. Иногда возникали проблемы с орудиями лова и с имитацией действий так называемых «разумных аборигенов». Но здесь он быстро разобрался, что к чему и даже проявил изобретательность, использовав в качестве приманки самих аборигенов, уменьшенных при помощи «Выборочного Преобразователя». Правда, трофей одного из них был намного крупнее, чем особи, пойманные самим Датцем. Зато на этого последнего попалась такая необычная, полосатая, колючая и злая особь.

С другой стороны получить ранения во время турне, даже почетно, — можно будет похвастать шрамами по возвращении домой. Однако главное сейчас — принять меры безопасности от возможного заражения, срочно обработав рану противоядиями. Датц достал из скафандра «Выборочный Преобразователь», передвинул регулятор в позицию обратного увеличения, и среди зеленых зарослей возник купол его туристического межзвездного корабля, в который и поспешил за аварийно-медицинской аптечкой.

* * *

Вместе с кораблем Датца в зону обратного увеличения попал и Максим. Он очнулся, открыл глаза и увидел нависающие над собой крупные темно-зеленые листья. Протянув руку, он сорвал ближайший листок, который немилосердно впился ему в пальцы жгучими волосками.

«Крапивушка, родненькая, — никогда еще не думал Максим об этом злом растении с такой нежностью. — Если меня жалит обыкновенная крапива, то, значит, я не съеден, я жив, я снова стал нормальным человеком!»

Он кое-как поднялся на дрожащих ногах и потихоньку побрел по направлению к реке. Листья и стебли крапивы немилосердно обжигали его незащищенное тело, но разве сейчас это имело какое-нибудь значение. Максим понимал: ему необходимо сделать что-то очень важное, но пока не осознавал, что именно.

Зеленовато-матовый, под цвет окружающих растений, купол трехметровой высоты, напоминающий по форме суженную половину куриного яйца, на который он наткнулся через несколько шагов был совсем неуместен на берегу Москвы-реки. Максим сразу догадался, что это, непонятно откуда взявшееся сооружение, имеет непосредственное отношение к случившемуся с ним происшествию, и очень испугался. Еще больше он испугался, увидев, что часть стены купола начала менять цвет, становясь как бы прозрачной, и из этой прозрачности на землю шагнул давешний мужик с бульдожьим лицом.

Максим вовремя присел и остался незамеченным. Однако он прекрасно видел, как мужик аккуратно натянул серую перчатку на свою, окрашенную в ядовито-желтый цвет шестипалую ладонь, а затем достал из кармана костюма блестящую коробочку, направил ее на купол, и тот мгновенно исчез, словно его и не было.

* * *

Датц передвинул регулятор «Выборочного Преобразователя» в нейтральное положение. Обезопасив пораненные пальцы противоядной перчаткой, он больше не беспокоился о своем здоровье и чувствовал себя превосходно. Вот только одна мысль никак не давала покоя самолюбию межзвездного пилота-ловца, — мысль о животном, добытым аборигеном. Выходило так, что это, обладающее примитивнейшим разумом существо, оказалось удачливее чем он, и Датц решил во что бы то ни стало исправить положение, поймав экземпляр еще крупнее. Неплохо было бы освоить и орудие лова, которым пользовался тот абориген.

Датц аккуратно положил на траву «Выборочный Преобразователь», взял один из спиннингов и, подойдя к самой воде, стал изучать принцип его действия. Он догадался, что в данном случае вместо живой насадки используется изогнутая металлическая пластинка, и что три крючка применяют вместо одного для более надежного удержания попавшейся особи. Простота в обращении со снастью понравилась Датцу, и он с удивлением и даже уважением подумал о ее изобретателях. Но каково же было его удивление, когда, почувствовав что-то неладное, он обернулся и увидел направленный на себя собственный «Выборочный Преобразователь» в руках того самого, четвертого аборигена, уменьшенного им и скормленного полосатой колючей особи.

* * *

Маленького голенького человечка Максим разыскал в ворохе бывшей ему в пору всего несколько секунд назад, одежды. Предполагая, что вскоре тот должен очухаться, он переложил человечка в стеклянную колбу, в которой вероятно находился и сам, будучи таким же маленьким. Отыскав на берегу свои вещи, Максим оделся и обулся, не выпуская из рук блестящую коробочку-приборчик, пользуясь которым он мог теперь творить чудеса. Но он не думал об этом. Он видел валявшуюся на земле одежду Ольги, Стаса и Вовика, видел их спиннинги и удочку, видел щук и окуня, пойманных мужиком-пришельцем и представлял, какая ужасная смерть постигла его родную сестру и друзей.

Теперь он точно знал, что должен сделать. Он смотал и оторвал с катушки спиннинга кусок лески. Потом вытряхнул себе на ладонь пленника колбы, который уже начал слабые шевеления. Привязывая человечка к крючку мормышки, Максим оставил одну его ногу свободной, понимая, что так «живец» больше будет дергаться и быстрее привлечет хищника.

Дождавшись, когда крошечный человечек откроет глаза, он плюнул на него, как заправский рыбак плюет на червяка, и забросил «живца подальше от берега. Поклевка произошла мгновенно. Он подсек, и удочка согнулась под тяжестью сопротивляющейся рыбы.

Торопиться с вываживанием Максим не собирался…

Плавающий букет кремовых роз

Мне и самому было смешно. И я действительно громко рассмеялся, поддержав донесшийся до меня гогот рабочих, реставрирующих мост через Истру и наблюдавших сцену моего «кувыркнадзе» с обрывистого берега реки в ее прохладные воды.

Да, кувыркнулся я знатно! И что обидно — успел пройти по самому краю берега несколько подобных, с виду вполне безопасных мест, но именно на этом, самом, на первый взгляд, ровном участке потерял под ногами почву и-и-и…

А виноват во всем — голавлик! Бойкая серебристая рыбешка выскочила за блесной, но я зачем-то поддернул спиннингом, и резкое ускорение приманки насторожило мой потенциальный трофей, который мгновенно исчез в пуклях зеленых водорослей. Чтобы спровоцировать пугливого голавлика на новую атаку, я посчитал нужным сместиться вверх по течению. Вот и сместился!

Слава тебе Господи, я не покалечился. Просто провалился ногой в скрытую травой ямищу, по инерции полетел вперед и свалился с невысокого, в общем-то, обрывчика в те самые прохладные воды моей любимой речки Истры.

Ни спиннинг, ни катушка не сломались, мобильник остался в кармане жилетки; две коробочки с блеснами, все-таки выскочившие из сумки, и слетевшая с головы бейсболка, благополучно были подобраны с поверхности воды, пока их не унесло течением; и главное — в своем полете-кувыркании я умудрился не напороться на торчащий по диагонали к воде ствол дерева, заостренный в виде заточенного карандаша, по-видимому, стараниями бобров …

Мой смех разом оборвался, когда я увидел этот кол, белеющий из-под нависшей над водой травы. Каким образом я умудрился миновать его во время падения? А если бы не миновал?! Так и повис бы на нем, и хорошо, если реставрирующие мост рабочие услышали бы мои крики-хрипы…

Впрочем, сколько уже в моей жизни случилось, или не случилось, таких вот «если бы»!? Во всяком случае, не меньше, чем в жизни любого другого человека, который не сидит сиднем дома перед телевизором и компьютером, а любит, как и я, путешествовать, охотиться, рыбачить. Если вспомнить, на той же Истре столько со мной случалось всякого, мягко сказать — «непредвиденного», что узнай хотя бы о половине тех приключений жена, то под угрозой развода не пустила бы меня одного на любимую речку.

Хотя, что значит «не пустила бы»?! Можно подумать, я стал бы у нее разрешения спрашивать! Вот и сегодня, проснувшись, когда моя благоверная уже упорхнула на работу, и пару часиков побездельничав, я осознал, что выходной пропадает совершенно бездарно. Меня словно что-то подтолкнуло и, быстро собравшись, я еще через полтора часа уже брел по берегу реки с собранным спиннингом. Так же, как шел и сейчас, только теперь мои брюки и кроссовки были насквозь мокрыми.

На ходу все-таки соизволил позвонить благоверной, «обрадовав», что нахожусь на рыбалке, но и, успокоив, что уехал один, а значит, особо не задержусь и главное — вернусь домой почти трезвым…

Я слегка торопился, хотел побыстрей оказаться на одном из самых моих любимых мест на реке и там выжать вещи, ну и перекусить, да пивка выпить. Тропинка вилась вдоль берега, заросшего высокой травой, в которой имелись редкие проходы, протоптанные к воде рыбаками.

К моему любимому месту прохода как такого не имелось, поэтому-то про него почти никто не знал. Увидеть его можно было лишь с воды или с противоположного берега, но там никто не ходил из-за сырости и даже заболоченности. С моего берега место скрывалось за тремя растущими почти вплотную друг к другу ивами и густыми зарослями крапивы между ними, пробраться сквозь которые, можно было лишь, зная пару неожиданных поворотов.

Когда-то я раскрыл «тайну трех ив» своей будущей благоверной. Она никак не ожидала обнаружить в общем-то достаточно людном месте такой уютный, тихий уголок, со всех сторон укрытый от посторонних глаз, и в такой неожиданно интимной обстановке не смогла устоять против бурного проявления моих чувств…

Рыбалка на поплавочную удочку под теми ивами тоже всегда доставляла удовольствие. Берег был слегка обрывист, от края до воды — около метра; но зато там имелась достаточно просторная и ровная площадка, на которой даже вдвоем не было тесно; забрасывать удочку ветви деревьев не мешали, а попавшаяся рыба без труда заводилась в подсачек на длинной ручке. Омут под берегом, кстати, был довольно глубокий, соответственно и рыбка в нем водилась немаленькая: подлещики, крупная плотвица, окуни-горбачи.

К сожалению, именно водилась, то есть, ловилась в былые времена, когда Истра не мелела до такой безобразной степени, как в последние четыре-пять лет. Правда, и я к ловле на поплавочную удочку заметно охладел. Спиннинг — вот самая интересная, самая спортивная снасть; на него и трофеи попадаются посолидней, и сама спиннинговая рыбалка, не в пример другим, динамичней и азартней. Но все же в те самые былые времена ловля на обычную бамбуковую удочку под тремя ивами доставила мне немало изумительных, незабываемых мгновений.

И еще одно. Метрах в семидесяти выше по течению, где река делала небольшой изгиб, имелся песчаный пляжик, на который после посещения Ново-Иерусалимского монастыря и скита патриарха Никона приходили верующие, чтобы совершить омовение. Считалось, что искупавшийся в этом месте, на целый год убережет себя от всех болезней. Большинство из приходивших были немолодые женщины, но приводили они с собой и девушек, заставляя приобщавшихся к вере скромниц тоже раздеваться и купаться в Йордани — так река называлась по церковному.

От моего, скрытого в зарослях места, до того пляжика было немного далековато, но юношеское воображение дорисовывало детали, и сколько же поклевок я прозевал из-за тех купающихся скромниц!

С тех пор минуло лет пятнадцать, скит патриарха Никона отреставрировали, от него к реке провели дорожку, а на берегу соорудили деревянный мосток, чтобы верующим удобней было совершать свои обряды-омовения. Полюбилось это место и молодоженам, и теперь редкая местная свадьба обходилась без посещения Истры-Йордани под патриаршим скитом…

Вот и сейчас, приближаясь к очередному изгибу реки, я увидел разодетую толпу молодежи и впереди невесту — всю в белом и жениха — в черном. Радостные возгласы, фотокамеры, цветы, шампанское, белые пластмассовые стаканчики… Кто-то окликнул меня, предлагая выпить за здоровье молодых, но я лишь пожал плечами и показал на спиннинг, мол, рыбалка всего важней.

Потом поймал взгляд невесты — вылитой куклы и очень пожалел, что вступающие в брак не переняли традиции верующих, то есть, голышом купаться в реке для сохранения здоровья. Ох, было бы на что поглазеть! А потом встретился взглядом с женихом и сразу отвернулся. Но и мгновения хватило, чтобы, во-первых, отказаться от мысли подглядывать за купающимися молодыми и, во-вторых, задаться вопросом, как молодая, красивая девушка умудрилась выбрать в спутники жизни такого «симпатягу»? Фрак и рубашка жениха казались гораздо светлее его густой черной шевелюры, такого же цвета косматые брови налезали на маленькие глаза, короткие коричневатые волосы росли не только на подбородке и верхней губе, но и на щеках и даже на носу с раздувающимися ноздрями. Если уж лицо у жениха такое заросшее, что же говорить о теле! Бедная невеста. А, может — оригиналка? Бывает же, что кто-то возбуждается от слишком толстых, либо старых, либо от таких вот волосатых уродов…

Я пошел мимо, заставив себя не оглядываться, хотя казалось, что взгляд жениха жжет затылок, и постарался переключить мысли на дальнейшую рыбалку. Впереди на реке имелось еще много симпатичных местечек, но прежде следовало сделать привал.

Вот три старых ивы, вот густая, в рост человека крапива вокруг них, два секретных поворота, короткий спуск, и я оказался на аккуратной площадочке, можно сказать, оказался в своем крохотном, защищенным от посторонних глаз мирке. Отложил в сторону спиннинг, быстро скинул сумку, рюкзачок, достал из него баночку «Ярославского янтарного», сделал несколько жадных глотков и только тогда обратил внимание на среднюю из трех ив. Примерно в полуметре от земли ствол дерева, белея сердцевиной, почти целиком сходил на конус сверху и снизу. Вокруг ваялись щепки с характерными следами бобровых зубов.

Это ж надо, куда мохнатые добрались! Глядишь, грызуны скоро и в самом городе речку плотиной перекроют.

Дерево было жалко. Росло себе столько лет, росло и вдруг пришлось по вкусу бобровым зубкам. Еще немного и свалится прямо в реку, и от моего любимого места останутся одни воспоминания…

Расстроенный, я снял кроссовки и носки, как мог, их выжал, со штанами возиться не стал, — и так уже на половину высохли. Не обуваясь, достал из рюкзака фляжку с водкой, раскладной стаканчик, бутерброды, помидор, редиску, соль. С горестным вздохом выпил пятьдесят граммов за погубленное бобрами дерево.

Я вообще деревья люблю. В детстве посадил несколько своими руками. А теперь, когда бываю на природе, люблю подойти к березке или сосне, прижаться ладонями к теплому стволу, обнять его и так постоять несколько минут, ни о чем не думая…

Бобры их вон тоже любят. Грызть!

Вновь наполнив стаканчик, я увидел букет в серебристой обертке. Течение принесло его к моему берегу. Здесь, благодаря омуту, начиналось кружение воды, и вместе с редкими опавшими листьями и веточками букет попал в этот медленный водоворот, — то отдаляясь от меня и приближаясь к основной струе, то вновь возвращаясь к берегу. Дунувший ветерок задрал обертку, предоставив моему взору пять крупных распустившихся бутона роз нежнейшего кремового цвета.

Не успел я подумать, что на месте невесты ни за что не расстался бы с такой красотой, да и не было здесь никогда традиции бросать в воду букеты, как со стороны пляжа с мостком раздались вопли, никак не похожие на радостные. Опрокинув стаканчик в рот, я привстал, чтобы посмотреть сквозь листву, в чем там дело.

Разодетые по-праздничному парни и девушки, оставив молодоженов на мостке у воды, не прекращая вопить и визжать, без оглядки улепетывали по направлению к патриаршему скиту. Странные, однако, у местных свадебные обряды! И что же молодые собираются делать дальше? Неужто, и впрямь купаться? Или…

Невеста, в колышущейся на ветерке фате, закрыв лицо руками, стояла на самом краю мостка, а опустившийся на колени жених, приподнял подол белоснежного платья, склонился к ее ногам и… Быть может, принялся их целовать?

В наступившей тишине до меня донеслось отчетливое «Хрум-хрум-хрум…»

Не отрывая взгляда от оригинальной парочки, я протянул руку назад, наткнулся на банку пива, машинально схватил ее и сделал два торопливых глотка. Отставил банку в сторону, дотянулся до рюкзака, нашарил в кармане бинокль… И вот тут-то жених отпрянул от своей куколки, плавно развернулся и бочком соскользнул с мостка в воду. Я даже всплеска не расслышал, только хрумканье продолжало свербить в ушах. А невеста, так и не убрав рук от лица, вдруг медленно, словно спиленное дерево, начала заваливаться вслед за женихом в воду, но в отличие от него, плюхнулась с оглушительным всплеском и поднятием фонтана брызг.

Зато на мостке, где она только что стояла, осталось что-то белоснежно-красное. Я поднес к глазам бинокль и движением пальца навел резкость. Белоснежной оказалась туфелька на высоком каблуке и нога в кружевном чулочке. Вернее, часть ноги (высотой от ступни до колена), в этой туфельке оставшаяся и превратившаяся во что-то наподобие заточенного карандаша, грифелем которого была заостренная кость. Ну а красным, как нетрудно догадаться, была кровь, по этому «белому карандашу» стекающая.

«Хрум-хрум-хрум-хрум-хрум-хрум…»

Я, наконец-то, обернулся на непонятный звук и в последнее мгновение увидел стремительно приближающийся к моему лицу ствол дерева…

* * *

Так сильно мои ноги замерзали только раз в жизни — прошлой осенью, в один из последних дней ноября, когда мы с другом Сергеичем приехали на Истру с ружьишками.

Откровенно говоря, это скорее можно было назвать браконьерством, чем охотой. Путевки мы не брали, да нам бы их и не выдали — на водоплавающую в это время охота уже закрыта, а на другую дичь здесь вообще никто не охотился. Но и представители охотинспекции эти места игнорировали, а нам жуть как хотелось пройтись вдоль реки по неглубокому еще снежку, в надежде поднять с лежки зайца, или с воды — не успевшую улететь в теплые края утку.

С уткой мы не прогадали. Не успели подойти к излучине реки, как стайка из четырех штук с возмущенным кряканьем взлетела из-под ближних кустов и, не набирая высоты, но, набирая скорость, попыталась скрыться. Идущий впереди Сергеич, не долго думая, вскинул ружье, отдуплетил, и летящий последним селезень, растопырив перебитое крыло, шмякнулся в воду в каком-то метре от нашего берега. Дружище с радостным криком метнулся на поиски подходящей палки, чтобы его достать, и в это время из тех же самых кустов с громким кряканьем поднялась еще одна утица. Я зацепил ее с первого выстрела, но в отличие от подбитого Сергеичем селезня, эта почти дотянула до берега противоположного. И, опустившись на воду, поплыла к ближайшим зарослям, но я, неплохо изучивший повадки хитрющих водоплавающих, прицелился и вторым выстрелом лишил ее шансов на спасение.

Однако появилась проблема, как ее доставать, — не вплавь же! Вообще-то для подобных случаев у меня в рюкзаке всегда имеется короткий телескопический спиннинг. Если подбитая утка падает в воду, мне достаточно сделать несколько забросов блесны, чтобы подцепить ее тройником и вытащить. Но в этот раз течение сразу занесло мой трофей в кусты, в которых блесна могла запутаться, и пришлось бы ее обрывать.

Оставалось доставать утку с того берега, а для этого перейти речку по мосту, что был километром ниже. Но и там мне не очень повезло: между основным берегом и затопленными кустами, где застряла кряква, оказалось метра четыре воды, причем, воды глубокой — в моих сапогах высотой по колено — не пройти. Но не бросать же птицу! Можно было попробовать выбить ее из кустов на течение выстрелом, но с такого близкого расстояние плотный заряд дроби превратил бы трофей в пух да перышки.

В итоге, я нашел под снегом ветку подлиннее, разделся снизу до трусов и полез в воду. И очень быстро об этом пожалел, потому что вода, с каждым шагом поднимающаяся выше и выше колен, была не просто холодной, я ледянее ледяной. Да и утка, как назло, застряла основательно, и я замучился ее выталкивать на открытую воду. Когда же это, наконец, получилось, и трофей отправился в свободное плавание, мне было уже не до него и вообще ни до чего. Главное — согреть окоченевшие ноги. Которыми, после воды пришлось еще сделать несколько шагов по снегу.

Я скинул куртку, бросил на снег, сам повалился на нее спиной, и принялся шапкой немилосердно растирать мои задранные вверх, несчастные ноги. Кошмар! Пытка!! И помочь некому — Сергеич где-то на той стороне застрял. Да еще и моя утка куда-то там уплывает. О ней я вспомнил, только когда ноги немного отошли. Быстро обулся и побежал вниз по течению.

Течение, кстати, было довольно сильным. Я добежал почти до моста, когда увидел мою утку — темный комочек, плывущий посередине реки. Теперь деться ей было некуда, разве что за мостом течением прибьет к противоположному берегу.

Или, если ее не присвоит кто-нибудь другой! Мне оставалось до моста каких-то метров тридцать, утка как раз заплыла по него, когда из-за ближайшей опоры появилась черная приземистая фигурка. Если бы не мелькнувший в последнее мгновение своеобразный плоский хвост, я бы подумал, что это либо собака, либо огромных размеров кошка. Но такой хвост мог принадлежать только бобру. Уже нажимая на спусковой крючок, я пожалел, что делаю это. Тем не менее, выстрел прозвучал, в тот момент, когда бобер прыгнул в воду. Когда я через пару секунд оказался под мостом то увидел лишь расплывающееся по поверхности багровое пятно.

— Ты чего, решил свою утку в дуршлаг превратить? — раздался сверху голос Сергеича.

— Да нет. По бобру сдуру стрельнул, а он сразу ко дну пошел, — объяснил я приятелю, спустившемуся с моста.

— Откуда здесь бобрам взяться?

— Да мало ли откуда… Охота-то на них закрыта, вот и расплодились…

— А зачем загубил зверюгу, если знал, что если утонет, его все равно достать не получится?

— Говорю же — в азарте выстрелил! — отмахнулся я.

— Бывает, — сразу прекратил досаждать Сергеич. — А я, погляди, какого крякового завалил!

Он скинул с плеч рюкзачок и предоставил мне на обозрение красавца-селезня:

— И по такому делу я предлагаю…

— Да я-то как раз двумя руками — за, — согласился я, не дожидаясь окончания недвусмысленной фразы. — Но не будем же мы под мостом твой успех отмечать! Тем более, я еще свою утку не достал.

— Так чего же ты ее не достаешь?! — справедливо взмутился приятель.

— Да вот, тебя ждал, чтобы помог, — слукавил я. — Подержи ружьишко, пока я спиннинг соберу.

Тем временем утку унесло за очередной поворот, добежав до которого, я увидел, что ее вот-вот вновь прибьет к противоположному берегу и затопленным кустам, в которых она могла бы застрять окончательно. Я стал забрасывать блесну, рассчитывая, чтобы, упав за утку, она при подмотке зацепила ее тройником за крыло или шею. Уже третий заброс оказался удачным, и я, потихоньку вращая катушку, стал подтаскивать к своему берегу забагренную птицу.

Но вдруг вода под ней всколыхнулась, неясная тень поднялась из глубины и взрывом вырвалась на поверхность. Леска моего спиннинга натянулась, еще пару секунд удерживала пропавшую с глаз утку и лопнула с громким щелчком. Еще мгновением раньше я успел почувствовать что-то похожее на передавшийся мне через леску, спиннинг и руки озарение или импульс. В голове словно обозначилось понятие, смысл которого был: «Не твое, не получишь, не отдам…»

— Что, блесну оборвал? — спросил подошедший Сергеич, увидев свисающий с кончика спиннинга обрывок лески.

— Оборвали. Вместе с уткой оборвали.

— Ну, да, — усмехнулся приятель. — Скажи еще, что это твой бобер оборвал.

Я вопросительно посмотрел на Сергеича, собрался сообщить ему, что, возможно, он совершенно прав, но вместо этого лишь сказал:

— Ладно, уж, давай свою водку, а то у меня ноги совсем задубели…

— А утка-то где? Что, доставать не собираешься? — недоверчиво спросил Сергеич, возвращая мне ружье и скидывая с плеч рюкзак.

— В кусты под тем берегом занесло, — выдал я более правдоподобную версию. — Доставать ее — только время терять. Лучше других пойдем искать. Но сначала выпьем. А то — ноги мои, ноги…

* * *

Говорят, чтобы не страдать от холода, надо в первую очередь держать в тепле ноги. Но вода быстрой, родниковой Истры даже летом никогда не была теплой. Купание в ней обычно заканчивалось, едва успев начаться. Сейчас, судя по окоченевшим ногам, мое купание сильно затянулось. Вернее, не купание, а нахождение в воде. Вынужденное. Очнувшись после соприкосновения моей головы с упавшей ивой, я испытал нечто вроде шока. И было от чего.

Во-первых, я находился на не берегу любимой речушки, а в какой-то не то огромной норе, не то в маленькой пещерке, наполовину заполненной водой. Свет в пещерку проникал, сквозь щель между отвесным берегом и наполовину обрушившейся площадки, на которой я недавно сидел и под которой теперь оказался, и также через неширокую полосу между водой и противоположной стороной площадки. Во-вторых, кисти моих рук оказались кем-то вставлены в расщелины двух толстых веток торчащих из воды по бокам от меня. При этом вода чуть-чуть не доходила мне до паха. В-третьих, в пещерке я был не один. Напротив меня, точно в таком же полуподвешенном положении находилась девушка в фате — та самая невеста… И, в-четвертых, я различил в сумерках, слева и справа от нее две уставившиеся на меня морды. Одна из которых принадлежала не иначе как тому самому жениху, вторая, хоть и мало чем от нее отличалась, но все-таки была не человеческой а бобровой! И в зубах у этой бобровой морды был букет цветов, завернутых в серебристую обертку.

Мне часто снятся сны, и не всегда радужные, бывают и неприятные, и страшные, и кошмарные. И бывало, что когда кошмарный сон подходил к своей кульминации, я, отказываясь в него верить, заставлял себя проснуться, и… просыпался!

Сейчас я попытался проделать то же самое, то есть зажмурился и замотал головой, приказывая себе проснуться…

— Вот мы и встретились, охотничек за ценным мехом! — прозвучало над моим ухом.

— Что происходит? — открыв глаза, хрипло выдавил я.

— У меня сегодня свадьба, — сообщил жених. — Все, как у людей. Гости, невеста в свадебном платье, первая брачная ночь… Должна была бы быть…

— Какого черта вы меня здесь держите? — мне совершенно не было дела до чьей-то там свадьбы. — У меня ноги замерзли!

— Могла бы быть. Первая брачная ночь, — никак не отреагировал на мои крики жених. — Если бы не тот твой выстрел…

— Какой выстрел?! Я на рыбалку приехал!! Отпускай, давай! — Я рванулся, но только причинил рукам боль. — И девушку отпустите! Она вон тоже…

Перед моими глазами вдруг возник мосток и на нем то, что осталось от невестиной ноги.

— Она же… Ты же у нее ногу… отгрыз?

— Это чтобы привлечь твое внимание, пока моя бобриха доканчивала дело с деревом…

Бобриха вытащила лапами изо рта букет и, показав огромные зубищи, издала то самое «хрум-хрум-хрум».

— Нога деревянная была, — подала голос невеста. — Протез.

Я вновь замотал головой в надежде проснуться. Но какой там сон! Стал бы я спать, будучи погруженным в холоднющую воду, да еще в обществе говорящих бобров и невесты с отгрызенной ногой!

— А ты с ним, поди, целовалась? — задал я глупейший в подобной ситуации вопрос.

— Я не знала…

— Что там было знать?! — перебил невесту жених. — Кому она, одноногая нужна? Она и мне не нужна. А вот тебе…

— Да что здесь происходи-то, в конце концов! — вновь перешел я на крик.

— Кричать — бесполезно! — спокойно сообщил жених-бобер. — Ты, охотничек, себе по-другому помочь сможешь. И себе, и девушке, и моей бобрихе…

— Как — по-другому?

— Как? — переспросил он и замолчал, будто размышляя над собственным ответом. — А вот послушай.

Своим выстрелом тогда, в ноябре, ты мог прервать одну из ветвей рода бобров. Моего рода, который населяет эти места многие сотни лет, и который так и не был истреблен людьми даже в самые голодные времена…

— Уверен, что мне все это не снится, — не выдержал я его монотонного повествования. — Но почему ты разговариваешь? Причем, разговариваешь точно так же, как и я, с той же интонацией… Ты — мутант, да?

— Я — результат вмешательства человека в жизнь бобра.

— То есть, человек научил тебя говорить…

— Научил говорить? — мне показалось, что бобер усмехнулся. — Он сделал гораздо большее! Он образовал новую бобровую ветвь, потомком которой я и являюсь, и которую ты почти оборвал своим идиотским выстрелом!

— Может, все-таки объяснишь? — попросил я. Конечно, в моем положении выслушивать бредни мутирующего грызуна было верхом идиотизма, но дело в том, что я нащупал ногой под водой какой-то корень и теперь пытался приноровиться, чтобы, оттолкнувшись от него, подняться из воды и освободить застрявшие в расщелинах руки.

— Да. И тебе, и ей, — бобер кивнул на дрожавшую от холода невесту, — надо все объяснить и тем самым вас подготовить.

Корень под моей ногой, оказался довольно шатким, надо было придумать что-нибудь еще, а пока — послушать, что там собирался объяснять нам с невестой ее жених.

— Впервые это случилось с моей прабабкой, — стал рассказывать тот. — В то время среди людей шла война, была разруха, и по сравнению с нами — бобрами, жили они впроголодь. Поэтому многие старались, как можно больше пользоваться дарами природы: собирали грибы, ягоды, ловили рыбу, добывали птицу и зверя. Зверя добывали не ружьями, а силками да капканами.

Жил в то время в округе деревенский рыжеволосый дурачок-переросток по прозвищу Игорюня. Люди его не жаловали, всячески потешались над Игорюней, издевались. Поэтому, когда наступали теплые деньки, уходил дурачок из своей деревни в лес, в самую глухомань и жил там поблизости от ручья и плотины, которой мы, бобры, этот лесной ручей перекрыли. Ночевал в шалаше, питался тем, что добывал своими руками в лесу, да все за нашей бобровой общиной подглядывал. Нравилась Игорюне наша жизнь, со временем он даже вместо шалаша соорудил себе хатку наподобие бобровой.

И вот как-то раз попалась рыжему дурачку в капкан молодая бобриха. Пружина капкана сломала ей правую заднюю лапу. Но убивать бобриху Игорюня не стал, а притащил к себе в хатку, лапу залечил, выходил… А потом стал с ней совокупляться, как бобер совокупляется с бобрихой, и как мужчина — с женщиной. Остальные бобры боялись человека и ничем не могли защитить свою соплеменницу. А человек, обделенный раньше вниманием женщин, теперь день и ночь занимался любовными утехами с бобрихой.

Наступили холода, но Игорюня и не думал возвращаться, как в прежние годы, в родную деревню. Хоть и был он дурачком, но понимал, что среди людей не будет ему житья вместе с полюбившейся бобрихой. А бобриха тем временем принесла потомство — четырех бобрят. Которые стали расти в хатке вместе с ней и человеком. Однако зима в тот год выдалась слишком суровой, и если бобры питались ветками деревьев, то человеку была необходима другая еда.

Первое время Игорюня наведывался по ночам в свою и соседние деревни и, уподобляясь лисе, пытался стянуть там хоть какую-нибудь еду. Но деревенские и без того бедствовали, и поживиться ворюге удавалось немногим. Да еще и не повезло дурачку — угодил он ногой в капкан, поставленный людьми на зверя. Из капкана он освободился, но до своей укрытой в дебрях леса хатки, истекающий кровью и обессиленный, еле-еле добрался. Благо шедший всю ночь снег надежно замел следы, по которым его могли бы выследить деревенские жители.

Пока нога зарастала, ходить Игорюня не мог, а с голоду умирать не хотелось. Сначала он, отгоняя немного подросших бобрят, питался молоком их матери. Потом перешел и на самих детенышей, одного за другим сожрав всех четверых. Материнский инстинкт бобрихи оказался слабее чувств, привязавших ее к человеку-мужу…

Игорюня поправился, и по-прежнему оставался жить вдвоем с бобрихой в хатке. Но теперь в рацион своего питания стал вносить и обитающих в округе бобров, на которых охотился и по прошествии времени, без мяса которых не мог больше обходиться. Бобры не были обучены оказывать сопротивление человеку, а хорошенько спрятаться у них не получалось. Слишком ловким и находчивым оказался дурачок, который своими повадками и образом жизни становился все больше и больше похожим на бобра. Только бобра — хищного!

И поэтому, когда наступила весна, и половодье залило лес, бобры мирные (те, которые выжили) покинули обжитые места и ушли неведомо куда. Остались у плотины через ручей только Игорюня со своей бобрихой. Которая летом вновь принесла приплод из четырех бобрят. К тому времени обобрившийся человек сильно истосковался по любимой пище — сладкому бобровому мясу. Но сразу пожирать потомство он не стал. Первые две с половиной недели вместе с бобрятами сосал у бобрихи из груди молоко. Когда молоко иссякло, и потомство начало становиться более-менее самостоятельным, переходя на питание ивовыми ветками, Игорюня сожрал первого, самого упитанного бобренка. Остальным — соорудил ошейники из стальной проволоки, посадил на приивязь и стал подкармливать обычной для них растительной пищей.

Бобриха-мать оставалась безучастной к судьбе своих детенышей. А человек-отец думал лишь о том, как насытить свой желудок, и через несколько дней сожрал живьем еще одного подросшего бобренка. Прошло еще несколько дней, и третий плод боброво-человеческой любви превратился в деликатес для отца-каннибала. Затем очередь дошла до четвертого. Прожившего дольше, чем два его брата и сестра, заживо съеденные у него на глазах. И оскалившего свои окрепшие резцы на того, кто также собирался его сожрать. И не только оскалившего, но укусившего за протянутую руку своего кровожадного родителя.

Это была первая кровь, мизерная месть за все несчастья, что принес Игорюня бобровому племени. Но запах этой капли словно разбудил бобриху. И когда тот, с кем она больше года прожила под одной крышей, приготовился расправиться с ее последним отпрыском, чтобы затем съесть, бобриха прыгнула на него, сбила с ног и вмиг перегрызла горло…

— Значит, загрызла она человека, — нарушил я возникшую паузу, глядя не на рассказчика, а на бобриху, что не сводила с меня глаз, держа в своих кошмарных зубах завернутые в обертку розы.

— Да, — подтвердил бобер-жених. — И оставшийся в живых бобренок ей помог. Это был мой дед. Вместе с бобрихой-матерью они перегрызли дерево, к которому была привязана проволока его ошейника, а затем отыскали родственное бобровое поселение и примкнули к нему. К сожалению, от самого ошейника моему деду избавиться не удалось — бобровые зубы и лапы оказались не способны справиться с железом, над которым потрудился человек. Через некоторое время ошейник задушил деда, ведь Игорюня не рассчитывал, что детеныш-бобер вырастет. Но все-таки мой дед успел оставить потомство. Из которого выжил лишь один бобер, да и то хромоногий от рождения. Им был мой отец…

— Но откуда ты все это можешь знать? — не удержался я от вопроса.

— Скажу чуть позже, — пообещал бобер и продолжил рассказ. — Отец всю свою жизнь стремился завести и вырастить свое потомство. Потомство рождалось, но в скором времени все помирали, — такую вот наследственность оставил бобрам Игорюня. И все-таки под старость один из его детей выжил — такой же хромой на правую ногу, как отец и дед, но выжил. Этим выжившим стал я…

— Но ведь ты не хромаешь… — во второй раз за все время подала вдруг голос невеста.

— Не хромаю, — согласился бобер. — Благодаря вот ему, — он кивнул на меня и сразу стал рассказывать дальше.

— Моя хромота пропала после твоего выстрела, там, под мостом. Но попавшая в тело дробь, лишила меня возможности производить потомство. И помнишь, когда чуть позже ты пытался вытащить подстреленную утку на спиннинг, у тебя ничего не получилось? Помнишь?!

— Я все прекрасно помню…

— Так вот, это я оборвал твою леску и завладел уткой с блесной в ее крыле. А еще в тот момент я завладел частичкой тебя.

— Как это? — усомнился я. — Такого просто быть не может.

— Как видишь, — может. В тот момент ко мне пришло знание истории моих предков, которую я сейчас рассказал. Но если когда-то дурачок Игорюня почти превратился в бобра, то после твоего выстрела и той возникшей связи через натянутую леску, бобер стал превращаться в человека. Я увеличился в росте, научился ходить прямо, во многих местах лишился волос; мой хвост значительно уменьшился; у меня появилась способность говорить, как говоришь ты; я в одно мгновение узнал то, что знаешь ты; и я могу внушить тебе то, чего хочу я…

— Невозможно!!

— Но ты ведь приехал сегодня на речку. И ты пришел на то самое место, которое подготовила моя бобриха. А я именно на сегодня назначил свою свадьбу. И вот теперь мы все вместе здесь, так как я и хотел.

— Но зачем? Зачем все это?! — закричал я.

— Ради потомства, — ответил бобер.

— Я не понимаю….

— Ты превратил меня в евнуха! — повысил голос бобер. — Но я стал частичкой тебя, а ты — частичкой меня. Поэтому если моя бобриха принесет от тебя потомство, я буду считать, что это и мои дети…

— Это невозможно!

— Игорюня так не считал…

— Но я не деревенский дурачок! Я никогда не смогу заняться этим с… с бобрихой!!!

— У тебя нет выбора, — возразил бобер. — У вас обоих нет выбора. Смотри, какая у нас красивая невеста. В подвенечном платье, в фате… Вылитая кукла… Она сделает все, чтобы возбудить тебя. У вас, людей для этого существует много разных способов. Ты обязательно возбудишься, но в последний момент, когда дело дойдет до кульминации, прольешь свое семя не в женщину, а в мою единственно настоящую невесту, которая готова и ждет этого. И только после этого мы вас отпустим…

— Но это невозможно!!! — закричали мы с невестой в один голос.

— Игорь, ты живой? — раздалось вдруг откуда-то сверху.

— Да! Да! — ответил я, узнав голос жены. — Я здесь, здесь!

Бобер, оскалив зубищи, прыгнул на меня, бобриха — на завизжавшую невесту, а я, вложив всю силу, оттолкнулся ногой от подводного корня, рванулся вверх и ударился головой о земляной потолок, который мгновенно обрушился на всех нас.

Под его тяжестью я полностью погрузился в воду, но мои руки уже были свободны, и я отчаянно замахал, забултыхал ими, отталкивая от себя воду и землю, стремясь вырваться на поверхность. И вырвался! И увидел прямо перед собой такую же барахтающуюся свою благоверную. Я вцепился в ее руку, потащил к берегу, схватился за свисающие корни деревьев, потом — за толстую ветвь поваленной ивы, благодаря которой мы и выбрались из воды…

* * *

Я стоял на обрывистом берегу, смотрел вниз на грязную воду, закручивающуюся в водоворот, трясся крупной дрожью и не мог вымолвить ни слова. Вместо меня говорила моя благоверная:

— Я как чувствовала, как чувствовала! Ты позвонил, сказал, что все нормально, но меня будто подтолкнуло что-то! Я ведь уже домой вернулась — на работе стали тараканов морить, вот всех и отпустили. Взяла свой спиннинг и сюда приехала. Подумала, пойду вверх по течению и где-нибудь в этих местах с тобой встречусь, сюрприз сделаю. Дошла до наших трех ив, смотрю — всего две стоят, а третья повалена. Дай, думаю, наше место проверю. Спустилась, смотрю — твой спиннинг валяется, кроссовки, рюкзак, а площадка полуобвалилась. Как я испугалась! Подумала, что ты упал, утонул… Но вдруг из-под земли крик услышала… А потом подо мной берег совсем рухнул, и я вместе с ним…

— Б-б-бобры… — выдавил я сквозь стучавшие зубы.

— Вот же грызуны проклятые! Такую липу погубили. И от места нашего только воспоминания оставили. Это тебе еще повезло, что не поломал себе ничего. И мне тоже повезло! А что спиннинги утонули — ерунда…

— Н-н-н-невеста…

— Что — невеста? — нахмурилась моя благоверная.

— Г-г-г-где, н-невеста?

— Все невесты и женихи там, под патриаршим скитом. Пойдем и мы под скит, одежду прополощем и хоть на солнышке погреемся, а то я смотрю, ты задубел совсем…

Она взяла меня под руку и повела по тропинке по направлению к скиту патриарха Никона. Меня продолжало всего колотить, ноги еле слушались. А мысли были только о том, что вот сейчас на деревянном мостке, куда выходят молодые, и я, и моя благоверная увидим огрызок ноги в белоснежной туфельке невесты.

Но когда мы подошли к мостку, он оказался пуст. И лишь немного ниже по течению, в омутке медленно кружил на поверхности воды завернутый в серебристую обертку букет из пяти кремовых роз.

Платник

Лед оказался довольно толстым. Потребовалось с десяток ударов пешней, прежде чем снизу в образовавшееся отверстие заструилась вода, и еще парочка, — чтобы получилась нормальная лунка. Трехдневный мороз сделал свое дело, превратив поверхность озера в твердь, по которой можно было смело ходить, бегать и даже прыгать.

— Ниночка, иди сюда, не бойся, — позвал Ефим Шишигин шестилетнюю дочку, оставшуюся на берегу. — Только аккуратней, лед скользкий.

— Хватай меня, папуль! — девчушка уселась на санки со спинкой, оттолкнулась ногами от заснеженной земли и заскользила по покатому берегу.

Если бы Ефим хоть немного замешкался, набравшие скорость санки могли докатиться до середины озера и даже до противоположного берега, но он успел схватить их за спинку, при этом едва не упал.

— Больше так не озорничай, — погрозил он дочке пальцем. — И посиди-ка лучше тут, пока я попробую рыбку поймать.

Долго рыбачить Ефим не собирался, просто после работы заглянул на озеро разведать, что да как. А вот завтра неплохо бы приехать сюда с утра пораньше, чтобы еще затемно на самых лучших местах расставить жерлицы с живцами-карасиками, после чего спокойно ловить на мормышечку окуньков да плотвичку весь короткий декабрьский световой день.

Озеро славилось приличными глубинами, чистейшей водой — благодаря бьющим со дна родникам, и главное — обилием крупной рыбы. Вот только добираться сюда было проблематично. Дорога имелась, но такая раздолбанная, что проще пройти полтора часа пешком, чем застрять на машине в такой колее, из которой ее только трактором вытащишь. Впрочем, ходили слухи, что в ближайшие год-два дорогу приведут в порядок. И в связи с этим у Ефима, жившего неподалеку, в деревне, появилась задумка взять озеро в аренду, запустить в него форель, карпа, толстолобика и организовать платную рыбалку — очень перспективный бизнес…

Сторожок на удочке Ефима дрогнул, и рыболов привычно сделал подсечку. Есть первый окунь! Хорошенький, граммов под сто пятьдесят, таких бы завтра штук двадцать поймать и, считай, рыбалка удалась. Но сегодня такого красавца можно и отпустить. Освободив окуня от крючка, Ефим кинул его в лунку и одновременно со всплеском услышал где-то за спиной:

— Папуль!

Даже еще, не обернувшись, Ефим догадался, что Ниночка провалилась в полынью. Ему самому довелось здесь пару раз искупаться зимой — из-за родников лед кое-где был гораздо тоньше, чем в других местах. Но Ефим-то считал для себя эти купания своего рода вынужденным развлечением, которое заканчивалось большим, чем обычно усугублением алкоголя — здоровья ради. Теперь в ледяной воде оказалась дочь!

Ефим не просто побежал, он понесся, отталкиваясь от скользкого льда, и, кажется, за свой стремительный рывок не успел хотя бы раз вдохнуть-выдохнуть. Ниночка бултыхалась в полынье посередине озера. Каким образом она очутилась именно в самом опасном месте, где мощные струи родника постоянно истончали лед, сейчас было неважно. Главное — спасти дочурку, пусть даже ценой собственной жизни. Но если бы все было так просто!

Лед не трещал и не ломался — ближе к полынье он просто сходил на нет, и в воде невозможно было разглядеть, где, собственно, его кромка. Для тонувшего и для спасающего это был самый худший вариант, тем более, если у спасателя не имелось веревки, которую можно было бы подбросить с безопасного расстояния.

— Сейчас, Ниночка, сейчас я тебя вытащу! — закричал Ефим.

— Папуля… — словно прощаясь, девочка взмахнула рукой и с головой погрузилась в воду.

— Нет! Нет!!! — заорал Ефим, сбрасывая куртку, чтобы немедленно прыгнуть в полынью.

Этого не понадобилось. Ниночка вдруг как-то вся разом с шумом выплеснулась на поверхность, причем, не просто так, а восседая на саночках. Только не на своих, раскрашенных дюралево-деревянных, а на других, словно бы созданных из цельной ледышки. И вся одежда на Ниночке была какая-то ледяная, голубовато-серебристая, только лицо девочки и одна ее рука, потерявшая рукавицу, выглядели живыми, все остальное — заледеневшим.

Рука дочурки тянулась к отцу, и Ефим, оказавшийся на самой кромке тончайшего льда, схватил ее, потянул на себя, но какая-то сила остановила движение, заставила отвести взгляд от Ниночки и перевести на полынью, в которой сначала вывернулся широченный рыбий хвост, а затем показалось старческое лицо, обрамленное колышущимися, словно водоросли, седыми прядями…

* * *

— А вы знаете, мужики, что самое интересное? — взял слово Геннадий Вакиридзе. — Самое интересное то, что Шишига оборзел в корягу! Кидает нашу рыбацкую братию на ровном месте! Нет, в свое время, он все правильно делал. Рыбку в озеро запускал в количестве, рекламу кое-какую осуществил, даже вон, в нашем любимом журнальчике она прошла, — Вакиридзе подмигнул Павлу, редактору упомянутого журнала. — Но реклама — одно, а на деле — что? Туфта полнейшая…

— Постой, ты объясни, в чем туфта-то? — обернулся с переднего сиденья долговязый парень по прозвищу Лыжник. — Намекаешь, что Шишига какую-то свою игру ведет? Типа…

— Да не намекаю я, — не позволив приятелю высказать мысль, взорвался Вакиридзе. — А прямо говорю — мухлюет барыга. Почему думаете вот уже сколько времени ни одной крупной форели никто из нас не поймал? Забыли уже, как она выглядит!

— Ловить не умеем, — бросил сидевший за рулем Женька Голубев.

— Чего?! — возмутился Геннадий. — Это мы-то ловить не умеем? Это Неспокойный ловить не умеет? Который на рыбалке чаще, чем на работе бывает!

— Почему же тогда мелочевка попадается, а крупняк, словно весь перевелся? — поинтересовался Павел.

— Да не перевелся крупняк! Просто Шишига какую-нибудь хитрость придумал, чтобы, когда мы приезжаем, не клевала на наши приманки крупная форель.

— Какую, например, хитрость?

— Ну, допустим, в определенные часы врубает какое-нибудь излучение, отбивающее аппетит именно у крупной рыбы.

— Не может такого быть? — усомнился Лыжник.

— Все может быть, — сказал Голубев.

— А я предлагаю, не мудрствуя лукаво, спросить об этом у самого Шишиги, — предложил Павел. — Куда, мол, крупная форель подевалась?

— Так он тебе и расколется, — отмахнулся Вакиридзе. — Лучше уж мягко так намекнуть, что если и на этот раз никто из нас ничего стоящего не поймает, пропесочим его водоем сразу на всех рыболовных интернет-сайтах, да еще и в твоем журнале так, что к нему вообще приезжать перестанут.

— Вот ты и намекни.

— Вот и намекну! Уж больно хочется под новый год нормальной рыбки домой привезти…

* * *

Накануне нового года компания давних приятелей на трех машинах приехала на одно из подмосковных озер, где была организована платная рыбалка. В озере водилась разная рыба: щука и окунь, карась и плотва, но рыбаки приезжали сюда и выкладывали денежки не ради них. В последние годы стараниями арендатора Ефима Шишигина в озеро запустили радужную форель, которая так привлекала любителей подледной ловли.

За возможность выйти утром на лед с ледобуром и удочками и ловить рыбу до наступления темноты, Шишигин брал пятьдесят долларов. Пяток пойманных форелей оправдывали затраты, если сравнить стоимость с покупкой той же рыбы в магазине. Кому-то за световой день удавалось поймать больше, кому-то меньше, а кому-то вообще ничего. Последние, как правило, оставались недовольными поездкой, хотя случись им так же не обрыбиться на обычном водоеме, где не требовалось покупать лицензию, никаких претензий бы не возникало — хватало самого процесса рыбалки, свежего воздуха, общения в хорошей компании…

— Вы, гляньте! На льду родилась елочка, на льду она росла! — воскликнул Павел, глядя в окно машины, остановившейся на высоком берегу у егерского домика.

И в самом деле — прямо посередине озера на бревенчатом настиле стояла бочка в которой «росла» довольно высокая пушистая ель, украшенная бумажными игрушками и гирляндами.

— Ого! — удивился Лыжник. — Помню, в детстве такие елки во дворе нашей пятиэтажки устанавливали. Так над этим целая бригада трудилась, а как Шишига-то справился? Не в одиночку же!

Рыбаки высыпали из машин, открылись багажники, кто-то сразу стал облачаться в комбинезоны и теплую обувь, кто-то предпочел для начала отхлебнуть горячего чайку из термоса, а кто-то и опрокинуть стопочку — за приезд. В руках у хозяина водоема, вышедшего из домика, тоже оказалась бутылка, пара стопок и миска с квашеной капустой.

— Знакомые все лица! — расплылся в улыбке Ефим Шишигин. — Вакиридзе! Бердск! Лыжник! Павел — самый знатный рыболов! С Новым годом, гости дорогие! В честь праздничка — каждому в подарок по дозочке! Подходи, пока не остыла! Капусточку сам делал!

От халявы никто из пьющих, конечно же, не отказался. Впрочем, Шишигин не только по праздникам, но и в обычные дни первым делом обязательно угощал приехавших рыбаков водкой. Зато потом, когда у них заканчивалось привезенное с собой спиртное, без стеснения впаривал водку жаждущим догнаться по ресторанным ценам. Изначальная щедрость окупалась сторицей.

— Еще несколько подарочков получите в обед! — сообщил Шишигин. — А, кроме того, самого удачливого в этот день рыболова ожидает сюрприз. Поймавшему больше всех рыбки будет вручен именной абонемент на бесплатное посещение озера два раза в месяц в течение всего последующего года!

— Это все прекрасно, Ефим, — сказал Вакиридзе, хрустя сочной капустой, внушительную щепоть которой достал и подставленной кастрюльки. — Ты лучше объясни, куда крупная форель подевалась? Неужто, всю выловили?

— Какой там выловили, Геночка! Я вам еще один сюрпризец приготовил. Можешь у Неспокойного спросить, кстати, вон он идет. Я буквально вчера выпустил в озеро шесть форелей весом за два кила, а перед этим у каждой на спинном плавнике маленькую бирочку закрепил. Кто такую форелищу сегодня поймает — тому тоже именной абонемент на целый год.

— А если — завтра? — подошедший мужичок, суетливого вида с топорщащимися рыжеватыми усами и носом-картошкой пожал руку Вакиридзе.

— Что — завтра? — не понял Шишигин.

— Если я завтра меченую форель поймаю?

— До завтра еще дожить надо, — посерьезнев, сказал хозяин водоема. — Вдруг ты в полынью провалишься и на корм рыбам пойдешь?

— А что, появились опасные места? — поинтересовался слышавший разговор Павел. Для него такая новость имела значение — так же, как и Неспокойный, он не любил застревать на каком-нибудь одном месте, но предпочитал, как можно больше передвигаться по водоему, сверля лунку за лункой, благодаря чему, обычно ловил больше своих приятелей. С другой стороны, при поиске новых уловистых точек увеличивался риск провалиться под лед…

— В верховье ходить не советую. Да там и рыбы нет.

— А где есть? — тут же поинтересовался Вакиридзе.

— Вон там, там и там, — без какой-либо привязки к месту махнул Шишигин опустевшей бутылкой в сторону озера. — Вы, главное, не забудьте лицензии приобрести…

* * *

Павел первым вошел в егерский домик и увидел дочь хозяина Ниночку, наряженную в бело-голубой костюм Снегурочки и такую же шапочку, из-под которой торчали две короткие косички. Комната была украшена гирляндами, с потолка свисали и крутились на ниточках большие бумажные снежинки, а на столе помимо маленькой искусственной елки стоял в хрустальной вазе огромный букет желтых роз.

— Здравствуйте! — улыбнулась Ниночка. — С новым годом вас!

— И вас — с наступающим! Как все по-праздничному! — у Павла сразу улучшилось настроение. — И даже цветы?

— Это мне вчера папуля подарил. На совершеннолетие.

— Ого! А мы без подарков…

— Подарок в том, что вы приехали, — не успела она договорить, как дверь с улицы распахнулась, и в комнату гурьбой ввалились приятели Павла.

— Представляете, а Ниночке-то восемнадцать исполнилось, — сообщил он.

— Поздравляю! — Вакиридзе шустро отстранил Павла, подскочил к девушке и чмокнул ее в подставленную щечку. — За это надо выпить.

— Потом выпьем! — пробасил Лыжник, в свою очередь, отстраняя Вакиридзе и выкладывая на стол стодолларовую купюру. — А то щас напоздравляемся и вообще на лед не выйдем. Хозяюшка, выпиши-ка лицензии мне и моему дружбану Бердску.

— Так! Всем в очередь, — засуетился Вакиридзе. — Я — следующий. И не толкайтесь, не толкайтесь…

Павел предпочел не торопиться. Пока рыбаки приобретали лицензии, стоял в стороне и любовался Ниночкой. Когда за последним из его шумных приятелей захлопнулась дверь, подошел к ней со словами: «С новым счастьем!», — чтобы тоже поцеловать в щечку. Но Ниночка вдруг встала и, обхватив его руками за шею, притянула к себе и впилась жадными губами в его губы…

* * *

— Паша, ты чего там застрял? — вопросил Вакиридзе, когда тот появился на льду озера. — А чего красный такой, словно из бани?

— У хозяюшки бланки лицензий закончились. Пока новые искала, пока заполняла — вот я и запарился, — соврал Павел, вытирая рукавом лицо. — Клюет?

— А как же! У меня пару раз дернуло, Вызырь-Тызырь поймал одну на килишко, а у Неспокойного — вообще обрыв.

— Значит, все-таки не перевелась крупная форелька?

— Может, и не перевелась. Но ты же знаешь Неспокойного. Он всегда выдает желаемое за действительность. Может, он просто узлы на удочках с прошлой рыбалки не перевязал.

Павел вспомнил, что перед выездом на водоем поленился перевязать узлы — самое ненадежное место с рыболовной снасти. В случае если на крючок сядет крупная рыба, леска могла лопнуть. Он достал одну удочку из пяти, что были в ящике, сел на него, перекусил леску и уставился на дрожащие пальцы!

…Ниночка не оставила ему времени снять хотя бы куртку, да и сама осталась в костюме Снегурочки и даже в шапочке. Уже во время первого, затянувшегося поцелуя, он выяснил, что под костюмом Снегурочки из одежды на девушке ничего нет. Все произошло очень бурно и быстро. Это было что-то фантастическое. И если бы не трясущиеся пальцы и не исходивший от всего тела жар, Павел мог бы подумать, что все, случившееся несколько минут назад у него с Ниночкой, ему просто причудилось. Но какой же он получил кайф!

Обычной эйфории от предстоящего процесса рыбалки не осталось и в помине. Зато Павел прекрасно понимал, что запомнит этот день на всю жизнь…

Многолетняя привычка взяла свое — узел на блесне затянулся надежно. Лунок на льду хватало, но Павел привычно расчехлил ледобур и одну за другой, без передыха просверлил еще семь лунок — в ряд, с пятиметровым интервалом. И только после этого, вернувшись на первую лунку, приступил к ловле.

Даже новичку в рыбалке подобная ловля показалась бы довольно простой. Хитрость была в приманке — шаровидном свинцовым грузилом с приделанной полукруглой пластмассовой лопастью с одной стороны и с одинарным крючком с другой. На этот крючок насаживалась тонкая полоска замороженного мяса кальмара длиной сантиметров пять. Хитрая приманочка опускалась на дно, после чего достаточно было, делая взмахи, выдерживая паузы и подматывая катушку, постепенно поднимать ее до самого льда.

Поклевка могла произойти в любой момент, и Павел это хорошо знал. Но все равно не ожидал, что на первой же лунке сторожок согнется при пробном взмахе удилищем. Опытный рыболов машинально подсек и, почувствовав тяжесть на другом конце снасти, подумал, что сегодняшний день удался вдвойне.

Форелька сопротивлялась бойко, но недолго, и на первый взгляд весила она около килограмма. Стараясь не привлекать лишнего внимания, Павел споро снял добычу с крючка и убрал в ящик. Что, впрочем, не укрылось от Вакиридзе, больше следившего не за своей снастью, а за действиями других рыбаков.

— Поклевочка где была? — негромко спросил он.

— Вполводы, — ответил Павел, глядя куда угодно, только не на приятеля. — На первом же взмахе, представляешь?

— Тебе, как всегда везет.

— Мастерство не пропьешь…

В этот предпраздничный день рыболовов на платнике обозначилось немного — человек пятнадцать. Для приехавших это было неоспоримым плюсом. Хотя бы потому что, когда хозяин водоема приступал к процессу выпускания привезенной форели в заранее вырубленную прорубь, к этой проруби сбегалось меньше народу. Та самая форель до поры до времени содержалась и вела полуголодный образ жизни в так называемом «садке» — участке, отгороженном от остального водоема мелкоячеистой сеткой. Ближе к обеду Ефим Шишигин вылавливал подсачеком из садка десятка два рыбин, опуская их в большой бидон, и затем из этого бидона выпускал в прорубь. Форель, ошалевшая от свободы и в то же время жаждущая насытиться, набрасывалась на все, казавшееся ей съедобным. А рыбаки со своими приманками оказывались тут как тут.

Павел не видел в такой рыбалке никакого удовольствия. Сравнивал это с ловлей в аквариуме, а тех, кто подбегал к проруби, сверлил в метре от нее лунку и хапал дурную форель, называл «аквариумистами».

Вот и сейчас, увидев, как Ефим Шишигин тащит на санках бидон к проруби, прорубленной рядом с установленной посередине водоема елкой, а большинство рыбаков, словно магнитом, потянулись туда же, Павел поморщился и, выбрав снасть, сорвался с места и поспешил подальше от этой аквариумистики.

Едва ли не бегом рванул в верховье озера. Лед там почему-то оказался толще, но все равно сверлился быстро, без проблем. Вот только рыбы там, как и предвещал Шишигин, не было. Даже если и была, то на примаки Павла никак не реагировала. Он сверлил лунки одну за другой, но все было бес толку.

Вообще-то Павел никогда не был жаден до рыбы. Ловить умел и порой даже удивлял своими трофеями. Для него на рыбалке более важным было общение с друзьями. Поэтому он планировал еще какое-то время половить в одиночестве, а потом вернуться к оставшимся у елки приятелям, чтобы выпить с ними водки, поболтать и продолжить рыбачить уже в компании, может быть, заключив какой-нибудь спор.

Планы нарушила зазвучавшая со стороны егерского домика музыка и возникшее у елки оживление. Заинтригованный Павел решил узнать, что происходит и ничуть об этом не пожалел. Рядом с елкой на гладком полупрозрачном льду кружилась в танце на коньках Ниночка. Разрумяненная, в костюме Снегурочки, с торчащими из-под бело-голубой шапочки косичками, она не могла не вызвать радостной улыбки. И не только Павел, но и остальные рыбаки радовались устроенному представлению. Так вот какой сюрприз приготовил Шишига?

Но это оказалось только началом сюрпризов. Разодетый под Деда Мороза Шишигин нырнул под елку, вытащил оттуда ящик с водкой, водрузил его на стол. Рядом с ящиком поставил кастрюльку, наполненную, как можно было догадаться, квашеной капусточкой.

— Подходите, господа рыболовы, подходите! — зазывно кричал хозяин водоема. — Всем по стопарику — в честь праздничка!!!

Павел за угощением не пошел. Просверлил лунку, опустил в нее блесну и, ритмично взмахивая удильником, стал наблюдать за Ниночкой. Она больше не танцевала. Внимательно глядя под ноги, нарезала круги вокруг елки, которые становились все больше и больше. Павел подумал, что девушка немало рискует угодить коньком в какую-нибудь лунку, но, видимо, она и сама это прекрасно понимала. Во всяком случае, проезжая мимо, Ниночка даже не обратила внимания на его приветственный взмах рукой.

Павлу это не понравилось, и когда Снегурочка заканчивала очередной круг, он отложил удильник и, расставив руки в стороны, преградил ей дорогу. Ниночка затормозила в метре от него, обдав ноги ледяным крошевом. Задорно улыбнулась и показала язык.

Господи, неужели всего пару часов тому назад они занимались любовью?!

— Чего это твой отец сегодня так расщедрился? — спросил Павел.

— Новый год, — пожала плечами Ниночка. — Вот велел мне обозначить вокруг елки зону, чтобы внутри нее какой-то аттракцион устроить.

— Поэтому ты круги нарезала?

— Ну да. Он просил всех рыбаков внутри круга собраться.

— Зачем?

— Да не знаю я…

— А теперь, — донесся со стороны елки голос Ефима Шишигина, — я предлагаю всем желающим принять участие в конкурсе на скорость сверления лунок! Внимание! Тому, кто быстрее всех просверлит три лунки, дед Мороз подарит две, ДВЕ! бутылки водки!!!

— Ура! — заголосили собравшиеся.

— Господа рыболовы, внимание! — вновь взял голос Шишигин. — Чтобы не было лишней суеты и чтобы не толкаться, предлагаю всем разойтись по границе круга, который очертила коньками наша Снегурочка. Сверлить начнете по команде и только в границе круга…

— А ты участвовать не собираешься? — поинтересовалась Ниночка у Павла.

— Бесполезно, — отозвался он, глядя на разбредавшихся по кругу приятелей. — У меня на ледобуре ножи не очень новые.

— Я в этом все равно ничего не понимаю… — пожала плечами Ниночка.

— Приготовились… Старт! — скомандовал Шишигин.

Полтора десятка ледобуров одновременно вгрызлись в лед. Павел наблюдал такое много раз, участвуя в соревнованиях и по ловле рыбы на мормышку, и на зимнюю блесну. Порой от скорости сверления зависело удачно или нет выступит спортсмен, а таких на льду сейчас было больше половины. Однако первым просверлил три лунки Неспокойный, который соревнования игнорировал принципиально. Ледобур у него был не покупной, а самодельный, его-то он и победно поднял над головой.

— Кто бы в этом сомневался, — усмехнулся Павел и с интересом посмотрел на Ниночку. — Ты сама-то рыбу любишь ловить?

— Не-а. Достаточно того, что папуля рыбак заядлый.

— Господа рыболовы! Победитель в конкурсе на самое быстрое сверление лунок определился и получает достойный приз! Но это был лишь первый конкурс! Второй с точно таким же призом начнется буквально через несколько минут. А победителем в нем станет тот, кто первый поймает форель в границах все того же круга, причем, поймать он ее должен в свежепросверленной лунке. Итак, трехминутная готовность. Ниночка, что там за отшельник? Тащи его в круг!

— Пойдешь? — спросила Снегурочка Павла.

— Не люблю в толпе ловить, — помотал он головой и решительно просверлил новую лунку рядом с чертой, но с внешней стороны круга.

— Господа рыболовы! Старт!

Вновь зашумели ледобуры. Павел окинул взглядом водоем. Помимо него не стал соревноваться только один рыболов — Лыжник, застрявший неподалеку от берега. Скорее всего, там клевало. Павел к нему не пошел, было все-таки интересно, кто окажется счастливчиком-победителем. Да и опрокинуть стаканчик время подошло. Не успел он об этом подумать, как со стороны елки к нему вновь подкатила Ниночка.

— Папуля тебя зовет, — развела она руками. — Говорит, очень хочет выпить с самым знатным рыболовом. Просит уважить…

— Ладно, уважу, — Павел поднялся с ящика и стал сматывать удочку. — Но при условии, что и ты со мной выпьешь.

— Папуля не …

— Один глоточек. В честь праздничка…

— Хорошо, — сдалась Ниночка. — Но только сначала вон того рыбачка позову.

Она покатила в сторону Лыжника, а Павел направился к елке, по пути подбадривая соревнующихся. Стоявший на настиле Ефим Шишигин приветствовал его двумя поднятыми стаканчиками.

Настил, на который ступил Павел, оказался крепкий, настоящий плот, возможно, летом он таковым и являлся. И стол, на котором стоял ящик с водкой, тоже был сколочен накрепко, видать, руки у хозяина водоема росли из нужного места. Да и дочка у Ефима — настоящее сокровище. Чокаясь с Шишигиным, Павел впервые посмотрел на него не как на барыгу, наживающемся на увлечении рыболовов, но с некоторым пониманием, что ли. Все-таки содержать в порядке озеро — дело непростое, здесь и грамотный подход должен быть, и риск присутствует, и немалый труд требуется.

— Напрасно не соревнуешься, — сказал Шишигин, когда они выпили.

— Да они здесь так нашумели, что вся форель по углам озера разбежалась. Я лучше капусточкой твоей фирменной угощусь, — Павел запустил руку в кастрюлю. Сейчас намного интересней соревнований ему была Ниночка. Он отыскал ее фигурку рядом с Лыжником, продолжавшим ловить у берега, и нахмурился. Лыжник умел не только неплохо ловить рыбу, но и обольщать девушек…

— Есть! — знакомый вопль заглушил остальные звуки. — Я поймал, я, я, я!

— Ну, теперь всех достанет своей звездностью, — вздохнул Павел, наблюдая за радостным Геннадием Вакиридзе, который напрямую бежал к елке, сжимая пальцами под жабры приличных размеров рыбину.

— Ефим, гляди — с биркой! — радостно сообщил Вакиридзе.

— Ты бы хоть поберег форельку-то, — нахмурился Шишигин. — Ишь, надавил — кровища так и хлещет…

— А чего ее жалеть-то? Моя рыба — чего хочу, то и делаю.

— Может, я ее у тебя выкупить хочу и обратно в озеро отпустить.

— И за сколько же выкупить? — Вакиридзе, остановился напротив стола, с другой стороны которого на него взирали Павел и хозяин водоема.

Ответить Шишигин не успел. Форель, которую держал Геннадий, извернулась и выскользнула из пальцев, а сам рыболов в неудачной попытке ее поймать, шмякнулся на лед. Со всех сторон раздался гогот. Вакиридзе быстро вскочил, но вместо того, чтобы посмеяться вместе со всеми, зло наподдал рыбину носком сапога. Та отлетела и ударилась о бочку с елкой.

