Владислав Шурыгин

Зенитная цитадель. «Не тронь меня!»

БАСТИОН НА ЯКОРЯХ

Прошло несколько лет после войны, и однажды, днем будничным и неприметным, в Северную бухту Севастополя буксиры ввели странное сооружение — подобие большой железной коробки.

Караван следовал мимо стоявших под парами серых громад крейсеров и невольно приковывал к себе внимание. С бортов кораблей, замедлив дела, смотрели моряки. Братва в белых брезентовых робах, круглолицая, дотошная.

— Что за штуковина, ребята? Вроде бы как корабль, а ни кормы, ни носа…

— Гляди-ка — зенитки! Одна, две… четыре! Семидесятишестимиллиметровки! И прожектор в углу, разбитый… Странная посудина…

— Сам ты «посудина»! Смотри!

Борта скользившей мимо железной коробки несли на себе черные подпалины — следы былого огня и дыма, доверяясь поводырям-буксирам, слепо глядели на свет выбитыми глазницами иллюминаторов…

Разговоры сами собой смолкли. И не воевавшим стало очевидно, что железная коробка честно прожила свой флотский век. Бывалые офицеры и старшины ее тут же узнали:

— Это плавбатарея! Знаменитая «Не тронь меня!».

— Легенда, а не корабль… Рассказать — не поверишь…

И тут же, сначала на одном, затем на другом, и так на всех кораблях, были отданы команды внимания и памяти. Над бухтой протяжно зазвучали гудки, матросы замерли по команде «смирно», офицеры взяли под козырек, приветствуя проходившую мимо плавбатарею…

* * *

Годы отодвигают от нас прошлое. Память соединяет нас с ним.

Плавбатарея… Что знаем мы о ней? Чем заслужила она столь долгую и прочную память?

…В этой книге нет вымышленных имен и ситуаций. Автор лишь неспешно и добросовестно прошел по следам минувшего.

ТРЕТЬЯ ЖИЗНЬ

ХРОНИКА

«В течение ночи 6 июля продолжались упорные бои на островском, полоцком, борисовском и новоград-волынском направлениях и бессарабском участке фронта.

На остальных направлениях и участках фронта происходили бои местного значения, ночные поиски разведчиков».

Утреннее сообщение Совинформбюро 6 июля 1941 года.

…и казалась она мирной, вечной, панорама летнего Севастополя: полуденное выцветшее небо, жаркое высокое солнце; полуподкова Константиновского равелина, отгородившая от зеленого моря лазурную Северную бухту; раскинувшийся на холмах — всегда, сколько он есть — белокаменный город. Люди на улицах, багряные цветы на Приморском бульваре.

Жизнь не спешила менять декорации. Словно и не было войны. А между тем она уже шла.

Две недели под черными рупорами собирались молчаливые люди, и железный голос диктора вещал о сданных населенных пунктах, об упорных кровопролитных боях на всех участках фронта. Все чаще с наступлением темноты фашистские самолеты зловеще гудели над городом.

Весть о каждой упавшей в Севастополе бомбе передавалась как нечто чрезвычайное и в то же время как бы не имеющее никакого отношения к жизни города и его людей.

Сочетание привычного, мирного, с новым, тревожным, еще не укладывалось, не уживалось в сознании. Лишь одно виделось и воспринималось контрастно — флот. Он работал. Уходили в дозор и возвращались корабли. Многочисленные посты наблюдения и связи немедленно докладывали о появлявшихся самолетах противника, о координатах падения бомб и мин. Чуть свет водную гладь распахивали тральщики, пытаясь найти и подорвать сброшенные с неба магнитные, еще не известные нашим минерам «сюрпризы».

Ранним июньским утром к старому затону, где ржавели корпуса списанных на переплавку кораблей, спешил Бутаков — рослый моряк с нашивками капитана 2-го ранга.

Он выглядел бы куда моложе своих сорока семи лет, если бы не густая черная борода, прибавлявшая к истинному возрасту добрых пять лет…

Моряк хорошо ориентировался в печальном многообразии отживших свой век кораблей. По тонким обводам корпуса узнавал некогда бойкий миноносец… По толщине изгрызенного автогеном борта определял останки давно разобранного на металл дредноута… В щербатом, точно изъеденном оспой, тупоносом титане признавал пароход, поднятый ЭПРОНом с морского дна…

Моряк остановился возле притопленной громады — сооружения без кормы и без носа, некоего подобия громадного железного ящика. Задрав голову так, что обнажилась незагорелая кадыкастая шея, сощурясь, осматривал борта странного сооружения высотою с шестиэтажный дом…

Бутаков знал размеры интересующего его объекта: пятнадцать метров в высоту, пятьдесят в длину, тридцать в ширину. Впрочем, что считать длиной, а что шириной — если так называемые були были как раз у меньших сторон квадрата… И если все это было тридцатиметровой «вырезкой» из огромной части — длины будущего корабля, то какой должна быть ширина его палубы? Сорок семь метров?!

У самых больших линейных кораблей, строившихся в стране, такой широкой палубы не было…

В 1941 году составляло государственную тайну то, что сразу на всех крупнейших судостроительных заводах была произведена закладка и началось строительство линейных кораблей нового проекта, каждый из которых имел длину 269,4, ширину — 38,9, высоту борта 10,4 метра. Вооружение — 3 трехорудийных башни с орудиями калибра 406 мм, 6 двухорудийных башен со 152-мм орудиями, 4 двухорудийных башни с орудиями 100 мм). На Балтийском заводе в июле 1938 года был заложен и строился линкор «Советский Союз», в Николаеве, на Заводе имени А. Марти в октябре 1938 года заложен и строился линкор «Советская Украина», в Молотовске, на северном машиностроительном предприятии за год до начала войны заложили линкор «Советская Белоруссия»…

Что касается громадной стальной «коробки», которая интересовала пришедшего к затону Бутакова, то история ее, возможно, и не относилась к уже стоявшему на стапелях и строившемуся в Николаеве линкору, а скорее к какому-то другому, почему-то не реализованному, проекту…

Железная «коробка» была опытным отсеком линейного корабля-монстра, его средней частью-цитаделью. В первой жизни испытывали, как поведет она себя в качку и в определенных аварийных ситуациях. Вторая ее жизнь свелась к испытаниям на живучесть. На ней испробовали действие торпед. Топили — не утопили. До снарядов дело не дошло. Снаряды приберегли для боевых дел, а плавучую мишень отбуксировали в корабельный затон, где и ржавела она, никому не нужная, вроде бы отжившая свой недолгий век…

Ах, люди, люди… Как любят они все новое, молодое, сильное. Как несправедливо порой спешат избавиться от того, что в силу времени либо других каких-то причин и обстоятельств стало вдруг невыгодно отличаться от этого нового, молодого. Если б только на корабли переносили они свою поспешность… Если бы только на корабли…

Через торпедную пробоину капитан 2-го ранга легко проник внутрь «коробки». Достал из саквояжа фонарик и, высвечивая им, долго ходил по пустым и гулким палубам, лазил по шатким ненадежным трапам, что-то прикидывал, высчитывал… Снова прошел в отсек, где зияла торпедная пробоина. В отсеке, словно в гроте, ритмично и звонко плескалась вода. Отраженные ею блики ложились на лицо моряка, дрожали и качались на стальных клепаных переборках…

Прислонившись к прохладной броне, Бутаков думал…

Идея переоборудования стального корпуса недостроенного линкора в плавучую зенитную батарею родилась в начале войны. В штабе флота зашел разговор о противовоздушной обороне кораблей и сухопутных объектов флота. Один командир флотской ПВО рассуждал вслух:

«Немецкие самолеты базируются на румынских аэродромах и потому летят к нам кратчайшим путем со стороны моря. Всегда со стороны моря. Так? На ложные обходы и маневры у них просто не хватит горючего. Ну и плюс ко всему фашистское нахальство, привычка переть напролом… Вот бы и встречать их в море, на сравнительно ближних подходах к Севастополю, чтобы у них уже не было возможности уклониться, обойти стороной встречающие их наши корабли».

Командир помоложе, но старше званием возражал: «Встречать кораблями?! Их зенитными средствами? Что вы, да об этом не может быть и речи! Противник только и ждет, чтобы вы вывели в дозор боевые корабли. Он бросит на них авиацию, подлодки, и попробуй тогда отбейся, отрази все это!» — «У немцев, по всем данным, пока что нет подводных сил на нашем театре военных действий. Авиация тоже большими массами не ходит… Впрочем, насчет кораблей вы, пожалуй, правы… Но делать что-то надо. Стянуть максимум зенитных средств к побережью… Жаль, что нет перед Севастополем острова вроде Котлина, на котором стоит Кронштадт…»

Этой фразой командир, сам того не подозревая, задел за живое присутствовавшего при разговоре Бутакова. И у него, в прошлом балтийца, возникла мысль о железном острове, расположенном впереди основных сил… А что, если … рукотворный железный остров?.. Поставленный на якоря корпус какого-то бывшего корабля? Плавучая батарея. История Российского флота знала такие примеры… Была в прошлом столетии на Балтийском флоте плавучая броненосная батарея «Не тронь меня!». Шестнадцать 203-миллиметровых орудий, обслуживаемых четырьмя сотнями моряков… Той батарее не суждено было прославиться в боях — хотя предназначалась она для борьбы с надводными силами противника… Тогда еще не требовалось охранять небо. Что же касается названия плавбатареи «Не тронь меня!» — она как бы грозно предупреждала «Берегись! Бойся меня!»

В данном же случае плавучий объект должен был противостоять вражеской авиации. На нем можно установить две батареи зенитных орудий, плюс счетверенные пулеметы — и такая огневая завеса наверняка будет преградой на пути вражеских самолетов, будет как минимум сбивать их с боевого курса.

Бутаков изложил свою идею на бумаге, подал подробную докладную на имя командующего Черноморским флотом. Командующий идею о создании плавбатареи одобрил и в свою очередь запросил разрешение на ее создание у Москвы.

С началом войны, когда немецкие летчики стали бомбить Севастополь, идея о строительстве плавбатареи вышла на видимый план. Иное дело — из чего ее построить и за какой срок?

Почему именно Бутаков взялся за подбор объекта для создания плавбатареи? Ответ на этот вопрос надо искать скорее всего в неугомонности и пытливости Григория Александровича, в семейных традициях Бутаковых…

Шесть поколений Бутаковых служило на русском флоте. Среди них были прославленные адмиралы и офицеры, командиры линейных кораблей и эскадр, мореходы-исследователи, строители русского броненосного флота… Видимо, от дедов и прадедов своих унаследовал Григорий Александрович беспокойный и пытливый характер.

Его судьба, судьба потомка прославленного морского рода, складывалась трудно. Октябрьскую революцию встретил на Балтике. Двадцатичетырехлетний офицер не сразу постиг смысл происходящих событий и какое-то время пребывал в растерянности и бездействии. Немало офицеров — сослуживцев Бутакова революцию и ее главный принцип: «Кто был ничем, тот станет всем!» не приняли. Далеко не каждый флотский офицер был готов делиться тем, что он заслужил кровью своей и предков. Далеко не каждый мог спокойно воспринять приказ № 1 о снятии погон, о равных правах с матросами, невольно сопутствующие этому расхлябанность, а то и анархию… Зачем им было заново стремиться стать «всем», если все это они имели? А становиться «никем», право, не хотелось… Наверное, надо было очень любить свое прошлое, чтобы не принять новое, настоящее. Они ушли за рубеж, в эмиграцию. Вместе с некоторыми боевыми кораблями. Они ничего не умели, кроме того, чтобы служить Отечеству, защищать его от иноземцев. А Отечество они вынужденно, но и добровольно потеряли. Кому они стали нужны? Григорий Бутаков тоже стоял перед трудным выбором. Он любил корабли и флотскую службу. Никакой другой профессии, кроме флотской, не имел. Чем зарабатывать на хлеб? Быть нищим и чужим за рубежом или делать свое привычное дело, зарабатывать на себя и на семью в новой, Советской, России? Трудно, очень трудно, но убедил себя — выбрал новую, во многом непонятную еще Россию и ее военный флот.

В 1918 году участвовал в знаменитом ледовом переходе кораблей из Гельсингфорса в Кронштадт. В июне — июле 1919-го корабль, на котором служил Бутаков, вел бой с английскими миноносцами и катерами. В одну из ночей этот корабль подорвался на мине и затонул. Из всего экипажа спаслось девятнадцать человек. В их числе Бутаков. Видно, судьба решила сохранить его для дальнейшей службы и новых испытаний.

Почти двадцать лет прослужил Бутаков на Красном военном флоте. Служил бы и дальше: возраст сорок два года — самый расцвет сил, но… в 1938 году на флоте проходила так называемая «чистка». Григория Бутакова «вычистили». Уволили по недоверию. Как бывшего царского офицера и дворянина… Только, видно, не все складывалось в Красном флоте умело и ладно без опытных военспецов, надо было хотя бы перенять у них профессиональный флотский опыт. Именно этим можно объяснить то, что в 1940-м Бутакова снова восстановили в кадрах… Зачислили в апреле, а в июне того же года — снова «чистка», и на сей раз уволили как выслужившего сроки действительной военной службы и «за невозможностью использования в связи с сокращением штатов…» Что делать? Пенсия так пенсия. Бутаков подумывал об устройстве на работу в Ленинградском морском порту. По-прежнему никакой иной профессии, кроме моряцкой, не имел… Пусть хоть в порту — все ближе к кораблям и к морю. Без них не мог.

Со дня увольнения едва прошел месяц, как очередная кадровая чехарда в Наркомате ВМФ — приказ такой-то, пункт такой-то отменить, снова зачислить краскома Григория Бутакова в кадры как опытного специалиста и назначить уполномоченным постоянной приемной комиссии кораблей.

Сначала не поверил. По привычке ждал — опять что-то напутали. Пришлют уточнение, приказ отменят и снова уволят… Ушел в себя, переживал. Одна была радость — сын Саша. Вымахал ростом с отца. Школу на «отлично» окончил. Мечтает стать моряком… (Он своего все же добьется, Саша. Но будет это несколько позднее. И звание командирское, флотское, заслужит…)

Медленно оттаивала душа. И неизвестно, оттаяла бы вообще, если б не новая работа. За казенной строкой «уполномоченный постоянной приемной комиссии» стояла сама жизнь, флот!

Бутаков входил в комиссию по приему новых боевых кораблей. Он радовался и удивлялся: флот получал великолепные подводные лодки, эсминцы и крейсеры. Кто бы мог подумать, что за такое короткое время молодое государство рабочих и крестьян создаст такую судостроительную промышленность!

Судьба точно вознаграждала Бутакова за все выпавшие на его долю испытания. Свою новую службу Григорий Александрович в кругу семьи шутливо именовал «именинами сердца». Так оно и было!

С мая 1941 года капитан 2-го ранга Бутаков стал старшим уполномоченным приемной комиссии и в том же месяце был направлен на Черноморский флот в распоряжение Военного совета флота. Постоянно бывал на Севастопольском морском заводе, хорошо знал «окрестности» и, в частности, большой затон, где ржавели списанные корабли. Там-то и приглядел он этот отсек…

Плавбатарея… Сколько часов просидел Григорий Александрович, обдумывая варианты ее создания и использования! Сколько раз вот так, как в этот, приходил он на железный отсек, вымерял, пересчитывал, прикидывал…

В докладной записке и чертежах к ней, поданной на имя командующего, им была изложена суть идеи, а аргументы и доводы, конечно, при нем. Он был готов к любым вопросам, любым возражениям. Скажем, к таким: «Батарею могут разбомбить!» — «Могут. Война есть война. Но при хорошем зенитном вооружении и отличной слаженности личного состава разбомбить зенитную батарею не так-то просто». Это корабль в море имеет возможность маневрировать, уклоняться от бомб, но и стрелять ему по самолетом на ходу сложнее. А неподвижность объекта — его же достоинство. Она влияет на меткость стрельбы». «Батарею может торпедировать и утопить подводная лодка противника!» Он бы возразил: «Место стоянки плавбатареи следует оградить противоторпедными буйковыми сетями, установить на батарее два 130-миллиметровых орудия с боезапасом противолодочных, «ныряющих», снарядов, и тогда плавбатарея станет опасной не только для самолетов противника, но и для его подводных лодок! В конце концов, место стоянки можно выбрать с расчетом, чтобы не только плавбатарея прикрывала береговые объекты, подступы к нему, но чтобы и саму ее прикрывали и поддерживали наша авиация и береговые зенитные батареи. Словом, чтобы действовала она в системе противовоздушного заслона Севастополя».

…Бутаков поднялся на верхнюю палубу. Солнце успело прогреть броневые листы, и от них исходило тепло…

Рука привычно потянулась к карману, где лежало курево.

Пальцем прижал, утрамбовал табак. Попыхивая дымком, с удовольствием раскурил трубку.

Бутаков попытался представить в центре палубы боевую рубку, вдоль бортов зенитные орудия и автоматы, на лобном, «почетном», месте — трубу дальномера… А еще ладных, молодых, готовых к бою парней в черной флотской форме и касках. Трепещущий на ветру Военно-морской флаг…

Бутаков ясно представлял будущее «коробки» — плавбатареи, ее третью жизнь! Теперь все зависело от Москвы, от наркома Военно-морского флота. Быть плавбатарее или не быть…

Взглянул на часы. Пора! Жизнь, подобно разогнавшейся карусели, почти не давала возможности неспешно подумать, отойти от круговерти дел.

СЕРГЕЙ МОШЕНСКИЙ

Лук, проклятый лук! Слезы застилали глаза. Стараясь глядеть сквозь туманные щелочки, то и дело отворачиваясь, женщина продолжала мелко крошить ножом лук и… порезала палец.

Бросила нож, подняла руку к губам… На кухню зашел муж. Встревоженно спросил:

— Что случилось?

Все понял без слов. Взял за руки:

— Как же так, Верочка? Надо осторожнее… Секундочку, я принесу йод и бинт! Секундочку!

— Нет! Нет! Никакого йода! — запротестовала Вера. Кровь капала на голубую в цветочках клеенку стола. — Ты же знаешь, я терпеть не могу йод. Сергей! Сергей! Ты слышишь? Только бинт!

Он все равно принес пузырек с йодом. Зубами надорвал хрустящую плотную бумагу, достал бинт…

Порез был глубоким. На клеенке образовалась лужица крови…

Сергей слегка побледнел — Вера знала, он не выносил вида крови, — быстро сделал два тампона. Один прижал к ране, другой смочил йодом…

— Вера, надо потерпеть… Мало ли какие микробы на кухонном ноже! Ты должна чуточку потерпеть. Я быстро… — Он приложил тампон с йодом. Слезы бежали по ее щекам. Теперь уже не от лука — от боли, но она терпела. Забинтовывая палец, он приговаривал: — Верочка, ты просто героиня! Секундочку потерпи… Умница! Вот и все!

Он привлек жену к себе, ласково, как маленькую, погладил по голове, по волнистым каштановым волосам… Рука у Сергея Мошенского — крупная. Природа не обделила его — он был крепко скроен, высок, готов к любой физической работе.

Вера взглянула на мужа снизу вверх, глазами, полными слез:

— Я-то героиня, а ты? Испугался, точно сам поранился. Как же ты воевать будешь, Сережа? На войне ведь людей ранят и убивают…

От неожиданно сказанных слов умолкла. Испугалась. Война-то уже шла! И на ней погибали люди… По лицу Сергея пробежала тень.

— А знаешь, ты ведь права… Надо перестраиваться, перевоспитывать себя, чтобы не растеряться, если вдруг рядом упадет товарищ, если рядом будет кровь…

— Что ты, Сережа! Что ты! — встревожилась она. Провела по лицу мужа ладонями. — Я не то сказала. Я глупость сказала. Никто рядом с тобой убит и ранен не будет. Все будет хорошо. На твоем линкоре, ты сам говорил, броня толстая. Ее снаряд не пробьет. Да?

— Да. Но насчет крови ты права… Все эти годы, как всякий военный, я готовил себя к войне, но, очевидно, есть на войне такие вещи, подготовиться к которым заранее невозможно… Кровь, раны, увечья, гибель боевых друзей… Однако надо себя обязательно перестроить, заставить стать настоящим бойцом. Вот такая теперь задача. Трудная задача, Верочка…

— Да, но, я уверена, ты сумеешь. Я увижу. Я уже вижу, Сережа. Но пусть все пули и бомбы пролетят мимо тебя. Моя любовь спасет тебя.

Он привлек жену к себе:

— Не совсем так, Верочка… Прежде всего я должен спасти, защитить нашу любовь. Защитить тебя и нашего будущего сына.

— Сына? Ты так уверен? А если дочь?

— Я буду любить ее, как люблю тебя.

— Значит, твоя любовь разделится между нами поровну и, следовательно, по законам простейшей арифметики, лично для меня уменьшится вдвое?

Он улыбнулся. Большой, добрый и такой домашний — в белой трикотажной майке, в сатиновых спортивных шароварах и кожаных тапочках на босу ногу…

Глядел в лицо жены, видел капризный изгиб уголков губ, почти детский каприз-обиду. Скоро Вере рожать, но беременность ничуть не изменила ее лицо. Напротив, оно стало нежнее и белее, а губы, подобно зрелой вишне, налились тугим ярким соком.

«Девчонка. Большая капризная девчонка… Боится, что я стану любить ее меньше… Разве чувства человеческие поддаются арифметическим подсчетам?»

Этот разговор любящих друг друга людей, неповторимый и в то же время обычный, как шелест листвы, как спокойное мерцание звезд, как ритм морского прибоя, происходил в крохотной кухоньке дома на Пироговке, в затемненном Севастополе.

И люди эти, как и тысячи тысяч других, пока еще были рядом, жили своими делами-заботами, пока еще не прервали связь с обыденным, привычным, но уже… ушедшим, довоенным временем…

Две недели назад Сергей и Вера жили в Ленинграде, где старший лейтенант Мошенский учился на курсах усовершенствования комсостава. То был самый счастливый год их жизни, потому что прожили они его не разлучаясь. Днем Сергей находился на службе, ездил на Охту, где размещались курсы. По вечерам (как несвойственно это службе военного моряка!) приходил домой. Какое счастье! Сначала, после долгой корабельной жизни, он не мог привыкнуть к столь роскошной, размеренной жизни. Не знал, как лучше распорядиться свободным временем, просыпался в четыре ночи или, напротив, вдруг не мог долго уснуть. Шутил: «Ну вот, вроде бы как подвахтенный… Может, ты мне какую ночную работенку найдешь?»

Со службы приезжал всегда в одно и то же время. По нему можно было проверять часы…

Сергей входил, заполняя собою маленький коридорчик, торжественно и мешковато вручал жене цветы или конфеты, а не было их — легко приподнимал, точно маленькую, целовал. Она вырывалась, смеясь, говорила: «Господи, теснотища-то какая! Ты прямо как медведь в берлоге, и ручищи большие, неосторожные!»

Сергей всегда, стоило ему сказать о его неловкости, еще более старался угодить, сделать жене приятное. Добродушно посмеивался: «Ничего, Верунчик, заработаем когда-нибудь отдельную квартиру, и коридор в ней будет просторный, большой!» — «Для тебя никогда ни один коридор не будет просторным!» — шутила она, а он улыбался, тая в себе мысль: «Да здесь, в Ленинграде — бывшем Петербурге, просторных домов сколько угодно. Только квартиры и комнаты в таких домах флотским старшим лейтенантам не дают…

Каждый выходной день они планировали. Спорили, куда пойти. Он великодушно уступал ей: «Хорошо, давай сходим еще раз в музей. На Кировские острова съездим в следующее воскресенье. Только погода, сама видишь, неустойчивая: сегодня солнце, а в следующее воскресенье может пойти дождь».

Шли в Русский музей. Пристраивались к какой-нибудь группе экскурсантов: так можно было больше узнать интересного. Сергей Мошенский любил живопись. Он хорошо рисовал цветными карандашами и акварелью. И там, в музее, стоя возле какого-нибудь известного полотна, шепотом говорил жене:

— Красота! Ты только посмотри — какая красота! Когда-нибудь попробую рисовать маслом…

Она, тоже шепотом, поправляла его:

— Художники не рисуют, а пишут!

— А я буду рисовать… — шутливо упрямился он. — Людей-то я рисовать не умею, а природа у меня получается.