Звук удара получился громким, и все, видевшие, как Вакиридзе обошелся с форелью, как-то разом замолчали. Но уже в следующее мгновение тишину нарушила какофония всплесков. Сначала Павел захотел ущипнуть себя — не спит ли, не выпитая ли водка сыграла шутку со зрением. Но, взглянув на Шишигина, понял, что и тот в шоке от увиденного, — из просверленных рыбаками лунок одна за другой выпрыгивали рыбы! С фонтаном брызг они взмывали в воздух на высоту человеческого роста и, извиваясь серебристо-малиновыми телами, падали на лед. Форелей было много — и больших, и маленьких. Это был настоящий форелевый салют, и ничего необычнее и красивее Павел в своей жизни не видел.

Бьющейся на льду рыбы становилось все больше и больше. Рыболовы, сначала пораженные увиденным, наконец сообразили, что это самая что ни на есть халява, и, отбросив удочки, принялись хватать руками скользкую добычу и торопливо засовывать в свои ящики. Но длилось это недолго. Лед в пределах очерченного Снегурочкой круга как-то разом покрылся множеством трещин и начал колоться. Люди, только что передвигавшиеся по тверди, оказались на раскачивающихся, уходящих из-под ног, продолжавших ломаться льдинах. Соскальзывающие с них рыбы попадали в родную стихию, для людей же купание в ледяной воде не сулило ничего хорошего.

Первым окунулся Вакиридзе. Он тут же вынырнул с ошалелыми глазами и замолотил руками по ледяному крошеву.

— Сюда давай, сюда! — закричал ему Павел, оставшийся стоять на покачивающемся настиле. В кармане куртки у него была веревка с петлями на концах, припасенная специально для подобных случаев. Ему доводилось и самому проваливаться в полынью, и вытаскивать других. Сейчас он машинально достал веревку и приготовился бросить один конец приятелю, когда тот приблизится на доступное расстояние. Кажется, Вакиридзе его понял и стал грести еще энергичнее.

Со всех сторон слышались крики оказавшихся в воде людей. Кто-то просто орал, очумело размахивая руками, кто-то целеустремленно продвигался туда, где лед оставался крепким.

— Ефим, что происходит? — раскручивая веревку, спросил Павел.

— Человекалка, — голос Шишигина дрогнул.

— Что?

— Я не знал, я не хотел…

— Чего не хотел?

— Он бы ее утопил…

— Ты про что? Кто кого утопил?

— Подледный король! Мою Ниночку!

— Чего-чего? — за криками Павел плохо разобрал слова Шишигина. Да и спасательную веревку уже пора было подбросить приблизившемуся Геннадию. Что Павел и сделал, даже немного перекинув ее через приятеля. Вакиридзе схватил ее со второй попытки. Павел сразу потянул веревку на себя, и она заскользила в пальцах тонущего.

— В петлю руку продень, в петлю!

Со своей стороны Павел продел руку в петлю с самого начала, и когда Вакиридзе сделал то же самое, веревка соединила их, как трос соединяет альпинистов. Теперь оба должны были либо спастись, либо утонуть.

Быстро подтянуть приятеля к настилу не получалось. Павел оглянулся на Шишигина, чтобы попросить помочь и только сейчас начал вникать в суть бормотания побледневшего хозяина водоема.

— …она была маленькой… Мы договорились,… Он велел мне,… когда Ниночке станет восемнадцать, устроить человекалку… сказал, если я не принесу в жертву рыбаков, он заберет ее к себе под лед…

— Какие жертвы? — прохрипел Павел, натужно подтягивая веревку.

Шум вокруг изменился. Люди, не успевшие выбраться на твердый лед, начали не только материться и звать на помощь, но и визжать, будто их живьем режут. Павел завертел головой и задержал взгляд на Неспокойном, который был неподалеку от Вакиридзе. Но если Геннадий одной рукой сжимал веревку, а другой то и дело взмахивал, помогая продвижению, то у Неспокойного над водой торчала только голова.

Кажется, сейчас именно он визжал сильнее всех, и через мгновение Павел понял почему. Неспокойный с каким-то неимоверным усилием выдернул из окружавших его мелких льдинок правую руку, в которую вцепилось сразу несколько рыбин. Это были не только разных размеров форели, но и крупный полосатый окунь и вцепившаяся в большой палец щука. Рыбины не просто висели, они, словно взбесившиеся, мотали головами и отваливались, лишь вырвав кусок одежды или плоти.

Не успел Павел подумать, что Неспокойный долго так не продержаться, как голова рыболова исчезла. Рука же, с продолжавшей рвать палец щукой, еще какое-то время торчала из воды, но потом тоже исчезла оставив на поверхности лишь медленно увеличивающееся красное пятно.

— Жертвы? — Павел обернулся к Шишигину, и в это время что-то так сильно ударило снизу в настил, что и тот, и другой еле удержались на ногах.

— Нет! Ниночка, не надо! — закричал хозяин водоема. — Уходи!

Павел посмотрел туда же, куда смотрит Шишигин. Снегурочка, опустившаяся на колени у самой кромки твердого льда, протягивала руку отчаянно гребущему к ней рыболову. Еще один рыболов неподалеку от них без помощи со стороны уже почти полностью выбрался на лед, как вдруг невидимая сила сдернула его обратно, и утянула под воду.

Меж тем рыболов дотянулся-таки до руки девушки. Она схватила его за запястье и потянула на себя изо всех своих девичьих сил, но этого оказалось достаточно для того, чтобы рыболов сначала лег на твердый лед грудью, затем животом. Казалось, все — спасение. Но тут из воды по дуге выпрыгнула форель и врезалась своей тупорылой пастью прямо Ниночке в глаз. Девушка вскрикнула и схватилась за лицо. А мужик, вместо того, чтобы самостоятельно продолжать выбираться, не нашел ничего лучше, как вцепиться в полы шубки Снегурочки, причем обеими руками. В это время лед за спиной девушки треснул, и от основной тверди отделилась небольшая льдина. Если бы не удерживающий Ниночку мужик, она без труда могла бы перепрыгнуть расширяющуюся трещину, но тот и не подумал ее отпустить. И почти сразу льдина, как и весь лед в пределах очерченного круга, раскололась на мелкие части.

— Папуля!!! — только и успела выкрикнуть Ниночка, прежде чем оказалась в воде.

— Нельзя! Договор, ведь у нас! Договор! — заорал Шишигин, потрясая в воздухе шапкой в зажатом кулаке.

— Спасай ее, Ефим!

Будь Павел на месте отца Ниночки, прыгнул бы в воду, не раздумывая ни секунды. Но на другом конце натянутой веревки оставался Вакиридзе, и прежде необходимо было вытащить его. Шишигин прыгать не стал, зато придумал кое-что другое. От настила до Ниночки было метров двадцать, наверное, чуть больше длины торчащей из бочки елки. Шишигин подскочил к бочке и не без труда передвинул ее к краю настила, после чего повалил елку в воду так, что ее верхушка оказалась совсем недалеко от барахтавшейся дочки.

Все эти манипуляции привели к тому, что раскачивающийся настил начал терять прочность, — несколько скоб, соединяющих толстые бревна, выскочили, и это не сулило ничего хорошего тем, кто на нем оставался или собирался на него забраться. Одним из таковых стал Вакиридзе, которого Павел наконец-то подтащил к краю настила и помог выбраться из воды. Хватавшего воздух ртом приятеля трясло так, словно он сидел на включенном электрическом стуле. Павел мельком отметил, что насквозь промокший комбинезон Геннадия в нескольких местах разодран так, словно за него дралась стая оголодавших псов. Но сейчас было не до комбинезона.

Ниночка!!!

Нет, не она первая добралась до елки, ее опередил тот самый мужик, которого Ниночка пыталась спасти и из-за которого теперь тонула, а он, похоже, помогать ей не собирался. Но еще большая беда была в другом. Из покрывавшего воду ледяного крошева, точно так же, как недавно из лунок, начали выпрыгивать рыбины, только теперь они падали не на лед, а на головы продолжавших вынужденное купание рыболовов. В том числе и на голову Ниночки. Рыбины не просто падали, их пасти смыкались на ушах, носах, губах людей, на их показывающихся на поверхности руках.

— Человекалка! — Павел подскочил к Шишигину и схватил его за горло. — Гад! Так ты об этом договаривался со своим подледным королем?

Ефим оказался сильнее знатного рыболова, легко оторвал от себя его руки и оттолкнул, после чего неуклюже прыгнул в воду. Вынырнув, сразу принялся отчаянно грести по направлению к захлебывающейся водочке. Но вокруг него тоже начали выпрыгивать рыбины и яростно атаковать ничем не защищенную голову.

Одновременно с этим бревенчатый настил, на котором остались Павел и Геннадий, и без того непрочный, потряс еще один удар в дно, и из досок выскочила очередная скоба. Теперь, чтобы не упасть, необходимо было, широко расставив ноги, сдерживать неумолимо расползающиеся бревна. Для лучшего сохранения равновесия Павел воспользовался своим ледобуром, а Геннадий схватился за шаткий столик, с которого до сих пор почему-то не свалились ящик с несколькими бутылками водки и кастрюлька с капустой. И тот, и другой отчетливо сознавали, что окажись они в воде, с жизнью можно прощаться.

Прощаться совсем недолго, но зато в жутких в мучениях, погибая так же, как Ефим Шишигин, его дочь и другие рыболовы, на которых набрасывались разъяренные форели, щуки и окуни.

После очередного мощного удара настил, как таковой, перестал существовать. Освободившиеся от последних скоб бревна получили самостоятельность, и никакие старания Павла и Вакиридзе не смогли заставить их соседствовать друг с другом. Ножки столика провалились в образовавшиеся щели, кастрюлька с капустой и ящик с водкой опрокинулись, но Геннадий, легший на поверхность стола грудью, все-таки успел непонятно зачем схватить за горлышко одну бутылку. Столик провалился очень удачно — между его ножками оказалось два бревна, и если не дергаться и сохранять равновесие, Вакиридзе можно было на что-то надеяться.

Павел не нашел ничего лучшего, как оседлать лежащую на боку бочку, но она, соскользнув с бревен, начала неумолимо погружаться. Он быстро перебрался на ствол елки, к несчастью слишком тонкий. Но все-таки, благодаря разлапистым ветвям, за которые ухватился рыболов, тонула елка медленно. Что делать дальше, Павел не представлял.

Сильно постаравшись, он смог бы доплыть до ближнего края полыньи, но взбесившиеся рыбы наверняка успеют с ним расправиться, как расправились с теми, от кого на поверхности ледяного крошева остались лишь шапки и рыболовные ящики. Была среди них и голубенькая шапочка Снегурочки. Несколько рыбаков все-таки выбрались на твердый лед, они что-то кричали ему, но реально помочь вряд ли смогли бы…

Совсем рядом с Павлом из воды выпрыгнула форель, еще одна. Он перехватил ледобур за ручку и, взмахнув, попал по очередной выпрыгнувшей рыбине. Это была щука. Подброшенная вверх, она упала на еловые ветви и, зацепившись жабрами, повисла на них, словно еще одно украшение.

— Так их, Паша! — крикнул Вакиридзе. — Бей тварей!

Геннадий умудрился принять сидячее положение и отмахивался от прыгающих вокруг рыб бутылкой, но пока безуспешно. Павел не очень вовремя вспомнил, как, бывало, идя по берегу реки со спиннингом и одну за другой вылавливая щук, тут же умертвлял их ударом по голове специальной колотушкой. Он делал это машинально, без эмоций прекращая рыбьи мучения. Это была рыбалка. А сейчас — человекалка?

Елка погружалась медленно, но верно. Вода дошла до самого края сапог, когда прямо перед Павлом с громким всплеском вывернулся широченный рыбий хвост. В следующую секунду из воды высунулась рука, протянулась к продолжавшей висеть на елочной ветке щуке, бережно ее сняла и отпустила в родную стихию. Павел отказывался верить глазам, но тут что-то крепко сжало его коленку.

Он, не глядя, ударил ледобуром вниз и только потом посмотрел, куда пришелся удар. Коленку сжимала еще одна рука, но Павел попал не по ней, а прямо по смотревшему на него из-под воды лицу — старческому лицу, обрамленному колышущимися, словно водоросли, седыми прядями. Острые ножи ледобура рассекли наискосок бровь и переносицу, но кровь из ран почему-то не хлынула. Павел схватился за ручку ледобура второй рукой и резко его крутанул, словно засверливал в сырой лед. Еще один оборот сделать не получилось, — под ногами взбурлила красная пена, там, где только что было старческой лицо, вновь вывернулся широченный рыбий хвост, ударивший по воде и тут же исчезнувший.

И сразу после этого вода мгновенно стала льдом. Сначала тонким, но тут же утолщившимся настолько, что Павел с трудом вырвал из него ногу. Потеряв равновесие, он упал лицом вперед, пробив настоящую полынью.

— Паша, держи! — заорал Вакиридзе, бросая ему веревку, одна из петель которой все еще была у него на запястье.

Если бы они промедлили еще какие-то мгновения, то Павел так и остался бы наполовину вмерзшим в лед. Но знатный рыболов успел выбраться на спасительный стол, лед вокруг которого становился все толще и толще.

* * *

Бутылка водки, которой непонятно зачем завладел Вакиридзе, каким-то чудом не утонула и не разбилась. И теперь она очень даже пригодилась. Павел и Генка без проблем перешли по наросшему в полынье льду на основную твердь, где их встретили другие спасшиеся рыболовы. Они открыли и пустили бутылку по кругу.

Вообще-то всем надо было срочно в тепло. Сухим из них был только Лыжник, который только что закончил перевязывать кровоточащую ступню Бердску, потерявшему сапоги. Но уходить никто не спешил. Рыбаки, молча, отупело передавали друг другу бутылку и смотрели на свежий лед, в который наполовину вмерзла поваленная елка, ящики, шапки…

Последний глоток достался Генке Вакиридзе. Он бросил пустую бутылку в центр бывшей полыньи и попал прямо в спасшую его и Павла крышку стола, о который она и разбилась, брызнув во все стороны осколками.

— Меткость рук, — нарушил молчание Вакиридзе и хлюпнул носом. А потом добавил:

— Знаете, мужики, что самое интересное? Самое интересное то, что, благодаря пойманной мной форельки, я теперь имею право на этом водоеме круглый год без лицензии рыбачить…

Налимья погодка

Подсечку Григорий сделал размашистую, не пожалев силы и ничуть не опасаясь, что леска по какой-то причине вдруг оборвется. Леску он купил три дня назад, и была она довольно толстой, во всяком случае, рыбину килограммов на пять выдержала бы даже без намека на разрыв. А на более тяжелый трофей Григорий и не рассчитывал. На случай же, если бы приманку схватила щука с ее острейшими бритвоподобными зубами, рыболов подстраховался поводком, самолично сделанным из гитарной струны.

Но не на щуку еще со вчерашнего вечера настраивался Григорий. Да и погода — ветреная, пасмурная, с густыми зарядами снега, сыпавшим из низких туч, сплошь заваливших небо, была явно не щучьей. Самой налимьей была погодка.

Вот на налимов-то и поставил накануне Григорий свои десять жерлиц. Аккуратно насадил на тройники — за спинку пойманных еще утром плотвичек и окуньков размером поменьше ладошки, опустил живцов поближе ко дну, зарядил на металлических шестиках, воткнутых в лед, пружинки с флажками, присыпал лунки снегом так, что над ними образовались ровные курганчики, и оставил жерлицы «ночевать», без опасений, что кто-то чужой посмеет их проверить.

А с утра пораньше поспешил Григорий на реку, надеясь, что будет сегодня на обед налимья печенка. Подморозило, и небо было уже не таким хмурым, как накануне. Во всяком случае, снег не шел. Из всех жерлиц «горела» только одна — самая от него дальняя. Рыболов надеялся на большее, но пусть бы попался хоть один налим, только бы покрупнее…

После подсечки он сначала подумал, что там, на другом конце снасти пусто — так легко, не встретив никакого сопротивления, подалась леска. Григорий перехватил ее раз, другой и, наконец, почувствовал тяжесть, к тому же в руку ему передалось слабое биение. На крючке сидела рыба, и, судя по ее поведению, попался именно налим. Он не метался из стороны в сторону, как щука, да особо и не упирался, а просто висел, лишь слегка пошевеливая хвостом. Григорий даже не пустил в ход багорик и, когда налимья голова высунулась из лунки, надавив большим и указательным пальцами правой руки чуть ниже глаз, выбросил рыбу на снег.

Налим оказался средненький. Весом поменьше килограмма. Однако живца вместе с тройником ночной хищник заглотил чуть ли не до хвоста, и освободить снасть здесь и сейчас, не вспарывая рыбе живот, было невозможно. Привыкший к подобным сюрпризам налимьей рыбалки, Григорий просто отрезал поводок и убрал выскользающий их рук трофей в свой огромный деревянный рыболовный ящик в отсек для хранения рыбы. После чего достал из другого отсека запасной поводок, оснащенный тройником с острозаточенными жалами крючков, и привязал его к осиротевшей на пару минут леске. В третий отсек ящика был вставлен узкий металлический кан, сейчас наполовину наполненный водой. В кане плавали три окунька, самого бойкого из которых рыболов насадил на тройник и опустил в лунку. Затем он проверил одну за другой остальные жерлицы, — живцы на них остались нетронутыми и вели себя достаточно шустро, и направился к дому, стоявшему на берегу реки, и до которого было рукой подать.

* * *

— Привет, жена, — Григорий с грохотом поставил ящик на пол рядом с печкой. — Привет, Василек, — подхватил семилетнего сына на руки. — Ну, что будешь сегодня налимью печенку кушать?

— А ты поймал? — глаза парнишки загорелись. — Покажи!

Григорий посадил сына на табуретку и водрузил на его чернявую головенку свою шапку-ушанку, которую тому пришлось приподнять обеими руками, чтобы не закрывала глаза.

— Небольшой налимчик, но вку-усненький, — Григорий достал из ящика уже успевшую заледенеть рыбу.

— Ух, ты-с, как поводок-то заглотил! — Восхитился Василек, беря налима в руки и давая при этом возможность шапке вновь закрыть ему глаза.

— Ой, Гриш, — Тамара как-то беспокойно посмотрела мужу в глаза. Ты знаешь, мне вот давеча люди сказывали, что если в какой-то день января в нашей Покше налима поймаешь, то рыба эта обязательно всему дому беду принесет.

— Эт-то еще почему? — фыркнул Григорий, стягивая валенки.

— Сказали, что в день этот у налима-то самый икромет случается. И что тому, кто икромет нарушит, смерть-налим отомстит жутко.

— Чего-чего! — Григорий повысил голос. — Какая смерть? Когой-т это ты наслушалась, а?

— Бабу Граню, — потупилась Тамара. Она знала, что муж недолюбливал эту старушку, жившую на самом краю их улицы и слывшую страшной сплетницей и ворожеей.

— А-а-а, — протянул Григорий. — Ну-ну, слушай-слушай эту колдунью. Чтой-т никакой беды до сих-то пор у нас не приключалось. А сколько налимов-то мы с тобой да с Васильком уже слопали?

Тамара в ответ только вздохнула.

— Так что, давай, женушка, не мудри, а приготовь-ка нам к обеду деликатес из печеночки…

* * *

В предвкушении налимьей вкуснятины, Григорий умотнул с работы пораньше, еще засветло. Тамара умела приготовить рыбу так, что пальчики оближешь, и он чуть ли не бежал домой, не обращая внимания на все усиливающийся мороз. О том, что на улице холодно, вспомнил, увидев, что дверь в его дом распахнута настежь. Григорий уже начал складывать про себя в одно предложение все, что собирался высказать жене по этому поводу, когда что-то заставило его обернуться на заснеженное поле, простиравшееся между домом и рекой. Прямо посередине него, где не было ни одной тропинки, утопая в глубоком снегу, в сторону реки двигались два человека.

По их движениям Григорий понял, что второй изо всех сил старается догнать первого — по росту — ребенка. Но только, когда тот первый вдруг споткнулся и рухнул в снег, и до Григория донесся слабый вскрик, он понял, что упавший — его сын Василек, и что с ним случилось что-то такое, что никак не должно было случиться…

* * *

Стриптизерша Ирочка с двумя огромными белыми бантами на голове, в темно-коричневом платье и белом фартуке школьницы, размахивая портфелем, вприпрыжку выбежала на сцену. Остановившись на самом ее крае, она осмотрелась вокруг, с таинственным видом приложила пальчик к губам, как бы предлагая зрителям не раскрывать ее секрет, потом озорно отбросила портфель куда-то за спину и неторопливо, в такт музыки, покачивая бедрами, начала стягивать с себя школьное платье…

Это был заключительный номер стриптиз-шоу. Теперь Сергей не жалел, что высидел два часа, которые оно длилось. Собственно и оставался-то он до конца представления только ради того, чтобы вновь увидеть именно ее — Ирочку. В первый свой выход, в самом начале шоу, она была «кошкой»: раздеваясь, по-кошачьи выгибала спину, терлась боком о шест, стоявший посередине сцены, царапала его коготками и, прокрадываясь на цыпочках мимо столиков, за которыми сидели зрители, мурлыкала с непередаваемо-кокетливой интонацией.

Остальные стриптизерши тоже, как и Ирочка, были довольно симпатичные и главное — невысокого роста, что, в глазах Сергея, выгодно отличало их от примелькавшихся в телевизоре стандартно-длинноногих плейбойских моделей. Но «кошечка» понравилась ему больше всех. Было в этой девушке что-то такое, что заставило его, обычно очень стеснительного, в перерыве между отделениями отправиться за кулисы, и попытаться с ней познакомиться.

В гримерную Сергея, конечно, не пустили. Мало того — парень, торчавший за кулисами и оказавшийся охранником, ничуть не церемонясь и не слушая объяснений, схватил его за запястье правой руки и так крутанул, что Сергей даже вскрикнул от боли. Заведя руку за спину, охранник потащил его к двери, но тут какая-то женщина, втиснула между ними свое пышное тело.

— Ты что, Петька, моего кормильца обижаешь! — закричала она. — Он же корреспондент! Ему завтра спортсменов хвотограхвировать, а ты ему руки крутишь! С ума, что ли сошел?

— Да нет, тетя Вера, я ничего, — охранник немного ослабил хватку, и Сергей, рванувшись, освободился.

— Я тебе дам ничего? — женщина, уперев руки в бока, надвинулась на Петьку. — Тебе бы только человеку больно сделать. Подумаешь, вышибала какой крутой нашелся!

Сергей узнал в женщине повариху, которой отдал во время обеда целый пакет свежепойманной рыбы. Некрупных плотвичек, окуньков и ершей в пакете было килограмма два с половиной. Возиться с уловом Сергей все равно бы ни стал: уху варить не было смысла — в столовой кормили прямо-таки на убой, а убирать рыбу в морозильник, чтобы потом везти в Москву, не хотелось. Тем более, впереди было целых два дня рыбалки, и он рассчитывал поймать что-нибудь посолиднее.

— Ты забыл, кто тебя сюда пристроил? — продолжала оттеснять охранника от Сергея тетя Вера. — Дождешься, Петька, — скажу Василию Викторовичу — он тебя враз самого вышибет.

— Да я свою работу выполняю, тетя Вера! Этот к девчонкам хотел сунуться, — я его не пустил, — оправдывался, вынужденный пятиться, Петька. — Куда он полез-то?

— Все равно, нечего руки ломать? — погрозив ему толстым пальцем, повариха повернулась к Сергею. — А ты что у наших малюток забыл? Им мешать нельзя — у них тоже своя работа.

— Я не хотел мешать, я спросить хотел…

— Ну?

— Вы извините… — Сергей немного смутился, — эта девушка, которая самая первая выступала, сегодня на сцену больше не выйдет?

— Это Ирочка-то? — тетя Вера расплылась в улыбке. — Понравилась тебе кисуля наша?

— Просто хотелось ну… еще раз посмотреть.

— Ну и сидел бы себе в зале, — подал голос Петька. — А здесь смотреть нечего.

— Да ладно тебе, — махнула на него тетя Вера. — Может молодой человек с девушкой познакомиться хочет, — она подмигнула Сергею. — Ирочка у нас звезда. У нее в каждой программе по два выхода, — она подмигнула Сергею. — Так что сможешь еще раз ей полюбоваться…

И вот теперь он любовался «школьницей». Ирочка осталась в одних трусиках. Она все делала специально медленно: плавно поднимала руки и потягивалась; изгибаясь, с любопытством осматривала свое тело; нежно поглаживала себя по груди, животу, попе. Затем также медленно сползла со сцены и, прикрывая груди ладошками, пошла к столикам. Перед каждым зрителем стриптизерша ненадолго задерживалась, с невинным видом опускала руки и тут же, словно спохватываясь, вновь прикрывала свое сокровище.

Когда она остановилась перед Сергеем, он услышал стук собственного сердца. На этот раз Ирочка не просто опустила руки, но, повернувшись к Сергею спиной, просунула два мизинца под резинку трусов и на мгновение стянула их, при этом вильнув голой попкой. Сергей чуть с ума не сошел. А когда девушка, обернувшись, показала ему язык и, лукавенько подмигнув, пошла дальше, в груди у него словно что-то крутанулось, и Сергей как-то вдруг сразу понял, что покорен.

Ему очень захотелось вручить Ирочке огромный букет самых дорогих роз. И Сергей страшно пожалел, что он не богач, что у него нет в кармане нескольких сотен долларов, которые можно было бы подарить, отдать, заплатить, только бы она…

Он пока не знал, что должно последовать дальше после этого: «Только бы она…» Не мог сформулировать или хотя бы понять чувство, так неожиданно возникшее в нем к этой стриптизерше. Влечение, любовь, страсть… А, может быть, ревность к тому, что помимо него ее видят обнаженной другие. А, может быть, и что-то еще.

Шоу закончилось, и большинство зрителей покинули зал, а оставшиеся ждали начала дискотеки. Было самое время вновь зайти за кулисы, но Сергей словно прирос к месту. Нет, это не была боязнь или его всегдашняя скромность — он просто не в силах был даже начать разговор с этой девушкой, просто так, не зная, чего он на самом деле хочет. Он должен был подождать, подумать, понять себя.

Диск-жокей подошел к микрофону, будто захлебываясь, протараторил что-то непонятное, и, все еще продолжая говорить, на полную громкость врубил ритмичную музыку. Сергей не очень любил танцевать, но всегда с интересом и даже с удовольствием наблюдал за другими. Обычно он с самого начала выбирал среди танцующих двух-трех девушек и в дальнейшем старался уже не упускать их из вида.

Сейчас у него это не получалось. Все, казалось, танцуют одинаково, да и выделить внешне он никого не мог. Может быть потому, что перед глазами все время была Ирочка. Когда начался медленный танец, Сергей, обходя круг танцующих, направился к выходу.

— Разрешите вас пригласить? — вдруг услышал он сбоку, машинально повернул голову, уверенный, что слова эти ни в коем случае не касаются его, и увидел… ее. Ирочку.

Он не успел открыть рот, а стриптизерша уже положила руки ему на плечи, прижалась грудью и повела в танце. Она была почти на голову ниже его и снизу смотрела ему прямо в глаза своими большими кошачьими глазами. Сергей, поддаваясь движениям ее тела, молча таял под этим взглядом.

— Мне открыли тайну, что вы фотокорреспондент из Москвы, — наконец промурлыкала Ирочка.

— Почему тайну?

— Потому, что корреспонденты обычно носят свои фотики на груди, а вы…

— А я бы тоже с удовольствием принес сюда свой фотик, чтобы потратить на ваше выступление всю пленку, но там, при входе висит такая злая табличка…

— Что снимать запрещено, да?

— Вот-вот.

— А ты на самом деле хотел бы меня поснимать? — при слове «хотел» Ирочка еще сильней прижалась к Сергею.

— Во время танца?

— Можно и во время танца, но только не здесь, — девушка улыбнулась, — и только без зрителей…

* * *

Утром вместо светившего накануне солнца и тихой погоды, по небу позли серые тучи, то и дело, просыпавшие вниз заряды мокрого снега.

— В такую хмарь и впрямь одних налимов ловить, — натянув свитер, Владимир Иванович, оперся руками на подоконник и с озабоченным видом уставился в окно. — Серега, ты, когда пойдешь свои жерлицы проверять?

— А что, уже пора? — Сергей нехотя приоткрыл один глаз.

— Что значит уже? Давно пора! — Владимир Иванович посмотрел на блаженствующего в кровати товарища по номеру. — Ты в котором часу спать-то завалился?

— Где-то около трех, — подавил зевок Сергей. — Как стриптиз закончился, так я почти сразу и пришел.

— Ну и как, не зря тридцатник потратил?

— Не зря. Девчонки — класс! Я даже с одной познакомился…

— Понятно, — Владимир Иванович вздохнул и вновь уставился в окно.

— А что там погода?

— Кошмар.

Погода и в самом деле не обещала ничего хорошего. Особенно тем, кому сегодня предстояло три часа соревноваться в мастерстве подледной ловли. Владимир Иванович был тренером по ловле рыбы на мормышку сборной команды «Мастер-рыболов», которая два дня назад вместе с еще девятнадцатью командами прибыла в гостиницу на берег речки Покша, чтобы принять участие в зимнем чемпионате. Он отвечал за выступление своих ребят, которым теперь, помимо сильных соперников, предстояло сражаться еще и с ненастьем.

Сколько раз Владимир Иванович говорил себе, что лучше поверить женщине, чем синоптикам. И все же вчера, наслушавшись по приемнику метеопрогнозов, настраивал своих подопечных на прямо противоположные погодные условия, что сегодня, наверняка, отрицательно скажется на результатах выступления.

— Ты, давай, поднимайся, — сказал тренер. — А то через час-полтора ни одного флажка не отыщешь.

— Да-да-да, уже поднялся.

* * *

Сразу после завтрака Сергей наскоро заглянул в свой рыбацкий ящик — все ли на месте, осмотрел ножи на коловороте — не сколоты ли, сунул за пазуху фотоаппарат и, никого не дожидаясь, поспешил на лед. До начала соревнований оставалось еще часа полтора. За это время он рассчитывал проверить жерлицы и подойти к месту старта, чтобы запечатлеть момент, когда спортсмены с коловоротами наперевес ворвутся в огороженные флажками зоны ловли.

На улице ударившие в лицо ветер со снегом, заставили Сергея поглубже натянуть вязаную шапку на уши, а на нее накинуть капюшон, тесемки которого завязать под подбородком. Через пять минут ходьбы по довольно скользкой тропке, которую за два предыдущих дня натоптали спортсмены, Сергей с облегчением и даже какой-то веселостью думал, что хорошо хоть ему сегодня не придется участвовать в соревнованиях. Проверю жерлички, пофотографирую, потом и «по пять капель» с Владимиром Ивановичем можно будет принять, чтобы дуба-то не дать. А потом… Потом могло произойти кое-что очень для него интересное.

Ночью во время танца Ирочка не просто намекнула, что хотела бы фотографироваться без посторонних зрителей. Кроме этого она еще прошептала ему на ушко и свой домашний адрес. И Сергей очень хорошо его запомнил: улица Рыбная, дом 17. Он еще удивился, почему она не сказала номер своей квартиры, но скоро выяснилось, что Ирочка живет в своем частном доме. То есть в доме своих родителей, которые как раз сегодня с утра уйдут на работу и вернутся не раньше пяти вечера…

Тренер оказался прав. Падавший с неба снег налипал на любое маломальское препятствие на земле, и, отправься Сергей проверять свои жерлицы часом позже, отыскать хотя бы одну из них было бы практически невозможно. Но сейчас, подходя к запомнившемуся с вечера месту, где река делала крутой изгиб, он сумел-таки различить на белом фоне сначала одну черточку загнутой в дугу пружины жерлицы, затем еще одну, а затем и качающийся на ветру треугольник флажка. Была поклевка, и жерлица сработала!

Сергей напрямик припустил к ней, не отрывая от флажка взгляда и заранее ругая себя, что в ящике, который сейчас приходилось придерживать рукой, нет такой необходимой рыбацкой принадлежности, как багорик. Жерлицы он расставлял вчера вечером, когда закончилась тренировка, слушая подсказки Владимира Ивановича. Тренер знал в этом толк и подробно объяснил, в каких местах надо сверлить лунки, какую рыбку предпочтительней насаживать на тройник, и на какую глубину опускать живца. Он советовал настраиваться на ловлю налима. С судаком в этом месте было не очень богато, заглотившая живца щука могла запросто оборвать леску, а вот малоподвижный хозяин глубин налим, по словам Владимира Ивановича, обязательно должен был попасться.

Раньше Сергей налимов никогда не ловил. Но много читал и о способах его ловли, и о замечательных вкусовых качествах этой рыбы семейства тресковых. Но ему были важны не столько вкуснота налима, сколько сам факт поимки этого довольно-таки редкого хищника.

Оказавшись у лунки со сработавшей жерлицей, он увидел, что леска на катушке размотана полностью. Чего-то выжидать, как рекомендуется при ловле щуки, когда поклевка происходит буквально на глазах, сейчас не было смысла. Сергей аккуратно поставил на лед ящик, опустился на одно колено, взялся за леску двумя пальцами, слегка потянул и, почувствовав задержку, подсек. Есть! Что-то повисло на том конце снасти, и это что-то наверняка было рыбой.

Только теперь, медленно, метр за метром выбирая леску, он обратил внимание на то, что снег, которым была присыпана лунка, пропитавшись за ночь водой, успел превратился в толстую ледяную корку. Сергей стукнул по этой корке кулаком один раз, второй, третий, но она лишь слегка вдавилась в лунку и как бы утрамбовалась, отчего леска застряла. Не мешкая, Сергей вырвал изо льда дюралевый шестик жерлицы и его сплющенным кончиком стал тыкать в неподдающуюся корку вокруг лески, стараясь ни в коем случае ее не задеть. Наконец корка оказалась пробитой в нескольких местах, и теперь уже леска из темного неровного окошка в подводный мир заскользила вверх. Вот только диаметр этого окошка был маловат — раза в два с половиной меньше обычной лунки, чего явно недоставало, чтобы в него прошла попавшаяся рыба.

Пока же Сергей думал лишь о том, как побыстрей подтащить эту рыбу к лунке и завести в нее хотя бы голову, чтобы узнать, кто все-таки стал его пленником? Лески было вытянуто уже столько, что пора было бы и в самом деле показаться трофею, и через несколько секунд он показался. Правда, Сергей увидел совсем не то, что ожидал увидеть — вместо рыбьей головы в обкорнанную лунку вдруг высунулся плосковатый песочного цвета… хвост.

Если бы Сергей не слышал раньше об этой удивительной особенности налима, — когда его тащат вверх, разворачиваться и заходить в лунку хвостом, он, возможно бы, даже испугался. Но сейчас сердце рыболова подпрыгнуло от радости — вот он, налимчик, попался! Однако не все оказалось так просто. Сергей попытался схватиться за хвост, но пальцы не задержались на покрытой слизью мелкой чешуе. Не удались и следующие попытки вытащить рыбу, только руки начали замерзать все сильней и сильней. Вот если бы лунка была пошире… Сергей вновь схватился за шестик жерлицы и принялся обдалбливать лед вокруг судорожно вздрагивающего налимьего хвоста. И хотя расширить лунку не удавалось, хвост каким-то образом сам высунулся еще на несколько сантиметров, и теперь уже наверху показалось его толстое светлое брюхо.

— Ну-ка, давай, помогу, — услышал вдруг Сергей над самым ухом и, оглянувшись через плечо, увидел средних лет рыбачка, судя по всему — местного жителя.

— А как? Багорика-то у меня нет, — пропыхтел Сергей.

— Да, ничего, — присел рядом рыбачок, — я его рукавичками.

Он ловко сжал брюхо налима своими видавшими виды, обшитыми сверху брезентовой тканью рукавичками, сдавил посильней и медленно начал тащить. Сергей видел, что рукавички все равно соскальзывают с рыбьего тела, но все же оно сантиметр за сантиметром вытаскивалось на свет божий.

— И никакого багра не нужно, — сказал мужичок, бросая налима на снег и снегом же начиная счищать с рукавичек налипшую слизь. — Какой живец-то был?

— Окунек. Небольшой, сантиметров шесть, — Сергей с интересом разглядывал рыбу. Налим лежал совершенно неподвижно, смотря на мир черными бусинками глаз и намертво сжав челюстями поводок, лишь кончик которого торчал изо рта.

— Заглотил он твоего окунька знатно, — сказал мужик. — Да уж, наверное, и переварить успел за ночь-то. Так что крючок вытащить даже и не надейся. Можешь сразу запасной привязывать.

— Да у меня запасных-то и нет, — махнул рукой Сергей. — Ну и черт с ними, главное, что хоть одного налимчика поймал. Спасибо тебе.

— Спасибо в стакан не нальешь, — усмехнулся мужик. — Меня, кстати, Генкой зовут.

— А меня — Серегой, — они пожали друг другу руки. — Ты знаешь, я бы и сам сейчас с удовольствием выпил, — сказал Сергей виновато. — И за налима, и за знакомство. Вот только с собой нет ничего.

— Бывает, — понимающе кивнул Генка.

— А ты подтягивайся сюда, как стемнеет, — предложил Сергей. — Я как раз приду жерлички проверять. Вот и выпьем.

— Ты лучше вон на тот костер посмотри, — сказал Генка, показывая рукой ему за спину.

Сергей недоверчиво обернулся и с замиранием сердца увидел, что еще на одной его жерлице «горит», как принято среди рыболовов-жерличников говорить при поклевке, маленький красный флажок…

* * *

К началу соревнований Сергей опоздал. Пока возился со второй сработавшей жерлицей, на которой рыба, схватившая живца, после подсечки умудрилась где-то там, на дне завести леску за корягу и так застрять, что пришлось обрывать снасть; пока проверял остальные жерлицы; пока болтал со своим новым знакомым Генкой… Спохватился, что ему давно уже было пора, только года услышал хлопок выстрела и увидел взвившуюся в небо зеленую ракету, давшую старт чемпионату. Наскоро попрощавшись с Генкой, Сергей поспешил за поворот реки, где были разбиты зоны, в которых уже шло настоящее рыбацкое сражение.

Правда, особенно переживать из-за этого опоздания Сергей не собирался. Сфотографировать момент старта можно и на следующий день, тем более что сегодня погода для съемки совсем не климатила — слишком было пасмурно. К тому же примерно первые полчаса спортсмены все больше сверлят лунки, ищут подходящую, по их мнению, для ловли глубину, занимаются прикормкой. Сама же рыбалка, самый азарт начнется позже, когда кто-то поймает крупняка, а кто-то начнет одну за одной таскать мелких окуньков или плотвичек. Вот тогда-то и придет время фотокорреспондента запечатлеть самые захватывающие моменты соревнований.

Ширина зон ловли от берега до берега была с полсотни метров, а длина всех зон — почти полтора километра. На берегу, напротив каждой из зон были разбиты цветастые палатки, в которых судьям предстояло взвешивать уловы. Владимира Ивановича Сергей увидел издалека. Тренер подозвал одного из спортсменов к краю зоны и что-то ему сказал, после чего тот, подхватив коловорот, помчался к противоположному берегу.

— Ну, поймал налима, полуночник? — спросил Владимир Иванович у запыхавшегося после быстрой ходьбы Сергея.

— Естественно! И еще один в коряги завел — пришлось леску обрывать.

— Ага, — с пониманием кивнул тренер, не отрывая взгляда от происходящего на льду действа.

— Как наши-то?

— От нуля ушли все. Но, сам знаешь, пока ничего не ясно. Нашим сейчас больше передвигаться надо: найти два-три местечка, где рыба постоянно держится, подкормить, да и на других поглядывать не мешало бы. А Стас, как всегда, под самым берегом застрял, где кроме вот такой бибики, — Владимир Иванович показал Сереги две трети мизинца, что соответствовало размер «бибики», — ничего нет и быть не может.

— Ну, тогда наливай, — Сергей шмыгнул носом и потер ладони.

— Ты чего, парень? Какой — наливай! Кто ребятам помогать будет?

— По пять капель, Владимир Иванович. Чтобы согреться…

— Да нет у меня ничего, — развел руками тренер. — Я специально на лед не брал. Нам за победу бороться надо…

— И пива нет?

— Так тебе согреться или пиво? — деланно возмутился Владимир Иванович. — Ты лучше иди фотографируй и заодно за костромичами понаблюдай — это сегодня наши главные конкуренты.

— Ладно, — разочарованно вздохнул Сергей, — пойду наблюдать.

Но тут, повернувшись к тренеру спиной, он враз забыл и про то, за кем ему следует наблюдать, и про пиво, и про пять капель. Прямо перед ним стояла Ирочка. С огромными кошачьими глазищами и густонакрашенными ресницами, курносым носом, красными щечками и пухленькими губками, расплывшимися в радостной улыбке, в валенках без галош, шубке из светлого искусственного меха, и в белоснежной вязаной шапочке с помпоном, она вполне могла сойти за снегурочку на новогоднем празднике.

— Ой, Сережка, это так здорово! — не дала ему опомниться и даже поздороваться стриптизерша. — Тот дядька с красной повязкой как выстрелит ракетой в небо, а все, как рванут с места, кто быстрей, и давай лед сверлить! И еще, и еще… А один не успел удочку опустить, как сразу во-от такую рыбеху поймал! Я ему даже в ладоши похлопала.

— А вдруг он не из нашей команды был? — улыбнулся Сергей.

— Ой, а я и не знаю, кто в нашей-то команде, а кто не в нашей, — захлопала Ирочка ресницами.

— Все наши в одной форме зеленого цвета, — Сергей взял ее под руку и стал показывать, — вон, вдалеке Ромка бегает, здесь под берегом Стас застрял, а вон там Андрюха лунку сверлит… А самую большую рыбу знаешь, кто сегодня поймал?

— Не знаю…

— Смотри, — он открыл свой ящик, на дне которого, изогнувшись, лежал налим.

— Такой здоровущий! — глаза Ирочки чуть ли не в два раза увеличились в размерах. — Ой, Сережка, я так хочу, чтобы ты мою фотографию с этой рыбищей сделал!

* * *

Сергей сто лет не бывал в таких вот домах. Обычных, деревенских, огороженных скромным деревянным заборчиком, с пристроенным с торца сараем, «холодным» туалетом и небольшим садом с десятком стареньких яблонь меж грядок. От калитки к крыльцу виляла утоптанная в снегу тропинка, по которой Ирочка провела его за собой, держа за руку.

Теплота дома, его неповторимый, и в тоже время такой знакомый запах обволокли, опьянили Сергея. Да и Ирочка добавляла кайфа каждым своим движением, каждым взглядом и подмигиванием, каждой улыбкой, настолько лукавой, что он все больше таял и таял. А девушка вела себя, словно на сцене и делала все танцуя. Скинув в прихожей верхнюю одежду и обувь и заставив Сергея сделать тоже самое, она, покачивая бедрами и что-то мурлыкая, провела его через кухню и большую комнату к себе, в комнату маленькую. Там, все так же, в танце Ирочка нажала кнопку магнитофона и под плавно полившуюся мелодию достала откуда-то из-за стола бутылку коньяка, отвинтила крышку, вытащила из-за стекла книжной полки, заставленной в основном посудой, два стаканчика и наполнила их.

Они молча чокнулись и выпили на брудершафт, отчего глаза Сергея словно подернулись какой-то розовой пеленой. Но он тут же сбросил эту пелену, чтобы не пропустить ни одной детали того, как раздевается Ирочка. Она делала это для него одного, и он мог не только наслаждаться этим замечательным зрелищем, но и принять в нем участие: она одну за другой клала ноги на спинку стула и он дрожащими пальцами стягивал с них чулочки, она, изогнувшись и подняв руку кверху, поворачивалась к нему спиной, и он расстегивал кнопки бюстгальтера… Когда Ирочка осталась в одних трусиках, а Сергея всего трясло от возбуждения, она сама начала раздевать его. И если раньше он испытывал наслаждение от секса, и от каких-то ответных действий партнерши, то сейчас Сергей пребывал в полнейшем восторге и упивался каждым мгновением близостью со стриптизершей…

А потом он взялся за фотоаппарат. Но уже через пять минут очень пожалел, что в запасе у него всего лишь две фотопленки. Ирочка была настолько грациозна и позировала так аппетитно, что, скорее всего фотопленки закончилась бы довольно быстро, если бы Сергей, словно изголодавшийся долгим воздержанием, не забыл про фотоаппарат и вновь ни набросился на нее, вынудив отдаться прямо на столе, где она приняла ну уж очень соблазнительную позу. И как же это было хорошо!

— Сережка, а самое интересное-то мы не поснимали, — сказала Ирочка и, спрыгнув на пол, стала натягивать трусики. — Ты же меня с налимом обещал сфотать. Только это надо сделать на улице, как будто я его только что поймала.

— Нет проблем, — согласился Сергей, оглядывая комнату в поисках одежды.

Самое интересное, что, кроме трусиков и валенок, Ирочка ничего надевать не стала. И на улице, несмотря на холодный ветер и снег, зная, что кадров в фотоаппарате осталось немного, просила Сергея не торопиться и щелкать, только после того, как выберет наиболее эффектную позу. Она снималась и с коловоротом наперевес и, делая вид, что сверлит им в снегу лунку, она, поджав ноги, сидела на рыболовном ящике и, смеясь, демонстрировала налима, крутя его и так и эдак, она простила запечатлеть себя, как целует рыбу и как, в обнимку с коловоротом, пьет из горлышка коньяк. А когда пленка кончилась, и у Ирочки от холода уже не попадал зуб на зуб, она взаправду сделала из горлышка несколько глотков, и, ничуть не поморщившись, закусила коньяк мерзлым налимьим плавником. После чего опрометью забежала в дом, и, когда он зашел следом в ее комнату, то увидел Ирочку уже в кровати, до подбородка накрытую одеялом.

— Ой, Сережка, если ты меня сейчас же не согреешь, я умру от холода, — сказала она.

* * *

В гостиницу Сергей возвращался, не чуя под собой ног — и от усталости, и от переполнявших чувств. Сказать, что он пребывал на седьмом небе, значило бы ничего не сказать. Сейчас самым огромным желанием у него было поделиться с кем-нибудь свалившимся на него счастьем, рассказать кому-нибудь из друзей про Ирочку, о том, какая она… необыкновенная, и как он ее любит…

Еще одним желанием — белее приземленным, было желание чего-нибудь съесть. Соревнования давно закончились, и участники чемпионата, наверняка, уже успели пообедать, а теперь ждали приближения ужина, до которого оставалось не так много времени. Сергей не стал подниматься к себе на этаж, а сразу прошел в столовую, в надежде, хоть чего-нибудь перекусить там обязательно найдется. Когда же на кухне он заметил знакомую повариху, то понял, что голодным не останется.

— Тетя Вера, — окликнул он ее, открывая рыболовный ящик, — смотрите, какую я вам рыбешку принес.

— Кормилец ты мой! — повариха всплеснула руками и бережно, словно дорогую вещь, приняла от Сергея налима. — Ох, как же я налимчика люблю. Так бы одна всего его и съела — вместе с косточками, — она облизнула свои пухлые губы. — А не жалко тебе такой деликатес отдавать?

— Да, ничего. Я сегодня вечером еще поймаю…

Из-за стола Сергей еле выполз — тетя Варя не пожалела для «кормильца» ни наваристых щей приправленных сметаной, которых он съел две полные тарелки, ни гречневой каши с гуляшом, ни вкусного киселя.

Добравшись до своего номера, Сергей увидел, что в нем полным полно народа. Команда «Мастер-рыболов» во главе с тренером проводила «разбор полетов» — шло обсуждение соревнований, и намечалась тактика поведения каждого во втором туре. Как оказалось, в первом туре ребята выступили очень даже неплохо, и при удачном стечении обстоятельств можно было рассчитывать на победу команды в чемпионате.

В другое время Сергей принял бы в этих разборах живейшее участие, но только не сейчас. Пробравшись к своей кровати, на которой сидели и что-то бурно обсуждали человека четыре, он втиснулся между ними и стенкой и почти сразу выключился…

* * *

Спать можно было бы и поменьше. Хотя о том, что проспал ужин, Сергей не жалел — аппетит после обильного обеда еще не разыгрался. Но вот на проверку жерлиц желательно было бы отправиться пораньше. Тем более что все, кто мог бы пойти вместе с ним на лед, теперь играли в спортзале в футбол, и вытащить их на улицу вряд ли удастся. И только сейчас он вспомнил, что приглашал, как стемнеет, встретиться у его жерлиц с местным рыбачком Генкой, чтобы вместе выпить. Поспешно собравшись, сунув в карман куртки фонарик, прихватив из тумбочки открытую и выпитую на треть бутылку водки и какую-то закуску, и взяв ящик, Сергей пошел на лед.

Погода ничуть не улучшилась: сквозь затянувшие небо тучи, не было видно ни звезд, ни луны. Пронизывающий ветер гнал низкую поземку прямо в лицо одиноко бредущему рыбаку. На встречу со своим новым знакомым Сергей уже не надеялся, но в том, что поймает налима, был почти уверен. Главное — найти жерлицы.

Луч фонарика высвечивал неровности на заснеженной поверхности Покши. Где-то в этом месте река делала крутой поворот, и там же все восемь жерличек, частично занесенные снегом, должны были дожидаться хозяина. Вот и оставленный им на всякий случай ориентир — воткнутая в снег сломанная лыжная палка. От нее до первой жерлицы совсем немного. И тут Сергей нахмурился. Вместо того чтобы увидеть свою снасть надежно установленной с аккуратным снежным бугорком вокруг стойки и, возможно, с «горящим» флажком, он вдруг разглядел ее валявшейся рядом с лункой, с вытащенной из воды леской, грузилом-оливкой и тройником, на котором живец давно уже превратился в ледышку. Он посветил фонариком дальше, и тут же в глаза ему ударил ответный слепящий луч.

— И кто это здесь мою жерличку проверил? — недовольно спросил Сергей, заслоняясь ладонью от света.

С той стороны кашлянули, но не ответили. Сергей быстро посветил справа и слева от стоящего напротив и, никого не заметив, прикрикнул:

— Если не уберешь фонарь, получишь в глаз!

На самом деле драться вот здесь, сейчас, неизвестно с кем ему совсем не улыбалось. Но и прощать кому бы то ни было проверенную жерлицу он не собирался. Пусть даже это был кто-то из местных, пусть даже не один. К тому же за спиной Сергея не далее, чем в полутора километрах, в гостинице было сейчас около сотни знакомых рыболовов, из которых, по меньшей мере, человек двадцать, не раздумывая, вышли бы на помощь, подними на него кто-нибудь руку.

— Не шуми, парень, — голос был мужской и сильно осипший. — Мне тебя кое о чем спросить надо.

— Сначала фонарь погаси.

Его послушались.

— Ты, парень, тоже свой погаси, — сказал мужчина, — мы друг друга и так увидим.

Темнота и в самом деле оказалась не такой уж непроглядной. Во всяком случае, Сергей смог различить черты лица, подошедшего к нему человека, который, как минимум, годился ему в отцы. Одет он был типично по-рыбацки и, к тому же, держал в руке внушительного вида пешню.

— Ты сколько жерлиц ставил? — просипел мужчина и тут же в просительном жесте поднял руку. — Только, пожалуйста, не шуми. Не ради рыбы я твои жерлицы проверял и ничего с ними не случилось. Все они целехоньки рядом с лунками лежат…

— Так ты все восемь, что ли проверил? — возмутился Сергей.

— Да. Восемь. А еще…

— На одной налим живца до хвоста заглотил — пришлось поводок обрезать, на другой — зацеп был, и тоже обрывать пришлось.

— А куда… — мужчина поперхнулся и закашлялся, — куда ты этого налима дел?

— Да, какое твое дело-то? — Сергей не понимал, что происходит. И только вид ночного собеседника — какой-то очень несчастный и озабоченный, удерживал его от того, чтобы послать его на три буквы.

— Теперь это и твое дело, парень, — вздохнул тот. — Генка тебе помог налима поймать?

— Ну!

— Где сейчас эта рыба?

Сергей вспомнил, как обрадовалась повариха тетя Вера его рыбьему подарку: — Думаю, что уже давно съели…

* * *

— Так никто мне и не поверил… Да и ты, как я вижу, не веришь. А зря…

— Ладно, Григорий, давай, выпьем, — Сергей чокнулся с новым знакомым пластмассовыми стаканчиками и проглотил ледяную водку. — История твоя, конечно… — он не сразу нашел подходящее слово, — жутковата. Но, надеюсь, ничего подобного больше не случится.

— Надейся-надейся…

Они выпили уже по третьей. А прежде вдвоем собрали все жерлицы (вновь ставить их было бессмысленно, так как весь живец успел заледенеть), после чего присели каждый на свой рыболовный ящик, Сергей достал бутылку и закуску, Григорий же — так представился мужчина — без всяких предисловий начал рассказывать. И история, услышанная Сергеем, показалась ему даже не столько жутковатой, сколько совершенно невозможной…

По словам Григория, выходило, что несколько лет назад, также в середине января, на этом самом месте поймал он на жерлицу смерть-налима. Назывался этот ночной хищник смертью, потому что тот, кто съедал от него хоть маленький кусочек, через какое-то время терял свою сущность и стремился оказаться у той самой лунки, из которой рыба была поймана. После чего человек вмиг превращался в налима и, нырнув под лед, навсегда там оставался…

Откуда в Покше взялся этот самый налим и почему, Григорий не знал. В свое время одна местная бабка предрекала беду поймавшему его рыболову, но он во всякие там предсказания не верил. Не верил до тех пор, пока его самого, вернее, его семью эта беда не коснулась. И жену его, и сына постигло страшное наказание за то, что съели налима, пойманного Григорием в самый пик нереста — стали они двумя рыбами вместо множества маленьких налимчиков, которые могли бы вывестись из отложенной икры.

Превращение Тамары и маленького Василька произошло у Григория на глазах, и сделать он ничего не смог. Рассказу его не только не поверили, но еще и посчитали виновным в исчезновении жены и сына, даже обвинили в их убийстве. Но тела несчастных так и не нашли, а Григорий от всего пережитого тронулся умом и был отправлен в соответствующее учреждение. Прошло немало времени, прежде чем врачи посчитали, что он выздоровел. Григорий вернулся в родные места, стал жить, работать, но рыбу больше не ловил и, по мере возможности, следил, чтобы и другие не ловили налимов в Покше январской порой. И вот сегодня, он узнал от своего знакомого Генки, что какой-то приезжий выловил-таки на жерлицу налима…

Сергей разлил по стаканчикам остатки водки. Вот уже несколько минут он как-то не мог возобновить разговор — никак не находилось соответствующей темы. Выпили без слов и без закуски, которая закончилась. Дальше оставаться здесь Сергей не видел смысла, и все же не уходил.

— Понимаешь, — нарушил молчание Григорий, — не могу я этого так оставить. Никак не могу. Понимаешь, ты, — он прокашлялся и, еще больше сипя, продолжил, — однажды, когда я в больнице лечился, вот в такой же январский вечер, то ли привиделось мне, то ли на самом деле это было, только пришла ко мне та самая вещунья баба Граня и сказала, что пока я с тем смерть-налимом не расправлюсь, до тех пор будет он людей губить.

— Так, значит, — попытался как-то резюмировать Сергей, — тебе надо всех здешних налимов переловить и…

— Не так все просто, — перебил Григорий. — Хотя, всех налимов, в любом случае, переловить невозможно. Но нужно другое. Бабка Граня сказала, что налима достаточно уничтожить только одного — того, в которого превратится съевший икряного смерть-налима человек.

— Но для этого…

— Вот именно. Надо, чтобы пойманного налима кто-то съел. И, кажется, ты в отношении этого постарался.

— Знаешь, что, налимий истребитель, — Сергей вскочил с ящика, — пошел-ка ты…

— Тихо! — Григорий медленно поднялся и указал рукой по направлению к гостинице. — Гляди!

Со стороны, откуда недавно пришел Сергей, буквально по его следам, к ним приближалась, словно плыла, одинокая темная фигура. Мужчина это или женщина пока сквозь снег понять было сложно. Сергей поднял фонарик, но Григорий придержал его за руку, давая понять, что включать свет еще не время.

Сергей успел почувствовать, что того прямо-таки трясет, и ему тоже вдруг стало не по себе. Кому там еще и зачем понадобилось ночью выходить на лед? Разве что какому-нибудь местному воришке вздумалось проверить или даже украсть его жерлицы. В таком случае, увидев, что здесь уже кто-то есть, да еще и не один, воришке следовало бы давно убраться восвояси. Но тот шел прямиком к ним.

Человек был в широкой и длинной шубе, без шапки. Хотя, голова и была покрыта… серым пуховым платком. Между ними оставалось не больше трех метров, и Григорий сжал свою пешню двумя руками, словно солдат, взявший ружье, чтобы идти в штыковую атаку, а Сергей, кажется, начал догадываться, кто перед ними, когда вдруг услышал:

— Кормилец, ты мой…

— Тетя Вера?! — Сергей включил фонарик и увидел искаженное судорогой лицо поварихи. Пухлые губы поджались, глаза сузились, превратившись в две щелочки, и было заметно, как вокруг них почему-то очень быстро увеличивается количество морщин. Протянув руки в каком-то умоляющем жесте, тетя Вера сделала еще один шаг вперед и оступилась. Даже не то чтобы оступилась, — обе ее ноги подогнулись, и женщина стала, как бы оседать на снег. И тут Сергей с ужасом увидел, что щелочки глаз поварихи превратились в две крупные черные бусинки — точь-в-точь, как у налима. А уже в следующее мгновение из-под упавшей шубы выскользнуло что-то длинное и толстое, извивающееся словно змея, и устремилось прямо к чернеющему окошку лунки, что была между двумя рыболовами.

— Получай! — с хрипом выдохнул Григорий и тюкнул заточенной лопаткой пешни, целясь рыбе в голову. Но промахнулся! И еще один тычок пришелся всего лишь по льду, и еще… Всякий раз пешня фонтанчиками вышибала крошки снега и льда всего лишь в сантиметрах от вертлявого тела, неумолимо приближающейся к лунке рыбины.

— Не пускай! — завопил Григорий, и Сергей ногой машинально отпихнул на полметра назад уже готового соскользнуть в воду налима. При этом сам не удержал равновесия, и шмякнулся на лед, неслабо ударившись левым локтем.

Перевалившись на правый бок и пытаясь подняться, он увидел, как Григорий больше уже не тыкал пешней, а вновь и вновь размахивался и опускал ее плашмя в одно и то же место. И там, куда приходились удары, каждый раз что-то хрустело и омерзительно хлюпало…

* * *

— Ой, Сережка, а я уже хотела бежать тебя разыскивать! А ты сам пришел и все, что нужно принес, — радостная Ирочка подскочила к Сергею, не успел он зайти за кулисы. — Ты знаешь, я такой номер придумала классный, — все твои спортсмены затащатся, — она сорвала с него вязаную шапочку и нахлобучила себе на голову:

— О! Почти в самый раз. Давай, снимай свою куртчонку!

— Подожди, Ирочка, — сказал Сергей, тяжело дыша, ты, случайно, не знаешь…

— Это ты подожди! — Девушка одним движением расстегнула молнию на его куртку и, юркнув ему за спину, ловко ее стащила. — Так, теперь свитер снимай.

— Ирочка…

— Потом все спросишь, и я тебе все скажу. Сейчас представление начнется, а у меня первый выход. Переодеться не успею, — Ирочка на секунду нахмурила брови и тут же умоляюще улыбнулась. — Ну, давай же, Сережка, — она протянула руки к его свитеру.

Ему ничего не оставалось делать, как подчиниться, и через полминуты стриптизерша с его курткой, свитером и рыболовном ящиком скрылась за дверью гримерной. Сергей, еще не успевший отдышаться после быстрой ходьбы, прошел на кухню, где первым делом напился воды из под крана и умылся, вытерев лицо рукавом рубашки. Затем одну за другой стал открывать крышки всех сковородок и кастрюль, попадавшихся ему под руку.

Не далее четверти часа назад он покинул место, где повариха тетя Вера, стала рыбой — ночным хищником налимом, от которого Григорий оставил пешней лишь кровавое месиво. Сергей видел это своими глазами, хотя уже сейчас ему казалось, что все происшедшее было или сном, или же галлюцинациями.

А, может, он и в самом деле не был на реке, не встречался там с Григорием, не слушал его невероятный рассказ, не пинал ногой, пытавшегося спастись налима? А, может, и сюда, на кухню он пришел не для того, чтобы по просьбе Григория узнать, кто кроме тети Веры ел сегодня пойманного им налима? Пришел лишь для того, чтобы найти что-нибудь поесть для себя, ведь Сергей сегодня не ужинал…

— Эй, ты чего там забыл? — сердитый окрик заставил замереть, как только он коснулся ручки холодильника. Обернувшись, Сергей узнал в подходившим к нему парня того самого охранника, который не пускал его прошлой ночью в гримерскую.

— Привет, Петя, — сказал он как можно невозмутимей. — Понимаешь, я ужин проспал, а жрать хочется.

— Ну? — охранник подошел вплотную и неодобрительно уставился на его руку, все еще не отпускавшую ручку холодильника.

— Так я сегодня тете Вере вот такого налимища подарил. Ну, и подумал — может, от него осталось чего?

Петр, наверное, с минуту смотрел на него тупым взглядом, а потом вдруг разразился хохотом.

— Ты чего? — не уловил юмора Сергей.

— Да съела тетка Вера твоего налима, вот чего! — сказал Петр, просмеявшись. — В одиночку схомячила. Я пытался, было у нее кусочек стырить, так куда там — чуть по лбу не получил…

— Ну, и хорошо, что не стырил, — облегченно вздохнул Сергей.

— Почему это хорошо? — подозрительно спросил Петр, но даже если бы ему ответили, он все равно бы ничего не разобрал из-за грохнувшей во всю мощь музыки. Стриптиз-шоу началось, и Сергей, подмигнув и братски хлопнув охранника по плечу, поспешил в зал.

Там все до одного сидячие места были забиты, и пришлось остаться у входа в зал вместе с такими, как и он, опоздавшими. Многих зрителей Сергей узнал: участники рыболовного чемпионата — спортсмены, тренеры, судьи решили хотя бы сегодня не пропустить «культурную программу». Он поискал глазами Владимира Ивановича или кого-нибудь из команды «Мастер-рыболов», но те, видимо, всерьез намеривались стать чемпионами и соблюдали спортивный режим.

Не успел Сергей подумать, почему музыка звучит впустую, и под нее никто не танцует, как она резко оборвалась. И тут же микрофон оккупировал дискжокей:

— Добрый вечер, дорогие гости, дорогие друзья, — радостно затараторил он. — Разрешите поприветствовать вас на нашем стриптиз-шоу и пожелать приятно провести время. Как нам стало известно, в эти дни на нашей любимой речке Покша проводятся соревнования по ловле рыбы из подо льда. Поэтому-то большинство из присутствующих сегодня здесь — знаменитые российские рыболовы! — В зале одобрительно загудели, и дискжокей сделал двухсекундную паузу, после чего продолжил:

— Сегодня закончился первый тур, а завтра будет тур второй. Кто-то станет победителем, но побежденных не будет. Не будет хотя бы потому, что вы пришли на наше шоу и сейчас специально для вас впервые будет показан оригинальный номер, посвященный рыболовным соревнованиям. Итак, перед вами выступает наша непревзойденная стриптиз-звезда Ирочка-рыбачка!

И вновь на полную мощность зазвучала музыка, на этот раз — известный всем «танец с саблями», и под нее не на сцену, а в центр зала короткими шажками выбежала Ирочка. Она была в коротких сапожках, и Сергей обратил внимание, что на ней надеты его куртка и шапочка, а на плече висит его рыболовный ящик.

Между тем, Ирочка начала очень похоже разыгрывать роль рыболова-спортсмена, суетящегося в первые минуты после старта. Поставив ящик и, быстро оглядевшись по сторонам, она сделала вид, что сверлит коловоротом лунку. Сначала одну, потом вторую, потом как бы наполовину засверлила коловорот в лед, чтобы он остался стоять в вертикальном положении, и вернулась к ящику. Вертя головой по сторонам, словно наблюдая за соперниками, достала из ящика кормушку и сымитировала прикармливание лунок. После чего в руках у «спортсменки» оказалась удочка, на которую она как бы насадила мотыля и опустила мормышку в лунку.

Здесь музыка сменилась на медленную, а Ирочке, конечно же, стало жарко. И вот уже молния на курточке медленно расстегивается, и сама курточка падает на пол, а вслед за ней и шапочка. Но Ирочке все равно жарко. Утерев со лба пот, она стягивает через голову шерстяной свитер и также небрежно бросает на пол.

Оставшаяся в белоснежных трусиках, бюстгальтере и сапожках, стриптизерша взяла удочку и начала ею играть, сама при этом, соблазнительно крутя попкой и принимая самые разнообразные позы. А потом у нее «произошла поклевка», и Ирочка радостно заплясала, хвастаясь окружающим будто бы пойманной рыбкой. И радость эта проявлялась столь бурно, что вместе с удочкой в руке у нее оказался и ее бюстгальтер, которым стриптизерша помахала над головой и убрала в ящик. После чего Ирочка заговорщицки оглядела зал и, подмигнув, как показалось Сергею — именно ему, достала из ящика бутылку водки, вызвав тем самым среди зрителей настоящую овацию…

На протяжении всего номера Сергей находился, будто в каком-то тумане. Он смотрел на Ирочку, а перед его газами мелькали сцены сегодняшнего дня: как он вместе с Генкой вытаскивает из лунки налима, как встречается с Ирочкой во время соревнований, как она позирует ему дома и на улице, как он отдает рыбу тете Вере, как глаза поварихи превращаются в налимьи бусинки, как Григорий молотит и молотит пешней, как он рыскает по кухни в поисках остатков налима… Григорий говорил, что в рыбу превратится всякий, кто съест от нее хоть маленький кусочек. По словам охранника, тетя Вера никому не дала налима даже попробовать…

И тут, глядя, как почти полностью обнаженная Ирочка, поставив одну ногу на ящик и уперев руку в бок, делает вид, что пьет водку из горлышка бутылки, Сергей с ужасом вспомнил, что после того, как она днем на улице точно в такой же позе выпила из горлышка несколько маленьких глотков коньяка… После этого она откусила и съела мерзлый налимий плавник!

Сергей рванулся к Ирочке, но она уже, подобрав с пола вещи, убегала за кулисы под одобрительные крики и гром аплодисментов — собравшиеся в зале рыбаки были в полном восторге. Он побежал за ней, но за кулисами, как и вчера, наткнулся на охранника Петра. Что-то объяснять ему было бесполезно, и Сергей, не раздумывая, врезал Петру кулаком в солнечное сплетение.

Тот оказался крепким парнем, и даже оказавшись после удара в полусогнутом состоянии смог угостить непрошенного гостя чувствительным тычком в бедро. Сергей врезался в дверной косяк, но на ногах удержался и попытался все же проскочить дальше, но охранник с рычанием навалился на него сзади, валя на пол. Падая, Сергей успел заметить, как Ирочка в его куртке и шапочке бежит через кухню на выход. Развернувшись на спину, он зло замолотил кулаками по держащим его рукам, а когда охранник подтянулся ближе и открылся, угодил ему прямо в нос. Тот вскрикнул и схватился за лицо, а Сергей еще добавил ему сверху по голове и наконец-то оказался на ногах.