— И выставят твою картину рядом с этой! — подзуживала Вера мужа, кивая на картину «Ночь над Днепром».

— Точно. Только мою внизу, на полу, поставят!» — дурачился он, и находившиеся рядом экскурсанты-одиночки строго косились, как бы говоря: «И зачем пришли музей? Сидели бы себе на скамейке возле дома!

Они не могли молча созерцать прекрасное. Им непременно надо было обменяться мнениями, чувствами.

В белые ночи они любили бродить по набережной Невы. Сергей восхищался величием и красотой мостов, способностью их возноситься над берегами реки: «Непостижимо, Верочка! В старину, при той технике, создать такое… И строили-то русские мужики-умельцы… Проект останется проектом, если не приложить к нему труд многих простых людей».

На Кировских островах Веру восхищала природа, а Сергей то и дело предостерегал ее: «Осторожно! Я — первый, иди за мной!» Он ненавидел змей. Просто физически не мог терпеть, а их на острове хватало… В одну из поездок он убил палкой двух гадюк и сказал полушутя-полусерьезно: «Сюда я больше не ездок!»

По выходным старался сам готовить обед или ужин. На возражения жены категорически отвечал: «Нет, Вера, ты устала. Я все сделаю сам, и ничего со мною не случится!» Тут он был тверд, не уступал.

Сергею Мошенскому шел двадцать седьмой год.

На годичные курсы усовершенствования комсостава ВМФ он был откомандирован из Севастополя, с линкора «Парижская коммуна», на котором несколько лет служил командиром первой башни главного калибра. Для борьбы со скоростными военными самолетами противника флоту срочно требовались специалисты противовоздушной обороны. Мошенский переучивался на командира-зенитчика, осваивал отечественные противосамолетные орудия и автоматы, способы управления корабельным зенитным огнем. Он успешно сдал экзамены и готовился к отъезду в Севастополь…

22 июня Сергей и Вера пошли в центр города, на Невский, и там, при выходе из магазина, услышали сообщение о начале войны. По радио выступал В. М. Молотов.

— Опять эти немцы… — только и сказал Сергей. Таким замкнутым, сосредоточенным Вера его еще не видела. Он проводил ее до дома, где они жили, и заспешил в часть…

В Севастополь приехали в конце июня. В штабе флота старший лейтенант Сергей Яковлевич Мошенский получил назначение на должность флагманского специалиста зенитной артиллерии флота с постоянным местопребыванием на линкоре «Парижская коммуна». Назначением Сергей был доволен, особенно тем, что и в новой должности оставался он служить на своем линкоре.

Он торопливо входил в курс дела, но в самый разгар приема должности ему сказали, чтобы к 9.00 следующего дня быть в штабе ПВО ЧФ.

…Будильник на столике оттикивал секунды тихого и зыбкого счастья.

— Сережа, зачем тебя вызвали в штаб?

— He знаю. Мысли начальства неисповедимы… Что-нибудь по моей новой должности. Я же теперь зенитчик.

Не сам вызов в штаб — вызов для него, человека военного, был делом вполне закономерным, — а совсем другое, не укладывавшееся в рамки военной логики, беспокоило его. Почему командир разрешил ему сойти на берег? Немцы могли налететь на город, и он, Мошенский, казалось бы, обязан постоянно находиться на линкоре, а его, точно в мирные времена, отпускают домой да еще с каким-то непонятным раздражением обрезают: «Вам, кажется, ясно сказано, чтобы к 9.00 быть без опозданий в штабе ПВО флота у полковника Жилина. Всё».

Мошенский терялся в догадках. Интуитивно возникало в нем ощущение предстоящих скорых изменений; примерно такие же чувства испытывал он, когда его направляли в Ленинград на годичные курсы. (Вроде бы еще командир башни главного калибра, по документам, по должности, а на деле не принадлежал уже ни башне главного калибра, ни кораблю…) Так и сейчас. Отпустили на берег, точно не своего… Непонятно…

— Сережа, слышишь, гудит? Самолет!

Приподняв голову, Вера прислушалась. Далекий ночной гул наплывал сквозь открытое окно. Вера встала с постели, подошла к окну.

— Сережа! Смотри!

По небу шарили огромные голубые лучи прожекторов.

— Красиво и жутко… — Вера зябко повела плечами. Мошенский рывком поднялся, подошел к ней. Ветер с моря растрепал волосы жены, прижал к ее телу тонкую ночную рубашку, и оттого казалась она беспомощной и маленькой.

— А ты не смотри, и не будет страшно! — Он решительно закрыл перечеркнутые бумажными полосами створки окна. — Отдыхай. Тебе надо хорошенько отдыхать, набираться сил.

— А вдруг самолет, который сейчас гудит, долетит до нашего дома…

— Не бойся, не долетит. Поднимутся наши «ястребки», откроет огонь зенитная артиллерия. Слышишь? Наши стреляют. Я же сказал. Ты лежи, я посмотрю.

…Он стоял возле окна, наблюдая за ночной стрельбой зенитчиков. Думал о своем корабле, Может, сейчас зенитчики «Парижской коммуны» стреляют: где-то в той стороне колышутся голубые лучи прожекторов…

Прожектора сошлись на крошечном серебряном крестике самолета, и в небе вокруг него и в самих лучах мигали, плясали искры разрывов… «Хорошо бьют, — подумал Мошенский и с замиранием сердца ждал: — Сейчас попадут, сейчас…» Но фашистскому летчику везло: сопровождаемый миганием близких разрывов, он уходил в сторону моря, и вот уже бледные концы прожекторных лучей перестали высвечивать его…

— Вера! — тихо позвал Мошенский.

Жена не отзывалась. Она уже спала. Едва он лег рядом, сонно пристроила голову на его руке. Она любила спать на его руке…

Мошенский думал об улетевшем фашистском самолете. Да, немец не прошел. Не пролетел. Но ведь он был один. И скорее всего ночной разведчик или самолет-минер, несший магнитные мины с парашютами…

«А если они налетят сотней самолетов? Прикроем ли город, защитим ли жителей? Ведь каждая упавшая на город бомба может унести чью-то жизнь…»

Он знал возможности современной авиации и зенитной артиллерии, был знаком с теорией вероятности и потому понимал, что при массированном воздушном налете защитить одновременно флот, береговые объекты, порт, город вряд ли удастся. А значит, бомбы могут упасть на Севастополь…

«Гады! Подлые, лживые гады! Ведь подписали с нашей страной «Пакт о ненападении». Теперь понятно для чего. Чтобы ударить неожиданно, чтобы застать врасплох!» Интуитивно он никогда не верил немцам. Во всяком случае, теперь так казалось. Как мало в жизни Сергея было счастливых дней!.. А теперь за свое будущее счастье надо сражаться. Ему стало неуютно, неловко от того, что он в эту ночь находится дома, а не на корабле. Ведь его товарищи не спят, воюют. Если бы не приказ быть утром в штабе флота, он был бы на своем корабле. И все же, все же, какое-то чувство, интуиция подсказывали, что завтра должно будет случиться, произойти в его жизни что-то новое, неожиданное, и корабль, его линкор, ощущался уже как не его, уже как пройденный этап в его флотской жизни…

Не зная, не догадываясь обо всем, что ждет их уже завтра, спит на его руке единственная в его жизни женщина, его любовь…

Их знакомство произошло как-то незаметно, во всяком случае, для Веры Поясовой. В 1934 году она окончила курсы электриков при Днепропетровском алюминиевом заводе и в июле была назначена, не по специальности, в глиноземный цех. В первый день пришла на завод раньше других — электромастерская была еще закрыта. Стояла на солнышке возле железных дверей и обтягивала на себе непомерно большую и грубую куртку спецодежды. Мимо проходил какой-то парень. Остановился, поинтересовался, кого ждет девочка.

Вера подчеркнуто независимо ответила: «Жду начальника цеха». Она действительно должна была представиться ему. И уж никак не могла предположить, что худенький высокий парень, остановившийся возле нее в то утро, станет ее суженым!

Вере Поясовой только-только исполнилось пятнадцать лет, но выглядела она на семнадцать. Сергею Мошенскому в то лето было девятнадцать. Какое-то время она не замечала его, хотя он часто приходил к ним в мастерскую, получал материалы, беседовал с начальником, который, как позже Вера узнала, был его другом.

Никогда не интересовалась, кто он, этот худощавый парень, почему так часто приходит. Да и сам Сергей еще не мог признаться себе, почему зачастил в электромастерскую, чем привлекла его черненькая большеглазая девчонка…

Однажды ее послали на силовую подстанцию, начальником которой был он, Сергей Мошенский. Сергей почему-то очень обрадовался и даже растерялся, когда она появилась в его «владениях».

Девчонка сказала, зачем ее прислали, и он засуетился, заторопился. Когда вернулся, неся нужные ей детали, заметил, что она рассматривает энергооборудование. Увлеклась, не замечает его…

— Что, интересно? — спросил Сергей.

— Очень. — И призналась, что окончила курсы электриков, но работать по специальности пока еще не удается.

— А хотели бы работать здесь?

— Еще бы! — только и ответила Вера.

Прошло полгода. Освободилась должность дежурного электрика. Веру перевели на подстанцию. Они стали работать вместе. Она называла его по имени-отчеству — тем более теперь Сергей Мошенский стал ее непосредственным начальником.

Сергей хорошо, до проводка, знал энергооборудование подстанции, в свое время он участвовал в ее строительстве и монтаже. Неудивительно, что любознательная девушка неплохо изучила свои обязанности и вскоре предстала перед квалификационной комиссией завода. Ей прибавили сразу два разряда. Был третий, стал пятый. Проработала еще полгода — получила шестой.

— Ну и темпы у вас, Вера! — искренне радовался Сергей. — Еще годок в таком темпе — и обгоните меня. Станете надо мной начальником.

Она задорно тряхнула косичками:

— А вы еще сомневаетесь?

Он по-прежнему оставался для нее очень взрослым человеком, Сергеем Яковлевичем, как казалась такой взрослой и двадцатилетняя Раиса Васильевна — начальник электромастерской. Однажды Вера узнала, что Раиса Васильевна выходит замуж. (У людей помимо работы и участия в комсомоле есть еще и личная, никому не ведомая жизнь!)

Неожиданностью было и то, что Раиса Васильевна пригласила ее на свою помолвку, и за столом рядом с Верой оказался Сергей Мошенский. Помимо родителей молодых за столом собрались все свои — комсомольцы завода. Было весело, пели, танцевали.

Вера не танцевала. Сергей, возможно, почувствовал, что она стесняется, стоял рядом, возле окна. Сказал, стараясь скрыть волнение: «Вера, у меня есть два билета на спектакль «Коварство и любовь». Пойдемте завтра в театр?» Согласилась.

На следующий вечер, в театре, она сгорала от стыда, и, пока в зале не погас свет, ей казалось, что все обращают на нее внимание, все смотрят на нее и Сергея Яковлевича.

Сергей же был доволен и счастлив. Он потом признавался, что она там, в театре, напоминала ему необычную редкостную бабочку, сидящую у него на ладони, и что он боялся, чтобы ее не вспугнуть, сделать резкое движение, сказать лишнее слово.

После спектакля она не разрешила себя проводить, заспешила домой по темной безлюдной улице. Он, конечно, последовал за ней. Шел на почтительном расстоянии. Ей же казалось, что ее преследуют хулиганы. Бежала что есть духу… Он потом смеялся: «Хорошо бегаешь, Вера. Пора на нормы ГТО сдавать». И услышал в ответ: «А я на них уже сдала. Хотите, завтра удостоверение принесу?» — «Верю, Вера!» — сказал так, и оба они искренне, весело засмеялись.

Минул еще год. Они продолжали встречаться, ходили в кино, в театр, беседовали о книгах, о жизни…

Ранней весной, едва проклюнулись на влажной, холодной еще земле первые цветы — подснежники, Сергей умудрился перед работой сходить за город и набрать крошечный букетик.

Первые цветы! Какая нежность, какая радость! Исподволь, незаметно, заполняла она Веру. Однако признаться себе в том, что между ними возникло большое чувство, она не могла. Считала все обычным — дружат, и не более. А что удивительного — такое было время, такой была молодежь тех годов!

Сергей же отчетливо сознавал, что все происходящее с ним — не просто уважение, привязанность, а нечто большее.

Как-то сидели они за городом, на нежной, по-весеннему яркой траве. Сидели, как не раз до этого — плечо возле плеча, но Вера почувствовала, что с Сергеем происходит что-то непонятное.

Обычно веселый, старавшийся избегать молчания (а может быть, боявшийся молчания!), он был задумчив и тих. Ей даже показалось, что он как-то странно, сдерживая себя, вздыхал. Коротко блеснули глаза из-под темных бровей, тронула губы недолгая, точно виноватая, улыбка, и по-прежнему молчит, покусывает травинку…

Может, у него горе? Может, что-то случилось, а она, бесчувственная, не догадывается спросить! Спросила.

Он повернулся к ней. Глаза наполнились нежностью. «Да, случилось. Я тебя люблю. Люблю, понимаешь, Верочка?» Вроде бы и вопрос, но он не ждал на него ответа. Порывисто привлек ее к себе, неловко, неумело поцеловал в губы.

Жаром полыхнуло ее лицо. Вскочила, убежала. Весь вечер проплакала. «Почему он вдруг так сразу, бесцеремонно?.. Я ведь даже и ответить ему ничего не успела… Мне рано еще любить. Да и с чего он взял, что именно его я должна буду любить! Скромник! Тихоня! Притворялся таким хорошим человеком».

На работе старалась избегать его взгляда, по возможности не разговаривать. Но он подошел сам:

— Не обижайся, пожалуйста, Верочка. Я отношусь к тебе очень серьезно. Постой секундочку! Дело в том, что я скоро уезжаю служить на флот.

— Счастливого пути! — с легким вызовом сказала она. А голос совсем не сердитый…

— И только? — грустно улыбнулся он.

— Желаю хорошей службы!

— Я бы хотел сегодня с тобою проститься… Приходи на наше место…

— Не хочу!

— Почему? Что случилось?

— Ничего не случилось.

— Может, я чем-то обидел тебя? Я готов просить прощения. Приходи, пожалуйста, и я за все извинюсь. Завтра последний вечер…

— Я не приду.

Он не знал, что и сказать. Он вообще не терпел категоричности. Считал, что все можно понять, простить, даже глупость, если в основе ее лежит искренность, любовь одного человека к другому…

— Мне кажется, ты пожалеешь… А, Вера? Не пожалеешь? Ну, как знаешь…

Уйти не мог. Уйти — значит расстаться с нею на год, а то и навсегда. Сказал:

— Ты разреши мне писать тебе?

На следующее утро, завидя его, пришедшего на подстанцию, девушка вроде невзначай оказалась с ним рядом.

— Здравствуй, Верочка! — приветливо поздоровался он. — Может… может, ты все же сегодня придешь?

Промолчала. Стараясь казаться веселым, он пошутил:

— Молчание — знак согласия. — Заметил — глаза ее светились нежностью.

Потом были его письма с флота… Долгие разлуки и редкие встречи. Непросто шли они к своему счастью. У них была своя, личная «арифметика» любви: семь лет знали друг друга, три последних года из них были мужем и женою, и всего лишь год, предвоенный год, прожили вместе, неразлучно. Тот, что в Ленинграде. Жить бы да жить, но начавшаяся война, точно жаркая стена огня лесного пожара, беспощадно надвигалась на все живое и цветущее. И гибнут люди, рушатся судьбы. Какой будет их судьба?

Сергей Мошенский верил в то, что немцев остановят, отрезвят, погонят вспять, но как скоро такое произойдет? Вот недавно окончилась война с Финляндией, в ее начале многим казалось, что будет она нетрудная и недолгая, та война… А оказалось… Впрочем, о той войне почему-то предпочитают не вспоминать вслух и не говорить даже на военных сборах. По-прежнему популярна песня «Если завтра война», ее слова: «Мы войны не хотим и врага разгромим малой кровью могучим ударом!»

…Спит на руке Сергея Мошенского женщина. Жена. Совсем скоро станет она матерью. Скоро… Но вместо радости ожидания скорого чуда — рождения ребенка — на душе у Мошенского тревожно. Холодной змеей вползал в жилище, в их маленькую комнатку чужой, зловещий гул летавшего в ночи самолета.

Сергей еще какое-то время прислушивался, не начнут ли стрельбу зенитки. Уже в который раз подумал: «Зачем меня вызывают в штаб ПВО?» Потом в памяти вспыхивали и гасли мысли о каких-то значительных мелочах, потом он забылся и уснул тихим глубоким сном.

«КВАДРАТ»

Столы стояли буквой «Т». Один — обычный, двухтумбовый, другой — почти во весь кабинет: за ним на совещании могли свободно помещаться человек двадцать пять — тридцать. Сейчас за большим столом сидел один Бутаков. Вице-адмирал Октябрьский, сцепив за спиною руки, стоял возле окна и глядел на море… Бутаков, касаясь бородою бумаги, торопливо читал столь долгожданный документ:

«…1. Начальнику ПВО флота полковнику Жилину сформировать отдельную плавающую батарею № 3 с содержанием по штату №… Основание: приказ НК ВМФ…

2. Начальнику тыла контр-адмиралу т. Заяц установить отдельную батарею № 3 на опытном отсеке линкора.

3. Начальникам УПП, ОРСУ[1] и командного отдела флота укомплектовать указанную батарею личным составом, а начальникам довольствующих отделов флота принять ее на все виды довольствия, согласно штату табеля и норм.

Срок окончания формирования — 15 июля 1941 г.

Командующий Черноморским флотом вице-адмирал Октябрьский Военный совет: член Военного совета дивизионный комиссар Кулаков, начальник штаба Черноморского флота контр-адмирал Елисеев».

Итак, плавбатарея будет! Бутаков уже слышал об этом в штабе. Теперь, прочтя приказ, Бутаков не мог сдержать довольной улыбки. Ощущал потребность высказать свою радость, но командующий стоял в прежней позе возле окна, и Бутаков выжидающе молчал…

Октябрьский смотрел на море. Он любил смотреть на море и теперь с легкой грустью подумал, что скоро, совсем скоро оно не всегда будет радовать душу: ему, как и всему штабу, согласно инструкциям военного времени, придется уйти в подземные помещения Южной бухты, на флагманский КП флота. Там уже находятся все основные службы…

— Прочли? — Октябрьский повернулся к Бутакову. — Сидите, сидите.

— Прочел, товарищ вице-адмирал.

— Довольны?

— Доволен, товарищ вице-адмирал.

Октябрьский сел за малый стол:

— Ну и какие выводы из всего прочитанного вы бы лично для себя сделали?

Бутаков не ждал такого вопроса. Пока что были только эмоции. Какие выводы мог сделать он? Что имеет в виду командующий? Может, пункт третий приказа об укомплектовании плавбатареи личным составом — командирами, старшинами, краснофлотцами?.. И прежде всего кандидатуру командира плавбатареи?

Бутакову на миг показалось, что как раз это неожиданное, невероятное, но столь давно и горячо желаемое им назначение — командовать боевым кораблем, людьми — имеет в виду Октябрьский. Почему бы не попытать счастья?

Бутаков встал; то, о чем собирался он просить, не полагалось говорить сидя. Стараясь скрыть волнение, сказал:

— Вывод для себя, товарищ командующий флотом, хотел бы сделать такой… Прошу поручить мне командование плавучей батареей. Доверие оправдаю.

В глубоко сидящих глазах Октябрьского вспыхнуло изумление. Не такого предложения ждал он от Бутакова. Улыбнулся. Коротко, недолго. Улыбаться адмирал не умел. Подбирая слова, сказал:

— Назначить вас командиром плавбатареи я, конечно, могу… Могу. Только судите сами… По наметкам, плавбатарея будет иметь полторы сотни личного состава и десятка полтора зенитных стволов. Выходит, корабль третьего ранга, так? Третьего ранга. Зачем же вам, старшему командиру, капитану второго ранга, идти на понижение, идти туда, где может командовать человек меньшего звания и меньшего жизненного опыта, чем вы? Какой резон?

— Но ведь война, товарищ вице-адмирал. Не до роста тут, не до должностей — главное, чтобы польза делу военному была максимальная. Об этом забочусь, но не о карьере. Вы же знаете, какой я «карьерист»…

— Ну, нет, Григорий Александрович, тут я с вами не согласен. Не согласен. На войну, на использование наших военных кадров мы должны смотреть с перспективной, государственной точки зрения. Здесь не только порывом душевным руководствоваться надо… Здесь без трезвого расчета не обойтись. Не обойтись…

Октябрьский вращал в пальцах карандаш. Развивал свою мысль. Не сразу, но довольно скоро «нащупал» он слабое звено в просьбе Бутакова: батарея будет зенитная, для борьбы с самолетами противника, а значит, служить на ней будут моряки-зенитчики и командиром ее непременно должен быть зенитчик.

— Не беспокойтесь. Без работы не останетесь. Найдем что-нибудь подходящее.

Бутаков вздохнул, и Октябрьский понял, что означал этот невольный вздох. Надоело человеку сегодня делать одно, завтра — другое, послезавтра — третье… Хотелось интересной постоянной работы.

— Давно пора вам, Григорий Александрович, стать капитаном первого ранга… В самое ближайшее время назначим вас на самостоятельный участок работы. А пока… Пока вот что…

Октябрьский стукнул тупым концом карандаша по столу, и стук этот — Бутаков знал — означал, что неофициальная часть разговора окончена и сейчас последует приказ.

— Поручаю вам взять под ваш личный контроль ход строительства и оснащение плавбатареи. Действуйте от моего имени. Строительство будет вести морзавод. Сегодня же свяжитесь с его директором Сургучевым. Ему указания относительно строительства уже даны. Через пятнадцать суток плавбатарея должна быть готова. — В голосе адмирала прозвучали твердые, категорические нотки.

Возможно ли за пятнадцать суток построить, оснастить, вооружить плавбатарею? Срок показался фантастически коротким, нереальным, но переспрашивать и тем более оспаривать приказ капитан 2-го ранга Бутаков не имел права. Он по-своему мудро решил сначала разобраться на месте в обстановке, войти в дело с головой, а затем уже, если будет необходимость, обращаться с вопросами и просьбами.

…Шагая по жаркому булыжнику улиц, наступая на скользившую впереди короткую собственную тень, Бутаков, казалось, не замечал прохожих. Механически отвечал на приветствия младших по воинскому званию, натренированными за годы службы глазами реагировал на равных себе и старших: рука сама собою взлетала к козырьку и, опустившись после приветствия, легко и естественно отмахивала в такт ходьбе.

На Графской пристани Бутаков долго ожидал рейсового катера. Щурясь от утреннего солнца, с удовольствием вдыхал йодистый морской воздух и не просто ощущал прилив сил, а вообще чувствовал себя вне возраста — так бывает с людьми, без остатка увлеченными любимым делом.

Катер не приходил, но хорошее настроение ничуть не портилось, было превосходным. Наконец-то и у него, Бутакова, есть настоящая, по душе работа!

Сам того не замечая, прохаживался по пристани, и стоявшие группкой молодые флотские командиры, тоже ожидавшие катер, с веселым любопытством, а кто-то и со свойственным молодости высокомерием уже поглядывали в сторону Бутакова: чудак кавторанг, разгулялся, точно на бульваре; видать, спец или инженер какой ведущий…

Бутаков не замечал никого, разве что время от времени бросал из-под густых бровей беглый взгляд на расплавившуюся в солнечных лучах бухту, которая могла бы показаться недвижной, застывшей в сонной утренней неге, если бы не постоянный, ни на минуту не затихающий плеск маслянисто-тяжелых волн.

Четкая тень Бутакова плавно скользила по каменным плитам. Солнце резко высвечивало античные колонны знаменитых портиков Графской пристани…

Графская пристань! Сколько видела она за свою долгую жизнь! Однако именно сейчас все прошлое ее Григорий Александрович Бутаков отождествлял со своим сегодняшним. Вспоминал, находил приятные уму и сердцу своему ассоциации, а то и своего рода добрые предзнаменования…

7 ноября 1853 года на Севастопольский рейд под восторженные крики тысячной толпы на берегу пришли корабли.

Русский трехмачтовый, двухтрубный пароход-фрегат «Владимир» — паруса на передней фок-мачте зарифлены, на реях по традиции застыли фигурки матросов в белых робах, в ответ на восторг севастопольцев был произведен холостой залп победы…

На буксире «Владимир» вел турецкий десятипушечный пароход «Перваз-Бахри»[2] — перебитые снасти, трубы, как решето, на мачте, выше турецкого флага, развевался русский флаг, на палубе уныло стояли пленные турки.

«Владимиром» командовал предок Бутакова — капитан-лейтенант Григорий Бутаков. Он одержал победу в первом в истории бою паровых кораблей. За храбрость и военное искусство Бутаков был произведен в капитаны второго ранга и награжден Георгием 4-й степени. Сам Павел Степанович Нахимов, растрогавшись, прикрепил к сюртуку пунцового от волнения Григория Бутакова белый эмалевый крестик, полученный за победу в Наваринском сражении: «Пока твой из столицы прибудет — носи мой-с!»

Затем была война с объединенными силами Англии, Франции, Турции. Осада Севастополя… Багровое зарево пожаров освещало бухту и колонны Графской пристани, ревела пушечная канонада, вражеские ядра рвались на бастионах и на этих ступенях… Среди тысяч защитников Севастополя были Бутаковы. И вот, как говорится, все возвращается на круги своя: не прошло и ста лет, как Севастополь снова стоит на пути очередных завоевателей. Собранный, суровый, готовый к борьбе. И снова настал черед Бутаковых.

Капитан 2-го ранга Бутаков, как когда-то предки его, готов постоять за страну, за честь родного флота. Севастополь уже вступил в дело. То ли еще будет! Ни одна война не обошла его стороною. Не завтра, так послезавтра немцы навалятся на него большими силами. Надо быть готовыми. Надо построить и ввести в строй зенитную плавбатарею. «Ввести в строй… А сроки? Какие немыслимые сроки!» Однако доверие командующего флотом, его спокойствие окрыляли, придавали уверенность. Если вице-адмирал Октябрьский верит в реальность сроков постройки плавбатареи — обязан верить и он! Поскорее войти в дело, установить очередность задач, разобраться, от кого что зависит, быть энергичным и жестким. Да, жестким, если требуется!

Думая так, Бутаков имел в виду свою «слабину» — постоянно сопутствующий ему некого рода командирский либерализм в отношении к подчиненным. Энергии, самоотдачи в работе ему всегда хватало, а вот жесткости, увы…

* * *

На морзаводе он сразу же увидел то, что хотел увидеть. Возле дока, осев на плаву и чуть накренившись на один из бортов, стоял линкоровский отсек. По нему, словно муравьи, уже лазали люди. Огромный железный корпус будущей плавбатареи гудел и стонал: кувалдами отбивалась ржавчина, выносился мусор, откачивалась грязная вода…

В проектно-конструкторском бюро Бутаков впервые услышал, что объект строительства — плавбатарею условно назвали «Квадратом». За кульманами и чертежными досками рождалось то, что должно было стать плавучей зенитной батареей. Рождалось, как и положено, в муках. Бутаков стал свидетелем жаркого спора главного инженера завода Кривчика и главного строителя плавбатареи Лозенко, где быть главному командному пункту: на верхней палубе или под палубой.

«Данные о воздушной обстановке будут поступать от радарной установки по радио, будут наноситься на планшет, а находиться сам планшет и люди, управляющие боем, должны в спокойной обстановке. Во всяком случае, укрытые от осколков. Это дело новое, и его, Феликс Иванович, надо понять», — напористо говорил Лозенко.

Кривчик, среднего роста брюнет, в белой рубашке с закатанными выше локтей рукавами, резко возражал: «Да вот стараюсь вас понять, но не могу! Какое управление по радио? Корабль, «Квадрат» этот, в море, за десяток миль, и его атакуют самолеты. Его атакуют, понимаете? Какое тут радио? Надо, товарищ Лозенко, все учесть, а не только то, что будет он стоять на своих якорях как наблюдательный пост и докладывать, куда и как идут немецкие самолеты. На войне сторонних наблюдателей нет! «Квадрат» будут бомбить, будут стараться потопить, а значит, самолеты врага будут летать над самим объектом. Какое ж тут радио?! Мы и от голоса, от команды не всегда еще четко вести бой умеем. Командный пункт должен сам все видеть, а значит, должен быть наверху».

Бутаков слушал, посасывал пустую трубку. Задумался. Действительно, кто же прав? Работать планшетистам на верхней палубе нельзя, а под палубой командир ничего не увидит… Бой с воздушным противником — особый бой.

В спор включились двое специалистов зенитных устройств. Точнее, они не спорили, а неторопливо, обстоятельно изложили суть, основы современных требований для корабельных пунктов противовоздушной обороны.

После недолгого обсуждения приняли решение: ГКП разместить под палубой и передать ему функции общего и главным образом контроля дальней воздушной обстановки, контроль проходящих мимо «Квадрата» целей, а в боевой рубке и на мостике иметь все необходимое для управления боем в ближнем бою, при непосредственной атаке «Квадрата» самолетами.

В КБ было душно. Задернутые светлые шторы спасали от прямых лучей южного солнца, но уж никак не спасали от духоты. Бутаков вытер шею и лицо платком. С удовлетворением подумал, что, судя по всему, никого из кораблестроителей торопить не придется и грозное имя адмирала Октябрьского останется в душе, как символ особого доверия к нему, Бутакову, и не больше. Торопить же Бутакову придется только себя. Чтобы не отстать, быть в курсе всех дел.

— Может, помощь моя в чем-то нужна, Феликс Иванович? — спросил Бутаков Кривчика.

— Помощь? Безусловно, товарищ Бутаков, нужна. Пометьте, пожалуйста, крайне необходим большой дальномер — у нас на складах его нет — раз. Нужна опорная броня для… — Кривчик стал загибать пальцы. Он бы загнул их, наверное, на обеих руках, но на счете «шесть» Бутаков остановил его:

— Стоп, стоп, Феликс Иванович! Не все сразу, только самое необходимое. Да и не все я могу… Лицо я, как вы знаете, неофициальное, хотя кое-какие полномочия от командующего имею. Постараюсь помочь. Похожу по тылам, побываю на артскладах, в учебный отряд загляну — у них хорошая техническая база…

На том и порешили. Бутаков постоял за спинами чертежников: на ватмане уже выявилась палуба, на ней — кружки, квадратики какие-то… «Что тут у вас?» — «База под стотридцатки». — «Сколько их будет?» — «Два орудия». — «А здесь зенитки?» — «Да, калибра 76 миллиметров». — «Четыре не мало?» «Больше — не получается — надо еще разместить четыре 37-миллиметровых автомата, счетверенные пулеметы, прожектор…» Бутаков удивленно повел головой — действительно, плотно. Такая зенитная силища на сравнительно небольшой площади…

Бутаков заспешил в штаб тыла.

На пирсе, возле дока, стояла в двухшереножном строю группа краснофлотцев, и молодой лейтенант что-то зачитывал им из блокнотика.

Бутаков еще раз с удовлетворением ощутил подспудную властную силу приказа командующего флотом. «Пошло дело! Морячки прибыли. Возможно, будущий экипаж…»

На следующий день, с утра, Бутаков направился на Корабельную сторону, в учебно-артиллерийский отряд.

Небо опрокинулось над городом и бухтой безоблачное, нежно-голубое. Оно еще не успело поблекнуть и выцвести от неумолимо усиливавшегося зноя: природа — точнейший механизм — уже запустила на небосвод солнце и постепенно увеличивала его высоту и накал…

Возле столба, на середине которого недавно укрепили черный раструб громкоговорителя, Бутаков остановился. Послушал последние известия — сводку Совинформбюро.

На Северном фронте наши войска успешно противостоят немецким и финским дивизиям, стремившимся с ходу захватить Мурманск. Наступление гитлеровцев на мурманском участке остановлено…

Под Смоленском идут тяжелые оборонительные бои…

Войска генерал-полковника Кузнецова отбивают атаки фашистских войск на перекопских позициях, прикрывают Крым с севера…

«Вот, сволочи, лезут… Когда же наконец их остановим?! Может, не успели еще наши главные силы развернуться? Пора бы…» Как всякий военный, Бутаков в меру своей осведомленности, в меру кругозора своего оценивал происходящие события и при этом исподволь все чаще ловил себя на мысли, будто лично он в какой-то мере был виноват в том, что на фронтах происходит отступление и что немцев никак не могут остановить и побить…

«Надо бы как-то активнее флоту включиться в боевую работу. Поменьше нести береговой дозор, побольше поддерживать наши войска… Ну, хотя бы на побережье, под Одессой…»

Понимал, что горячится. Знал ведь, что флот занят делом — готовится к решающим боям — и свое слово еще скажет. Знал, что три наших лидера еще в июне совершили артиллерийский набег на румынский порт Констанцу, подожгли его, но на минах подорвался и затонул один наш эсминец, другой получил повреждение… Так что горячиться, без надобности рисковать кораблями нельзя. А на сухопутье, в Белоруссию, на Украину, туда, где происходят сейчас решающие сражения, корабли не двинешь. Надо ждать и быть готовыми…

В учебном отряде Бутаков прошел по классам, но ничего подходящего для плавбатареи не приглядел. Во дворе же неожиданно для себя обнаружил большой броневой щит от морского орудия Е-13. Обрадовался: что может быть лучшей основой для боевой рубки? Приварить к ней броневые листы, удлинить — и рубка! Но как доставить драгоценную находку с высокой горы, по узеньким переулочкам, через широкую Северную бухту к месту стоянки отсека? Ведь надо организовать целую экспедицию. Понадобятся люди, кран, специальная автоплатформа, машина для буксировки. И мало ли еще что потребуется. Где все это найти?

С невеселыми мыслями вернулся Бутаков на тральщик, где в одной из кают он временно жил. После ужина решал поговорить с людьми, рассказать им о своей находке: авось сообща что-то и придумают. Встретился с моряками, потолковал о ближайшей задаче… Старшины поскребли затылки, задумались. Да, задачка… Потом поднялся старшина 1-й статьи Гуленко, рослый расторопный парень:

— Товарищ капитан второго ранга, знаю я этот щит. Мы, когда учились в отряде, в нем лопаты, голики, швабры хранили. Выделите мне десять матросов, и все сделаем.

Пояснять что-либо Гуленко не стал. Есть такие люди: пока дело не сделано, не решено — предпочитают помалкивать. Бутаков это знал и расспрашивать, что задумал старшина, не стал.

Пошел к командиру тральщика. Тот под ответственность Бутакова сразу назначил одиннадцать человек. «Учтите, Григорий Александрович, только на одни сутки. Своих дел — во!» — провел он ребром ладони по горлу.

На следующий день Гуленко с группой старшин и матросов направился на буксире на Корабельную сторону. Бутаков чувствовал себя неуютно, не удержался, спросил перед самым отъездом у Гуленко:

— Может, помощь моя нужна? Может, я нелишний?

На что старшина, хитровато щурясь, ответил:

— Вы для нас, конечно, нелишние… Однако будет лучше для дела, если мы все сами… Не беспокойтесь, товарищ капитал второго ранга, — флотский порядок будет!

Бутаков теребил бороду. Смотрите, мол, ребята… Пошел по своим делам — «выбивать» дальномеры и прочее корабельное оборудование, которое имел в виду главный инженер Кривчик.

Прошел день, прошла ночь. От Гуленко никаких известий не поступало: его группа на тральщик не возвращалась. Истекали сутки, и командир тральщика за утренним чаем многозначительно спросил Бутакова, едет ли он сегодня на Корабельную. Намек был ясен, как ясно и то, что командир тральщика был в высшей степени деликатным человеком. «Еду», — коротко ответил Бутаков.

«Что ж, попытка — не пытка, — успокаивал он себя. — Досадно только, что Гуленко так уверенно обещал и не выполнил. Практически он выключил меня из дела… Да и я хорош… И все же почему нет доклада хотя бы о неудаче?»

Катер шел по Северной бухте. Бутаков, нахмурившись, глядел на воду. Каково же было его изумление и радость, когда, рассеянно взглянув на встречный буксир, он заметил, что тот тащит за собой стотонный кран с орудийным щитом «в зубах»!

Бутаков сдернул с головы фуражку и, совсем как юный лейтенант, замахал ею встречному буксиру. Молодец Гуленко! Ай да молодец! Орлы, а не матросы! Вот уж действительно удалые головы, золотые руки! Стоявшие рядом с Бутаковым морские командиры и пассажиры катера недоумевали: чему так радуется капитан 2-го ранга?

…Едва окунулся Бутаков в дела-заботы по строительству плавбатареи, как вышел новый приказ: его назначили командиром дивизиона кораблей Новороссийской военно-морской базы. Назначение радовало и отчасти огорчало. Радовало тем, что наконец-то ему доверен самостоятельный боевой участок работы — корабли, люди. Огорчало, что Новороссийск по сравнению с Севастополем был более «тыловым» портом и уж, во всяком случае, от него до сражающейся Одессы, в которую из Севастополя регулярно ходили корабли, расстояние было куда большим. Да и сам Севастополь оставлять было жаль… Хотелось последние в Севастополе дни провести на морзаводе, а тут так некстати дали новое поручение, пришлось работать на кораблях ОВРа.

Бутаков уже знал, что на плавбатарею назначен какой-то командир-зенитчик с линкора «Парижская коммуна», и было совсем не безразлично, кому доверили плавбатарею. Ревнивое чувство узнать, кто он, командир плавбатареи, побуждало Григория Александровича искать встречи.

Закрученный делами и заботами строительства «Квадрата», Сергей Мошенский даже несколько растерялся, когда на палубе лицом к лицу столкнулся с капитаном 2-го ранга Бутаковым. С Бородою, как называли его на флоте.

Бутаков протянул руку, спросил, точно убеждаясь, что не ошибается:

— Командир плавбатареи?

— Командир плавбатареи старший лейтенант… — по-уставному спрессовал свое представление Мошенский.

Он сразу произвел хорошее впечатление на Бутакова. Рослый, крепкий, чувствовалось — кадровый командир. Серые, точно подведенные копотью и гарью, глаза внимательно смотрели на Бутакова из-под козырька фуражки: еще бы, Сергей Мошенский столько слышал о старейшей флотской династии, а главное — перед ним стоял автор идеи создания плавбатареи!

— Рад, очень рад! — крепко пожал руку командира плавбатареи Бутаков.

Они стояли на палубе «Квадрата», среди кабельных бухт, металлических балок и броневых листов, среди работающих и снующих людей. Бутаков, взяв Мошенского под локоть, пригласил спуститься на пирс: там шума меньше, можно будет спокойно поговорить.

Бутакову хотелось узнать о командире плавбатареи хотя бы главное. Откуда родом, сколько ему лет, какое училище окончил, где служил…

Оказалось, что Сергей Мошенский родом из Запорожья. Работал на заводе электриком. Окончил рабфак. Был призван на флот и как передовой комсомолец с законченным средним образованием направлен на двухгодичные курсы командного состава. Служил командиром первой башни главного калибра. Затем — курсы командиров-зенитчиков в Ленинграде…

— На Охте?! — Бутаков оживляется, глаза его лучатся добротой. Коренной ленинградец, столько лет прослуживший на Балтфлоте, он прекрасно знает Охту. Курсы, конечно, не то, что высшее военно-морское училище, но если учитывать опыт послуживших на кораблях командиров и уплотненный годичный курс обучения, то, пожалуй, это не так уж и мало.

Бутаков поинтересовался штатами плавбатареи, ее командным составом.

— Пятьдесят человек из запаса? А знаете, это неплохо. В запас уходят, как правило, специалисты опытные, здесь главное не то, что эти люди из запаса, а кто они и сколько времени в запасе пробыли… Во всяком случае, запасники в самый короткий срок будут половчее новобранцев из школы оружия.

Частые тревожные гудки звучат над морским заводом. Воздушная тревога. Бутаков и Мошенский посматривают на небо: вражеских самолетов не видно, однако пирс и верхняя палуба плавбатареи пустеют. Моряки укрываются на нижних палубах «Квадрата».

— Ничего, — набивая табаком трубку, говорит Бутаков, — вот скоро поставят вам зенитки, и тогда встретите их активным огнем. А вот и немцы!

Со стороны моря, высоко в небе, показалась тройка маленьких голубых крестиков — вражеские бомбардировщики.

По пирсу, прямо на Бутакова и Мошенского, идут, не замечая их, два матроса. На плечах у них деревянный брус.

— Товарищи краснофлотцы! Вы что, не слышали сигнала воздушной тревоги? — как можно строже обращается к морякам Мошенский. Те останавливаются, и первый, богатырского сложения, набычив голову, отвечает без всякой робости с сильным украинским акцентом:

— Та хиба ж их переждешь, товарищу старший лейтенант? Они ж, бисовы диты, нам робыть не дадут…

«А он ведь прав, — думает Мошенский. — Вот и Бутаков хитровато посмеивается… Во всяком случае, придется оборудовать свой НП, назначить на нем старшим одного из лейтенантов и в зависимости от степени воздушной опасности управлять работами по строительству…»

Мошенский хорошо знает краснофлотца Ивана Тягниверенко, прибывшего на плавбатарею из морпограншколы. Тягниверенко до войны входил в сборную команду Украины по тяжелой атлетике, и теперь его недюжинная сила как нельзя лучше пригождается там, где по-настоящему трудно и тяжело. А кто же второй?

— Кто с вами второй? — спрашивает он у Тягниверенко.

— Краснофлотец Филатов! — отзывается стоящий под дальним концом пятиметрового бруса незнакомый моряк.

— Товарищи, немедленно положите брус и бегом в укрытие! — приказывает Мошенский.

Тягниверенко какое-то время медлит… Его крупные губы трогает виноватая улыбка:

— Товарищу старший лейтенант! Дозвольте… Нам же все равно в ту сторону бежать…

— Мы быстренько! — поддерживает товарища Филатов.

— Никаких «быстренько»! Прекратить ненужные разговоры! Выполняйте, что вам приказано, с первого слова!

— Есть, с первого слова!

— Есть…

Краснофлотцы положили брус и трусцой поспешили к «Квадрату». Бутаков по-прежнему молчит, покуривает трубочку. Он бы не осудил командира плавбатареи, если бы тот разрешил краснофлотцам отнести брус на «Квадрат», но теперь с уважением думает, что Мошенский поступил абсолютно верно: никаких, даже внешне полезных для дела, уступок командир делать не должен. Слово его должно быть законом. Это главное. Дисциплина расшатывается с малого, иной раз с такого соглашательства с «просьбой» подчиненных… Бутакову пора. Он прощается с Мошенским, желает командиру «Квадрата» боевой удачи.

— Надеюсь вскоре услышать добрые вести о вас и о плавбатарее!

— Спасибо. Постараемся, товарищ капитан второго ранга, оправдать ваши надежды.

Это была их единственная встреча. Больше на плавбатарее Бутаков не бывал и Мошенского не видел…

Однако кое с кем из знакомых ему краснофлотцев он еще встретится. Но случится это почти через год…

…Прошла всего лишь неделя, а Мошенскому казалось, что минул месяц. Дни и ночи слились в единое, неразрывное время.

Мошенский похудел, обветрился. Лицо и руки его, еще недавно по-ленинградскому бледные, успели приобрести крымский загар, глаза лучились энергией.

Честно сказать, он не ожидал, что создание плавучей батареи будет вестись с таким размахом, при участии стольких специалистов и мастеров морзавода. После беседы с полковником Жилиным в штабе ПВО у Мошенского сложилось представление, что плавбатарея будет чем-то вроде большой зенитной баржи. У Жилина все звучало куда как просто. «Оборудуете старый броненосный отсек, установите орудия, приборы — и на якоря, в море».

Мошенский думал, что в основном только его людям — будущему экипажу батареи — придется самим все оборудовать и устанавливать. А тут такое!

Сергей Мошенский испытывал необыкновенный подъем. Он готов был помогать каждому инженеру, каждому мастеру, готов был не уходить с «Квадрата» сутками — и действительно пропадал на нем, оставляя лишь несколько часов на сон. Однако он постоянно чувствовал какую-то тревожащую его раздвоенность души.

Последние пять лет он привык ощущать себя военным, и только военным. Он уверовал в то, что флотская служба — суть и стержень всей его жизни. И вдруг эта метаморфоза… Он — один из строителей батареи. С ним советуются, его теребят десятки людей. Он вдыхал знакомые запахи разгоряченного металла, вслушивался в гул станков и визг сверл, в голоса захваченных работой людей.

Оказывается, сохранилась в нем еще рабочая косточка. Вырос-то он в трудовой семье. Отец и четверо сыновей работали на заводе. Днепропетровский алюминиевый дал ему, Сергею Мошенскому, комсомольскую путевку в новую жизнь, на флот…

В эти дни строительства плавбатареи он порой жалел, что не может в полную меру выполнять какое-то одно дело. Приходилось быть одновременно и командиром, и инженером-судостроителем, и просто рабочим.

…Багровые от натуги моряки подтягивали стальные листы судосборщикам бригады Анатолия Распундовского, и те, рассыпая огненные искры, кроили их, подгоняли, экономя каждый сантиметр дорогостоящего металла.

Мастер Никита Рубан, с усталым лицом и красными от бессонницы глазами, размечал трассы трубопроводов и энергожгутов. В душном нутре «Квадрата» рядом с его бригадой работали электрики плавбатареи. В отличие от других своих подчиненных Мошенский уже знал их поименно. Наверное, потому, что втайне душой тяготел к энергетике.

Тугие и упрямые, похожие на толстенных удавов, энергожгуты сопротивлялись, не хотели укладываться по линии монтажа.

Недавний метростроевец краснофлотец Михаил Ревин, старшина-электрик Николай Кожевников и двое рабочих морского завода, стиснув зубы, что есть силы пытались согнуть неподатливые провода…

Мошенский не выдержал, уперся обеими руками, подналег. Силенка была: зря, что ли, все эти годы «качал» мышцы греблей и усиленной физзарядкой! Петля согнулась, пошла на место…

— Как мы его ловко: раз — и готово! Вот что значит вы, товарищ командир, вовремя подсобили! — Старшина 2-й статьи Николай Кожевников лукавил.

Мошенский засмеялся: помогла, мол, мышка-норушка вытянуть репку! Пошел на верхнюю палубу. Там ему не понравился жгут…

Взял монтажную схему. На свету, возле отверстия будущего иллюминатора, внимательно изучал ее, затем спросил мастера, почему жгут проходит по верхней палубе. Рабочий ответил: «Сказали крепить тут — стало быть, тут и крепим». Мошенского ответ не устроил, пошел наверх искать Лозенко. Нашел, доказал. «Попробуем обойти!» — пообещал инженер.

Низкими и узкими показались намеченные на броне мелом смотровые щели в боевой рубке. А может, виноват был собственный рост — 182 сантиметра…

Широко расставил ноги, примерился. Нет, не годятся. Небо просматривается плохо. А главное — небо. Батарея-то зенитная! В конце концов, именно ему, старшему лейтенанту Мошенскому, здесь стоять и через эту щель наблюдать. Снова говорил с инженерами, вместе нашли оптимальное решение.

Оборудовались погреба, велся монтаж элеваторов подачи снарядов. Ослепительно сверкали огни электросварки, к не остывшим еще переборкам крепились койки, трапы, крышки люков, устанавливались поручни и леерные ограждения. Гул компрессоров сливался со скрежетом и грохотом сотен сверл, зубил, чеканов…

В кубрике непривычно и приятно пахло свежим деревом — мастер Савелий Койча со своими столярами старался создать возможно больше удобств для зенитчиков. «Разве это жизнь, если кругом одно железо? — рассуждал Койча. — Кажется, невеликое дело — деревянный стол или скамья под казенным местом, а человеку приятно, и отдохнет он душой и телом, потому как дерево — это сама жизнь на Земле».

Порой могло показаться, что Мошенский и экипаж плавбатареи растворились в общей рабочей массе, в скрежете, грохоте и гуле… Но так только казалось. С каждым днем Мошенский все более обретал себя как командир.

Каждое утро на пыльной заводской земле выстраивалась разномастная, но уже довольно длинная цепочка старшин и матросов. Кто-то из лейтенантов рапортовал о наличии людей и готовности их к работам. Такое было нелишним: подчиненные видели своего командира, он видел своих подчиненных.