За то время, что он потерял, возясь с охранником, Ирочка могла бы, к примеру, добежать до третьего этажа, но Сергей почему-то был уверен, что она уже на улице. Он выскочил на мороз, как был, в рубашке и без шапки и побежал по дороге под горку, а потом свернул на слегка запорошенную тропинку, ведущую к реке, на которой были свежие следы. Он надеялся, что вот-вот догонит Ирочку, остановит, вернет обратно, в гостиницу или отведет домой, но впереди, насколько позволяли видеть темнота и снег, никого не было.

— Ирочка! Подожди меня, Ирочка! — закричал он и побежал дальше, глотая ртом морозный воздух. И тут же, обо что-то споткнувшись, упал лицом в снег. А когда встал и оглянулся узнать, что ему помешало, наткнулся взглядом на валявшуюся на тропинке куртку.

— Нет, — прошептал Сергей, наклоняясь, чтобы ее поднять, — нет, только не это, только не…

Но под курткой было именно то, чего он больше всего не хотел бы увидеть: его шапка и свитер, а еще — Ирочкины трусики и сапожки. Сергей не притронулся к одежде и, несмотря на мороз и снег, не стал надевать куртку. На непослушных и негнущихся ногах он пошел по тропинке по направлению к речке Покша туда, где бывший рыбак Григорий стоял с пешней в руках над замерзающей лункой…

Случай на рыбалке

— Смотри-смотри, провалилась собака!

— Эх ты, потонет бедняга…

— Да и черт бы с ней, с шавой облезлой…

— Туда ей и дорога…

— Что вы, мужики, жалко ведь псину!

Не зная, что ночной морозец укоротил клин длинной полыньи, дворняга ступила на, припорошенный снегом, тонкий ледок реки, который подло не выдержал собачьего веса.

Теперь собака барахталась среди острых ледяных осколков, сражалась за свою жизнь с врагом-течением и с врагом-холодом. Холод был не так страшен по сравнению со скоростью воды. С холодом бороться проще, привычнее. Кошмарное же течение, не давая опомниться, властно тянуло жертву в подледное царство. Вода зло бурлила, словно жаждала мщения хотя бы и этой живой твари за то, что сама находилась в плену ледяного панциря.

Собака не щадила себя. Дралась с течением лапами, хвостом, всем телом, вытянув морду, прижав уши, стараясь вцепиться зубами в толстый лед-берег, на который затем опереться лапами. Медлить нельзя, течение не станет слабее, пока есть еще силы, необходимо дотянуться до спасительной кромки льда…

Среди рыбаков, наблюдавших за происходящей драмой, наверное, больше других переживал за собаку Толик. Понимая, что в сложившейся ситуации помочь ничем не сможет: собака, ведь, не человек, ей спасательную веревку не подбросишь, да и приближаться к полынье уж слишком опасно, — он молил, бога о ее спасении.

Прошло чуть больше месяца, как у Толика на руках умер от энтерита шестимесячный спаниель. В смерти любимицы семьи, длинноухой Винни, он корил, в первую очередь, себя. Не удосужился вовремя сделать прививки.

Никогда не забудет он мучений собаки, не забудет, как смотрела она несчастными, молящими о помощи, глазами на всех, кто жалел ее. Плакали жена и дочь, плакал и сам Толик, возвращаясь из леса, где закопал, завернутую в одеяло Винни…

Раньше он не любил собак. Находил в них массу недостатков по сравнению с теми же кошками. Все изменилось, когда жена принесла домой месячного щенка, купленного на «Птичке». Чтобы покорить сердце нахмурившегося главы семьи, щенку достаточно было всего лишь пару раз лизнуть того в нос. Разве можно было не полюбить такую смешную, такую игривую, всегда бесконечно радующуюся его приходу домой, его пробуждению ото сна, всегда все понимающую и все прощавшую собаку! Тем непростительней считал Толик свое невнимание к ее здоровью…

Приехав в морозный январский день на речку с рыболовным ящиком и коловоротом, он удивился, увидев несколько человек с длинными летними удочками в руках, обступивших, источающую легкий парок, полынью. Видимо рыба держалась у этого, единственного не скованного льдом места, так как мужики умудрялись регулярно выуживать из полыньи приличных плотвиц и подлещиков.

Удачливее всех действовали два спортсменистых рыбачка, стоявших правее основной группы, в опасной близости к краю сужающейся полыньи, где вода порой захлестывала, притопленный под их тяжестью лед. Толик усомнился, было в оправданности столь очевидного риска, но когда рыбачки одного за другим поймали двух здоровенных лещей, поверил, что ради таких экземпляров и сам был бы готов пренебречь осторожностью.

Он просверлил несколько лунок вблизи берега, где замедленное течение лишь слегка сносило маленькую мормышку, и в одну из них подбросил для прикормки щепотку мотыля. Поклевки, вначале редкие, со временем участились, и увлекательный процесс рыбной ловли поглотил Толика. Его больше не заботили домашние проблемы и неурядицы на работе. Он не обращал внимания ни на сыпавшие с неба колючие снежинки, ни на мерзнувшие лицо и руки. Аккуратно насаженный на крючок мотыль и своевременная подсечка, — вот что действительно волновало его.

Время шло. Толику не было дела до окружающего мира до тех пор, пока он не заметил тощую, поджавшую совсем уж тощавый хвост, дворнягу. Она несмело подошла к нему в самый разгар клева, когда после каждого опускания мормышки на дно, кивок удочки моментально сгибался под тяжестью позарившейся на приманку рыбы. Собака заинтересованно переводила взгляд с человека на все увеличивающуюся на льду кучку полосатых окуньков, не мешая, но и не торопясь отходить. Чувство голода столь ощутимо исходило от нее, что Толику и самому захотелось срочно перекусить.

Он отложил удочку, достал из ящика небольшой термос, два бутерброда с колбасой и, отломив от одного половину, протянул собаке. Та взяла угощение не жадно, не как подачку, а с достоинством и жевала бутерброд медленно, словно деликатес. Глядя на такое отношение дворняги к еде, Толик не удержался и отдал ей вторую половину бутерброда.

«Как жаль, что собаки не умеют говорить, — подумал он, неторопливо попивая горячий чай. — Может, человеку стоит научиться по глазам читать собачьи мысли? Например, по глазам доедавшей хлеб дворняжки нетрудно догадаться, что она благодарит меня, желает добра, возможно, сожалеет, что не я ее хозяин. С другой стороны, останься я равнодушен к ее жалкому виду или обидь чем-нибудь, — сколько нелестного могли сказать ее глаза!»

Подкрепившись, Толик вновь взялся за удочку. Собака же тявкнула, словно, говоря «спасибо» и, виляя хвостом, побежала к другим рыбакам.

— Иди-иди отсюда! Проваливай, шавка! — в один голос закричали на нее «спортсменистые». — Развелось отродья бездомного — живодеров не напасешься!

Собака остановилась, не понимая, чем заслужила оскорбления. Оглянулась на Толика, посмотрела на других рыбаков, раздумывая, стоит ли теперь подходить к ним. Тем временем один из кричавших, словно мало ему было обозвать беззащитное существо, подхватил со льда затвердевший ком снега и бросил, попав собаке точно по спине. Она, взвизгнув, отпрыгнула и, понурив голову, потрусила прочь от злых людей. Тогда-то, огибая полынью, она и провалилась в ледяную воду…

Толик не мог больше пассивно наблюдать за мучениями тонувшей собаки. Достав из кармана телогрейки веревку, он поспешил к ней на помощь, ругая себя, что не сделал этого сразу, что так долго оставался лишь зрителем. На бегу, сооружая петлю, Толик решил попробовать накинуть и затянуть ее на шее, или лапе собаки, после чего выволочь на твердый лед. Он сомневался, что задуманное удастся, к тому же опасался, что и сам может провалиться. Поэтому с немалым облегчением увидел, что собака успела выбраться из полыньи сама.

На мгновение, раскорячившись на скользком краю толстого льда, царапнув его когтями, она рванулась подальше от смертельно-опасного места. Этот, спасший ей жизнь, рывок отнял последние собачьи силы. Не попытавшись даже стряхнуть с себя стекавшую воду, она улеглась на лед, чтобы хоть немного передохнуть.

Разные эмоции вызвало необычное происшествие у присутствующих рыбаков. Кто-то, не отрываясь, следивший за своим поплавком, остался равнодушен, многие радовались за дворнягу, Толик — так был просто счастлив за нее. Лишь те двое спортсменистых, наловившие больше всех рыбы, откровенно злились, что собака не утонула. И она чувствовала это.

Она кое-как поднялась на дрожащих лапах и очень долго устало отряхивалась. Потом медленно-медленно пошла, пошатываясь по направлению к прогнавшим ее рыбакам.

«Зачем она туда едет? — недоумевал Толик, продолжавший наблюдать за собакой. — Если уж более-менее прилично выглядевшая, она не заработала ничего, кроме оскорблений и побоев, то теперь — несчастная и мокрая, пугающая своей худобой, и подавно нарвется на еще большие грубость и унижения».

Но собака продолжала идти. Она приближалась к двум рыбакам, неотрывно глядя на них, и тут Толику показалось, что есть в ней какая-то скрытая угроза, что несет она опасность тем двоим, спортсменистым, и им, наверняка, не стоит с пренебрежением относиться к собаке, ругать, выискивать, чем бы швырнуть в нее поточнее, попасть побольнее.

Когда собака подошла к ним совсем близко, те, как по команде, нагнулись за твердыми снежными комками. И почему-то как раз в этот момент льдина, до сих пор казавшаяся прочной, вдруг треснула по дуге, отделив двух рыбаков от основного льда, и сразу раскололась на мелкие кусочки. Люди ухнули в воду, подняв фонтан брызг, окунулись с головой в неожиданно жуткий холод и вынырнули через бесконечно долгие секунды с сумасшедшими растерянными глазами.

Остальные рыбаки ахнули и закричали разом:

— Спасай! Тонут! Быстрее, помогите им! Выгребай против течения, а то затянет!

Все засуетились, не предпринимая, однако каких-либо осмысленных действий. Лишь Толик рванулся к барахтающимся в воде людям с веревкой наготове. Он бежал и видел, как один рыбак, в очередной раз погрузившись с головой под воду, не вынырнул больше, и что у второго, отчаянно махавшего руками, еще оставался шанс выбраться, дождись он помощи.

Еще Толик видел собаку. Слышал и видел, как она зарычала, как ощетинилась мокрой шерстью, и как притопнула лапой на тянувшуюся к спасительному льду, руку тонувшего. А потом собака повернула голову, посмотрела на Толика, и он, уже изготовившийся бросить веревку слабеющему человеку, замер, напоровшись на глаза ее. Он прочел в глазах дворняги всю ее жизнь-боль, все невысказанные обиды, всю жажду мщения плохим людям за свою бездомную собачью судьбу. И он понял просьбу-приказ не мешать акту возмездия, столь редко справедливо свершающемуся, и подчинился, безвольно опустив руки. Он и дворняга уставились в глаза друг другу, а рыбака, тщетно сопротивлявшегося течению и тяжести намокшей одежды, неумолимо затянуло под панцирь льда.

Река приняла две человеческие жизни, и собака, удовлетворенно тявкнув, побежала прочь, покинув ошеломленного Толика. Рыбаки что-то кричали ему, а он, уронив не понадобившуюся веревку, глядел вслед дворняге, как ни в чем не бывало, виляющей своим тощавым хвостом.

Рыбаки ловили рыбу…

Утром меня разбудил телефонный звонок. Я не услышал обычного приветствия Максима и его неизменного вопроса: «Как сам?», не было и традиционных максовых шуточек, и, наверное, я долго бы терялся в догадках, кто говорит, если бы мой лучший друг сразу не представился.

— Дмитрий, это Максим. Ты вчерашнюю вечернюю газету читал?

— А что случилось?

— Прочитай. На первой странице внизу. Заметка называется «Найден у проруби», — и, не дав мне возмутиться, какого черта он звонит в такую рань, Максим повесил трубку.

Зевая и потирая кулаками глаза, я пошел вынимать газету из почтового ящика. По выходным так редко удается поспать вдоволь. Получается, что в рабочие дни спишь больше. А по субботам и воскресеньям я обычно встаю ни свет, ни заря и отправляюсь на рыбалку…

Вот и в прошлую субботу я тоже поехал половить рыбку. В тот день мне позвонил Зверьев и сообщил, что его контора выделила автобус, который ровно в полночь с площади Белорусского вокзала отправляется на Вазузское водохранилище, и что у них есть три свободных места. Даже не спрашивая, во сколько эта поездка обойдется, я сразу попросил забронировать места для меня и моих друзей.

На Вазузу приехали затемно. Последние километра два автобус, свернув с накатанной дороги, тащился по полю, рискуя в любой момент нырнуть в какую-нибудь занесенную снегом яму. Водитель, сам заядлый рыбак, предпочитал застрять, чем идти лишние пятнадцать минут.

Остановился автобус на самом берегу. Все приступили к раннему завтраку, но мы с Максимом и Сашкой сразу убежали на лед.

Я повел ребят в залив, который заприметил еще в прошлом году. Запомнился мне он своей необычностью. С берегов залива над скованной льдом водой нависали старые темно-зеленые разлапистые ели, некоторые деревья давно уже рухнули, многим предстояла такая же участь в недалеком будущем. Запомнилась мне и особенная тягучая тишина, царившая там. Если бы не отличный клев, я бы, наверное, и не подумал привести друзей в это жутковатое место.

Лед в заливе был нетолстый. Мы быстро собрали коловороты и насверлили сразу много лунок, после чего присели на рыболовные ящики, чтобы перевести дух. Светать только начинало.

— Неплохо бы и выпить, — предложил Максим, — а то вдруг после некогда будет.

Мы достали бутылку, сваренные вкрутую яйца, соленые огурчики и черный хлеб с салом. Яйцо я предпочитаю разрезать на четыре дольки, посолить каждую и, не торопясь, по одной их есть. Соленые огурчики — это всегда очень вкусно, а черный хлеб с салом на морозе, да под водочку — вообще прекрасно!

Выпили мы по три маленьких стаканчика. Оставшееся убрали. Полные энергии, в прекрасном настроении взялись за удочки, оборудованные для блеснения, и начали поиск хищника.

Интересная это вещь — отвесное зимнее блеснение. Особых премудростей оно не требует и с мотылем возиться не надо. Опускаешь блесну на дно, приподнимаешь ее сантиметров на пятнадцать и периодически взмахиваешь удилищем, наблюдая за сторожком. Если он вдруг дернется — значит, клюнуло. Сразу подсекаешь, вытаскиваешь из лунки окунишку, не мешкая, снимаешь его с крючка и продолжаешь ловлю. Главное — найти стайку рыбы, и тогда за улов можно не волноваться…

Сначала клев что-то не заладился. Я нашел уловистую лунку и взял четырех окуньков, но следующий сорвался, и на этом поклевки прекратились. У Максима по блесне долбила какая-то мелочь, и он никак не мог ее подсечь. А Сашка зацепил самую лучшую блесну то ли за пенек на дне, то ли еще за что-то и сколько ни возился, пытаясь ее достать при помощи отцепа, ничего не помогало. Потом посильней потянул за леску, и она лопнула.

Сашка расстроился и заявил, что блеснить больше не станет. Он достал удочку с вольфрамовой мормышкой-бусинкой и принялся аккуратненько играть ею у самого дна. Тут-то клев у него и попер! Одного за другим таскал он окуней, не обращая внимания ни на мороз, ни на возню с мотылем.

Правда, у нас с Максимом поклевки тоже участились, но у Сашки на мормышку окуни попадались крупнее, чем на наши блесны, хотя по всему должно быть наоборот. Как ни старались мы и ни злились, Сашка все равно нас облавливал, к тому же ему начали попадаться и плотвички.

Плотвичкам Сашка очень радовался и сразу опускал их в металлический кан.

— Вы как хотите, — сказал он, а я буду жерлицы ставить. Вот только побольше живцов наловлю.

У нас с Максимом тоже были с собой жерлицы, но уж очень не хотелось с ними возиться: расставлять их, живца ловить и так далее. Сашка же в отличие от нас не ленился, и вскоре пять заряженных жерличек были расставлены на одной линии перпендикулярно берегу.

Мы думали, что после этого он снова начнет блеснить, но не тут-то было — Сашка опять побежал с мормышкой под берег.

Но прошло несколько минут, и он стал жаловаться на отсутствие клева. Зато нам с Максимом наконец-то подфартило! На глубине три с половиной метра начался настоящий жор. Почти после каждого взмаха удилищем следовала поклевка, и горбачи один крупнее другого оказывались на льду. В азарте мы забыли про все на свете. И вдруг услышали Сашкин вопль на всю Вазузу: «Мужики, помогите! Багор давайте! Быстрее!»

Максим сразу бросился к своему ящику за багориком, а я к Сашке побежал. Вижу — тащит он что-то тяжелое.

— Не торопись, Александр, — говорю я ему. — Сейчас Макс багор принесет, подмогнем.

А Сашка, может, и рад бы поторопиться, да не может. Медленно-медленно подтащил он свою добычу ко льду, а завести в лунку не получается. Тогда он, не дожидаясь Максима, держа левой рукой натянутую леску, окунул правую в лунку. И тут же заорал благим матом! Я даже вздрогнул от неожиданности и успел подумать, что, скорее всего, укололся окуневым плавником. Сашка же, не переставая орать, вытащил руку из лунки, и мы с подбежавшим Максимом увидели, что на пальцах его висит что-то непонятное, черное.

Сашка тоже это увидел, аж визгом зашелся и бешено затряс рукой. Черное от его пальцев отцепилось и упало на лед. Только тогда мы поняли, что наш дружок умудрился на свою мормышку рака поймать!

Рак был крупный, черно-зеленый, с маленькими злыми глазками, угрожающе шевелящимися длинными усиками и огромными клешнями. Одной из этих клешней он и прищемил Сашкины указательный и средний пальцы. Прищемил сильно, до крови.

Мы удивились необычностью произошедшего. Бывает, что летом раки попадаются на крючок, но зимой…

Несколько мгновений рак лежал не шевелясь. Потом вдруг стал быстро передвигаться, семеня тоненькими ножками. Это было так интересно, что мы не сразу сообразили, что рак приближается к лунке. Только в самый последний момент, когда он уже готов был бултыхнуться в воду, Максим успел наступить на лунку валенком. Натолкнувшись на препятствие, рак поднял обе клешни и цапнул ими надетую на валенок резиновую калошу.

— Во дает! — восхитился Максим. Он наклонился и отвесил агрессивному животному увесистый щелбан точно между глаз. Клешни разжались, и рак повалился набок.

— Негодяй, — сказал Сашка, облизывая кровоточащие пальцы. Он поддал рака ногой, и тот, кувыркаясь, отлетел метра на два.

— Осторожнее, мужики, — сказал я. — Вы его так убить можете.

— На морозе он в любом случае через несколько минут копыта отбросит, — сплюнул красную слюну Сашка.

— Вот гад, — воскликнул Максим. — Он мне калошу испортил!

— В таком месте и не заклеешь, придется новую покупать, — посочувствовал я, увидев два глубоких пореза.

Мы окружили неподвижно лежащего рака. Мне стало его жалко. Возможно потому, что я был единственный, кому рак пока не причинил никакого ущерба.

— Слушай Александр, — обратился я к другу, — подари мне этого бедолагу. Я его домой отвезу, в Москву.

— Куда ты его сейчас-то денешь?

— В кан посажу.

— А как же мои живцы? — возмутился Сашка.

— Что живцы? На жерлицы все равно поклевок нет. А если понадобится, то живца я быстро поймаю. Свеженького.

— И что же ты в Москве с ним сделаешь? На «Птичку» продавать понесешь?

— Зачем! — возмутился я. — Посажу его в ванну. Пусть живет как в аквариуме. Кормить его буду. Курицей. И каждый день воду менять.

— Ну ладно, — сдался Сашка, — можешь забирать рака вместе с канной. Только смотри, чтобы он в твоей ванне дырку не сделал, как в Максовой калоше.

Довольный, я вытащил из кана плотвичек, добавил в нее воды и аккуратно опустил рака. Он был какой-то квелый. Или успел уже замерзнуть, или никак не мог очухаться после удара ногой.

Мы возобновили ловлю в заливе. Сашка наконец-то отложил мормышку и вместе с нами стал блеснить окуня. Клев немного поутих, но все равно был неплохой.

Приблизилось время обеда. Я предложил до окончания ловли больше не пить, но ребята мои слова проигнорировали. В результате мы выпили всю оставшуюся водку и, конечно же, прилично захмелели. Особенно Максим. Про рыбалку он и думать забыл, зато развел прямо на льду огромный костер и все пытался выпросить у меня рака, чтобы поджарить его и съесть. Я на его уговоры не реагировал, и тогда Максим решил рака напоить. Вытащил бедное животное на лед и стал пихать ему в морду наполненную водкой пробку. Рак нервно пятился, а Максим все пихал и пихал и, в конце концов, вылил водку на его голову…

К автобусу мы вернулись одними из последних. Как выяснилось, уловы у всех были хорошими, а Зверьев один поймал больше, чем мы втроем, и выглядел, в отличие от нас, бодрым и веселым.

— Вот так-то, Макс, ловить надо, — сказал я с упреком, — меньше надо на льду водку пить!

— Нет, Димон, — возразил он, — пить надо больше и чаще. А в том, что мы маловато рыбы поймали, рак виноват.

Вспомнив о подарке Сашки, я полез в ящик и увидел, что вода в кане, где сидел рак, сверху покрыта льдом. «Ну и ничего страшного, — подумал я. — Ничего с этим злодеем не сделается». Автобус тронулся, я облокотился на Сашкино плечо, закрыл глаза и сразу заснул.

Очнулся я у подъезда своего дома, поддерживаемый Максимом, который растирал мне снегом лицо.

— Отстань от меня, псих ненормальный, — сказал я и, не попрощавшись с другом, пошел домой. Завалившись в квартиру и собрав последние силы, разделся-разулся, вытащил из ящика пакет с рыбой и пяток окуньков отдал моей кошке Феде, а остальное убрал в холодильник. Федя окуньков слопала за шесть секунд и давай мяукать — еще просит. Я полез в ящик за каном, она туда же свой нос сунула, да вдруг как шарахнется в сторону! Спина выгнута, шерсть дыбом, хвост дрожит, глаза круглые.

— Успокойся, Феденька, — говорю. — Я тебе дружка привез — рака.

Но Федя еще больше ощетинилась, убежала в комнату и залезла под гардероб. Вот дура, как мышей ловить, так это, пожалуйста, а какого-то рака испугалась.

В ванной я поставил кан под струю горячей воды, чтобы лед побыстрее растаял. Потом, не в силах долго ждать, перевернул кан и стал стучать ею по краю ванны, пока все не вывалилось. Тут я увидел обломок рачьей клешни, вмерзший в льдинку и самого рака, одноклешневого и, несмотря ни на что, — живого.

Рак довольно шустро пополз к сточному отверстию, наверное, рассчитывая через него удрать, но оно, конечно же, было слишком мало.

— Не повезло тебе, бедолага, — сказал я, закупоривая отверстие и включая холодную воду. — И в неволю попал, и инвалидом сделался.

Дождавшись, когда вода поднялась сантиметров на двадцать, я закрыл кран и отправился спать. Думал, что усну, как только доберусь до кровати, но не тут-то было. И икота меня одолела, и мутить начало, и голова разболелась. Пришлось пить анальгин, димедрол, еще что-то, после этого я все равно ворочался Бог знает сколько времени…

Проснувшись, я чувствовал себя ненамного лучше. К тому чуть не проспал на работу. Обычно после звонка будильника я в полудремотном состоянии продолжаю нежиться в постели, пока меня окончательно не добуживает Федя. Она запрыгивает на кровать и ненавязчего начинает лизать мне шею. Щекотно. Здесь уж деваться некуда — приходится вставать и первым делом кормить мою подлизу. Но в то утро кошка, хоть и спала у меня в ногах, своими обязанностями пренебрегла, из-за чего я убежал из дома не побрившись и не позавтракав.

Как назло, начальник попросил задержаться и поработать еще пару часиков. В перерыве я пообедал в заводской столовой и успел сбегать в магазин — купить пачку пельменей и пару бутылок пива. Вернувшись домой, первым делом открыл одну бутылку и жадно ее осушил. Только после этого обратил внимание, что Федя, всегда радостно встречавшая меня у двери, на этот раз осталась лежать на кровати.

— Уж не заболела ли моя кошка? — подумал я, беря ее на руки и относя на кухню. Достав из холодильника окуней, наложил ей полную миску, но Федя любимое свое лакомство понюхала, нехотя сжевала одну рыбешку и сбежала обратно в комнату на кровать.

— Ну и Бог с ней. Пускай себе лежит — поправляется.

Зайдя в ванную комнату помыть руки, я сначала удивился, почему в ванне налита вода. Потом рака увидел — все вспомнил.

— Эй, — говорю, — а клешня-то твоя где, сожрал что ли? — но присмотревшись повнимательнее, обнаружил, что обломанную клешню рак своим телом накрыл и как бы охраняет. Я хотел, было взять его в руки, но только воды коснулся — представил себе прокусанную калошу, Сашкины пораненные пальцы и моментально трогать рака расхотелось.

Уставился я на него, а он на меня своими малюсенькими глазками. И тут на меня нашло что-то, накатило. Такое чувство возникло, будто должен я немедленно доставить рака в то самое место, откуда привез. То есть в тот самый мрачный залив на Вазузском водохранилище. И что должен я опустить его в ту же лунку, откуда рак был выловлен. Прямо наваждение какое-то.

Потом отшатнулся от ванны и как бы очнулся. С тех пор на рака старался не смотреть и в ванную комнату заходить как можно реже. Я совсем бы туда не совался, если бы в моей квартире санузел был раздельный, а так, волей-неволей, иногда приходилось рака навещать.

После ужина читал любимых Стругацких. Все вроде бы нормально было. Вечер как вечер. Но чувствовал я себя чуточку не так, коряво как-то.

Когда спать лег, и вовсе маята одолела. Стоило только глаза закрыть, как передо мной появлялся рак с одной клешней. И виделся он мне постоянно меняющим свой облик: то окраску изменял и делался либо рыже-красным, словно вареным, либо мертвецки сине-белым, то становился огромным, величиной с сенбернара, а клешня его, обломанная, будто сама по себе передвигалась и казалась такой угрожающе-кошмарной, что просто жуть…

Не знаю, сколько времени я так мучился, но все же отрубился. А посреди ночи проснулся от короткого, пронзительно-неприятного взвизга. Я аж подскочил на кровати. Очень страшно стало. Кое-как ночник нащупал, включил, смотрю — Федя моя в угол забилась и вся дрожит.

— Феденька, — говорю, — сволочь, ты что орешь? Ну-ка иди ко мне.

Кошка, поджимая переднюю лапу, медленно подошла к кровати, кое-как на нее запрыгнула и к моему боку прижалась — как приклеилась.

— Ты где лапку-то повредила? — спросил я, гладя ее. — И почему такая мокрая, в ванну к раку что ли лазила? Может, он тебя и цапнул своей клешнищей?

Но дверь в ванную комнату была закрыта — я ее всегда закрываю. Посмотрел на будильник — пятый час. Я чертыхнулся, выключил свет и с мыслью, что в квартире происходит что-то непонятное, уснул, обнявши дрожащую Федю.

Утром единственным моим желанием было как можно скорее уйти из дома. Когда, собравшись, я открыл входную дверь и уже ступил за порог, Федя, неподвижно пролежавшая на кровати, вдруг стремглав проскочила мимо меня на лестничную площадку и, прихрамывая, побежала вниз. Я бросился за ней, но кошка успела вслед за выходившей из дома женщины прошмыгнуть на улицу и там запрыгнуть в открытое окно подвала.

Вообще-то Федя — кошка домашняя. На улицу я ее не отпускаю. Она и сама улицы боится. То, что она добровольно покинула родное жилье, меня очень удивило и огорчило. Но времени искать ее у меня не было.

На поиски ее я отправился сразу после окончания смены. Долго бродил по подвалам дома, шугая наглых крыс и пачкаясь в грязи, потом забрался на чердак, но все было напрасно. Пропала моя кошка.

Расстроенный, я пошел к Максиму, но дома его не застал. Потом долго блуждал по московским улицам, не переставая думать о Феде. Почему же все-таки она так рака испугалась? Может, недоброе почувствовала и от этого недоброго сбежала?

— Выбросить надо рака, вот что! — внезапно решил я. — Отнести куда-нибудь подальше и выбросить на помойку.

И почему нельзя было додуматься до этого раньше? Прошло всего двое суток, как рак появился в моей квартире, но с тех пор я перестал чувствовать себя в ней хозяином. Ведь не упроси я Сашку подарить мне его, наверняка все было бы нормально. Сидел бы сейчас на мягком диване, «глядя в телевизор», как поет Гребень, попивал пивко и поглаживал любимую кошечку.

Домой я вернулся с твердым намерением сразу исполнить свой замысел: отнести рака на помойку. Не разуваясь и не снимая куртку, вошел в ванную и… И все! Увидев рака, я сделался другим человеком. Все во мне словно перевернулось. Из грозного властелина я превратился в жалкого раба, вместо того, чтобы, не церемонясь, выбросить рака на мороз, мне захотелось слезно молить его о прощении…

Внешне рак ни в чем не изменился. После моих ночных видений даже показалось, что он немного уменьшился. Но при всем том исходила от него какая-то неумолимая сила, заставляющая ощутить себя таким ничтожеством и подлецом, что выть от стыда хотелось.

Вялым и безвольным покинул я ванную. Кое-как разделся, помыл на кухне руки, без аппетита поужинал и с затуманенной головой лег спать.

Вряд ли когда-нибудь мне удастся забыть ту ночь. Спал я совсем мало. Может, часа два, может и того меньше. Все остальное время пытался разуверить себя в невозможности происходящего. Но это происходило вновь и вновь. Я слышал, как дверь в ванную с легким скрипом медленно открывается, и через несколько томительных секунд видел выползающего из коридора огромного рака с одной клешней. Черный и мокрый, он приближался к кровати и протягивал ко мне отвратительно шевелящиеся усики. С каждого усика стекала вода и тяжелыми каплями падала на одеяло, в которое я что есть силы впивался зубами, чтобы не закричать от ужаса. Рак поднимал клешню, она оказывалась перед моими глазами, и я не мог оттолкнуть ее из-за страха, что пальцы будут тут же перерублены этим кошмарным живым орудием. Когда клешня уже готова была сомкнуться и раздавить лицо, я орал что есть мочи, и сразу все пропадало.

Я лежал, тараща глаза в темноту, обессиленный и мокрый от пота. Но как только переставал слышать удары своего бешено колотящегося сердца и более-менее успокаивался, дверь в ванную открывалась снова.

Рак размером с крупную собаку появлялся из коридора, и его маленькие глазки словно пронзали меня насквозь. Я вдруг оказывался на льду Вазузского водохранилища темной морозной ночью. Путь мой лежал в залив, где недавно ловил с друзьями рыбу. Единственной моей ношей был рак, которого я держал перед собой на вытянутых руках.

Но не я нес рака. Нет! Это он, вцепившись единственной клешней в мои окоченевшие пальцы, тянул меня в залив. Мы оказывались в том мрачном месте, и я пытался сбросить его в лунку, но рак не отцеплялся. Он погружался в ледяную воду, утягивая мою руку за собой, и я не в силах был сопротивляться. Отчаянный крик оглушал мертвую тишину залива и всего водохранилища, и мою, погруженную во мрак, квартиру…

Звонок будильника, наверное, спас меня от сумасшествия. Включив свет, я увидел, что часть одеяла и подушка пропитаны непонятно откуда взявшейся влагой. Может, я плакал во сне? Но какими же страшными должны быть сны, чтобы излить столько слез!

Решение пришло как бы само собой. Я торопливо оделся, достал из рыболовного ящика кан и налил в него воду. Зайдя в ванную, быстро схватил неподвижного рака, намочив при этом рукав куртки, и бросил его в кан.

Не прошло и десяти минут, как я стоял перед дверью Сашкиной квартиры.

— Забирай своего рака, — сказал я, вручая другу кан.

— Зачем он мне? — зевнул не успевший еще окончательно проснуться Сашка.

— Не знаю. Свари, если хочешь. Он живой еще, только клешня обломилась. Она тоже тут лежит.

Сашка заглянул в кан, потом молча, уставился на меня, наверное, силясь сообразить, что же в действительности я от него хочу и не разыгрываю ли.

— Ну ладно, Санек, мне на работу пора, — сказал я и ушел.

Я ушел, передав своему другу кошмар! Зачем я сделал это? Почему не выбросил проклятого рака в какой-нибудь сугроб? Может, что-то независящее от меня заставило поступить именно так?

Вечером, вернувшись с работы, я обнаружил на половичке перед дверью мою любимую кошку. Нашей обоюдной радости не было предела. Вдоволь наевшись, рыбы, соскучившаяся Федя, вместо обычного послеобеденного возлежания на кровати, продолжала бегать за мной по пятам по всей квартире. Только в ванную комнату она не пошла. Остановилась на пороге и недоверчиво так принюхивается.

— Не бойся, дурочка, — сказал я, — нет здесь никакого рака. Теперь ты в квартире снова полновластная хозяйка.

Я и сам бояться перестал. Настроение отличное, никаких тягостных мыслей. И спал нормально, без снов.

На следующий день под вечер позвонил Сашка.

— Слушай, Димон, ты за раком ничего странного не замечал? — осторожно поинтересовался он.

— Нет, ничего, — как ни в чем не бывало соврал я. — Рак как рак. А что случилось?

— Да так, ничего особенного, — разочарованно сказал Сашка и повесил трубку.

«Ну что я мог ему рассказать? — подумал я, уставившись на телефон. — Не пересказывать же свои ночные галлюцинации. И вообще — он сам рака поймал, пусть сам с ним и разбирается».

Но отговорки эти не могли вытеснить из моей души неприятнейшего чувства предательства. Я должен был все рассказать Сашке, пусть и, рискуя показаться непонятым и даже смешным…

Обычно по пятницам Максим и Сашка приходят вечером ко мне, чтобы попить пивка и обсудить планы на субботу и воскресенье. На этот раз Максим пришел с пивом, но без Сашки.

— Представляешь, Дмитрий, — сказал он, раздеваясь, — меня Александр даже на порог не пустил!

— А в чем, собственно, дело? — как бы удивившись, спросил я, предчувствуя, однако, что Максим произнесет сейчас слова, которые мне меньше всего хотелось бы услышать.

— Не знаю в чем дело, — продолжал возмущаться он. — «Ты, — говорит, — Макс, ко мне не заходи. Занят я, — говорит». Чем он там может быть занят?

Я только пожал плечами. Максим достал из сумки одну бутылку «Клинского», открыл ее и приложился к горлышку.

— Какой-то Сашка странный был. Словно пришибленный. И весь мокрый почему-то.

— Мокрый?

— Ага, — Максим сделал еще пару глотков. — Я говорю: «Ты что, белье стираешь?» — А он: «Да, стираю». — И дверь перед самым моим носом захлопнул.

— Нет, Макс, белье он никогда в жизни не стирал. За него это всегда мамаша делает.

— Ну, и черт с ним, — махнул рукой Максим. — Ему же хуже. У тебя там, Димон, с прошлого раза, вроде бы, вобла осталась?

Я принес двух копченых лещей и мы, болтая о том — о сем, стали пить бутылку за бутылкой. На рыбалку в выходные решили не ездить — слишком холодно было, градусов тридцать мороза. Сидели мы долго. Но вопрос, мучивший меня весь вечер, я задал, только когда Максим собрался уходить.

— Может быть, Сашка из-за рака не согласился с нами пиво пить?

— Какого рака? — не понял Максим.

— Которого он на Вазузе поймал.

— А-а-а, — вспомнил Максим, — того самого, что мне галошу испортил? Так он же тебе его подарил.

— Правильно, подарил. Рак у меня в ванне жил. А позавчера я его обратно Сашке отнес.

— Ну и в чем дело?

— Понимаешь, — замялся я, — когда рак у меня жил, мне всякая чертовщина мерещилась. И Федя на улицу убежала…

— Так вот же Федя твоя, на кровати спит, — кивнул Максим в сторону мирно дремлющей кошки.

— Она вернулась только после того, как я рака Сашке всучил. А когда рак дома жил, Федя сама не своя была — зло чуяла. Я тоже сам не свой ходил. Знаешь, какие меня кошмары преследовали? Чуть не свихнулся!

— Эх, Димон, — ухмыльнулся Максим, — говорил же я тебе, что пить надо больше и чаще!

Я открыл, было, рот, чтобы ему возразить, но понял, что нормальный человек вряд ли мог бы серьезно воспринять чепуху, которую я только что молол…

Суббота пролетела незаметно. Встал я поздно. Немного побаливала голова, но после выпитой большой кружки крепкого чая — прошла. Весь день я безвылазно просидел дома. Даже по телефону ни с кем не разговаривал.

Сегодня воскресенье. После звонка Максима, я сходил на лестничную площадку за газетой и прочитал заметку, о которой он говорил. Прочитал несколько раз, отказываясь верить тому, что в ней написано. И вот уже в который раз я набираю номер телефона моего друга Сашки. Набираю, чтобы снова услышать длинные гудки. Набираю в тщетной надежде, что гудки прервутся, и мой друг Сашка наконец-то снимет трубку…

«Найден у проруби»

О трагедиях на рыбалке в зимнее время читатели узнают довольно часто. Причиной их обычно бывает неосторожное поведение на льду. Рыбаков уносит в море на отколовшихся льдинах; одиночки тонут в полыньях; переезжая реки и водохранилища, проваливаются под лед автомобили, владельцы которых не всегда бываю достаточно расторопны, чтобы вовремя покинуть обреченное детище.

Случай, произошедший сегодня на Вазузском водохранилище, необычен и загадочен. Рыбаки, передвигавшиеся в поисках уловистых мест, обратили внимание на человека, продолжительное время лежавшего на льду. Подойдя ближе, они увидели, что человек лежит, уткнувшись лицом в снег с опущенной в лунку правой рукой. Самым ужасным для потрясенных свидетелей этого происшествия стал момент, когда они приподняли уже окоченевшее тело. Рука, окунутая в лунку, оказалась полностью лишенной кисти. Один из рыбаков успел заметить, как с искромсанного кровавого обрубка руки отвалился и плюхнулся обратно в лунку рак с одной клешней…

Барбусы обожают тараканов

Запах никуда не делся. А Сергей Нестеренко исчез. Испарился из закрытого помещения с зарешеченным окном, оставив на полу свою безразмерную одежду, ботинки, пистолет, ключи от сейфов…

Я должен был сменить Нестеренко на посту дежурного по инкассации в десять утра, но звонок перепуганного начальника заставил примчаться на работу ни свет ни заря. Я подошел к зданию банка одновременно с приехавшим нарядом милиции, вместе с ними слушал сбивчивый рассказ охранника о ночной вахте, вместе осматривал дежурку, сейфы с оружием и пустыми инкассаторскими сумками. Все было нормально, ничего не пропало. За исключением самого дежурного.

По высказанной ментами версии, Нестеренко переоделся из инкассаторской формы в цивильное и подался к какой-нибудь бабенке. А охранник его уход проспал. Очень логичная версия, если не учитывать, что дверь в дежурку была заперта изнутри…

Сергей устроился в инкассацию недавно, сразу занял должность дежурного, и я оказался его сменщиком. Мужик он был ничего: толковый, непьющий, документы держал в образцовом порядке. Единственно, что меня корежило — запах исходящий от этого огромного жиртреста. Уж очень сильно Нестеренко потел, и кислый аромат его тела витал в дежурке каждую мою смену.

Запах чувствовался и сейчас, поздно вечером, когда работа закончилась, инкассаторы разъехались по домам, а в банке остались только я и охранник. Да еще рыбки в аквариуме. И тараканы, которые вскоре начнут выползать из щелей.

Нестеренко, в отличие от меня, никогда ночами не спавший в дежурке, любил чудить. Отлавливал тараканов, насаживал на крючок миниатюрной удочки, забрасывал необычную насадку в аквариум и рыбачил. Это надо было видеть: гигант, едва удерживающий удочку в жирных пальцах, склонившийся над аквариум, затаивший дыхание и впившийся глазами в поплавок! Самым примечательным было то, что весь свой улов Сергей съедал! Чистил суматранских барбусов (которые просто обожали клевать на тараканов) зажаривал на сковородочке со множеством специй и гурманил.

На следующее дежурство он приносил новых барбусов, купленных в зоомагазине, чтобы ночью предаться любимому развлечению. М-да, похоже, минувшей ночью с рыбалкой у него не сложилось…

Я открыл личный ящик сменщика. Сковородочка и рыбацкие причиндалы лежали на месте. Тараканы тоже присутствовали. Я прихлопнул ладонью самого медлительного, и бросил в аквариум. В следующую секунду полосатая рыбешка схватила его поперек туловища и заглотила. За первым тараканом последовал второй, третий, десятый… Ненасытные барбусы сворой набрасывались на насекомых, а мне начало казаться, что неповторимый запах исчезнувшего дежурного усилился. Или так пахнут раздавленные тараканы?

Несмотря на истребление, рыжих тварей становилось вокруг все больше и больше. Я уже не убивал их, а смахивал в кулак и бросал в аквариум живьем. Барбусы устроили настоящую жировку, и у попадающих в воду тараканов не было шансов спастись.

Лишь один, самый крупный, увернулся от набросившейся рыбины, вскарабкался на стекло и побежал вверх. Я попытался щелчком сбить шустрого рыжего обратно, но тот вцепился лапками в палец и словно приклеился.

Мне захотелось поближе рассмотреть эту цепляющуюся за жизнь тварь, но кажется, с моими глазами, или мозгами что-то случилось. Вместо усатой тараканьей морды оказалось многократно уменьшенное лицо Сергея Нестеренко!

Запах кислятины резко усилился. Не мешкая, я опустил палец с тараканом в воду и с визгом выдернул обратно. Таракан с лицом дежурного улетел за спину, а на моем кровоточащем пальце повис суматранский барбус. Я затряс рукой, тщетно стараясь стряхнуть рыбину, ринулся к двери, но дорогу преградила громоздкая фигура, похожая на человеческую, только слепленная из сонмища шевелящихся тараканов. От которой так разило потом, что впору противогаз надевать.

Шевелились не только тараканы, но и сама фигура, вдруг шагнувшая вперед. Я настолько опешил, что даже не попытался увернуться от трубоподобных рук, схвативших меня за горло, запрокинувших голову назад, в аквариум. Минуту назад я скармливал тараканов рыбам, похоже, тараканий монстр решил отомстить.

О пистолете в поясной кобуре я вспомнил, когда барбусы принялись грызть мои, оказавшиеся в воде уши. Треск лопнувшего аквариумного стекла заглушил грохот выстрела. Хлынувшая вода растворила ноги тараканьего монстра, оставшаяся фигура бесформенной массой осела на пол. Я выронил пистолет, но, к счастью, не упал, лишив себя участи трепыхающихся на полу рыбок, вокруг которых образовались огромные тараканьи клубки. Раздалось омерзительное чмоканье, и запах, запах!

Я пнул ближайший клубок, тараканы разлетелись, оставив на полу обглоданный рыбий скелетик. Остальные клубки распались сами, но тут же начали соединяться в лежащую человеческую фигуру. Я прыгнул на полчище рыжих тварей и принялся их топтать, топтать…

Топтать до тех пор, пока не увидел под своими ногами тело Сергея Нестеренко. Жирное тело с множеством кровоточащих ран, из которых один за другим вылезали и словно нашкодившая шпана разбегались врассыпную по щелям тараканы…

Царевич Павел

Ночь

Павел не ожидал, что все окажется так просто.

Перелез через забор, перешагнул через пару грядок с клубникой, постучался в окошко… и ставни сразу распахнулись. Показавшаяся в проеме Маша, приложила свой тонкий пальчик к губам, им же недвусмысленно поманила Павла. Еще сегодня утром он мог об этом только мечтать.

Бесшумно залезть в окно было делом трех секунд. Девушка так же бесшумно притворила окошко и задернула его тюлевой занавеской, сквозь которую лунный свет хорошо освещал маленькую, скромно обставленную комнатушку. В углу стояла тумбочка с телевизором, два стула с изогнутыми спинками, у одной стены — застеленная кровать и над ней — большое овальное зеркало, у другой — письменный стол с торшером, стопкой тетрадей и глубокой тарелкой, на дне которой… сидела лягушка, уставившаяся на Павла выпученными глазищами. Неужели, та самая?

Он с удивлением перевел взгляд на Машу, но она лишь молча ему подмигнула и кивнула на лягву. Только при более пристальном рассмотрении, Павел увидел, что у земноводной твари на голове сидят сразу три комара с разбухшими от высосанной крови брюшками. В его представлении лягвы считались настоящими истребителями этих мелких насекомых, но чтобы вот так безнаказанно позволять им сосать кровь из себя!

Утро

…Утром комары едва не зажрали самого Павла! Он проснулся по будильнику, заставив себя отказаться хотя бы еще минутку понежиться в постели, поспешил к рукомойнику и, взбодренный студеной водой, взял чехол с рыбацкими снастями, рюкзачок и отправился на старые озера, что были за околицей. Пока шел, жужжащие вампиры докучали не так сильно, зато, когда остановился на берегу озера и принялся собирать спиннинг, сто раз пожалел, что дома не обрызгался какой-нибудь предназначенной для комаров отравой.

Всего озер было три, и соединялись они небольшими протоками, но только на верхнем имело смысл ловить на спиннинг, среднее было слишком закоряжено, почти всю поверхность нижнего покрывал зеленый слой ряски.

Местные называли эти озера прудами, но какие же это были пруды, если в верхнее впадал небольшой ручеек, вытекавший из нижнего уже речушкой, еcли в них водились не только караси, лини и плотва, но и окунь, и щука. Пруд имелся посередине поселка — почти идеально круглый, неглубокий, грязноватый и сильно захламленный, что не мешало ребятне в нем купаться, а рыболовам всех возрастов часами просиживать на берегу, в надежде поймать парочку крупных красных карасей, вместо которых обычно ловились лишь ротаны, да и то размером с палец.

Павлу же всегда по душе была рыбалка активная, чтобы не сидеть на одном месте, а побродить по берегу, забрасывая блесенку, рассчитывая соблазнить на поклевку бойкого окушка, либо зубастую красавицу-щуку.

Под занудное пение комарья он начал ловлю в самом верховье чистого озера по привычной схеме: сначала делая забросы довольно крупной блесны вдоль своего берега, затем — веером — под берег противоположный, где из воды торчали черные коряги. Между этих коряг у него и произошла первая поклевка. Спиннинг в руках дернулся, Павел машинально подсек, но тяжесть на другом конце снасти появилась лишь на мгновение — щука не засеклась. Судя по оставленному на воде буруну, зубастая была приличных размеров.

Дрожащими руками Павел повторил заброс в то же место. Блесну повел совсем медленно, надеясь, что теперь у щуки будет возможность не только ее цапнуть, но и поглубже заглотить в свою огромную пасть. Надежда не оправдалась. Более того — из-за медленной проводки блесна опустилась к самому дну и зацепилась за корягу. При всем умении и старании отцепить ее не получилось и пришлось тянуть леску на себя, пока не оборвалась.

Неудачным оказалось начало рыбалки. И щуку не поймал, и одну из лучших блесен оборвал. Задерживаться на этом месте не стал — пусть все успокоится, а потом можно будет сюда вернуться.

Нельзя сказать, что ходить по берегу было комфортно. Сапоги проваливались почти по колено в темную вязкую жижу, постоянно приходилось следить за тем, чтобы спиннинг не зацепился за ветви ольшаника, либо за кусты, ну и, конечно же, комары никуда не делись. Правда, их стало меньше, возможно, потому, что солнышко потихоньку начало припекать, или же свою лепту внесли раскричавшиеся лягушки. Лягушки, кстати, стали орать так, что вообще заглушали все остальные звуки, но это в любом случае было лучше, чем комариное жужжание.

Меж тем, неторопливо обходя озеро и делая заброс за забросом, Павел сумел поймать трех окуньков, а затем и щучку — пусть не такую крупную, какая сошла, но все равно достойную того, чтобы оказаться на сковородке и быть обжаренной с репчатым лучком, а потом с аппетитом съеденной.

Мест, где можно было соблазнить на поклевку еще не одну щуку и тех же окуней, на озере хватало. Но чем дальше, тем больше Павлу хотелось вернуться туда, где начинал ловлю. Противоположный берег, на который он перешел по узкому мостку над вытекающим ручейком, был более высоким и твердым, здесь вполне можно было обойтись без болотных сапог. Как и обошелся рыбачок, которого Павел почти догнал при подходе к одному из симпатичных омутов.

На нем были кроссовки, светло-зеленый спортивный костюм и классическая рыбацкая широкополая шляпа, в руках — пара бамбуковых удочек и ведерко. Радовало, что это не спиннингист и значит — не конкурент, огорчало — что он займет хорошее место раньше Павла. Но не бежать же с ним наперегонки!

Под ногой что-то хрустнуло, рыбачок обернулся, не сбавляя шага, и Павел увидел, что на самом деле при подходе к заветному омуту его опередила молодая симпатичная девушка. Он открыл рот, собираясь поприветствовать, но тут ее шляпа, зацепившаяся за ветку, полетела на землю, а по плечам рыбачки рассыпались длинные русые волосы, — как раз такие Павлу нравились больше всего. И цвет глаз, под которые так удачно подходил ее светло-зеленый костюм, ему всегда нравился в женщинах. А еще он ценил в прекрасной половине человечества улыбку.

Рыбачка, похоже, улыбаться не собиралась. Наоборот, сердито хмыкнула, подняла шляпу, развернулась и пошла своей дорогой. Слова приветствия застряли у парня в горле, а в мыслях промелькнуло, что будь на ней вместо кроссовок туфли, и произойди встреча в каком-нибудь бальном зале, она непременно топнула бы напоследок ножкой…

Ночь

…В своей комнатушке Маша совсем не казалась сердитой. На ней было легкое платьице, волосы серебрились в свете полной луны.

— Я думала, не придешь, — прошептала она.

— Как можно было не прийти! — Павел осторожно взял ее за талию, почему-то не опасаясь возможного отпора.

Девушка подалась вперед и положила руки ему на плечи. Неужели, все так просто? Ее губы оказались влажными и властными, а поцелуй — жарким. Павел сильней прижал Машу к себе, и она ненадолго позволила ему дать волю рукам. Потом решительно отстранилась и посмотрела в глаза.

— Хочешь продолжения?

— Очень сильно хочу. Ты разве не чувствуешь?

— Продолжение будет, но лишь при одном условии.

— Чтобы я дал какую-нибудь клятву?

— Нет. Тебе всего-навсего надо поцеловать вот эту лягушечку…

Утро

…Лягвы разорались со страшной силой. Возможно, еще и потому, что Павел с девушкой беспокоили земноводных своими передвижениями. Однажды, рыбача на Москве-реке под Звенигородом, Павел был сильно заинтригован то и дело резко усиливавшемуся кваканью лягушек в прибрежных камышах, — они вдруг одновременно все словно с ума сходили. Причина такого «сумасшествия» открылась, когда, бредя вдоль берега, он увидел норку, занятую своими делами. Симпатичный зверек тоже увидел человека и тут же шмыгнул в кусты, оставив на земле лягушку — без головы. Наверное, пришедшие на озеро рыбаки тоже казались угрозой лягушачьему племени?

В детстве у Пашки и его друга Генки ненадолго появилась такая забава. Они сделали рогатки, набирали мелких камней и ходили на пожарный пруд, где расплодилось целое сонмище лягушек. Друзья соревновались в точности стрельбы по беззащитным тварям. И тот и другой стреляли метко, счет жертвам переваливал десятка за три, покуда квакать оставалось практически некому. Пашка и Генка посетили тот пруд всего три раза — на третий, не успели они появиться на берегу, как лягвы, словно по команде, затихли и попрятались в тине. Генка предложил затаиться и подождать, когда они вылезут подышать, и тогда их всех перебить, но Пашке почему-то сразу расхотелось охотиться. Он вдруг понял, что поступает нечестно — лягвы не имели шансов защититься, спасением для них было лишь подводное царство.

Уже тогда, в десятилетнем возрасте, Пашка обожал рыбалку, но терпеть не мог подводную охоту. Заядлым подводным охотником был Виталий — сосед по московской квартире. Бывший моряк, обладающий отменным здоровьем, Виталий занимался подводной охотой и летом, и зимой. Он показывал отцу Пашки фотографии своих трофеев, рассказывая, как это сложно подолгу находиться под водой, какие опасности поджидают охотников и тому подобное. Пашка не встревал в разговоры взрослых, но на языке всегда вертелся вопрос, даже не вопрос, а замечание, суть которого была такова, что все подводники, словно из-за угла подло стреляют в ничего не подозревающую рыбу, не оставляя ей никаких шансов на спасение. Рыболовы — дело другое, они только приманивают рыбу насадкой или блесной, и у нее есть выбор — сожрать ее или самой быть пойманной и съеденной. К тому же оставался шанс сорваться с крючка, либо его оборвать. Другими словами, рыболовы — честные игроки, подводные охотники — беспринципные убийцы.

Так или иначе, но Пашка после третьего похода на пожарный пруд охотиться на лягушек прекратил, да и рогатку куда-то забросил, и с тех пор в руки ее не брал…

А девушку-то с волосами как у русалки Павел знал. Нет, они не были знакомы, но еще прошлым летом он заприметил ее на танцплощадке, все хотел подойти и пригласить на танец, но так и не решился. Однажды, случайно увидев на улице, проследил за ней до самого дома, который примостился на окраине старой части поселка, но опять-таки познакомиться не осмелился. Знать бы, что она увлекается рыбалкой — другое дело, был бы изначальный повод, о чем говорить…

Рыбалка, как таковая, стала для Павла, не то чтобы неинтересна, но потеряла яркость, что ли. Вернее, в составляющие: он сам — его спиннинг — водоем и потенциальный трофей вмешалась симпатичная рыбачка. Вмешалась так, что Павел начал больше думать не о точности забросов, а о том, как бы снова ее увидеть, познакомиться, если получится — назначить свидание…

Но для этого должна была быть причина. Любая, пусть даже, высосанная из пальца. А, может быть, и вполне прагматичная. К примеру, поинтересоваться, нет ли у девушки лишнего пакета для рыбы, типа, сам по забывчивости не прихватил из дома запасной, а тот, что был — порвался. Отличная мысль! Только бы еще рыбу нормальную поймать.

Иногда с Павлом такое случалось — не успевал он додумать мысль, что вот сейчас, после точного заброса, сразу же после нескольких оборотов катушки, произойдет поклевка, как именно это и происходило. Произошло и сейчас! Блесну атаковала щука, и довольно крупная. Он действовал мастерски: подсек, тут же, почувствовав серьезное сопротивление, слегка ослабил фрикционный тормоз, но не сильно, хорошо зная, что щука, дай ей полную волю, может рвануть в спасительные коряги.

Щука рванулась, и Павлу пришлось прижать указательным пальцем прокручивающуюся шпулю, — очень вовремя. Рыбина оказалась резвой, почувствовав, что-то, мешающее движению, выпрыгнула из воды и затрясла головой. Иногда такой прием становился для хищницы спасительным, — приманка вылетала из широко раскрытой пасти, но только не в этот раз. Щука с громким всплеском шлепнулась обратно в воду, а полчища лягушек, которые, вроде бы, на несколько мгновений притихли, вновь начали ор, еще более громкий.

Заострив на этом внимание, Павлу стало интересно: если допустить, что лягвы реагируют на противоборство рыбы и человека — за кого именно они переживают. Ведь щука была их естественным врагом и при случае пожирала земноводных с не меньшей жадностью, чем рыбешку. Человек — пришел и ушел, а щука живет по соседству постоянно. Что если разоравшиеся лягвы хотят, чтобы одним подводным врагом стало меньше?

Павел даже улыбнулся, расслабляясь, и тут же спохватился, — щука быстро поплыла прямо на него, спиннингист ускорил подмотку катушки, однако леска потеряла натяжение, рыба, вильнув хвостом, ринулась в гущу коряг и тут же в них застряла. До потенциального трофея осталось рукой подать, но Павел хорошо знал, что дно в этом месте топкое — залить забродные сапоги можно уже в шаге от берега, поверхность воды здесь была покрыта ряской, под которой скрывалось множество коряг.

Меж тем лягушачий хор все усиливался, и под это фортиссимо спиннингист ступил-таки в воду, сделал шаг, все глубже погружаясь, — второй, с немалым трудом — третий. Протянул руку к показавшемуся среди ряски щучьему хвосту, зная, что дотрагиваться до него бессмысленно, что хватать рыбину надо за голову — сверху. Для этого нужно было сделать еще хотя бы полтора шага. Удалось сделать лишь один — опорная нога резко и глубоко погрузилась в ил, теряя равновесие, Павел схватился за торчащую из воды корягу, уже предвкушая, что она обязательно обломится…

На сухой берег выбрался мокрый, грязный, но больше всего — злой. Не столько из-за того, что, когда он бултыхался, щука оборвала леску и была такова, что теперь придется долго приводить в порядок и одежду, и спиннинг с катушкой, тоже извазюканные, сколько потому, что в таком виде нечего было даже думать показываться на глаза ловившей неподалеку девушке. Хорошо хоть поблизости на берегу имелся родник с кристально-чистой водой, к которому Павел и направился.

Но тут же остановился, настороженный повисшей над озером непривычной тишиной. Лягушки, словно по команде, перестали квакать, о себе напоминали лишь комары, да и то скромненько. Мелькнула бредовая мысль, мол, расстроились земноводные, что щука спаслась, мол, обиделись лягвы на незадачливого рыболова. И вторая мысль — не менее бредовая, мол, а ведь было бы прикольно, если на самом деле так оно и есть…

Ночь

…— Поцеловать эту лягушечку? — надеясь, что ослышался, переспросил Павел.

— Ну да, — пожала плечами Маша. — А что тут такого?

— Как, э-э-э… что такого?

— Ну, ты же помнишь сказку про царевну-лягушку? Он выпустил стрелу, которая улетела в болото и которую подобрала лягушка. И когда он ее поцеловал, лягушка превратилась в писаную красавицу…

— А зачем мне еще одна красавица, когда ты самая, что ни на есть царевна? — нашелся Павел и вновь обхватил Машу за талию.

Она оказалась не такой уж податливой, как всего лишь пару минут тому назад, но он проявил настойчивость, и Маша подыграла — Павел принял эту игру, все больше и больше возбуждаясь. Снятое через голову платьице, отбросил на кровать, туда же попытался увлечь девушку, но она ловко увернулась, да еще и подножку ему подставила. Из-за чего вместо кровати Павел оказался на полу, неслабо приложившись плечом о ее спинку.

Боль улетучилась, когда он, обернувшись, увидел, что Маша расстегивает бюстгальтер. В лунном свете это выглядело завораживающе. Павел даже усомнился, не снится ли ему сон?

— И чего же ты ждешь? — прошептала, оставшаяся совсем без одежды девушка.

Нет, не сон! Павел вскочил на ноги, рванул ворот рубашки, Маша, улыбаясь, потянула руку к пуговице на джинсах. С ума сойти!

— Не торопись! — остановила она Павла, когда он вновь попытался увлечь ее на кровать. — А как же выполнение условия?

— Условия?!

— Сначала ты должен поцеловать лягушечку…

— Да, — не стал спорить и о чем-то спрашивать Павел. Подумаешь — лягву поцеловать! Сейчас он согласился бы исполнить и еще более нелепое условие.

Лягушечка все так же сидела на дне глубокой тарелки, только комары с ее головы куда-то делись — может, улетели, а может, она их языком слизнула, — неважно. Наклонившись к лягве, уставившейся на него выпуклыми глазами, Павел увидел, что в одной лапке у нее зажата вилка. Обычная алюминиевая вилка с одним обломанным зубчиком, которой лягва вдруг ткнула его прямо в нижнюю губу…

День

…Прежде всего, Павел подставил под тонкую струйку родниковой воды, падающий в озеро с невысокого берега, катушку, строгий механизм которой не допускал попадания в нее даже мельчайших частичек грязи. Только потом скинул сапоги, стянул штаны, носки и принялся их отмывать. Вообще-то к подобным процедурам Павел давно привык. Бывало и хуже. Просто очень уж не вовремя пришлось этим заниматься. Что подтвердилось, когда поблизости раздалось недовольное:

— Эй, кто там плещется! Всю рыбу распугали!

Павел узнал голос рыбачки. Отвечать не стал, но шуметь постарался потише. Он не знал, продолжать ли рыбалку. Дело было не в сырой одежде — солнышко пригревало все сильнее, и простудиться он не боялся. Просто день как-то с самого утра не заладился, и настроение у Павла все больше и больше портилось.

Наконец-то отмывшись, одевшись и обувшись, он все-таки привязал к леске новую блесну с красной шерстинкой на тройнике и пошел в обратную сторону. Ту, первую клюнувшую щуку все-таки стоило попытаться соблазнить на поклевку еще разок…

Рыбачку с удочкой в руках, устроившейся на старом пне, он увидел все у того же симпатичного омута. Хотел пойти мимо, но в это время девушка вытащила из воды серебристую рыбешку, которая, сорвавшись с крючка, упала ей за спину в траву. Девушка ловко схватила прыгающего карасика — с ладонь и, конечно же, заметила остановившегося Павла.

— Поздравляю! — сказал он, как можно приветливей.

— Спасибо, — она поправила съехавшую набок шляпу.

— На хлеб ловите?

— Почему — на хлеб? На мотыля, — пожала плечами симпатичная рыбачка.

— Мотыля в Москве купили? — удивился Павел.

— Почему — купила? Сама намыла в нижнем озере…

— Серьезно? — Павел удивился еще больше. Он лишь однажды в детстве наблюдал, как отец добывает мотыля. Отец забрасывал в воду ведро на веревке, вытаскивал его, полное черного ила, в котором копошились ярко-красные личинки комара. Тогда это занятие показалось ему не очень приятным. А тут — девушка сама намыла!

— А что тут такого… — вновь пожала плечами рыбачка и, опустив карасика в ведерко, взялась за удочку.

— Поклевывает? — отбросив стеснения, Павел подошел к ней и заглянул в наполненное водой ведерко.

— Не особо, — хмыкнула она.

— Ничего себе — не особо! — он аж присвистнул, глядя на лениво шевелящих в ведерке крутобоких карасей, среди которых только что пойманный был самым мелким. — Да вы же меня обловили.

— А ты чего поймал? — заинтересованно обернулась она.

— Да так, мелочевку. Зато одна щука кила на три сошла, и еще одна — леску оборвала.

— Ну да, ну да…

— Не верите?

— А ты бы поверил, если бы я сказала, к примеру, что поймала золотую рыбку, которая обещала исполнить три моих желания?

— Тебя, как зовут? — немного помолчав, спросил он.

— Маша.

— Очень приятно. А меня — Павел.

— И мне — приятно…

Ночь

…— Молодец, хвалю, — услышал Павел незнакомый голос и открыл глаза.

Вцепившись в спинку кровати, Маша смотрела на него с нескрываемым отвращением. Что-то с ним было не так. Вспомнив про зеркало на стене, Павел повернул голову и увидел отображение женщины — тоже обнаженной и очень красивой. В одной руке у нее была вилка, на раскрытой ладони другой сидела лягушка. Своего отображения в зеркале Павел почему-то не видел. Зато чувствовал, что ему очень холодно. А то, на чем он сидит, было вообще ледяным. Сидит?

Перед глазами появилась вилка с одним обломанным зубцом. Он посмотрел в зеркало — женщина, нацелив вилку на лягушку, слегка ткнула ее в грудь. Павел содрогнулся от удара, захотелось срочно убраться из этой комнаты, но он вдруг понял, что не может сдвинуться с места — что-то держит ноги. В зеркале лягушка на ладони женщины нелепо дергалась — ее лапы были зажаты между пальцев.

— А теперь лягушечку должна поцеловать ты, — сказала женщина, на что Маша поморщилась и зажала рот руками.

— Должна, — властно повторила женщина, шагнула к ней и поднесла ладонь с лягушкой к Машиному лицу. — Ну же, целуй!

Маша покорно опустила руки и сложила губки бантиком…

Утро

…Поплавок задрожал и чуть притопился, Маша выждала пару секунд и коротким рывком сделала подсечку. Кончик удилища согнулся под тяжестью рыбы, леска стала нарезать круги на воде, но Маша действовала уверенно, без лишней суеты, и вот уже очередной карасик оказался у нее в руках, а затем — в ведерке.

— Тебе бы в рыболовных соревнованиях участвовать, — первое место обеспечено, — сказал Павел.

— Шутишь? — Маша быстро насадила на крючок мотыля и аккуратно забросила точно в то место, где только что была поклевка.

И тут же из воды рядом с поплавком высунулась голова лягушки. Поплавок чуть качнулся — лягушка мгновенно его атаковала.

— Вот, лягва дает, — усмехнулся Павел. — Хорошо не проглотила поплавочек.

— Эти лягвы достали меня уже, — пожаловалась Маша. — Поплавок-то красный, вот они на него и бросаются, думают, что съедобный.

— А мне кажется, они больше на движение реагируют. Хотя, красное и для рыб считается раздражающим фактором.

— И главное — сделать ничего нельзя. Не удочкой же по ним дубасить — так всю рыбу распугаешь…

Поплавок стронулся с места, медленно погружаясь, лягушка прыгнула на него — то ли собираясь схватить ртом, то ли ударить лапками. Маша запоздало подсекла, вытащила из воды пустой крючок и чертыхнулась.

— Может, лягва специально такое вытворяет, чтобы ты рыбы меньше поймала, — сказал Павел.

— Опять шутишь…

— Нет, а ты представь лягушачью логику. В озере плавают щуки, которые питаются и лягушками, и рыбой. Неизвестно, кто из них вкуснее, но, чем больше в воде будет рыбы, тем меньше щука съест лягушек и наоборот. Логично?

— Фантазер, — насаживая тонкими пальчиками на крючок нового мотыля, Маша наконец-то улыбнулась.

— Подожди, не забрасывай, — сказал Павел. — Хочу проверить.

Поудобнее взяв спиннинг, он плавно бросил блесну, целясь в обнаглевшую лягву. Та прыгнула блесне навстречу, как на врага и, зацепившись за один из крючков тройника, повисла, раскорячившись.

— Ой! Есть! — одновременно вскрикнули Маша и Павел.

— Ей, наверное, больно.

— Нечего было мешать рыбу ловить.

— Освободи ее!

— Щас, щас, — Павел с некоторой брезгливостью вытащил крючок из пробитой лапки и бросил необычный трофей к ногам Маши.