Люди прибывали. Знакомиться с ними почти не было времени. В блокнот, сделанный из разрезанной пополам общей тетради, Мошенский уже занес фамилии пятидесяти человек, прибывших из запаса, а также старшин и краснофлотцев кадровой службы — радиста Дмитрия Сергеева, присланного из ОВРа, Михаила Бойченко — командира отделения сигнальщиков плавбатареи, из школы младших командиров, пулеметчиков Павла Головатюка и Устима Оноприйчука — с эсминца «Шаумян»… Отдельным списком значились краснофлотцы-зенитчики из Балаклавской школы морпогранохраны НКВД, народ дружный, подтянутый, постоянно готовый взяться за любую трудную работу. Они стали опорой Мошенского.

Прибыли на плавбатарею трое выпускников-лейтенантов из Черноморского высшего военно-морского училища. Таким подкреплением Мошенский втайне гордился — три лейтенанта с высшим военно-морским образованием! Хорошо, что молодые, только со «школьной скамьи». С ними легче сработаться. И Мошенский, не теряя времени, уже приглядывался к лейтенантам, изучал их; он привык к ним сразу и легко различал. Михаил Лопатко — коренастый, круглолицый, жизнерадостный, Семен Хигер — худой, чернявый, высокий; в меру почтителен и вежлив, но глаза с хитринкой. Николай Даньшин — серьезный, неразговорчивый блондин с тонкими чертами лица, самолюбивый.

Лейтенанты в свою очередь тоже приглядывались к Мошенскому, обменивались между собой первыми впечатлениями. «Командир как командир. Деловой», — сказал Лопатко. «А мне он что-то не очень… — заявил Хигер. — Во все сам лезет». Кого-то ему Мошенский напоминал… Педантичный, выдержанный, что-то постоянно перепроверяющий, чего-то вроде бы опасающийся… Нет, первое впечатление лейтенанта Хигера было не в пользу Мошенского. Однако тем-то она и примечательна, военная служба, что командира подчиненный себе не выбирает, а потому должен четко исполнять порученное дело и забыть о своих эмоциях.

Даньшин от комментариев о командире воздерживался. Мнение же однокашников о Мошенском интересовало его постольку-поскольку…

…У фитилька — вкопанной в землю кадки с водой — собрались курильщики. Невысокого роста, широкий в плечах и оттого словно квадратный, старшина 1-й статьи Виктор Самохвалов курил вместе с другими старшинами и краснофлотцами.

Шел неспешный разговор о том, что немцы по-прежнему жмут и давно пора бы их, подлецов, остановить, погнать в те самые места, из которых они пришли, да там и отбить окончательно им охоту воевать. Было горько и неловко оттого, что где-то сражаются, жизни свои кладут, а они, молодые, полные сил, торчат, точно в самое мирное время, на пирсе морзавода и ждут очередного развода на работы. Не в дозор, не в поход, не в разведку, а на работу! Это угнетало и мучило. В представлении многих из них война была каким угодно действом, только не работой. Молодежь связывала ее с атаками, лихими походами, подвигами… Непросто отвыкнуть от мысли, что работа суть всегда созидание и благо… Скорее бы окончилась заводская пора, скорее бы в море, в жаркое боевое дело!

На молодом, но уже загрубевшем от ветров и палящего южного солнца лице старшины Самохвалова постоянно жило выражение ожидания и сосредоточенности, внимательные глаза разом охватывали и тех, с кем курил он у фитилька, и тех, что стояли и сидели чуть поодаль, и вообще весь пирс с нагроможденными на нем материалами и корабельным имуществом.

Самохвалов мельком взглянул на большие карманные часы, сунул их в маленький брючный карманчик, ловким щелчком стрельнул окурок в бачок с зеленой, затхлой водой, подумал: «Пора объявлять построение!»

Есть люди, для которых стремление быть первыми, лучшими — сам смысл жизни, и на пути к этой цели готовы они недосыпать, недоедать — лишь бы не затеряться, не исчезнуть в общей массе таких же, как и они с виду, людей. Скупая похвала командира — для них все одно что живительная влага для растения. Первое, самое незначительное отличие — радостное событие и долго не проходящая гордость. Такие люди полезны для общего дела. На них в немалой степени держится военный порядок и дисциплина. Самохвалов был таким человеком. В свои двадцать три года он повидал немало. Несколько лет служил на крейсере «Красный Кавказ», где прослыл метким комендором. Командовал расчетом МЗА…[3]

Неуемное стремление его день ото дня совершенствоваться было замечено еще там, на крейсере. Незадолго до войны Самохвалова, к большому огорчению его непосредственных командиров, назначили инструктором практического обучения в севастопольскую школу оружия. Человек спокойный и исполнительный, Самохвалов не слишком долго грустил о морской службе на живом корабле. Да и времени грустить не было. С увлечением стал обучать стриженных «под ноль» и потому казавшихся лопоухими молодых парней боевой специальности зенитных комендоров. И теперь, на плавбатарее, он первым освоился с новой обстановкой и почувствовал себя как рыба в воде.

Назначал ли его кто или не назначал — только как-то получилось, что именно он, Самохвалов, один из полутора десятков прибывших в экипаж старшин, строил по утрам людей, лихо докладывал одному из лейтенантов о наличности батарейцев и, сделав таким образом приятное сердцу и натуре своей первое дневное дело, исполненный достоинства, становился на правом фланге строя, правее всех старшин.

Старший лейтенант Мошенский долго строй не держал. Отдал необходимые распоряжения, предупредил, что ожидается женская бригада маляров и потому экипажу следует проявить флотскую галантность, в меру возможности помогать им, а главное — не создавать неразберихи и заторов в неудобных для покраски местах. Прямо сейчас пройтись швабрами и тряпками по всем закуткам и палубам: краска, как известно, чистоту любит.

И все пошло заведенным порядком. Девушки-маляры прибыли точно в назначенный срок. Были они несколько неуклюжи в заляпанных всеми цветами красок просторных робах, но зато из-под аккуратных косынок выбивались девичьи кудряшки и глаза лучились добротой и достоинством.

Одна группа девушек-маляров красила белой масляной краской оклеенный пробковой крошкой подволок, другая с деревянных подвесок размалевывала серо-зелеными пятнами стальные борта — наводила камуфляж, который был необходим плавбатарее, чтобы слиться с морем, стать менее заметной.

Девушки работали несколько дней. Их уже знали по именам. Встречали как давних знакомых. Кое-кому из ретивых кавалеров пришлось от их строгости пострадать.

К старшине Самохвалову с виноватым видом подошел краснофлотец Капитон Сихарулидзе:

— Товарищ старшина, дорогой! Дай чистый бензин-керосин. Смотри, что с моими усами сделали!

Самохвалов и рад бы казаться строгим, да разве только слепой не заметит, не рассмеется: на лице Сихарулидзе до самых ушей были наведены зеленой краской лихие усы. Покраснев, как мак, то ли от стыда, то ли от возмущения, Сихарулидзе возбужденно вскинул вверх тонкие руки:

— Я что такое сделал? Ничего не сделал. Нэмножко, совсем нэмножко один дэвушка обнял. Ну, немножко пошутить хотел… Э, разве это плохо? А они меня схватили и усы испортили, видишь, да?

Самохвалов, сдерживая улыбку, сказал, что, так и быть, выручит, но в следующий раз пусть даже и не подходит…

— Большое начальство к нам! — послышалось рядом.

Самохвалов взглянул за борт: к плавбатарее подходил катер, да не какой-нибудь, а командующего флотом! Катер уверенно пристал к борту, и следом за матросом-швартовщиком на трап ступили двое командиров и вице-адмирал Октябрьский.

К командующему флотом спешил командир плавбатареи Мошенский. Видя все это, старшина Самохвалов прикрикнул на Сихарулидзе:

— Ну, матрос, беги на самую нижнюю палубу, туда, где темней! Не до тебя сейчас, не до усов! Да не высовывайся, а то самого командующего напугаешь, а он за это — всех нас!

— Товарищ старшина! Дорогой! Чкара — быстро побежим, успеем! — Сихарулидзе путал русские слова с грузинскими.

Сквозь шум и лязг донесся четкий рапорт командира плавбатареи командующему флотом.

— Видишь?! — делая свирепое лицо, указал рукой Самохвалов. — Не пройти теперь на бак. Прячься!

* * *

Среднего роста, подвижный, остроглазый, вице-адмирал Октябрьский за какой-то час успел побывать на важнейших постах и участках плавбатареи. Он подходил к орудиям, интересовался секторами их поворота и обстрела, подробно расспрашивал о средствах связи и предполагаемом взаимодействии с береговой противовоздушной обороной, заглянул в боевую рубку… Заметил главному строителю плавбатареи Лозенко:

— Что-то прорези высоковаты… Моря не увидите!

Владимир Акимович Лозенко не нашелся что ответить, выручил главный инженер Феликс Иванович Кривчик:

— А вы, товарищ командующий, взгляните на богатыря — командира плавбатареи! По нему и смотровые щели.

Находившиеся в рубке обернулись. Мошенский смутился.

— Что же он тут, вечный командир, что ли?

— Вечный не вечный, а ему вы доверили быть первым! — бойко парировал Кривчик.

Октябрьский помолчал. Еще раз окинул взглядом внутренность боевой рубки, буркнул: «Добро» и направился к выходу. Уже на верхней палубе спросил у инженеров, уложатся ли строители в сроки. Лозенко ответил чистосердечно:

— Трудновато, товарищ командующий флотом!

И опять пришел на помощь Кривчик:

— Для полной гарантии и надежности надо нам позарез, товарищ командующий, денька три к контрольному сроку добавить.

Октябрьский помедлил, снял фуражку, вытер платком блестящую от пота бритую голову.

— Добро. Три дня даю. И ни часу больше!

Судя по всему, командующий флотом остался доволен результатом осмотра. Уже на трапе, спускаясь в катер, взглянул снизу вверх на застывшего Мошенского:

— Командир! Людей учить немедленно! Отныне — никаких работ. Пусть заводчане доводят «Квадрат» до ума. Я им три дня добавил. А вашим людям нужны тренировки. Сколачивайте расчеты. Понятно?

— Понятно, товарищ командующий флотом! — несколько стушевавшись, ответил Мошенский.

Черные, глубоко сидящие глаза адмирала пристально глянули из-под лакированного козырька фуражки. Может, в эту минуту подумалось ему: «Не очень-то боек командир плавбатареи…» Однако по месту прежней службы флагманский специалист-зенитчик, в недавнем прошлом командир первой башни главного калибра линкора «Парижская коммуна», характеризовался как волевой, дисциплинированный командир и отличный артиллерист.

Тронув пальцами козырек, адмирал спустился в катер. Застрекотал мотор, голубое облачко дыма заклубилось за расходящимися волнами…

«Всего неделя… За нее все надо успеть!» — подумал Мошенский. С этой минуты он прямо физически ощутил груз возложенной на него ответственности.

* * *

Улучив минутку, Мошенский забежал домой.

— Я всего на часок, Вера, — точно оправдываясь, сказал Сергей. — Завтра или послезавтра — подъем флага и… А пока доделки, доработки, учеба… Работы — выше головы.

— У меня плохая новость, Сережа. Приходили из штаба со списками. Сказали, что в ближайшие дни семьи комсостава будут эвакуировать из Севастополя… — Глаза жены тревожно блеснули.

— Знаю… — глухо ответил Мошенский, кашлянул, чтобы придать голосу обыденность. — Почему ты думаешь, что это плохо? Может, как раз будет лучше. Ты должна в спокойной обстановке родить ребенка. А здесь — бомбы, снаряды. Ты должна…

— Сергей! — обиженно остановила она его. — Ты же знаешь, я не люблю эти «должна», «должен»… Я не хочу никуда уезжать! У меня есть своя квартира, и она пока цела!

Он положил ей руки на плечи, заглянул в глаза:

— Успокойся. Тебе нельзя сейчас волноваться. Может быть, еще никого никуда и не отправят. Просто на всякий случай у них эвакуационные списки, должно быть все готово… Понимаешь? И потом, знаешь, эвакуация будет морем, пока нет плотной блокады. А если и отправят, то ведь не тебя одну, а всех женщин и детей. Война ведь… Мы должны быть спокойны за вас и не рваться к домам и семьям. Ты жена командира, и… ты сознательная. Ведь так?

Она грустно улыбнулась. Заспешила на кухню, говоря на ходу:

— У меня сегодня, как назло, ничего не готово… Ждала тебя каждый день. Была сегодня на рынке, мясо купила, а делать с ним ничего не могу: тошнит.

— Давай сюда! Я живо из него сделаю, что требуется. Отбивные, котлеты? Что вы желаете? — Он, шутя, обогнал ее, отстранил от кухонного стола.

Стоя возле окна, она глядела на него, и необъяснимый внутренний голос, казалось, твердил ей: «Запомни эту встречу! Скоро надолго расстанетесь… Гляди! Запоминай!»

Сергей крутил ручку мясорубки. Он по-прежнему был с «военным загаром» — у него загорели лишь кисти рук, лицо да шея. А хвалился ведь, что все подчиненные за дни строительства батареи загорели, как негры. Значит, сам ходит в кителе…

Ел он с аппетитом. Старался шутить, но сам понимал, что сегодняшняя встреча с женой, возможно, последняя перед выходом в море. Он бы не был самим собою, если б не нашел времени сказать:

— Ну а теперь, Верунчик, давай на всякий случай обговорим вариант твоего отъезда. Если эвакуация все же будет, то, я считаю, тебе надо ехать к Ане, в Ташкент. Сестра поможет тебе с малышом.

Они прощались на улице, возле подъезда.

За какие-то час-полтора, проведенные дома, Сергей заметно преобразился, словно и не был он усталым, помятым, с руками, впитавшими красноватую ржу железа… Он стоял перед Верой в новой, с иголочки, форме с сияющими латунными пуговицами. Стрелки на брюках такие, о которых он когда-то любил говорить: «Дотронься — руку порежешь». Старую рабочую форму он уложил в чемоданчик, который теперь держал в руке.

— Ну, я пошел. Веселее, Верунчик! Мы же договорились…

И, уже отойдя несколько шагов, стремительно вернулся. Обнял, поцеловал крепко, до боли в губах.

— Все. Не хнычь! — отстранил от себя жену, стараясь не видеть ее глаз, и зашагал по старым каменным плитам тротуара. Лишь в конце улицы обернулся. Она махала ему рукой. Махнул и он.

…Первым, кого он увидел возле дока, был старшина Самохвалов.

— Как наши дела, товарищ старшина? — спросил он с привычной бодростью. Знал, что в его отсутствие произойти вроде бы ничего не должно, но справиться об обстановке счел нужным.

— Порядок, товарищ старший лейтенант! — в голосе Самохвалова Мошенский, однако, не услышал обычной лихости. Вроде бы как сник старшина, не глядел орлом. — Вас тут боцман дожидается… — тусклым голосом произнес Самохвалов.

— Какой боцман? — не сразу понял Мошенский.

— К нам на плавбатарею. У него предписание…

Ах, вот оно что… Мошенский все понял.

Должность боцмана плавбатареи до сих пор была свободной. Мошенский советовался с лейтенантами, кого из старшин на нее выдвинуть. Все сходились на старшине 1-й статьи Самохвалове. Наверное, и Самохвалов уже прослышал, что именно ему придется быть боцманом. И не только он — многие так считали… А тут прибыл боцман.

— Где он?

— Да тут был. Может, «Квадрат» осматривает…

— В звании каком? Молодой, старый? — поинтересовался Мошенский.

— Мичман. Тертый морячина.

— В годах, значит?

— Да, лет пятидесяти.

С боцманом встретились на палубе плавбатареи. Тот сам чутьем угадал в пришедшем командира плавбатареи.

— Товарищ старший лейтенант!

Мошенский внутренне даже вздрогнул — настолько густой, сильный, с хрипотцой голос был у обратившегося к нему человека.

— Мичман Бегасинский. Прибыл в ваше распоряжение на должность боцмана плавбатареи!

Даже по виду своему — боцман. Крепкий, кряжистый. Рука, налитая, загорелая до черноты, застыла у козырька мичманки. Блекло-карие глаза глядели спокойно, не мигая. Именно такими представлял Мошенский боцманов, читая морские рассказы Станюковича. У этого только серьги в ухе не хватает… Мошенскому стоило труда не улыбнуться. Протянул руку, поздоровался.

Рука у боцмана железная. «Если и характер такой же, то экипажу повезло», — с удовлетворением подумал Мошенский.

Боцман протянул листок-предписание.

— С какого корабля?

— С «Червонки»… Виноват, с крейсера «Червона Украина», товарищ командир…

Мошенский заметил, что боцман, разговаривая с ним, старательно налегает на слово «командир». На флоте так по традиции называют командира корабля. Не по званию, а одним этим властным словом. Мошенский поймал себя на том, что ему приятно такое обращение. Спросил боцмана, сколько ему лет.

— Сорок восемь. С 1893-го я.

— А на флоте с какого?

— С пятнадцатого… Салажонком забрили. В семнадцатом перешел на сверхсрочную. Хотел одно время уйти на берег, да расхотел. Так вот и трублю.

— Беспартийный?

— Почему же… — несколько обиженно прогудел Бегасинский. — Член ВКП(б)…

Мошенскому сделалось неловко. Не только оттого, что ошибся, а скорее потому, что сам он был еще кандидатом в члены партии. Вопрос о приеме будут решать коммунисты плавбатареи, его подчиненные. И, в частности, этот вот мичман — ветеран флота. Пока в парторганизации девять коммунистов. И вот еще Бегасинский. Надо же, какой бравый морячина!

Мошенский заглянул в предписание:

— Хорошо, Александр Васильевич. Значит, будем служить вместе. Пройдемте по «Квадрату», введу вас в курс дела. «Квадрат» — условное название нашей плавбатареи № 3…

— А что, есть еще две плавбатареи? — поинтересовался Бегасинский.

— Чего не знаю — того не знаю. Наверное, есть… Может, под Батумом, а может, вообще на Балтике. Вы сами-то, товарищ боцман, откуда будете? Семейный?

— Здешний я, товарищ старший лейтенант. Севастопольский. Семейный. Жена в городе. А вы, извиняюсь?

— Женат. Жена тоже в городе.

— А еще такие, как мы, севастопольцы, в команде имеются?

— Нет.

Мошенскому понравилось, что боцман по-флотски называет людей плавбатареи командой. Только уж как-то быстро уравнял он себя и Мошенского фразой: «А еще такие, как мы, севастопольцы, есть?» Боцман тем временем рассуждал вслух:

— Да-а… Кто знает, товарищ командир, лучше оно или хуже, что семьи-то наши рядом…

Неторопливо шли они по верхней палубе плавбатареи мимо работающих людей… Остановились возле носовых 37-миллиметровых пушек-автоматов. Лейтенант Николай Даньшин — потный, возбужденный, с часами в руке — проводил тренировку боевых расчетов.

— Самолет «противника»! Курсовой — девяносто, высота — две тысячи!

Тонкоствольные, с раструбами на концах пушки матово поблескивали в лучах солнца, бойко разворачивались вправо и одновременно поднимались к зениту. За каждой из них находился на своих боевых местах расчет — шесть краснофлотцев-зенитчиков.

Действия одного из расчетов контролировал старшина Самохвалов. Завидя краем глаза командира плавбатареи и боцмана, нарочито громко напустился на, видимо, замешкавшегося наводчика:

— Герусов! Не ловите ворон! Живее, живее! Рук не должно быть видно! Мелькать должны. Вот так! Вот так!

Все моряки в помятых, далеко не первой свежести робах. Лица и руки их черны от загара, блестят от пота, а к Мошенскому подходит одетый в выходное обмундирование краснофлотец. Среднего роста, розовощекий, чернобровый. Рука легко взметнулась к бескозырке:

— Товарищ старший лейтенант! Краснофлотец Рютин из увольнения прибыл без замечаний.

Казалось бы, какое увольнение, когда на «Квадрате» такая запарка! Оказывается, случай был особый: Рютин был в загсе, регистрировал брак с любимой девушкой. Произойди такое событие в мирные дни, ему бы предоставили двое-трое суток увольнения, а так… всего четыре часа.

— Вас можно поздравить? — В голосе командира прозвучала непривычная теплота.

— Да, товарищ старший лейтенант.

— С законным вас браком, Алексей! Вот разобьем врага, будет у всех нас замечательная жизнь. Теперь вы — человек семейный, и спрос с вас как с бойца двойной. Надо сделать все, чтобы поскорее приблизить и вашей семье мирную, счастливую жизнь. Так я говорю?

— Так точно, товарищ старший лейтенант!

Мошенский знает об этом парне немногое. Алексей Рютин девятнадцатого года рождения. Из рабочих. В Ленинграде у него отец, мать… На плавбатарею прибыл с военного транспорта «Днепр», где был примерным матросом. Весной, перед войной, ездил в Ленинград в отпуск. Мечтал после службы приехать в Ленинград, и не один, а с женой… Война изменила планы, уплотнила их.

Наперекор всему решил он в эти трудные дни закрепить свою любовь официально. Пусть ждет его с войны не невеста, а жена. Об этом был у него с Мошенским недолгий, но доверительный разговор, и командир разрешил четырехчасовое увольнение…

Рютин заспешил переодеться в рабочую форму, а Мошенский, глядя ему вслед, подумал: «Нет, не прервала война жизнь! Люди еще сильнее любят и верят во все хорошее, что придет с нашей победой. Только, чтобы пришла она, надо всем нам очень крепко поработать. Может случиться, и кровь пролить, и жизнь отдать… И все же пусть будет военное счастье! И парень этот, Алексей Рютин, и я, и все другие люди хотят уцелеть на войне, хотят встретить победу. Пусть так будет!»

«НАМ ПРИКАЗАНО…»

ХРОНИКА.

«Приказ командующего Черноморским флотом от 4 августа 1941 года

1. С 3 августа 1941 г. числить сформированной отдельную плавающую батарею № 3.

2. Начальнику ПВО флота полковнику Жилину передать отдельную плавающую батарею № 3 в подчинение командира ОВР ГБ [4].

3. Командиру ОВР ГБ контр-адмиралу тов. Фадееву принять отдельную плавающую батарею № 3 …

Командующий Черноморским флотом вице-адмирал Октябрьский Военный совет: член Военного совета дивизионный комиссар Кулаков, начальник штаба Черноморского флота контр-адмирал Елисеев».

Плавбатарея № 3 охраны водного района Севастополя.

Длина — 50 метров

Ширина — 30 метров

Общая высота борта — 15 метров

Личный состав (экипаж) — 130 человек

Вооружение: 2—130-миллиметровых орудия

4—76,2-миллиметровых зенитных орудия

3—37-миллиметровые автоматические пушки

3—12,7-миллиметровых зенитных пулемета (ДШК)

2 — зенитных прожектора

Несколько позднее будет установлен счетверенный зенитный пулемет».

— Равняйсь! Смир-но! Равнение на середину! — скомандовал Хигер.

На непросохшей еще после утренней приборки палубе отражалась в мокрой броне черная живая стена. Моряки стояли плотно, по трое в ряд. Сто тридцать человек…

Солнце еще не взошло. Настойчивый ветерок нагонял с моря прохладу. Было зябко и неуютно.

Лейтенант Хигер, стараясь казаться солидным в свои двадцать два года, скомандовал:

— Левый фланг! Подровнять носочки! Румянцев, не выпячивайте живот!

— А ему трудно, товарищ лейтенант! — весело пояснил кто-то из строя. — Он на камбузе две порции рубанул.

Вспыхнул недолгий, сдержанный смех. Хигер невольно улыбнулся, видя, как левофланговый, самый маленький из всех краснофлотец, шустро втянул живот и несколько отклонился назад…

Костю Румянцева за его несколько комичную внешность — широченные флотские брюки, не по росту просторный бушлат, а главное, за веселый нрав знали все.

Настроение в строю было торжественное и тревожное. Настал день, к которому они готовились более двух недель, а может, и всю свою довоенную службу, — день выхода в море, в точку якорной стоянки. Само слово «стоянка» рождало в душе тревогу. Моряк всегда, сколько он есть, — воплощение движения и борьбы со стихией. Движения на корабле сквозь живые горы волн, сквозь непогоду. Моряк всегда, сколько он есть, связан с мощными паровыми и электрическими машинами, с задачей умело управлять ими. Моряк — всегда сама ловкость и расторопность. А тут… Огромная железная коробка… Без хода, без пара, без руля. Непривычно…

Из-за боевой рубки вышла группа штатских и военных — приемная госкомиссия. От группы отделился командир плавбатареи.