Лягва квакнула. Подпрыгнула, замысловато развернувшись к Павлу задом, к Маше передом. Вновь квакнула, словно что-то спрашивая.

— Да, — ни с того ни с чего сказала Маша и посмотрела Павлу в глаза. — Ты придешь ко мне в гости сегодня ночью?

— Приду, — кивнул он.

— Мой дом…

— Я знаю, где твой дом…

Ночь

…Она уже успела натянуть платье и теперь его расправляла, и Павел пожалел, что не открыл глаза минутой раньше. Хотя, чего жалеть — без одежды он ее уже видел. Кого — её?

Та, что повернулась к Павлу лицом, была не Маша. Перед ним стояла та самая женщина, отражение которой он видел в зеркале. Обнаженная красавица, державшая на раскрытой ладони лягушку. Теперь на ней было то самое платье, которое он снял с Маши. А где Маша?

— Где Маша? — спросил он у незнакомки.

— Да вон, — небрежно кивнула она в сторону окна.

Павел не без труда поднялся на ноги. Маши в комнате не было, зато на подоконнике сидела лягушка. Он перевел взгляд на незнакомку.

— Ты до сих пор не понял? — хмыкнула она.

— Тебя, как зовут? — немного помолчав, спросил он.

— Царевна Жанна.

— Царевна, говоришь…

— А ты теперь — царевич.

— Царь, царевич, король, королевич, — вырвалось у него.

— Очень хорошо, что вы двое так вовремя пришли на мое озеро, — сказала Жанна.

— Почему?

— Да потому что завтра луна будет уже не такая полная, как сегодня ночью…

…Павел не понимал, почему и зачем идет рядом с Жанной по ночным улицам. Ноги сами несли, и он не мог ни остановиться, ни повернуть назад. Да он и не хотел останавливаться или поворачивать. Он просто знал, что должен выполнить волю царевны Жанны, вот и выполнял.

Она молчала с тех пор, как приказала ему одеться и следовать за ней. Он тоже молчал, покорно напяливая джинсы, застегивая рубашку, вылезая за ней в окно. Сидевшую на подоконнике лягушку Жанна прихватила с собой и теперь несла ее на вытянутой руке, на раскрытой ладони, словно вот-вот собираясь ее кому-то вручить. От царевны ощутимо веяло холодом…

Павел никогда не бывал на озере ночью. В свете полной луны оно показалось сказочным. Тишина нарушалась лишь жужжанием комаров, но почему-то пить кровь они не решались, лишь кружили над головами. Жанна привела его на то самое место, где Маша ловила карасей, а он подцепил на крючок лягушку. Все так же с вытянутой рукой она присела на пенек, на котором сидела Маша, и уставилась на воду. Павел встал рядом, не понимая, чего ждет и чего хочет царевна.

— Если хочешь, чтобы Маша вновь стала сама собой, ты будешь должен целовать всех, кто вылезет на берег, до тех пор, пока не поцелуешь ее, — наконец-то сказала Жанна очень тихо. — Не бойся, еще раз ты не превратишься, так и останешься человеком. Что, царевич, готов целовать своих подданных?

У Павла слова застряли в горле. К чему готов? К тому, чтобы целовать всех, кто вылезет на берег? Он уставился на спокойную воду, в которой отражалась полная луна, и не заметил, как Жанна взмахнула рукой. Крутящаяся в воздухе лягушка пролетела с десяток метров и приводнилась с громким всплеском. И только сейчас Павел до конца осознал, что на самом-то деле это была не обычная лягушка, а превращенная Маша, и теперь, чтобы вновь стать девушкой, ей необходимо доплыть до берега, а ему — ее поцеловать.

Он видел, что она и в самом деле поплыла к нему. Но поплыла не только она. Гладкая поверхность воды вдруг стала бугристой, каждой бугорок был лягушачьей головой, таких бугорков было много, очень много, и все они двигались в его сторону. Вот уже первая лягушка выбралась на берег у самых его ног, еще одна, еще, еще…

— Ну же, царевич, приступай! — сказала Жанна с той же властной интонацией, с которой приказывала Маше целовать лягушку, то есть его самого.

Он живо представил, что вот сейчас поднимет и поцелует первую попавшуюся лягву, и вместо нее появится женщина или мужчина. Он будет целовать их одну за другой, и на берегу будет появляться все больше и больше людей. Когда очередь дойдет до Маши, их может оказаться сотня и даже больше. Что они станут делать — лягвы в образе людей, среди нормальных людей?! Нечего им среди нас делать!

Павел резко наклонился и поцеловал в губы не успевшую отвернуться Жанну. В тот же миг на пеньке вместо женщины появилась лягва. Она громко заквакала, и остальные лягвы, успевшие выбраться на берег и продолжавшие плыть принялись ей вторить, отчего у Павла заложило уши. Он вытер рукой губы, ставшие холодными от прикосновения с царевной Жанной.

Но была ли она на самом деле? Может, ему все, происшедшее в комнате у Маши просто привиделось?

Выбравшиеся на берег лягвы окружили его и пенек внушительным стадом, квакая и хаотично прыгая. Лягва на пеньке тоже прыгала — от его края до края, разворачиваясь в полете и с каждым прыжком — все выше и выше. А что если она изловчится и в прыжке дотронется до его губ? Этого еще не хватало!

Павел вдруг с ужасом обнаружил, что не может сдвинуться с места — таким плотным стало лягушачье стадо вокруг ног. К тому же громоздившихся друг на друга лягв становилось все больше. В очередной раз подпрыгнувшая на своем пеньке царевна, достигла уровня его груди. Решившись, Павел поймал ее на лету. Медлить не стал, поудобнее перехватил Жанну за заднюю лапу, раскрутил и с силой запулил подальше от берега.

— Эй, подданные, ну-ка всем скопом — вперед, за своей царевной! — рявкнул он, перекрывая кваканье.

Лягушачий гвалт мгновенно стих, а в следующее мгновение лягвы, резво принялись прыгать обратно в воду и наперегонки плыть по направлению к расходящимся на середине озера кругам.

— Надо же, — только и сказал на это Павел.

И тут заметил, что на берегу осталась одна единственна лягва. Задрав морду, она глядела на него выпученными глазами. Маша?

Павел присел на корточки и, аккуратно взяв лягву за туловище, поднес к лицу. Целовать или не целовать? Сразу два комара с громким жужжанием спикировали на голову земноводной твари, впились хоботками в кожицу. Он сильно на них дунул, лягва моргнула, комары улетели, и тут же Павел почувствовал, как принялись кусать его, — в голову, плечи, руки.

Рискнуть или не лучше не рисковать? Жанна вполне могла обмануть, сказав, что он больше не превратится. Или, когда она была в женском обличие, он бы не превратился, а теперь… А если он держит не Машу в обличие лягвы, а еще одну царевну?

Царевич Павел, значит…

Он повернул голову, — из воды на него смотрели сотни лягушачьих глаз. Смотрели молча, словно гипнотизируя. Он потянулся к лягве губами. Не дотянулся, вдруг почувствовав, как сильно замерзли пальцы, держащие одну из своих подданных. И вновь, глядя в ее выпученные глаза, задался вопросом — целовать или не целовать?

Кнопка

Я задержался на крыльце, пропуская в дом знакомых и незнакомых попутчиков, с которыми всю ночь добирался до заповедника на тихоходной шаланде. Объемистый рюкзак оттягивал плечи, в одной руке я держал прочный тубус со снастями, в другой — открытую банку пива, которую собирался допить, чтобы не нести в помещение.

В глаза бросилось объявление о предстоящих соревнованиях, приколотое к двери кнопками с белыми выпуклыми шляпками, написанное почему-то каллиграфическим почерком. Все правильно — пять команд, из них две местные, в течение трех дней будут доказывать свое мастерство в умении ловить рыбу.

Над дверью, удерживаемый такими же кнопками, висел большой лист бумаги с каким-то потускневшим изображением. Задрав голову, я пригляделся и различил детали — они буквально на глазах приобрели четкость и яркость. Эта была довольно-таки искусно написанная картина. Большую часть занимало небо, и в нем вели бой сразу несколько самолетов. Не старинных и не современных, а, скорее, из фантастических фильмов. Пересекались, судя по всему, лазерные лучи, кто-то заходил кому-то в хвост, а кто-то, оставляя за собой дымящийся шлейф, стремительно снижался к зеленеющему на горизонте леску. На ближнем плане, на берегу живописной речушки выделялась бревенчатая изба со слегка покосившимся крыльцом, резными наличниками, высокой печной трубой и… стоящая на курьих ножках — такие рисуют в сказках про Бабу-Ягу. Деталей на картине проявлялось все больше и больше. Я вдруг разглядел, что курьих ножек не две, как обычно, а несколько пар, а избушка больше похожа на длинный барак.

Зажмурившись, приложился к пивной банке и, делая последний, самый большой глоток, услышал, как по ней что-то звонко щелкнуло. Чуть не поперхнувшись, вновь посмотрел на картину, нижний правый угол которой оказался слегка загнут — видимо, кнопка отскочила. Только ни на полу, ни на ступеньках крыльца я ее не нашел…

Поселили нас в одной просторной комнате на двенадцать мест, из которых все кроме одного успели занять друзья-соперники. Мне досталось самое дальнее от входа место, кстати, самое мое любимое — не терплю, когда мимо туда-сюда шастают все кому не лень. Народ неспешно раскладывал вещи, а у каждого рыболовных причиндалов хватало выше крыши. Организаторы соревнований специально не дали характеристику водоема, где предстояло рыбачить, поэтому пришлось тащить с собой все, что может понадобиться. К примеру, если один из туров запланирован на топком берегу реки, то необходимо было обувать высокие забродные сапоги; если же ловля предстояла с обрывистого берега, то требовался подсачек с выдвижной ручкой, чтобы поднимать крупную рыбу из воды не на тонкой леске, а в прочной сетке; если собирались ловить не с берега, а на лодках, с собой необходимо было брать, как минимум три спиннинга, другого типа подсачек, кукан, ну, и так далее по списку…

Однако на то мы и считались профессиональными спиннингистами, чтобы все это иметь в своем арсенале. Еще хотелось бы познакомиться с так называемыми «местными» командами, с которыми, как все мы хорошо понимали, предстояло основное соперничество. Пока ночью плыли на шаланде, до меня, полусонного, доносились чьи-то слова, что одна из команд целиком состоит из каких-то гномов, она, собственно, так и называлась «Мастер-гном»; а в другую входили исключительно женщины, что было, как минимум, интригующе. Хотя, не исключено, что все эти разговоры мне просто прислышались…

— Мужики, так с кем мы бодаться-то будем? — отвечая моим мыслям, спросил кто-то на всю комнату.

— А какая тебе разница? — тут же откликнулся Бердск, мой давний приятель и товарищ по команде.

Приехавшая на базу дюжина рыболовов-спортсменов, изначально была разбита на четверки, то есть на три команды с условными названиями: «Парамон», «Янычар» и «Человек». В последнюю команду входили я, Бердск, а также многократный чемпион по спиннингу Женька Голубев и с еще один мой старый знакомый, полковник в отставке, всеми уважаемый Вызырь-Тызырь, назначенный капитаном «Человека». Из «янычаров» я хорошо знал Геннадия Вакиридзе и Длинного, из «парамонов» — только Мишеля; остальных либо просто встречал на соревнованиях, но водку с ними не пил, либо вообще увидел впервые только накануне вечером, при посадке на шаланду, когда сам уже лыка не вязал…

Как я понял, всех нас пригласил участвовать в этом турнире некий Спартак — богатенький спонсор, обещавший помимо халявного участия в интересных соревнованиях в заповедных местах, дорогущие призы, сувениры и всякие там фуршеты-банкеты. Ну и прекрасно! Чего, собственно еще, помимо славы, может желать азартный рыболов?

— Есть очень большая разница! — продолжая разбирать вещи, я узнал по голосу Вакиридзе. — Одно дело облавливать проверенных бойцов, таких, как господин Вызерь-Тызерь…

— Ага! Обловил один такой, — отозвался наш капитан.

— И другое дело, — продолжал Вакиридзе, — перехлестнуться с темными лошадками. А вдруг они грязно играют? Как проверить? Насколько я понял, судей с нами на водоеме не будет, значит и контроля нема. В таком случае — что же это за соревнования?

— Тогда зачем ты на предложение господина Спартака согласился? Тебя разве неволили? Соревновался бы себе на родных водоемах, с теми, в ком уверен.

— А, может, мне, Лыжник, захотелось твою морду увидеть, — ответил Вакиридзе. — Кстати, у команды «Парамон» кто капитан?

— Да я, я, — ответил Лыжник. Посмотрев на него, я вспомнил этого рослого крепыша, с которым пересекался на каком-то чемпионате. — Лучше скажи, какой у нас общий план? Когда завтракать будем, когда соревноваться?

При упоминании о завтраке меня слегка замутило. Ну не ем я по утрам, какие бы деликатесы не подавали.

— А действительно, — обратился ко всем Вызырь-Тызырь, — кто в курсе предстоящего расклада?

Возникла пауза. Похоже, никто толком ничего не знал.

— Мужики, а вы обратили внимание… — начал, было я, собираясь рассказать о необычной картине, но тут на крыльце послышались тяжелые шаги, дверь в наше помещение распахнулась, и на пороге появился… гном.

То есть, низкорслый, бородатый мужик неопределенного возраста, быстрым взглядом оглядевший нашу компанию и подскочивший к самому из всех высокому. К Длинному, превосходившему его по росту не меньше, чем в два раза.

— Ты? — гном свирепо ткнул пальцем Длинному в пупок.

— Чего? — уставился тот на коротышку из своего поднебесья.

— Нет, не ты, — Констатировал неожиданный гость, а возможно, и хозяин. И вновь, бегло осмотрев недоумевающих рыбаков, устремился прямиком ко мне.

Я, конечно, не такой длинный, как Длинный, но все-таки оказался гораздо выше гнома. А он, остановившись передо мной, поднял толстый указательный палец, однако тыкать в меня не стал, замер на мгновение и торжественно произнес:

— Пять тысяч долларов!

— Чего? — опешил я точно так же, как только что Длинный.

— Верни кнопку на место и получишь пять тысяч долларов.

— Кхым! — выдавил я из себя. — Вы про что, уважаемый?

— Ты с этим не затягивай! — неожиданно перешел на крик гном. — Срочно верни кнопку и приходи во второй барак. Спросишь Спартака. Там я с тобой рассчитаюсь!

И гном так же стремительно, как появился, выскочил из комнаты.

— Кто-нибудь, что-нибудь понял? — нарушил молчание Вакиридзе.

— Я так понял, что в воздухе неожиданно запахло баблом, — потер руки Лыжник, глядя на меня. — Какая-такая кнопка?

Ответить я не успел, так как дверь снова распахнулась, но на этот раз на пороге возникла женщина. Молодая, высокая, длиннолицая, с орлиным носом и орлиным взглядом, одетая в ярко-красное платье, волочившееся по полу. Она уставилась на меня карими глазами, и сразу стало понятно, что это ведьма. Хотя бы потому, что внутри у меня все начало переворачиваться, мелькнула мысль о выпитым некачественном пиве, и этим пивом меня тут же начало выворачивать. А вместе с пенящейся гадостью на пол посыпались кнопки с былыми выпуклыми шляпками. Я рухнул на колени, продолжая блевать кнопками, причем обычного размера их было немного, в основном — совсем крохотные кнопочки, словно несколько родителей и целая гурьба детишек.

Вокруг поднялась суета, крики заглушали топот и грохот, но почему-то никто не пытался мне помочь хотя бы словом. Потом как-то разом все стихло. Отплевываясь и утирая слезы, я осмотрелся. В комнате остались только я и она, ведьма в ярко-красном платье. Не исключаю, что найдется немало мужчин, которым по вкусу именно такие типажи, но я к ним не отношусь.

— Ты соберешь и отдашь мне это, — указала она пальцем на плавающие в блевотине кнопки. — И получишь за все… две тысячи долларов!

— Нет! — возразил я, переводя дыхание. — Спартак обещал заплатить намного больше.

— Кретин! — выпалила ведьма. — Какой же он кретин! Никогда нельзя откладывать…

И в это время на улице возник шум. Вернее, усиливающийся с каждым мгновением гул. Который, кажется, очень не понравился разъярившейся женщине. Крикнув что-то неразборчивое, она бросилась вон из дома. Я поспешил за ней и замер на крыльце, едва не сверзившись со ступенек.

От нашего дома, кто куда, в панике рассыпались рыбаки. Ведьма словно в одном затяжном прыжке стремительно плыла над землей по направлению к строению, на которое я раньше не обратил внимание. А теперь обратил — это была та самая избушка-барак на курьих ножках, изображенная на картине. Не про нее ли говорил Спартак? Наверное, про нее. Я увидел гнома, высунувшегося из печной трубы и прижавшего к плечу арбалет, прицеливаясь в небо.

Где высоко-высоко, в какофонии стремительно нарастающих и так же спадающих звуков кружили два летательных аппарата. Назвать их самолетами не поворачивался язык: слишком короткие они имели крылья и корпус, а хвоста в привычном моем понимании не имели вовсе, однако демонстрировали такие выкрутасы, что не верилось, как такое вообще возможно. При этом один аппарат был полностью черного цвета, другой — бирюзового. Они не стреляли друг в друга, но, несомненно, вели ожесточенный бой.

Это стало тем более ясно, когда противники, одновременно заложив крутые виражи, понеслись навстречу друг другу. Лобовая атака? Да!!!

Никто не отвернул. Лишь за миг до столкновения бирюзовый едва заметно качнулся и, видимо, поэтому оказался буквально распорот корпусом черного. Глаза ослепил магниевый всполох. Но я заставил себя напрячь зрение, чтобы увидеть, как победитель, сделав очередной вираж, начал пикировать на избушку, стоящую на курьих ножках. К которой не менее стремительно подлетала ведьма в ярко-красном платье.

Дверь в избушку распахнулась перед самым ее носом. Без всякого маневра ведьма влетела внутрь, и почти сразу высунувшегося из печной трубы гнома Спартака что-то резко сдернуло вниз. А в следующее мгновение по трубе ударил тонкий нестерпимо-яркий луч, и она превратилась в облако густой пыли.

Черный летательный аппарат, слегка чиркнул брюхом по растущему облаку, взмыл в небо, кувыркнувшись, завис метрах в пятидесяти над землей, поворочал тупым рылом и выпустил еще один тонкий луч, но не по избе, а по живой мишени, другими словами — по бегущему человеку.

Я узнал в нем Вызыря-Тызыря и успел подумать, что вот-вот лишусь капитана своей команды. Но ошибся — еще быстрее, чем луч с неба бегущего настиг другой луч, метнувшийся со стороны окутанной пылью избушки. Настиг и вмиг образовал вокруг Вызыря-Тызыря что-то вроде мутноватой сферы. От которой луч, выпущенный из черного аппарата, срикошетил вверх словно пуля от бетонной стены.

Еще один луч из черного аппарата, теперь направленный в Лыжника, точно так же наткнулся на сферу, успевшую образоваться вокруг него мгновением раньше. И тут, продолжая один за другим выпускать лучи по бегущим в разные стороны людям, аппарат резко пошел на снижение. Прямо на меня!

В мельчайших деталях я увидел сразу все: как возникают вокруг Вакиридзе, Женьки Голубева, Бердска и других рыболовов мутноватые сферы; как ударяют и рикошетят от них лучи; как из окутанной пылью избушки вылетает ведьма в красном платье; как вслед за ней выбегает гном с арбалетом в руках…

Спартак что-то кричал, но за воем стремительно падающего черного аппарата я ничего больше не слышал. Зато вспомнил воздушный бой, лобовую атаку, в которой побежденным оказался едва заметно качнувшийся бирюзовый летательный аппарат. И я приказал себе окаменеть…

Летчик оказался стройным черноволосым парнем, которого можно было бы назвать симпатичным, если бы не глаза — такого же цвета, как платье нашей ведьмы. Каким-то непостижимым образом он погасил скорость аппарата, посадил его напротив моего крыльца и теперь, как ни в чем не бывало, направлялся ко мне.

Первым атаковал летчика, успевший лишиться магической сферы, Вызырь-Тызырь — с явным намерением заехать ему кулачищем в ухо или в красный глаз. Не поворачивая головы, летчик отмахнулся от капитана команды «Человек», и того швырнуло на землю — хорошо, что не расплющило, словно муху. Затем досталось Геннадию Вакиридзе, который метнул во врага подобранный с земли камень. Уклоняться хозяин черного аппарата не стал, просто, не глядя, поймал камень, кинул обратно и угодил Вакиридзе прямехонько в живот, заставив согнуться пополам, как поймавшего мяч вратаря…

Меня поразило то, что сверхчеловеческие способности, походя демонстрируемые летчиком, ничуть не охладили решимость остальных рыболовов, которые, не сговариваясь, взяли его в подкову, в разрыве которой оказался я. И так же, не сговариваясь, они бросились на него сворой разъяренных собак. Но и летчик тоже побежал, видимо, его способности, хоть и были сверхчеловеческими, но по любому не сверхъестественными. Я мог бы этому порадоваться, если бы красноглазый бежал не в мою сторону. А бежал он, опережая всех моих защитников, и до крыльца ему оставалось совсем чуть-чуть!

Сжав кулаки, я вдруг почувствовал укол в ладонь и одновременно осознал, что необходимо сделать. Я метнулся к двери и в прыжке — откуда только взялась такая ловкость — воткнул кнопку, непонятно откуда появившуюся в руке, в нижний правый угол картины.

Сзади послышался не стон и не вздох, но короткий тупой скрежет — такой звук бывает, когда толстый гвоздь вбивается в пустой ржавый бочонок. Ожидая чего-то еще, я не спешил оборачиваться. Смотрел на картину, краски на которой потихонечку начали тускнеть…

— Когда от картины отлетает кнопка, в небе над нашем заповедником открывается дверь в другой мир, — сказали за моей спиной.

На верхней ступеньке крыльца были трое: ведьма в красном платье, кажется, только что спасшая всем нам жизни, гном Спартак с разряженным большущим арбалетом в руках и между ними — летчик, лежащий ничком с торчащей между лопаток толстой стрелой. Или не между лопаток? Спина красноглазого выглядела плоской, как доска.

— Они всегда появляются парами, — продолжила ведьма. — Двумя, тремя, четырьмя парами. Одни, — она несильно пнула ногой бездыханного летчика, — стремятся задержаться в нашем мире, чтобы его поработить, другие пытаются их остановить. С каждой вылазкой техника и тех, и других совершенствуется. Но до сих пор сильнее оказывались сила закаленной стрелы гнома и магия мысли ведьмы…

К крыльцу один за другим подтягивались рыболовы, только что бывшие на грани жизни и смерти. У меня мелькнула мысль, — до соревнований ли им будет после всего случившегося? А я? О чем буду думать я, забрасывая блесну в воды заповедной речушки?

— Почему… — наконец-то раскрыл я рот, но ведьма предвосхитила вопрос:

— Картина. Она много лет вист здесь, приколотая кнопками. Когда кто-то из уставших с дороги гостей уделяет ей излишне долгое внимание, картина, словно оживая, избавляется от кнопки. И до тех пор, пока кнопка вновь не окажется на своем месте, дверь в чужой мир остается открытой. А когда все заканчивается, на картине появляется новый рисунок…

— Какой? — спросил я, хотя, какая разница — какой там будет рисунок.

— Лучше бы тебе его не рассматривать, — буркнул гном Спартак.

— А что с этим, э-э-э… — я посмотрел на летчика.

— Картина заберет его себе, — ответила ведьма.

И тут прямо на моих глазах летчик вместе со стрелой, торчащей из неестественно плоской спины, словно бы растаял. Я перевел взгляд на черный летательный аппарат, и в ту же секунду он тоже исчез.

— Не оборачивайся! — предостерегла меня ведьма. — Никто из вас ничего не вспомнит. Сегодня вечером команда гномов и команда ведьм будет соревноваться с командами людей в умении ловить рыбу. Приз победителю будет, скажем, семь тысяч долларов.

И впервые за все время, ведьма улыбнулась и подмигнула мне.

…Я задержался на крыльце, пропуская в дом знакомых и незнакомых попутчиков, с которыми всю ночь добирался до заповедника на тихоходной шаланде. Объемистый рюкзак оттягивал плечи, в одной руке я держал прочный тубус со снастями, в другой — открытую банку пива, которую собирался допить, чтобы не нести в помещение.

Мое внимание привлек приколотый к стене кнопками с выпуклыми белыми шляпками большой лист бумаги с каким-то потускневшим изображением. Приглядевшись, я различил в синеющем небе черный летательный аппарат, стремительно пикирующий и стреляющий в разбегавшихся в панике людей. В стороне, над полуразрушенной избой клубилось облако густой пыли…

Да какое мне дело до картины! Гораздо важнее прочитать висевшее на двери объявление о предстоящих соревнованиях, которое почему-то было написано изящным каллиграфическим почерком…

Великая мечта Грибо

Сэру Терри Пратчетту посвящается

— Стой и не шевелись!

Специальный рассыльный нетрадиционных заказов гильдии Монахов-рыболовов, господин Итдфик послушно застыл с поднятой над землей ногой. Впереди, за гущей кустов поочередно послышались всплеск, чавкающие звуки, довольное урчание. Затем кусты раздвинулись, и в рассыльного вперился янтарно-желтый глаз.

— Ты кто? — поинтересовался глаз.

— Господин Грибо? — В свою очередь спросил Итдфик. — Госпожа Ягг поведала…

— Проходи.

Глаз растворился в зелени зарослей. Продравшись сквозь колючки, рассыльный увидел на берегу стильно одетого мужчину, сидевшего, скрестив ноги, и уставившегося в покачивающийся на волнах поплавок. Широкоплечий и мускулистый, с усами, бакенбардами, гривой черных волос и сломанным носом Грибо как-то слабо вязался с привычным образом рыбачка-старичка.

— Как успехи? — шепотом задал Итдфик традиционный в подобных случаях вопрос.

— Поклевывает…

— Мое имя Итдфик, я из гильдии…

— Принес?

Второй глаз рыболова оказался скрыт за черной пиратской повязкой. Рассыльный свалил с плеч мешок, внутри которого, судя по форме, находился внушительных размеров барабан.

— Да. Все что велели господин Пропст и э-э-э… господин Шермилло. Они же оплатили заказ. Но, господин Грибо, позвольте уз…

Вскинутый вверх палец рыболова заставил Итдфика прикусить язык. В следующее мгновение Грибо потянул удочку на себя и вверх, и в воздухе затрепеталась серебристая рыбешка. Он ловко ее подхватил, зубами сорвал с крючка и, почти не прожевав, проглотил.

— Ну? — как ни в чем не бывало, обратил Грибо на рассыльного единственный глаз, вновь забрасывая снасть.

— Это конечно не мое дело, но позвольте узнать, вы приобрели все эти предметы…

— Исключительно для личного пользования.

— Но такого количества лески хватит, чтобы протянуть ее от края до края Плоского мира!

— Как раз то, что нужно, — усмехнулся в усы Грибо.

* * *

Родившись котом, Грибо вырос настоящим охотником, драчуном и насильником. Таким же он пытался оставаться, когда приобретал облик человека. Но «проказы», сходившие с лап коту, окружающие, и в первую очередь, его хозяйка нянюшка Ягг, мягко говоря, не одобряли. Натура, однако, брала свое. И Грибо нашел ей выход, посвящая себя-человека рыбалке. Прелесть которой состояла еще и в том, что помимо самой ловли он мог тут же насладиться ее плодами, то есть, рыбой.

Он обожал рыбу. И, как и любой рыбак, мечтал поймать рыбы много, рыбу самую разную и самую крупную. Облазив и обловив все ручьи, речки, пруды и болота в окрестностях Ланкра, Грибо и его желудок познакомились со всеми видами рыб, в них обитающих. Затем дело дошло до крокодилов. Нет, на вкус рептилии ему не нравились, и ловил он их только ради спортивного интереса, применяя принцип «поймал — отпусти»{Правда, прежде, обязательно укусив, изливающего водопад слез крокодила за хвост.}{Положа руку на сердце, Грибо не вел бы себя столь гуманно в отношении рептилий, если бы не строгий наказ нянюшки Ягг «не нарушать экмологического разновесия местных болот».}

И вот однажды, когда рыбы и крокодилы, видимо, наученные горьким опытом общения с Грибо-рыболовом, никак не хотели клевать, его приманку заглотила болотная черепаха. Таких трофеев он никогда не ловил, не поймал и в тот раз, — черепаха сомкнула пасть, перекусила леску и скрылась в тине. Грибо же не только не расстроился постигшей его неудаче, но был безмерно рад случившемуся. Потому что в тот вечер у него родилась мечта. Великая мечта!

Осуществление которой требовало специальной подготовки. Как-то путешествующие за границей на метлах матушка Ветровоск, нянюшка Ягг и Грибо, завернули в городишко Фалленблек, известный функционирующим в нем «Факультетом Рыболовной магии». Был в том Факультете старый приятель Грибо — кот Шермилло. Правда, если Грибо выглядел либо котом, либо человеком, Шермилло одновременно являлся и тем, и другим. То есть, ходил на задних лапах, одевался, как человек, разговаривал и даже покуривал трубку. Вот с ним-то и поделился Грибо своей мечтой — поймать на удочку самое Великое существо Плоского мира.

Шермилло и сам был умопомрачительно жаден до рыбы, хотя предпочитал употреблять ее не в сыром, а в жареном виде, да еще и залитой куриными яйцами. К просьбе приятеля отнесся с пониманием и познакомил того с профессором Кафедры некрупной рыбы, магистром Ордена Монахов-рыболовов Женуа фон дер Пропстом. И хотя просьба, изложенная магистру, выглядела несколько необычно, а именно — изготовить снасть для рыбалки над краем Плоского мира, заядлый рыболов Пропст принял ее без колебаний, пообещав Грибо помочь. И помог…

* * *

Дождавшись, когда Итдфик уберется восвояси, Грибо принялся изучать содержимое мешка. Взвесил в руке тяжеленную груз-оливку размером с два кулака, улыбнулся огромному крючку с двумя жалами, блеснувшими в лучах заходящего солнца, и, наконец, извлек «барабан». Вернее, рыболовную катушку, формой и размером схожую с предметом, изображенным на вывеске трактира «Залатанный барабан». Катушка до отказа была заполнена тончайшей леской; если же учесть, что, магически обработанная, она имела свойство растягиваться, то ее действительно должно было хватить…

Грибо удовлетворенно замурлыкал. Он не мог не гордиться собой, гордиться даже самой идеей, возникшей в его кошачье-человечьей голове. И еще тем, как четко он все рассчитал.

Сегодня, сразу после захода солнца в гости к нянюшке должен был пожаловать гном Казанунда. Неплохо изучив характер хозяйки и зная целеустремленность второго величайшего любовника Плоского мира, Грибо был уверен, что раньше восхода солнца нянюшка навряд ли решит воспользоваться своей метлой. Поэтому, отправляясь на рыбалку, он вместе с удочками, как бы невзначай прихватил основное средство передвижение ведьмы. Остальные приспособления были приготовлены заранее.

Первым делом Грибо привязал к отшлифованному мозолистыми руками нянюшки концу метлы не рвущимися суровыми нитками пропускное кольцо-тюльпан. Затем так же прочно укрепил посередине древка катушку. Продеть леску в кольцо и в груз-оливку и привязать к ней двойник, было делом техники. Отступив на три шага, довольный Грибо осмотрел созданную его руками самую большую и самую уродливую удочку Плоского мира. Но ведь дело было не в красоте, а в ее предназначении.

Солнце зашло в тот самый момент, когда Грибо краем уха уловил знакомый стук хлопнувшей двери. Казанунда и нянюшка встретились, и теперь ничто не могло остановить рыболова-путешественника. Оседлав метлу-удочку, он произнес нехитрое заклинание и взлетел.

Грибо не выбирал направление полета, просто подумал, где хочет оказаться, а потом произнес заклинание «Почти мгновенного перемещения», которому его научил Шермилло. И даже не успел замерзнуть, как очутился над краем Плоского мира.

* * *

Ценителем красот природы Грибо никогда не был, поэтому открывшееся взору зрелище его ничуть не вдохновило. Зато рыба, выпрыгнувшая из краепада и упавшая в низвергающийся поток, заставила заколотиться сердце рыбака раза в два быстрее обычного. И только сейчас Грибо сообразил, что у него есть удочка, но нет насадки, на которую должна была клюнуть рыба! Впрочем, переживал он недолго, здраво рассудив, что, как и тонущий человек хватается за соломинку, так и рыба, покидающая родное море с перспективой поплавать в глубинах космоса, захочет схватиться хоть за что-нибудь, пусть и за крючок.

Отбросив последние сомнения, Грибо поплевал на крючок и разжал пальцы. Под тяжестью крючка и грузила катушка стала быстро раскручиваться, сдавая леску, которую Грибо слегка придерживал рукой. Рыболов задержал леску, когда крючок оказался в метре от самого края, где текущая вода из горизонтального положения вот-вот готова была принять вертикальное. Беспечно проплывающий вдоль края лосось, брезгливо отвернулся от орудия лова. Но тут усилившийся поток воды сбил серебристую рыбину с курса, к немалому своему удивлению лосось начал переваливаться через край и лишь сообразив, что происходит, отчаянно рванулся в воздух, мотая широко разинутой пастью, напротив которой угодливо оказалось то самое орудие лова.

— Есть, на-ик! — крикнул Грибо, когда пасть рыбины сомкнулась на крючке.

Метла подпрыгнула, и лосось затрепыхался на натянутой леске. Ловить таких громадных рыбин Грибо еще не доводилось. Но не это было его Великой мечтой. Нет, Грибо не врал магистру Пропсту, говоря, что мечтает порыбачить в краепаде. Он просто умолчал, что главной его целью было поймать Великого А\'Туина — Вселенскую Черепаху, на панцире которой стоят четыре огромных слона, на спинах которых покоится диск Плоского мира!

Конечно же, он прекрасно понимал, что ДЕЙСТВИТЕЛЬНО поймать Великого А\'Туина невозможно. Но подсечь, подержать Вселенскую Черепаху на крючке, а затем самому пафосно оборвать леску, как бы смилостивиться над беспомощной жертвой — вот в чем была Великая мечта Грибо!

Вселенский рыболов отдалился от Края на приличное расстояние, завис над бездной и отпустил тормоз катушки. Магически утяжеленный и направленный груз и крючок с брезгливым лососем устремились вниз на многие мили, туда, где была голова Великого А\'Туина.

Грибо видел, как удаляющийся лосось сначала превратился в точку, затем и вовсе исчез. Но появилась другая точка, быстро приближающаяся и увеличивающаяся в размерах. У рыболова возникло чувство тревоги, растущее вместе с точкой, которая преобразовалась в неясные формы, а вскоре Грибо смог различить, что же это такое. Навстречу с Великим А\'Туином плыла еще одна гигантская черепаха, на панцире которой стояли три элефанта, а на их спинах лежал диск, прогнувшийся в центре, видимо в том месте, где, когда-то стоял четвертый элефант. С Плоским миром стремительно сближался мир Вогнутый!

Черепахолов, понял, в чем дело, — как орел видит из-под небес потенциальную еду, так и вторая черепаха высмотрела из глубин космоса лосося и устремилась, чтобы перехватить его у Великого А\'Туина.

— А ЕСЛИ ЧЕРЕПАХИ ПОДЕРУТСЯ? — мелькнула мысль. — ЧТО СТАНЕТ С ПЛОСКИМ МИРОМ?! АПОКАЛИПСИС!!!

Леска на катушке кончилась и у Грибо мелькнула надежда, что ее окажется мало. Но по рывок снизу понял, — худшее произошло.

— Есть на-ик! — выдохнул черепахолов и, как всегда в минуту опасности, перекинулся в другой облик, то есть, в кота. Взмахнув когтистой лапой, он оборвал леску и, развернув метлу, устремился к Плоскому миру — бешено трясущемуся и раскачивающемуся.

Грибо собрался произнести заклинание «Почти мгновенного перемещения», чтобы оказаться на пороге нянюшкиного дома, но вдруг увидел летящую навстречу метлу с неизвестным седоком. Кажется, это тоже был кот, только почему-то в черной мантии с капюшоном и с косой в лапах.

— МЯУ, — сказал Смерть Кис.

Вложения в мысли с невероятными последствиями

Конечно же, это была она! Стояла в саду, держась за штакетины забора, и смотрела на меня, проносящегося мимо на велосипеде.

Два года я не был в городе своего детства, два долгих года службы на границе. А, вернувшись домой, на следующий же день приехал на дачу в свою любимую Истру. И первое, что я сделал, — вытащил из сарая видавший виды велосипед, стер с него пыль, подкачал шины и, как в детстве, покатил по истринским улицам. Я крутил педали и поворачивал руль, выбирая самый короткий путь, чтобы проехать мимо дома той, которую любил самой первой, самой чистой, но так резко оборвавшейся любовью…

Как и два года тому назад, был такой же прохладный октябрьский день, когда в садах на грядках жгут собранную в кучи опавшую листву, и в воздухе витает аромат уходящей осени, когда деревянные домики старой Истры, летом утопающие в зелени, а сейчас, видимые со всех сторон, кажутся осиротевшими. Я ехал по пустынным улицам, тишина которых нарушалась лишь отдаленным карканьем ворон, да ленивым взлаем собак за заборами, и внутри у меня что-то переворачивалось и рвалось наружу тоскливым стоном…

Оксана жила на окраине города, на перекрестке дорог, одна из которых терялась в лесу, вторая поднималась в горку и поворачивала к школе. Я перестал крутить педали и помчался вниз с этой горочки, приготовившись за несколько мгновений успеть разглядеть каждое окошко ее деревянного дома, каждое деревце в саду… Но сразу увидел ее, свою первую любовь!

Резко тормозить не стал, проехал дальше, постепенно сбавляя скорость, развернулся на следующем перекрестке и, чувствуя, как всего буквально колотит, покатил обратно.

Первое потрясение ждало меня, когда я увидел Оксану вблизи. Она была почти на год меня моложе, но сейчас выглядела, чуть ли не в два раза старше. Я не узнал бы ее, встретив в толпе на улице, так изменилось лицо!

— Привет, — сказала она. — Отслужил?

Я кивнул, хотел улыбнуться и тоже поздороваться, но мой взгляд упал на ее пальцы, и слова застряли в горле. А Оксана, как-то очень устало усмехнулась и показала еще и ладони, заставив меня содрогнуться. Свежие, казалось, только что полученные ссадины на пальцах и ладонях кровоточили.

— Помнишь, ты рассказывал, как навернулся с велосипеда? — вроде бы не к месту спросила девушка и, не дав мне открыть рот, продолжила:

— Тогда ты еще испугался, что слишком сильно обдерешь об асфальт ладони, поэтому перевернул руки, чтобы равномерно распределить раны… Я взяла с тебя пример…

— Упала с велосипеда? — уточнил я.

— Да. Разогналась, а потом отпустила руль. Это было классно, нестись под горку, заложив руки за голову. До тех пор, пока переднее колесо не наехало на маленький камешек. Но ты в тот раз, когда распахивал руками асфальт, сделал все правильно. Лучше поберечь ладони и эту сторону пальцев.

— Почему же, ты их до сих пор ничем не смазала, не перебинтовала? — показал я на продолжавшие набухать кровью ссадины.

— В тот вечер ты тоже пришел ко мне без всяких мазей и бинтов. Сказал, что такие царапины на открытом воздухе быстрее заживают.

…Я очень отчетливо помнил тот летний день. Падение с велосипеда стало вторым приключением. Первое случилось часом раньше, когда мы вместе с братом прикатили на велосипедах в Полевшину. Зачем мы полезли на полуразрушенную церковь, трудно сказать, наверное, просто захотелось немного рискнуть. Лезли по внешней стороне стены, цепляясь за расшатанные, осыпающиеся под пальцами кирпичи. Я сорвался на уровне второго этажа. Понадеялся на надежность кирпича под ногой, который неожиданно вывернулся. Успел развернуться и даже слегка оттолкнуться от стены, в надежде допрыгнуть до растущего рядом дерева. И допрыгнул, вот только ветка, до которой дотянулся, обломилась. Я упал на груду кирпичей, скрытых зарослями густой злющей крапивы. Пострадали не столько слегка разбитые локти и колени, сколько жутко обкрапивленные левая сторона шеи, щека и ухо, хорошо хоть глаза успел зажмурить. И уже потом, возвращаясь на дачу, разогнавшись и заложив руки за голову, я кувырнулся с велосипеда.

Впервые я увидел и сразу влюбился в Оксану тоже благодаря своему велосипеду. Случилось это в самом конце августа, в день, когда мне предстояло уехать из Истры в Москву, чтобы пойти в десятый класс. В истринских школах было принято еще до первого сентября устраивать что-то вроде праздничных линеек, а может, проверок перед новым учебным годом. В городе витало приподнятое настроение, в кинотеатре на дневные сеансы всех пускали бесплатно, даже в тире, что функционировал рядом с Домом Культуры выдавали каждому желающему на халяву пять пулек, правда, чтобы их получить и затем отстреляться, приходилось отстоять в очереди побольше часа…

Я же, не испытывая ничего, кроме печали об ушедшем лете, с утра пораньше, оседлал свой велик и отправился прощаться с любимым городом. Маршрут особо не выбирал, ехал, куда руль повернет, благо, спешить было некуда. Через некоторое время руль повернул к одному из перекрестков, который украшала колонка с питьевой водой. И нельзя сказать, чтобы меня особо мучила жажда, но я как-то само собой остановился, спешился, надавил на туго сопротивляющуюся ручку колонки и подставил рот под вырвавшуюся из недр водопровода мощную струю холодной, слегка отдающей ржавчиной воды.

Вот тут-то все и случилось! Я повернул голову на звук хлопнувшей поблизости калитки и увидел ее, девушку моей мечты. Она, даже не посмотрев в мою сторону, положила на скамеечку букет гладиолусов, поставила рядом ножку в туфельке на высоком каблуке и стала поправлять чуть съехавший белый носок. И не успел я додумать о том, что неплохо бы сейчас возникнуть порыву ветра, как это и в самом деле произошло. Ветерок подул и на мгновение задрал не очень узкую юбку школьницы, на мгновение, которого вполне хватило, чтобы рассмотреть под юбкой такие же беленькие трусики. Девушка сразу бросила на меня вопросительный взгляд и все поняла. Но вместо того, чтобы засмущаться, хихикнула в кулачок, потом взяла букет и, гордо вздернув подбородок, прошла мимо меня, продолжавшего давить на ручку колонки и уже порядочно вымокшего от брызг.

Нетрудно было догадаться, что направлялась она в школу на праздничную линейку. Я оказался у школы раньше и, остановившись у ограды, смотрел, как она во дворе школы встречается с такими же разодетыми подружками, как рассказывает им что-то, весело смеясь… Я запоминал ее лицо, длинные вьющиеся волосы, глаза, ямочки на щеках, ее улыбку. Я не узнал ее имени, зато вложил образ понравившейся девушки в свои мысли и потом вспоминал встречу у колонки все время, пока учился в десятом, представлял, как познакомлюсь с ней, как буду ухаживать, какие говорить слова…

— А помнишь, — прервала мелькавшие воспоминания Оксана, — ты рассказал мне, как сорвался с церкви в Полевшине и обкрапивил лицо, а потом боялся, что волдыри не пропадут до вечера, то есть, до встречи со мной?

— Помню…

— Я тоже залезла на ту церковь и тоже сорвалась, — Оксана медленно повернула голову, и я с ужасом увидел, что ее шея, вся левая щека и даже полуприкрытое веко покрыты множеством красных волдырей.

Но ведь только что волдырей не было! Или же я, задумавшись, впал в транс, а она в это время хлестанула себя крапивой? Да не может такого быть!

— Оксана, что с тобой такое творится?

— Ты! — Вдруг воскликнула она. — Ты вложил свои мысли в мою голову. Все эти истории, которые ты так красочно умеешь рассказывать, вся эта кровь, эти страхи — они во мне! Я не могу от них избавиться. Они возникают в моей голове вновь и вновь, но потом начинают продолжаться не в голове, а на самом деле.

— Я не понимаю…

— Помнишь? Когда мы только познакомились, ты рассказывал, как собирал грибы?

…Тот день я до сих пор считал одним из самых счастливых в жизни. Закончились экзамены, прошел выпускной вечер, и ранним утром я приехал в Истру. Я не сомневался, что вечером встречу девушку, о которой так долго мечтал, но до вечера было далеко, и я согласился поехать с дядей и братом за грибами в Лисавино. Нельзя сказать, что набрали мы полные корзинки, но несколько крепеньких белых я нашел. Каждый был словно с картинки. Я забирался в густые елочки, опускался на колени на слежавшуюся хвою, вертел по сторонам головой, а потом полз к обнаруженному грибочку, очень надеясь, что он не окажется червивым.

Вернувшись на дачу, мы с братом, по сложившейся традиции первого дня пребывания в Истре, посетили Ново-Иерусалимский монастырь, потом пошли на речку, где я искупался впервые с начала лета, потом постреляли в тире, а вечером, пошли на танцплощадку.

Оксана, конечно же, была там, в компании веселых подружек. Я не знаю, как набрался смелости, но когда музыканты начали исполнять проигрыш к моей любимой песне «Там, где клен шумит…», подошел к ней и пригласил на танец, познакомился. За одним танцем последовал другой, третий, потом я предложил проводить ее до дома, и Оксана согласилась. Мы брели по улицам ночного подмосковного городка, вдыхали его дурманящие запахи, смотрели на звезды, и я говорил, говорил…

— Ты еще сказал тогда, что боялся сорвать червивый гриб, особенно, если он развалится у тебя в руках!

— Не боялся, а просто не хотел…

— Смотри, — Оксана кивнула мне за спину, глядя куда-то вниз.

Я оглянулся. Под притулившейся на обочине березкой, успевшей сбросить желтые листья, красовались три гриба с темно-коричневыми шляпками, на толстых белых ножках. Подъезжая сюда на велосипеде, я почему-то их не заметил. Я вопросительно посмотрел на Оксану, она же вновь кивнула мне за спину. За несколько мгновений крепкие с виду грибы превратились в оплывшие склизкие блинообразные массы.

— Что за ерунда? — Я помотал головой, прогоняя наваждение.

— Это ты заставил меня думать об этих чертовых грибах! И как только я о них подумаю, они тут же вырастают у меня на глазах. Вырастают и сразу превращаются в гнилье!

— Да как такое может быть?!

Оксана не ответила. И зачем-то, прижав ладонь к шее, вновь спросила:

— А помнишь, вы вместе с братом нашли подземный ход в монастырь? Ты рассказывал, что пополз в него первым, а брат — за тобой. Вы ползли и ползли, а потом вдруг услышали какое-то гудение и поняли, что наткнулись на осиное гнездо. Осы стали жалить вас, и вы бросились назад, а ты боялся не столько укусов в руки, спину и так далее, сколько того, что какая-нибудь оса залетит тебе в рот и ужалит в язык или горло…

— Ну!? — ответил я, ожидая продолжения. И уже догадываясь, что лучше бы этого продолжения не знать.

— Твои неотвязные мысли заставили меня найти тот подземный ход и залезть в него. И в этом подземном ходу на меня тоже набросились осы…

Глядя мне в глаза, Оксана отняла руку от своей шеи. Мы стояли, разделенные забором с редким штакетником, я мог подуть на ее волосы, и они бы всколыхнулись, так близко мы были друг от друга. И я очень отчетливо увидел, как кожа на ее шее начала вдруг, закручиваясь, всасываться, образуя маленькую, диаметром не больше горошины, воронку, и из этой воронки вместе с густой янтарно-красной каплей стало что-то выползать наружу.

Я отказывался верить глазам, но они видели осу, живую осу. Которая, окончательно выбравшись из крохотной воронки на шее девушки, взвилась вверх и принялась с жужжанием кружить над нашими головами. А вслед за ней выползла-взлетела еще одна оса, и еще одна… Я отмахнулся от ненавистных насекомых, и тут же вскрикнул от острой боли, пронзившей кисть.

Оксана не кричала и не отмахивалась, только вздрагивала, как при коротких ударах током, когда осы стукали ее в незащищенные участки кожи.

— Тебе, что, не больно? — крикнул я.

— Очень больно, — поморщилась Оксана. — Но я привыкла.

— Привыкла!?!

— За два года можно привыкнуть, — с мукой в голосе сказала она. И тут же сорвалась на крик: — Потому что это постоянно происходит со мной два последних проклятых года!!! Происходит с того самого дня, когда ты сказал, что ненавидишь меня. Ты ведь помнишь, как сказал это, помнишь?

…Еще бы мне не помнить! Был такой же прохладный октябрьский день, когда в садах жгут собранную в кучи опавшую листву, и в воздухе витает аромат уходящей осени…

Любовь. Я хорошо запомнил чьи-то слова, что «любовь, это злая болезнь». Я заболел злой болезнью в шестнадцать лет. И десять месяцев любил девушку, даже не зная ее имени, вспоминая лишь единственную мимолетную встречу. И все это время в моей голове, моих мыслях рождались картины, связанные с ней, с моей первой и единственной любовью.

Возможно, я был не прав. Возможно, познакомившись с девушкой, надо было не посвящать ее в истории о лазаниях по разрушенным церквям и подземным ходам, о походах за грибами и на рыбалку. Наверное, девушке приятнее было бы услышать, какие у нее шикарные волосы и красивые глаза. Или она хотела не столько слушать о любви, сколько заниматься любовью…

Да разве же я был против?! Только об этом и мечтал! Мечтал целовать свою любимую, раздевать ее, наслаждаться ее телом, забирать ее всю и отдавать ей всего себя. Я пытался добиться этого, но наибольшая близость между нами случалась лишь во время танцев, а кроме поцелуя в щечку, во всем остальном я неизменно наталкивался на барьер отказа. Конечно же, надо было вести себя смелее. Вот только понял я это слишком поздно!

Уже в армии я подсчитал, сколько длилось наше знакомство с первой встречи на танцах и до разрыва. Сто одиннадцать дней.

Летом мы встречались не каждый день: я частенько уезжал в деревню к матери, у Оксаны тоже были какие-то свои поездки. Потом она пошла в десятый класс, а я начал работать в Москве и в Истру мог приезжать только на выходные. Ключ от нашей опустевшей дачи у меня имелся, но одному там совершенно нечего было делать. Я ночевал там, если опаздывал на последнюю электричку, когда, гуляя с Оксаной, забывал про время. И обычно, переночевав в холодном доме, утром возвращался в Москву…

Проснувшись на даче в то воскресное утро, я решил вместо возвращения в Москву сделать Оксане сюрприз. Денег хватило всего на три белых розы, но они были большие, а пахли — с ума сойти. Я пришел к ней домой, без стука открыл дверь и… увидел на кухне за столом Оксану и приобнявшего ее розовощекого парня с открытой бутылкой пива в руке.

Я его знал, он учился в одной школе с моей любимой девушкой. Если бы не испуг, растерянность и смущение на ее лице, я бы, возможно, отреагировал по-другому. Она явно не знала, что сказать, он тоже молчал, удивленно переводя взгляд с меня на нее и обратно. А мне и не нужно было никаких разговоров. Швырнув букет на стол, я выскочил на улицу, хлопнув дверью.

Был прохладный октябрьский день…

Велосипед покоился на даче, а я долго бродил по улочкам старой Истры, не замечая никого и нечего. Я пришел в монастырь, зная парочку скрытых от посторонних глаз ходов, проник в Воскресенский собор и забрался на самую верхотуру. Оттуда не было видно ни моей дачи, ни дома Оксаны, но была видна река и мосты через нее, были видны монастырские пруды и стадион, памятник-самолет, танцплощадка и Дом Культуры над высоким обрывом.

Мне хотелось выть…

Я вернулся к ней, когда начало смеркаться. Оксана, будто поджидая меня, сидела на ступеньках крыльца. Я не стал ничего спрашивать, а тут же, на крыльце принялся осыпать ее поцелуями, и она впервые стала отвечать мне жаркими губами и языком, я дал волю рукам, и она позволила делать то, чего раньше никогда не позволяла, я шептал ей слова любви, и она шептала, что тоже любит меня, что будет ждать меня из армии и что будет верна только мне.

Мы расстались, когда совсем стемнело. Я торопился на станцию, а моя голова кружилась от переизбытка чувств. Я чувствовал на губах вкус губ моей Оксаночки, их незабываемо-сладкий вкус. И с каждым шагом, удалявшим меня от ее дома, мне все больше хотелось вернуться, чтобы почувствовать вкус хотя бы еще одного поцелуя. Не дойдя до станции, я повернул обратно…

Сказавший, что возвращаться — плохая примета, был абсолютно прав. Я увидел того самого парня, при подходе к ее дому. Он опередил меня совсем на чуть-чуть. Судя по всему, привычно просунул руку между штакетинами и справился с щеколдой калитки, также привычно взбежал на крыльцо, толкнул дверь в дом. На меня словно опрокинули ведро ледяной воды. Но внутри тлела надежда, что вот сейчас, через минуту — другую он вылетит вон из дома моей любимой девушки. Прошла минута, еще одна, пятая, десятая…

Подождав напротив калитки в тени деревьев, я переместился и встал напротив окна ее комнаты, единственного, горевшего в доме. Вскоре свет погас и в этом окне…

У меня всегда слишком сильно было развито воображение. Если уж снились сны, то неизменно цветные, яркие, с множеством кричащих, впивающихся в память деталей. Я всегда слишком живо представлял себе развитие и последствия возможных ситуаций. Пытка — слишком ласковое слово, которое можно было бы применить к моим чувствам, все то время, пока я стоял напротив этого погасшего окна!

Нет, я не проторчал у ее дома всю ночь. Через какое-то время ушел, чтобы переночевать на своей холодной даче. Возможно, я даже умудрился заснуть, не снимая одежды, забравшись под четыре одеяла. Не знаю… Мысли перемешивались, и воспоминания путались с мечтами, а мечты с воспоминаниями.

Я поднялся, когда рассвело, и сразу поспешил к Оксане. Пытка продолжалась и достигла своего апогея, когда, подходя к ее дому, я увидел все того же парня, закрывающего за собой калитку. Он подошел к той самой колонке, надавил на ручку и ополоснул лицо. А потом пошел своей дорогой, так и не заметив меня. Он вряд ли знал о моей любви, и был абсолютно ни при чем. Но вот она…

Оксана стояла перед зеркалом и красила губы. Она увидела меня и все поняла. А я не стал ничего выяснять. Только вздохнул и сказал:

— Правильно говорит мой брат, что все бабы — стервы!

— И я — тоже… — или спросила, или согласилась Оксана.

— Ты — тоже. И я тебя — ненавижу!

Все! Она уронила губную помаду, а я развернулся и ушел. И уехал в Москву, чтобы через несколько дней оказаться на границе…

— Я все помню, — сказал я, глядя в глаза Оксаночки, так сильно постаревшей за эти два года. — И ничего не могу простить…

— Не можешь?

— Нет!

— А помнишь, ты рассказывал мне, как ловил на удочку линей? — вновь как-то не к месту спросила Оксана. — Ты ловил их на монастырских прудах, а потом твоя тетя жарила их на сковородке…

…Конечно же, я это помнил! Я обожал ловить рыбу. Мог часами просиживать на берегу реки с удочкой в руках, любуясь куполами монастыря и подстерегая редкие поклевочки плотвы, или окуня. Помимо реки вокруг Ново-Иерусалимского монастыря имелось еще и несколько старинных прудов, в которых тоже ловилась рыба. Рыбачить там было особое удовольствие. Я набирал водившихся в прудах ручейников, спрятавшихся в своих домиках, выдавливал шевелящую лапками толстую личинку, насаживал ее на крючок и забрасывал в чистые окошки среди водорослей. Чаще клевали окуни, и они потом, как правило, шли на корм кошкам. Но иногда, пусть редко, попадались лини. Тетя жарила их по одной штуке на маленькой сковородке, и я лакомился этим деликатесом…

— Одного линя у тебя стащила кошка, — продолжала говорить Оксана. — Кошка хотела спрятаться с ним под терраской, но ты прыгнул, схватил ее за хвост, а она все никак не хотела выпускать зажатую в зубах рыбу. А потом тебе приснился кошмарный сон про линя и кошек…

— Стоп! — крикнул я. — Не вспоминай дальше!!

Тот сон я успел забыть и вспомнил только сейчас. Бывало, во снах я воевал с фашистами и в меня стреляли из автоматов, или дрался с хулиганами, и меня пыряли ножом… Всякий раз, перед тем, как погибнуть, меня осеняла мысль, что пора просыпаться, и я на самом деле просыпался. Но только не в том сне, когда мне приснилось, что я превратился в зажаренного линя.

Все было бы смешно, если бы не так страшно и больно. Я лежал на сковородке, покрытый ароматной золотистой корочкой, и видел, как ко мне подкрадывается кошка. Сперва она цапнула меня когтистой лапой, проверяя, не слишком ли я горячий, потом схватила зубами за голову и потащила на улицу. Но там к ней подбежали еще две кошки и стали вырывать добычу. Кошки дрались, шипели, визжали, рвали рыбину на куски, тут же их пожирали и снова рвали, рвали. И этой рыбиной был я, тщетно пытающийся проснуться…

— Ты, что ходила на пруды ловить линей?

— Я ходила на пруды, — согласилась Оксана. — И поймала линя. И мне тоже приснился сон…

— Мяу, — раздалось поблизости.

По дорожке к нам приближалась принюхивающаяся кошка, еще одна мягко переступала лапами по верхушке забора, еще три или четыре подкрадывались к Оксане сзади. Я посмотрел в расширившиеся глаза девушки и увидел, что вместо карих они становятся белесыми, и кожа на лице тоже начинает меняться, приобретая бронзовый оттенок.

У меня очень хорошо развито воображение, и я очень живо представил, что сейчас может произойти. Я вскочил на свой видавший виды велосипед и, не оглядываясь, приказав ушам ничего не слышать, умчался прочь.

Витуля

До прудика осталось километра два. Колонну возглавлял микроавтобус, за ним — семь или восемь легковушек. По словам Александра Посохова, главного судьи предстоящих рыболовных соревнований, прудик, хоть и был невелик по размерам, зато водились в нем золотой карась и приличных размеров карп. Меня больше всего радовала возможность поимки именно золотого карася, ставшего в Подмосковных водоемах в последние годы большой редкостью.

Мы с Михой Гофманом на стареньком «жигуленке» тащились последними: он — за рулем, я — с почти допитой бутылочкой пива в руке. Дорога оставляла желать лучшего, но скоро эта тряска обещала закончиться; сразу за деревней, которую мы как раз проезжали, начиналось поле, а за ним — лес, на опушке которого, судя по карте, и был наш пруд. Старт соревнований планировался на завтрашнее утро, а сегодня вечером нас ожидал праздник. Нет, никто не обещал отмечать крестины-именины, общую поляну собирались накрыть все вместе, то есть, десятка три мужиков, обожающих рыбалку и знавших друг друга сто лет.

Наше внимание привлек бегущий по еще не скошенному полю здоровенный мужик в цветастой рубашке и вязаной шапочке с болтающейся кисточкой. Он даже не бежал, а как-то картинно подпрыгивал, размахивая руками и, кажется, намереваясь выскочить на дорогу раньше, чем мы проедем мимо. Мужик успел, и мы увидели, что из одежды на нем еще и цветастые семейные трусы, обувь же, как таковая, отсутствует.

— Чего ему надо-то? — на всякий случай, притормаживая, спросил Миха.

— Может, попросит подвезти? — пожал я плечами.

— Не думаю, — сказал водила.

Вообще-то, чтобы попросить машину остановиться, бывает достаточно просто проголосовать. Вместо этого верзила зачем-то схватился одной рукой за автомобильную антенну, а другой, словно пугая ребенка, что забодает, сделал Михе «козу рогатую».

— Отпусти антенну, ты, губошлеп! — возмутился Гофман.

Мужик, продолжавший бежать рядом, радостно оскалился, после чего, изобразив серьезную мину, показал на привязанные к багажнику на крыше удочки, махнул в сторону леса и погрозил нам пальцем-сарделькой, мол, «не ездите туда, не надо».

— Идиот, блин! — выругался Миха, резко нажав на тормоз и заглушив мотор. — Саня, у тебя под сиденьем — разводной ключ, а у меня монтировочка имеется.

С этими словами Миха открыл дверцу и, недвусмысленно взвесив в руках монтировку, вышел из остановившейся машины. Я, нащупав разводной ключ, как оказалось, покрытый толстым слоем ржавчины, выскочил вслед за друганом. Наши агрессивные намерения, кажется, очень огорчили босого верзилу, но только не испугали. Даже после того, как Миха замахнулся монтировкой.

— А ну, отвали! — прикрикнул друган.

Но мужик выставил вперед руку, как бы защищаясь, и тут же сделал быстрый выпад, завладев традиционным оружием водителей. Монтировка улетела далеко в кусты, а губошлеп, так и не отпустивший антенну, потянул ее на себя, и машина, не поставленная на ручной тормоз, покатилась под уклончик.

Чтобы не попасть под колеса, мне пришлось огибать «жигуленок» со стороны багажника, который Миха пытался открыть, чтобы, наверное, достать еще одну монтировку, но тот не поддался. Подталкиваемая незнакомцем машина катилась, набирая скорость. Гофман, трепетно относящийся к своей частной собственности, бежал за ней, призывая остановиться, но обладатель вязаной шапочки, которую полагалось бы носить зимой, его не слушал. Просунув руку в открытое окно, он вывернул руль и, словно заранее все рассчитав, заставил машину свернуть с основной дороги на обочину к крайнему дому с высоким глухим забором и словно специально распахнутыми настежь воротами. Ухабины замедлили скорость, и мужик, переместившись назад, приналег на багажник, кажется, собираясь загнать машину во двор.

— Эй, отмороженный, совсем обалдел?! Оставь тачку в покое, кому говорю! — Миха на бегу подхватил с земли бульник размером с кулак и бросил его, рискуя попасть не в грабителя, а в свою же машину.

На удивление, бросок оказался точен, бульник угодил отмороженному прямо между лопаток. Тот дернулся, но толкать машину не прекратил до тех пор, пока она не въехала во двор полностью. И только потом развернулся и, что-то неразборчиво лопоча, вновь принялся грозить нам пальцем.

Еще один брошенный Михой камень, нашел другую цель — задний подфарник, который, к счастью, только треснул. На этот раз верзила в долгу не остался и, схватив булыжник покрупнее футбольного мяча, играючи его метнул, правда, почему-то вместо Михи — в меня. Я едва успел отскочить в сторону. А верзила подобрал еще один булыжник, но тут же уронил его и обернулся на окрик со стороны дома.

— Витуля! Опять озорничаешь! Ну-ка, прекрати!

— Мамаша, урезоньте своего дебила! — крикнул мой друган показавшейся во дворе старушке.

— Сам ты дебил! — возмутилась та. — Да таких работников, как мой Витуля, во всей округе днем с огнем не сыщешь.

— Да уж… — не стал углублять тему Гофман. — А зачем ваш работник к моей машине прицепился? Она в ремонте не нуждается…

— Увидел, что у вас на багажнике удочки, вот и прицепился, — назвала старушка абсолютно нелогичную причину.

— Так мы же этими удочками не убивать кого-то собираемся. Мы на рыбалку едем!

— В том-то и дело, что на рыбалку! — всплеснула руками старушка, а Витуля, словно получив команду, схватил уроненный булыжник и вновь запустил им в меня.

Может быть, ему не нравился мой разводной ключ? Но когда совсем немаленький булыжник пролетает в сантиметрах над головой, выяснять, почему агрессия направлена именно против меня, было некогда, и я предпочел отбежать на дорогу. Чем, кажется, только раззадорил губошлепа. Витуля замахал здоровенными ручищами и запрыгал в мою сторону, я же, вспомнив, с какой легкостью он отнял у Михи монтировку, решил забыть про разводной ключ и унести подальше ноги. А еще, отвлекая Витулю, я давал возможность Михе запрыгнуть в машину и смотаться подобру-поздорову.

— Витуля! — окликнула верзилу старушка.

Тот оглянулся и, забыв про меня, запрыгал к замешкавшемуся у машины Михе, которому ничего не оставалось делать, как дать деру в огороженный забором двор. Витуля устремился за ним, а старушка шустро подскочила к воротам и, закрыв их, кажется, заперла изнутри.

В более абсурдную ситуацию я еще не попадал. И главное — было непонятно, что делать дальше? Лезть через забор на выручку Гофмана и самому оказаться в лапах Витули?! Звать на помощь? Но кого?

Я выхватил мобильник и торопливо набрал номер нашего главного судьи Посохова. Связи не оказалось! Глухомань, черт бы ее побрал!

— У нас тут только с одного места дозвониться можно! — сказал невесть откуда появившийся рядом дедок. Типичный такой «наш» дедок: редкие седые волосенки, морщинистое лицо, вздернутый «картошечный» нос с недвусмысленными голубоватыми прожилками любителя «усугубить чего-нибудь покрепче». Но, на удивление, обладающий задорно-молодым голосом:

— С крыльца дома под номером двадцать пять. Где березка ураганом поломана…

Дедок произносил каждое слово очень отчетливо, без какого-то местного говорка, у меня даже возникло такое чувство, что он всю жизнь прожил в одной из квартир нашей старенькой «хрущевки».

— А что за идиот нашу машину во двор загнал? — спросил я.

— Витуля-то? Нет, Витуля не идиот, он трольболь.

— Чего? Какая боль?

— Ты не бойся, — дедок пошмыгал, щипая себя за кончик носа. Точно так же делал Миха Гофман, собираясь выпить стопарик водки. — Витуля беззлобный…

— Ага, беззлобный! — усомнился я. — Особенно когда камнями кидается!

Шмыганье и пощипывание повторились. Намек был понятен, но сейчас мне было не до выпивки.

— На крыльце дома номер двадцать пять, говоришь? — переспросил я. — Ладно, побегу звонить.

Если номера на некоторых домишках и были намалеваны, то далеко не на всех, либо их не было видно за кустами сирени и ветвями яблонь и вишен. Сориентироваться помогла поломанная ураганом береза, упавшую половину которой, видимо, распилили на дрова. Я толкнул незапертую калитку и взбежал на крыльцо. Связь была, но Миха, которому я позвонил в первую очередь, задействовать свой мобильник для ответа не торопился. Зато Посохов откликнулся сразу, наверное, уже начал беспокоиться, куда мы пропали. Не вдаваясь в подробности, я обрисовал возникшую ситуацию, и наш главный судья отреагировал адекватно.

Машин пять или шесть, набитых друзьями-рыболовами, подъехали к дому Витули даже раньше, чем я примчался обратно. Возбужденный народ, высыпавший на свежий воздух, устремился, было, к растерявшемуся и ни в чем не повинному дедку, но мне удалось вразумить рыбацкую братию и развернуть всех в прямо противоположную сторону. В направлении глухого высокого забора, за которым остались Миха Гофман, его тачка и, собственно, виновник происшествия.

Который объявился во всей своей красе, распахнув ворота и выйдя навстречу толпе во все той же натянутой на уши вязаной шапочке и в остальном нехитром одеянии деревенского дурачка. И в подтверждение первого складывающего о себе впечатления Витуля двинулся на нас, бестолково размахивая над головой левой рукой, а правой — чередуя «козу рогатую» с наставительной угрозой указательным пальцем-сарделькой.

— Это он? — обратился ко мне Александр Посохов. И как только я утвердительно кивнул, выхватил из кармана куртки пистолет и два раза пальнул в приближающегося Витулю.

Пистолет был газовый, о чем похититель «жигуленка», кажется, не имел понятия. Во всяком случае, он не попытался отскочить в сторону, закрыть глаза или задержать дыхание, а сделал еще пару шагов, продолжая по-детски пугать Посохова. У меня даже мелькнула мысль, что патроны у нашего судьи оказались не качественные. Но тут газ подействовал, лицо Витули сморщилось, из глаз брызнули слезы, он заскулил и, напялив шапочку чуть ли не до подбородка, бросился обратно во двор. Но промахнулся мимо ворот, врезался лбом в забор, упал на землю и свернулся калачиком, продолжая скулить.

— Минуты три действовать будет, — резюмировал Посохов и крикнул во двор:

— Эй, Гофман! Сказочник, ты, где там? Живой?

— Мужики? Посох, это ты?

— Выходи, давай! Все в порядке.

Миха показался из глубины сада — бледный и весь трясущийся.

— Мужики, я чуть с ума не сошел! — стал он рассказывать, с опаской поглядывая на обезвреженного верзилу. — Забежал в сад, а как из него выбраться, не знаю, забор-то высокий. Я — в какой-то сарай и дверь на щеколду. А это туалет оказался. Думаю, щас этот идиот дверь выломает и здесь же меня и утопит…

— Витуля, Витуля! Что же вы с ним сделали, негодники! — запричитала подскочившая к своему питомцу старушка.

— Так, сказочник, твоей машине никакого вреда не причинили? — спросил Посохов.

— Да, вроде, не успели…

— Тогда — уматываем отсюда! — принял решение главный судья. — Быстро!

Народ поспешил к оставленным на дороге машинам, мы с Михой запрыгнули в его «жигуленок», дали задний ход, выскочили на дорогу и устремились за удалявшейся колонной.

— Да что ты все оглядываешься? — спросил я водителя, когда деревня пропала из вида, а до леска осталось совсем чуть-чуть.

— Понимаешь, Саня, мы, когда уезжали, я на этого Витулю посмотрел, а он как раз шапку с себя стащил… — Гофман вновь нервно оглянулся.

— Ну и…

— У него голова лысая, а на ней уши — словно две поганки растут, зеленоватые такие…

— Как это?

— Что, никогда поганок не видел?

— Да, Миха, ты и впрямь сказочник, — усмехнулся я. — Не разгоняйся! Кажется, приехали…

* * *

— Ничего у вас не выйдет, — сказал неслышно подошедший к нашему костру дедок.

Мы развели на высоком берегу пруда три костра: самый большой — для освещения и два поменьше — для приготовления шашлыка, чтобы не никто из нашей большой компании не оказался обделен. Чуть в стороне разбили палатки, в которые кое-кто уже забрался спать. И правильно сделал — вставать мы завтра собирались пораньше, да и шашлык весь кончился. Правда, другой закуски было навалом, да и запас горячительных напитков все еще внушал уважение. Тот самый дедок, что посоветовал мне звонить с крыльца дома номер двадцать пять, появился, когда Миха Гофман, наверное, раз в десятый пересказывал наши с ним приключения…

— О! — обрадовался я. — Присаживайтесь, дедушка, выпейте с нами за рыбалку.

Уговаривать себя дедок не стал. Присел, взял из моих рук стаканчик с водкой, пошмыгав, пощипал себя за кончик носа и аккуратно выпил. Вместо закуси повторил ритуал пощипывания-пошмыгивания, после чего сказал:

— Не получится у вас нормальной рыбалки.

— Это почему же, уважаемый? — поинтересовался Посохов, который хоть и пил не меньше других, но казался наиболее стойким. — Говорят, рыбы в пруду полно!

— Хм, говорят…

— Неужели траванули пруд? — нахмурился судья. — Или браконьеры-тварюги, током рыбку повыбили?

— Да нет, с рыбкой все в порядке. А браконьеры теперь здесь не появляются…

— Теперь, значит? — уточнил самый трезвый наш приятель.

Дедок посмотрел на Посоха, медленно перевел взгляд на меня, и я, уже догадавшись, что за этим последует, взялся за бутылку, чтобы наполнить пустые стаканчики. Как и ожидалось, бульканье сопровождалось характерным пошмыгиванием, причем, в унисон — дедком и Михой Гофманом, которого после сегодняшнего случая я называл не иначе, как «сказочник».

Но сказку под потрескивание подбрасываемых в огонь поленьев и под периодическое усугубление напитков, согревающих посильнее костра, рассказывал нам этой ночью не Гофман, а деревенский дедок. Подробности я в силу «горячительных» обстоятельств не запомнил, но суть была примерно такой.

Пошли по округе слухи, что на болоте посреди леса, куда деревенские по осени ходили за клюквой, поселилось загадочное существо. Очень похожее на человека, но людей чурающееся. Ну, поселилось и поселилось, благо существо это никому ничего плохого не делало, а жило себе спокойно где-то в непроходимых болотных топях, из которых вытекал в лес ручеек. Местный народ ничего против «фольклорного элемента» не имел, большей частью считая существо выдумкой, а меньшей — кем-то вроде доброго водяного, а точнее — тролля, болотного тролля. Со временем и называть его стали созвучно — трольболь — о ком идет речь, самим было понятно, а кому непонятно, тому и знать не надо.

А потом в деревне наступили перемены. Даже не столько в деревне, сколько на ее окраине, где вытекавший из леса уже не ручеек, а приличный ручей, образовывал омут, выше которого на заливной луг поднималась по весне на нерест рыба. Нашлись богатеи-предприниматели, образовавшие артель и решившие этот ручей перегородить, а в запруду запустить солидную рыбу, чтобы со временем организовать там рыбалку за деньги. Так и сделали: насыпали высокую дамбу, хорошенько ее укрепили сваленными поблизости деревьями, отвели место для регулируемого слива воды, на берегу поставили вагончик для жилья. И рыбу в пруд запустили — карася, карпа. Не учли только, что напрочь перекрыли другим рыбешкам привычный весенний ход на нерест.

Артельщикам на рыбьи проблемы было наплевать. Более того, поднявшиеся по реке и упершиеся в плотину рыбьи стаи оказались легкой добычей браконьеров. Но в один прекрасный день дамбу прорвало, причем, у самого основания, так что почти вся вода из пруда вытекла, и рыба вместе с ней.

Подсчитали артельщики упущенную прибыль и решили дамбу восстановить, что и сделали в начале нынешнего лета. В образовавшуюся плотину вновь запустили золотого карася и крупного карпа и дали объявление, что, мол, приглашаются все желающие на отличную платную рыбалку.

Желающие нашлись сразу. Только с рыбалкой у них не заладилось: лески в воде постоянно перепутывались, кормушки, крючки и грузила обрывались, да и вода в пруду, как только появлялись на берегу рыбаки, начинала бурлить, ни с того ни с чего на поверхности появлялись волны, пугающие водовороты, от сильнейших подводных ударов начинала сотрясаться дамба…

Еще и с машинами всякая ерундистика стала приключаться. Проснутся утром рыбаки, приехавшие накануне и переночевавшие у костра, а машина с двух сторон булыжниками подперта, да такими здоровенными, что и втроем с места не сдвинуть; либо дорога, по которой спокойно проехали, окажется перерыта глубочайшей траншеей, а то и вообще колеса кто-то проткнет. В общем, ни нормального отдыха, ни удовольствия от рыбалки, за которую деньги заплачены, одна маята. Недобрая слава сделала свое дело быстро, и рыбаки посещать пруд перестали.

Все понимали, что кто-то очень не хочет, чтобы в пруду ловили рыбу, и всячески этому мешает, но обнаружить злоумышленника долго не удавалось. Артельщики, чтобы хоть как-то свои затраты окупить, задумали вылавливать рыбу сетями и продавать. Не тут-то было! Расставленные с вечера сети ночью кто-то либо запутывал, либо рвал, а то и вовсе воровал. Да и днем происходило то же самое, только при этом можно было наблюдать еще и вскипание воды, и появление водоворотов…

Пришлось бригадиру придумывать способ, как с этими безобразиями покончить, или хотя бы вывести виновника, в прямом смысле слова, на чистую воду. Для такого дела он специально прикупил самый мощный, не ломающийся спиннинг, к нему — силовую катушку с леской, способной вытащить акулу из морских глубин и блесну с двумя огромными тройниками. Вот и принялся начальник эту блесну забрасывать в пруд после того, как артельщики расставили новые сети. Конечно же, не рыбу он хотел поймать, а подводного злоумышленника, испортившего весь рыболовный бизнес.

И ведь поймал! Подцепил блесной что-то огромное, сразу начавшее сопротивление-бурление, да такое сумасшедшее, что на помощь бригадиру бросились два его помощника, и только общими немалыми усилиями удалось им вытащить на берег мычащий и барахтающийся «трофей». А когда вытащили, сразу вспомнили о загадочном существе, по легенде живущем в непроходимых болотных топях. Назвать его человеком как-то язык не поворачивался, хотя здоровенные руки-ноги-голова на здоровенном же туловище присутствовали, вот только кожа существа была с зеленоватым оттенком, да уши на безволосой макушке походили на грибы-поганки. Одним словом — трольболь, а двумя — болотный тролль.

Но не успели в голове бригадира сложиться циферки сногсшибательной прибыли от эксплуатации «чудища невиданного», как трольболь разорвал зубами опутавшую его, якобы не рвущуюся леску, стряхнул с себя воду и налипшие водоросли, погрозил пальцем разинувшим рты артельщикам и ломанулся через заросли кустов и крапивы, унеся блесну, впившуюся тройниками в область пониже спины.

Догнать его было нереально, но поискать стоило. Отправившихся по следам артельщиков ждал сюрприз, — трольболь убежал не в лес и болота, а в деревню, в крайний дом, где доживала свой век одинокая бабка Лизавета. Здесь преследователей ждал еще один сюрприз, — дряхлая с виду старушенция не только отказалась пустить их в дом или выдать злоумышленника, но, схватив вилы, едва не насадила на них уверенного в своей правоте бригадира.

Но самый большой сюрприз ждал артельщиков вечером, когда к ним в вагончик пожаловал местный участковый инспектор. Оказалось, что бабка Лизавета сразу после их ухода написала и принесла в милицию заявление, в котором обвиняла артельщиков в жестокости. Молодой лейтенант, недавно назначенный инспектором, отреагировал мгновенно: пришел вместе с Лизаветой к ней домой, увидел стонущего потерпевшего, которого бабка назвала своим племянником, и даже лично помог извлечь впившуюся в тело ужасную блесну.

Вот эту блесну, с подсохшей на тройниках кровью, и предъявил лейтенант бригадиру. После чего потребовал предъявить документы и… тут же схлопотал по затылку чем-то тяжелым.

Следующим, кого увидел очнувшийся после беспамятства участковый, была бабка Лизавета, заботливо прикладывающая к его гудящей голове влажное полотенце. Артельщиков же, вместе с вещами и злополучной блесной, из вагона и след простыл. Видать, не все у них было в порядке с документами…

Не стало артельщиков, не стало на пруду и платной рыбалки. Но и с бесплатной оказалось не все так просто. Приезжие рыболовы сталкивались все с теми же проблемами: заброшенные в воду снасти непонятным образом запутывались и обрывались, с машинами приключались различные беды… А уж браконьерам и вовсе дорога на пруд была заказана.

Зато у местных пацанов и стариков с рыбалкой все было в порядке, но лишь в том случае, если ловили они на обычные удочки без всяких там хитрых приспособлений. Никто из местных на хитрости и не шел, потому что каждый хорошо себе усвоил — охраняется пруд от любителей хапужной рыбалки. Охраняется поселившимся у бабки Лизаветы «племянником» по имени Витуля.

Кто он на самом деле, никого особо не волновало. Витуля ни с кем не общался, вроде бы даже, и говорить не умел, немым был. Бабка на своего «племянника» нарадоваться не могла: он и крышу перекрыл, и забор поставил, и за садом-огородом лучше любого садовника следил.

Откуда Витуля появился, местные у нее не спрашивали, догадываясь, что это и есть тот самый фольклорный болотный тролль, то есть трольболь. Но когда поинтересовались, почему он так сильно за пруд переживает, бабка Лизавета сказала, что чувствует Витуля рыбью боль. Если человек шел на рыбалку с чистым сердцем, не для того чтобы какую-то выгоду от этого поиметь, а ради душевного удовольствия, препятствий он ему не чинил. И наоборот, жадным до рыбы, до денег, готов всячески вредить, чтоб неповадно было…

Такую вот сказочку рассказал нам у костра местный дедок, то и дело пошмыгивающий, пощипывающий себя за нос, не забывавший своевременно опрокинуть стаканчик водки. Под нее я и заснул, не заставив себя доползти до палатки.

* * *

Соревнования по ловле рыбы поплавочной удочкой это вам не по спиннингу. Спортсмену-спиннингисту собраться — как голому подпоясаться. Нет, это, конечно, если не подразумевается, ставшая в последнее время модной, ловля на своих лодках, да со своими моторами, да с эхолотами и прочими прибамбасами, не имеющими отношения к настоящим соревнованиям. На нормальных же соревнованиях спиннингисту достаточно собрать удилище, прикрепить к нему катушку, привязать к леске блесну и — все, можно начинать ловлю.

У спортсменов-поплавочников все гораздо сложнее. Во-первых, надо оборудовать место ловли — вырубить мешающие кусты, вырвать высокую траву; во-вторых, — приготовить и оснастить несколько удочек, а их может понадобиться штук десять; в-третьих, сделать прикормку, что подразумевает замешивание в тазике объемом литров на двадцать столько же килограммов дорогущей прикормочной смеси, с добавлением в нее еще более дорогущего мотыля и опарыша, а потом — лепление из этого месива трех-четырех десятков шаров размером покрупнее теннисного мяча. На все эти приготовления уходит два часа, а потом начинается непосредственно трехчасовая ловля.

Мы занялись приготовлениями к соревнованиям с утра пораньше. Я толком не выспался, голова побаливала, хорошо хоть догадался вечером, пока был трезвый, спрятать в кусты три бутылочки пива, а то было бы совсем худо. За суетой о вчерашнем приключении как-то забылось. И напрасно.

Время, отведенное на подготовку, истекло. Главный судья подал команду, разрешающую начать прикармливать, в воду полетели десятки ароматных шаров, и тут я заметил появившегося на противоположном берегу Витулю. Сразу испугался, — вдруг он тоже бросаться начнет, только не прикормочными шарами, а камнями и не в воду, а в нас?! Или вздумает нырять и путать снасти — вспомнил я ночную сказочка про трольболя. Но «племянник» бабки Лизаветы задумал другое.

Мы закончили прикармливать, взяли в руки удочки и, дождавшись свистка судьи, означающего начало соревнований, сделали первые забросы. Но вместо того, чтобы смотреть на поплавки, все повернули головы на шум, послышавшийся со стороны плотины, где заканчивалась зона наших соревнований. Ломая и подминая кусты, с пригорка задом наперед катилась одна из наших машин, — «жигуленок» Михи Гофмана.

— А-а-а! Держи! — закричал Миха, отбросив удочку. Но было поздно, разогнавшаяся машина въехала в воду и погрузилась в нее почти полностью, остались видны лишь часть капота и радиатор.

Рыбаки, которым сразу стало не до соревнований, один за другим поднялись на пригорок и столпились у места спуска. Вчера мы с Гофманом приехали на водоем последними, и оставили машину с краю небольшой стоянки. Миха еще заметил, что в этом имеется свой плюс — первыми домой рванем. Вот так рванули…

— Мужики! Что же это делается? — разорялся потерпевший водитель. — Я же ее на ручник ставил. Боком к берегу. Точно помню! Не могла она сама, не могла…

— Успокойся, сказочник, — сказал Посохов, оглядываясь по сторонам. — Дураку понятно, что ее подтолкнули. И, кажется, я догадываюсь, кто это сделал.

— А что мне-то делать, Посох? Как же тачка моя?

— Не кричи! Лучше раздевайся и в воду лезь. Подцепим твою тачку за трос и вытащим, пока ее в ил не засосало.

Посохов принялся деловито распоряжаться, и рыбаки забегали, надеясь, побыстрее устранить возникшую проблему и начать соревнования. Но проблемы наши только начинались. Раздевшийся до трусов Гофман с тросом в руках зашел по пояс в воду и обернулся к нам, наверное, чтобы пожаловаться, какая она холодная. Но вместо этого замахал рукой в сторону зоны соревнований и истошно заорал:

— Гляди! Гляди, что делает, сволочь!

Да, рыбакам на это стоило посмотреть. А потом рассказывать, что ничего ужаснее в своей рыболовной практике им видеть не доводилось!

В оставленной нами зоне, где заботливыми руками были уложены в ряды десятки удочек, разложены ведра с прикормкой, баночки с насадкой и масса других рыбацких причиндалов, куролесил Витуля — в своей дурацкой шапочке, цветастой рубахе и семейных трусах. Трольболь именно куролесил: прыгал, бегал, катался по земле, сминая, ломая, пиная, разбрасывая дорогущие рыбацкие снасти. Одни удочки ломал о свою голову, или о колено, в другие с хрустом впивался зубами.

Я думал, что вчерашнее приключение было самым абсурдным в моей жизни. Однако сейчас на наших глазах творилось что-то вообще невероятное. Три десятка взрослых мужиков стояли и какое-то время, словно в кошмарном сне, наблюдали за вандалом, уничтожавшим чуть ли не самое дорогое, что было у них в жизни! Наконец, мы опомнились и с воплями ярости, хватая, что попадется под руку, желательно — потяжелее, бросились мстить.

Витуля не стал дожидаться несущейся на него толпы и пустился наутек вдоль берега. Мы — за ним. Несколько человек спустились к урезу воды, остальные бежали поверху, отрезая трольболю путь в поле. Наверняка, Витуля справился бы с нами поодиночке, возможно, благодаря своим габаритам, раскидал бы и всю толпу. Но пока что он убегал, а мы, ослепленные праведным гневом, догоняли.

В самом верховье пруда, он перепрыгнул ручей и все так же по берегу, помчался в сторону плотины. Я запоздало подумал, что кому-то надо было остаться на нашем берегу, чтобы Витуля не смог вернуться обратно. Оказывается, такой умный человек нашелся. Когда преследуемый по пятам трольболь выскочил на дамбу, на его пути оказался Александр Посохов.

Наверное, запомнив вчерашний урок, именно его и боялся Витуля, вернее, боялся не Посоха, а его газового пистолета… Один за другим прогремели четыре выстрела, и, как и вчера, Витуля, заскулив, напялил на лицо шапочку. Потом его качнуло, повело в сторону, к краю дамбы, деревянный парапет не справился с весом навалившегося верзилы, и Витуля упал в пруд.

Вооруженные кто колами, кто камнями, мы забежали на дамбу. Кажется, многие готовы были начать обстрел Витули, как только его голова покажется на поверхности воды. Но вместо него появлялись лишь пузыри. А потом дамбу сотряс удар. И еще один, и еще. Казалось, что кто-то бьет в ее основание огромным тараном. Оставаться на ней как-то сразу расхотелось, поэтому мы поспешили убраться на берег.

И очень вовремя. Потому что рядом с тем местом, где находился слив, вдруг появилась трещина, после очередного удара, она заметно расширилась, в нее побежала вода, все больше и больше углубляя провал, и вот уже настоящий поток ринулся в образовавшуюся дыру, обрушивая края дамбы, на которой мы только что стояли.

Сложилось впечатление, что вода, словно живое существо, только и ждала избавления от плена. А вместе с ней, жаждали вырваться на свободу караси с карпами, которым изначально была уготована учесть оказаться на сковородке.

Все кончилось за несколько быстрых минут. На месте глубокого пруда осталось лишь илистое дно с небольшими лужицами и черными коряжками, да петляющий между ними ручеек. Ни рыбы, ни Витули не наблюдалось.

— Вот и посоревновались, — сказал кто-то и закашлялся.

— Эй, рыбачки! — окрикнули снизу. Миха Гофман сидел на багажнике «жигуленка» увязшего колесами в иле, и махал нам тросом. — Скорее вытаскивайте нас отсюда!

— Сейчас, сказочник, потерпи! — обнадежил Посохов. — Давайте, мужики побыстрее его вытащим и сматываемся. Только сначала надо охрану поставить. А то вдруг этот Витуля снова появится…

Одно сокровенное желание

— Так вот какое мое сокровенное желание!

Хочу, чтобы каждый человек, хотя бы раз совершивший противозаконное действие, оказался жестоко наказан. И пусть степень наказания зависит от степени преступления!

К примеру, украл копейку — пусть у ворюги все волосы и зубы выпадут; у взяточника — руки отсохнут и почки отвалятся; грабителю — отрубить пальцы, а затем конечности; бандиту, покалечившему человека, вернуть все сторицей, и вдобавок пусть глаза вытекут; насильнику — отрезать то, чем насиловал; с убийцы снимать лоскутами кожу, мясо, пока одни кости не останутся…

Андрей Городищев рыбачил в заливе, удалившись от шума отдыхающих, водных велосипедов, катеров с лыжниками, браконьеров, перегородивших озеро сетями. Подальше от всего, что так ненавидел.

Рыба ловилась слабовато, зато потом ему попался угорь. Городищев удивленно разглядывал редкий трофей, но удивился еще больше, мысленно впитав призыв: «Отпусти, и одно твое желание исполнится!» Призыв повторялся раз за разом, и когда стало казаться, что мозги вот-вот вскипят, рыболов бросил угря в родную стихию. Однако не полегчало, в голове продолжало пульсировать: «Одно желание, одно желание…» Тогда Андрей высказал вслух свое самое большое, сокровенное желание и направил лодку на выход из залива, в котором, кажется, начал сходить с ума.

Где-то за поворотом громыхнуло. Неужели браконьеры додумались днем рыбу глушить? Куда только рыбнадзор смотрит…

Прошлой осенью Андрей заплыл за буек с надписью «Воспроизводственный участок». Не успел поймать плотвичку, как подлетел катер с рыбинспектором в форменной фуражке. Пришлось оправдываться, но инспектор отстал, лишь, прикарманив кровный рыбацкий полтинник. Взяточник проклятый!

Работая инкассатором, Андрей постоянно принимал от клиентов чаевые. Но разве чаевые сопоставимы с взятками?

Еще он вспомнил, как в детстве из-за незначительной ссоры проткнул приятелю ступню трехгранным напильником. Парня отвезли в больницу, сделали операцию, и тот еще долго прихрамывал…

Лодка завернула за поворот и едва не столкнулась с катером рыбинспекции, с тем самым инспектором. Еще один катер, врезавшийся в дощатый пирс, полыхал красным пламенем. Откуда-то доносилось истошное: «Помогите!»

Андрей перевел взгляд на бездействующего инспектора, вздрогнул и резко отвернулся. Разглядывать перекошенное гримасой боли лицо не было никакого желания. Он развернул лодку, чтобы оказаться спиной к инспектору, но все-таки оглянулся. Вместо лица вновь увидел маску вылезшего из могилы зомби. Инспектор начал медленно заваливаться на бок, фуражка съехала с его головы и упала за борт. Затем от головы отвалился кусок плоти, обнажив белую кость черепа.

Рыболов лихорадочно заработал веслами, стремясь убраться отсюда. Вновь послышались призывы о помощи, и вновь где-то раздался взрыв. У Андрея затряслись колени, он попытался унять дрожь, но свело правую ступню, затем судорога пронзила всю ногу. Боль заставила выгнуться дугой. Андрей, едва не вывалившийся из лодки, вцепился зубами в борт. И увидел в воде лыжину и рядом, сочащийся кровью, обрубок беспалой руки.

Огонь, пожирающий остатки катера, перекинулся на пирс, где безучастно сидело несколько рыбаков.

— Эй, что происходит? — крикнул им Андрей, но не услышал ответа.

Превозмогая боль, он взялся за весла и направил лодку к пирсу. И только когда подгреб поближе, понял, почему рыбаки не отвечают и не двигаются, — скелетам не дано говорить и двигаться.

Чтобы не завопить, Андрей прикусил нижнюю губу, но больно стало деснам, из которых начали вываливаться зубы. В это время на пирс вышла девушка с кричащим младенцем. Девушка была абсолютно лысой, и зубов в ее открытом рту Андрей тоже не увидел. На ногах она держалась с трудом. Наверное, потому что их сложно было назвать ногами, скорее — кривыми веточками со свисающей лохмотьями корой. Руки, протягивающие Андрею младенца, выглядели не лучше.

Вместо выкрика «Не урони!» Андрей выхаркнул фонтан крови и сразу несколько зубов. Взялся за весла, сделал один гребок в сторону пирса, но второй сделать не получилось. Кожа на переставших слушаться руках вмиг высохла, покрылась трещинами; трещины стали углубляться и расширяться. Отказываясь верить в происходящее, Андрей перевел взгляд на девушку с младенцем. Она все еще стояла на краю пирса, держа над водой орущую крохотульку. Но в следующее мгновение безволосая голова девушки лопнула, словно проткнутый иголкой воздушный шарик.

Звук хлопка поглотил раздавшийся из поднебесий вой. Андрей задрал голову вверх, и последнее, что увидели превращающиеся в студень глаза, был пикирующий, оставляющий за собой черный след, авиалайнер.

В меркнущем сознании рыболова след превратился в черного извивающегося угря, и тогда Городищев догадался, что его желание осуществилось.

Лодочница

Дмитрий Самохвалов не сразу догадался, что покачивается на поверхности воды. Издалека кругляки казались то ли буйками, то ли полуспущенными грязными воздушными шариками. Только когда Ольга заглушила мотор, а лодка по инерции приблизилась к ним на расстояние заброса легкой блесны-вертушки, Дмитрий сообразил, что видит протухшую рыбу.

— Судаки! Дохлые! — В сердцах он чуть не отбросил спиннинг. — Ну не паскудники же браконьеры местные! Мало того, что сети поставили, так еще и снять их не удосужились. Такую красотищу загубили, столько рыбы хорошей!

Самохвалов оглянулся к Ольге за сочувствием, но та лишь неопределенно пожала плечами. Он вновь невольно бросил взгляд на ее руки — не защищенные одеждой кисти и пальцы были усыпаны ранками-язвочками: и давно зажившими, и совсем свежими. На лице, однако, никаких язвочек не наблюдалось, значит, они — не следствие какой-нибудь болезни, а обычные ранки.

Ольга была симпатичной, хотя, на его взгляд, немного крупновата, эта лодочница-егерь, числящаяся в штате рыболовной базы, на которую Дмитрий приехал накануне вечером. Нетипичный случай, чтобы егерем была женщина, обычно — местные мужики, редко дотягивающие до окончания сезона, чтобы не быть уволенными за несоответствие занимающей должности, проще говоря, за чрезмерное пьянство. Наверное, принимая ее на работу, хозяин базы решил, что девушка подобной участи избежит…

Вообще-то Дмитрий вполне мог отправиться рыбачить один. Права на управление лодкой с мотором у него были, да и побросать спиннинг в одиночестве он любил. Но начальник базы Борис Николаевич сказал, что среди сотен проток и тысячи островов даже местные рыбаки иногда плутают часами, а то и сутками. Поэтому одному да к тому же еще и новичку — никак нельзя.

Дмитрий убедился в правоте тезки бывшего российского президента очень быстро. Ведомая Ольгой лодка петляла по протокам, ныряла в скрытые в высоком тростнике прогалины, проскакивала мимо абсолютно похожих друг на друга островов. Как лодочница ориентировалась в этих раскатах, оставалось только гадать. Ладно бы росли на тех же островах приметные деревья, но если и попадались, то не очень высокие ивы, для ориентиров мало подходящие. Однако Ольга, казалось, могла проехать здесь с закрытыми глазами. Кстати, ресницы у нее были очень уж длинными — такими красуются в диснеевских мультиках русалки…

— Вот ведь какая педерсия! — продолжая злиться на браконьеров, выпалил Дмитрий. И тут же, спохватившись, что произнес при даме неприличное слово, пояснил:

— Я говорю, что народ, словно быдло себя ведет. Можно подумать, голодный год на дворе! Если захотелось тебе рыбки — бери удочку или спиннинг и лови, сколько хочешь, получая при этом удовольствие…

— А вдруг у этого быдла денег на спиннинг нет… — как-то вяло, чуть ли не зевая, возразила Ольга.

— Да ладно! — отмахнулся Самохвалов. — Сейчас спиннингисту за сущие копейки упаковаться можно. Прикупить дешевое удилище, катушку, леску. Блесны самому изготовить можно. И рыба здесь непривередливая; зная места, даже без особо сильного умения можно за зорьку наловить щуки, окуня, того же судака или жереха килограммов десять. А то и больше! И никакие сети не понадобятся.

— А если твоему быдлу не дано спиннинг в руках держать?

— В таком случае — нечего о рыбе думать! Бери лопату и огород копай. Или в пастухи записывайся, чтобы с козами… — Самохвалов запнулся. Был бы сейчас вместо Ольги егерь-лодочник, он бы выдал ту еще тираду.

— Ты сам-то, чем в свободное от рыбалки время занимаешься? — все так же с ленцой поинтересовалась лодочница.

— Менеджер я, — буркнул Дмитрий. — По продаже рыболовных снастей, эхолотов, навигаторов, ну и так далее…

— Эхолоты продаешь? — усмехнулась Ольга. — Это такие приборы, которые помогают рыбу обнаружить?

— Обнаружить, но ведь не поймать! — Дмитрия явно задела ее интонация.

— Ну да, ну да… — казалось, Ольга едва сдержалась, чтобы издевательски не засмеяться.

Дмитрий почувствовал себя немного по-идиотски. Он абсолютно не за тем брал отпуск в конце любимого октября-месяца, чтобы припереться из Москвы под Астрахань на знаменитые прикаспийские раскаты, но вместо рыбалки препираться с какой-то лодочницей. К тому же еще и глядя на застрявшую в сетях, протухшую рыбу, от которой исходил соответствующий запах.

— Поплыли отсюда, — сказал он, — а то дышать невозможно.

— Угу, — согласно кивнула Ольга. Но вместо того, чтобы завести мотор, перегнулась через борт, ухватилась за сеть и потянула ее на себя.

— Ты чего? — Дмитрий поморщился от усилившейся вони. — Хочешь сеть протухшую снять?

— Не оставлять же ее здесь гнить, — невозмутимо сказала лодочница. — Достань-ка лучше из рундука мешок.

Спорить с девицей не хотелось. Дмитрий быстро нашел большой брезентовый мешок и брезгливо подставил ее под грязную, с клочьями налипших водорослей сеть. Испортившуюся рыбу Ольга тоже отправляла в мешок, и Дмитрий подумал, что теперь его придется выбросить. Впрочем, он успел заметить в рундуке еще с десяток таких же мешков. Он понимал, что они с Ольгой делают благое дело, водоем захламлять нельзя, но за этим ли он приехал на рыбалку, черт побери?!

Остатки спутавшейся сети и последний протухший судак были брошены в мешок, Ольга крепко перехватила его веревкой и затолкала под сиденье. Затем сполоснула за бортом руки и, наконец, завела мотор. Дмитрий хмуро молчал, настроение было испорчено.

Лодка выскочила в широкую протоку с заметным течением. В конце протоки на воду попеременно пикировали пять или шесть чаек — верный признак охоты подводного хищника за мальком.

— Жерех жирует! — прошептал Самохвалов, хватая спиннинг и показывая Ольге, чтобы заглушила мотор.

Заменить вертушку на тяжелый кастмастер, в виде продолговатого металлического бруска со скошенными краями, оснащенный одним тройником, было белом нескольких секунд. Замах, и приманка полетела под дальнюю стену тростника, распугав чаек и приводнившись туда, где только что раздался сильный всплеск. И не успел Дмитрий начать крутить катушку, как в руку передался удар Мгновенная подсечка, и на противоположном конце снасти забилась рыбина.

За что Дмитрий обожал ловить жереха, так это за его буйство во время вываживания и за практическое отсутствие сходов — крючок надежно засекался в мясистой пасти этого представителя карповых, и если снасть надежная, то успех был гарантирован. Вот и сейчас жерех, несмотря на отчаянные метания в глубине, в итоге оказался заведен в подсачек и вытащен в лодку.

— Кила на три потянет! — сообщил лодочнице довольный спиннингист. — Давай тару, сейчас заготовка начнется.

Ольга молча достала из рундука чистый мешок и так же молча протянула его Дмитрию. Он снял рыбу с крючка, в нетерпении опустил на дно мешка и вновь забросил кастмастер.

Бросал он далеко и точно — специально тренировался. И не напрасно — жерехи на такой профессионализм отвечали «взаимностью», то есть, приманку хватали без промедления, не срывались, леску не обрывали и были, что называется, мерные, по два с половинной — три килограмма. Поймав штук шесть, Дмитрий вошел в раж: подсекал, вываживал, хватался за подсачек, снимал рыбу с крючка и, почти не глядя, отправлял в подставляемый примолкнувшей лодочницей мешок…

Течение приблизило лодку к продолжавшей истреблять малька жерешиной стае. Теперь тяжелый кастмастер был не обязателен, и Дмитрий взялся за второй спиннинг, к леске которого был привязан воблерок. На него тоже стало клевать, процесс «заброс — вынимание рыбы из воды» заметно ускорился и действительно стал похож на заготовку.

— Вы что с рыбой-то обычно делаете? — спросил Дмитрий, переводя дыхание и удовлетворенно глядя на наполнившийся мешок.

— Рыба твоя. Хочешь — соли, хочешь — копти, — равнодушно ответила Ольга.

— Да мне она без надобности. Разве что пару штук как балык домой увезти…

— Без надобности? — переспросила лодочница. — А зачем же тогда ловил?

— Как зачем?! — опешил Дмитрий. — Это же кайф! Адреналин! В Москве мужикам расскажу, что меньше чем за час мешок жереха наворочал — все от зависти слюной изойдут! Кстати, надо потом с рыбой сфотографироваться. Еще бы щук хороших половить и сомика. Где тут у вас сомовьи ямы имеются?

— Ты щуками и сомами тоже собираешься мешки набивать?

— Конечно! — Спиннингист не уловил изменения в интонации Ольги. — Я отпускать рыбу не люблю. Так что мой улов можешь себе забрать. Или для Бориса Николаевича. Он рыбку обязательно куда-нибудь пристроит.

— Он — пристроит, — сказала Ольга, заводя мотор.

* * *

Чего-чего, но такого Дмитрий никак не ожидал. Направляемая Ольгой лодка, миновала очередную протоку, выгнав волны на еще одно спокойное водное поле, и потревожив двух белых цапель. Издав скрипучее «грак», птицы взлетели с песчаного бережка, но после прогремевшего выстрела одна из них, накрытая зарядом дроби, рухнула в воду.

Инстинктивно пригнувшись и схватившись за оглушенное ухо, Дмитрий оглянулся и увидел, как Ольга переломила непонятно откуда появившуюся в руках одностволку, вытащила и бросила под ноги дымящуюся гильзу и так же быстро вставила в ствол новый патрон. Но и этих секунд хватило, чтобы вторая цапля скрылась за стеной тростника.

— Обалдела, что ли? — крикнул Дмитрий.

— Испугался, — усмехнулась лодочница.

— Причем здесь испугался! У меня в ухе звенит, словно по нему дубиной врезали!

— Бывает…

— Что — бывает! Ты зачем цаплю подстрелила?

— А тебе жалко?

— Да причем здесь… Смысл-то, какой? Ты же ее есть не собираешься!?

— Ты тоже свою рыбу есть не собираешься! — зло выкрикнула Ольга. — Однако вон сколько наворочал!

— Ты чего на меня орешь! — Дмитрий резко вскочил, отчего лодка закачалась. — Сначала чуть глухим не сделала, теперь голос на клиента повышаешь.

— Сиди, клиент, — Ольга недвусмысленного направила на рыболова ружье.

— Оборзела! — взорвался тот. — Думаешь, я про твои выходки не скажу Борису Николаевичу? А ну, дай сюда!

Дмитрий попытался вырвать ружье, но лодочница больно ударила его по руке и тут же, сделав выпад, ткнула концом ствола ему в грудь. Толчок оказался настолько сильным, что Дмитрий потерял равновесие, схватился за невысокий борт, но все равно кувыркнулся в воду. Когда вынырнул, лодка покачивалась от него в полутора метрах.

— Стерва! — выплюнул он попавшую в рот воду и быстро погреб к лодке.

Но в это время заработал мотор, и лодка отдалилась еще метров на пять.

— Ты меня не догонишь, — нагло сообщила сидящая на корме Ольга. — Назад плыви, к острову. А то утонешь.

Дмитрий оглянулся — до песчаного бережка было метров пятнадцать. До лодки ближе, но кто знает, что на уме у психованной лодочницы, вдруг она и дальше будет отплывать, не сокращая с ним дистанцию. А в намокшей одежде, да еще и в сапогах, он вряд ли долго продержится на воде.

И он поплыл назад, глубоко дыша и экономя силы, борясь с навалившейся тяжестью и как-то сразу оставив надежду на помощь лодочницы. Дмитрий понимал, что сбрасывать с себя одежду в данном случае бессмысленно — слишком много на это уйдет времени, да, к тому же может и не получиться.

Сил почти не осталось, когда под ногами появилось спасительное дно. Он выполз на песок и перевернулся на спину, хватая ртом воздух. О том, что делать дальше — не думал, мысли крутились лишь об одном — доплыл, спасся. Но когда слух уловил приближающийся шум мотора, заставил себя сесть. Ольга все так же сидела на корме, медленно направляя посудину вдоль берега.

— Этот остров совсем маленький, — громко сообщила она. — Таких здесь сотни — во все стороны. Так что переплывать от одного к другому бессмысленно, все равно заблудишься. Если останешься здесь, я найду тебя завтра утром, заберу и отвезу на базу. Но при одном условии…

Дмитрий слушал и не верил своим ушам. Эта психическая чуть-чуть его не утопила, а теперь собирается оставить ночевать на крошечном островке, да еще говорит о каких-то условиях!

— Я оставлю тебе ружье и два патрона, — меж тем продолжала Ольга. — Ты должен убить цаплю. Ту самую, что улетела. Если не убьешь — пеняй на себя. Я скажу Борису Николаевичу, что во время рыбалки ты вылакал пузырь водки, на скорости вывалился за борт и утоп. За соблюдение мер безопасности ты на базе расписался, так что с меня взятки гладки. Понял?

Дмитрий промолчал. Если лодочница и правда оставит ружье, значит, у него появится шанс ее подстрелить, пока не уехала…

— Молчание — знак согласия, — сделал вывод Ольга. — Цапля обязательно вернется ночью к трупу своей подруги. А я вернусь утром. Если ты не промахнешься, то должен будешь сделать так, чтобы я смогла издалека увидеть два трупа. Для этого разберешь ружье, ствол воткнешь в песок на одной стороне острова, приклад — на другой и на них как-нибудь укрепишь дохлых тварей. Это чтобы не вздумал меня с заряженным ружьем подкарауливать.

Закончив абсолютно бредовую речь, Ольга направила лодку к левому от Дмитрия краю острова, что-то там бросила на песок, развернулась, проплыла мимо сидевшего рыбака и, на ходу швырнув на берег ружье, прибавила газу и устремилась в протоку.

Дмитрий не видел, как лодочница машет ему ручкой, не слышал ее издевательского смеха. Не чувствуя под собой ног, он бежал к оставленному этой дурой оружию. Но когда подбежал, схватил и переломил одностволку, чтобы выдуть песок, наверняка, забившийся в ствол, понял, что Ольга совсем не дура. Патрон отсутствовал. Предусмотрительная стерва выбросила его на противоположном краю острова.

* * *

Самохвалову доводилось проваливаться в полыньи на зимней рыбалке. Удовольствие не из приятных. Но всякий раз после ледяной купели на помощь приходили друзья: помогали снять промокшую одежду, делились одеждой сухой, растирали, наливали водки… Рыбалка, правда, на том и заканчивалась, но зато ни разу после подобных приключений он даже насморка не подхватил.

Теперь все могло закончиться значительно хуже. Не зима, конечно, но конец октября, все же не конец мая. Прекрасно понимая, что, прежде всего, необходимо высушить одежду, Дмитрий наспех разделся донага, выжал, как получилось, трусы, носки и футболку, облачился в них и сапоги и принялся за штаны, жилетку и куртку. И только после того как развесил их на гнущемся тростнике для лучшего обдувания ветром, дорвался до заветной фляжечке с коньяком — неизменной его спутнице на любой рыбалке и охоте.

Сделав сразу несколько глотков, и чтобы согреться не только изнутри, но и снаружи, принялся из конца в конец носиться по острову. Не очень сильно, но помогло. И только после этого Дмитрий стал думать, как быть дальше.

Помимо фляжки в карманах жилетки обнаружился перочинный швейцарский нож, деревянный стаканчик, пластмассовая расческа, две конфеты «Коровка», подмокшие документы и деньги. Все! Ни спичек, ни зажигалки некурящий Дмитрий не носил, хотя не раз говорил, что надо бы всегда иметь при себе и то, и другое, упакованное в водонепроницаемый пакет.

А развести костерок, очень бы не помешало — и согреться, и, возможно, привлечь чье-то внимание. Привлекать внимание стрельбой было бесполезно — время от времени то тут, то там погромыхивало. В теории можно было, набрав сухого тростника, поджечь его выстрелом, но Дмитрий очень сомневался, что эксперимент удастся, и не собирался жертвовать даже одним из двух патронов.

Вот попал, так попал! За такие шуточки… Но в словах Ольги не было и тени шутки. И если предположить самое худшее, то она вообще может за ним не приехать. Рассказать начальнику базы свою версию исчезновения рыбака-пьяницы и все дела. Тот, конечно, должен будет доложить в милицию, а те — отреагировать, возможно, даже отправят кого-нибудь на поиски «утопленника»… В то место, которое укажет Ольга!

— Помогите! — заорал Дмитрий в небо. — Люди! ПО-МО-ГИ-ТЕ!

Бесполезно. Кричать, конечно, время от времени стоит. Вдруг повезет, и какой-нибудь рыбак или охотник откликнется…

Ну а если проклятая лодочница сдержит обещание и вернется за ним утром? В этом случае необходимо выполнить ее условие, то есть, застрелить цаплю. И подвесить две дохлятины на…

Дмитрий отыскал взглядом убитую птицу и даже подпрыгнул на месте. Упав в воду совсем рядом с берегом, теперь она отдалилась метров на пять от него.

Скинув сапоги и носки, на бегу стащив футболку, он прыгнул в холоднющую воду и поплыл к продолжавшей удаляться от берега цапле. На какой-то миг ему показалось, что птицу не просто несет течением, а кто-то тащит, — слишком уж быстро она плыла. Дмитрий поднажал, схватил цаплю за ногу и с не меньшей скоростью поплыл берегу.

Трусы пришлось выжимать по-новому и еще — сделать парочку глотков коньяка, закусив «Коровкой», что собирался осуществить ближе к вечеру. Дмитрий по привычке оглянулся — куда бы бросить фантик от конфетки, и только сейчас посмотрел на лежавший рядом с ружьем «трофей». Цапля была не просто мертвой, у нее отсутствовала голова и часть шеи, а из оставшейся части на песок вытекла крохотная лужица крови.

Дмитрий застыл с открытым ртом. Он часто охотился и однажды умудрился с близкого расстояния отстрелить голову кряковому селезню. Но от Ольги до летящей птицы было метров двадцать пять. Разве что в патроне у нее вместо дроби была пуля. В таком случае, какая ж меткость нужна!

Он присел над птицей и, поискав, нашел несколько оставленных дробью ранок. Получалось, что кто-то отгрыз голову уже после того, как цапля была убита, пока он выжимался-грелся. Но кому понадобилась голова цапли?!

Дмитрий вскинул голову на послышавшийся неподалеку громкий всплеск и увидел расходящиеся по воде круги. Так могло плескаться только что-то очень крупное. Он инстинктивно потянулся к ружью, но вместо холодного ствола наткнулся на мокрое птичье тело и брезгливо отдернул руку. И тут же в голову пришла мысль, что если задержится на этом островке надолго, то с голодухи, возможно, придется сожрать и эту дохлятину. Быр-р-р…

Схватив одностволку, Дмитрий решил, все-таки обследовать остров — мало ли, какая проходка обнаружится. Не обнаружилась. Со всех сторон почти у самого берега был заметный свал в глубину. И пусть даже там было всего по грудь, но и в летнюю жару Дмитрий не заставил бы себя путешествовать пешком по этим дебрям, а уж сейчас — тем более…

Несмотря на то, что он постоянно двигался, в одних трусах и футболке было прохладно, и Дмитрий напялил на себя остальную одежду, пусть она и оставалась влажной. От нечего делать решил нарезать тростника, да побольше, чтобы если уж придется ночевать на острове, то не на песке, а на подстилке.

Подстилка получилась довольно толстой и, когда начало смеркаться, притомившийся островитянин устроился на ней в полулежащем состоянии с ружьем в руках и запасным патроном в верхнем кармане жилетки. Допил коньяк, закусив конфетой. Последней из двух…

* * *

Самохвалов никогда не представлял себе, что русалка может состариться. Какую бы ни читал он книгу, снабженную иллюстрациями, какой бы фильм или рекламный ролик не смотрел, везде и всегда русалки выглядели соблазнительными молодыми красавицами с утонченными чертами лица, длиннющими шелковистыми волосами…

У этой густые шелковистые волосы тоже доставали до пояса, но вот лицо было как у самой настоящей карги: сморщенный лоб, крючковатый нос, впалые щеки, тонкие губы, косматые брови, из-под которых на него глядели круглые, как у птицы глаза. На взгляд этих глаз Дмитрий наткнулся, как только проснулся. А проснулся из-за того, что что-то щекотало его шею. Щекотала его травинка, которую сидящая напротив старуха держала дряблыми, какими-то покоцаными пальцами с кривыми когтями. И грудь у нее была дряблая, и живот — отвисший. А вот ног у этого кошмара не было, вместо них — свернутый кольцом, раздвоенный на конце хвост, с морщинистой кожей, отчетливо видной в свете полной серебряной луны.

Дмитрия передернуло, на что карга широко улыбнулась, показав два ровных ряда зубов. Почему-то именно эти белоснежные зубы убедили Дмитрия, что он действительно проснулся.

— Молодец внученька-то моя, — с распевом проговорила старуха. — Вон какого удальца-рыболова охмурила.

— Внученька? — тупо переспросил Дмитрий.

— Оленька. Кровинушка моя.

— Но, как вы здесь о… — Дмитрий уставился на русалочий хвост.

— Как и ты — приплыла. Не по небу же прилетела, — старуха отбросила травинку себе за спину и так и оставила руку с обращенным на луну локтем, словно раздумывая, почесать спину, или не стоит.

— Приплыла, чтобы помочь тебе выполнить просьбу моей внученьки. Чтобы ты не спал, а сторожил злыдню-цаплю и подстрелил, когда она вернется горевать над своей убитой подругой…

— Просьбу?! — на Дмитрия вдруг пахнуло запахом гнилой тины, и он тут же вспомнил, что сжимает ружье. — Да твоя внученька…

— Знаю, все знаю. Не со зла она с тобой такую несуразицу сотворила. Нужда заставила.

— Какая, к черту нужда!

— Тише… спугнешь злыдню. Ты стрелять-то хорошо умеешь?

Дмитрий зажмурился и затряс головой в надежде проснуться, но, вновь открыв глаза, увидел перед носом протягиваемый русалкой гребень с редкими, но длинными и тонкими полукруглыми зубьями, который она, скорее всего, вытащила из волос.

— Вот. Этим ты будешь расчесывать мои волосы и внимать моей песни, ни для кого больше не слышимой. Песня прекратится, когда прилетит цапля, и тогда ты оставишь гребень в моих волосах и подстрелишь злыдню. Если промахнешься, или только ранишь, не забудь про второй патрон. Если убьешь, а потом сделаешь все, как велела моя кровинушка, она свое обещание выполнит и заберет тебя отсюда.

— Да кому, то есть, зачем все это… — не закончив фразы, Дмитрий уставился на гребень, оказавшийся у него в руке, — хребет рыбины, с острыми белыми ребрами.

И тут же в голове у него возникли звуки. Мелодичные и убаюкивающие они были похожи не на человеческие слова, а именно на набор звуков. Дмитрий подумал, что именно так и общаются под водой русалки. Он друг понял, что и сам плывет под водой, поднимается от дна к поверхности вместе с вихляющими цепочками пузырьков и снующими вокруг рыбешками. Поднимается, оставляя внизу длинные колышущиеся водоросли, которые только что расчесал гребнем из рыбьего хребта.

Неожиданно рыбешки суматошно метнулись в разные стороны, некоторые устремились к совсем близкой поверхности и даже на мгновение повыскакивали из воды, но когда упали обратно, тут же были проглочены откуда ни возьмись появившимися крупными рыбинами. Сомнений не осталось — охотиться на малька вышла жерешиная стая.

Один жерех, прекратив стремительное движение, завис напротив лица Дмитрия. Из сомкнутого рта хищника торчал хвостик только что схваченной жертвы. Хорошо, что у него рот занят, подумал Дмитрий, а то впился бы сейчас в мой нос и откусил бы, чего доброго…

Русалочья песня продолжала звучать в голове, а гребень почему-то застрял в водорослях, из-за чего подъем к поверхности прекратился. Оставить его под водой, а значит, потерять Дмитрию не хотелось, но и вырвать из запутавшихся пуклей не хватало сил. И воздуха в легких тоже стало не хватать.

Равнодушно смотревшая на него рыбина, так же равнодушно начала разворачиваться, чтобы уплыть по своим делам. Но не тут-то было! Свободной рукой Дмитрий схватил ее за хвост. Жерех, мгновенно превратившийся из добытчика в добычу, рванулся вверх. Сдвинувшись лишь чуть-чуть, гребень застрял окончательно, а дышать хотелось все сильнее. Наконец, Дмитрий отпустил его и второй рукой тоже ухватился за скользкий рыбий хвост и начал подниматься.

До поверхности оставалось совсем ничего, когда сверху в жереха что-то ударило, да так сильно, что самого Дмитрия будто пронзило током. Парализованная рыбина вмиг окуталась красноватым облачком. Дмитрий разжал пальцы и сделал отчаянный гребок, наконец, вырвавшись из воды. И тут же на кисти посыпались жесткие тычки, заставившие его закричать от боли. И очнуться.

Чтобы закричать теперь уже от испуга. Вместо старухи-русалки перед ним была цапля. Стояла, поджав одну ногу, примериваясь вновь ткнуть своим длинным клювом его в лицо, в глаз. Дмитрий вскинулся, постаравшись одновременно отмахнуться от птицы ружьем, но ноги затекли, и он всего лишь повалился на бок. Цапля, гракнув, взлетела и нависла над ним, махая крыльями, которыми, казалось, хочет надавать ему пощечин.

На спусковой крючок Дмитрий нажал случайно, когда ствол был направлен не на цаплю, а в песок, куда и ударил заряд дроби. Но грохнувший выстрел напугал злыдню, и она взмыла над человеком и стала подниматься выше и выше.

Дмитрий переломил ружье, и пахнувшая порохом гильза отлетела в сторону, а он уже достал из кармана второй патрон. Оставаясь лежать на спине, приложил приклад к плечу, прицелился в удалявшееся пятно.

…Однажды ему пришлось стрелять из похожего положения. Вместе с другом он коротал вечернюю зорьку на берегу заросшего прудика. В сгущающихся сумерках про охоту уже не думали. Небольшими дозами пили водку, закусывали и болтали за жизнь. Дмитрий как раз наполнил до краев стопки и спросил приятеля, а что, мол, если именно сейчас на них налетят утки, не пожалеет ли тот водки, чтобы схватить ружье и выстрелить. Окончание фразы ознаменовалось появлением в темно-синем небе стаи кряковых. Специально повторить такой трюк у Дмитрия, наверное, не получилось бы. Но тогда, продолжая держать стопку с водкой в левой руке, он схватил правой ружье, откинулся на спину и отдуплетил по стае. Приятель тоже сделал два выстрела, вот только водку, в отличие от Дмитрия, пролил. Самое невероятное было в том, что они умудрились подбить пару красавцев селезней и после продолжительных поисков в густой траве отыскать-таки свои трофеи…

Сейчас он держал ружье двумя руками. Вот только дичь поднялась слишком высоко. Но все-таки, понимая, что второго шанса цапля ему не даст, Самохвалов выстрелил, и, предвкушая смерть, тяжелый свинец вырвался из ствола, чтобы найти свою жертву. Слегка оглушенный Дмитрий оперся о ненужное больше ружье, начал подниматься на ноги, и в это время ему на голову обрушилось что-то тяжелое.

* * *

«Молодец… Молодец, рыбачок, отмстил за нас злыдням. Теперь можешь и домой вернуться. Внученька тебя заберет…»

Внученька?!

Встрепенувшись, Дмитрий оказался на коленях и сразу схватился за готовую расколоться голову. Минуту или две сидел, стараясь не шевелиться. Когда чуть отпустило, не без труда разлепил веки, осмотрелся. Пасмурное небо, стена серо-зеленого тростника, непонятного цвета вода, желтый песок и на нем тут и там валяются какие-то бело-красные клочки. Машинально протянулся к ружью и с удивлением обнаружил на кисти несколько кровоточащих ранок-язвочек. Посмотрел на левую кисть — та же педерсия.

А ведь на руках у лодочницы Ольги были очень похожие ранки. У внученьки-кровинушки, как назвала ее старая русалка. Полный бред!

На него вдруг волной накатил запах гнилья. Дмитрий поднялся и подошел к ближайшему бело-красному клочку, которым оказались выдранные с мясом перья. Кто-то в буквальном смысле разорвал тушки цапель на сотню ошметков и разбросал по всему острову. Дмитрия замутило, а когда он наткнулся на оторванную голову цапли, в хохолке которой застрял тот самый гребень, то есть, рыбий хребет с ребрами, который вручила ему старуха-русалка, в глазах удальца-рыболова все поплыло, а к горлу подкатили рвотные спазмы…

Придя в себя, Самохвалов с удивлением обнаружил, что вместо ружья сжимает русалочий гребень. Не просто держит, а сжимает до боли в руке и при этом не в состоянии разжать пальцы. Он беспомощно огляделся, словно на острове мог очутиться кто-то, способный оказать ему помощь. И увидел приткнувшуюся к берегу лодку.

Забыв про ружье, Дмитрий помчался к ней, перемахнул через борт, отбросил на корму гребень, схватился за весла и поплыл прочь от проклятого острова. Но не успел сделать с десяток гребков, как движение лодки начало замедляться. Ее явно что-то тормозило, возможно, намотавшиеся на винт опущенного в воду мотора водоросли. Нет, это были не водоросли.

В корму вдруг вцепилась чья-то мокрая рука. Вторая, такая же мокрая, нащупала и схватила русалочий гребень. Не раздумывая, Дмитрий вырвал из уключины весло и с размаху саданул ребром по руке-воровке. Если бы весло было дюралевым, рука, скорее всего, оказалась бы перерубленной. Но и деревянная лопасть сделала свое дело, расколов гребень на две части и, наверняка, переломав чьи-то пальцы.

Кому эти пальцы принадлежали, Дмитрий не узнал. Половинка гребня осталась в лодке, вторая сгинула в воде вместе с тем или с той, кто ею завладел…

* * *

Мотор так и не завелся. Бензин в канистре имелся, но как ни старался Самохвалов привести в действие этот не очень сложный механизм не получилось. Лодка была та самая, на которой он рыбачил с Ольгой. Даже мешок с тухлой и мешок с пойманной рыбой лежали под сиденьем. А вот рыболовных снастей не было. Ни спиннингов, ни подсачека, ни коробок с приманками. Хорошо хоть весла были. Если бы еще знать, в каком направлении грести…

Он проплавал весь день. Ему осточертели острова, протоки, плесы, тупиковые заводины… Единственное, что не позволяло впасть в панику, так это имевшееся кое-где небольшое течение, против которого он и старался грести, в надежде выйти в какую-нибудь широкую протоку и по ней подняться до нормального берега, до людей.

В некоторых местах вода была довольно чистой, и от жажды Дмитрий не страдал. Зато есть хотелось невыносимо. А еще он очень устал. Устал грести, и кричать, зовя на помощь, устал вновь и вновь прокручивать в голове все с ним случившееся. Поэтому наступившие сумерки встретил даже с облегчением — можно было со спокойной совестью прекратить бесполезные в темноте поиски и лечь спать.

Проснулся он от легкого стука в борт. В глаза светило высоко поднявшееся солнце. Дмитрий сел. И отупело уставился на разложенные в лодке рыбацкие снасти. Два оснащенных спиннинга лежат вдоль борта по левую руку, подсачек — по правую, коробочки с приманками, зевник, экстрактор — все, как он раскладывал перед позавчерашним выездом на рыбалку. Но не было под сиденьем мешков с рыбой, как не было на корме и половинки русалочьего гребня. Дмитрий огляделся. Аккуратные домики рыболовной базы — вон они, всего в каком-то километре. Протер глаза — нет, не сон. Мотор завелся с пол-оборота.

На пирсе Самохвалова встретил Борис Николаевич. Подал руку, помогая выбраться из лодки. Поинтересовался:

— Ну, как порыбачил?

— Отлично!

— А где ж трофеи?

— Да я по принципу «поймал — отпусти» спиннингую.

— Молодец, парень, — похвалил тезка первого российского президента. — Так и надо. И спасибо, тебе, что Оленьку нашу эксплуатировать не стал. Куда ей лодкой управлять со своей рукой травмированной.

Дмитрий закашлялся. Да так, что пришлось согнуться в три погибели. А когда разогнулся, увидел рядом с Борисом Николаевичем свою лодочницу. Прижимая к груди перебинтованную руку, Ольга смотрела на удальца-рыболова и устало улыбалась.

Пока не перевёрнут треугольник

Посыпавшиеся из-под ног камни, особого беспокойства не вызвали. Такое неизменно происходило во время передвижений от одного залива к другому, когда, вжимаясь в почти отвесные скалы, медленно преодолеваешь метр за метром рискованного пути. При этом в одной руке держишь снаряженный спиннинг, а другой — не глядя, ищешь малейший уступчик, за который можно удержаться во время очередного полушажка.

Слегка запаниковать заставило другое, — камешки посыпались не только из-под ног, но и откуда-то сверху. Мне на голову. Я, как мог, прикрылся рукой, молясь, чтобы вслед за камешками величиной с лесной орех, не покатились булыжнички размером с футбольный мяч. Но вроде, обошлось, во всяком случае, камнепад временно прекратился.

Я преодолел еще несколько опасных метров, оказался на сравнительно пологом склоне и, вытирая рукавом со лба пот, облегченно вздохнул. Черт меня дернул сократить путь. Сегодня, в отличие от фанатов половить на спиннинг кипрского басса в экстремальных условиях, я в соревнованиях не участвовал. То есть, конечно, участвовал, но не как спортсмен, а впервые в жизни — как главный судья…

Впервые мне не нужно было за кем-то гнаться, или убегать от спортсменов-конкурентов, срезая углы, выбирая кратчайшее расстояние до уловистого места, чтобы первым забросить какой-нибудь воблер или спиннер-бейт в спокойные воды залива, первым почувствовать жесткую поклевку и яростное сопротивление попавшегося на крючок большеротого окуня. Сегодня я просто наслаждался теплым октябрьским деньком, желая лишь одного, — чтобы тучи, зависшие над дальними горами, не вздумали прийти в движение по направлению к нашей фрагме, говоря по-русски — водохранилищу.

Спортсменов было ровно двадцать, и среди них две женщины, которые наравне с мужиками бегали и ползали по скалам. Я скомандовал «Старт!» у правого угла плотины, там, где мы оставили машины и где собирали снасти. Ровно через семь часов на том же месте спиннингисты должны будут финишировать и предъявить мне для взвешивания свои уловы.

После старта спортсмены, как обычно, разбежались кто куда: одни — на левый берег, в так называемую «кишку», другие — на берег правый, в заливы, третьи — в самое верховье фрагмы на мелководные косы. Я побрел по правому берегу, рассчитывая прогулочным шагом обойти весь водоем, пофотографировать, посмотреть, кто как ловит, и если понадобится, вмешаться в какой-нибудь конфликт на правах главного судьи соревнований…

Если бы на мысу залива спиннинговал кто-нибудь из парней, я и не подумал бы спускаться к нему по крутейшему, заросшему терновником, склону. Но внизу виднелись две женские фигурки — Вера и Катя, и я не мог лишить себя удовольствия полюбоваться, как ловят наши красавицы-экстремалки.

— Тише, ты! Всю рыбу нам распугаешь, — зашипела на меня Верка, когда я, потеряв равновесие и упав, едва не скатился в воду между ней и ее подружкой, стоявшей поблизости.

— Да он уже все распугал, — поддержала Катюша. — Теперь придется место менять.

— Можно подумать, у вас здесь клевало! — буркнул я, потирая ушибленный во время падения локоть.

— Если бы ты не нашумел, обязательно клюнуло бы, — грубовато сказала Верка.

— А может, я свои обязанности выполняю, как главный судья, — невозмутимо ответил я. — Может, хочу проверить, не ловите ли вы на запрещенные приманки.

— Так подходи и проверяй! — Верка зло зыркнула глазищами, закончив проводку, вытащила из воды воблер ярко-зеленого цвета, после чего развернулась и начала подниматься в гору, с которой я только что спустился.

— Чего это с ней? — спросил я у Катюши, когда Верка поднялась достаточно высоко, чтобы меня не услышать.

— Чего-чего! Она три баса тащила, из них один сразу леску оборвал, а два других в коряги завели, и тоже обрывать пришлось! — объяснила Катюша.

— Ого! — удивился я. — Такой хороший клев?

— Такой хороший, что у Верки из тонущих воблеров всего один остался. Вот она и злится.

— Понятно. Я бы при трех обрывах вообще с ума сошел. А у тебя, как дела?

— Хапнула большеротого! — не без гордости сообщила Катюша и вытащила из воды шнур с карабинчиком с застежкой на конце, на котором трепыхался приличных размеров басс. — На кило шестьсот десять потянул.

— Ай, молодца! — похвалил я и, как спортсмен, почувствовал легкий укол ревности. — Давай, сфотографирую.

Катюша с удовольствием согласилась попозировать, и я сделал на свой цифровик не меньше десятка кадров. Женщину на рыбалке вообще увидишь не часто, а с большущей, собственноручно пойманной рыбиной — просто эксклюзив. Если еще принять во внимание, что Катюша довольно-таки обаятельная девица, то такое фото не грех и на обложку журнала поставить.

— Ты здесь, на мысу хочешь задержаться? — спросил я, когда Катюша опустила рыбу обратно в воду.

— Ага. У меня тут еще одна хорошая поклевочка была. Думаю, басс никуда не делся, рано или поздно вновь активизируется, — высказала спиннингистка вполне разумную мысль.

— Ну и правильно. А я пойду Верку догонять…

…Но вместо того, чтобы догонять девушку, поднимаясь в гору, я решил опередить ее, срезать путь по почти отвесной скале. Слава богу, что не сорвался. Ну, а кто там сверху на меня камнепад устроил, следовало выяснить, может, это та же Верка новые пути-дорожки разведывает?

Подобрав более-менее прямую палку, я начал подъем. Здесь, на древних кипрских горах подниматься гораздо безопасней, чем спускаться. Хотя бы потому, что видишь, куда наступаешь, видишь, за что можно ухватиться, если нога в треккинговом ботинке вдруг сорвется с, казалось бы, надежной точки опоры. Опять-таки, на палку удобно опираться, да и, постукивая ею по твердому грунту, заранее спугиваешь с нагретых мест ядовитых ползучих гадин. Терновник, правда, все равно делает свое колючее дело, но это уж я сам виноват, не надо было с дороги сворачивать, чтобы на девчонок полюбоваться.

С Веркой я не повстречался, а на дорогу поднялся метрах в пятидесяти правее от места, где мне на голову посыпались камушки. Там как раз был поворот, и, как я помнил, небольшая площадка, на которой хватало места, чтобы развернуться, допустим, на джипе. Именно джип я там и увидел. И еще — двух человек — мужчину и женщину. Наверное, лучше бы я к ним вообще не подходил. Хотя, в этом случае…

Они были художниками. Все, как положено: походные мольберты, подрамники с холстами, в руках — палитры, кисти. Он был очень похож на одного из наших спиннингистов по имени Никодим — высокий, слегка смугловатый, с волосами, собранными в пучок, и красной банданой на голове. Она… На нее лучше было не смотреть. Если, конечно, не хочешь всю оставшуюся жизнь бредить этой поразительной, ни на что не похожей красотой. Какая там Верка, какая Катюша! По сравнению с нашими спиннингистками это создание обладало буквально неземными чертами лица! Поражало сразу все: распахнутые зеленые глаза, сверхдлинные ресницы, ниточки немыслимо изогнутых бровей, утонченный носик, щеки — два нежнейших персика, губы — бесподобнее, чем у Анжелины Джоли, и еще — ослепительной белизны грива волос…

Все произошло очень быстро. Девушка-ангел, спустившаяся на землю, глянула на меня, макнула кистью в палитру, сделала несколько мазков по холсту и… Только что я, все еще опираясь на палку, стоял рядом с джипом и вдруг очутился между двух мольбертов, а мои растянутые в стороны руки, оказались каким-то образом привязаны к подрамникам. Привязаны не чем-нибудь, а такими же белоснежными прядями волос, что были на голове у девушки.

Я машинально попытался вырваться, но с виду хрупкие и не очень устойчивые мольберты даже не шелохнулись, словно не стояли на земле, а были в нее вколочены.

— Не волнуйтесь, ничего страшного с вами не случится, — попытался меня успокоить обладатель банданы.

— Но как это произошло? — я кивнул на свои руки. — Что здесь вообще происходит?

— Я просто тебя нарисовала, — сказала девушка и широко улыбнулась, показав ровный ряд зубов, почему-то совсем маленьких, как у ребенка.

— Нарисовала? — я посмотрел на ее холст и увидел там человечка, который, как будто бы нес сразу два мольберта. Приглядевшись, различил детали: треккинговые ботинки, защитного цвета брюки и жилетка, под ней — светлая рубашка, на голове — темно-зеленая бейсболка. Вылитый я! Но каким образом это можно было нарисовать за пару секунд?!