Стараясь чеканить шаг по мокрой броне, лейтенант подошел к командиру батареи, четко доложил о том, что личный состав по случаю выхода в море построен.

Выслушав рапорт, Мошенский поздоровался с моряками. Мощное «здра…» громыхнуло ему в ответ. Мошенский поднялся на мостик. Теперь он видел всех до единого человека. Строй ждал, что скажет командир. Выражение скованности на лицах сменилось вниманием.

— Товарищи! — Мошенский волновался. Ему не хватило воздуха. Он вдохнул полной грудью и с новой силой произнес: — Товарищи! Отныне мы — боевая единица Черноморского флота. Нам приказано выйти в море и стать на якорь на подступах к Севастополю…

Мошенский предельно коротко изложил основные задачи плавбатареи. Их было три. Первая: не допускать вражескую авиацию к главной базе флота, расстраивать зенитным огнем боевые порядки самолетов противника, срывая тем самым прицельное бомбометание по базе и кораблям. Вторая: быть готовыми к отражению атак подводных лодок и торпедных катеров. Задача третья: постоянно наблюдать за воздухом и морем, своевременно оповещать командование ПВО флота о появлении морских и воздушных сил врага, а также о сброшенных с его самолетов минах.

— Нам будет трудно. Особенно на первых порах… Жизнь всего экипажа будет зависеть от того, насколько быстро сориентируемся мы в новой обстановке, войдем в нее, от того, насколько быстро сладим нашу стрельбу, насколько метко будем вести огонь. Боевой корабль, когда его бомбят, может маневрировать, уклоняться. Мы же уклоняться, маневрировать не можем. Зенитчики наземных батарей могут во время бомбежки укрыться в блиндажах, в земле. Нам же укрываться негде и нельзя. Нам укрыться — значит погибнуть.

Стоявший за спиною Мошенского комиссар плавбатареи политрук Середа, плотный, смуглолицый, на полголовы ниже ростом, негромко кашлянул. Раз, другой… Не слишком ли командир плавбатареи сгущает краски? Надо бы говорить бодрее, оптимистичнее. Мошенский слышал покашливание Середы, но не обратил на это внимания. Полмесяца совместной службы — не срок, когда люди узнают привычки и особенности друг друга, когда умеют обходиться без слов.

— Неподвижность нашей батареи, — говорил Мошенский, — с одной стороны, ее недостаток, но, с другой, неподвижность эта дает нам возможность вести прицельный, поражающий огонь, возможность заранее пристрелять высоты и сектора… Мы хорошо вооружены. На таком островке чуть ли не полтора десятка орудийных и пулеметных стволов! Вы все здесь моряки и знаете: редко какой боевой корабль имеет такую плотность зенитных средств… Так я говорю, товарищи?

Строй качнулся, одобрительно загудел. Теплое чувство контакта с подчиненными у Мошенского тотчас же сменилось досадой.

«Нехорошо, Сергей… — сказал себе Мошенский. — Не митинг же. Все оттого, что не имеешь ты опыта работы с такой массой людей. Разве на линкоре в твоем подчинении было столько старшин и краснофлотцев? А командиры, какой пример я им подаю? Я должен быть краток, лаконичен и строг».

— Товарищи! Дело теперь за нами. Будем же железным островом впереди нашего славного Севастополя! Не посрамим чести и достоинства военных моряков Черноморского флота! Я верю в наши силы!

Мошенский умолк. В голове теснилось: «Все ли, что надо, сказал? Так ли, как надо?» Из-под плотно надетой фуражки — все же нашла место — пробилась по виску капля пота…

— У вас что-нибудь есть, товарищ старший политрук? — спросил у Середы.

— Да, — кивнул тот, привычно выступил вперед, подошел к брезентовому борту мостика. Хорошо поставленным, сильным голосом бросил: — Товарищи! Разрешите от вашего имени, от всех нас заверить командование флота, что личный состав плавучей зенитной батареи с возложенными на нее задачами успешно справится. Прошу председателя Государственной приемной комиссии довести нашу решимость и уверенность до командующего флотом вице-адмирала товарища Октябрьского и члена Военного совета дивизионного комиссара товарища Кулакова.

Прозвучало «Вольно!». Предстояло главное — выйти в море и стать на якоря. Сегодня же в «точку» прилетит самолет МБР-2 с конусом на тросе, и по конусу плавбатарея проведет свою первую практическую стрельбу…

Мошенский доложил председателю комиссии о готовности к выходу в море.

— Добро, добро! — прервал его председатель, сухонький, невысокого роста и уже немолодой капитан 1-го ранга. — Давайте команду на выход.

Сказал деловито и буднично, как говорил в своей жизни много раз, и всегда после его короткого приказа начинали работать машины и винты выбрасывали из-под кормы бело-зеленую кипящую воду…

Теперь все было несколько иначе. Подошли два буксира. С них неторопливо завели тросы, закрепили, совсем по-штатски, поговорили с командиром плавбатареи, уточнили курсы движения… (Всех служивших на буксирах моряков недавно переодели в военную форму, и, по сути, военного-то в них только и было, что эта форма.)

Прозвучала хотя и несколько измененная, но все же традиционная флотская команда:

— Плавбатарею к бою и походу приготовить!

Строй распался. Застучали, затопали матросские каблуки, замелькали в люках ловкие фигуры… Места по боевому расписанию заняли без суеты: каждый помнил морское правило — бежать на боевой пост, всегда имея море от себя справа. И от этого дружного, гулкого топота, от бойких докладов с постов о готовности сразу повеяло родным, корабельным. На какое-то время отступило чувство неуверенности, скованности, диктуемое назойливой мыслью: «А все же не корабль…»

Струился, трепетал на ветру Военно-морской флаг. Буксиры, получив команду, дружно впряглись, пустили жирные клубы дыма, двинулись в путь.

Плавбатарея шла мимо рассредоточенных в бухте боевых кораблей, и моряки провожали ее молчанием. Они и представить себе не могли, что этот без собственного хода плавучий зенитный объект выводят в открытое море для боевых действий. Большинство, конечно, решило, что плавбатарею буксируют в одну из бухт. Но даже в этом случае те, кто видел выход плавбатареи, сошлись на одном: трудно будет ребятам…

Проплыли холмы и жилые кварталы Севастополя, остался слева Примбуль — так моряки называли Приморский бульвар… Из-за холмов, точно любопытствуя, выглянуло красное солнце, окрасило башню Константиновского равелина в нежно-розовый цвет, рельефно высветило наверху несколько фигурок краснофлотцев-сигнальщиков, один из которых, издали, замахал флажками. Стоявший на мостике рядом с Мошенским командир отделения сигнальщиков Михаил Бойченко прочел текст:

— Товарищ командир! Константиновский желает счастливого плавания.

— Передайте: «Благодарю!», — бросил Мошенский.

Он смотрел по ходу движения плавбатареи, туда, где специальный буксир бойко оттягивал в сторону одно из «крыльев» стальной, с грязно-зелеными буями наверху сети, которой наглухо запиралась бухта от визитов вражеских подлодок…

Миновали боны. Стало покачивать. Море! Свежий ветер заставил поплотнее натянуть фуражки и бескозырки.

— Командир! Может, людям надеть каски?.. — спросил комиссар Середа.

— Пожалуй… — согласился Мошенский и распорядился: — Лейтенант Хигер! Палубным боевым расчетам надеть каски!

Звонким голосом лейтенант тотчас же продублировал команду.

— Правый сектор чист! Левый сектор чист! — время от времени докладывали сигнальщики.

Старшина 2-й статьи Куликов, ссутулившись над трубою дальномера, пританцовывал неподалеку от боевой рубки, скользя по горизонту голубой оптикой. Дальномер позволял видеть намного дальше, чем бинокли сигнальщиков.

Повернули вправо. Дым от буксиров накрыл «Квадрат». Стоящие на мостике заволновались.

— Даньшин! — сложив рупором ладони, прокричал Мошенский находившемуся на носу плавбатареи лейтенанту.

— Есть, Даньшин! — отозвался сквозь дым лейтенант.

— Передайте на буксиры: пусть поубавят дыму! Неба не видно!

— Есть! — принял команду Даньшин.

Стоявший на левом крыле мостика лейтенант Хигер удивленно подумал: «А что могут сделать буксиры? Убавят дым — значит, упадет ход. А ветер все равно будет класть дым на плавбатарею. Не лучше ли менять галсы? Идти зигзагами. Это дольше, но дым будет поочередно то по левому, то по правому борту…»

Мошенский и сам понял, что отданное им приказание видимость не улучшило. Он нервно покашливал, вытягивал шею, стараясь разглядеть, что там впереди…

Хигер поделился с командиром своей идеей. Мошенскпй нахмурился. Буркнул:

— Хорошо.

Подал команду изменять курс. Дым стало относить в сторону… Хигер ликовал. Морская жилка в нем есть, и это было приятно. Бодрый, готовый ко всему, стоял он на мостике и думал:

«Наконец-то кончилось наше бездействие. Я — настоящий боевой командир. Мне доверена батарея 76-мнллиметровых орудий и сорок человек личного состава! Здорово, черт подери, я догадался сбить дым изменением курсов! Нет, что ни говори, а мичманская практика на лидере «Москва» не прошла даром…»

Радость сменилась короткой колкой болью. Лидер «Москва»… Один из быстроходных кораблей Черноморского флота. 25 июня, на четвертый день войны, он подорвался на мине возле Констанцы… После смелого набега на порт королевской Румынии, когда уже горел порт, в море, за дымзавесой, поставленной нашими кораблями, раздался подводный взрыв… Ребята с «Харькова» рассказывали, что подобрать плавающих в воде товарищей не было никакой возможности… Ни один человек из экипажа «Москвы» не вернулся из того похода…

Хигер явственно припомнил лицо командира корабля капитана 3-го ранга Тухова, его последний с Хигером разговор о том, что практикой мичмана он доволен и что будет рад видеть его на борту «Москвы» после окончания училища. «Глядишь, к тому времени и вакансия образуется».

Судьбу не угадаешь…

Вакансий на «Москве» не оказалось, и лейтенант Хигер вместе с однокашниками — лейтенантами Михаилом Лопатко и Николаем Даньшиным — получил назначение на строящуюся плавбатарею… За три недели, что прошли со дня вступления в должность, Хитер успел втянуться в напряженный ритм морзаводских будней, но, как ни выматывала заводская работа, хотелось дела настоящего, боевого. А сегодня наконец-то — море, открытое море! Стоять на якорях впереди всего Севастополя… Непривычная, ответственная служба.

В отличие от лейтенанта Хигера настроение командира плавбатареи было куда более прозаическим. Кто-кто, а он, Сергей Мошенский, знал, что стоит сейчас он, все его орудия и люди, не сделавшие ни единого боевого выстрела, не проведшие ни одного общего учения со стрельбой по воздушным целям… Успеть бы дойти. Успеть бы стать на якоря. А главное, самое главное — поскорее бы прилетел самолет МБР с конусом. Успеть бы провести стрельбу всеми орудиями и пулеметами, дать людям почувствовать силу оружия…

В расчетах было около двадцати кадровых опытных моряков-зенитчиков с боевых кораблей, но почти половина людей все же пришла из запаса… Тренировки и тренажи, «тихая» стрельба в бухте у стенки морзавода, конечно, дали некоторую слаженность, но разве можно ее сравнить с филигранной отточенностью действий зенитных корабельных расчетов?

Нет, никому бы на свете не признался Сергей Мошенский, что было у него на душе. Скверно чувствовал он себя в первые минуты после выхода плавбатареи в открытое море! Однако заставил себя успокоиться и внешне ничем не выдать своих сомнений, охватившей было неуверенности.

Движение к месту якорной стоянки, начавшаяся боевая жизнь захватили Мошенского, он даже вполне искренне пошутил по какому-то поводу. Лейтенант Хигер не без удивления воспринял шутку командира: еще недавно ему показалось, что после его предложения сбивать дым изменением курса Мошенский вроде бы обиделся.

Сигнальщик взволнованно доложил, что справа по борту, на высоте четыре тысячи метров, идет самолет противника.

Командир отделения сигнальщиков тотчас же классифицировал цель. В отличие от своих подчиненных, молодых сигнальщиков, старшина 2-й статьи Бойченко чувствовал себя уверенно и свободно. Голос его звучал, как на учениях:

— «Фокке-Вульф-189»! Разведчик!

Мошенский и Хигер вскинули бинокли. Оптика приблизила серый, хищно поблескивавший в лучах солнца корпус самолета, сделала отчетливо видным его раздвоенный фюзеляж.

«Рама» не обратила на батарею внимания. Возможно, немецкие летчики отметили для себя, что в одну из бухт буксируется баржа. В море баржи, как известно, не ходят… Фашисты еще не гонялись за каждым мало-мальски видимым на воде суденышком.

«Рама» улетела. С буксира прокричали:

— Командир плавбатареи! По моим расчетам, мы в точке! Прошу свериться!

Мошенский подошел к пеленгатору, попросил комиссара стать чуть в сторонке, не заслонять кромку берега… Сдвинул на затылок фуражку, приник к визиру.

Знакомые очертания берега. Кача. Ее пеленг. Правее еще ориентир… И еще. Пересечение трех пеленгов на карте дает точку нахождения корабля. В данном случае — точку якорной стоянки плавбатареи.

Все правильно. Широта 44°40′. Долгота 33°З0'.

— Точку сверил! Благодарю! — прокричал командирам буксиров Мошенский. Он чувствовал себя несколько скованно, но положение старшего из командиров кораблей обязывало его к решительным, четким действиям. Мошенский скомандовал: — Отдать швартовы! Буксирам отойти!

Буднично, вернее, как можно спокойнее сказал лейтенанту Хигеру, чтобы тот взял на себя наблюдение за воздушной обстановкой. Надо было становиться на якорь. Дело это несложное для любого корабля, на котором есть устройство для отдачи и выбора из воды якорь-цепи. Плавбатарея таких устройств не имела.

Старинный адмиралтейский якорь, одна лапа которого толстой изогнутой стрелой нависала над бортом, был временно закреплен пеньковыми тросами.

Боцман Бегасинский бросил лот на дно. По узелкам-отметкам высчитал глубину. Взметнув мокрую ладонь, доложил:

— Глубина восемьдесят метров!

Якорь-цепи хватит. Мошенский распорядился отдать якорь. Бегасинский и взятые в помощь матросы замерли с топорами возле канатов, под которые заранее подложили деревянные бруски. Боцман по-мужицки поплевал на корявые ладони, взял поудобнее топор. Предупредил матросов, чтобы не мешкали; едва якорь плюхнется в воду — возле якорь-цепи никого не должно быть! Говорили, что этот якорь некогда принадлежал трагически погибшему в Северной бухте Севастополя линкору «Императрица Мария». Во всяком случае, теперь он должен был начать свою новую службу, уже на военном Красном флоте, как давно уже несли ее бывшие царские корабли.

— Руби! — зычно крикнул Бегасинский, и блеснувшие лезвия нескольких топоров одновременно пересекли толстые канаты. Матросы кинулись врассыпную. — Поберегись! — Бегасинский с удивительным для своих лет проворством отбежал от якорь-цепи. И вовремя: по железной палубе, громыхая и лязгая, помчались за борт звенья. Возле борта взлетел фонтан брызг — якорь устремился в глубину.

Через какое-то время бешеный бег цепи замедлился. Звенья еще ползли по палубе, а Бегасинский со знанием дела, вразвалочку, подошел к ним, подождал, пока цепь замрет, остановится. Постучал ногой. Приложил ухо, прислушался. Громко доложил:

— Якорь держит!

— Хорошо, боцман! — с облегчением ответил Мошенский.

На плавбатарее не было даже примитивного брашпиля, и в случае ошибки с глубиной, в случае необходимости выбрать якорь не представлялось возможным. Мошенский вспомнил, как председатель комиссии довольно внятно сказал: «Станут на мертвые якоря».

Нестор Степанович Середа — военком плавбатареи — находился на мостике рядом с командиром. Вернее, старался находиться рядом, но постоянно ловил себя на том, что места своего на мостике, в прямом смысле этого слова, он еще не нашел. Еще не обвыкся среди флотских команд и действий людей. То вдруг заслонял обзор сигнальщикам, и те тактично огибали его, извинялись, когда ненароком задевали локтями; то занимал место, которое по штатному расписанию принадлежало лейтенанту Хигеру — командиру 76-миллиметровой батареи, и тот теснился рядом; то наступал ногой на провод переносной гарнитуры радиста… Словом, чувствовал себя непривычно.

Нестор Середа начал свою службу краснофлотцем на Амурской военной флотилии. Непродолжительное время был комендором, но затем его назначили в зенитную артиллерию ПВО, и с тех пор служил он только на сухопутье.

Полученные когда-то флотские навыки постепенно поутратил, а перейдя на политработу, стал больше вникать в души людей, чем в технику…

На плавбатарею получил назначение неожиданно. Служил военкомом на 54-й зенитной батарее, когда вызвали к члену Военного совета флота и тот сказал, что создается плавучая зенитная батарея, нужен комиссар. Нестор Степанович честно признался, что со спецификой военно-морских кораблей знаком слабо. Но член Военного совета, стоя под портретом товарища Сталина, спросил: «А что говорит товарищ Сталин о воле коммуниста?»

Старший политрук Середа, конечно, знал крылатые слова вождя о том, что на свете нет таких крепостей, которые бы не взяли большевики.

Следовательно, теперь Нестору Степановичу Середе предстояло «взять эту крепость» и заново освоить морскую службу.

Здесь, на «Квадрате», Середа увидел Мошенского несколько иными глазами, чем на берегу, где старший лейтенант был, в общем-то, обычным, привычным для психологии Середы командиром. Он говорил о вещах знакомых, делал понятную работу, а теперь… «Мошенский умеет брать пеленги, определять на карте точку стоянки плавбатареи, свободно ориентируется во флотских командах и терминах. Надо мне больше наблюдать, слушать. Поменьше говорить. Особенно там, где дело касается морской службы. А пока моя забота — политическое воспитание бойцов и командиров».

Начальник политотдела ОВРа полковой комиссар Бобков не зря, видимо, предупреждал, что работы будет очень много. Экипаж пестрый, несколоченный. А сколачивать надо срочно: иначе просто-напросто утопят, разбомбят. Сложную военную обстановку военком Середа понимал и потому взялся за дело энергично, без раскачек. Тем более ему было на кого опереться: каждый десятый боец плавбатареи был коммунистом.

…Тяжелая кожаная кобура флотского, на ремешках, пистолета оттягивала пояс; придерживая кобуру рукой, Середа неспешно спустился по трапу на палубу. Решил не мешаться на мостике, пройтись по орудийным расчетам.

…На прощание погудев, заспешили в Севастополь буксиры. Едва они скрылись из виду, как сигнальщики доложили, что справа по борту па высоте четыре тысячи метров идет шестерка Ю-88.

— Курсом на нас! — в голосе Бойченко прозвучала тревога.

Мошенский в бинокль следил за самолетами. «Думай! Решай! — сказал себе Мошенский. — Теперь никто над тобой не властен, надеяться не на кого… Связь с берегом только еще устанавливается. Берег на вызов радиста не отвечает. Что будешь делать? Медлить нельзя. Надо встретить огнем».

Мошенский обратился к председателю госкомиссии:

— Прошу разрешения открыть огонь!

Капитан 1-го ранга помедлил, покрутил колесико бинокля. Ему не хотелось поднимать стрельбу на все море, привлекать к не обстрелянной еще батарее внимание фашистских самолетов. Куда проще, спокойнее дождаться своего морского разведчика, с чувством, с толком пострелять по конусу, подписать после стрельбы акт и покинуть «Квадрат». Нет, пожилой капитан 1-го ранга не был трусом. В Гражданскую войну он хлебнул лиха: дважды тонул, лежал в лазаретах и госпиталях; но и ему, бывалому моряку, давшему путевку в жизнь многим боевым кораблям, теперь, по прошествии стольких мирных лет, приходилось заново перестраивать себя на военный лад.

Похоже, что немецкие самолеты действительно летели на плавбатарею. Капитан 1-го ранга знал, чем грозит промедление. Надо было действовать, и он с какой-то юношеской лихостью вдруг подумал: «А где, как не в реальных боевых условиях, в конце концов, по-настоящему испытать технику?!» Риск был огромный… Отобьется ли плавбатарея от шести «юнкерсов»?

Но не открыть огонь — взять на себя не меньшую ответственность за последствия, которые трудно предвидеть…

— Действуйте, командир! Только внимательнее!

Мошенский уверенно скомандовал:

— Батарея, к бою! По группе Ю-88 …

На левом крыле мостика лейтенант Хитер, на баке — Даньшин, на юте — старшина Самохвалов тотчас же повторили эту команду для расчетов орудий, автоматов и зенитных пулеметов. Все десять стволов повернулись в сторону летящих «юнкерсов».

Странное ощущение владело людьми… Ясное, солнечное утро. Словно и не для боя, а для обычных испытаний вышло в море громоздкое сооружение — «Квадрат». Работали возле орудий расчеты. Устанавливали нужное возвышение орудий, брали необходимые упреждения. В казенники орудий были досланы боевые снаряды. Никогда еще в своей жизни эти люди не стреляли по реальным целям.

Немецкие самолеты агрессивности не проявляли, не разомкнули строя, не приняли боевого порядка. Шли двумя тройками. Два треугольничка из самолетов… Шли прежним курсом, чуть правее плавбатареи. Только гул, назойливый, все более явственный и сильный гул чужих моторов холодком вползал в души людей.

— Летят, как на параде! — весело изумился наводчик Румянцев. Прищурившись, крутил рукоять наводки орудия: постоянно совмещал прицел по горизонту.

— Ничего… Сейчас мы им дадим под дых! — отозвался второй наводчик Бондарь…

— Разговорчики! — оборвал зенитчиков командир орудия старшина Камынин.

С мостика донеслось:

— По самолетам, наводить в головной, прицел… целик… трубка… Правый борт… залп!

Громыхнули, выплеснули огонь орудия. По курсу и чуть ниже летящих «юнкерсов» выросли, распустились три кучных белых облачка — разрывы зенитных снарядов…

Почему три разрыва? На правом борту, как и на левом, только два 76-миллиметровых орудия!

Видно, кто-то из командиров орудий левого борта не расслышал команду. А может, просто нервы сдали…

Лейтенант Хигер краем глаза заметил пороховую гарь возле орудия краснофлотца Лебедева, расчет которого наполовину укомплектован запасниками. «Растяпы!» — в сердцах подумал лейтенант. Расчет Лебедева тем временем торопливо перезаряжал орудие…

Мошенский, точно не видя «лишнего» разрыва, ввел поправку и тотчас скомандовал:

— Левый борт… залп!

К удивлению Хигера, слаженно ударили оба орудия. «Успели!» Разрывы легли позади первой тройки «юнкерсов»… Непонятно, почему самолеты не ломали строй… Казалось, залп плавбатареи был для них неожиданностью, и они, возможно, сразу не поняли, в чем дело. В какой-то степени это так и было. Но уже следующий залп лег почему-то позади «юнкерсов». Самолеты резко увеличили скорость. Тот, кто вел их, знал толк в противозенитных маневрах. На плавбатарее ждали, что «юнкерсы» развернутся для атаки, но шестерка, чуть изменив курс, направилась в сторону берега, к Севастополю. Немецкие летчики четко выполняли приказ и на посторонние объекты не отвлекались. Вскоре стало слышно, как на берегу часто застучали зенитки…

— Что ж, малость поразмялись, — бодро сказал председатель комиссии. — Постреляли хотя и вполсилы, но с пользой для дела.

Мошенский деликатно кивнул, но про себя подумал, что если в следующий раз его батарейцы будут стрелять так же метко, то немцам, пожалуй, незачем менять боевой курс — достаточно сманеврировать скоростью. «Надо учесть и отработать с лейтенантами и вычислителями этот прием немецких летчиков, как только выкроится время. «Юнкерсы» должны возвратиться. Кто знает, что затеяли они. Может, давно по радио вызвали других». В напряженном ожидании текли минуты…

Наконец «юнкерсы» появились. Они стороной обходили плавбатарею.

— Товарищ старший лейтенант! — радостно доложил Бойченко. — А немцев-то пятеро! Одного нету!