— Мы вам все объясним и даже покажем, — пообещал мужчина. — Но и вы не держите от нас тайн.

— Да о чем вы?

— По вашему мнению, сегодня с неба прольется вода? — задал он какой-то неправильный вопрос.

— Не хотелось бы, — проворчал я, глядя на пока что далекие тучи. — А то все соревнования насмарку пойдут.

— Соревнования?

— Мы здесь соревнуемся, кто больше рыбы поймает. Басса! — я невольно повысил голос, словно разговаривал со слабослышащим.

— Басса?

— Большеротого окуня.

— Кто это — вы? — задавая вопросы, художник не удосуживался поворачивать голову в мою сторону. Продолжал орудовать кистью, посматривая то на холст, то на дальний берег фрагмы.

— А вы сами-то кто? — я вновь безуспешно попытался высвободиться.

— Мы те, кто без труда лишил тебя возможности передвигаться, — белокурая красавица встала в каком-то метре напротив меня. От ее лица невозможно было оторвать взгляд, оно притягивало, заставляя изучать, запоминать, впитывать в себя каждую свою линию, каждую черточку. Если бы еще не обнажающиеся при улыбке неестественно крохотные зубы…

— Но, как вы это сделали? Почему мои руки вдруг…

Она сделала шаг вперед, обхватила меня рукой за затылок, притянула к себе и нашла своими пухлыми губками мои задрожавшие губы. С ума сойти! Всего лишь за еще один такой поцелуй я готов был бы…

— Кто вы такие, ловящие рыбу в этой грязной воде? — спросила она, отступая и глядя мне в глаза зеленью своих глаз.

— Мы все из России. Фром Москоу. Каждую весну и осень на Кипр прилетаем, чтобы басса половить, посоревноваться.

— Зачем?

— Соревноваться зачем? Так ведь это же спорт! По рыбалке даже чемпионаты мира проводятся. В этом свой кайф. Поймать рыбы больше, чем поймали другие…

— Кайф? — художник, наконец-то, посмотрел на меня. А я на него. Наверное, Верке или Катюше этот мужчина понравился бы не меньше, чем понравилась мне его красавица-напарница.

— Как в любом спорте, — я сглотнул слюну. — Для нас — рыболовов-спортсменов соревнования — настоящий праздник. Удовольствие, адреналин. У нас, в Подмосковье почти каждые выходные по спиннингу соревнования проводятся.

— В Подмосковье?

— Да. На водохранилищах. Истринском, Озернинском, Можайском…

— И тоже — в грязной воде?

— Ну, как — в грязной, — я сделал попытку пожать плечами. — В нормальной воде. Нам ведь главное — рыбу поймать, а какая уж там вода — не важно.

— Когда вытаскиваете рыбу из воды, вы трогаете ее руками?

— А чем же еще!

— Без защитных средств?

— Ну не перчатки же надевать…

Красавица по очереди внимательно осмотрела и даже потрогала мои кисти. Прикосновения были очень нежными, так, наверное, пятилетняя девочка гладит уложенную в кроватку свою любимую куклу. Я на мгновение представил себя и художницу в одной постели…

— Значит, вы совсем не боитесь э-э-э… природной воды? — в ее и без того распахнутых глазах проскользнуло искренне удивление.

— Почему мы должны ее бояться? Я, например, до того берега и обратно запросто доплыву, — сказал я абсолютную правду. Чем, кажется, вызвал неподдельный интерес и у нее, и у него.

— И сколько вас здесь… соревнуется?

— Ровно двадцать спортсменов. А я — судья, после финиша буду рыбу взвешивать и результаты подсчитывать.

— Результаты?

— Ну да. По трем самым крупным рыбам…

— Почему только по трем? — удивился он. — А если поймаете больше?

— Такие правила. Ты можешь хоть десять поймать, но в зачет только три самые крупные идут.

— А остальных куда?

— Отпускаем обратно в воду. Если они, конечно, подохнуть не успели. Или забираем и отдаем повару в отеле, чтоб пожарил.

— Вот, значит, как, — художник удовлетворенно оскалился, и из его открытого рта послышался звук, больше всего похожий на продолжительную отрыжку. Но когда девушка так же выдала похожий звук, мне подумалось, что таким образом они между собой общаются. Кто же они такие?

Я бросил взгляд на холст обладателя банданы. Оказывается, художник довольно точно отобразил противоположный берег водоема: под синим небом — древние горы, поросшие зеленым кустарником, довольно покатый склон, даже две фигурки рыболовов у уреза серебристой воды. Всмотревшись в уже не нарисованный, а в настоящий берег, я по цвету одежды узнал в одном из рыболовов Андрея Смертина. Андрюха прибежал на свое любимое место, где можно нарваться на стаю басса средних размеров и, вроде бы, Пашу Семечкина за собой притащил.

— Очень хорошо, что вас ровно двадцать и еще один, — обратился ко мне художник. — В случае если счет окажется равным, вы станете решающим аргументом.

— Какой такой счет? Какой решающий аргумент?! — повысил я голос. — Немедленно развяжите меня. В конце концов, мы — граждане иностранного государства.

— Государства, — покивал головой художник. — Фром Подмосковье, так?

— Развязывай давай! — вновь потребовал я.

— Посмотри-ка лучше сюда, — художник отложил одну и взял другую, очень тонкую кисть и макнул ее в палитру. Прямая линия золотистого цвета, проведенная параллельно земле в центре холста, обезобразила рисунок. Еще две прямые линии, — и получился равнобедренный треугольник с устремленной в нарисованное небо вершиной.

— Ну, вот, — удовлетворенно сказал художник, после чего взял и перевернул картину на сто восемьдесят градусов.

Зачем он это сделал, было непонятно. Впрочем, у художников случаются свои причуды, они, мол, и видят по-другому. Может, в рисунке заложен какой-нибудь секрет, фокус? Я постарался вглядеться в пейзаж, который он отобразил на холсте, и вдруг со всей отчетливостью понял, что там что-то сильно изменилось. Перевел взгляд на перевернутую картину, рисунок на которой должен был бы оказаться вверх ногами. Но почему-то в рисунке перевернулось только то, что было выделено золотистыми линиями, что было внутри треугольника! А все, нарисованное вокруг треугольника, словно бы и не переворачивалось. Но это оказался далеко не весь фокус.

Краски внутри треугольника на глазах поблекли и начали съезжать к его обращенному вниз углу, оставляя на освобождающемся месте золотистое свечение. Я вновь перевел взгляд на реальный пейзаж, который теперь казался совсем не реальным. Потому что и там, на противоположном берегу водоема, на фоне горы отчетливо стали видны контуры треугольника, внутри которого, словно смываемые водой, постепенно вливались в нижнюю его часть, кусты, деревья, камни, а вместо них появлялось все то же золотистое свечение.

Но и это было еще не все! Не успел я подумать, что вижу открывающееся окно в совершенно другой, неземной мир, как из этого окна появились две мерцающие точки, начинающие принимать очертания… Я вновь посмотрел на холст художника; оказалось, что за считанные мгновения он успел нарисовать посередине перевернутого треугольника две летящие человеческие фигурки перламутрового цвета. Обнаженных мужчину и женщину, — себя и свою спутницу, с порхающими крыльями за спиной. Крылья, такие же, как у бабочки-капустницы, порхали на самом деле, и фигурки в действительности перемещались, то есть, летели. Сначала к нижнему углу треугольника, потом словно вырвались из него и устремились к двум ближайшим фигуркам рыболовов.

На холсте фигурки и тех, и других выглядели хоть и крошечными, но очень четкими. Или у меня вдруг резко обострилось зрение, и я смотрел на них словно сквозь увеличительное стекло, различая даже мимику на лицах. Во всяком случае, я очень хорошо разглядел, что один из спиннингистов, а именно Андрюха Смертин, сделал резкую подсечку и быстро завращал ручку катушки на согнутом в дугу удилище.

Дотащить рыбу до берега он не успел, — фигурка мужчины с крыльями бабочки подлетела сзади, на мгновение зависла у Андрюхи над головой, после чего близнец художника схватил рыболова за волосы, приподнял над землей, а резко увеличившиеся крылья хлопнули тому по голове, словно двумя лезвиями срезав макушку. Ничем больше не удерживаемое тело, упало на землю, а художник-бабочка взмыл вверх, держа в руках окровавленный скальп.

— Один — ноль, — сказал, стоявший рядом со мной художник.

— Один — один, — поправила его художница секундой позже.

А еще через секунду до меня донеслись два истошных вопля. Я вновь посмотрел на противоположный берег, где теперь уже ни Андрюха Смертин, ни Паша Семечкин больше не ловили рыбу. Зато были четко видны две сияющие перламутром фигурки, летящие по-над берегом в разные стороны друг от друга.

— Что там п-произошло? — дрогнувшим голосом спросил я.

— Она сравняла счет, — как ни в чем не бывало, пояснил художник. — А я, кажется, выбрал не то направление поиска. Но ведь вы должны знать, на каком берегу ваших рыболовов больше…

— Дорогой, — прервала его красавица, — ты забываешь правила. Никакой индивидуальной помощи от аборигенов.

— Но он поделится информацией и со мной, и с тобой!

— А я вполне могу обойтись и без дополнительной информации, — возразила она.

— А-а-а… — послышался еще один отдаленный вскрик.

— Два — один, — улыбнувшись, прокомментировала художница.

— Да что там такое происходит?! — закричал я.

— Сейчас ты все увидишь…

Она встала позади меня и, приложив ладони к лицу, пальцами слегка надавила на мои глаза. И я словно с высоты третьего этажа увидел под собой, омываемый легкими волнами берег, по которому, размахивая руками, бежал человек. Он обернулся, я встретился с ним взглядом и узнал в искаженном страхом лице Женьку Ступина — моего извечного конкурента в спиннинговых баталиях. Ступин что-то крикнул и побежал еще быстрее, но я чужими глазами видел, что настигаю его, потом передо мной вытянулись руки с растопыренными пальцами. Пальцы вцепились в рыжие волосы, потом впереди что-то мелькнуло, и мой извечный конкурент освободился от плена пальцев и… от верхней части своей головы. Женька сделал по инерции еще несколько шагов и упал, окрасив прибрежные серые камни в красно-белое.

— Три — один, — шепнули мне на ухо.

— Уже — три — два, — тут же услышал я мужской голос.

А я уже видел чужими глазами своего друга Германа. В отличие от Женьки Ступина, он не убегал, но стоял на вдающемся в воду мысе со спиннингом в руках, изготовившись для броска приманкой в то, что к нему приближалось. И он сделал заброс. Блесна сверкнула сталью в солнечном луче, но не нашла цель, а к оказавшемуся совсем рядом Герману уже протянулись руки с растопыренными пальцами…

Я отчаянно замотал головой, чтобы художница отпустила мои глаза, и она не стала усердствовать, а, поднырнув под моей рукой, довольно сказала:

— Четыре — два.

— Не-е-ет! — заорал я, тщетно пытаясь вырваться. — Прекратите! Прекратите их убивать!

— А в чем дело? — невозмутимо поинтересовался художник. — Почему вы запрещаете нам соревноваться?

— Соревноваться? — опешил я.

— Конечно. Вы соревнуетесь, ловя рыбу, а мы — ловя вас. Только вы пользуетесь специальными снастями, а у нас для этого существуют Ловцы. Наши вторые «Я».

— Это те, что с крыльями, как у бабочек? Которыми они срезают с людей скальпы?!

— Да, — буднично ответил художник.

— Но они же, то есть, вы… ВЫ — УБИВАЕТЕ ЛЮДЕЙ!!!

— Наши ЛОВЦЫ всего лишь снимают скальпы, после чего отпускают… людей. Не так ли поступают ваши СПОРТСМЕНЫ с РЫБОЙ?

— Пять — два, — сказала красавица.

— Нет! Уже — пять — три! — поправил ее художник.

— Хватит! — заорал я, тщетно подавая в мозг команду проснуться. — ПРЕКРАТИТЕ!!!

— Мы прекратим, то есть, закончим соревнования, кода счет дойдет до одиннадцати в пользу одного из нас, — улыбнулась мне своей жуткой улыбкой красавица. — И в твоих интересах, чтобы один из нас вырвался вперед, чтобы счет не стал десять — десять.

— Но это не честно! — я вдруг вспомнил свои нескончаемые и всегда безрезультатные споры с подводными охотниками, которых называл не иначе, как убийцами рыб. — Не честно!

— Что — не честно? — одновременно спросили он и она.

— Когда мы ловим рыбу, у нее есть выбор — хватать приманку, или нет. Схватила — значит, сама виновата, кого-то съесть хотела. А вы никакого выбора нам не оставляете. Просто догоняете и убиваете!

— Что ж, попробуй нашим Ловцам помешать, — развел руками художник. Потом посмотрел на небо и, поморщившись, что-то пророкотал своей подруге. Она, тоже задрав голову вверх, отрыгнула в ответ.

Проклятье! Чем я мог помочь своим друзьям, оставаясь пленником этого дьявола и этой дьяволицы?! Спрятаться на берегу спиннингистам было абсолютно негде. Обычно, когда во время соревнований принимался дождь, мы промокали до нитки.

Кстати, что там с дождем? Тучки, недавно висевшие где-то над горизонтом, теперь заметно приблизились и вскоре обещали, как выразился художник, «пролиться водой». А ведь он явно недолюбливает воду, даже боится ее! Я набрал в грудь побольше воздуха и закричал так, как, наверное, не кричал никогда в жизни:

— Мужики, прыгайте в воду! С головой — в воду! Те, кто летает — убийцы. Но они не тронут вас, пока вы мокрые! Вера, Катя, прыгайте в воду!!!

Не знаю, услышал ли меня кто-нибудь, а если и услышал, то понял ли? И если даже понял, то поверил ли в грозящую опасность? Ведь обычно, чтобы чему-то поверить, простого предупреждения недостаточно, до тех пор, пока сам не столкнешься с бедой.

Зато художника мои крики развеселили.

— Надо же, — он улыбнулся, глядя мне в глаза. — Вы угадали единственный способ противостояния Ловцам. Я не думаю, что слух ваших рыболовов такой острый, но если вы и дальше будете продолжать кричать, кто-нибудь обязательно услышит и спасется…

Красавица что-то рыкнула, но он, вновь посмотрел на небо и покачал головой.

— Нет, мы не будем затыкать ему рот, пусть предупреждает своих спортсменов. И пусть запомнит, что в следующий раз у наших Ловцов будут защитные противоводные средства.

— Какой еще следующий раз? — не понял я.

— Вы сами говорили, что проводите соревнования каждые выходные, — вновь улыбнулся художник.

— Ой! — вдруг вскрикнула красавица, схватившись за щеку. — Вода с неба!

На меня тоже упала капля, и еще одна. Мне-то было все равно, а вот ей… Персикоподобную щечку девушки украсила уродливая язва. Она не стала дожидаться прибавления таких же язв и опрометью бросилась в машину. Художник, позабыв про мольберт и прикрывая голову палитрой, метнулся за ней следом. Он не вскрикивал, но, обернувшись через плечо, я заметил, что раза три-четыре его словно пронзило разрядом тока.

Ах, как жаль, что дождь не пролился сразу сплошной стеной!

Но, кажется, художничкам и без того пришлось несладко. Во всяком случае, их новенький джип, по которому забарабанили крупные дождевые капли, начал деформироваться: капот и крыша на глазах покрывались ржавчиной, стекла — трещинками. Если здешняя природная вода оказалась для автомобиля столь же губительной, как для его хозяев, то я не понимал, почему, сидевший за рулем художник, не торопится завести мотор и поскорее убраться отсюда. Еще непонятней были действия девушки, которая, держа перед собой белый лист бумаги, что-то торопливо на нем рисовала. Я видел ее в профиль. Язва на щеке сочилась слизью такого же перламутрового цвета, что имели Ловцы, которые, я очень на это надеялся, корчились сейчас под каплями усиливающегося дождя.

Она посмотрела на меня, в подобие улыбки обнажила два ряда детских зубов и перевернула лист бумаги, на котором только что рисовала, на сто восемьдесят градусов. Джип исчез, оставив после себя лишь сухое, не намоченное дождем пятно.

А я вдруг почувствовал, что моя правая рука может свободно двигаться, дождь растворил связывающие ее путы. Я подставил ладонь под капли, плеснул немного водички на левую кисть, и белоснежные пряди сразу растаяли. Свободен! Неужели все закончилось?

И тут я услышал женский визг. Внизу, вдоль обрывистого берега бежала Вера, а за ней, с вытянутыми вперед руками летел Ловец. Задаться вопросом, почему вода не действует на Ловцов, я не успел; там, где сейчас были Верка и Ловец, дождь не шел. Граница падающей сверху воды была где-то посередине между нами.

— Верка! — что есть мочи заорал я. — Сюда! Вверх! Под дождь! Быстрей!

Она услышала, бросила на меня полный отчаяния взгляд, но все поняла. И стала с немыслимой скоростью карабкаться вверх по склону. Но и Ловец тоже увеличил скорость. Это перламутровое порождение кисти художника приготовилось снять с головы девушки скальп. Порождение кисти…

Я подскочил к мольберту, схватил картину, обезображенную треугольником, и перевернул ее на сто восемьдесят градусов. В тот же миг Ловца, который успел схватить Верочку за волосы, словно сдуло порывом ветра. И словно крутящуюся в вихре бабочку, его понесло, понесло через фрагму к дальнему берегу, где светящийся на фоне гор треугольник перевернулся обратно углом верх и основанием вниз, где тускнеющее окно в другой мир заполнялось привычным пейзажем кипрских гор. Крохотная перламутровая вспышка, еще одна, и… все! Словно бы ничего и не было.

Если, конечно, не знать, что неподвижные пятна у воды на противоположном берегу, выбивающиеся из знакомого ландшафта, — мои друзья-спиннингисты, которые не сделают больше ни одного заброса. И если бы не Верочка, уже попавшая под дождь, но отчаянно продолжающая карабкаться вверх по заросшему терновником склону. И еще если бы не картина в моих руках…

Капли до этого падавшие только на верхний край рамки и заметно ее разъевшие, теперь стучали по холсту, перемешивая и смывая краски. Я установил картину обратно на мольберт, но, не успев отвернуться, увидел проявившуюся на холсте короткую надпись. Четыре слова, тут же размытые крупными каплями дождя. Четыре слова, которые очень мне не понравились:

«До встречи в Подмосковье»…

Нежелательная встреча

— Итак, последний наш подопытный — Павел Посельский с рассказом «Пока не перевёрнут треугольник».

Ведущий мастер-класса по теме «Самая разнообразная фантастика» Лев Новгородцев приветливо кивнул слегка покрасневшему автору. Затем улыбнулся сидевшей в первом ряду молодой стройной брюнетке:

— По традиции обсуждение начнет Алена Викторовна.

Брюнетка полуобернулась к Павлу, после чего, как и во всех своих предыдущих выступлениях, пустилась в неспешные рассуждения, не отрывая глаз от мастера.

— Ну, начну с названия. Какое-то оно длинноватое…

Павел вытер выступивший на лбу пот. В рыболовных журналах Посельский публиковался часто, но то были статьи, отчеты, репортажи… Рассказ он написал впервые. Написал с умыслом, сразу отправив его по электронной почте на конкурс фестиваля фантастов, надеясь, что «треугольник» пройдет отбор, и у автора появится шанс окунуться в тусовку людей, которые были ему так нужны.

Рассказ отбор прошел. Более того, устроитель конвента лично связался с Павлом и поинтересовался, не смог ли такой известный рыболов как он провести во время фестиваля мастер-класс по рыбной ловле. Павел согласился без раздумий.

— Опять-таки по сложившейся традиции слово предоставляется тебе, Ефим, — сказал Новгородцев, после того, как брюнетка замолчала.

— Мне понравилось! — выпалил Ефим, интеллигентного вида парень с короткой стрижкой и в очках. — Классная вещь. И главное — помимо сюжета, интриги и всего такого, есть в рассказе мощный такой посыл-предупреждение. Мол, если вы, рыбаки позволяете себе безнаказанно ловить рыбу, то и мы, пришельцы, имеем право устроить соревнования по ловле людей…

Именно с такой идеей и подавался Посельским «треугольник». В рассказе на пятнадцать страничек речь шла о соревнованиях спиннингистов на острове Кипр. В разгар которых главный герой оказывается пленен двумя художниками, на картинах которых нарисованные ими «Ловцы» с крыльями, как у бабочек, оживают и начинают охотиться за рыболовами, убивая тех одного за другим. Героя спасает начавшийся дождь, капли которого смертельно-опасны для художников-пришельцев. Охотники за людьми переносятся обратно в свое измерение, напоследок намекая герою, что они еще встретятся.

— Кажется, все высказались? — поинтересовался Новгородцев, глядя на собравшихся на веранде дома отдыха участников мастер-класса и слушателей, не принимавших участия в обсуждении. — В таком случае скажу и я пару слов.

Претензии к языку, конечно, есть, да и орфографические ошибки имеются, но для дебютного рассказа их немного. Я тут все отметил, — мастер постучал карандашом по лежавшей на столе рукописи. — Правда, почерк у меня не ахти, но если захочешь — разберешься.

Теперь, так сказать, к сути. Многовато на страницу текста рыболовной терминологии. Если никому из любителей фантастики не надо объяснять, что такое бластер, то, к примеру, «воблер» для большинства абсолютно неизвестный термин. Напиши ты это слово в рыболовном журнале — у читателей вопросов бы не возникло, а тут… Но надеюсь, на завтрашнем рыболовном мастер-классе Павел разъяснит нам, что это за штуковина — воблер.

Пойдем дальше. То, что Павел описывает как скальпирование, по результату напоминает обезглавливание и поэтому слабо коррелирует с процессом рыбной ловли, с которым сравнивается.

Ну а такой ход, как пришельцы погибающие от воды — стар как мир. К тому же это антинаучно, так как белковая жизнь без воды немыслима, да и небелковая — тоже, ведь жизнь основана на биохимических растворах, а если на чем-то ином, то тогда этому иному вода по барабану.

А так, за исключением гидрофобии, сама идея пришельцев-художников очень многообещающая. Из нее можно даже большую повесть сделать. В общем, неплохая получилась фантастика, — похвалил Лев Новгородцев и вновь кивнул Павлу, призывая поделиться своими мыслями. Обычно это были слова благодарности, но иногда кто-то и не соглашался с прозвучавшей критикой.

— Это не фантастика, — сказал Павел, поднимаясь с плетеного кресла и оглядывая присутствующих. — Я ничего не выдумал, а описал то, что случилось на самом деле.

— Ну-у-у… — развел руками Новгородцев. — Павел, дорогой, подобные заявления начинающих авторов тоже стары, как мир. А представь, что сейчас каждый из вас скажет, что ничего не выдумал. Что, к примеру, наша Танечка — одна из своих героинь ведьм, что Ефим перенесся назад во времени и среди прочих сражался против кочевников за землю русскую, а Александр действительно оказался в описанном им мире и стал там четырехруким гладиатором…

— А меня действительно укусил вампир, — поддакнула брюнетка Алена, и все радостно рассмеялись.

Павлу было не до смеха. Дрожащей рукой он вынул из кармана газетную вырезку и попросил передать мастеру:

— Здесь заметка об этом случае. Лев, прочтите, пожалуйста, вслух.

— Хорошо, — пожал плечами Новгородцев. — Та-ак, название довольно пугающее: «Убийства на кипрской фрагме»!

На веранде раздались смешки. Прежде чем читать вслух, Новгородцев быстро пробежал глазами по тексту. Покрутил вырезку в руках и, нахмурившись, посмотрел на Павла.

— Хм. Вот что здесь написано: «Ужасной трагедией завершились соревнования российских спиннингистов, приехавших в конце октября на остров Кипр ловить большеротого окуня — басса. Восемь рыболовов из двадцати не пришли на финиш. Сначала все подумали, что этому помешал разразившийся ливень, но после того, как он закончился, на берегу водоема были обнаружены восемь безжизненных тел с кошмарными ранами на головах. Орудия убийства и каких-либо следов убийцы на месте не оставили. Ведется следствие…»

Повисшую на веранде тишину нарушила Алена:

— Сегодня любой желающий может, какую хочешь газетенку выпустить.

— Я не-е…

— А я слышал про эту историю, — не дал договорить покрасневшему как рак Павлу, сидевший в самом углу один из слушателей.

Накануне во время ужина Павел пил с ним водку, вот только имя забыл.

— Николай Курганов, — представился слушатель, поднявшись и уперев в бока огромные ручищи. — Директор рыбхоза «Радужная форель». Вы завтра на нашем озере рыбку будете ловить. Сам-то я не писатель, но фантастику страсть как люблю! Так вон, один наш постоянный клиент, который все газеты и журналы рыболовные от корки до корки читает, как раз про эти кипрские убийства рассказывал. Мы с ним к такому соображению пришли, что спортсменам отомстили за то, что они браконьерские сети уничтожают…

— Вполне возможно, что в газете написана чистая правда, — подал голос Валентин Андреевич — довольно известный писатель-фантаст. — Просто наш начинающий автор взял этот факт за основу и накрутил на него фантастический сюжетец. Оригинальный, кстати, сюжетец.

— Да поймите! Я же и был на тех соревнованиях главным судьей!

— Тем более, — стукнул себя ладонями по коленям писатель со стажем. — Вы все это пережили, постоянно об этом думали, наверняка, в полиции на вопросы отвечали. И постепенно выработали в голове свою версию. Пусть, фантастическую, но, насколько я понял, настоящих убийц так и не нашли?

— Как же их найдешь, Валентин Андреевич, если это были пришельцы, которые перенеслись в другое измерение? — разрядил накаляющуюся атмосферу Новгородцев, вновь вызвав смешки аудитории. И тут же, взглянув на сжимавшего кулаки Павла, предложил:

— Хорошо. Допустим, что ты, Павел действительно столкнулся с художниками-пришельцами. Что действительно стал свидетелям убийств и написал обо всем этом рассказ. Ну и что дальше? Что ты предлагаешь?

— Я прошу, чтобы меня выслушали, не перебивая, — сказал Павел.

— Так. Слушаем, не перебивая! — скомандовал мастер, прерывая поднявшийся было шум.

— Понимаете, — голос Павла дрогнул. Он глубоко вдохнул и продолжил:

— Я действительно был там, на кипрской фрагме. И судил рыболовные соревнования. И все, что написано в рассказе, произошло на самом деле. И всех нас действительно таскали на допросы. Но никто из выживших, кроме меня и Верки, пришельцев в глаза не видел. Все ловили рыбу, ни о чем больше не думая. А у Верки, которая видела смерть других людей, и которую саму едва не скальпировали, кажется, просто крыша поехала.

В полиции я не мог сказать правду. Меня бы или в убийцы определили, или в сумасшедшие. Ну, кто сегодня поверит в пришельцев? Я понадеялся, что писатели-фантасты. Поэтому и написал, якобы фантастический рассказ. Понимаете, я очень сильно боюсь. Ведь эти твари художники просто жаждут новой встречи с рыболовами-спортсменами! И обязательно с нами встретятся, я это нутром чую. Мне, как будто кто-то на ухо шепчет, что они возникнут во время первых же соревнований на подмосковном водоеме. И начнут со спортсменов скальпы снимать!

Переводя дыхание, Павел вытер рукой выступивший на лбу пот. Паузой воспользовался Ефим:

— А завтра мы, вроде бы, собирались во время рыболовного мастер-класса устроить мини-соревнования?

Накануне, так же, как с Николаем Кургановым познакомился Павел и с Ефимом, и с «четырехруким гладиатором» Александром, и с «ведьмой» Танечкой… Они как-то сразу нашли общий язык, вместе пили, пели под гитару песни. Ребята оказались замечательные, и Павел с трудом удержался, чтобы не посвятить новых друзей в свои проблемы. Посчитал, что лучше рассказать по-трезвому…

— Про что и речь! — в сердцах выкрикнул Павел. — Вы только представьте себе, что когда мы начнем ловить рыбу, на берегу возникнут пришельцы-художники, нарисуют свои картины, и из перевернутых треугольников вылетят Ловцы!

— Хи, хи, хи, — издевательски выдала Алена. — Как такое можно вообразить?

— Вообразить все можно, — сказала Танечка.

— На то мы и фантасты, чтобы постоянно придумывать и описывать всяческую небывальщину, — задумчиво произнес Лев Новгородцев, постукивая карандашом по лежащей перед ним на столе рукописи.

— Да. Только это не небывальщина… — Павел тяжело вздохнул и сел, не зная, что можно добавить к сказанному.

— Хорошо! — подытожил Новгородцев. — До завтрашней рыбалки времени предостаточно. Давайте все вместе придумаем способы борьбы с боящимися воды пришельцами, и на основе этих идей Павел потом еще один рассказ напишет. На этом наш мастер-класс считаю закрытым.

Собравшиеся на веранде дружно зааплодировали мастеру.

* * *

Вечером, собравшись большой компанией в номере у Александра-гладиатора, веселились до глубокой ночи. Поднимали тосты за мастера, за конвент, за фантастику…

— А ведь отличный пиар-ход ты придумал! — в очередной раз, чокаясь с Павлом стаканами, сказал Новгородцев.

— Да никакой это не ход, Лев! — возразил Павел. Но мастер продолжал гнуть свое:

— Вот смотри. Рассказы твоих новых приятелей, как бы они хорошо ни были написаны, скоро нами забудутся. Зато твой «треугольник» — ни в коем случае! Тот же Валентин Андреевич его запомнит, а при случае, где-нибудь упомянет. Что для начинающего автора очень полезно. И многие из тех, кто «треугольник» не читал, постараются это сделать.

Павел вздохнул:

— У меня уже трое рукописи попросили.

— Ага, — подтвердил Александр, возникший рядом с почти полной бутылкой вина. — Вот мы здесь алкоголь пьянствуем, а Ирина убежала куда-то твой рассказ читать. Очень, говорит, заинтриговалась.

— Во-о-от! — поднял вверх указательный палец Новгородцев. И подставил опустошенный стакан под горлышко бутылки.

— Паша, а ведь если принять твои слова за чистую монету, получается, что ты на завтрашней рыбалке всех нас подставляешь, — сказал хозяин номера, разливая по стаканам вино.

— Подставил бы, если бы не предупредил, — не согласился Павел. — Я ведь очень много об этом думал. Понимаешь, Александр и ты, Лев, понимаешь, ведь если пришельцы вновь появятся на обычных соревнованиях спиннингистов, то позволят им рассредоточиться по водохранилищу, а потом всех — по одному. Зато завтра у нас будет небольшой прудик, где все у всех на виду. И я все-таки надеюсь, что кто-нибудь что-нибудь придумает. А?

— Ну а сам-то ты, что-нибудь придумал? — спросил Александр и залпом выпил вино.

— Сейчас, — Павел тоже выпил и полез в свою сумку, где помимо принесенной с собой бутылки водки лежали три пластмассовых водяных пистолета. — Вот, — достал он популярные детские игрушки.

Несколько секунд Александр и Лев тупо смотрели на разноцветные пистолеты, потом хозяин номера начал смеяться. От души, повалившись на кровать, стуча себя в грудь и вытирая слезы. Новгородцев вовремя подхватил выпавшую из его рук пока что не совсем пустую бутылку, и быстренько разлил остатки вина на двоих. Правда, свой стакан тут же протянул подошедшему Ефиму.

— О! — радостно воскликнул тот, беря вместо стакана пистолет оранжевого цвета. — У меня когда-то точно такой же был!

— Ах-ха-ха! — вновь зашелся смехом Александр и сквозь слезы:

— Наш Паша… хочет… этим грозным оружием… с пришельцами сражаться! Ах-ха-а-а…

— Лев, посоветуй, какой водой лучше заправлять? — Не обращая внимания на катающегося по кровати приятеля. — Из-под крана, или озерную?

— А-а-а-а! Я щас копыта отброшу…

Ефим, все-таки взявший из рук мастера стакан и выпив вино, прошел в ванную комнату, быстро вернулся и мс невозмутимым выражением лица выпустил из оранжевого пистолета тонкую струю прямо в лицо Александра. Чему тот, кажется, только обрадовался.

— О-о-ох, — глубоко вздохнул Александр, — едва ты меня, Паша, не уморил…

— А мне этот ствол нравится, — улыбнулся Ефим. — Коллега, можно я его завтра с собой на рыбалку возьму?

— Конечно! Только заправить не забудь, — у Павла заметно поднялось настроение. — Лев, и ты возьми, пожалуйста.

— Давай, — не стал отнекиваться мастер, принимая второй «ствол». — А тебе не кажется, что слабоватенько все это?

— Конечно, слабовато! А что еще делать? Я же не волшебник, чтобы по мановению палочки в любой момент дождь вызывать…

Балагурили они еще долго. Травили анекдоты, вспоминали обсуждаемые на мастер-классе рассказы, то и дело возвращаясь к выступлению Павла, которое с чьей-то легкой руки окрестили «Синдромом Посельского». Но ничего дельного, на что так надеялся автор «треугольника», никто так и не предложил.

А когда начали расходиться, к Павлу подошла державшаяся весь вечер слегка особняком Алена Викторовна и огорошила вопросом:

— Павел, уточните, пожалуйста, как именно пришельцы хватали людей за волосы?

Он даже слегка протрезвел, вспомнив Ловца, схватившего и приподнявшего над землей отчаянно визжащую Веерку.

— Сразу двумя руками. Растопырив пальцы…

— Мои волосы для этого, наверное, очень удобны? — спросила Алена, тряхнув локонами.

— Очень, — сказал правду Павел. — Кстати, Верка, вернувшись с Кипра, стала совсем короткую прическу носить. Даже короче, чем у Ефима.

— Нет. Волосы, это святое, — немного подумав, сказала Алена и ушла, оставив Павла с внезапно пришедшей мыслью — а не побриться ли прямо сейчас наголо?

Не побрился…

* * *

Павел Посельский никак не ожидал, что в отправившийся на рыболовный мастер-класс автобус набьется столько народа. Большинство, конечно же, поехало на водоем только ради того, чтобы полакомиться на бережке свежепойманной озерной форелью, приготовленной на мангалах. В связи с этим в сумках писателей, читателей и критиков позвякивало — рыбалка обещала быть веселой.

В толстом и крепком тубусе Павел вез шесть спиннингов и подсачек, в большой сумке — катушки и несколько коробок с разнообразными приманками. И еще — во внутреннем кармане куртки — наполненный водой пистолет. Павла слегка трясло, но это были не отходняк после вчерашнего и не волнение перед первым публичным выступлением, как мастера-рыболова. Он боялся, очень боялся обещанной «художниками» встречи.

Но, несмотря на все страхи, у него даже мысли не возникало, чтобы отказаться от предстоящего мероприятия. Не из-за того, что в этом случае он стал бы выглядеть в глазах нескольких десятков людей последним чмошником, нет. Просто Павел отчетливо сознавал, что пришельцы рано или поздно все равно появятся. Так пусть уж лучше — сегодня, лучше — здесь, где талантливые на выдумку люди, обязательно сообразят, как избежать смертельной опасности.

Он в который раз посмотрел за окно — легкие облачка на голубом небе дождя не обещали…

— Добро пожаловать, гости дорогие! — встретил высыпавших из автобуса участников конвента Николай Курганов, директор «Радужной форели». — Проходите и спускайтесь по этой тропинке. Вон там, вблизи большой беседки мы сейчас начнем жарить рыбку. У нас ее предостаточно, так что всем хватит. К тому же и сами поймаете. А где скрывается наиглавнейший рыболов?

— Привет хозяевам! — протиснулся сквозь толпу Павел.

— Сегодня вы здесь хозяева, мы всего лишь обслуга, — ответил Курганов, здороваясь. Убрав с лица радушную улыбку, понизив голос, спросил:

— Как думаешь, где твои пришельцы высадиться могут?

Павел вздрогнул и посмотрел директору в глаза, сразу ставшие серьезными. Они стояли на невысоком пригорке, а внизу красовалось озеро.

Пейзаж был достоин кисти Исаака Ильича Левитана. В не нарушаемом рябью зеркале воды отражались сосенки, ели и только-только одевшиеся в листву березки; неглубокие заливы чередовались с крохотными песчаными пляжами; среди ивняка, словно рожденные вместе с самим озером, виднелись неброские беседочки; по всему берегу на равных расстояниях друг от друга приглашали рыболовов в гости аккуратные мостки.

— Скорее всего, вот здесь и высадятся, — указал себе под ноги Павел. — Для обзора это самое идеальное место. А что еще художнику надо?

— Ага, — кивнул Курганов. — Мастер-класс лучше всего проводить вон в том, дальнем углу. Там и мосток самый широкий, и форель всегда держится. Через сколько примерно думаешь соревнования начать?

— Постой, дружище, — Павел взял Николая за плечо. — Ты на самом деле веришь, в моих пришельцев?

— Дружище, — директор рыбхоза похлопал Павла по руке, — я очень много читаю фантастику и очень ее люблю. Соображаешь?

* * *

На самом широком мостке поместилось человек десять. Основная толпа разместилась, на берегу, некоторые сразу направился к беседке, где у мангалов хлопотал директор хозяйства и его помощники. Тем, кто был поближе, Павел раздал не собранные пока спиннинги, катушки и разложил перед собой на полу открытые коробочки с приманками.

— Друзья, — начал он, — прежде всего я хочу сказать, что процесс рыбалки, это самая настоящая фантастика! И если сегодня кто-нибудь научится обращаться со снастью и, дай бог, поймает рыбку, он в это поверит.

— Итак, мы с вами держим в руках спиннинговые удилища. Спиннинги бывают телескопическими, одночастными, то есть, иметь одно колено, двухколенными и так далее. У всех нас спиннинги — двухколенные. Они оснащены катушкодержателями и пропускными кольцами, верхнее из которых называется «тюльпан»…

Рассказывая и показывая, как собирать и оснащать спиннинг, а затем — как забрасывать приманку и делать проводку, Павел на время забыл о своих страхах. Да и какие, в самом деле, могли быть пришельцы в таком райском для рыболова местечке! Как-то само собой получилось, что все шесть спиннингов достались тем, чьи рассказы обсуждали накануне на мастер-классе Новгородцева, в том числе, самому мастеру и Алене Викторовне. Им же предстояло соревноваться в течение первого часа, после чего спиннинги должны были перейти в руки другим желающим.

Павел объяснил правила, попросил начинающих спортсменов занять понравившиеся им мостки, после чего поднялся на пригорок и во все горло скомандовал «Старт!» И вот тут-то, глядя сверху вниз на людей, с которыми за два дня успел подружиться, его вновь начало трясти.

Спиннингисты и несколько болельщиков разбрелись по берегу, основная же часть народа собралась в беседке и начала пиршество. Жареная на мангалах форель явно пришлась им по вкусу. Чтобы успокоить нервишки, Павел собрался спуститься к беседке и опрокинуть рюмку-другую водки, но в это время с одного из мостков донесся радостный вопль. Первую форель поймал Александр-гладиатор.

— С почином! — крикнул ему Павел.

И тут над его ухом кто-то негромко произнес:

— Ну, вот мы и встретились.

Не успев обернуться, Павел почувствовал, что его руки оказались прижаты к туловищу и пошевелить ими нет возможности. В следующее мгновение вокруг него возник купол, местами отливающий золотом, а перед ним появилась знакомая парочка с мольбертами и палитрами в руках. Все тот же смугловатый мужчина с собранными в пучок волосами и в красной бандане и все та же неземной красоты женщина с распахнутыми зелеными глазами, сверхдлинными ресницами, немыслимо изогнутыми ниточками бровей, утонченным носиком и ослепительной белизны гривой волос. Единственным изъяном была язвочка на ее щеке, и Павел хорошо помнил, что язвочка появилась от упавшей дождевой капли.

— Мы знаем, что ты нас ждал, — красавица обнажила в улыбке два ряда неестественно крохотных зубов.

— Не-е-ет! — заорал Павел.

— Этот купол изнутри звуконепроницаем, — тоже улыбнувшись, сказал обладатель банданы. — Мы-то тебя понимаем, а вот другие — не слышат абсолютно.

— Убирайтесь отсюда! — крикнул Павел.

— Только после окончания соревнований, — сказал художник, устанавливая мольберт на землю. — Кстати, мы сегодня не одни.

Павел завертел головой и увидел еще двух мужчин и двух сногсшибательно красивых женщин. Чуть в стороне, откуда ни возьмись, рядком стояли три сияющих сталью и полировкой джипа.

— Мы рассказали друзьям о нашем приключении на Кипре, и они очень захотели отправиться в Подмосковье, — объяснил смуглолицый художник. — Сейчас мы будем соревноваться, а потом кое-что с тобой обсудим, хорошо?

— Нет! Нет! Нет! — кричал Павел, но обладатель банданы уже отвернулся к своему мольберту.

Его друзья, выдавая рокочущие звуки, тоже установили мольберты, на них — подрамники с холстами, потом взялись за кисти. Рисовали художники быстро. Конечно, до Левитана им было далеко, но Павел прекрасно понимал, что художественная ценность отображаемого пейзажа пришельцев интересует меньше всего.

Лишенный возможности шевелить руками, а значит, достать водяной пистолет, он с мольбой смотрел в небо. Тучек на нем стало больше, да и ветерок поднялся, но до дождя было еще далеко.

А художники тем временем закончили рисовать, одновременно поменяли кисти и в центре своих холстов провели по три золотистые линии, образовавшие равнобедренные треугольники с устремленными вверх вершинами. После чего переглянулись и по команде-отрыжке смуглолицего одновременно перевернули картины на сто восемьдесят градусов.

Все это уже Павел наблюдал на Кипре: вместе с картиной перевернулись золотистые линии и все нарисованное внутри них, при этом с остальным рисунком ничего не произошло; краски, на треугольниках, начали блекнуть и съезжать к обращенным вниз углам, оставляя на освобождающемся месте золотистое свечение; на фоне реального пейзажа на противоположном берегу озера появились контуры точно таких же перевернутых треугольников, и в них, словно смываемые водой, поползли вниз настоящие деревья и кусты, которые заменяло все то же фантастическое свечение; а из этих «окон», открывшихся в неземное измерение, вылетели шесть мерцающих точек, увеличивающихся и на глазах приобретая перламутровый оттенок и превращаясь во вторые «Я» недоделанных левитанов!

Ловцы с порхающими за спинами крыльями ускорили полет. Четверо — по направлению к беседке, где вовсю шла гульба фанатов фантастики, двое — к мостку под пригорком, на котором Павел увидел забрасывающую спиннинг Алену Викторовну. В них он узнал двойников обладателя банданы и красавицы с язвочкой на щеке. Кажется, Ловцы устроили гонки, обгоняя и подрезая друг друга, стремясь раньше конкурента долететь до намеченной жертвы.

А жертва, не подозревая опасности, увлеклась рыбалкой. По ее движениям и согнутому спиннингу Павел догадался, что Алена борется с только что подсеченной рыбиной. Догадка подтвердилась, когда из возникшего на поверхности воды буруна выпрыгнула трясущая головой радужная форель и плюхнулась обратно, взметнув высокий фонтан брызг. Уклоняясь от них, перламутровые Ловцы резко изменили полет, чем, наконец-то, привлекли внимание девушки.

Вскрикнув, Алена, выронила спиннинг, но почему-то не пустилась наутек, а стала рыться в своей сумочке, что-то из нее достала и водрузила на голову. Приглядевшись, Павел распознал кожаный шлем, в котором накануне сражался один из участников практикума по историческому фехтованию, и под который Алена ловко убрал вьющиеся волосы.

И очень вовремя это сделала. Ловец-женщина уже пикировала на нее, сложив крылья и выставив вперед руки с растопыренными пальцами. Пальцы вцепились в шлем и сорвали с головы спиннингистки, а на ее растрепавшиеся волосы тут же спикировал Ловец-мужчина. Алена вновь не растерялась и вместо того, чтобы кричать или бежать, как сделали бы многие на ее месте, в самый последний момент спрыгнула с мостка в воду.

Обладатель красной банданы обернулся на заключенного в купол Павла, видимо, собираясь что-то спросить, и тут удивление на его лице сменилось испугом. А в следующее мгновение вырвавшаяся откуда-то из-за спины Павла тугая струя воды ударила художника-пришельца прямо в грудь.

Такими струями поливаю огороды и газоны, такой струей в жаркий день можно в шутку облить приятеля, чтобы вместе посмеяться. Но художнику было совсем не до смеха. Его выгнуло дугой, испуг на лице сменился ужасом, а из горла вырвался утробный рык, на который оглянулись другие любители живописи. По ним тут же хлестанула вода, они, зарычав, метнулись в разные стороны и тут же попадали, корчась в судорогах, словно их облили не водой, а серной кислотой. Кто-то сверзнулся с обрыва и, кажется, докатился до озерной водички, потому что до Павла донесся еще более громкий рык.

По всей видимости, вода попала и на его прозрачный купол, который вмиг растаял, Павел почувствовал, что свободен и посмотрел назад. Властелином водной струи оказался директор рыбхоза и страстный поклонник фантастики Николай Курганов. Держа огромными ручищами зеленый армированный шланг, он сосредоточенно поливал корчившихся на земле пришельцев, которые прямо на глазах превращались во что-то бесформенное.

— Так их, Коля! Мочи гадов! — закричал Павел. И вдруг наткнулся на взгляд самой прекрасной женщины на свете, единственном изъяном которой была маленькая язвочка на щеке. Наверное, предназначавшаяся ей порция воды угодила в купол Павла, во всяком случае, на лице ее хоть и отражался испуг, но никак не мука.

В руке художницы была кисточка, которую она медленно подносила к мольберту. Павел выхватил пистолет, и струйка воды ударила по тонким пальцам красавицы. Кисточка отлетела в сторону, а художница, тряся покалеченной рукой, отпрыгнула назад, сумела увернуться от еще одной струи воды и сиганула с обрывчика.

— По Ловцам, Коля! — крикнул Павел, но, мгновенно оценив расстояние до крылатых убийц, подлетающих к беседке, где продолжалась гульба, понял, что струя до них не добьет.

Подскочив к ближайшему мольберту, он схватил и перевернул картину. Затем — вторую, третью… Бросив взгляд на противоположный берег, увидел, как на фоне реального пейзажа переворачиваются треугольные окна в другое измерение, как тускнеет в них золотистое свечение, и как вспыхивают перламутром спешащие к ним Ловцы.

Через несколько секунд с летающими тварями было покончено. От корчащихся поблизости художников тоже практически ничего не осталось, как и от их джипов, для которых Николай не пожалел водички. И только белокурая красавица мчалась по тропинке мимо мостков, занятых рыболовами-спортсменами, в дальний конец озера.

— Лев! — закричал Павел. — Стреляй в нее, стреляй, Лев!

Но руководитель мастер-класса по теме «Самая разнообразная фантастика», лишь проводил беглянку взглядом, продолжая вращать ручку катушки. Павел спрыгнул с обрывчика, но вместо того, чтобы броситься вдогонку, повернул к мостку, рядом с которым бултыхалась в воде Алена. Похоже, она совсем не умела плавать. Павел плюхнулся животом на дощатый пол и протянул руку, в которую девушка вцепилась мертвой хваткой. Поднять ее на высокий мосток было проблематично, и Павел, чуть приподнявшись на колени, наклонившись над водой и кое-как передвигаясь, потащил Алену к берегу. Николай Курганов прибежал на подмогу, когда девушка нащупала ногами дно и пошла самостоятельно, хотя и продолжала держать Павла за руку.

— Все! — выпалил запыхавшийся директор рыбхоза. — От пришельцев абсолютно ничего не осталось. Одно мокрое место.

— Осталась еще одна! — спохватился Павел.

Он побежал вдоль озера, гадая, куда подевалась художница. Спрашивать у веселившихся в беседке не имело смысла, скорее всего, никто из них так ничего и не заметил, рыбаки же были поглощены своим делом. Павел взбежал на мосток Новгородцева.

— Лев, ну что ж ты не стрелял по девчонке-то?

— Чем я должен был стрелять-то? — не понял тот. — И почему?

— Из пистолета водяного! Я же вчера тебе его дал. Забыл? Девчонка, что мимо тебя пробежала — из параллельного измерения вместе с другими пришельцами сюда перенеслась…

— Какие пришельцы, Павел? Опять ты со своим синдромом Посельского? Окстись! — Новгородцев вновь забросил блесну. — И вообще, не мешай рыбу ловить, у меня только что поклевочка была…

— Есть! — разнесшийся над озером счастливый крик заставил обоих повернуть головы в сторону мостка под пригорком.

— Есть! Есть! Есть! — Алена, хлопая в ладоши, прыгала вокруг Николая Курганова, который, подняв руки над головой, демонстрировал всем только что пойманную девушкой форель.

— О господи! — вырвалось у Павла. — Три минуты назад едва не утонула, промокла насквозь, но вместо того, чтобы бежать греться, первым делом за спиннинг схватилась…

— Везет же некоторым! — не без зависти в голосе произнес Лев.

Павел посмотрел на него и не нашел, что сказать.

Обещая скорое начало дождя, в небе прогрохотал гром…

Тайна Медвежьего черепа

Федор любил плавать. В отличие от большинства сослуживцев, мог продержаться на воде, не касаясь ногами дна, долго, не меньше двух часов — специально время засекал.

Другое дело, что сейчас продолжать заплыв было не очень душевно. Торчащие из воды останки деревьев встречались все чаще — то ли они просто сгнили, то ли это было последствие давнего пожара. Топляка тоже хватало, поэтому Федор все больше осторожничал, чтобы, не дай бог, не напороться на острый сучок. Но поворачивать назад не собирался. Хотя бы потому, что никогда раньше не добирался до этого уголка в россыпи озер, граничащих с Финляндией. Да и не хотелось ему, будучи абсолютно голым, плыть обратно — мало ли что могло приключиться, вдруг какая-нибудь громадная щука позарится на вторгшегося в ее владения врага и цапнет за кое-что…

Сержант пограничных войск Федор Посельский неплохо ориентировался и был почти уверен, что еще через поворот-другой выплывет прямехонько к тропинке, тянущейся вдоль рубежа прикрытия. По этой тропинке до заставы, а вернее, до баньки, где пограничник оставил свою одежду, возвращаться намного быстрее, чем вплавь по озеру.

Была и еще одна причина, благодаря которой он упорно продвигался дальше. В который уже раз Федор пытался отыскать Медвежий череп. Так назывался остров, о котором ему рассказал ефрейтор Латышев незадолго до ухода на дембель. По словам Латышева, на этом, затерянном среди множества озер, острове хранился череп медведя, обладающий некими сверхъестественными свойствами. Что это за свойства не знал ни Латышев, ни его предшественник, тоже ефрейтор, так же рассказавший ему легенду, перед самым дембелем. Легенда передавалась из уст в уста много лет, но Медвежий череп до сих пор никто не нашел.

До возвращения на гражданку Федору оставалось меньше полугода. И через эти полгода он собирался поведать о таинственном острове кому-то еще. Нет, не просто кому-то, только другу. Такому, каким был для него Василий Латышев…

…Ефрейтор Латышев уже знал, что через два дня уедет домой, и пребывал в некой эйфории. И тут во время боевого расчета начальник заставы объявил сержанту Посельскому, что на следующий день у него выходной. Редкий случай, который Федор решил использовать с максимальной отдачей. Взял, да и позвал дембеля на рыбалку: уйти подальше от заставы на одно из озер, искупаться, натаскать на самодельные удочки окуньков, сварить ушицу. Латышев согласился, не раздумывая.

У друзей все складывалось как нельзя лучше: и денек выдался солнечный, и рыба клевала — только вынимай, а когда вода в котелке начала закипать, Латышев рассказал Федору про Медвежий череп, передал, так сказать, эстафету на поиски загадочного места. Но чуть позже, когда уха была почти готова, они вдруг увидели плывущую по озеру лодку и в ней — двух человек.

Переполошиться было от чего — граница-то с Финляндией рядышком! Но от сердца отлегло, года друзья узнали в сидевшем на веслах лейтенанта Борисенкова. Как же орал замполит, увидев на берегу озера блаженно расслабляющихся подчиненных! Оказалось, что выходной сержанту Посельскому дали не просто так, а для того, чтобы он, как любитель рыбалки, весь день был сопровождающим приехавшему из погранотряда на проверку офицеру. Другими словами, поставить с ним на озере сети. Проверяющий приехал, а его сопровождающего-то на месте не оказалось. Пришлось лейтенанту Борисенкову заменить своего сержанта, и ничего хорошего из-за этого Федору в дальнейшем не сулило. С замполитом он всегда был не в лучших отношениях…

…Обогнув очередной мыс, Федор наконец-то увидел знакомые очертания рубежа прикрытия, и сразу же без малейшего всплеска погрузился в воду по самые глаза — на тропке показался человек в форме. Это могло означать, что заставу подняли по команде «В ружьё!», и пограничники бегут на перехват потенциального нарушителя. Но человек был один, к тому же, не бежал, а шел. Приглядевшись, Федор узнал замполита — вот уж с кем сейчас ему меньше всего хотелось бы встреться!

Нет, ничего криминального он не сделал — утром сменился после ночного дежурства и теперь имел полное право на несколько часов отдыха. Так было заведено, — даже если заставу поднимали по тревоге, бывший дежурный оставался подстраховывать своего сменщика. И обычно, если позволяла погода, отслужившие ночью пограничники шли на озеро купаться. Другое дело, что Федор заплыл слишком уж далеко, да и предстать перед лейтенантом в голом виде, при этом что-то объяснять, оправдываться, ему не улыбалось.

На всякий случай он глубоко вздохнул и нырнул с головой. А когда, продержавшись под водой максимально возможное время, вынырнул, на тропинке уже никого не было. Зато что-то мелькнуло среди елочек на ближнем берегу. Федор тут же вновь нырнул, понимая, что это, конечно же, Борисенков, но, не догадываясь, зачем тот свернул на перешеек, который, как он знал, выводит к болоту, и дальше дороги нет.

Теперь под водой оставался совсем мало, но времени хватило, чтобы лейтенант пропал из вида. Не искушая судьбу, сержант поплыл обратно, теперь уже торопясь, чтобы оказаться на заставе раньше замполита, который непонятно чего забыл в лесу. Впрочем, ему-то какое дело, может лейтенант там каких-нибудь капканов понаставил, а теперь проверять пошел.

Федор перестал думать о Борисенкове, когда вдруг со стороны болота послышался визг. И еще один, причем, он мог дать голову на отсечение, что визжала женщина. Но какая здесь, в недоступной гражданскому населению пограничной зоне может быть женщина? Разве что жена замполита или прапорщика, так они в лес не ходят, медведей и змей боятся.

Со стороны болота раздался рык. Настоящий звериный рык, прервавший очередной визг. До армии Федор несколько раз ходил на охоту с отцом, хотя не на медведя, но и на лося, и на кабана. Жутких охотничьих историй он наслушался и начитался предостаточно. Поэтому теперь не просто торопился в сторону заставы, а греб, что есть силы. Он по-настоящему испугался — и за себя и за Борисенкова, который, скорее всего, попал в беду. Но у того хотя бы пистолет с собой имелся!

До баньки на берегу озера Федор доплыл, вконец вымотавшийся. Но отдыхать и даже вытираться было некогда. Напялил на мокрое тело одежду, обул сапоги, схватил фуражку, на деревянных ногах побрел в горку, к заставе, надеясь, что прапорщик на месте, а не уехал проверять наряды. Если тот все же уехал, надо будет самому поднимать тревогу и бежать на выручку замполиту…

Лейтенант Борисенков стоял на углу окружающего заставу сплошного забора, рядом с одинокой березкой и словно специально его поджидал. Федор подошел к нему, тяжело дыша. Вытер стекающий со лба пот, надел фуражку.

— Где шляешься после дежурства, сержант?! — не дал ему раскрыть рот Борисенков. — Купался? Почему форма в беспорядке?

— Я… А вы, как… как там…

— Достал ты меня уже, Посельский!

— Я…

— Марш в казарму! И отбой, отбой!!!

* * *

«Неизвестно, кто кого больше достал», — думал Федор, валяясь на своей кровати поверх одеяла.

Сапоги он сбросил, одежду — пока не спешил. Хотя ночью и не сомкнул глаз, Федор сомневался, что уснет сейчас, слишком много мыслей лезло в голову. В том, что Борисенков дошел до заставы быстрее, чем он доплыл, ничего удивительного не было. Но лейтенант не мог ни слышать женский визг и звериный рык со стороны болота. Так почему же никому ничего не сказал? Визжать он мог сам, к примеру, с испугу. А рычать — медведь. Не исключено, что тот самый, по которому Борисенков стрелял недели две тому назад…

…Первым открыл огонь с пограничной вышки замполит. Словно на стрельбище, припав на одно колено, выпустил одну за другой три коротких очереди. Длинную из своего автомата выдал прапорщик.

— Есть! — закричал Борисенков.

— Нет! Удрал косолапый!

— Не мог я промахнуться!

— А чего ж он удрал-то?

Федор чертыхнулся, глядя на спускающихся с вышке по лестнице, препирающихся командиров, которые, похоже, совсем стрелять не умели. Сам бы он не промахнулся и если бы машина, на которой его наряд возвращался на заставу, не застряла в кювете, то к самому интересному они бы успели. Но на очередной колдобине машина вильнула-таки с грунтовки, и вытащить ее своими силами не получилось. Они опоздали на какие-то две минуты. А, может, оно было и к лучшему — медведь, возможно, привлеченный запахом с помойки, услышав шум машины, скорее всего, ушел бы. Но ночью вполне мог вернуться, а тогда дежуривший на вышке часовой мог бы его и не заметить.

Буквально накануне начальник заставы отбыл в отпуск, и о своих соображениях сержанту Посельскому пришлось докладывать мрачному замполиту. Зная по рассказам медвежьи повадки, он предложил на всякий выставить ночью поблизости от помойки так называемый «секрет». Инициатива оказалась наказуемой, и лейтенант назначил старшим наряда Федора, приставив к нему ефрейтора Иванченко и рядового Сударина.

Они замаскировались неподалеку от помойки, от которой ощутимо пованивало. Удовольствия провести в таком соседстве несколько часов было мало, к тому же Федор запретил подчиненным курить, впрочем, как и разговаривать. Однако страдали они не очень долго — ночную тишину, нарушаемую лишь комариным писком, взорвали выстрелы, которые сопроводил звериный рев. Стреляли со стороны отдельно стоящего от казармы офицерского домика. К которому наряд сержанта Посельского поспешил выдвинуться с автоматами наизготовку.

— На этот раз точно попал! — Заявил замполит. — Первым же выстрелом! Хорошо, что ствол с собой прихватил, когда по нужде вышел. Вышел, а медведь прямо передо мной. Теперь валяется где-нибудь поблизости.

Федор включил фонарик, посветил вокруг:

— На предохранитель пистолет поставьте, товарищ лейтенант.

— А если…

— В любом случае, убили вы медведя, или ранили, искать его только при свете дня нужно. Сейчас, даже с собаками — слишком рискованно…

Они вышли на поиски с утра пораньше. Начальник заставы и, все те, кто ночью стерег медведя в секрете. Только у ефрейтора Иванченко теперь на поводке была немецкая овчарка по кличке Берда. Собака взяла след зверя буквально от порога офицерского домика. Залаяла, потянула за собой хозяина, но вскоре остановилась, как вкопанная, перед одинокой березкой.

Растущих в округе берез можно было по пальцам пересчитать, но именно под этой любили фотографироваться пограничники. Совсем недавно, когда она покрылась молодыми зелеными листочками, поддержал традицию и Федор. Теперь березка была абсолютно голой, листья словно сдуло и унесло порывом ветра. Зато на бело-черном стволе алел широкий мазок. Борисенков провел по нему пальцем и довольно улыбнулся:

— Это кровь. Я же говорил, что попал в косолапого!

— И в березку тоже попали, — сказал Федор, заметив радом с кровяным пятном след от вонзившейся в ствол пули.

— Ага. Вообще-то я четыре раза стрелял.

— А куда листья подевались? — задрал голову Федор.

— И следы исчезли, — почесал затылок Иванченко, к ногам которого жалась овчарка.

И действительно — хорошо заметные на влажной земле медвежьи следы обрывались перед березкой, словно зверь вдруг прыгнул на дерево, а с него перепрыгнул куда-то еще…

* * *

И все-таки Федор уснул, как был, в одежде — сказались и дежурство, и продолжительный заплыв. А разбудил его, как чаще всего и случалось, сигнал тревоги и крик дежурного: «Застава — в ружьё!» На улицу — с автоматом на плече он выскочил раньше всех. По большому счету, у него еще оставался часок законного сна, но если тревожный сигнал случался после обеда, это для сменившегося дежурного уже, как бы, не считалось. Сержантам тоже вроде бы не положено было чистить картошку на кухне вместе с рядовым составом, но все, даже деды — чистили и не роптали. Так было заведено.

Не прошло минуты, как полтора десятка вооруженных пограничников и одна собака были готовы мчаться во весь дух на самый дальний конец рубежа прикрытия, чтобы не дать предполагаемому нарушителю пересечь границу родной страны. Что они и сделали после того, как замполит отдал соответствующий приказ сержанту Посельскому, а сам поспешно уехал на участок, с которого поступил сигнал тревоги.

Скорее всего, никакого нарушителя не было. Система сигнализации срабатывала по многим причинам: чаще всего из-за лосей, не обращавших внимание на колючую проволоку, натянутую вдоль контрольно-следовой полосы; то же самое касалось медведей и росомах; случалось, сон пограничников нарушали падавшие от старости либо под порывами ветра деревья… Потому-то всякий раз, не успевали погранцы пробежать километров семь и занять удобную позицию для встречи нарушителя границы, как поступал сигнал «Отбой!», означавший, что ничего страшного не произошло, можно спокойно возвращаться на заставу.

Федору иногда даже становилось обидно, что они каждый день бегают туда и обратно и все без толку. Нет нарушителя, значит, нет возможности его задержать, отличиться, заслужить награду — лучше всего, конечно же, отпуск домой, чтобы повидать родных, друзей, встретиться с любимой девушкой…

Он всегда старался бежать на рубеж прикрытия впереди всех. Ноги сами несли, да и бегать, как и плавать Федор любил. Вырваться вперед не получалось, если кто-то из сослуживцев бежал с собакой на поводке. Оно и понятно — собака тянула за собой хозяина, экономя его силы. В этот раз первым бежали ефрейтор Иванченко с овчаркой, и Федор едва за ними поспевал…

С неделю назад у Иванченко случилась беда — в пришедшем из дома письме сообщалось, что его жена исчезла при загадочных обстоятельствах. Все пока было не подтверждено, но его школьный друг писал, что жена буквально испарилась во время ежегодной встречи выпускников — возможно, ее похитили, возможно, сама нашла с кем-то «свою новую судьбу», о чем до сих пор не сообщила ни родным, ни подругам.

Иванченко утверждал, что его жена — умопомрачительно красива. Но, глядя на ее фотографии, которыми ефрейтор так любил хвастать, Федору она как-то не приглянулась. Лицо у нее было каким-то уж слишком осунувшимся. На каждой фотографии у нее на шее, на толстенной золотой цепочке неизменно блестели рядышком христианский крестик и мусульманский серп, что Федора немало удивило. Иванченко пояснил, что жена-то его в церкви крещеная, но считает, что всем религиям необходимо объединиться, чтобы на этой почве в мире не было разногласий. По его словам, у них в семье разногласий тоже никогда не было. И вот жена пропала… О чем сейчас думал ефрейтор, бежавший по петлявшей среди кочек и валунов тропинке, можно было лишь догадываться.

Миновав перешеек, разделявший два озерца, и поднявшись на очередную сопку, Федор оглянулся. Пограничники бежали следом. Кто-то не слишком торопился, кто-то из дедов, наверняка, перешел на шаг. Это было не страшно, — Федор знал по опыту, что большинство окажется на нужном участке вовремя и границу они перекроют надежно. Тем более что самый дальний и серьезный участок достанется ему и ефрейтору с собакой.

Тропинка нырнула с сопки вниз и вывела на очередной перешеек. В конце его виднелся столб с замаскированным гнездом, куда можно было вставить штекер телефонной трубки и узнать, как дела на заставе. Что, следуя инструкции, сержант Посельский и сделал.

— Отбой, — не дожидаясь вопросов, доложил дежурный по заставе.

— А что там было-то? — все-таки спросил Федор.

— Медведь колючку порвал…

— Куда прошел?

— В сторону тыла.

— Понятно.

Выдернув штекер из гнезда и сложив руки рупором, Федор крикнул во всю силу легких:

— Отбой! Отбо-ой!

Он догадывался, что пограничники не станут торопиться с возвращением на заставу, где их могут нагрузить какой-нибудь работой. Погода радовала. По дороге можно было задержаться на какой-нибудь полянке, чтобы полакомиться земляникой. Какая же она была здесь крупная, ароматная, сладкая! Знать бы побольше таких полянок.

Там, где Федор задержался, поджидая Иванченко, никаких полянок и берез не было, куда ни кинь взгляд — сплошь сосны да ели. Но все равно несколько березовых листочков лежали на мху. Глядя на них, Федор вспомнил потерявшую свой весенний наряд березу, в которую попала пуля Борисенкова. Не исключено, что это те самые листья, принесенные сюда ветром…

— Что на заставе сказали, командир? — поинтересовался подошедший Иванченко. Его собака вдруг зарычала и принюхалась к листьям на мху.

— Медведь в сторону тыла прошел…

— Может, тот самый? — кинолог натянул поводок. — Фу, Берда!

— Может быть, — нахмурился Федор. — Ладно, двигаем домой.

Он пропустил собаку и Иванченко вперед, а сам, как всегда пошел на заставу последним. И только выйдя на перешеек, сообразил, что накануне, во время своего заплыва именно здесь видел лейтенанта Борисенкова, который затем свернул в лес. Федор размышлял об этом всю оставшуюся дорогу, но так ни до чего и не додумался. А подходя к той самой осиротевшей березке, с удивлением увидел, что на нескольких ее ветках зеленеют листья…

* * *

После ужина у Федора оставалось свободное время до выхода в ночной дозор, которое он провел в комнате отдыха перед телевизором. Наибольшей популярностью пользовались футбол, хоккей, еще музыкальные передачи и новости, в которых в последнее время чаще звучали сенсации.

Вот и сейчас сообщили о загадочном исчезновении победительницы международного конкурса песни, который пограничники смотрели два дня тому назад. Федор с товарищами тогда еще затеяли спор, сколько может стоить маленькая золотая корона, которую вручили певице, на что вмешавшийся Борисенков сказал, что красота и голос девушки дороже любого золота. После чего спор прекратился. Самым невероятным было то, что исчезла певица из летящего самолета! По словам ее менеджера, незадолго до посадки она зашла в туалетную кабинку бизнес-класса, причем с той самой короной на голове, и так и не вышла. То есть, когда обеспокоенные стюардессы вскрыли запертую изнутри дверь, кабинка оказалась пуста…

«Исчезла из летящего самолета… Какой бредятиной людям мозги пудрят!» — думал Федор, идя с автоматом на плече вдоль контрольно-следовой полосы. Пройти предстояло с одного фланга на другой порядка пятнадцати километров, и за это время поразмыслить можно было много о чем. Больше всего мечталось, конечно, о дембеле, о предстоящей встрече с друзьями, с любимой девушкой. Федора на гражданке ждала Людмила, с которой он переписывался с первого дня службы.

Как правило, девушки не дожидались из армии своих парней, — два года срок немалый. Федор надеялся, что станет редким исключением. Но очень сомневался, что в этом плане повезет рядовому Сударину, который также с автоматом шагал метрах в тридцати впереди него. Уж больно вызывающе-красивой выглядела пышноволосая брюнетка в купальнике цвета морской волны, фотографию которой Сударин всегда носил с собой, и которую так же звали Людой. Он рассказывал, что познакомился с Людочкой всего лишь за месяц до своего призыва в армию и верил, что у них настоящая любовь…

Верьте-верьте, товарищ рядовой. Хотя, Сударин был хорошим парнем, и Федор был бы рад, сложись у того с красавицей-брюнеткой все действительно по-хорошему.

Пятнадцать километров остались позади, но, связавшись с дежурным, сержант Посельский узнал, что машина, которая должна была их забрать, сломалась, и неизвестно, когда ее починят, а другая машина только что выехала по тревоге на противоположный фланг. Возвращаться на заставу пришлось пешком, да еще под дождем. Устали, промокли и вместо пяти утра пришли в начале девятого. Хотя в этом был свой плюс, — положенные восемь часов сна автоматически переносились на послеобеденное время, а значит, на занятия или работы никто их поднимать не станет.

Вернувшийся дозор, как и всех, кто служил ночью, дожидался на кухне дополнительный паек — на каждого: кусочек копченой колбасы, порция сливочного масла, четыре куска сахара, три печенюшки, хлеб и стакан молока. Но одним пайком Федор, как всегда, решил не ограничиться и, велев повару, уже начавшему готовить обед, сбегать в подпол за квашеной капустой, в четыре руки с Судариным принялся чистить картошку. «Гонять шмеля» — так говорили вернувшиеся со службы ночные наряды, когда начинали жарить на подсолнечном масле порезанную соломкой картошку с луком, красным молотым перцем и листьями лаврового листа. Это считалось нарушением устава, но солдатики на «шмеле» попадались редко и, наверное, не столько потому что старались соблюдать конспирацию, сколько из-за того, что начальство обычно на такую подпитку закрывало глаза.

Наелись до отвала. Оставалось быстренько почистить оружие и залечь спать с надеждой, что заставу в очередной раз не поднимут по тревоге. Была суббота — любимый пограничниками банный день. Парилка у них была знатная — с вениками, с обязательным купанием в озере и, что доставляло дополнительное удовольствие — питием клюквенного морса почти в неограниченном количестве. Настроение у сержанта Посельского и рядового Сударина было изумительное. А тут еще и почту из отряда привезли, и их обоих порадовали пришедшими из дома письмами!

Судя по твердости конверта, помимо письма, Федору прислали еще и фотокарточку. Он не стал открывать его на улице. Оттягивая приятный момент, зашел в пустующую в это время комнату отдыха, где бережно вскрыл конверт. На фото красовалась его Людмила — в пышном белоснежном платье невесты и фате. Письмо было коротким: «Феденька, ты слишком долго служишь… В день своего двадцатилетия я выхожу замуж! Как тебе мой свадебный наряд? Целую тебя в последний раз! Твоя бывшая любовь…»

Ты слишком долго служишь… Долго служишь? Слишком долго!

Федор грохнул кулаком по столу. Служить ему оставалось еще почти полгода… Он с силой вжал ладони в глаза, заскрежетал зубами. Сколько же раз ему говорили, что глупо верить в солдатскую любовь, глупо надеяться, что тебя дождутся!

— Ну-ка, ну-ка… Ага, — выхожу замуж? И когда же у твоей… бывшей день рождения?

Федор оторвал руки от лица, прищурившись, посмотрел снизу вверх на стоявшего рядом Борисенкова. Очень захотелось вскочить и двинуть ему в грызло. Вместо этого ответил сквозь зубы:

— Сегодня.

Борисенков взял со стола фотографию:

— Да, свадебный наряд шикарный.

Федор медленно поднялся.

— Мой тебе совет, сержант. Забудь ее. Вычеркни из памяти. Словно и не было никогда этой твоей любви.

— Верните фотку!

— Спокойно, Посельский, — отступив на шаг, лейтенант бросил фотографию на стол. Но, скользнув по гладкой поверхности, она спланировала на пол.

— Сука! — сжав кулаки, Федор двинулся на Борисенкова.

— Но-но, сержант! — пятясь к двери, крикнул тот. — Хочешь на дембель рядовым уйти? Или вообще в дисбат загреметь?!

Замахнувшись, Федор бросился вперед, но Борисенков проворно юркнул за дверь, и из коридора донеслись быстро удаляющиеся шаги. Догонять его Федор не стал. Обойдя стол, поднял фотографию «своей бывшей». Не исключено, что именно в эти минуты Людмила надевает на палец обручальное кольцо…

Он медленно разорвал фотографию на две части, сложил их и разорвал еще раз, и еще, еще. То же самое проделал с конвертом и письмом. Мусор выбросил в урну. Наверное, прав Борисенков — раз и навсегда вычеркнуть все из памяти! Но ведь не получится, не получится!!!

В спальном помещении рядом со своей кроватью, опершись спиной о тумбочку, сидел на полу рядовой Сударин, — пустой взгляд устремлен в потолок, в руке листок бумаги. Федор присел на соседнюю кровать:

— Что, брат, тебя, как и меня, тоже девчонка бросила?

— Она утонула, — еле слышно произнес рядовой.

— Что?! Кто утонул?

— Людочка моя утонула, — трясущейся рукой Сударин протянул сержанту листок.

Почерк был неровный, корявый, Федор с трудом разбирал слова:

«…купаться на наше любимое место. Забежали в речку толпой и Мила со всеми. Когда все вылезли и стали вино разливать, увидели, что Милы с нами нет. Думали куда-то отошла. Но вся ее одежда была на месте, а Мила все не появлялась. Стали ее звать, нырять в речку, побежали на перекат, думали там найти, но и на перекате ее не было. И водолазы так и не нашли…»

Федор сполз на пол и, так же, как Сударин, прислонился спиной к соседней тумбочке. Ну и кому из них двоих теперь хуже? Не стала бы жизнь легче, если бы его Людмила тоже утонула? Сударин шмыгнул носом. Он имел полное право плакать, Федор — не имел. Слов, чтобы успокоить парня не было — как тут успокоишь…

Они сидели бок о бок и ничего не говорили до тех пор, пока громкий сигнал тревоги и крик дежурного: «Застава, в ружьё!» не заставили встрепенуться.

— Отставить! — сержант твердо положил руку на плечо попытавшегося подняться Сударина. — Отдохни, брат, поспи, без тебя сбегаем.

Надеясь, что парень не наделает глупостей, Посельский выскочил из спального помещения, схватил в оружейной комнате свой автомат и на крыльце столкнулся с Борисенковым.

— Товарищ лейтенант, у рядового Сударина на гражданке девушка погибла. Утонула! Я велел ему на заставе остаться, чтобы…

— Правильно сделал. — Борисенков вытер костяшками пальцев поджатые губы. — Давай, выдвигайся на рубеж за командира. Прапорщик с тревожной группой поедет, а я за Судариным присмотрю.

* * *

— Отбо-о-ой! — во весь голос крикнул сержант Посельский, вынимая штекер телефонной трубки из самого крайнего столба правого фланга рубежа прикрытия. На этот раз он обогнал всех, благо кинолог с собакой с ними не бежал. И как обычно, связавшись с дежурным, узнал, что тревога была ложной.

Он присел, перевести дух, да и ноги гудели. Ну и денек выдался! Хорошо хоть вечером на дежурство заступать — бегать не придется. Все, теперь на заставу можно и к обеду вернуться, а потом завалиться спать до самого боевого расчета…

Обратно Федор шел, кажется, вообще ни о чем не думая, и даже по сторонам не смотрел. Остановился, когда увидел под ногами несколько березовых листочков. Впереди был перешеек, на котором во время недавнего заплыва он увидел Борисенкова… Где-то здесь лейтенант углубился в лес, и через некоторое время Федор услышал женский визг, немного погодя — звериное рычание…

Федор свернул с тропинки и стал продираться в заросли ельника. Впрочем, заросли вскоре поредели, и начался обычный елово-сосновый лес с пружинистым мхом под ногами. Справа меж деревьев блеснула вода, он двинулся туда, к берегу озера, чтобы не заблудиться. Да и Борисенков, скорее всего, проходил где-то там. Точно! Вблизи берега сыроватый мох кое-где был примят, а еще в одной из ямок Федор обнаружил березовый листочек.

Он пошел по следам, которые постепенно стали уводить от озера. Чем дальше, тем они становились заметнее, зато под ногами все сильнее хлюпало. Федор старался ступать след в след, проваливаясь все глубже и глубже, до тех пор, пока не наступил на утопленное во мху дерево, параллельно которому лежало еще одно. Пройдя по ним немного, он догадался, что это не просто деревья, а слеги, которые специально прокладывали для прохождения по заболоченным местам — конечно же, не просто так.

Слеги закончились у крутого подножия сопки, словно только что выросшей из-под земли. Ни слева, ни справа следов видно не было, и Федор стал карабкаться вверх. На вершине, запыхавшийся, огляделся — вокруг одинаковый хвойный лес, и только впереди из-за скопления валунов виднелась вода. Ни секунды не сомневаясь, что ему надо именно туда, Федор начал спускаться. Посередине сопки подувший с озера ветерок донес до него запах тухлятины. В следующую секунду сержант сорвал автомат с плеча и, передернув затвор, дослал патрон в патронник. Если поблизости имеется падаль, то и медведь может оказаться тут как тут. Несмотря на возникшее желание немедленно повернуть назад и поскорей оказаться дома, на заставе, Федор продолжил спуск.

С этой стороны сопки было совсем сыро, но слеги тоже имелись, причем, были видны и, судя по направлению, их проложили к тому самому скоплению валунов на берегу озера. Правда, когда Федор прошел по ним несколько шагов, слеги начали медленно погружаться, поэтому он не придумал ничего лучшего, как побежать вперед по скользким жердинам. Он бежал во весь дух, понимая, что останавливаться нельзя, тем более что жердины уже не просто лежали на сыром мху, а, кажется, плавали в воде. И лишь очутившись на твердой земле, осознал, как ему повезло не оступиться.

Нормально отдышаться не получилось из-за ударившей в нос вони. Похоже, ее источник был совсем рядом. Федор поднялся на пригорок, протиснулся между двумя валунами и едва не выронил автомат.…

Валуны высотой с рост человека окружали ровную земляную площадку, на которой во множестве были разбросаны полуобглоданные кости, черепа, куски разлагающегося мяса, комки спутавшихся волос… и засохшая кровь, всюду кровь. Особенно много ее было на плоском овальном валуне, лежащем посередине площадки. Рядом с этим валуном Федор увидел кучу одежды: забрызганные кровью джинсы, юбка, женские туфли, кроссовки, бюстгальтер, разорванная сорочка, купальник цвета морской волны…

Откуда здесь все это? Впору было зажмуриться и, открыв глаза, утешиться, что все привиделось. Федор так и сделал, но, как и запах, ничего не исчезло: кости, черепа, купальник — цвета морской волны… Такой же был у девушки рядового Сударина, которая утонула несколько дней тому назад.

Бред какой-то!

Окровавленный валун посередине площадки, похожий на жертвенный алтарь, был Федору примерно по пояс, и на его дальнем, немного приподнятом крае лежал еще один череп — по размерам раза в два крупнее человеческого. Череп медведя?

Федору показалось, что в глубине распахнутой, ощетинившейся огромными клыками пасти что-то блестит. На всякий случай он вставил в пасть ствол автомата и, приготовившись в любой момент нажать на спусковой крючок, просунул в нее руку. Ухватил пальцами что-то холодное, металлическое и медленно вытащил… корону. Золотую корону. Не похожую на те, которые носили цари, эта выглядела декоративной и более всего подходила для украшения победительницы какого-нибудь модного конкурса…

Он вновь просунул руку внутрь черепа и теперь вытащил золотое кольцо и толстую цепочку, на которой висели рядом христианский крестик и мусульманский серп. С минуту Федор тупо рассматривал драгоценности, затем убрал их в свой подсумок, собираясь вновь обследовать череп, но тут тишина нарушилась хлюпаньем. Кто-то приближался к острову с той же стороны, откуда пришел, а вернее прибежал по плавающим слегам он сам. И, судя по всему, этот кто-то тоже бежал. Не мешкая, Федор протиснулся между валунами, окружающими площадку, и затаился с автоматом наготове.

Долго ждать не пришлось. Федор не ошибся в своих предположениях — на забросанной костями площадке появился лейтенант Борисенков. Помахивая рукой перед носом, замполит как-то привычно, словно к обычному столу, подошел к алтарю. Снял с себя портупею и ремень с кобурой, небрежно бросил их на землю. Обойдя алтарь, встал у изголовья, напротив черепа. Федор подумал, что Борисенков собирается залезть в медвежью пасть за драгоценностями, но тот медленно приложил ладони к отполированной дождями желтой кости и закрыл глаза.

По словам ефрейтора Латышева череп обладал некими сверхъестественными свойствами. Теперь Федор получил возможность в этом убедиться: не прошло и минуты, как воздух вокруг алтаря задрожал, и на нем буквально из ничего появился человек, облаченный во все белое. А если точнее — девушка в подвенечном платье и фате.

Борисенков приподнял фату, и Федор чуть не закричал. На жертвенном алтаре лежала его Людмила. Он вновь зажмурился, думая, что спит. Нет, не спал. На его глазах каким-то необъяснимым способом Людмила, которая в это самое время должна была гулять на собственной свадьбе, перенеслась за тысячу километров сюда, на остров Медвежьего черепа.

Меж тем лейтенант Борисенков, как само собой разумеющееся, деловито снял с остававшейся в беспамятстве девушки серьги, золотую цепочку, обручальное кольцо, перстенек и засунул все это в распахнутую медвежью пасть. Затем завел ее руки за голову, кисти тоже просунул в пасть и захлопнул ее, словно капкан. После чего достал из кармана перочинный нож и поднес лезвие к свадебному платью.

Сдерживая рвущуюся наружу ненависть, Федор подкрадывался к замполиту со спины очень осторожно, чтобы под ногами не хрустнули ни один сучок, ни одна кость. Он даже представить не мог, на что еще способен лейтенант, поэтому не хотел рисковать. Борисенков полностью справился с одеждой девушки, оставив на ней одни лишь туфли, и как раз принялся шлепать ее ладонью по щекам, видимо, чтобы привести в чувство, когда Федор обрушил на его затылок приклад автомата.

* * *

— Рассказывай!

Старший лейтенант Борисенков лежал на забрызганном кровью валуне лицом вверх, его кисти были в пасти медвежьего черепа, захлопнутой, словно капкан. Людмила в обрывках своего свадебного платья сидела, прислонившись спиной к этому же валуну и раскачивалась из стороны в сторону словно в трансе. Федор еще раз ткнул Борисенкова стволом автомата в бок.

— Рассказывай!

— Сколько прошло времени? — облизнув губы, спросил тот.

— Торопишься?

— Медведь! На остров приплывет медведь!

— Когда?

— Скоро. Он чувствует, когда дотрагиваются до черепа. Освободи меня, Посельский!

— Как все это действует? Каким образом здесь появилась моя Людмила?

— Откуда такая вонь? — наконец-то подала голос девушка.

— Быстрей, освободи меня! — закричал Борисенков. — Я все объясню, но потом, когда мы уберемся с этого проклятого острова…

— Мы с Людмилой не станем дожидаться медведя, — усмехнулся Федор. — Просто оставим тебя тут, а сами уйдем. Понял?

— Но, что ты скажешь про нее на заставе, сержант? Как объяснишь ее появление здесь?

— А как ты объясняешь? Говори! — Федор замахнулся автоматом, примеряясь ударить старшего лейтенанта прикладом в пах.

— Это мистика! Мистика, колдовство! — быстро заговорил Борисенков. — После того, как я ранил медведя… Ты ведь помнишь? Ты помнишь! Этот медведь меня околдовал. Следующей ночью меня что-то потянуло сюда. И я пошел, ничего не соображая. Очутился здесь, на острове, когда начало светать. Я, машинально, понимаешь, машинально приложил руки к черепу, и тут же на жертвеннике появилась моя жена. Я подумал о ней, понимаешь, держась за череп, я представил свою жену на этом алтаре, и она по-настоящему перенеслась сюда…

— Где я? — вдруг закричала Людмила. Федор встретился с ней взглядом. Ее лицо было очень бледным, если не сказать — зеленым. Она узнала его и собралась что-то спросить, но вместо этого зажала рот руками, впрочем, это не помогло — содержимое желудка вырвалось наружу.

— Но твоя жена вернулась домой живой и здоровой… — обратился Федор к Борисенкову.

— Да! И она ничего о той ночи не знает. Она не успела проснуться. А я приложил руки к черепу, мысленно представил, что она лежит на своей кровати, и она исчезла, вернулась домой.

— Врешь!

— Освободи меня, я докажу!

— Как докажешь?

— Все дело в черепе. Он… я не знаю, как объяснить… При помощи черепа…

— Говоришь, достаточно до него дотронуться и представить? — Федор закинул автомат на плечо и встал в изголовье алтаря. Огромный медвежий череп, казалось, врос в него намертво…

Людмилу, согнувшуюся в три погибели, продолжало тошнить. Федор подумал, что когда Борисенков колдовал, она, скорее всего, сидела за праздничным столом, пила шампанское, поглощала деликатесы… Возможно, кружилась в танце со своим мужем…

Он был уверен, что Людмила справляла свадьбу в доме своих родителей. В большом деревенском доме со множеством комнат, одной из которых была спальня «его бывшей». Поднося руки к медвежьему черепу, Федор смотрел на Людмилу, вспоминая, как провел в той самой спальне самую счастливую ночь в своей жизни.

Через несколько мгновений он почувствовал легкое головокружение, и тут же Людмила словно растаяла в воздухе, оставив после себя лишь фату. Со стороны озера послышался уже знакомый Федору звериный рык.

— Медведь! — прохрипел Борисенков. — Посельский, быстрее! Сдвинь на себя и разожми эти чертовы челюсти. Уходить нам надо! Убегать!

— Свою жену ты вернул домой, а дальше? Что ты сделал после этого?

Зажмурившись, Борисенков замотал головой, твердя:

— Быстрее, сержант, быстрее! Мы не успеем, не успеем…

В подтверждение его слов звериный рык раздался значительно ближе, чем в первый раз.

— Я ухожу, — сказал Федор.

— Нет! Нет, подожди! — Замполит, как мог, приподнял голову, и теперь казалось, что его глаза вот-вот вылезут из орбит. — Я приложил руки к черепу и представил, что на алтаре появится жена Иванченко. Ефрейтора Иванченко. И она появилась…

— Что ты сделал после этого? Ну!

— Это не я! Это все медведь…

— Ну!

— Я засунул ее руки в пасть, привел в чувство и ушел.

— Но перед этим снял с нее золотые украшения.

— Да. Так хотел медведь. Каждая драгоценность, — возвращение листьев на березу, в которую попала моя пуля. После того, как вся береза оденется в зеленую листву, медведь перестанет иметь надо мной власть.

Рев раздался совсем близко.

— Девушку Сударина ты тоже представил после того, как увидел ее фотографию? И мою бывшую — тоже?

— Да.

— А зачем ты лишал их одежды? Этого тоже хотел медведь?

— Да. Да!!!

— Он сразу пожирал их, или сначала…

— Не знаю. Я уходил.

— Какой же ты… — Федор не договорил, услышав очередной рык и громкие всплески. Вскинув и направив автомат на разрыв между валунами, откуда в любой момент мог показаться зверь, попятился к противоположному краю острова.

— Стой! — прохрипел Борисенков. — Ты не уйдешь, нет!

— Но ты ведь уходил, — возразил Федор. Больше не обращая внимания на замполита и продолжая отступать, он приложил приклад к плечу.

Что-то пестрое на мгновение заслонило просвет между валунами. Опасаясь быть замеченным, Федор присел, подался еще немного назад и… потеряв равновесие, слишком поздно понял, что достиг самого края острова, чуть левее места, где в берег упирались слеги. Ему бы за что-нибудь ухватиться, но он не позволил себе выпустить из рук автомат, и медленно, но неумолимо стал сползать по каменистому берегу в воду. Сползал до тех пор, пока не замочил подбородок. Дальнейшее погружение предотвратил лишь, заскрежетав по камням рожком автомата. Ноги так и не коснулись дна, и Федор растерялся, не зная, что делать. Стрелять из такого положения было очень неудобно — в лучшем случае прицельно получилось бы выпустить короткую очередь, которая вряд ли остановила бы медведя. Оглушительное рычание которого резко оборвало истеричные крики лейтенанта Борисенкова. После чего до слуха Федора донеслось громкое чавканье.

Сержант живо представил себе, что именно сейчас происходит на острове. Представил, что происходило, когда на жертвенном алтаре лежали жена Иванчеко и девушка Сударина, представил, что стало бы с его «бывшей», не окажись он вовремя на острове…

Под непрекращающиеся чавканье, урчание и хруст переламываемых костей Федор с трудом выбрался на берег. Вода лила с него ручьем, но это не имело значения. Взяв автомат наизготовку, он двинулся вперед. Зверь, увлеченной трапезой, седел на жертвенном алтаре к нему спиной и, опустив башку, вовсю ворочал лапами, словно разгребал перед собой кучу мусора. Его шкура была мокрой, и на ней, словно приклеенные, во множестве красовались зеленые березовые листочки.

Федор не считал зазорным расстрелять медведя в спину. Но боялся, что после первых же ранений зверь сорвется с места и прыгнет либо в сторону, либо, что наиболее вероятно, вперед, за валуны. Оба этих варианта были для пограничника смертельно опасны. После прыжка в сторону, Федор еще мог продолжать стрельбу, пусть и по движущейся цели, но если медведь убежит…

Он сделал еще один короткий и осторожный шаг и, наступив на что-то круглое и подвижное, бросил взгляд вниз. Под его кирзовым сапогом был человеческий череп. Не такой, как лежащий на алтаре медвежий — старый, выбеленный дождями и солнцем, а недавно оскальпированный, с остатками смердящей плоти. Возможно, это был череп жены Иванченко, имени которой Федор не знал, или череп якобы утонувшей Людочки — любимой девушки Сударина.

Сержант встал поудобнее, просунул мысок сапога между землей и черепом и с силой его подбросил, рассчитывая, что, пролетев мимо алтаря, он привлечет внимание медведя. Расчет оказался верным — упавший и покатившийся череп не испугал зверя, а скорее вызвал любопытство. Он привстал, завертел по сторонам своей огромной головой, увидев Федора, взревел… Треск автоматной очереди заглушили рев. Стрелять сержант умел не хуже, чем плавать и бегать. Пули попали людоеду в глаз, в нос, в окровавленную пасть. Защищаясь, медведь поднес лапы к морде, и тогда пограничник немного опустил ствол, и стал расстреливать его в грудь и живот. Все-таки косолапый прыгнул и не в сторону, а прямо на человека. Но недопрыгнул, а Федор не сдвинулся с места и не убрал палец с пускового крючка, продолжая всаживать пули в уже мертвого зверя до тех пор, пока в рожке не закончились патроны.

* * *

При подходе к заставе Федор заметил рядового Сударина, стоявшего у той самой березки. Зеленых листьев на ее ветвях заметно прибавилось. Но внимание молодого пограничника привлекло другое.

— Странно, товарищ сержант, — обратился тот к остановившемуся рядом Посельскому. — Я понимаю, — кровь со ствола могло дождем смыть, но куда пуля-то подевалась?

И в самом деле, никаких следов ни от крови, ни от пули на бело-черной коре не было. Федор приложил к стволу трясущиеся руки.

— Случилось, что-нибудь, командир? — обеспокоенно поинтересовался Сударин.

— На заставе, какие новости? — вместо ответа спросил тот.

— Начальник из отпуска вернулся.

— Очень вовремя, — ухмыльнулся сержант. — Ты не знаешь, часовой на вышке стрельбу слышал?

— Стрельбу? — удивился рядовой.

— Я медведя убил, — Федор посмотрел Сударину в глаза. — Того самого. А медведь перед этим Борисенкова сожрал…

— Как… сожрал?!

— Запросто. Оскальпировал нашего товарища лейтенанта, откусил ему голову, разворотил грудь, разодрал живот, полакомился внутренностями…

С каждым его словом Сударин все больше и больше бледнел, потом закашлялся, схватился за горло…

— Да, ладно, ладно. Успокойся, брат, — Федор похлопал его по плечу. — Убил я этого людоеда. Пойду начальнику заставы доложу…

Не доложить начальнику о случившемся он не мог по абсолютно банальной причине — один из двух рожков его автомата был пуст. На заставе же строго велся учет каждого патрона. Сержант Посельский расстрелял ровно тридцать боевых патронов, и за них необходимо было отчитаться во время сдачи оружия дежурному. Версия, будто бы он потерял снаряженный патронами рожок, пока бегал по тревоге, не то чтобы не проходила, просто за такое грубейшее нарушение, сержант не только бы лишился трех лычек на своих зеленых погонах, но запросто мог угодить в тот самый дисциплинарный батальон, которым грозил ему ныне покойный замполит.

Федор прекрасно понимал, что вернувшийся из отпуска начальник заставы, сразу задался вопросом, куда подевался его заместитель, что пройдет не так много времени, и Борисенкова начнут искать. Причем, искать до тех пор, пока не найдут. Искать станут с собаками, которые обязательно возьмут след, обязательно притащат своих хозяев на остров и обнаружат там в лужах крови человека и зверя…

Его рассказ о том, как все произошло, должен быть коротким, без подробностей и не вызывающим сомнений. Сержант Посельский скажет, что, возвращаясь на заставу с рубежа прикрытия, задержался, чтобы поесть земляники. Через некоторое время услышал отдаленный крик и звериный рев. Проявив бдительность, решил выяснить, в чем дело. Обнаружил в лесу следы, приведшие его на остров, где на него набросился разъяренный медведь. После того, как убил зверя, увидел растерзанного им человека и на какое-то время потерял сознание. Очнувшись, поспешил на заставу, чтобы обо всем доложить начальнику. Все! Ничего больше к этому Федор добавлять не станет.

Не станет рассказывать, как собирал на острове полуобглоданные кости и черепа девушек, ставших жертвами лейтенанта Борисенкова и медведя, как заворачивал их вместе с булыжниками в одежду тех самых девушек, сооружая что-то наподобие тюков, а потом, раздевшись, отплывал от острова метров на десять и опускал эти тюки на дно, до которого не достать ногами. И уж тем более никому и никогда не собирался открывать тайну медвежьего черепа.

Этот череп и золотые украшения, Федор завернул в фату своей бывшей девушки, унес с острова и надежно припрятал в почти непролазном буреломе неподалеку от заставы. Он не знал, сохранил ли череп свои невероятные свойства после гибели медведя, и намеревался в ближайшее время это проверить…

Если не сохранил, значит придет время, и тайна медвежьего черепа умрет вместе с ним. Но задолго до этого, а точнее, всего через несколько месяцев, когда закончится служба, и Федор вернется домой, он кое-что сделает…

Не так давно лейтенант Борисенков обронил фразу, мол, никакое золото не может быть дороже женской красоты. Федор, ценивший женскую красоту не меньше лейтенанта, был полностью с ним согласен и не собирался оставлять себе обручальное кольцо, перстенек, золотую цепочку и серьги Людмилы. Он обязательно все ей вернет. Вернет вместе с ее же фатой. Федор представил, каким у Людмилы сделается при этом лицо, о чем она его спросит. Но он не станет ничего объяснять и вообще ничего не скажет, а спокойно уйдет, чтобы никогда больше ее не видеть.

Если же медвежий череп своих сверхъестественных свойств не лишился… О, тогда совсем другое дело!

Лейтенант Борисенков использовал череп для того, чтобы переместить на остров запомнившуюся ему девушку и через некоторое время оставить ее на растерзание медведю, который якобы его околдовал. Теперь медведя не стало, а Федор не просто завладел черепом, но узнал, как с ним обращаться. Возможно, свойства черепа проявлялись лишь на том самом острове.

Что ж, сержант Посельский сможет выбрать время, чтобы туда перебраться. До дембеля оставалось еще несколько месяцев. А если свойства черепа неразрывно связаны с островом и алтарем, почему бы опытному пограничнику не принять предложение начальника заставы остаться на сверхсрочную службу хотя бы годика на три. Владея тайной медвежьего черепа, перспективы у Федора открывались заманчивые…

Моя любимая Йордань

Прижавшись к забору нашей дачи, я увидел через щель свою тетку, копошащуюся на грядках. Вот облом! Ну, чего, спрашивается, не сидится этой злыдне в городе? Конец сентября, середина недели, на улице пасмурно, синоптики грозили дождем, яблоки и черноплодная рябина собраны, опавшие листья сожжены… Я специально день подгадал, приехал в свою любимую Истру, но теперь половина планов оказалась нарушена.

В планах было опробовать в деле новенький металлоискатель. Вообще-то копатель я начинающий, всего лишь пару раз выезжал с друзьями под Звенигород. Нашли мы немного, по большей части монеты, но дело это завлекло. Если же вспомнить, что я считаю себя каким-никаким нумизматом, то увлечение кладоискательством интересным казалось вдвойне. Тем более, имелось у меня на примете парочка мест, где если и не клад, то монеты в земле или что-нибудь другое, стоящее должно было лежать обязательно.

Одним таким местом была дача. По рассказам бабушки Пани наш дом на центральной истринской улице стоял еще при царе-батюшке. В те времена моя прабабушка Евдокия не раз и не два разрешала останавливаться на своем участке цыганскому табору! Более того, мой дядя Лёня, дошедший до Берлина и вернувшийся весь в орденах-медалях, женился на цыганке и некоторое время жил с ней на этой самой даче, построив на участке сарай, гараж, а также выкопал погреб, который вполне мог сойти за настоящее бомбоубежище. А еще до войны любимым занятием дяди Лёни было кладоискательство, причем, не где попало, а в окрестностях Ново-Иерусалимского монастыря. Однажды он едва с жизнью не расстался, когда его засыпало в подземном ходу где-то под монастырем.

Дяде довелось отсидеть в тюрьме. Уж не знаю за что, но сидел — недолго и, вернувшись, не бедствовал, что даже меня, тогда еще школьника наводило на мысль, что капиталец у него имелся, ну а где этот капиталец хранить, как не на даче. Ну, не в лесу же…

Дядя Лёня давно умер, но дача никуда не делась, и никто за эти годы ничего кроме грядок на участке не вскапывал. С металлоискателем можно было обследовать не только огород, но и сам дом, и сарай, и тот же погреб. Да что там, можно — сделать это было нужно, причем, чем быстрее, тем лучше! В последнее время что-то слишком много развелось этих кладоискателей, и было бы вдвойне обидно, если ценности, закопанные в землю моим родным дядей, найдет кто-то посторонний.

Но о каком поиске могла идти речь, когда на даче оказалась тетка! Оставался второй вариант — берег реки Истра, которую бабушка Паня называла не иначе, как Йордань. Название это было объяснимо. Еще в семнадцатом веке, благодаря патриарху Никону, в этих местах возвели Ново-Иерусалимский монастырь — по своему устройству очень похожий на монастырь в Иерусалиме. Ну, и окрестности приобрели соответствующие названия: горы — Фаворы, сад — Гефсиманский, река, текущая вокруг монастыря, — Йордань.

Самым перспективным в плане находки чего-нибудь интересненького мне виделось место, где на берегу реки стоял скит патриарха Никона. Мало того, что вокруг самого скита, недавно отреставрированного, можно было порыскать с металлоискателем, так еще и поблизости было место, где в реке три с половиной века купались верующие христиане. Место это считалось священным, а тот, кто искупается под скитом хотя бы один раз в году, якобы оберегался от всех болезней, как минимум на весь текущий год. И люди купались, несмотря на непогоду, купались даже на крещение, — в ночь с 18-го на 19-е января. Эти купания, конечно же, подразумевали потери цепочек, колец и других ценностей. И я бы очень удивился, если бы мой новенький металлоискатель не обнаружил эти потери…

От дачи до реки идти было минуть десять. Мне не терпелось собрать металлоискатель и опробовать его в действии. Но для начала не под скитом, а в менее людном месте. На выбор этого места повлияла погода, — как и обещали синоптики, ливанул дождь, и я поспешил забежать под мост через речку, который моя бабушка называла Никулинским.

За мостом на пригорке располагалась деревня Никулино, известная еще и тем, что под ней на исходе сорок первого года проходили бои наших с фашистскими захватчиками. А я в детстве ловил под этим самым мостом рыбу. Причем, не удочкой, а обычной корзинкой. Маловато, конечно, ловил, но с десяток пескариков и вьюнов река Йордань мне дарила, и потом бабушка их жарила на сковороде. Какой же вкусной была та рыбешка!

Под мостом меня поджидал сюрприз. Уж не знаю, был ли тому виной дождь, или рыба здесь неплохо поклевывала, но, сбежав с дороги в укрытие от ливня, я едва не наткнулся на человека с удочкой в руках. И этим человеком оказалась девушка, довольно миловидная, в цветастом платье, доходящем до самых пят.

— Здрасте, — сказала она, ничуть не удивившись моему появлению.

— Здравствуйте…

Я смотрел на нее, открыв рот. Все-таки представительницу слабого пола на рыбалке встречаешь редко, а если и увидишь, то в компании, которая не столько ловит рыбу, сколько купается, веселится, употребляет алкоголь и на закуску поглощает шашлыки с другими вкусностями. А тут — одна, с удочкой, причем, сразу видно, что снасть у нее недешевая и оборудована профессионально. Она и удочку забросила умело, и поплавочек с тонкой красной антенной сразу принял вертикальное положение и поплыл по течению неторопливо, вот-вот готовый притопиться после поклевки.

— Как успехи? — поинтересовался я.

— Плотвичка, елец, пескарь… — ответила рыбачка, не соизволив обернуться.

— И вправду ловится?

— Конечно…

— А можно на рыбку посмотреть?

— Сейчас…

Я перевел взгляд на поплавок. Который слегка вздрогнул, нырнул и тут же вынырнул, после чего начал медленно-медленно углубляться. Когда его красная вершинка почти скрылась под водой, девушка сделала подсечку. У меня аж сердце екнуло — леска натянулась, кончик удочки согнулся, закивал, но рыбачка неумолимо тянула снасть на себя, и вот уже на поверхности воды плеснулась серебристым боком приличных размеров рыбина. Я испугался, что девушка по-дилетантски постарается выдернуть ее из воды себе за спину, но ошибся. Девушка никуда не торопилась, потихоньку манипулируя снастью, подвела плотвицу к берегу и ладошкой помогла ей покинуть родную стихию.

— Как я играю! — произнесла она те же самые слова, которые в свое время впервые в нашей тесной компании рыболовов выдал именно я.

В нашей компании рыбу всегда ловили по-честному: никаких сетей, электроудочек и другого браконьерства. При этом пойманную рыбу обычно забирали домой, либо отдавали товарищам, либо первому встречному — только бы зазря не пропала. Но эта рыбачка, присев на корточки, аккуратно сняла плотвицу с крючка, полюбовалась трофеем и как-то привычно бросила эту красотищу обратно в воду.

Мне никогда не нравился принцип «поймал — отпусти», о котором все чаще стали упоминать в рыболовных журналах, а тут — на тебе! И ведь не какую-нибудь краснокнижную рыбу она отпустила, не берша или синца, запрещенных к вылову в Подмосковье, а обычную плотву, которую было бы неплохо почистить и поджарить на сковородке с лучком, да еще и залив куриным яйцом.

Возможно, рыбачке просто захотелось передо мной покрасоваться, подразнить меня. Или позлить?

— Вас как зовут? — не найдя ничего другого, поинтересовался я.

— Дань, — сказала она, насаживая на крючок желтоватого ручейника, и вновь забрасывая удочку.

— Интересное имя… А как оно звучит не в уменьшительно-ласкательном смысле?

— Это и есть уменьшительное. Ласкательно — можно Данька, Данечка. А если официально, то Йордань.

— Йордань? Так это же другое название речки Истра.

— Правильно, — девушка, наконец-то посмотрела мне в глаза и улыбнулась. — Вы знаете кое-что из истории здешних мест?

— Да я не просто знаю, я…

Плывущий по течению поплавочек вновь вздрогнул и нырнул, а рыбачка ловко сделала подсечку, и вскоре очередная рыбка была вытащена из воды, после чего вновь освобождена от крючка и отпущена на свободу.

Я присел на замшелый камень. Надо же — Данечка. От одного этого имени можно было голову потерять. Но девчонка-то еще была и миловидненькой, и рыбу ловила — как с такой не познакомиться поближе!

— А я вот решил здесь с металлоискателем походить. Подумал, вдруг чего-нибудь нарою. Места-то — сами знаете…

— И что нарыть собираетесь? — следя за поплавком, спросила Даня.

— Хотелось бы монетки старые. Да и вообще — что-нибудь ценное. Меня, кстати, Павлом зовут. Можно — просто Паша.

— Мне больше нравится — Пашенька, — сверкнула глазами рыбачка и тут же подсекла еще одну плотвицу — на этот раз мелковатую, но все равно после снятия с крючка отпущенную в воду.

— А почему кошкам рыбку не берете?

— Обойдутся, твари! — с такой злостью ответила она, что я даже вздрогнул. Кошки, конечно, существа непростые, но называть их тварями…

— Данечка, а вы где живете? — зачем-то поинтересовался я.

— В реке, — ответила она простецки.

Что на это сказать я не знал. Молчал, глядя, как она забрасывает удочку и следит за плывущим по течению поплавком.

— Я и есть — эта река, — добавила вдруг Данечка.

— Как это? — у меня пересохло во рту.

— Я — река, понимаешь? Моя жизнь — течение — понимаешь?

— Как это?

— Ну, вот смотри. Ты берешь себя пальцами за нос и можешь повернуть хотя бы половину своего носа влево или вправо. Ведь можешь — попробуй!

Я попробовал — да, кончик носа поворачивается и довольно сильно. Не очень приятно, конечно, но сам факт, что поворачивается, типа, водить носом по ветру.

— А я — течение. Тоже — влево, вправо. Ага?

— Обманываешь?

— Проверь.

— Как?

— Расчехляй свой металлоискатель и садись на меня, поплывем всякие монетки и ценности искать.

— В каком плане — садись?

— Тупой что ли? На спину мне садись, на закорки.

— Так ты же… — я абсолютно растерялся.

— Совсем тупой? — нахмурилась Данечка.

— Но как ты меня удержишь? Ты ведь де…

— Я — река, понимаешь? — Данечка вдруг бросила удочку в воду, и ее развернуло на течении и потихонечку потащило.

— Расчехляй свой искатель, Пашенька!

Мне ничего не оставалось делать, как подчиниться, и пока я доставал и приводил в рабочее положение металлоискатель, Данечка сняла с себя платье, под которым ничего из одежды не оказалось. Какая же она была красивая в своей наготе! У меня аж сердце екнуло! Вот только ноги… что-то с ногами у нее было не так…Или это у меня что-то случилось со зрением?

Она поманила меня пальцем, и я подошел с собранным металлоискателем в руках.

— Не урони, — кивнула Данечка на прибор. — И вообще — держись покрепче, а то соскользнешь, лови тебя потом по всей Йордани.

После чего рыбачка повернулась ко мне спиной, предоставив на обозрение свою аккуратненькую попку, и, слегка наклонившись, сказала:

— Чего пялишься, давай, запрыгивай, да поплыли.

Словно в дурмане я сделал это — подошел к обнаженной, хрупкой с виду девушке и, сжимая металлоискатель, запрыгнул ей на спину. Она покачнулась, но на ногах устояла, хотя с ногами, как мне казалось, у нее все так же оставалось что-то не так. Еще больше наклонившись, Данечка подхватила меня за ляжки, подсадила, я же обхватил ее свободной рукой и, сжал левую грудь, — не очень большую, но тверденькую, словно налитое медовое яблоко, и сразу почувствовал, как под пальцами начинает увеличиваться сосок.

Данечка пошла медленно, наверное, боясь поскользнуться и упасть, вынесла меня из-под моста, и в это время как-то разом прекратился дождь. Она поднесла меня к урезу воды, и только тут до меня дошла мысль, что она-то голая, а я в одежде — в кроссовках, рыбацких штанах, футболке, жилетке, да еще и с рюкзаком на спине. Но было поздно, Данечка вошла в воду — сначала по щиколотку, потом по колени, а потом просто опустилась и поплыла, а я поплыл на ней, как наездник на коне. Только подо мной был не конь, а хрупенькая девушка. Или не девушка?

В детстве одним из любимых занятий во время летних каникул у меня и брата Сашки было купание именно в этой самой реке. Не просто купание: мы приходили к Никулинскому мосту, раздевались до плавок, прятали одежду в прибрежные кусты и отправлялись в настоящее долгое плавание. Истра, или Йордань была неглубокой, в некоторых местах даже мы, мальчишки могли перейти ее вброд. Но имелись и глубины, омуты. Где-то мы плыли, где-то просто шли, отдыхая… Какой же это был кайф!

Вокруг Новоиерусалимского монастыря по плавной дуге Истра делает большую петлю, протекает под еще одним мостом — Корсаковским, затем несет свои воды мимо футбольного поля, куда каждый год традиционно приезжает команда ветеранов «Спартака» чтобы погонять мяч с местной командой, затем под крутым берегом, по-над которым установлен памятник самолету ИЛ-2 — времен Отечественной войны, делает крутой поворот и устремляется дальше, к железнодорожному мосту Рижского направления, и течет дальше, чтобы в итоге влиться в Москва-реку.

Мы с братом заканчивали заплыв в районе футбольного поля и напрямую возвращались к Никулинскому мосту за своей одеждой — уставшие, но донельзя счастливые.

Но что происходит сейчас? Заплыв с целью пустить в ход металлоискатель? Я-то — ладно, хотел найти что-нибудь интересненькое, а ей-то, девушке, на спине которой я был наездником (или плавателем), для чего это надо?

Нас несло течение, но и Данечка подгребала руками, то и дело полностью погружая голову в воду. Ее длинные волосы развивались словно пукли водорослей, и мне очень хотелось за них схватиться. Но одной рукой я по-прежнему держал Данечку за грудь, в другой был металлоискатель, до сих пор не включенный.

Мелькнула мысль, — а, может, черт с ним, с этим металлоискателем, да и вообще с затеей чего-нибудь отыскать на дне реки. Разве могут какие-то не найденные пока ценности сравниться вот с этой девушкой. Гораздо ценнее подержаться за ее другую грудь, да и не только за грудь и не только подержаться…

Данечка замедлила наше продвижение прямо напротив скита патриарха Никона, до которого от берега было совсем близко. Сюда, сколько я себя помнил, всегда приходили верующие бабульки и совершали омовения. Иногда бабульки приводили с собой дочерей, внучек, которым тоже приходилось раздеваться и омываться голышом. Неподалеку от патриаршего скита был глубокий омут в котором держались плотва и хороший подлещик. Это место было моим самым любимым в плане рыбалки…

— Попробуй поискать здесь, — сказала Данечка, останавливаясь.

Почувствовав под ногами песчаное дно, я с сожалением оторвался от упругой груди рыбачки. Правда, теперь я мог на нее любоваться, — было неглубоко. Ни на правом «диком», ни на левом «святом» берегу никого не было — недавний дождь разогнал и верующих, и простых отдыхающих. Я задался вопросом, повела бы Данечка себя точно так же, окажись поблизости посторонние? Ведь сейчас она стояла в воде по пояс — во всей своей девичьей красоте. К тому же рядом был я — в насквозь промокшей одежде и с металлической штуковиной в руках.

— Включай прибор-то, — велела она. — Время дорого.

Желание заниматься кладоискательством, тем более в этом святом для многих месте у меня вдруг пропало.

— Данечка… — начал, было, я, но она властно перебила.

— Включай!

И я подчинился: включил свой новенький металлоискатель, надел наушники, опустил прибор себе под ноги и… мгновенно на меня обрушилась разночастотная какофония пиликаний.

Я растерялся. Служа в армии, мне довелось стрелять из гранатомета. После первого выстрела создалось такое впечатление, что мне ударили по уху кулаком, после второго выстрела — «ударили» уже не кулаком, а чем-то острым. Без шуток — было очень больно, и после тех стрельб я несколько дней очень плохо слышал, оглох.

Теперь мне тоже стало больно, но боль компенсировалась какофонией, означающей, что под моими ногами в речном песке имеется очень много самого разного металла.

Я вдруг почувствовал, что правый карман моих штанов потяжелел. Сунул в него руку, нащупал что-то твердое, вытащил, увидел старую ржавую подкову и отбросил ее в воду. В левом кармане тоже образовалась тяжесть — еще одна подкова. Посмотрел на Данечку, она лукаво мне улыбалась. И в то же время как-то внешне изменялась.

В одном из нагрудных карманов моей жилетки что-то звякнуло. Вот это да! На моей ладони оказались монеты, много монет — и те, что сегодня ходили в обращении, и советские пятачки и гривенники, и даже один царский серебряный полтинник! Уже не напрасно прибор покупал!

Ощутимо потяжелела другая сторона жилетки. Поспешно вернув монетки в карман, вытащил из другого на свет горсть ржавых патронов и гильз. Куда их? Ладно, обратно в тот же карман. Но карманов в жилетке много, и в очередном оказались пуговицы — я вспомнил, что есть люди, которые бредят старинными пуговицами, значит, они пригодятся для обмена или продажи. В другом кармане оказались гвозди, я их тут же выбросил, но, судя по всему, они сразу вернулись обратно, заняв место в жилетке.

Каким образом весь этот металл оказывался в моих карманах?

А Данечка, стоявшая напротив меня по пояс в воде, красуясь обнаженной грудью, продолжала улыбаться. И, кажется… растворяться?

Еще из одного кармана я вытащил золотую цепочку с крестиком! Если так и дальше пойдет…

За моими плечами вдруг ощутимо потяжелел рюкзак. Что там могло появиться? Два десятка подков, груда монет или неразорвавшийся во время войны снаряд? Однако рюкзак, будто его чем-то пичкали, становился все тяжелее и тяжелее, и он невыносимо давил мне на плечи, заставляя наклоняться.

Данечка тоже наклонялась, вернее, опускалась в воду, не знаю — просто приседая, или растворяясь. Скорее, все же растворяясь в воде! Ведь она с самого начала нашего знакомства сказала…

Что-то совсем уж тяжелое появилось в моем рюкзаке. До такой степени тяжелое, что я не смог удержаться на ногах и упал на колени. Хорошо, что в этом месте глубина была небольшая, а то бы захлебнулся. А Данечкина голова погрузилась в воду уже по самые глаза и ниже, ниже до тех пор, пока девушка-речка не исчезла под водой совсем.

И я тоже стал погружаться — из-за давящей тяжести в карманах штанов, жилетки, неподъемного рюкзака.

Для начала я расстался с металлоискателем. Затем, будучи уже полностью под водой, изловчившись, избавился от рюкзака, затем — от жилетки, вывернул карманы штанов. И каким-то счастливым образом, еле дыша, выбрался на берег, где красовался скит патриарха Никона. И опрокинулся на спину, чтобы прийти в себя…

— Чегой-то разлегся тут, на святом месте, — услышал я голос через некоторое время. — Давай, уматывай отсель, нам омовение провести надыть! Я с трудом поднял голову и увидел на берегу моей любимой Йордани двух бабулек и с ними девушку. Я знал, что у нее было самое удивительное во вселенной имя — Данечка. Если без уменьшительно-ласкательного — Йордань.

Правильное будущее

Все было неправильно и плохо, настроение — хуже некуда. Павел со связкой удочек и легким рюкзачком шел вдоль кирпичного забора к реке Истра, за которой доживала свой век деревушка Никулино.

Вокруг расхлябанной тропинки пестрел мусор, обнажившийся после таяния снега. Зато за этим высоченным забором — мусора, наверняка, не найти. Проклятый забор! Его возвели совсем недавно вокруг трехэтажного особняка очередного новоиспеченного олигарха. Ну, ладно, наворовал ты бабла, купил в ближнем Подмосковье землю, построил хоромы, но зачем же, буржуйская твоя морда, забор до самого уреза воды доводить! Не пройти же теперь по берегу любимой речки ни с удочкой, ни просто прогуляться — перегорожен берег, хоть и запрещено это законом.

Хорошо хоть правый берег пока еще окончательно не застроен. Но прежде чем перейти на него, Павел задержался на самой середине шаткого подвесного моста. Вытащил из кармана жилетки несколько исписанных листков и коробок спичек.

Говорят, что рукописи не горят. Еще как горят! Шутят, что рукописи не тонут. Павел обо всем этом не думал, просто один за другим поджигал бумагу, и когда она почти полностью, до обжигания пальцев, сгорала, давал волю пеплу, который в итоге приводнялся и, наверное, все-таки тонул.

Он сжигал и топил свое рукописное творение, которое накануне дал прочитать любимой девушке. А сегодня, после обеда пришел к ней домой и пригласил на рыбалку. Она ни о какой рыбалке даже слышать не захотела. Ну а по поводу его творения, в котором Павел выявил себя самого, свои мысли об идеальном будущем, в котором хотелось бы жить, отозвалась тремя словами: придурок, мечтатель гребаный.

С тем, что мечтатель, Павел не спорил, но вот — «гребаный» и тем более — «придурок»… Он обиделся и ушел, хлопнув дверью.

Когда последний лист сгорел, Павел перешел на правый берег и спустился к воде. Рыбачить лучше было бы ниже по течению, под Ново-Иерусалимским монастырем. Но он сомневался, что до тех мест можно пройти вдоль реки, наверняка, тоже имеются заборы, огораживающие дворцы новоиспеченных буржуинов и доходящие до самой воды.

Здесь, правда, тоже имелся симпатичный омут, в который Павел и забросил поплавочек с тонкой красной антенной. И стал смотреть только на него, чтобы не видеть ни дряхлый, готовый вот-вот обрушиться мост, ни загаженных берегов, ни заборов, ни особняков за ними.

Не клевало, да и река выглядела мертвой — ни всплеска, ни намека на присутствие рыбы. Но Павел вновь и вновь перебрасывал удочку, иногда меняя червя на более свежего, постепенно впадая в некую прострацию и едва ли не засыпая…

Что-то заставило Павла вздрогнуть — не испугаться, нет, но как-то мгновенно взбодриться. Наверное, задрожавший и резко нырнувший поплавочек. Рыболов подсек, и — есть! На другом конце снасти возникла живая тяжесть. Павел вспомнил, что не взял с собой подсачек, который очень бы сейчас пригодился, и стал высматривать место, куда удобнее было бы вывести рыбу.

Кажется, берег чем-то изменился, но заострить на этом внимание не получилось, — отвлек мощный всплеск и окативший рыболова фонтан брызг. Павел машинально вытер лицо рукавом, проморгался и увидел прямо напротив себя выходящую из реки обнаженную девушку. Она смотрела ему в глаза, улыбаясь и в то же время морщась. Почему девушка морщится, сразу стало понятно — из ее левой груди, прямо из соска, насквозь пробитого рыболовным крючком, шла кровь. Так вот, значит, кто оказался его трофеем!

Павел тут же прекратил тянуть на себя леску, которую девушка зажимала в кулачке.

— Извините! — взмолился он. — Аккуратненько выходите, сейчас все будет в порядке. Пожалуйста, не волнуйтесь.

— Я не волнуюсь, Пашенька, — ответила девушка.

— Йордань? — донельзя удивился рыболов, подавая ей руку и помогая выбраться на берег. — Данечка?

— Узнал?

Господи, да как же ее было не узнать!

— Сейчас, подожди секундочку, я тебя освобожу, — пообещал Павел.

Ему самому не раз приходилось извлекать рыболовные крючки из чужих и своих пальцев, плеч, даже из головы — опыт имелся большой. Но чтобы — из женской груди…

— Потерпишь?

— Быстрей уже, — вздохнула она.

Грамотнее всего было бы вытащить крючок, воспользовавшись плоскогубцами, но сегодня такой нужный инструмент, как и подсачек, Павел оставил дома. Пальцами же с маленьким крючочком, жало которого торчало из соска, справиться вряд ли бы получилось с первого раза — а это означало лишние страдания Данечки. Не долго думая, он наклонился, обхватил сочащийся кровью сосок широко открытым ртом, аккуратно смыкая челюсти, ухватил жало крючка зубами, покрепче сжал и резко дернул его на себя.

Получилось. Крючок полностью пробил нежнейшую плоть и теперь болтался на леске, которую Павел тут же перекусил.

— Спасибо, — Данечка вскользь погладила рыболова по голове, а Павел не удержался и вновь припал губами к ее груди, теперь уже не осторожно, а жадно.

— Хватит, Пашенька, хватит, — мягко отстранилась она от него. — У меня уже все прошло, ничего не болит.

— Мне это снится? — спросил он, беря Данечку за руки и сразу вспомнив все подробности первой и единственной встречи с ней…

…Это случилось несколько лет назад, и тоже на берегу Истры. Только тогда рыбу на удочку ловила она, а он пришел на речку с металлоискателем, надеясь накопать что-нибудь ценное. Рыбачка назвала себя Йорданью — именно так величали Истру верующие старушки, в том числе и родная бабушка Павла. А еще Йордань-Данечка сказала, что она-то и есть эта самая река и предложила новому знакомому помощь в его кладоискательстве. Она разделась, велела усесться на себя, и они стали вниз сплавляться по течению — он на ней, как наездник на плывущем коне.

Заплыв закончился напротив скита патриарха Никона, когда карманы Павла вдруг сами собой стали наполняться разными металлическими предметами: гильзами, пробками, подковами, монетами, даже золотыми украшениями. Приключение закончилось тем, что Данечка словно бы растворилась в воде, а он, расставшись с металлоискателем и отяжелевшими рюкзаком и жилеткой, еле-еле, на пределе сил выбрался на берег…

— А прошлая наша встреча тебе тоже приснилась? — улыбнулась девушка-река.

Данечка повзрослела и похорошела, она и раньше была миловидной, теперь же выглядела настоящей красавицей. Или это ему только кажется?

— Пашенька, ты лучше не на меня, а вокруг посмотри.

Рыболов послушался и сразу понял, что берега не просто изменились: от мусора не осталось и следа, словно никогда ни один человек не ронял здесь окурок или фантик от конфеты, не бросал пустые бутылки. Вместо подвесного мостика, который вот-вот развалится, — солидный мост со стальными опорами и деревянным настилом по которому два велосипедиста разъедутся. Поля вокруг — не безбожно заросшие бурьяном, а вспаханы, обработаны. Трехэтажных дворцов, окруженных огромными заборами — словно не было. И в деревушке Никулино не видно ни одного забора, зато домики — один другого краше. А в Ново-Иерусалимском монастыре, сияющим золотом куполами и крестами, красовалась высоченная колокольня.

…Бабушка рассказывала Павлу, что в хорошую погоду с верхотуры колокольни можно было увидеть купола московского кремля. В декабре сорок первого отступающие фашисты дотла сожгли Истру, а весь монастырь: стены, башни, Воскресенский собор, колокольню заминировали и взорвали. Сколько Павел себя помнил, монастырь медленно, но все-таки реставрировали: постепенно восстановили и стены с башнями, и подземную церковь «Константина и Елены», и собор с большой главой и ротондой, но до колокольни руки не доходили, видимо, архитекторы опасались, что даже при современных технологиях не смогут воссоздать то, что сделали простые люди второй половины семнадцатого века, строившие монастырь. И вот, надо же, возвели колокольню!

С противоположного берега, где компания молодых людей жарила на костре шашлыки, и кто-то душевно пел под гитару, донесся заливистый детский смех. А в реке громко плеснулась рыба, и Павел, увидев сразу в нескольких местах расходящиеся по воде круги, вспомнил про свою удочку и что вообще-то пришел сюда на рыбалку. Да, бог с ней, с рыбалкой…

— Данечка, что происходит?

— Ты окунулся на несколько минут в свои мечты, в будущее, в котором хотел бы жить, и которое наступило примерно через полсотни лет.

— Откуда ты знаешь про мои мечты?

— Я же — река, Пашенька, и пепел, который ты бросал в воду, оказался во мне — со всеми твоими мечтами и мыслями.

— А… будущее?

— Йордань как текла, как течет, так и будет течь. Я могу сплавиться по времени и по течению вниз, или подняться до самых истоков, или задержаться вот в этом омутке, чтобы поговорить с тобой.

— И?

— Будущее, Пашенька, стало таким, каким ты описал его в своем творении. Сегодня твоя любимая девушка назвала тебя придурком и гребаным мечтателем. В сердцах ты сжег рукопись, но потом восстановил по памяти, и ее приняли к публикации. Сначала — в газете, потом текст разошелся по интернет-сайтам, потом… Если не вдаваться в подробности, почти все твои мечты… не знаю, правильно ли я скажу, в общем, все твои мечты обрели статус закона. При этом закона, который неукоснительно контролируется и имеет действенную силу.

— Иначе говоря… — Павел вновь внимательно посмотрел вокруг.

— Да-да, — предвосхитила вопрос Данечка. — В своем творении ты предлагал снести все особняки и заборы, построенные незаконно, на ворованные деньги. Как видишь, твоя мечта осуществилась.

— Но кто это сделал?

— Нашлись люди. Много честных, неподкупных, умных, талантливых, верящих в справедливость людей, объединившихся в союз под названием «Правильное будущее». Благодаря этому союзу, был принят закон, главным девизом которого стало название твоей нетленки…

— «Преступник должен быть уничтожен» — так называлась моя рукопись, уточнил Павел.

— Все верно. Основополагающие пункты нового закона были дословно списаны с нее. И с момента вхождения закона в силу, преступники стали уничтожаться.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Залез вор в карман, украл кошелек — расстрел. Ограбил квартиру — электрический стул. Взял взятку — голову топором с плеч. Для каждого типа преступлений — своя казнь. Это уже члены Союза «Правильное будущее» доработали.

— Но как…

— Ни один невиновный не пострадал. Уничтожали только преступников, вина которых была полностью доказана и подтверждена безошибочным детектором правды. Приговор в исполнение приводили машины-роботы…

— А если он изнасиловал или убил? — спросил Павел, догадываясь, что услышит в ответ.

— Все как в твоей рукописи, — просто ответила девушка-река. — Для начала, на глазах у насильника или убийцы четвертовали его родителей — независимо от их возраста, состояния здоровья и общественного положения. Нечего родителям было свое дитятко таким уродом воспитывать. Потом казнили самого преступника. Все — по закону, который заранее был доведен до всех и каждого.

И ты ведь все очень правильно предсказал. Подавляющее количество людей, видя, с какой неумолимостью действует новый закон, перестали воровать и брать взятки, насильничать и убивать. Да, кровищи пролилось много, но вскоре Союз «Правильное будущее» стал очень популярен в народе, и преступности в любых проявления почти не осталось.

— Я там еще про дуэли писал…

— Разрешены дуэли новым законом, разрешены. Но только чтобы все было по делу и по-честному, с секундантами и соблюдениями установленных правил. Кстати, дуэли, хотя и редко, но случаются.

— А проституция?

— Не запрещена. Так же, как и однополая любовь — считается личным делом каждого. Кстати, законом не запрещено изготавливать и употреблять наркотики. Помнишь свои слова: «Если хочешь — кури и колись, пока не сдохнешь. Только другим жить не мешай». Но распространять наркоту нельзя. За это — публичное сжигание на костре.

А проституция — в правильном будущем вообще непопулярна. Торгующих своим телом и тем, кто за это платит, подавляющее большинство считает «полным отстоем» — если я верно употребила эти слова.

— Это хорошо, — кивнул Павел. — Еще я про расплодившихся олигархов-миллиардеров писал…

— О, да! Это один из первых пунктов нового закона, продвинутого Союзом «Правильное будущее». Прежде чем закон вступил в силу, Союз добился того, что все банковские счета олигархов оказались заморожены. При этом каждому олигарху официально предложили добровольно вернуть государству все наворованное. Люди с нормально работающими мозгами согласились и встали на сторону Союза, но таковых оказалось мало. Остальные думали, что с ними шутки шутят, что деньги решают все, а они, олигархи — круче всех. Решили противодействовать. Но, если я верно говорю — они обломались, попали под раздачу…, в общем, оказались в полной заднице…

— Полная задница — лучше, чем задница тощая, — машинально вставил Павел.

Не оценив юмора, Данечка продолжила:

— Союзом было проведено глобальное исследование на предмет наличия у миллиардеров их капитала. В том смысле — законно капитал был приобретен или нет. И с момента вступления в силу нового закона бывшие ворюги-олигархи потеряли все. Их миллиарды получило государство, они превратились в ничто.

— Это очень хорошо, — вновь кивнул Павел. И тут же нахмурился. — А куда пошли все эти миллиарды миллиардов?

— Ха! На нужные дела пошли. Мы, то есть, вы уже Марс освоили, к другим планетам подбираетесь. В науке, — что ни день, то новое изобретение! В медицине — тоже все в порядке. Люди любят друг друга, рожают детей, воспитывают внуков, радуются жизни…

— Но — как? Как все это могло произойти?

— Не без моего вмешательства, конечно, — улыбнулась Данечка. — Я же река — существую вне времени: сплавляюсь вниз по течению, поднимаюсь вверх, могу задержаться в любом омуте, на любой отмели. Я — прародительница жизни. А жизнь должна быть насыщенной всем хорошим, должна быть красивой, счастливой и долгой.

Ты, Пашенька, о такой жизни мечтал и высказал свои мечты в рукописи. Я тебя поняла и прониклась. И вместе со мной твоими мечтами прониклись десятки, сотни тысяч нормальных людей. Людей, захотевших жить в другом, правильном будущем. И теперь мы в этом будущем живем.

— А как же я? — встрепенулся Павел. — Что мне сделать, чтобы жить в будущем своей мечты?

Данечка ответила не сразу. Смотря Павлу в глаза и улыбаясь, отступая от него короткими шажками, вошла в речку — сначала по щиколотку, потом — по колени, по пояс.

— Для начала, Пашенька, — сказала она, вдруг, посерьезнев. — Для начала надо дословно восстановить свою рукопись и добиться ее публикации. А потом — все от тебя зависит…

Данечка с головой погрузилась в воду. Хотя, вернее было бы сказать, что она просто воссоединилась с рекой, которую верующие в бога старушки называли Йордань.

Последние секунды

«Дорогой покупатель! Перед Вами цифровая видеокамера нового поколения «100-S LIFE». С помощью этой уникальной камеры Вы сможете увековечить самые яркие и запоминающиеся моменты своей жизни…»

И цена, и характеристики потенциальной покупки Виктора устраивали. К сожалению, несмотря на приличные скидки, денег у него осталось впритык, но сам виноват, — кофр с видеокамерой и цифровиком у Виктора украли на платформе Курского вокзала, пока он, безмятежно попивая пивко, дожидался прибытия поезда «Москва — Саратов». По правде говоря, аппаратура давно свое отработала, и Виктор собирался ее обновить. Вот повод и появился.

Видеокамера была ему необходима, — в Саратов он приехал не просто так, а на турнир по спиннингу, о котором обязался сделать репортаж для столичного рыболовного интернет-сайта. Хозяева сайта взяли на себя все расходы по его командировке, выдали солидный аванс, обещали еще более солидный гонорар, и Виктор просто не имел права сорвать сделку.

В поезде он поделился несчастьем с единственным в купе попутчиком, как оказалось, тезкой, у которого еще и отчество было Викторович. Они выпили, поговорили по душам, и попутчик посоветовал особо не расстраиваться, благо знал, что в одном из саратовских магазинов как раз проходит акция по продаже навороченных видеокамер, со скидками, к тому же ее устроители обещали покупателям еще и какие-то бонусы.

Бонусом оказалось предложение подписать контракт, согласно которому покупателю, принявшему участие в конкурсе на лучший сюжет по пока необъявленной теме и оказавшемуся в шестерке лучших, камера доставалась даром, а победителю и вовсе сулили уж очень крутой приз. В «сыры в мышеловке» Виктор не верил, но, подписывая контракт, он ничем не рисковал, — камеру проверил и всем остался доволен, гарантийный талон получил, а принимать участие в конкурсе его никто не обязывал. В то же время, почему бы и не поучаствовать, если тема окажется привлекательной. Тем более, длительность этого самого конкурса составляла всего лишь сутки, и начинался он сразу после закрытия магазина на обеденный перерыв, то есть буквально через полчаса. Почему бы и не задержаться в магазине интереса ради?

К немалому удивлению Виктор заметил среди посетителей своего недавнего попутчика — тезку. Тот был не один, а в сопровождении оператора с видеокамерой и еще двух мужчин, судя по всему, телевизионщиков. У одного в руках были какие-то провода, второй стал устанавливать штатив прямо посредине зала. Виктор собрался подойти к попутчику, но остановился, заметив, что вокруг него образовалось свободное пространство, и тезка в одной руке которого был толстый кожаный кейс, кажется, собирался сделать объявление.

— Господа, внимание! — Виктор Викторович поднял свободную руку, призывая к тишине. — С минуты на минуту мы начнем репортаж, который в прямом эфире будет транслироваться по каналу «Саратовский досуг»

Шум в зале затих. Попутчик о чем-то переговорил с оператором, и когда тот кивнул, начал речь.

— Дорогие друзья! Спасибо всем, кто приобрел видеокамеры нового поколения «100-S LIVE», которую мы любовно называем: «Сотня». У тех, кто до сих пор не приобрел «Сотню», будет возможность исправиться после обеденного перерыва. Хотя, по моим сведениям, товар почти раскуплен, так что не провороньте своего счастья.

А счастье может обрести любой подписавший контракт для участия в конкурсе на лучший видеосюжет, который начнется после объявления темы. Так же напоминаю, что любителям видеосъемки, чьи сюжеты займут первые шесть мест, расходы на покупку камеры будут полностью возмещены. Кроме того, победитель конкурса получит главный приз в размере… Внимание! — Виктор Викторович набрал на кейсе шифр и наполовину открыл крышку, предоставив возможность увидеть его содержимое — пачки пятитысячных купюр.

— Приз в размере тридцать миллионов рублей!

Народ шумно вздохнул.

— Это сколько же в долларах-то? — округлив глаза, толкнул локтем в бок стоявшего в толпе Виктора старичок с «чапаевскими» усами.

— Лимон баксов.

— Ё-моё! — Виктору показалось, что усы у старичка зашевелились, обретя самостоятельную жизнь.