Действительно, «юнкерсы» возвращались впятером. Плавбатарейцы заулыбались, послышались шутки в адрес расчета Лебедева: «Вот, Леша, что значит добавить свой залп к нашему борту. У одного фрица горючее из дырявого бака вытекло…» Лебедеву было не до шуток. Как он опростоволосился, не расслышал команду? Наводчики подсказали, да поздно… Кто-кто, но он, Лебедев, не имел права ошибаться. В его флотской службе однажды случилось такое, что требовалось и теперь выправлять, заглаживать примерной службой. Что именно? Об этом Лебедев вспоминать не любил. Никогда. Ни при друзьях, ни наедине…

Против фамилии Лебедева в блокноте комиссара Середы стояла пометка: «Был в дисциплинарном батальоне». Между командирами еще при комплектовании орудийных расчетов был разговор, можно ли доверить зенитчику Лебедеву расчет. Во время строительства плавбатареи и при тренировках боевых расчетов Лебедев хорошо себя проявил. Да и дисциплинарный батальон был в прошлом… Сколько можно помнить плохое? «Давайте доверим», — предложил тогда Мошенский. Лейтенанты Хигер и Лопатко его поддержали. Лейтенант Даньшин промолчал. Середа осторожничал: «Я бы не рисковал, но можно попробовать…»

Назначили Лебедева командиром орудия. И вот в первом же бою он «отличился»…

«Ах, Лебедев, Лебедев, — досадовал Хигер. — Вроде бы расторопный краснофлотец. Наверное, от напряжения… Посмотрим, как дальше дела пойдут».

«Говорил же я им!» — сокрушался комиссар Середа.

«Переволновался Лебедев… И от чрезмерного старания такое случается. Надо будет поддержать парня, чтобы не надломился», — думал после боя Мошенский.

Команды «Отбой» не было. Люди по-прежнему находились в готовности возле орудий.

На мостике «заседала»» госкомиссия. По установленной наконец с берегом радиосвязи узнали, что обещанный самолет МБР-2 с конусом для стрельбы прилетит только завтра.

— Откладывают, как будто нет войны… — недовольно проворчал один из членов комиссии.

— У авиаторов тоже дела есть, — возразил председатель. От его негромкого, с хрипотцой голоса, от попыхивания трубкой исходила сама уверенность, и командиры на мостике успокоились, заулыбались.

Хигер пошутил:

— Ничего. У нас и без них «мишеней» хватит! Все летающие немцы — наши.

— Молодец, лейтенант! — похвалил Хигера председатель госкомиссии. — Отстреляемся еще разок-другой, и порядок. Желательно, конечно, чтобы пострелять по ним до трех тысяч метров. Надо автоматы проверить. Тогда с легким сердцем поставим вам зачет, и воюйте во славу русского оружия.

Мошенского несколько покоробило это «желательно до трех тысяч метров…».

Будто плавбатарея вольна выбирать высоты для стрельбы по противнику. Попросил Середу еще раз пройтись по расчетам, побеседовать, чтобы люди не расслаблялись.

— То, что мы постреляли по немцам, Нестор Степанович, значит пока одно: им стала известна наша точка якорного стояния. Сегодня же они доложат об этом своему начальству, и надо ждать «гостей». С воздуха и из-под воды.

При последних словах Середа удивленно взглянул на Мошенского: очевидно, до него не сразу дошел смысл слов о подводном противнике. Он заторопился с мостика.

Бегать по трапам комиссар еще не умел — спускался лицом к ступеням.

Кок Иван Кийко приготовил ужин, и присланные из расчетов бачковые веселой группкой толпились возле люка на камбуз.

Кийко показался из люка. Приветливо махнул — прошу, мол, братцы. От фигуры кока веяло силой. Надетый на тельник белый фартук не мог скрыть его богатырские плечи, руки в шарах мускулов. Глядя на него, можно было подумать: такому силачу пудовые тяжести таскать, а не на камбузе работать. Но стоило увидеть, как легко, играючи, без подсобных и помощников управляется Иван с сорокалитровыми кастрюлями и бачками, стоило хоть раз отведать приготовленный им флотский борщ, как становилось ясно: Иван Кийко был на своем, не менее трудном месте.

Над палубой аппетитно пахло наваристым флотским борщом, макаронами с тушенкой. Краснофлотцы работали ложками, уплетали с тройным аппетитом. Насытившись, судачили. Поглядывали на море. Солнце только-только исчезло за горизонтом. По морским приметам, назавтра ожидалась хорошая погода: «Солнце красно с вечера — моряку бояться нечего».

Нечего ли?

Шло 9 августа 1941 года…

ИСПЫТАНИЕ

Незаметно спустилась тихая ночь. Не плескались возле темных бортов волны; натянутая якорь-цепь казалась впаянной в темную воду; вокруг, насколько хватал глаз, расстилалось величественное, тускло-лунное и тревожное море. Высоко в небе, где-то над самой головой, нудно и долго гудел чужой самолет, и сколько ни всматривались люди, ничего, кроме бело-голубых, наполненных лунным светом перистых облаков, увидеть не могли…

Молодому сигнальщику померещился перископ подводной лодки — сыграли боевую тревогу…

На горизонте возникли очертания корабля. Только и на этот раз ошиблись. То было обыкновенное темное облако…

Взбудораженные ложными тревогами, свободные от вахты люди не спали. Подсаживались к дежурным расчетам, негромко, почти шепотом, вели неспешные беседы…

Мошенский несколько раз делал строгое внушение лейтенантам за то, что люди не отдыхают, «шляются по палубе, а от нормального отдыха, в конце концов, зависит боевая готовность».

Лейтенанты сердито выговаривали своим подчиненным, отправляли их спать, но через некоторое время «лунатики» снова появлялись на палубе.

Мошенский и Середа всю ночь провели на мостике. Здесь, наверное, впервые явственно проявилась общая черта их характера — немногословие. Несколько часов простояли они рядом локоть к локтю, промолчали, но думали наверняка об одном.

Придут ли завтра тральщики, поставят ли противоторпедные сети? «Квадрат» должен быть огражден сетями. Их положено поставить вместе с «Квадратом», но почему-то не поставили.

К утру увеличили число наблюдателей за морем. Однако опасность пришла не оттуда, откуда ее ждали… Едва занялся рассвет, сигнальщики обнаружили группу самолетов противника, державших курс на плавбатарею. Ревун боевой тревоги выплеснул на палубу боевые расчеты плавбатареи. «Юнкерсов» было девять. Вытянувшись цепочкой и как бы привязавшись по радиусу к точке якорного стояния «Квадрата», они описывали широкую дугу, постепенно смещаясь к восточному направлению. Девять черных зловещих точек…

Малиновое полушарие солнца выкатилось из-за горизонта, и нетрудно было догадаться, что с его первыми слепящими лучами немецкие летчики намеревались атаковать.

Не отрывая от глаз бинокля, Мошенский прокричал:

— Лейтенант Лопатко! Внимательно следить за морем! Не исключена одновременная с ними атака подводной лодки!

— Есть, следить за морем! — откликнулся Лопатко. Стволы его стотридцаток «обнюхивали» горизонт…

«Юнкерсы» стали круто «затягивать» дугу, нацеливая острие ее на плавбатарею…

«Будет хуже, если они пойдут с разных направлений… — подумал Мошенский. — По высотам у нас огонь относительно отработан: 76-миллиметровые пушки будут бить свыше трех тысяч метров, а малокалиберные и пулеметы — до трех тысяч… Пока не похоже, чтобы немцы разделялись на группы… Пора!»

— Высота две пятьсот! — выкрикнул дальномерщик. Гул моторов наползал на плавбатарею, накатывался, подобно огромной невидимой лавине…

— Батарее Хигера открыть огонь по головному! — скомандовал Мошенский, и это означало, что огнем своих 76-миллиметровых орудий будет управлять лейтенант Хигер.

Не медля ни секунды, Хигер подал необходимую серию команд, а когда головной «юнкерс» вошел в зону огня, резко скомандовал:

— Залп!

Дымные облачка разрывов тотчас же возникли перед головным самолетом. «Юнкерс» включил сирену и, пронзая дымы разрывов, устремился вниз. За ним выворачивал на боевой курс, ложился на крыло следующий…

В какой-то миг зенитчикам показалось, что нет на свете силы, способной остановить это яростное устремление, падение с высоты. По самим физическим законам природы брошенная тяжесть будет по вполне определенной траектории лететь к намеченной цели, к земле…

— Лейтенант Даньшин! По головному… Завесу!

— Есть, завесу! — отозвался Даньшин.

Часто заухали три скорострельные автоматические пушки. Звук их был схож с хищным и требовательным: «Дай! Дай! Дай!»

76-миллиметровые орудия перенесли огонь на упреждение…

Небо перед пикирующим «юнкерсом» засверкало, заполнилось десятками огоньков, вспыхивавших и гаснувших в серых и белых дымах разрывов…

«Юнкерс» едва не натолкнулся на разрывы, но в какое-то последнее мгновение круто лег на крыло и ушел с боевого курса…

Черные капли сброшенных бомб, все увеличиваясь в размерах, неслись к морю правее плавбатареи.

Ухнули, встали дыбом четыре почти слившихся в один водяных столба-взрыва…

Зенитчики встречали следующий «юнкерс», а головной, злобно ревя моторами, крался в стороне. Три зенитных ДШК держали его на почтительном расстоянии, заставляли уходить несолоно хлебавши…

Со вторым «юнкерсом» внешне все выглядело так же, как и с первым, но в душах людей уже поселилось радостное чувство уверенности. Кто-то не выдержал, весело крикнул: «Ага, не нравится!» Подумалось: «Не так уж храбры немцы, чтобы лезть в пекло. Боятся!»

Третий «юнкерс» встретили еще более сосредоточенно и дружно. Он также сбросил бомбы в море…

Огонь перенесли на четвертый, когда с «носа» донеслось тревожное:

— Снаряды! Снаряды давайте!

Казалось, значителен был перед боем запас возле орудий, а постреляли несколько минут — и надо срочно подносить снаряды.

— Комиссар! Помогай! — коротко, между командами управления, крикнул Мошенский.

Середа не сразу понял смысл сказанного. Какое-то время топтался на месте, лицо его побледнело, но, собравшись, заспешил вниз: организовывать доставку боезапаса к носовым автоматам.

— Снаряды! Снаряды кончаются! — звучало над палубой.

Наверху, сгибаясь под тяжестью ящика, уже появились кок Иван Кийко, химик Василий Платонов… Трусцой семенил по палубе багровый от натуги, но преисполненный боцманского достоинства Бегасинский… Следом за ними с цинками пулеметных лент бежал к кормовому ДШК политрук Середа…

Четыре бомбовых столба-разрыва ухнули в нескольких десятках метров от борта плавбатареи. Шмелями прогудели осколки, дохнуло жаром, люди закашлялись от удушливых газов…

— Самолет с кормы! Первому и второму орудиям перенести огонь!

Люди действовали, как заведенные. С каждым отбитым самолетом, с каждым свернувшим с курса «юнкерсом» к действиям расчетов прибавлялось неуловимое на первый взгляд, но крайне важное качество — уверенность в себе, в своем оружии.

Ни один из фашистских летчиков не вошел в стену заградительного огня. Судя по всему, экипажи бомбардировщиков обладали большим боевым опытом и знали, чем грозит заход в зону буйства всех зенитных средств — орудий, автоматов и пулеметов…

Где-то на самой грани, у какого-то только им ведомого рубежа, фашистские летчики сворачивали с боевого курса, скользили стороной и «освобождали» свои бомболюки. Немцы действовали по намеченному плану, по схеме, выработанной перед вылетом, и никто из девятки «юнкерсов» не лез очертя голову в пекло, никто «не проявил характер», как метко сказал старшина Бойченко. Тридцать шесть бомб ухнуло в море. Тридцать шесть персонально адресованных плавбатарее бомб!..

«Юнкерсы» ушли. Люди распрямили спины, вытерли потные лица. Многих колотила нервная дрожь. Но нашлись и такие, которым прошедший налет был вроде бы и нипочем.

Алексей Рютин схватился со своим дружком Костей Румянцевым, наводчиком третьего орудия.

— Ну, Костя, горазд ты порох жечь! Я все руки отмотал… Какие я тебе золотые снарядики таскал, а ты все раз — и мимо, раз — и мимо…

Рютин кивнул на разбросанные по палубе гильзы. Они действительно отливали, светились золотом…

— Как это «мимо»?! — без обиды в голосе, в тон другу отозвался Румянцев. — Ты что, не видел, каких они поросят на нас кидали? Таких боровов — будь здоров! Летит, визжит, и все в воду. Бултых! Бултых! А?

— Трепачи… — добродушно посмеивался старшина 2-й статьи Владимир Камынин, круглолицый крепыш, протирая платком черные очки. Камынин один из немногих на батарее носил фильтры, хотя такие же очки были выданы всем командирам орудий. — Чем травить, лучше гильзы подберите! — приказал Камынин, видя, что зенитчики из расчета Лебедева уже вовсю трудились, расчищая палубу возле своего орудия.

Люди работали весело, с шутками. Еще бы — выигран настоящий бой! Девять «юнкерсов» не смогли поразить плавбатарею, принявшую свой первый бой. Тут бы самое время старшему политруку Нестору Середе сказать людям свое жгучее комиссарское слово, но его, как и других, колотил озноб. Ему самому нужно было время, чтобы отойти от боя, поделиться сначала мнением с командиром.

Мошенский вытер платком лоб и шею. Жарко… Серые глаза его лихорадочно блестели. Стараясь казаться спокойным, сказал капитану 1-го ранга — председателю госкомиссии:

— Из рубки управлять зенитным огнем нельзя. Ничего не видно.

— Да, возможно, вы правы… К боевой рубке надо привыкнуть. Тут своего рода моральный барьер. Одно дело — все видеть своими глазами, другое — по планшету… Впрочем, планшет оправдан при подходе целей с нескольких направлений, пока цели далеко, а когда начинается такая круговерть, вам, конечно, лучше находиться на мостике. Давайте подумаем, может, есть смысл сделать на лето и осень выносной планшет на верхней палубе…

Председатель был доволен результатом боя. «Точность огня хорошая» — посовещавшись, единодушно решили члены комиссии.

Конечно, пока не удалось использовать и испытать главное — совместную боевую работу плавбатареи и установленных на берегу радаров РУС — М-2 и РУС — М-3. Радары были принципиально новой техникой и здесь, в Крыму, впервые использовались в боевых действиях.

Представители комиссии на результаты боя плавбатареи в целом смотрели глазами заводчан: «Плотность огня хорошая. «Квадрат» на воде устойчив. Обзор морской и воздушной обстановки позволяет вести боевые действия». Мошенский результатами боя был неудовлетворен.

Береговые радары о подходе девятки фашистских самолетов плавбатарею не предупредили… Радисты работе на планшете не обучены, но самое главное — сколько произведено выстрелов, сколько сожжено пороха, а всё в пустоту. Таблицы ТС-32 для ведения зенитного огня, составленные в 1932 году, те самые, по которым Мошенский в Ленинграде учился управлять боем, явно отставали от современных скоростей самолетов. Снаряды рвались с опозданием. Таблицы необходимо срочно корректировать, а то и составлять заново. Досадно и то, что упустили такое, казалось бы, элементарное дело, как пополнение боезапаса во время боя. Ну и всякие прочие «мелочи»…

Мошенского точно током кольнуло. Вспомнил о противолодочной опасности.

— Лейтенант Лопатко! Как море?

Лейтенант отозвался, доложил, что за морем постоянно ведется неослабное наблюдение со всех точек плавбатареи. «Пока все спокойно!» «Со всех точек — это хорошо», — успокоился Мошенский и на всякий случай напомнил командиру отделения сигнальщиков, чтобы сигнальщики смотрели во все глаза: атака могла повториться.

Атака не повторилась. Часов в двенадцать заметили корабли. В одном из них сразу же опознали минный заградитель «Дооб». Корабли доставили противоторпедные сети и не мешкая приступили к их постановке…

Вечером командир «Дооба» старший лейтенант Иващенко, мешая русскую речь с украинской, докладывал Мошенскому:

— Все, командир. Огородили тебя сетями, як налима в ставку. — И, видя, что Мошенский не очень-то расположен к шуткам, сменил тон: — Поставили, значит, 36 противоторпедных сетей. С глубиной притопления 10–12 метров. Общий сектор ограждения 156 градусов. Под наши береговые батареи катера и лодки противника, думаю, не полезут… Как задымят буи, так бейте по ним из своих стотридцаток!

Мошенский поблагодарил Иващенко, напомнил, чтобы в ближайшие день-два подвез боезапас: «Многовато снарядов потратили…» Середа баском прогудел: «Девять самолетов, товарищи! Их ведь отбить надо было!»

К этому времени комиссар плавбатареи уже успел побеседовать с людьми, организовал выпуск боевого листка «Наш первый бой»…

— Молодцы! — с завистью сказал Иващенко. — Воюете, стреляете, немцев пугаете, а мы все возим-перевозим, даже мины не ставим… Ну да ладно. Пора, хлопцы.

Возле борта плавбатареи густо дымил «Дооб», и на него уже перешли представители госкомиссии. Только один из заводчан, воентехник 2-го ранга[5], временно остался на плавбатарее для контроля и доводки механической части оружия.

— Не забудьте забрать! — полушутя-полусерьезно напомнил воентехник отъезжающим товарищам.

— Заберем, заберем! — весело обещали заводчане.

ПЕРИСКОП НАД ВОДОЙ

ХРОНИКА

«31 августа в 10 часов 25 минут по пеленгу норд на дистанции 21 кабельтовых был замечен дымящийся буй с движением на ост.

В 10.28 открыли огонь. В момент открытия огня замечен перископ подводной лодки. Огонь перенесен на перископ. После первых выстрелов перископ скрылся.

Затем перископ показался снова на дистанции 19 кабельтовых с движением на вест. После открытия огня перископ скрылся по пеленгу 294°.

Произведено 15 выстрелов.

В 16.27 по пеленгу 300° на дистанции 50 кабельтовых наблюдали взрыв большой силы.

Командир плавбатареи».

Радиограмма старшего лейтенанта С. Я. Мошенского контр-адмиралу В. Г. Фадееву.

«В 16.27 по пеленгу 300° на дистанции 50 кабельтовых наблюдали взрыв большой силы».

Что это было? Может, вражеская подлодка налетела на мину, может, внутри ее произошел взрыв? Неизвестно…

Осмотреть район взрыва не было возможности: «Квадрат» своих плавсредств не имел. Да и расстояние немалое — в сухопутном исчисления девять с лишним километров.

Мошенский сообщил в штаб ОБРа об атаке вражеской подлодки и о таинственном взрыве. Из штаба пообещали при возможности обследовать указанный район. (Известно, что после гибели подлодок на поверхности воды некоторое время держатся маслянистые пятна. Иногда плавают мелкие деревянные предметы…)

До самой темноты наблюдатели всматривались в неподвижную равнину моря, вслушивались в тишину. Расчетам стотридцаток было приказано отдыхать на палубе, ни на шаг не отходя от орудий…

В боевой рубке Мошенский собрал командиров. Сидячих мест не хватило. Лейтенанты Даньшин и Хигер стояли. Лейтенант Лопатко примостился на железном ящике-сейфе. Политрук Середа сел рядом с Мошенским за столом-планшетом.

Круглые морские часы показывали двенадцатый час ночи.

Мошенский встал, недовольно кашлянул, покосившись на доктора Язвинского. Тот сидел за маленьким боковым столиком в позе сугубо штатского человека — подперев ладонью щеку, развалившись, вытянув в проходе длинные ноги…

— Подведем итоги дня. Прежде всего — об атаке подводной лодки… Наблюдатели — молодцы. Думаю, что старшина второй статьи Бойченко вполне заслужил благодарность. Как считаете, комиссар?

— Вполне с вами согласен, — произнес Середа.

— Расслабляться нельзя, — продолжал Мошенский. — Ваши расчеты, товарищ лейтенант Лопатко, действовали неплохо. Прицельность стрельбы была хорошая. Реакция на команды своевременная. В целом, товарищи, считаю: мы дали достойный отпор подводному противнику.

— Они, товарищ старший лейтенант, навряд ли еще сунутся, — весело сказал круглолицый сияющий Михаил Лопатко. — Нас с кондачка не возьмешь!

Лейтенанта можно было понять. Почти месяц находилась плавбатарея в море. Зенитчики уже воевали, а расчеты стотридцаток все в готовности, все «на подхвате». Люди ждали своего часа, и, конечно, приятно, что, когда этот час настал, не оплошали, помогли плавбатарее, получили боевое крещение.

— Я тоже считаю, что нас с кондачка не возьмешь, — улыбнулся Мошенский. Улыбка преображала его, делала мягче, а главное, сразу как-то уравнивала с подчиненными ему командирами, на лицах которых была радость. Мошенский поспешил придать лицу обычное выражение. Пристально взглянул на стоящего возле двери Хигера. Тот беззаботно покусывал спичку… — Однако, должен сказать, мне не понравилось сегодняшнее поведение ваших, товарищ лейтенант Хигер, подчиненных…

И без того худое лицо лейтенанта удивленно вытянулось, большие миндалевидные глаза несколько растерянно глянули на командира плавбатареи.

— Военные действия ведь… Война, товарищ лейтенант! А ваши люди кричали, махали руками, как на футболе. Нашли время и место, где «болеть»!

Хигер отвел глаза. Действительно, было такое. Артиллеристы Миши Лопатко стали «укладывать» снаряды точно за дымящийся буй, потом по перископу хорошо положили, и всем, в том числе самому Семену Хигеру, очень хотелось, чтобы из глубины моря вырвался на поверхность столб огня, чтобы вражеская лодка погибла. Хигер наблюдал за воздухом и за морем и в горячке как-то упустил из виду эмоции подчиненных.

— Бодрый дух, вера в нашу скорую победу — это, безусловно, хорошо. Мы должны всячески укреплять такую веру. Но меня беспокоит беспечность многих наших краснофлотцев. Я не уверен, что они сознают, какую опасность несет в себе атака подводной лодки. Прошу срочно разъяснить, что для дерзкой атаки врагу достаточно всего нескольких минут нашей беспечности. Лодка может выйти на исходную позицию, всплыть и дать залп… С надводного положения. Да, с надводного, товарищ Язвинский, не удивляйтесь. Что же ей остается делать, если мы ограждены противоторпедными сетями?

— А еще этими, как их… булями! — попытался дополнить доктор, имея в виду специальные полые «приливы» на корпусе плавбатареи с целью защиты от торпедного удара.

— Були не для того сделаны, чтобы в них торпеды попадали. Були булями, а бдительность… Лейтенант Лопатко! Разве я что-нибудь смешное сказал?

Лопатко смущенно повел головою, улыбка не сходила с его лица.

— Да нет, товарищ старший лейтенант. Просто сочетание слов такое подобралось: «були булями»…

Все засмеялись. Засмеялся и Мошенский. Лопатко вытирал рукой слезы…

— Действительно, неудачное сочетание… — уже сухо продолжил Мошенский. — Итак, утроенная бдительность за морем, за воздухом. И работа, работа с людьми. Экипаж мы молодой, новый. Надо, как говорится, сколачиваться, поскорее узнавать деловые качества людей, обучать их каждую свободную минуту…

Хигер слушал командира плавбатареи и думал: «На сколько он старше нас, лейтенантов? Ему двадцать шесть. Выходит, на три-четыре года всего… А напускает на себя строгость и солидность, точно ему сорок лет и командует не плавбатареей, а по крайней мере эсминцем. На «Москве» командир корабля всех своих командиров по имени-отчеству называл… А этот Мошенский только и знает: «Товарищ лейтенант Хигер! Товарищ лейтенант Даньшин!» Ведь служил же на солидном корабле… Мошенский словно боится раскрыться, боится, что мы узнаем, какой он настоящий… На кого он похож, кого он мне напоминает? Степенный, уверенный, безапелляционный в своих суждениях…»

И Хигер вспомнил! Ну да, конечно, Сергей Мошенский напоминает ему учителя истории: был у них в детдоме такой учитель. Потому и кажется, вот-вот Мошенский вместо указаний скажет: «Тема сегодняшнего урока…»

— Запомните или запишите, товарищи, — сказал Мошенский, — завтра, при любых обстоятельствах, как только выдастся свободная минута, проводите занятия с людьми по материальной части оружия и теории зенитной стрельбы. Я займусь с радистами и планшетистами. Вопросы? Нет вопросов.

Хигер невольно улыбнулся.

«ТРУМНЫЙ РУТИН»

Бельбекский залив сиял бирюзою. В прозрачных, начавших холодать водах лениво «парили» похожие на китайские фонарики медузы, ближе к поверхности держались стайки серебристой крупной кефали…

Пользуясь затишьем, Мошенский проводил со всем личным составом занятие по методам борьбы зенитной артиллерии с пикирующими бомбардировщиками противника.

Моряки сидели на палубе плотной группой. У многих на коленях были для «жесткости» книги и на них положены листки бумаги… Кое-кто авторучкой (счастливцы: авторучка была большой редкостью), а большинство карандашом старательно записывали то, о чем говорил старший лейтенант Мошенский.

Ветер загибал края листков, шевелил ленты бескозырок, силился сдуть натянутую между двух деревянных реек и висящую на тыльной стороне рубки крупную схему, специально вычерченную для этого занятия. Лейтенанты расположились позади подчиненных, у прожектора. Семен Хигер стоял возле железного ящика, который служил ему сейчас одновременно и опорой, и столом. Голос Мошенского звучал ровно и спокойно, как, наверное, когда-то и для него на курсах зенитчиков звучал голос преподавателя тактики:

— Главная особенность пикировщиков состоит в том, что скорость их движения быстро меняется. Следовательно, нам надо распределять огонь в направлении движения вражеского самолета… Тогда, благодаря растянутости залпа, цель будет накрыта эллипсом рассеивания. Пикирование самолеты противника могут начинать с 2–5 тысяч метров и заканчивать на высоте 600—1000 метров. Наводчикам и командирам орудий в первую очередь надо выработать точный глазомер и быструю реакцию на обстановку и на команды. Помните, товарищи, что наши первые залпы могут стать самыми результативными, так как они неожиданны для противника и он еще не начал против них свой маневр. Допустим, вражеский самолет заходит со стороны солнца вот с этого курса… Какой у нас здесь курс, краснофлотец Сиволап?

— Здесь? — С палубы встает худощавый, похожий на подростка краснофлотец. Несколько растерянно смотрит в сторону вытянутой руки Мошенского.

— Да, здесь, товарищ Сиволап.

— Примерно… Сейчас скажу… — подсчитывал в уме матрос.

Мошенский прервал его:

— Пока вы считали, самолет противника переместился и находится уже здесь. Прошу быстро отсчет!

Сиволап покраснел и окончательно растерялся. Кто-то из сидящих с ним рядом моряков засмеялся.

— Ничего смешного! — резко прервал смех Мошенский. — Рютин, помогайте! Сидя, сидя отвечайте! Не тратьте времени на вставание, а коль встаете — тотчас же отвечайте. Итак, сколько?

Лейтенант Хигер в нетерпении вытянул и без того тонкую шею из стоячего воротника кителя, но Рютин молчал. Даже не пытался подсчитывать, поглядывал на товарищей, ожидая подсказки…

— Сто двадцать градусов! — ответил за Рютина Сиволап. — А до этого сто десять…

— Правильно, товарищ Сиволап. Только отвечать надо сразу. Оба садитесь. Будьте внимательнее, товарищи. Буду спрашивать любого, и неожиданно. Итак, продолжаем. Самолет противника идет курсом сто двадцать градусов на высоте 4000 метров.

Рука Мошенского с зажатым в ней карандашом снова скользила по схеме. Моряки внимательно слушали его, только один склонил голову и что-то писал. Мошенский был увлечен и не замечал этого, но Хигер впился взглядом в моряка. «Рютин… Чего он там все пишет? Не может же он сейчас записывать то, о чем говорит командир. Обычная задачка на соображение, так сказать, на живость ума. А Рютин все пишет. Жаль, нельзя подойти посмотреть. Плотненько возле него сидят зенитчики…»

Едва закончилось занятие и моряки стали расходиться, лейтенант ринулся к Рютину. Тот засовывал за угол форменки авторучку. Получался своего рода флотский шик: медная стрелка, держатель колпачка авторучки, красиво поблескивала на темном фоне форменки.

— Товарищ Рютин! — обратился к нему лейтенант. — Отойдемте в сторонку… Так… Ответьте, что это вы все время писали? Даже тогда, когда командир давал задачи на сообразительность и быстроту?

Рютин смутился. Невольный румянец медленно заливал его щеки. Пытаясь оправдаться, сказал, что записывал беседу командира, лекцию, так сказать…

— Покажите ваши записи! — потребовал Хигер.

Матрос еще более смутился:

— Зачем? Запись как запись, товарищ лейтенант. Я в следующий раз учту и больше…

— Покажите! Я приказываю!

Рютин медленно протянул тетрадь. Как лейтенант и ожидал, в ней лишь на первой страничке было несколько связанных между собою предложений и схема атаки пикировщика… В середине же тетрадки четким красивым подчерком записана песня.

— Прочтите! Я что-то не разбираю ваш почерк… — приказал Хигер.

— Товарищ лейтенант…

— Никаких «товарищ лейтенант»! Прочтите вслух то, что вами написано на занятиях по тактике зенитных средств!

Рютин молчал. Не знал, куда девать руки… И вдруг решился. Взял протянутую ему тетрадь, обида и отчаяние вспыхнули разом в его глазах.

— Есть, прочесть.

Рядом кто-то остановился, но лейтенант попросил оставить их наедине с Рютиным.

— Я жду, Рютин.

— Есть. Значит, так. Песня, которую поет ансамбль Черноморского флота. Я сам не слышал, но ребята говорят…

Прощались мы. К старинной этажерке

Ты, помню, торопливо подошла

И эту голубую табакерку

С дубовой полки бережно сняла.

Ты мне сказала, опустив ресницы

На влажные глаза, волны синей:

«Возьми ее, в походе пригодится,

Закуришь да и вспомнишь обо мне…»

Рютин вздохнул, умолк, вопросительно глянул на лейтенанта. Тот выжидающе молчал, и нельзя было понять, читать ли дальше. Рютин решил читать:

И вот, когда с жестокой силой

Осатаневший шторм качает моряка,

Напоминает мне всегда о милой

Синеющая дымка табака.

И часто, глядя на колечко дыма,

В который раз мне говорят друзья:

«Скажи-ка, парень, у твоей любимой,

Наверно, вот такие же глаза…»

Все, товарищ лейтенант.

Хитер молчал. Точно не слышал. Смотрел куда-то вдаль и думал о своем. Но не о девушке, не о словах песни, которые, если честно сказать, ему нравились. Они невольно напомнили Семену Хигеру сказочное мирное время…

В курсантском увольнении и он бывал желанным гостем для одной милой девушки. И он сиживал в уютной, чистенькой девичьей комнатке, среди старенькой мебели, кружевных занавесок и ярких вышивок, пил чай с печеньем, вел интересные беседы, с досадой поглядывал на часы-ходики, неумолимо оттикивавшие недолгое время курсантского счастья.

…Прощались мы. К старинной этажерке

Ты, помню, торопливо подошла…

Ишь, слова-то какие.

Вот только прощания с Ней не было. Война. Досрочный выпуск. Назначение на плавбатарею. Горячие дни и ночи строительства. И море. Открытое море. И все вражеские самолеты летят через них. Все через них!

Удивительна память человеческая! Лейтенанту лишь на миг вспомнилось довоенное. Всего на миг, а затем снова пришло настойчивое желание сказать матросу Рютину что-то резкое, сердитое. О нелепости, пагубности и даже преступности его, казалось бы, невинного занятия в то время, когда командир учит зенитчиков, как выстоять и победить в трудном бою с опытным врагом. То, что можно было понять и простить в мирное время, сейчас, в дни войны, в сознании лейтенанта Хигера не укладывалось. Сдержавшись, сказал:

— Ну и что вы после всего этого о себе думаете, а, Рютин?

Что он мог думать? Ответил, что виноват. Больше такое не повторится.

— Не повторится? А я не уверен. Понимаете, не уверен! Вы, наверное, и на моих занятиях стихи и песенки писали. Так? Нет, так, Рютин. А ну-ка скажите мне данные немецкого бомбардировщика Хе-111 к. Я жду.

Со стороны это было похоже на обычный товарищеский разговор двух сверстников. Стоят себе возле прожектора лейтенант и матрос. Беседуют. Если бы не колкие, насмешливые маслины глаз Хигера…

— Хе-111 — немецкий бомбовоз… бомбардировщик, значит. У него два мотора. Бомбовый груз… бомбовый груз… Не помню, товарищ лейтенант. Вчера помнил, а сегодня забыл. Я…

— Я же сказал, песенки писали. Хе-111 к. Скорость 420 километров в час. Двухмоторный. Дальность полета 3000 километров. Бомбовая нагрузка 2000 килограммов. Вооружение: три пулемета. Экипаж: четыре бандита. Вот что я вам говорил. Вот что все знают, а вы не знаете, Рютин.

Слова звучали напористо и хлестко. Лейтенант с трудом подавил гнев.

— Ваше место, Рютин, не возле орудия, а где-нибудь в тылу, на складе. У нас на «Квадрате» такой должности, пожалуй, и нет. При случае я обещаю вам перевод на сухопутье. Мне такие зенитчики не нужны!

Повернулся и ушел. Резкий, горячий. Тетрадку унес с собой. А в ней помимо песни еще и письмо к жене, которое Алексей написал до занятия, но, на беду свою, услышал, что после обеда должен прийти минный заградитель «Дооб» и на него передадут письма.

Времени свободного не было ни минуты: помимо беседы командира по плану был намечен двухчасовой тренаж возле орудий, а Алексею так хотелось, чтобы жена в ближайшие дни получила от него письмо.

И вот такая неприятность…

В ночь на второе сентября над морем была гроза с ливнем. К утру плавбатарея, умытая, чистенькая, покачивалась на четырехбалльной волне…

* * *

Боцман плавбатареи Александр Васильевич Бегасинский относился к числу немногих ветеранов Черноморского флота, коим, как сам он говорил, «довелось узнать еще царскую службу во всем ее распрекрасном виде». Боцман при случае любил говорить молодым краснофлотцам: «Эх, райское у вас житье, флотцы-краснофлотцы. Обращение, уважение, трудись — не перетрудись… Вот раньше, бывало…» И тут обычно следовали воспоминания, да все к месту, именно к данному, конкретному случаю. Одни удивлялись: «И откуда только Александр Васильевич истории свои извлекает?» Другие резонно поясняли: «Почти тридцать лет на флоте — шутка ли. Считай, три академии!»

…Бегасинский стоял рядом со старшиной-хозяйственником и придирчиво тыкал пальцем в вещевую ведомость. После очередного «тычка» Гавриил Пузько (тоже «годок», рождения 1893-го) как бы заново заглядывал в им же самим составленную ведомость, переспрашивал и уже потом докладывал по сути вопроса.

— Здесь почему прочерк? Я же сказал…

— Где? Так ведь не положено, Александр Васильевич! Вот приказ, читайте… «Свитер шерстяной — только находящимся за полярным кругом. Для ком. и нач. состава — один на два года, а для рядового и младшего начсостава…»

— «Младшего начсостава»! Хреновый ты младший начсостав, если за буквами казенных бумаг жизни не видишь! Я же сказал тебе: составляй и включай всех палубных… А ты: «Не поло-ожено…» Ох, Пузько, Пузько… Полушубки, десять штук, включил?

— Полушубки? Да вот же… — Пузько в сердцах стукнул тыльной стороной ладони по ведомости, обиженно взглянул снизу вверх на боцмана.

— Тихо, тихо, товарищ Пузько! Нервы, Гавриил Васильевич, в нашем моряцком деле — главное. Так… Идем дальше. Валенки… Сколько-сколько?! Ну, поставлю я тебя, сидорова кота, на ночку на мостик в ботиночках. Поставлю!

— Александр Васильевич, да не дадут нам столько ва…

— Переписывай ведомость, и без фокусов!

Бегасинский крякнул. Пузько уже знал боцманский характер — тут уж спорить бесполезно.

— Есть, переписать! — обиженно буркнул он, потирая ладонью лысеющую голову.

Кто-то постучал в дверь кладовой.

— Прошу разрешения? — спросил чернявый матрос.

— А, Рютин! Заходи, заходи! — обрадовался Бегасинский.

— Товарищ мичман! — поднес пальцы к бескозырке Рютин. — Прибыл для дальнейшего прохождения службы… в ваше распоряжение.

— Ты что вздыхаешь? Ай недоволен переводом? Помнишь, я говорил тебе, что мне трюмный нужен? Так что теперь ты мой боевой помощник.

Рютин переступил с ноги на ногу, виновато сказал:

— Кто же знал, товарищ мичман, что вы серьезно… Я ведь уже в наводчики нацелился, пушку освоил…

Несколько дней назад, на вахте, Рютин разоткровенничался с боцманом, рассказал о себе, о жене своей, которая ему только по документам жена, а жить, считай, и не жили, о неудачной службе своей на зенитной батарее.

Нет, не жаловался, не ныл, тем более что во всем сам виноват был… Досадовал, что не идет дело, не ладится служба.

«А ты бы ко мне в помощники пошел, и служба — даю полную флотскую гарантию — наладилась бы…» Кажется, так сказал тогда боцман, а Рютин из вежливости поддакнул, что, конечно, возможно, служба и пошла бы… Кто знал, что боцман серьезно…

— Ничего, Алексей. Внутри корабля порядок тоже должен быть образцовый, и должность трюмного очень ответственная. Тем более что он у меня всего один. А ведь на настоящем корабле…

Видно, почувствовав, что сказал не то, Бегасинский поправился:

— Я имею в виду корабль с ходом, с БЧ-5… [6] Там трюмных по штату…

Бегасинский, попал в свою стихию — стал вспоминать службу на больших кораблях, почет и власть, сопутствующие должности боцмана.

Над головами затопали. Донеслись слова команд. Вещевая кладовая находилась в носовой части плавбатареи, как раз под двумя 37-миллиметровыми пушками.

— Никак тревога? — заерзал Пузько.

— На палубу! — скомандовал Бегасинский и уже на ходу пояснил Рютину: — Нам недалече: приписаны к носовому артпогребу.

Боцман распахнул дверь — дохнуло прохладой. Ветер рванул полы шинелей… На верхней палубе — привычная обстановка. Старшины и матросы готовили к бою орудия и пулеметы…

Завидя Бегасинского, командир правого носового пулемета Павел Головатюк, или, как его звали на батарее, «щирый украинец», обрадованно прокричал:

— Товарищу мичману! Треба пару дисков до пулемету поднести!

— Впрок надо думать! Впрок! — проворчал Бегасинский. — Бьют баклуши, понимаешь, а потом «патроны, патроны»…

Рютин сломя голову несся в носовой погреб боезапаса, а над палубой звучало:

— Самолет противника, «рама», правый борт, пять тысяч метров…

Точно за большим магнитом-невидимкой, синхронно, слаженно поворачивались в сторону правого борта орудия и пулеметы. Стволы, готовые полоснуть свинцом и металлом. Однако фашистский разведчик был осторожен — изменил курс, пошел мористее.

— Готовность два! Команде приготовиться к обеду! Бачковым — на камбуз!

Люди дули на озябшие руки, пританцовывали на скользкой холодной палубе — день ненастный, ветреный… Ожидание скорого обеда — горячего борща, макарон с тушенкой и вдобавок ко всему ста граммов наркомовских — взбодрило, приподняло настроение. Вот уже слышны шутки, смех.

Алексей Рютин нес про запас к пулемету старшины Головатюка коробки с патронами и думал: «Нет, надо сегодня же сходить к лейтенанту, пусть заберет меня назад на батарею… А лейтенант не поможет — к комиссару. Ребята воюют, а я на подхвате, «старшим, куда пошлют» определили… Надо же мне было показаться Александру Васильевичу! Не по мне эта служба! Сегодня же подойду к лейтенанту».

— О, кого я бачу? — удивился Павел Головатюк, увидя Рютина с пулеметными коробками. — Леша, а пушку свою чого покинув?

В азарте недавнего боя Головатюк не заметил уже побывавшего возле его пулемета Рютина и вот теперь, увидев бывшего зенитчика, удивился:

— О, и не размовляет, японский бог! Леш, за шо это тэбэ с батареи потурылы?

Рютин буркнул что-то под нос, а мичман Бегасинский, слышавший краем уха вопрос Головатюка, обрушился на старшину:

— Головатюк! Вам что, делать нечего? Так я после отбоя вам с Устимом работенку сыщу. Непыльную и неденежную.

— Фу-ты! — весело фыркнул Головатюк, переглянулся со вторым номером расчета Устимом Оноприйчуком. Павел вообще пребывал сегодня в отличном настроении: еще утром кто-то из матросов достоверно сообщил, что с обеда вместо «лимонада» начнут давать настоящие наркомовские сто граммов. («Лимонадом» моряки называли молодое шампанское, выдававшееся вместо водки. С водкой в Севастополе было туго. Зато «лимонада» в запасниках завода шампанских вин было, по тем же слухам, хоть залейся.) — Товарищ мичман, да я ж его по-хорошему спросил, почему он не у пушки, а он молчит, — сказал он по-русски.

— Старшина Головатюк!.. Поясняю. Отныне краснофлотец Рютин по должности — трюмный. Слыхали про такую должность? Или вы на кораблях не служили?

— Как так не служили?! — обиделся Головатюк. — Мы? Да… А ну кажи, Устим, где мы с тобою до войны служили, на каком корабле!

— На эсминце «Шаумян»! — гордо ответил Оноприйчук.

— То-то ж! — пригрозил пулеметчикам Бегасинский. — Постой-постой, а на ленте у тебя что написано? «Москва»… «Мос-ква», а говоришь, «Шаумян»?!

— Да це со склада такую прислали! На моей ленточке буквы стерлись, чем их теперь подмалюешь? Золотые ведь буквы-то…

— Золотые… — пробурчал, уходя, Бегасинский.

Едва он скрылся в носовом люке, Головатюк, «работая на публику», пожал плечами:

— Леша Рутин — трумный… За что его в трумные перевели? Ей-богу, не разумию, хлопцы.

Зенитчики двух носовых пушек засмеялись. Очень уж забавно это у Головатюка звучало: «трумный Рутин».

С возвращением на свою батарею у Рютина, конечно, ничего не получилось, но с того самого дня, как увидел его возле своего пулемета Павел Головатюк, прилипло к Алексею, приклеилось по-флотски намертво «трумный Рутин».

К Мошенскому подошел рослый и обычно немногословный краснофлотец Алексей Воронцов. Спросил разрешения обратиться.

— Да, слушаю! — ответил командир плавбатареи и сразу же заметил, что стоящие неподалеку краснофлотцы из расчета Лебедева чему-то улыбаются. Воронцов был из этого расчета. Мошенский хорошо помнил его по заводу: там он работал за троих и потому был в числе тех, кому Мошенский объявил свою первую командирскую благодарность. Знал Мошенский и то, что между собой этого матроса товарищи звали Рожком. Алексей был из смоленских, что постоянно проявлялось в его речи, в той особой мягкости глагольных окончаний, когда вместо «пойдет» говорят «пойдеть», вместо «будет» — «будеть». Вот и теперь:

— Разрешите, товарищ старший лейтенант, когда минутка свободная будеть, порыбалить? — Карие глаза Воронцова смотрели открыто, доверчиво, но, заметив удивление на лице командира, он поспешил пояснить: — Внизу, товарищ старший лейтенант. В «гроте». Меня с удилищем даже никто и не увидить.

— Ничего не понимаю… Какое удилище? Как вы вообще умудрились удочку на военный объект, на корабль пронести?

— Да ведь, товарищ командир… Не совсем настоящее удилище, конечно… Я рейку деревянную, вот такую, приспособил. А Здоровцев наш говорить, что рыба тут совсем дурная и даже на пустой крючок клюеть. Вот, значить, и хочу попробовать…

Мошенский наконец все понял. Усмехнулся. Кивнул в сторону внимательно наблюдавших краснофлотцев:

— Здоровцев надоумил?

— Не, я сам…

— Ну, тогда так, краснофлотец Воронцов. — Глаза Мошенского весело блеснули. — Передай своим «рыбакам», что я разрешил рыбачить, только при условии… после того, как собьете немецкий самолет!

— Есть, после того как собьем… — несколько растерянно повторил за командиром Воронцов: он никак не ожидал такого условия. Отошел. А Мошенского глодала мысль: «Когда наконец мы собьем хотя бы одного немца? Хотя бы одного! Людям нужна вера в себя, в свои силы. Жжем, жжем порох, переводим снаряды. Второй месяц на якорях в море, и все без толку… Вот и выходит, задаром хлеб едим. И разговоры такие уже идут…»

Мошенский пошел в каюту. За столом что-то писал старший политрук Середа. Наверное, письмо домой. При этой мысли заныла сидящая в глубине сердца заноза: больше месяца Мошенский не получает писем от Веры. Знает только, что выехала из Севастополя 18 августа.

Мошенский справлялся через штаб ОВРа, но и там ничего утешительного сказать не могли: семьи комсостава выехали в Керчь и оттуда на Большую землю. «Вера, Вера… Что с нею? Она ведь скоро должна родить… Где произойдет, случится это? Будут ли врачи рядом? А вдруг в дороге?»

— Составляю политдонесение… — оторвавшись от бумаг, сказал Середа. — Пишу, что не все у нас хорошо. Полковой комиссар Бобков знает, что у нас за народ собрался — с бору по сосенке. Если напишу, все хорошо — не поверит…

Мошенского раздражала манера комиссара порой глядеть на жизнь батареи как бы со стороны. Вроде бы и работает как надо: политинформации, беседы с людьми проводит, а вот все время подчеркивает, что народ на батарее сложный, собранный, как он только что сказал, «с бору по сосенке».

— Пишите, Нестор Степанович, все как есть. Объективно. Только насчет «народа сборного» пора бы нам и закончить.

— Не понял. Почему?

— А потому, что на войне два месяца — великий срок. Мы обязаны сплотить, сладить самый что ни на есть сборный народ. Нам страна по мобилизации почти пятьдесят человек прислала. Из запаса. Но это вовсе не значит, что эти люди ни на что не способны. Вы-то ведь тоже на пятьдесят четвертую зенитную батарею из запаса прибыли, а вошли в курс дела и работаете.

— Я… из запаса?! — Густые черные брови Середы поползли вверх. Он не сразу нашелся, что сказать. — Да я с тридцатого года непрерывно в кадрах и седьмой год на политработе! «Из запаса»…

Трудно было понять, чего больше было в его голосе — удивления или обиды.

— Извините, не знал… — удрученно произнес Мошенский. — Видите, как мы плохо знаем друг друга, хотя воюем вместе…

— Кто как, товарищ старший лейтенант! — с вызовом произнес Середа. — Лично я с вашей биографией знаком и о деловых ваших качествах своевременно информирован.

— Хорошо, — примирительно сказал Мошенский. — Не будем обижаться друг на друга. Есть дела поважнее, чем обиды. Тем более я не хотел…

Мошенский сел напротив Середы, с другой стороны стола. Помолчал. Чувствовал, что трудно ему говорить с Середой, особенно сейчас. И откуда «запас» Середы втемяшился в голову? Большой начальник сказал, а кто конкретно, Мошенский припомнить не мог… Все личное откладывал на потом, все не хватало времени. Если и говорил с комиссаром, то о подчиненных. Если советовался, то о делах на плавбатарее…

Чем более затягивалось молчание, тем отчетливее сознавал Мошенский, что его промашка с Середой на пользу разговору, которого он хотел. И Мошенский, тщательно подбирая слова, сказал:

— Я как раз за то, чтобы быть нам ближе. И нам с вами, Нестор Степанович, и с подчиненными. Вот видите, я страдаю формализмом. Требую от людей работу, а их самих не знаю. Буду перестраиваться. Но и вы, Нестор Степанович, согласитесь, последнее время все больше на статистику, на отчеты нажимаете, на дела, так сказать, формальные… А надо нам быть ближе к людям, знать их дела, настроение. В этом будет наш плюс. Одними бумажками мы коллектив не сладим.

Согласись сейчас Середа — и разговору конец. Но Нестор Степанович был человеком самолюбивым, особенно там, где дело касалось вторжения в его сферу деятельности, в политработу. В ней он, безусловно, не был новичком.

— Ну, это вы зря… — хмуро возразил Середа. — Бумажка считается бумажкой, пока она чиста. Когда же на ней донесение по сути боевого дела — она политическое донесение. Документ! Уверен, что и вы отрицать этого не будете.