— Шестерку лучших и победителя определю лично я, — продолжил речь Виктор Викторович, захлопнув кейс. — Но просматривать сюжеты мы сможем все вместе в этом зале, вон там, — он кивнул на закрепленный под потолком плазменный экран. — И на мое решение обязательно повлияет общая реакция на тот или иной сюжет.

Теперь о процессе приема отснятых сюжетов. Все очень просто: тот, у кого есть, что показать, стирает с флэшки все лишнее, оставляя непосредственно сам сюжет, после чего приносит флэшку сюда и опускает вот в этот паз, — Виктор Викторович развернул кейс торцом к оператору. Номер на флэшке соответствует номеру камеры, из которой ее извлекли. Флэшки я начну принимать завтра с утра, во время обеда, начнется их просмотр. А теперь — внимание на экран, там сейчас высветится тема конкурса, и это станет его началом…

Все, словно загипнотезированные, задрали головы, экран, на котором шла трансляция выступления организатора небывалой акции, на мгновение потемнел и тут же засветился ярко-красным текстом: «ПОСЛЕДНИЕ СТО СЕКУНД ЖИЗНИ ЧЕЛОВЕКА».

Народ, собравшийся в зале, вновь шумно вздохнул…

* * *

Виктор давно мечтал запечатлеть красоты Волги и окрестностей с автомобильного почти трехкилометрового моста из Саратова в Энгельс. И сейчас, сидя на переднем пассажирском сидении автобуса, он достал новенькую камеру и приготовился к съемке.

— На этой трассе аварии случаются редко, браток! — довольно громко сказали за спинной.

Не догадавшись, что обратились к нему, Виктор посмотрел на водителя, тот обернулся и, увидев в его руках камеру, нахмурился.

— Говорю, — напрасная затея, — чья-то тяжелая рука легла на плечо Виктора.

— В чем собственно дело? — он встретился взглядом с сильно загорелым мужиком в сдвинутой набок засаленной бейсболке.

— Думаешь, вокруг дураки сидят? «Саратовский досуг» полчаса назад показывали, — загорелый кивнул на маленький телевизор в верхнем углу кабины.

— И — что?

— А ты там засветился — вот с этой самой машинкой. Надеешься, подходящий сюжетец запечатлеть, хе-хе.

— Да вам-то, какое дело!

Автобус выехал на мост, Виктор привстал, приблизил камеру к окну и едва не упал, из-за того, что водитель ударил по тормозам.

— Выключай свою камеру! — пробасил тот.

— С какой стати? — возмутился Виктор. — Здесь, что, секретный объект?

— В другом месте снимать будешь! — водитель поднялся с кресла с монтировкой в руке. — Иначе сейчас твоя «Сотня» в Волгу улетит.

— Да ладно, ладно, — выключив камеру, Виктор убрал ее в рюкзак.

— Я же предупреждал — напрасная затея, — подал голос загорелый…

* * *

— Здорово Андрюха! — звонок друга на мобильник оказался весьма кстати. Испорченное настроение Виктора вмиг улетучилось. — Да-да! Шеф сказал — пусть будет уголовник! Ха-ха-ха! Но я появлюсь не в последний момент. Да, минут через двадцать. Добро.

Позвонивший был главным судьей спиннингового турнира, и то, что Андрей нашел время встретить московского гостя, радовало. Виктор тем более оценил это, когда, выйдя из автобуса на безлюдной остановке, от которой до рыболовной базы было километра три, увидел, что вместе с ним вышел и тот самый загорелый мужик. Мало ли, что у него на уме! Но, как только автобус, поднявший облако пыли, исчез, к остановке подкатила иномарка Андрея, в которую Виктор тут же запрыгнул.

— Никогда еще мне так вовремя тачку не подавали! — сказал он, обнявшись с другом.

— Пиво — в бардачке, — сказал Андрей, трогая машину с места. — Холодненькое.

— Отлично, шеф!

— Какие-то проблемы на саратовской земле?

— Возможно, могли бы быть. Потом расскажу.

— Ага — когда после баньки будем кушать раков.

— Шеф, ты, как всегда — великолепен!

Баня стояла на берегу протоки под названием Гусиха. Натопили хорошо. За раков принялись после второго захода в парилку и, соответственно, второго купания в по-осеннему прохладной протоке. Пива было предостаточно, раков пока тоже хватало, на крайний случай Андрюха припас связку вяленой волжской чехони.

Когда Виктор рассказал про покупку видеокамеры, выяснилось, что никто из присутствующих сегодняшнюю передачу «Саратовский досуг» не смотрел. Да и заявленная тема конкурса «Последние сто секунд жизни человека» вызвали интерес лишь у Андрея, которому Виктор к тому же поведал о реакции водителя автобуса и загорелого мужика, когда он включил свою «Сотню».

— Это я того самого загорелого на остановке видел? — спросил Андрей, расщепляя клешню очередного рака.

— На самом деле я тогда напрягся. Вовремя ты подрулил, а то — черт его знает.

— Вообще-то напрягся правильно, — Андрей поудобней запахнулся в простынь. — Представь, что тот мужик вспарывает ножом твой живот, потом отбирает камеру и снимает, как ты с выпущенными кишками в последние секунды жизни корчишься на пустынной автобусной остановке. Такой сюжетец, наверняка, вошел бы в шестерку лучших, а может и победил бы.

— Быр-р-р, — содрогнулся Виктор и схватился за новую баночку пива. — Да за такой сюжетец тому, кто его принесет — тюрьма обеспечена.

— Почему? Убивший тебя мужик сказал бы, что он ни при чем. Мол, пришел на остановку, а там кто-то загибается с кишками выпущенными. Как помочь, как спасти — понятия не имел. Вызвал по мобильнику скорую, и пока та ехала, запечатлел на камеру, как бедняга умирает. Возможно, он и получил бы срок, скорее всего, условный — за не оказание помощи. Хотя — вряд ли. Но, согласись, главный приз того стоит?

Задумавшись и не обращая внимания на споры собравшихся в предбаннике, Виктор съел одного за другим трех раков, при этом, не забывая про пиво. Взялся за четвертого, но Андрей потащил его в парилку. Вместе с ними пошел Гера, который слышал их разговор, но не вмешивался.

— Я вот чего подумал, — сказал Виктор, лениво похлопывая по ногам березовым веником. — Тема конкурса слишком уж провокационная. И твое предположение про мужика на остановке вполне обоснованно.

— Еще бы, — согласился Гера, время от времени плескавший из ковшика горячую воду на раскаленные камни. Он приехал на соревнования из Краснодара, был высок и широк в плечах, на памяти Виктора ни разу не проиграл соперникам в силовом единоборстве на руках и к тому же отлично ловил рыбу.

— Дожидаться со включенной камерой, пока кто-то на больничной койке помрет своей смертью, бессмысленно, — продолжил Гера. — Гораздо проще договориться со знакомым уголовником. Дать ему в руки топор и пообещать много-много денег за то, что он среди бела дня зарубит насмерть какого-нибудь мента или гаишника. Вот это будет сюжет!

— А еще, к примеру, можно покумекать и как-нибудь хитроумно поджечь автозаправку, — смахивая со лба пот, сказал Андрей. — Или пустить под откос пассажирский поезд. И все это заснять на свою «Сотню».

— С ума сошел!? — на самом деле только что Виктор думал о похожих вариантах. — Какой псих пойдет на такие жертвы!

— Такой, которому для полного счастья не хватает миллиона долларов.

— Да где гарантия, что такие деньги вообще будут выплачены победителю, что они не окажутся фальшивыми?

— А вот это уже отдельная тема.

* * *

Старт соревнований был назначен на девять утра, что Виктора вполне устраивало. Если бы соревновались не в сентябре, а в июне, то стартовали бы часа на три раньше, чтобы не пропустить клев на зорьке. И тогда Виктор мало того, что не выспался бы, так еще и голова бы раскалывалась. С Андрюхой и Герой они разошлись далеко за полночь — и раков с чехонью съели, и пиво выпили, да еще и водочкой усугубили.

Оказалось, пиво выпили не все — запасливый Андрей припрятал в своей моторной лодке шесть баночек. На этой лодке он собирался рассекать по акватории вместе с Виктором, который должен был снимать процесс рыбалки. Акватория была большой и разнообразной: плесы, заливы, протоки… заблудиться — без проблем.

Съемку Виктор начал еще на берегу, где построились участники соревнований, и Андрей произнес приветственную речь. Продолжил, когда спиннингисты расселись по лодкам, завели моторы и стартовали. Андрей выходить на воду не спешил, смотрел в бинокль, кто куда направился. Несколько спортсменов незатейливо переплыли Гусиху и принялись бросать приманки вдоль берега, в надежде соблазнить жереха или язя. Большинство устремилось в ближнюю проходку между островами, на обширный плес, где должен был жировать окунь, кое-кто направил лодку дальше, либо в заливы — за щукой, либо на ямы — за сомом.

— Предлагаю для начала за Герой поехать, — наконец-то, сказал Андрей уже начавшему терять терпение Виктору. — Он стопудово за щукой рванул.

— Мне зрелище нужно, чтобы рыбу ловили почаще и покрупнее.

— А когда щука на крючке из воды выпрыгивает, разве не зрелище! Ну а после Геры поснимаем, как народ окуня в количестве ворочает.

Благодаря мощному мотору они вскоре догнали лодку Геры и пошли параллельным курсом. Виктор не выпускал из рук камеру, снимая спортсмена и красоты сентябрьской природы. Повернув в ближайшую походку, Гера остановился у входа в залив и взялся за спиннинг. Андрей остановил свою лодку неподалеку. Для щуки место было идеальное, главное — подобрать нужную приманку, забрасывать ее поближе к камышу и грамотно вести.

Опытный спортсмен все это знал, делал все правильно и вскоре был награжден первой поклевкой. Виктор, оторвавшись от пива, крикнул приятелю, чтобы тот не торопился с вываживанием. Гера исполнил просьбу, несмотря на риск лишиться трофея. Все закончилось благополучно: он подвел рыбу к лодке, опустил в воду подсачек и уже через несколько секунд позировал с килограммовой щукой перед главным судьей и оператором.

— Маловата будет, — пожаловался спортсмен, сажая щуку на кукан.

— Привяжи что-нибудь покрупнее, — посоветовал Андрей.

— Такой джеркбейт сойдет? — Гера продемонстрировал приманку в виде бруска длиной сантиметров тридцать, с тремя тройниками внушительных размеров.

— В самый раз, только поводок не забудь поставить.

— Кошмар, — сказал Виктор, когда Гера сделал заброс и начал рывками вести джеркбейт. — И кто только на такое чудище позариться может.

— Как — кто? Соответствующее чудище подвод… — его прервал громкий всплеск.

— Есть! — крикнул Гера. — Хорошая!

— Видим!

— Только бы не сошла, — прильнул к объективу Виктор.

— Если сразу не соскочила, никуда не денется, — уверенно сказал Андрей. — С таких тройников даже человек не «сойдет».

Между тем, Гера, несмотря на свои габариты, манипулировал снастью с видимым усилием. Естественно, снасть у него была мощная — почти несгибаемый спиннинг, мультипликаторная катушка, плетеная леска со стальным поводком. Но и подводный соперник оказался настоящим чудищем.

— Ну, давай, зубастая, сделай свечечку! — причитал Виктор, как бы провоцируя щуку выпрыгнуть из воды. Такому эпизоду цены бы не было.

Но щука, однажды проявив себя всплеском, не спешила подниматься к поверхности. Впрочем, для репортажа это тоже годилось — пусть зритель переживает. Вначале ловли Гера не стал опускать якорь и правильно сделал, — теперь щука не могла запутаться за якорную веревку, Андрей же, манипулируя веслами, заходил к его лодке то с одной, то с другой стороны, чтобы Виктору было удобнее снимать. Все выглядело очень эффектно. Особенно когда Гера схватился за подсачек, но в сердцах отбросил его, видимо, посчитав слишком маленьким.

— Что, не помещается? — спросил Андрей.

— Не-а!

— Багорик-то есть?

— Не-а. Откуда ж я знал, что здесь такие крокодилы клюют!

— Ты не торопись, утоми ее, а потом бери рукой за голову, — советовал Виктор, не отрываясь от объектива камеры. Ему самому доводилось действовать так же и вполне успешно. Главное — не пораниться о щучьи зубы и жабры.

Борьба продолжалась несколько минут, наконец, Гера уперся коленом в борт, переложил спиннинг в левую руку, наклонившись, правую опустил в воду и не без труда, начал распрямляться. Виктор успешно заснял кульминационный момент, когда Гера затащил здоровенную щучищу в лодку. И тут она изогнулась всем телом и яростно замотала головой. Спиннингист завопил, а Виктор отчетливо увидел в объектив, наполовину торчащую из щучьей пасти джеркбейт. Самым ужасным было то, что один из крючков приманки вонзился Гере в кожу — между большим и указательным пальцами. При этом щука вновь извернулась, Гера завопил еще громче и, потеряв равновесие, кувырнулся через борт. Сильно накренившаяся лодка зачерпнула воды, но осталась на плаву.

— Держись, Гера, мы щас! — Виктор призывно обернулся на Андрея.

— Ты снимай, снимай, — спокойно сказал тот, не торопясь завести мотор.

— У него там щука на тройнике, а другой тройник кисть пробил насквозь!

— Вот сюжетец-то! Специально не придумаешь, — ухмыльнулся Андрей.

— Дурак, что ли?! — Виктор отбросил видеокамеру. — Давай, подплывай. Утонет ведь!

— Все, все, успокойся, — главный судья завел мотор, и лодка стала медленно приближаться к Гере.

Барахтавшемуся в воде спиннингисту приходилось нелегко. Без помощи со стороны на спасение можно было даже не надеяться. Сцепленная тройниками с его рукой, беснующаяся щука тянула в глубину. С такой ношей самостоятельно забраться на лодку казалось нереальным. До ближнего берега — метров тридцать, даже не до самого берега а до густой стены камыша, через которую еще продираться и продираться…

— Давай, давай, — поторапливал Андрея Виктор. Они подплыли совсем близко к тонущему, когда Виктор заметил над самой водой разноцветный плетеный шнур, тянущийся от Геры к его лодке. Он успел схватить шнур, прежде чем, получив толчок в спину, вылетел за борт.

Виктор и раньше падал из лодки и всегда — по своей вине. За мгновения, пока оставался под водой, успел подумать, что друг Андрюха не мог его вытолкнуть специально, но, вынырнув, понял, что ошибся. Тот успел заглушить мотор и теперь держал в руках его видеокамеру.

— С ума сошел?!

— Этот сюжет станет победителем конкурса, — голос Андрея даже не дрогнул.

— Ах ты…

Виктор замолчал, — нельзя тратить силы на разговоры. Ему очень не хотелось, чтобы следующие сто секунд стали последними в его жизни. Всякий раз, выпадая из лодки, он быстро находил самый верный способ спасения. Теперь спасением могла стать лодка Геры. Несмотря на тяжесть вмиг намокшей одежды, доплыть до нее хватило бы сил, но вместо этого Виктор потянул ее на себя за шнур, который во время падения в воду умудрился не выпустить из рук.

Хорошо, что плетенка была такой толстой, в противном случае он, наверняка порезал бы себе пальцы до самой кости. Виктор все равно порезался, но выступившая из ран кровь, ничего не значила по сравнению с тем, что лодка начала к нему приближаться. Наматывая шнур на рукав, он бросил взгляд на Геру, тот держался на плаву из последних сил. Зыркнул на Андрея, этот, не выпускал из рук камеру и, похоже, не собирался спасать своих вчерашних собутыльников. Главное — чтобы не мешал!

Виктор ухватился за борт, развернул лодку кормой к себе и, хорошо понимая, что забраться в нее со второго раза вряд ли удастся, вдохнул полную грудь воздуха, яростно заработал ногами, напряг мышцы рук и рванулся вверх. Ему повезло! Хотя могло и не повезти.

Плюхнувшись лицом в залитое водой дно и пребольно ударившись носом, Виктор не позволил себе ни секунды передышки. Вскочил, посмотрел в сторону Андрея, направившего камеру не на него, а на Геру. Вот же гад!

Заводить мотор не было времени. К тому же на винт могла накрутиться плетенка — с одной стороны обмотанная вокруг рукава Виктора, с другой — привязанная к приманке с крючками, застрявшими в щучьей пасти и руке Геры. Проще было на этой самой плетенке подтянуть к лодке самого Геру. Что Виктор и сделал.

Спиннингист, не утонувший до сих пор только чудом, вцепился в корму свободной рукой и смотрел на спасителя сумасшедшими глазами. Щука тоже смотрела на Виктора, ему очень хотелось верить, что у нее не осталось сил сопротивляться. Во всяком случае, сейчас щука была бревно — бревном, возможно, пока Виктор подтаскивал ее к лодке, рыбина испытала болевой шок.

В ее пасть, усеянную острейшими зубами, можно было просунуть кулак, растопыренные бело-красные жабры, сочащиеся кровью, подрагивали, еще больше крови лилось из руки Геры, прижатой к щучьей голове, благодаря крючку, пробившему насквозь кожу между пальцев.

Требовалось извлечь крючок, к примеру, перекусив его жало кусачками. Но сталь крючка была слишком толстой, чтобы с ней справились кусачки швейцарского ножа, который Виктор всегда имел при себе. Зато помимо других причиндалов, в «швейцарце» имелись ножницы.

В экстремальных ситуациях Виктор никогда не медлил с принятием решения. Вытащив из кармана нож и открыв ножницы, он схватил Геру за плененную руку, примерился и дважды чикнул лезвиями по его коже в направлении крючка. Каким бы изможденным ни выглядел Гера, завизжал он, словно попавший под нож поросенок. Но главное — свобода! Еще одно движение ножницами, и свободной от шнура стала щука, тут же скрывшаяся в глубине.

Теперь Гера должен был забраться в лодку, но не тут-то было! Мало того, что, одет он был, как и Виктор — по-осеннему, и все это, намокшее, добавляло веса, так Гера еще и выбился из сил. Одной рукой он все же держался за борт, за вторую, окровавленную, Виктор, зажмурившись и скрежеща зубами, тщетно пытался вытащить приятеля из воды.

Тащить вдруг стало легче, еще легче. Открыв глаза, Виктор увидел Андрея, который успел вплотную приблизиться к ним на своей лодке и теперь тянул Геру вверх, ухватившись сзади за воротник его куртки. Вот уже Гера лег на борт грудью, еще чуть-чуть — животом и… все! Спасение!

— Цепляй нас и тащи на базу! — крикнул Виктор Андрею. — Быстрей, быстрей!

* * *

Первым делом следовало вычерпать из лодки воду, что Виктор и сделал, воспользовавшись ковшиком. Его всего трясло — и от перенапряжения, и от холода. Еще больше колотило Геру, который сумел членораздельно произнести первые слова лишь после того, как Андрей взял их лодку на буксир:

— В-водка в-в рюкз-заке, — выдавил он.

Бутылка нашлась быстро, она, кстати, оказалось початой, видимо, Гера успел с утра опохмелиться. Прежде чем поднести горлышко к его губам, Виктор полил водкой рану, смотреть на которую было страшно. Гера зажал ее носовым платком. Они опустошили бутылку в два приема, молча и без всякой закуски. Хмель в голову не ударил, но полегчало, хотя они так и не заговорили до самой базы.

Андрей пришвартовался к пирсу, после чего лодку Геры вытащил на треть на берег и стал смотреть, как из нее вылезают вчерашние собутыльники. Он не ошибся в догадках, что должно произойти дальше, и даже не стал защищаться от первого удара, когда подскочивший Виктор врезал ему кулаком в челюсть. Схватившись за лицо, Андрей согнулся и после следующего удара — по уху упал на песок. Виктор бросился на него, надавил коленом на грудь и стал бить, куда попало. Андрей был и выше, и коренастей, и явно сильнее Виктора, но он не сопротивлялся, только подставлял руки под его кулаки.

— Хватит, — предотвратил Гера очередной удар и оттащил Виктора от закашлявшегося главного судьи. — Пусть лучше он меня в травмпункт отвезет…

* * *

— Простите меня, мужики, — сказал Андрей, вырулив на трассу, ведущую в город. Его левый глаз припух, в ухе запеклась кровь, нижняя губа — рассечена.

Потерпевшие сидели на заднем сидении во всем сухом — к имевшейся у каждого запасной одежде Андрей добавил кое-что из своей. К тому же он отдал Виктору все оставшееся пиво, а Гере вручил бутылку водки — в качестве «обезболивающего» перед предстоящей операцией. Прижимая к груди покалеченную руку и не отрываясь от окна, Гера время от времени «обезболивался», хмурый Виктор ограничивался пивом.

— Я не хочу душой кривить, понимаете? Нахлынуло что-то, словно дьявол на ухо шепнул, чтобы я шанс свой не упустил. Чтобы зафиксировал последние сто секунд жизни человека и за этот сюжет награду получил…

— Сволочь ты, — тяжело вздохнул Виктор.

— Да признаю, признаю! — Андрей ударил ладонями по рулю.

— Тогда признайся вот еще в чем. Если бы мы оба все-таки утонули, что бы ты сделал?

— Наверное, сошел бы с ума.

— Это потом, — Виктор открыл новую банку пива. — А сначала — смонтировал бы сюжетец и принес бы флэшку по известному адресу, надеясь победить в конкурсе. Так?

— Была такая мысль, — Андрей обернулся и посмотрел Виктору в глаза. — Видишь — не вру! Но потом, когда ты — Герку… сам почти подыхая… Я понял… Понял!!!

— Ты лучше поторопись.

— Да я итак гоню, дорога-то свободна. На удивление… — Андрей проводил взглядом съехавшую в кювет фуру. — Наверное, водила за рулем уснул.

— И вон тот заснул? — Виктор показал на останки сгоревшей легковушки. — Вчера ее не было.

— Чего-то я на улице ни одного человека не заметил, — сказал Гера, когда они миновали очередную деревню.

— Это в Саратовской губернии тихий час ввели? — пошутил Виктор.

— Или все повымирали, — хмыкнул Гера.

Андрей промолчал, сосредоточившись на дороге. Очередная деревня тоже оказалось безлюдной. Зато километра через три, на перекрестке они, наконец-то, увидели человека — гаишника, поднявшего жезл, призывая остановиться.

— Командир, извини, если превысил, — высунулся в окошко Андрей. — Друг в беду попал, в травмпункт торопимся.

— Сегодня многие в беду попали, — гаишник проигнорировал протягиваемые Андреем деньги. — Если вам в город, то езжайте в объезд, впереди дорога перекрыта.

— А что случилось?

— Заправка взорвалась, люди погибли…

* * *

— Да что же это такое! — всплеснул руками хирург, увидав рану Геры. — Ну, денек, ну, смена!

— Много травмированных? — поинтересовался Виктор, придерживая слегка покачивающегося приятеля.

— Не в этом дело! просто почти у всех пациентов травмы какие-то нестандартные. Вот каким образом он умудрился так себе руку раскромсать?

— Это я его — ножницами, когда рыболовный крючок вытаскивал.

— Вы в своем уме, молодой человек?

— Евгений Григорьевич, — сунулась в кабинет медсестра. — Только что позвонили, сказали, что при подъезде к городу пассажирский поезд с рельс сошел, много жертв.

— О, господи! Давайте, скорее этого в операционную, пока новых привозить не начали…

Уже через несколько минут Виктор усаживал Геру с забинтованной рукой в машину. Тот слегка протрезвел и выглядел очень расстроенным.

— Как же мне не повезло! До конца сезона не смогу в руки спиннинг взять, — пожаловался он. — Два соревнования пропустить придется…

— Витя, ты, вроде, говорил, что с устроителем акции в одном купе? — спросил Андрей, заводя машину. — Не думаешь, что это он твой кофр спер?

— Не исключено. Он вообще какой-то странный был. Ну, разве может нормальный человек такую тему для конкурся придумать!

— Мне очень интересно, сколько обладателей видеокамерами принесут флэшки с сюжетами по заданной теме?

— И мне интересно. Дуй к магазину.

* * *

— Не узнаю город, — сказал хмурый Андрей, несясь по пустынным улицам. — Где народ? Куда подевался?

— Прячутся твои земляки. Посмотрели вчерашний «Саратовский досуг», покумекали, и решили лишить себя удовольствия оказаться под объективами папарацци, мечтающих заснять последние сто секунд их жизни…

— А вот и ваш народ, — показал Гера здоровой рукой на толпу, образовавшуюся перед тем самым магазином, к которому они так спешили.

Толпа шумела. Некоторые держали перед собой видеокамеры, будто в ожидании предстоящего шоу. Виктор обратил внимание на парнишку, у которого камера была в левой руке, а правая покоилась на косынке в гипсе. У кого-то была перебинтована голова, кое-кто, судя синякам и ссадинам, недавно побывал в драке.

— Странно, — обернулся он к Андрею, который вслед за ним проталкивался в передние ряды. — Сборище, наверняка, несанкционированное, и ни одного мента.

— Они все в штатское переоделись, — сказал кто-то.

— Почему?

— Ну как же! По ящику сообщили, — Виктор узнал в говорившем старичка с «чапаевскими» усами. — Вчера среди белого дня одного мента топором зарубили, другому нанесли ровно двадцать восемь ножевых ранений, третьему…

— За что? — перебил Виктор.

— Сейчас все узнаем, — старичок поднял над головой видеокамеру.

Протиснуться дальше сквозь плотную толпу казалось бессмысленно, и Виктор остался на месте, глядя в открытый экранчик камеры «чапаевца». На нем он увидел Виктора Викторовича, с толстенным кожаным кейсом в руках и рядом с ним — загорелого мужика в засаленной бейсболке, с которым Виктор ехал вчера в автобусе. Но вчера мужик не размахивал ножом, а теперь сверкающее на солнце лезвие так и мелькало перед носом Виктора Викторовича. Толпа притихла, и стал отчетливо слышен голос владельца ножа.

— Повыпендриваться захотел? Да кто ты такой, чтобы людей на убийство провоцировать? Последние сто секунд жизни, видите ли!!! А что если сейчас все они заснимут твои последние сто секунд жизни? — загорелый приставил нож к горлу устроителя конкурса.

— Зачем же передергивать, — не моргнув глазом, сказал тот. — Ведь я совершенно четко объявил тему: «Последние сто секунд жизни ЧЕЛОВЕКА».

— А ты — не человек что ли?! — взъярился загорелый.

— Спокойно!

— Спокойно? А ты знаешь, что после твоего объявления в городе началось? Что с людьми сделалось?

— Может быть, люди превратились в зверей? — усмехнулся Виктор Викторович.

Теперь вместе с загорелым взъярилась вся толпа. Те, кто стоял в задних рядах, стали напирать на передние, свободного пространства перед входом в магазин становилось все меньше. Через экранчик видеокамеры «чапаевца» Виктор увидел, как его тезка оттолкнул мужика с ножом, запрыгнул на столик с рекламными буклетами и поднял над головой кейс.

— Люди! Я предложил вам честную игру. И многие ее приняли. Многим удалось зафиксировать последние сто секунд жизни человека. Флэшки с этими сюжетами — здесь! Вы хотите их посмотреть, чтобы определить победителя?

— Да! Нет! Да пошел ты в жопу… — отозвалась толпа.

— В таком случае — разбирайтесь сами! — Виктор Викторович щелкнул замками на кейсе и, размахнувшись, подбросил его высоко-высоко.

В полете кейс открылся, и из него на головы сотням человек посыпались фдэшки и деньги. Сотни рук взметнулись вверх, но ничьи пальцы не смогли схватить ни одной купюры, — они почему-то таяли и исчезали в воздухе.

Виктор рванулся вперед, расталкивая всех, задравших головы, безуспешно потрясающих жадными руками. Он хотел добраться до виновника происходящей вакханалии. Он смотрел на своего тезку, возвышавшегося надо всеми на шатком столике, и жаждал вцепиться ему в горло. Он не успел. Точно так же, как таяли в воздухе пятитысячные купюры, растаял и его вчерашний попутчик.

Виктор не считал себя драчуном, но сейчас он готов был набить морду любому. Первым, кто попался ему под руку, оказался старичок с «чапаевскими» усами, наставившего на него свою «Сотню»…

Зверинец

— Барсик!

Николай Колчин, которого все называли просто Кыля, дернулся и со стоном перевернулся на другой бок.

— Барсик, Барсик, Барсик…

Это было издевательством. Какого, спрашивается, черта орать под окнами? Надрываться, зовя гуляку-кота! Ну, гуляет себе, так и пусть гуляет, когда есть захочет — сам придет. Так, нет же, соседка — дура — делать ей нечего, взяла за правило орать на всю улицу…

— Барсик!!!

— О, Господи! — взмолился Кыля, открывая глаза. — Когда же это закончится!

Урезонивать соседку бесполезно. Она Кылю даже слышать не хотела. На дворе — день, имеет право. Но Колчин-то отработал сутки. И не каким-то там охранником, а дежурным по инкассации, что подразумевало организацию работы трех десятков маршрутов, прием и выдача оружия, раций, сумок с деньгами, заполнение массы документов… Поспать ночью удалось от силы часа четыре — на стульях и в одежде. К тому же два раза просыпался из-за расшумевшихся крыс…

Шутки шутками, а однажды в его смену крыса укусила охранника за мочку уха. Тот, задремавший в коридоре — тоже на стульях, так на пол и свалился. Спросонья подумал, что его током ударило. Но при чем здесь ток — поблизости ни проводов оголенных, ни даже розетки. Зато на мочке уха отчетливый такой «вампирский» укус и кровь. Утром позвонили в «скорую», объяснили, что да как, но медики так и не приехали, а перезванивать не стали, понадеялись, что обойдется. Обошлось.

Одно время крысы повадились навещать квартиру Колчина, которая была на первом этаже обычной «хрущевки» на набережной. На кухне, за газовой плитой крысы прогрызли пол, и время от времени устраивали шоу. То по бельевой веревке на передних лапах к развешанной сушиться вобле подберутся, то провод от холодильника перегрызут, то хлебницу распотрошат. Однажды все та же соседка-дура в дверь позвонила и сказала Кыле, что у него на кухне крыса на форточке сидит. Как же та крыса пищала, когда он ее форточкой прихлопнул!

Кыля не считал, сколько всего перебил в собственной квартире крыс — много. Иногда ночью специально затаивался на кухне с рашпилем в руках, чтобы уничтожить очередную обнаглевшую тварь. Но однажды, когда увидел сразу двух маленьких светленьких крысят, рука у Кыли дрогнула и вместо того, чтобы привычно задействовать рашпиль, он подбросил хвостатым хлеба.

Удивительно, но с тех пор крысы посещать его квартиру перестали. Зато повадились мыши. Но они особо не досаждали, не шумели.

Муравьи и тараканы, которые то появлялись, то пропадали, Кылю вообще не волновали. Комары — другое дело, как-то даже под новый год искусали. С ними он боролся всякими современными средствами. Сложнее было с воронами — порой так раскаркаются, что хоть отстреливай. Охотничья двустволка у Кыли имелась, но не палить же из него в центральном округе Москвы — штрафанут, да еще ружье конфискуют. Он купил рогатку, которой до сих пор ни разу не воспользовался, — деревьев во дворе было много, но если он даже замечал среди веток и листвы опостылевших каркуш, то стоило открыть окно, как они тут же улетали — чувствовали опасность.

С кошками у Кыли был мир; будучи заядлым рыбаком, он постоянно возвращался домой с окуньками и другой рыбешкой — для того же Барсика. А вот собаки иногда доставали. Как начнут под окнами лаять или выть, — сил нет. Не один раз приходилось Кыли вставать среди ночи и выходить на улицу, чтобы, имитируя, как поднимает с земли камень, прогнать кобелей-сук…

Но вся эта живность и шумевшие под окнами машины не так раздражали Колчина, как двуногий «Зверинец» — так он называл соседей по дому, собиравшихся на лавочке под его окном!

Раздражали не только соседи, но и бомжи, проникавшие в подъезд, распространявшие зловоние и заразу; и скандалящая на улице пьянь; и гогочущая ночь напролет молодежь; и дворник, начинавший мести улицу в шесть утра; и сантехники, минимум раз в неделю приезжавшие по вызову и начинавшие возиться с канализационным колодцем, чтобы устранить очередной засор; и дети, которые галдят, да еще и под самым окном с мячом резвятся…

Сантехники, конечно же, делали нужное дело, но зачем же так орать, когда ты всего-навсего трос в недра колодца запихиваешь? Зачем людей будить? Нельзя, что ли по-тихому работу выполнить?! Детям Кыля грозил из окна пальцем и убеждал идти играть в мяч на школьную площадку; бомжей от своего подъезда со временем отвадил, не мудрствуя лукаво, угрожая двустволкой; в отношении местных алкоголиков пришлось вызывать милицию — помогло; с молодежью приходилось разбираться тет-а-тет, выходить на улицу и по-людски объяснять, что во дворе слишком сильная акустика, а спать хочется — обычно тоже помогало; на дворника, плохо понимавшего по-русски, пришлось жаловаться в ЖЭК…

А на соседа с четвертого этажа кому жаловаться? Который в этой «хрущевке» с момента ее постройки живет, и который на одно ухо глухой, зато очень любит поговорить с тем же дворником. Очень громко рассказывать, сколько рыбы поймал в реке, до которой от подъезда пешком — три минуты. Кыля там не рыбачил принципиально. Ну, какой интерес забрасывать спиннинг, глядя на многоэтажки и слушая близкий шум машин!

Глухого он на дух не выносил даже не за то, что тот ловил не удочкой или спиннингом, а добывал рыбу сеточными экранами, после чего продавал у метро «Полежаевская», выдавая за экологически чистый продукт. Глухой был так жаден, что ни разу не угостил даже самой маленькой рыбешкой того же Барсика. Более того, однажды Кыля стал свидетелем, как сосед врезал гуляке-коту ногой в живот, словно футбольный мяч наподдал. Если бы хозяйка Барсика такое увидела, она бы Глухого убила.

Кыля не поленился — встретил Глухого в подъезде и предупредил, что если нечто подобное повторится, сосед оглохнет и на второе ухо. Дня через два, ни свет, ни заря Кыля вскочил с кровати от дикого кошачьего взвизга. Высунулся в окно и успел заметить удаляющегося по направлению к реке Глухого… Днем, когда пошел за пивом, увидел у песочницы на детской площадке Барсика — грозу местного кошачьего племени. Только вид у гуляки-кота был донельзя жалкий: уши прижаты, хвост по земле волочится. Не иначе это Глухой на хвост наступил, а, скорее всего, дверью перебил.

Помимо пива и вяленого леща Кыля купил мороженого минтая. На обратном пути завернул на детскую площадку и подбросил рыбку инвалиду. Барсик — только этого и ждал — впился зубами минтаю в голову, утащил за песочницу, но тут же вернулся и лизнул кормильцу руку, которой он собрался его погладить. Кыля усмотрел в этом что-то сравни благородству, что ли. Положил-таки ладонь Барсику на голову — теперь уже не погладить, а как-то, может быть, проникнуться с котом сознанием. На какое-то мгновение Кыле показалось, что проникнулся…

Но каким бы ни был для Колчина неприятным человеком Глухой, больше всего его напрягали другие соседи — тот самый Зверинец. Соседи не были плохими людьми, просто Кыля их не понимал и, сколько ни старался, понять не мог. Они не мешали ему спать ночью, как те же бомжи-крысы-алкоголики-собаки-вороны; они не будили его рано утром, как метущий тротуар дворник и зовущая Барсика дура-соседка; они просто собирались вечерами у лавочки перед подъездом Кыли и проводили время, покуривая, попивая вино и пиво и треплясь о том, о сем.

Все они были немного моложе Кыли — три женщины и один мужик, который работал таксистом. Иногда вокруг них кучковались дети, добавляя в общий базар свою толику. Имен соседей Кыля не помнил и, скорее всего, не узнал бы их в лицо, встретив на улице в другом месте. Зато они, кажется, знали всю его подноготную. Ну, прямо, как старушки шелепихинские. Старушкам-то простительно, они в другое время росли, им больше ничего делать не остается, как у подъездов сплетничать. Но почему Зверинец-то старушенциям уподобляется?!

Кыля, как и многие его друзья, всегда чем-то занимался: рыбалка-охота, ягоды-грибы, футбол-хоккей, музыка-книги, филателия-нумизматика, преферанс-шашки-шахматы-нарды-домино-пинг-понг. И хорошее кино Кыля любил, и по случаю театр посещал с удовольствием. Разве что в политике не разбирался.

Так и Зверинец не разбирался. Периодически Кыля был вынужден выслушивать, о чем они гутарят — акустика-то во дворе — о-го-го! О всякой фигне его милейшие соседи гутарили: знакомых обсуждали, разные покупки, вредность начальства… Каждый день одно и то же, на лавочке под его окном.

Как же Кыля ненавидел эту лавочку!!! Вот взял бы, да и сжег. Или разломал к чертям собачьим, или облил каким-нибудь креозотом, чтобы присевший на нее, потом не отмылся. Так ведь, опять-же нельзя — добрейшей души соседи сразу вычислят, кто диверсант. Здесь и вычислять не надо — Колчин не раз во всеуслышание заявлял, что мечтает от этой лавочки избавиться.

Не раз и не два Кыля пытался объяснить этим людям прелесть точно такого же отдыха, но не у подъезда, а на природе, на набережной, до которой всего-то шагов сто. Там, если спуститься к самой воде, и костер можно разжечь, шашлычки приготовить, и орать в голос, никому не мешая, а посидеть вместо лавочки можно на поваленных деревьях.

Зверинец его не понимал: наш подъезд, наша лавочка, имеем право. Да, право они имели, только не хотели учитывать, что окна их квартир на четвертом-пятом этажах, а у кого-то вообще на противоположную сторону выходят. А у Кыли — вот они окна — до лавочки доплюнуть можно.

И ладно там бабы, но таксист-то, муж одной из них, что хорошего нашел для себя в таком времяпрепровождении?! И ладно бы он с ними пил хотя бы пиво, так нет, давно завязал таксист с алкоголем — по его же собственным словам, ему достаточно пятьдесят капель принять, чтобы разбуяниться, а в тюрьму не хочется.

Ну, допустим, один разок позволительно с подругами жены лясы поточить, но он с ними каждый вечер — чего-то рассказывает, чему-то ржет в голос. При этом по телевизору могут показывать бокс, баскетбол, чемпионат мира по футболу, когда все нормальные мужики от экранов оторваться не могут. Таксисту же подобные мужские радости по-барабану. Странный человек. А, может, и не человек вовсе. Какой-нибудь инопланетянин. С себе подобными на своем языке обсуждает неземные проблемы, и все человеческое им глубоко чуждо…

— Барсик!

Вот не хотел сегодня Кыля пить, но, видимо, придется. Вообще-то до следующей смены у него больше двух суток, так что можно себе позволить. Правда, завтра утром он собирался с лучшим другом Лёхой Леонидычем смотаться за грибами под Звенигород. Говорят, пошли первые опята, а такой случай упускать нельзя.

Да, сейчас лучше выпить, чтобы нервы успокоить, и перестать думать, каким бы наиболее изощренным способом изничтожить и Глухого, и Кошатницу, и весь Зверинец.

Еще больше успокаивало Кылю купание в Москве-реке.

Не просто купание, он взял за правило Москву-реку переплывать. И не просто переплывать, а со стограммовой бутылочкой водки в руке, чтобы опустошить ее на противоположном берегу, отдыхая и наслаждаясь сравнительной тишиной. Сюда могли добраться только такие же, как он, пловцы, потому, что и выше и ниже по течению проход к реке был невозможен из-за заборов с колючей проволокой. Вроде бы, Москва — вон они, многоэтажки и краны Западного речного порта, а тут — почти километровая «глухомань».

Потому-то и облюбовала эту глухомань семейка бобров, невесть каким образом сюда добравшаяся. Кыля был поражен, когда, в очередной раз переплыв Москву-реку, увидел поваленную в воду иву, ствол которой невысоко от земли — словно песочные часы. Как опытный охотник, он, конечно же, сообразил, что это проделки бобового племени, а бобров он очень даже уважал. В отличие от Лёхи Леонидыча, который однажды на рыбалке оступился в бобровую тропу, расшиб локоть, да еще и спиннинговую катушку сломал.

Вообще-то Кыли было жалко деревья, но тут уж ничего не поделаешь — матушка Природа разруливала. Впрочем, бобры и не наглели: со временем повалили шесть-семь ив и тополей, соорудили себе подземное жилище и на этом, кажется, утихомирились. Кыля много читал про этих зверьков и не переставал ими восхищаться. Это ж надо — сооружать под землей настоящие многокомнатные квартиры, строить плотины, при этом не враждовать с другими представителями животного мира, питаясь лишь корой и ветками деревьев, травянистыми растениями и, как слышал Кыля, — желудями.

Для Кыли соседство с бобрами оказалось настоящим подарком. Он стал переплывать реку не от случая к случаю, а постоянно, иногда дважды в день. Теперь уже не только с маленькой бутылочкой в одной руке, но и с «букетиком» ивовых веточек, которые наламывал на своем берегу. Гостинец для бобров, который он оставлял рядом с батареей пустых бутылочек, и букетик к следующему посещению глухомани всякий раз исчезал.

Такое продолжалось примерно с месяц. Кыля переплывал реку, обнаруживал новые следы деятельности бобрового племени, оставлял для них букетик, за три приема выпивал в одиночестве сто граммов и — домой. А потом, в один прекрасный вечер, одиночество оказалось нарушено. Из воды у его ног показались сразу три бобровые морды. Носатые, усатые и зубастые, с маленькими прижатыми ушами и черными глазками.

— Привет! — сказал им Кыля, ничуть не испугавшись. — Как жизнь бобровая?

Два грызуна моментально скрылись под водой, третий, поводив носом, выбрался на берег. Он был крупным, размером, наверное, с лайку, только более заматеревшим, что ли. Лапки короткие, между пальцев — перепонки, а позади — хвост, похожий на лопасть весла. И у него был очень красивый, густой, черный с отливом мех.

Некоторое время Колчин и бобр разглядывали друг друга. Потом бобр подошел к букетику ивовых веточек, взял передними лапами одну и принялся ее грызть. Это выглядело так прикольно, что Кыля не отказал себе в улыбке. Вообще-то он был заядлым охотником, и доведись ему, оказавшись с ружьем в руках где-нибудь в Тверской области на берегу какой-нибудь реки-Медведицы увидеть бобра, рука, наверное, не дрогнула бы — выстрелил бы в зверька. А, может, и не выстрелил бы…

Бобр, казалось, читая мысли охотника, оторвался от трапезы и уставился на него подозрительным взглядом. Хотя, какой у бобра может быть взгляд? Подозрительный, благодарный, несчастный, злой? Зверек, он и есть зверек.

— Может, выпьешь, приятель? — спросил Кыля, протягивая зубастому наполовину полную мензурку.

В ответ «приятель» потянул Кыле зажатую в лапе, наполовину обгрызенную ивовую веточку.

— А вот, давай! — ничтоже сумняшеся, он сполз поближе к зверьку и взял веточку. — Вот, давай, сначала я выпью и этой фигней закушу, а потом ты сделаешь то же самое. Выпить на брудершафт, извини, не могу.

Бобр, конечно же, ничего не ответил, но Кыле показалось, что зубастый прекрасно его понял. А черт его знает, может, звери всегда понимают, что им говорят люди. Просто ответить не могут. А если и отвечают, к примеру, как тот же Барсик, своим мяуканьем, так и люди этого понять не могут — не доросли до кошачьего языка. Впрочем, и Кылин соседский Зверинец, тоже его слова не понимал или не хотел понимать. А вы говорите — борбы-кошки-собаки…

Кыля пригубил водку и, вновь протягивая бобру мензурку, как и обещал, вгрызся в горькую ивовую веточку — так себе закуска. Кажется, бобр поступок оценил, потянулся носом к маленькому горлышку, нюхнул и тут же передернулся всем своим заматеревшим телом. Так, бывает, пьяницы передергиваются после принятия очередной дозы алкоголической отравы. Кыле не понравился вкус ивы, «приятелю» не понравился запах водки. Кыля сплюнул горечь, бобр еще немного покрутил головой, затем по-хозяйски собрал весь букетик, притащенный человеком с противоположного берега, и, посмотрев Кыле в глаза, ретировался в реку.

— Покедова, приятель, — сказал на прощание Кыля. — Впредь я буду называть тебя Леонидычем. В честь своего лучшего друга. Который, если говорить правду, бобров ненавидит. Ничего, вдруг проникнется, что его именем, то есть отчеством… Да, какой там — проникнется! Как бы морду мне не набил за такие приколы. С другой стороны, почему бы и не подколоть, сам-то Лёха Леонидыч известный приколист…

В тот раз Кыля был мало того, что после суток и абсолютно не выспавшийся, так еще и хорошенько поддатый. Как еще реку-то переплыл! От берега до берега — побольше длины футбольного поля. Но в этом плане Кыля, хоть и щуплый внешне, был внутренне закаленный — дай бог каждому — не напрасно в погранвойсках на Финской границе служил.

А еще у Николая Колчина было очень хорошо развито воображение. (Время от времени он мог представить себе такую кровищу кингятинскую, что даже не в квадрате, а в кубе покруче выходило — в лес со своими мозгами-сердцем-печенью-почками-конечностями не ходи, да не обидится Кивен наш Стинг).

На следующее утро о встрече с бобрами он даже не вспомнил. Вспомнил днем, когда уже по привычке собрался идти купаться. И вот тут-то ему слегка поплошало. В плане — была ли встреча на самом деле, или просто воображение не на шутку разыгралось?

Не мудрствуя лукаво, решил проверить. Тупо выпил водки, благо на работу предстояло выйти через сутки, догнался пивком, прихватил бутылочку, наломал ивовый букетик, и поплыл на ту сторону Москвы-реки.

Надо сказать, что переплыть ее было не так-то просто. Во-первых, — ширина; во-вторых, — течение, довольно-таки неслабое, в-третьих, — снующие туда-сюда воднотранспортные средства… Нет, Николай Колчин со всеми этими проблемами, конечно же, справлялся, но справлялся во многом, благодаря некой своей ауре, или даже какой-то снисходительности Всевышнего…

Кыля не знал, кто или что его оберегает в этих заплывах, хотя, на самом деле, это было очень экстремально — не удивительно, что до сих пор никто не удосужился повторить пример «пловца на тот берег». Получалось, что бобровый ландшафт — исключительно его место! И для Кыли это было очень важно. Он за бобровый ландшафт был готов сражаться, отстаивать на этот ландшафт свое мифическое право. Он проникся…

Еще он вспомнил, что неоднократно видел сны про реку, текущую мимо его дома, будто бы она очень сильно обмелела, превратившись буквально в ручеек, который можно перепрыгнуть. Другие сны были о том, как он над рекой летает — самостоятельно, без каких-то приспособлений. Сном вполне можно было назвать и общение с бобрами, если не учитывать, что «сон» этот длился уже больше месяца. А, может, во время очередного заплыва Кыля все-таки утонул и теперь существует не в том мире, в котором родился, а в каком-то параллельном?

— Барсик, Барсик, Барсик… Пойдем домой, Барсик.

— Да, идите уже домой, чтоб вас! — прорычал Кыля себе под нос, но, возможно, достаточно громко для того, чтобы Кошатница услышала его через открытую на кухне форточку. Да — плевать. Проявит соседка недовольство, так он ей тут же в глаза выскажет все, что о ней думает.

Кыля распахнул холодильник. Необходимый в данном случае напиток присутствовал. Пусть и в початой бутылке, но все-таки наполовину полной, а не наоборот. Тем более, и стограммовая бутылочка притулилась к поллитрухе, словно подберезовичек к стволу березки.

«У кого подберезовичек — у того и праздничек!» — вспомнил он любимую поговорку Лёхи Леонидыча, достал наполовину полную, превратил ее в наполовину пустую и захрумкал соленым огурцом.

Не прошло и десяти минут, как Колчин плыл на противоположный берег Москвы-реки, зажимая в одной руке букетик ивовых веточек, в другой — тот самый «подберезовичек». Вообще-то, вода была прохладной, если не сказать больше — как-никак осень на носу. Но Кыля был закаленный, не напрасно же во время службы на заставе каждый банный день обязательно после парилки зимой нырял в прорубь, в остальное время года делал продолжительные заплывы. Его на заставе даже Моржом прозвали.

Моржи, бобры… Все лучше — чем представители дворового Зверинца. Лучше безмолвно общаться с бобром Леонидычем, чем с Глухим, таксистом и иже с ними. Как же хорошо, что Кыля обнаружил бобровый ландшафт, где хотя бы ненадолго можно абсолютно расслабиться!

Когда до берега осталось совсем немного, у Колчина вдруг заболел затылок — словно по нему палкой ударили. Давление, что ли, подскочило? Или переутомился, пока плыл. Он, конечно, устал, но не до такой степени, чтобы выпустить из рук букетик и «подберезовичек». Кыля перевернулся на спину — плывя в таком положении, сил расходовалось меньше, и он мог оставаться на воде очень долго, лишь бы не замерзнуть.

На берег выбрался немного ниже своего традиционного места — снесло течением. Прижимая руку с бутылочкой к голове и болезненно морщась, добрел до облюбованной площадки. На суше было теплее, чем в воде, но все равно прохладно. Похоже, сезон заплывов пора закрывать.

Чтобы быстрее согреться, Кыля решил, отойдя от традиции, опустошить бутылочку-подберезовичек не за три приема, а за два. Ему было как-то тревожно: может, из-за продолжавшей болеть головы, а, может, от нахлынувшего нехорошего предчувствия, что с возвращением вплавь на свой берег может и не справиться. Имелся вариант возвращения пешком — по мосту. Но, во-первых, это подразумевало огибание вплавь заборов с колючкой, а, во-вторых, идти в одних трусах по мосту, было как-то неприлично, могли и за психа принять. Нет, лучше уж собраться с силами и спокойно переплыть родную реченьку.

Напротив Колчина у самого берега из воды высунулась бобровая морда. За ней — еще одна, и еще три или четыре. Но постоянного его «собеседника» среди них не наблюдалось.

— А где Леонидыч? — нахмурился Кыля, чувствуя неладное. И тут же затылок отозвался новым уколом боли. Скривившись, он схватился за голову, и это резкое движение, видимо, испугало бобров, которые, все до единого мгновенно скрылись под водой.

— Леонидыча-то куда подевали? — крикнул он расходящимся по воде кругам.

Действительно — что могло случиться на этом безлюдном берегу с осторожным и опытным бобром? Разве что нашелся еще один пловец и прибил зубастого, воспользовавшись его доверчивостью?

Кыля вновь приложился к бутылочке, а когда пристроил ее к таким же опустошенным и поглядел на реку, которую вскоре ему предстояло переплыть, увидел нечто необычное.

На поверхности воды семь или восемь усатых бобровых морд в клиновидном порядке в довольно-таки быстром темпе удалялись от ближнего берега по направлению к Шелепихе.

— Эй! — закричал Кыля, поднимаясь на ноги. — Вы куда? Нельзя вам туда! Там же людей видимо-невидимо!

Если бобры его и слышали, то, скорее всего, не понимали. Или не хотели понимать? Голову Кыли пронзил очередной укол боли.

— Да, подождите же вы! — он бросился в реку догонять свихнувшуюся бобровую семейку.

Не тут-то было! Зверьки плыли заметно быстрее. К тому же их, в отличие от человека, практически не сносило течением. Кыля быстрей заработал руками и ногами и, кажется, погорячился. Ноги вдруг начало сводить. Он тут же сбавил темп, вновь перевернулся на спину и, глубоко вдыхая, стал подрабатывать только руками.

Все обошлось, Кыля благополучно выбрался на берег, только значительно ниже по течению, почти у самого автомобильного моста, связывающего Шелепиху и Фили. Под этим мостом Кыля Колчин в шестилетнем возрасте поймал своего первого ерша — из-подо льда, на зимнюю удочку с мормышкой…

Сейчас ему было не до рыбы, да и не до бобров. Ноги, слава богу, держали, но голова раскалывалась, и такая по всему телу разлилась усталость, что впору лечь прямо тут, не сходя с места, и отдыхать, отдыхать. Но — нет, у Кыли все же хватило сил доплестись по берегу до своей, спрятанной в кустах одежды. От этого места до его подъезда было рукой подать.

Трясущимися руками Колчин оделся-обулся и уже собрался подняться на невысокий обрывчик, когда услышал неподалеку мяуканье. Пройдя чуть дальше по берегу, увидел существо, из-за которого, собственно, и предпринял сегодняшний заплыв, едва Кылю не доконавший.

— Барсик, ты ли это? То у подъезда вместе со своей хозяйкой меня достаешь, теперь еще и сюда приперся!

Словно, отвечая на каждое слово, Барсик то прядал ушами, то вздрагивал хвостом, при этом неотрывно принюхиваясь к какому-то темному пятну на земле. Кровь? Ну, не краска же. А в воде у самого берега — болтается что-то непонятное… Кишки? Кто-то умудрился поймать крупную рыбину и здесь же ее выпотрошить? Но, где же тогда чешуя?

— Мяу… — жалостливо выдал кот и посмотрел снизу вверх в глаза Колчина.

— Пойдем отсюда, Барсик, — сказал тот. — Пойдем домой, кис-кис-кис…

Не без труда взобравшись на крутой обрывчик, Кыля оглянулся, ища Барсика, но не увидел кота.

— Кис-кис-кис, — на всякий случай повторил Кыля. Не показался и не ответил гуляка-Барсик. Ну, не спускаться же в его поисках обратно к воде! И без того сил не осталось…

Домой Кыля вернулся, что называется, никакой. Ноги-руки еле слушались, все тело зудело, словно веником из крапивы обхлестался, голова раскалывалась… А ведь отправляясь в заплыв на правый берег Москвы-реки, хотелось отдохнуть, расслабиться. Вот тебе и расслабился!

Требовалось срочно махнуть сразу сто граммов, закусить и — спать. Но перед этим — закрыть все окна, чтобы никакой Зверинец, как бы ни гутарил, ржал и вопил, не заставит оторвать голову от подушки.

Водка в холодильнике была, а на бельевой веревке досушивались несколько окуньков. Кыля сорвал самого крупного, не церемонясь, оторвал голову и ребра, содрал кожу со спинки, в которую сразу же жадно впился зубами. Налил в стакан водки, выпил. Налил еще, но теперь торопиться не стал — пусть уляжется.

Посмотрел в окно. Зверинец оккупировал лавочку в полном составе — три девицы и таксист. У девиц в руках пивные бутылки и пакетики с чипсами и фисташками, таксист обходится сигаретой. Кошатница-дура — чуть в сторонке, но все равно одним миром с ними мазана. Что-то давненько своего Барсика не звала. Барсик-то на набережной остался, возможно, до сих пор лужицу чьей-то крови обнюхивает…

А вот и Глухой нарисовался — с удочкой и рюкзаком за спиной. Удочка — для отвода глаз, рыбу он на браконьерские экраны ловит. Рюкзак у него в этот раз что-то уж слишком большой. Глухой стянул его с плеч, поставил рядом с крышкой канализационного колодца, вытер рукавом раскрасневшееся лицо — явно собирается о чем-то рассказать соседям по подъезду, но не торопится, заинтриговывает.

Вспомнив о налитой, но до сих пор не выпитой, Кыля исправил положение. Закусил окуньком — не очень просохшим, зато собственноручно пойманном на экологически чистом Истринском водохранилище. Не то что рыба, которую Глухой целый рюкзак наловил.

Тем временем Глухой уже начал о чем-то громогласно рассказывать оккупировавшим лавочку соседям, и те, не менее громко, стали ему отвечать, что-то спрашивать, ржать. Кажется, они о чем-то заспорили, и Глухой, в доказательство своих слов, принялся развязывать рюкзак. Любопытства ради Кыля приоткрыл окно.

— Страшно далеко вы от природы! — продолжая возиться с рюкзаком, орал Глухой. — Фомы неверующие! Говорю же, в сетке он запутался, а я как раз пришел ее проверять. Ну и бульником ему прямо по башке! Глядите, вот шкура…

Глухой вытащил из рюкзака пакет и достал из него скомканную, мокрую темно-коричневую, почти черную шкуру какого-то животного.

До переставшего жевать окуня Кыли дошло, что это шкура бобра. Неужели его зубастого приятеля Леонидыча?!

— Говорят, из бобрового меха хорошие зимние шапки получаются, — соизволила вмешаться Кошатница.

— Мех сейчас не особо в цене, а вот бобровая струя! — продолжал орать на весь двор Глухой. — Бобровая струя, это скажу я вам — вещь! Особенно для мужиков! Слышь, таксист!

— Что за струя? — заинтересовался тот. — И где она?

— Ха! Могу показать, — Глухой сунулся в рюкзак. — Только, боюсь, это зрелище не доставит соседушкам большого удовольствия.

— Не надо! — взвизгнула жена таксиста. — Не надо нам всякую мерзость показывать…

— Можно подумать, ты никогда ошкуренного кролика не видела, — ухмыльнулся таксист.

— Все равно не надо!

— Ладно, — смилостивился Глухой. — Всего доставать не буду! Но хотя бы на морду бобровую поглядите, я с нее шкуру не снимал! Ну? Теперь убедились, что я не врал?

— Фу! Спрячь обратно эти зубы страшные…

Колчина замутило. Он бросился из кухни в ванную комнату, и там его вырвало. Давненько с ним не происходило подобное. Кыле очень не хотелось вновь увидеть то, что осталось от его приятеля-бобра. Еще больше не хотелось видеть Глухого и остальной, собравшийся у подъезда Зверинец. Но его словно что-то притянуло обратно на кухню, к окну.

И первым, кто привлек его внимание, был Барсик, сидевший на крышке колодца и принюхивающийся к наполовину высунутой из рюкзака голове бобра. Ни хозяйка, ни весь остальной Зверинец, поглощенные разглядыванием бобровой шкуры, на кота не обращали внимания. Барсику до них тоже не было никакого дела, он перестал принюхиваться и принялся облизывать бобровую морду — с таким же усердием кошка вылизывает новорожденных котят.

Кыля подумал, что мертвый зверек интересует живого в качестве еды, но сразу понял, что ошибается. Тут было совсем другое. В мгновенно переставшей болеть голове Кыли возникло слово «ритуал». Ритуал? О каком ритуале в подобной ситуации могла идти речь?!

Барсик продолжал облизывать морду Леонидыча, соседи все так же его не замечали, а Николай Колчин вдруг увидел, как из недр рюкзака высунулась сначала одна бобровая лапа, за ней — другая. На лапах было по пять пальцев с перепонками и с когтями… которые заскребли по асфальту.

Другой бы на месте Колчина принялся себя щипать, чтобы проснуться, но Кыля почему-то подумал, что все именно так и должно быть. Нет ничего удивительного в том, что взгляд маленьких черных глазок убитого и освежеванного приятеля-бобра устремился в его глаза, заставляя проникнуться происходящим. И не надо думать, что это во сне ты видишь, как бобровые когти и зубы впиваются в край крышки колодца, приподнимают ее, сдвигают… Тому, что кот Барсик своими лапками помогает бобру справиться с чугунной крышкой, тоже удивляться не обязательно. Все именно так и должно быть. Кыля даже не задался вопросом, с какой, собственно, целью кот и бобр-зомби прицепились к этой неподъемной крышке.

Вопрос решился сам собой, когда сдвигаемая крышка резко приняла из горизонтального положения почти вертикальное, тем самым открыв достаточно пространства в недра колодца, чтобы в них мог проникнуть даже человек не очень солидной комплекции. А уж бобр — тем более.

Звуки, издаваемые манипуляциями с колодезной крышкой, наконец-то привлекли внимание Зверинца.

— Барсик!!! — первой отреагировала Кошатница.

— Стоять! — заорал Глухой, бросаясь к рюкзаку, сползающему в колодец. Он был слишком жаден, чтобы запросто расстаться со своим имуществом, да еще и с ценным трофеем. Распластавшись в прыжке, он шмякнулся на асфальт и успел схватиться за лямку нырнувшего в колодец рюкзака.

Вот только не он потащил на себя рюкзак, а наоборот. Глухого неумолимо потащило в открытое, разделенное крышкой надвое пространство колодца, а он, вместо того, чтобы отпустить лямку, словно к ней приклеился. И вот уже, словно перетекая, вместе с руками в колодец погрузилась голова, плечи, грудь… Еще миг — и браконьер перетек в колодец полностью, только пятки сверкнули.

Возникшая тишина длилась секунду, может быть, две, а потом из недр колодца раздался душераздирающий вопль. На который эхом и хором отреагировал Зверинец. Кыля и сам едва удержался, чтобы не закричать. Может, потому, что внутренним чутьем понимал — это только прелюдия спектакля, самое главное будет впереди. Чутье его не обмануло.

Вопли Зверинца затихли и тут же возобновились, когда что-то вытолкнуло Глухого обратно из колодца. Вытолкнуло не ногами вперед, а головой, но всего лишь по пояс. Глухой больше не вопил; со стоящими дыбом волосами, вытаращенными глазами, высунутым донельзя языком, опираясь на трясущиеся руки, он изо всех сил старался выбраться полностью. Он пыжился, пыжился, но тщетно.

Почему же никто из стоявших от него буквально в трех шагах, не спешил прийти на помощь? Летели мгновения, за которые Кыля давно успел бы выскочить из квартиры на улицу и подать соседу руку помощи. Но и девицы, и турист, и Кошатница сто раз успели бы сделать это раньше! Однако раньше всех перед Глухим возник Барсик. Но только не с целью протянуть ему лапу помощи, а для того чтобы, мяукнув, подпрыгнуть и впиться когтистыми лапищами в его побагровевшую от натуги рожу.

Из расцарапанных щек хлынула кровища, но Глухой и теперь не закричал, только отчаянно закрутил головой, пытаясь стряхнуть хвостатую месть.

— Ба-а-арсик!!! — Кошатница устремилась на помощь то ли к своему гуляке-коту, то ли к соседу с четвертого этажа. Вслед за ней устремилась и жена таксиста.

Наконец-то кот отцепился от головы Глухого и улетел куда-то в кусты, а женщины, схватив соседа за руки, стали с усилием тащить его на себя. Спохватились и остальные представители Зверинца, подбежали и окружили колодец, но сразу же шарахнулись от него с воплями ужаса.

Ужаснуться было чему. Соседа с четвертого этажа они достали, только не целиком — ног, как таковых, у Глухого не было. Торчали полуобглоданные кости, в которые вгрызлись два некрупных бобренка. Но они же вегетарианцы! — вспомнил Кыля и увидел еще несколько бобров, вылезших из колодца на асфальт. Вслед за бобрами выскочила крупная серая крыса, метнулась к жене таксиста и запрыгнула к ней под юбку.

Визг женщины перекрыл все остальные крики. Она визжала так пронзительно, что у Кыли даже уши заложило, а остальные свидетели происходящего закрыли рты. Расстегивая на юбке молнию, жена таксиста топала ногами, подпрыгивала, извивалась всем телом. Наконец, справившись с молнией, отбросила юбку в сторону и замерла, замолчав и широко расставив ноги. Крысы никто не увидел, зато все увидели, как внутренние стороны бедер окрасились кровью.

— Мяу, — словно отдавая приказ не молчать, нарушил возникшую тишину Барсик.

Заорали все, включая Кылю. И в эту какофонию разом добавилось карканье ворон, лай собак, мяуканье кошек, писк мышей и крыс. Возможно, муравьи и тараканы тоже издавали какие-то звуки. Из недр колодца хлынули полчища этих насекомых, в считанные мгновения сначала окружив, затем облепив с ног до головы обступивших колодец соседей Кыли. Вместе с муравьями и тараканами на людей набросились сотни мышей и десятки крыс. Откуда ни возьмись, у подъезда возникла стая разномастных дворняжек вперемешку с разномастными же кошками. Извечные враги объединились в стремлении расправиться с соседями Кыли. Собаки и кошки мешали друг другу вырывать куски мяса из тел, корчившихся на земле людей; мешали бобрам грызть ноги и руки таксисту; мыши и крысы тоже мешали друг другу кусать и пить людскую кровь; муравьи и тараканы мешали друг другу забираться жертвам в носы, уши, рты… Все вместе они мешали расклевывать людей стаям ворон, голубей и воробьев.

Под окнами охрипшего от крика Кыли, вокруг канализационного колодца образовался большой колышущийся, хрумкающий, чавкающий, урчащий, взвизгивающий, рычащий, каркающий, щебечущий комок.

Вот от комка взмыла в воздух ворона с зажатым в клюве чем-то осклизло-белым. За ней — еще одна и еще. Кыля догадался, что вороны уносят в клювах глаза — полакомиться в одиночестве, чтобы не мешали всякие там кошки-собаки. Как по команде в воздух вспорхнула стая воробьев и разлетелась в разные стороны — с деликатесами-мозгами.

Вот маленькая собачонка отделилась от шевелящейся массы и поволокла по земле, зажатую в зубах длинную кость с ошметками мяса, — у кого подберезовичек, у того и праздничек. Еще две дворняжки выскочили на газон, сражаясь за кость меньшего размера, чем у собачонки.

Вот один за другим нырнули в колодец бобры…

Упершись руками в подоконник, Кыля наблюдал, как живой шевелящийся, изрыгающий отвратные звуки комок, постепенно рассасывается. Задней мыслью он понимал, что это не сон — слишком долго все продолжалось, слишком много подробностей, деталей, которые не могли присниться. Последней такой деталюшечкой, которую увидел Кыля, прежде чем грохнуться в обморок, стала голова жены таксиста с выклеванными глазами, откушенными ушами и носом, из открытого рта которой выбирается огромная крыса…

— Мяу!

Николай Колчин открыл глаза. Понял, что валяется на полу своей кухни. Не без труда поднялся на ноги, посмотрел вокруг — все в порядке. На столе — бутылка с остатками водки. Выпил ее из горлышка. Закусывать не стал.

С улицы тянуло осенью, но с каким-то непривычным привкусом. Кыля выглянул в окно. Асфальт перед подъездом был мокрым и красно-бурым, и над ним с гудением кружили тысячи мух. Сухой и не окрашенной в красное осталась крышка канализационного колодца. На ней сидел кот Барсик и умывался.

Завтра, с утра пораньше, Николай Колчин собирался вместе со своим лучшим другом Лёхой Леонидычем ехать на электричке в звенигородские леса — за опятами…

Content

Евгений Константинов
Нежелательные встречи, или Барбусы обожают тараканов (сборник)

Живцы

Плавающий букет кремовых роз

Платник

Налимья погодка

Случай на рыбалке

Рыбаки ловили рыбу…

Барбусы обожают тараканов

Царевич Павел

Ночь

Утро

Ночь

Утро

Ночь

День

Ночь

Утро

Ночь

Кнопка

Великая мечта Грибо

Вложения в мысли с невероятными последствиями

Витуля

Одно сокровенное желание

Лодочница

Пока не перевёрнут треугольник

Нежелательная встреча

Тайна Медвежьего черепа

Моя любимая Йордань

Правильное будущее

Последние секунды

Зверинец