— Правильно уверены. Но настоящий коммунист, я в этом тоже уверен, силен своим общением с массами. Этому нас учил товарищ Ленин, и в этом мы с вами, к сожалению, не сильны. Надо нам признать свои ошибки и взяться за дело. Я так считаю.

Наступила тишина. Каждый высказался. Добавить было нечего. Похоже, что разговор не получился. Не расшевелил он Середу, а, напротив, только рассердил. Ишь как насчет политдонесения поддел…

Середа в свою очередь думал: «Ишь какой прыткий! Раз-два — и вошел в контакт с людьми. Политработа — дело тонкое. Что же касается знания флотской души — тут тоже у каждого свой подход. Я лично по плечу матроса хлопать не буду, задавать дешевые вопросы, вроде: «Ну как, Сергеев, дела дома, что пишут родные?» — не люблю. Не в душу лезть, а знать настроение коллектива, знать «заводил» плохого, вести с ними индивидуальную работу, знать свой партийно-комсомольский, или, как мы сейчас называем, «боевой актив» — вот мои «рычаги» управления. Все требует времени, а разом, в спешке можно столько дров наломать. В одном Мошенский, безусловно, прав: жить нам с ним положено дружно, хотя люди мы, к сожалению, разные».

— Докладываю вот, — примирительно сказал Середа и протянул Мошенскому мелко исписанный листок, — о вчерашнем ночном ЧП. О попытке неповиновения краснофлотца Воскобойникова…

Мошенский знал о случившемся. Ночью дежурный по плавбатарее главстаршина Щербань застал в коридоре спорящих старшину 2-й статьи Бойченко и сигнальщика Воскобойникова. Старшина приказывал Воскобойникову убрать коридор, а тот силился доказать, что есть матросы помоложе, что только вчера он все эти коридоры драил.

Бойченко напирал, а призванный из запаса и еще не отрешившийся от штатских привычек Воскобойников стоял на своем. Проходивший мимо по ночным делам комендор Румянцев как бы ненароком обронил Бойченко:

— Да брось, старшина, придираться к человеку! Он же старше тебя по возрасту. Есть салаги — их и заставляй!

Сказал и пошлепал себе дальше, полусонный, ленивый — благо ему ту ночь отоспаться выпало. Воскобойников воодушевился, услышав поддержку зенитного комендора.

Хорошо, что вмешался дежурный по батарее старшина Щербань, — краснофлотец Воскобойников выполнил приказание… Но ведь выполнил только после вмешательства Щербаня! Бойченко доложил по команде о случившемся, и теперь Воскобойников, притихший, обиженный, ждал грозы. А Румянцев, когда на следующий день комиссар Середа и старшина Бойченко с ним разбирались, невинно улыбался: «Товарищ комиссар! Да, ей-богу, ничего я такого обидного не сказал. И плохого в виду ничего не имел. Не надо, мол, ночью ругаться. Люди устали, отдыхают, говорю. Ну, и еще там по мелочи, но ничего, ей-богу, вредного».

Комиссар приказал лейтенанту Хигеру наложить на Румянцева взыскание, чтобы тот впредь язычок свой попридержал, а вот с Воскобойниковым как поступить? Не выполнил он приказ — есть на то суровое воздействие, закон военного времени. А он выполнил, но перед этим пререкался…

— Не знаю… — болезненно поморщился Мошенский, прочтя политдонесение. — Не знаю, может, я и не прав, но думается мне, что по такому поводу беспокоить начальство ОВРа думами о нас не стоит…

Видя, что Середа вопросительно смотрит на него, пояснил:

— Мы ведь работаем, а не фиксируем работу. Я о ночном случае знаю. Знаю и то, что вы в нем досконально разобрались. Воскобойников из запаса. Но главное, что все же осознал, понял. Мы с ним и дальше будем работать. И вы, и я, и старшины. Так зачем сразу, в начале нашей с ним работы, докладывать, что человек плохой? Поработаем — станет хорошим.

— Что же вы предлагаете? — довольно миролюбивым тоном спросил Середа.

— Я, Нестор Степанович, предлагаю усилить работу с пришедшими из запаса краснофлотцами. И в политдонесении как раз это и отразить. Усиливаем работу, разъясняем положение военной присяги, уставов, приказы товарища Сталина… Ну, словом, вы знаете, как лучше написать.

В совете Мошенского указать в донесении то, что усилена работа с запасниками по приказу товарища Сталина и присяге, — во всем этом комиссар уловил масштабность. А именно о ней, о масштабности работы, о «наступлении по всему фронту морально-политической работы» так много говорилось в лекциях на курсах политсостава Черноморского флота, которые в канун войны Нестор Степанович Середа окончил. Он согласился с Мошенским. Сказал, что составит политдонесение именно в таком духе.

Середа повеселел даже, а Мошенский облегчения не почувствовал. Ни от разговора с комиссаром, ни тем более от собственных мыслей.

Никак не удается сбить немецкий самолет… Хотя бы один для почина! Не сбить — так поджечь, чтобы с дымом… Людям необходима вера в свои силы. Одного желания, однако, мало. Прав лейтенант Хигер: зенитный огонь должен быть «хитрым». Хватит просто стрелять, ставить завесы. Надо выработать свою тактику, своего рода «ловушки». Обозначить где-то слабый огонь, а когда немецкий самолет сунется туда, ударить по нему, используя заранее известные данные. Закончить корректировку таблиц для 76-миллиметровых орудий. Лейтенант Даньшин таблицы для своих расчетов уже откорректировал…

Жалуются моряки на его резкость, а ведь командир-то он толковый. Себя не жалеет, с подчиненных строго требует. Расчеты заметно подтянулись, действуют совеем неплохо.

Вот бы только немца сшибить! Все мысли командира плавбатареи, все раздумья невольно сводились к этому чертовому, пока еще не сбитому самолету! Он ему даже во сне снился. Да разве только ему!

ОБЫДЕННО-БОЕВАЯ ЖИЗНЬ

Море помрачнело еще с ночи. Холодный ветер гнал тяжелые серые облака. Отражаясь в мокрой палубной броне, стая за стаей, ползли они на сушу…

Монотонно и зло скрежетали о корпус звенья якорь-цепи. Их скрежет долетал до кормы, где, кутаясь в шинели, несли дежурство зенитчики 37-миллиметрового автомата. Спина к спине, сидели они плотной группой, молчали. Впереди был долгий ветреный день, была работа, не имевшая конца. И надо было беречь силы, беречь в себе тепло и постоянно следить за воздухом, за своим кормовым сектором.

Пришел «представитель носовых автоматов» наводчик Николай Герусов:

— Братва, газетки не найдется?

— Значит, табачком богат? — хитровато щурясь, тотчас же нашелся командир орудия Александр Кузьмин.

— Табачком? Шутите, товарищ старшина. Сороковкой — махоркой снабдить могу. А табачку нету… Эх, братва, посылочку бы кому с самосадиком подкинули…

Герусов мечтательно закрыл глаза, присел рядом с Кузьминым.

— Кому-то, может, и пришлют, а кому — и нет… — грустно сказал Дима Сиволап. У него, как и у большинства его товарищей по зенитному расчету, родные жили на Украине, а немец уже топтал ее… Было отчего кручиниться Ивану Тягниверенко, Ивану Чумаку, Тимофею Рицкому…

Герусов призывался на флот из Сталинграда. Город на Волге был еще цел, хотя мать Николая, учительница, писала, что каждую ночь немцы бомбят, разрушены дома, убито много людей.

Иван Филатов достал из-за пазухи сложенную гармошкой газету, затем еще одну. Плутовато оглянулся, подвертел в руках:

— Надо сначала поглядеть, какое тут число… А у нас сегодня какое? Нормально. Бери, парень, да прячь хорошенько. Комиссар увидит — будут дела.

— Точно, — подтвердил Иван Чумак. — Меня он как-то прищучил, когда я газетку рвал, ох и ругался. Я ему объясняю, что, мол, старая газетка-то, что прочел я ее от заголовка до последней строки, а комиссар свое: «Нам газеты наравне с боеприпасами доставляются! Прочел сам — передай товарищу! Прессу изводить не разрешаю!» Отобрал газету, повертел, посмотрел. Вот, говорит, интересная заметка! Чем не факт? Зачитал мне, как колхозница сдала все свои сбережения на постройку боевого самолета. Действительно, факт! Словом, Коля, поаккуратней!

Подошел старшина 1-й статьи Самохвалов, тот самый, что на морзаводе какое-то время выполнял обязанности боцмана плавбатареи. Теперь он был старшиной батареи 37-миллиметровых автоматов.

— Воздух не проглядите за анекдотами! — напомнил нестрого. Видно, надоело и ему молчать, быть при своих мыслях.

— Не сомневайтесь, товарищ старшина, не проглядим, — ответил за всех Иван Чумак. — Мы и когда смеемся, на небо глядим.

Завидя старшину, оживился, задышал на озябшие руки Капитон Сихарулидзе:

— Товарищ старшина! Когда теплые вещи выдадут? Тулуп, телогрейка и эта… как ее… — Сихарулидзе снял бескозырку, похлопал себя по взъерошенной черноволосой голове.

Моряки засмеялись.

— «Эта» тебе, Капитон, больше не выдадут. Выдала мать — носи на здоровье.

— Разве что немцы с плеч сшибут!

Самохвалов не поддержал шутников, понял, что матрос имеет в виду не голову, а шапку. Обычную зимнюю ушанку. Действительно, пора Бегасинскому и Пуэько разворачиваться и вместо шинелек что-нибудь потеплее выдать. Хотя бы для людей на верхней палубе.

— Выдадут в самые ближайшие дни, товарищ Сихарулидзе. Я к боцману только вчера по этому вопросу обращался. Обещает.

— Обещает… Сам-то небось сейчас в баталерке сидит…

Ворчали. Но беззлобно. И старшина Самохвалов уже в который раз с теплотой подумал, что все же преотличный народ подобрался на батарее лейтенанта Даньшина. Терпеливый, неунывающий. Вот хотя бы на этом кормовом автомате. По боевому расписанию старшина 1-й статьи Самохвалов отвечал за «корму». В его ведение входили единственная на корме 37-миллиметровая автоматическая пушка и пулемет ДШК.

Трое из шести моряков 37-миллиметрового автомата — наводчик Иван Тягниверенко, заряжающий Дмитрий Сиволап, номер расчета Иван Чумак — прибыли из Балаклавской морпограншколы и, как все пограничники, отличались сознательной дисциплиной и хорошей зенитной подготовкой. Причем у Ивана Тягниверенко сразу же «прорезался талант» наводчика: точный глазомер, молниеносная реакция. Тем удивительнее, что внешне Иван Тягниверенко казался неповоротливым. Глубоко сидящие глаза спокойно смотрели из-под густых темных бровей, большие добрые губы улыбались редко. Иван видом своим чем-то напоминал медведя. Мало кто из плавбатарейцев мог помериться с ним силой.

До службы на флоте жил он в Херсоне. Окончил семь классов, школу ФЗУ, работал слесарем-компрессорщиком на консервном заводе. Увлекался тяжелой атлетикой. Стал успешно выступать за свой завод и город, а в 1938–1939 годах в составе сборной команды Украины выезжал на Всесоюзные соревнования в Москву.

В расчет орудия входил также Иван Филатов — признанный в экипаже силач. В прошлом ростовский рабочий. Филатов не занимался спортом, но обладал завидной силой. Оба они, Тягниверенко и Филатов, не любили много говорить и, как все физически крепкие люди, были добры и уживчивы. Вот и сейчас молча сидели они рядом, спокойные, собранные. Поглядывали на небо, прислушивались к негромкому говору товарищей.

— А верно или нет, товарищ старшина, будто вы эти автоматы испытывали? Самые первые на флоте? — спросил Самохвалова заряжающий Дима Сиволап.

Самохвалов расцвел в улыбке. Жила в нем слабость: любил, когда к нему обращались как к самому опытному, бывалому человеку.

— Было дело… — охотно откликнулся Самохвалов. Был бы курящим — тоже задымил бы, присел рядом… Но и так достаточно еще одного, самого пустячного наводящего вопроса — и старшина «запустился»: — Ну, автоматы, те, конечно, не такими еще были… Обоймы пятипатронные, а скорострельность уже тогда почти такая же… Только успевай менять «чемоданчики». А номера на автоматах, точно как сейчас помню, стояли «01», «02»…

Память перенесла Самохвалова в чудесные летние довоенные дни, на свой крейсер «Красный Кавказ», где слыл он одним из лучших наводчиков зенитной стрельбы.

Крейсер стоял на внешнем рейде Севастополя, когда на нем установили опытные зенитные скорострельные орудия — автоматы. Обучили расчеты. Вышли в море. Опробовали. Затем настал день государственных испытаний. Командир крейсера сам проинструктировал расчеты. Сказал: «Смотрите, товарищи, не оплошайте. От результатов вашей стрельбы, от четкости и меткости зависит многое, а главное — объективные данные, по которым решат, быть новым зенитным автоматам на Красном флоте или не быть».

Расчеты заняли боевые места. Начались испытания. Пустили катер-мишень, которым управляли по радио. Мишень закладывала крутые виражи, увеличивала и сбавляла ход, но зенитные расчеты крейсера «Красный Кавказ» тоже старались не подвести передовой на Черноморском флоте корабль. На мостике уже было заволновались: одно орудие ударило рядом с катером, другое почему-то медлило… Самохвалов и его товарищи выбирала момент. «Подловили» катер на выходе из очередного поворота — дали полную очередь. Катер стал описывать крутую циркуляцию, задымил, потерял ход… Взвилась ракета: «Прекратить стрельбу!»

Члены комиссии поехали считать пробоины. Пришлось поторопиться: катер мог затонуть…

Были в тот день еще испытания. Новое оружие показало хорошие результаты. Командующий флотом объявил зенитчикам благодарность. За старшиной Самохваловым и его товарищами по расчету прочно утвердилась слава лучших зенитчиков крейсера.

Перед самой войной Виктор Самохвалов служил инструктором практического обучения в школе оружия и преподавал третью модификацию той самой автоматической пушки, которую ему довелось испытывать. Только номер на ней стоял уже четырехзначный! Опыт инструктора, мастера-оружейника высшей квалификации, как нельзя лучше пригодился на «Квадрате». Едва возникала какая поломка или ее угроза, звали Самохвалова, и он не просто сам устранял, исправлял, но и учил зенитчиков. Авторитет его как мастера оружейного дела, как младшего командира был непререкаем.

Дмитрий Сиволап, Капитон Сихарулидзе и другие зенитчики с интересом слушали воспоминания Самохвалова. Сиволап в конце рассказа тоже ушел мыслями в прошлое. Вспомнил сороковой год, Одессу, институт инженеров морского флота, себя — студентом второго курса.

Призванный из запаса Капитон Сихарулидзе — смуглолицый, усики над губой стрелочками — тоже затуманился воспоминаниями. В его воображении возник родной Батуми. Домик на окраине, на каменных столбиках-опорах, потому что поздней осенью да зимой шумели по его железной крыше бесконечные субтропические дожди, а по земле текли настоящие реки. Капитон был сирота. Вырастил его дядя — добрый, работящий человек. Подумав о дяде, Капитон Сихарулидзе твердо решил, что сегодня же, после смены с боевого дежурства, напишет ему письмо…

— Лейтенант идет! — в голосе предупреждавшего слышалась тревога: Даньшина побаивались.

Лейтенант подошел к расчету. Все встали. Кто шустро, кто нехотя. Лицо лейтенанта было озабоченным. Он спросил Самохвалова:

— Сегодня тренировку проводили?

— Никак нет, товарищ лейтенант. Не успели еще…

— А чего ждете, старшина? Указаний? Занимайтесь, люди у вас замерзли. Особое внимание — на малые углы атаки.

— Есть! — Самохвалов приосанился.

Лейтенант ушел, и Сихарулидзе раздраженно заметил ему вслед:

— Зачем с утра трэнэровки? Только глаз открыл — трэнэровки… Ден болшой. Успеем еще трэнэровки сделать…

— Разговорчики! — строго осадил матроса Самохвалов и без всякой паузы скомандовал: — Расчет, к ор-рудию!

Бежать далеко не требовалось. Моряки подскочили к своему автомату. Двое молниеносно заняли места на низких металлических сиденьях, трое стали за их спиной на подвижной платформе.

— Самолет противника с кормы… — начал было Самовалов и осекся. Увидел вдали дымок, поднес к глазам бинокль…

«Первый, заметивший в море корабль или плавающий предмет, обязан немедленно доложить об этом» — таков закон флотской службы, и едва Самохвалов повернул голову в сторону мостика, чтобы прокричать о замеченном, как оттуда донеслись доклады сигнальщиков: «Курсом на Севастополь — корабль! Над ним самолеты! Похоже, что немецкие…»

Находившиеся на верхней палубе люди смотрели в сторону объекта, о котором только что доложили сигнальщики. «Глазастые, черти… — с легкой досадой подумал о сигнальщиках Самохвалов. — Опоздай они на несколько секунд — мы бы доложили первыми…» Самохвалов подстроил оптику бинокля. Да, над кораблем кружили самолеты, и в небе уже отчетливо были заметны черные точки разрывов зенитных снарядов…

Взревела сирена. Тревога вызвала на верхнюю палубу полные расчеты. Не прошло и минуты, как все замерло, напружинилось, изготовилось к бою.

На командном мостике застыл старший лейтенант Мошенский. Сзади, с надетыми под каской наушниками, микрофоном возле губ, стоял старший радист Иван Спицын. На левом крыле, у брезентового бортика, следил в бинокль за приближавшимися самолетами противника лейтенант Семен Хигер, на правом крыле — те из немногих, кому по должности положено быть беспокойными, — беспрестанно докладывали обстановку сигнальщики старшина 2-й статьи Михаил Бойченко, краснофлотцы Андрей Скляров и Василий Кукурудзе. Склонившись к большой трубе дальномера, «топтались» старшина 2-й статьи Алексей Столяров и краснофлотец Борис Мазниченко…

На носу, возле малого дальномера, определяли данные для 37-миллиметровых автоматических пушек старшина 2-й статьи Борис Куликов и краснофлотец Владимир Гуммель. Рядом с ними стоял сосредоточенный Николай Даньшин.

Постоянно доворачивались на приближавшиеся самолеты все семь батарейных орудийных стволов и три пулемета. Десятки глаз, серых, черных, карих, прищуренных и широко открытых, следили за небом. Цепкие руки крутили штурвалы наводки, подошвы матросских башмаков, напружинившись, замерли на гашетках открытия огня…

Под стальной палубой «Квадрата», возле электродвигателей подачи питания и обогрева, стояли электрики старшина 2-й статьи Кожевников, краснофлотцы Михаил Ревин и Василий Курочкин. Они ждали глухих (сквозь броню) отзвуков выстрелов, но на верхней палубе почему-то медлили, чего-то выжидали…

Кок Кийко (его иначе и не называли как Иван Кузьмич) с досадой стянул через ноги не развязавшийся, когда потребовалось, белый фартук, поспешил в находившийся тут же на корме артсклад.

В пустом железном помещении, где из заметных глазу предметов — электролампочка под потолком да табурет на полу — палубе, ходил из угла в угол, томился бездельем не запертый на замок, но считавшийся под арестом сигнальщик Григорий Воскобойников.

В кубрике, одетые по полной боевой форме, сидели вместе с лейтенантом Лопатко «до особой команды» расчеты двух 130-миллиметровых пушек…

По крутым трапам несли наверх боеприпасы боцман Бегасинский, трюмный Рютин, кладовщики Борис Полищук и Борис Кротов.

Плавбатарея № 3 изготовилась к бою.

Сигнальщики теперь уже точно классифицировали корабль: эскадренный миноносец «Бодрый» отбивает воздушный налет противника!

Мошенский, не отрывая от глаз бинокля, приказал радистам:

— Передайте на «Бодрый»: «Могу прикрыть в моем секторе зенитным огнем. Командир плавбатареи»!

— Есть, передать на «Бодрый»… — скороговоркой повторил приказание радист Спицын.

Вскоре стало видно, как корабль повернул в сторону плавбатареи: волны били ему в скулу, и нос «Бодрого» то зарывался, то взлетал над белыми языками волн. Вместе с кораблем сместились и «юнкерсы».

…Бой был недолгим. «Юнкерсы», не ожидая подвоха, погнались вслед за эсминцем и вскоре оказались под перекрестным зенитным огнем такой плотности, что посчитали за лучшее ни с чем уйти восвояси.

Моряки обменивались впечатлениями. Кто-то вспоминал, как «зажали желтобрюхого» и тот наверняка «ушлепал с пораженным экипажем», кто-то, стоя в сторонке, помалкивал, унимал дрожь в зубах и коленях. Бой выигран. О самолетах врага забыто, потому что к плавбатарее на всех парах, во всей своей грозной красе, шел разгоряченный эсминец «Бодрый»…

Что поднялось на миноносце и плавбатарее! Братва отвела душу. Махали руками и бескозырками, кто-то посылал привет другу, кто-то благодарил плавбатарейцев, затем отдельные крики слились в обоюдное и мощное «ура». То было истинное морское братство!

На мостике «Бодрого» остро замигал семафор: «Благодарю. Желаю счастливого плавания. Командир».

Мошенский судорожно глотнул подступивший к горлу комок. «Счастливого плавания…» Ему, экипажу его неподвижной батареи эскадренный миноносец желает, как полноправному боевому кораблю, счастливого плавания!

Стараясь казаться невозмутимым, бросил старшине Бойченко:

— Передать на «Бодрый»: «Благодарю. Желаю счастливого плавания. Командир».

Стеля над холмами волн голубую дымку, прошел миноносец. Отплескались и стихли возле стальных бортов плавбатареи рожденные кораблем волны. И взгрустнулось морякам. Возбуждение от удачно проведенного боя сменилось тихой болью воспоминаний, тоской о живом гуле корабельных турбин, о центробежной силе хода, вжимающей матросские каблуки в палубу (так бывает, когда корабль описывает крутой разворот)…

Покачивалась на волнах большая железная коробка. Ее надежно удерживала уходящая в темно-зеленую глубину якорь-цепь. Мертвые якоря…

Облокотившись на поручни, Мошенский стоял на мостике. Самое бы время закурить, снять нервное напряжение, но он был некурящим.

Пальцы предательски подрагивали, и Мошенский, покосившись на «вечного вахтенного» лейтенанта Хигера, запрятал их под обшлага кителя. «Вечным вахтенным» лейтенанта окрестили сигнальщики: он постоянно находился на левом крыле мостика, там было его место по боевому расписанию.

Нет, Хигер не заметил дрожи пальцев Мошенского. Он и сам был возбужден, но, в отличие от Мошенского, еще и азартен.

— Товарищ старший лейтенант, надо бы нам срочно свои таблицы закончить. Давайте сегодня ночью? Соберемся, рассчитаем. Я кое-что интересное подметил… — предложил Хигер.

— Добро, — согласился Мошенский, даже не взглянув в сторону лейтенанта.

«Добро, добро»… Какое, к черту, «добро», когда залпы запаздывают?»

Хигеру хотелось высказаться. Он обиженно произнес:

— Сколько стреляем, а сбитых немцев все нет… Мошенский резко обернулся. Лицо его выражало гнев и боль. В словах лейтенанта он уловил сарказм. Сознание неполноценности плавбатареи, того, что «где-то кто-то воюет, а мы только порох жжем», точно ржа, проникало в матросские души. И лейтенант Хигер туда же…

— Да, третий месяц воюем, а сбитых немецких самолетов пока нет, товарищ лейтенант. Может, посоветуете дать радиограмму командующему с просьбой отвести плавбатарею обратно в Северную бухту? Может, запроситесь в сухопутные войска — там-то каждый день немцев видят и уничтожают!

Хигер, помедлив, ответил:

— Если считаете необходимым — могу подать рапорт. Он по-флотски сделал ударение на букве «о» — «рапо́рт».

— «Рапо́рт, рапо́рт»! Самое легкое, что можно придумать. Вы — на берег, я — на корабль, кто-то еще — на берег, а здесь? Здесь кто воевать будет? Нет, товарищ лейтенант Хигер, подавайте вы хоть каждый день по рапорту — ваше место на плавбатарее! Нам приказано стоять здесь на якорях. И точка.

Мошенский умолк. Высказал накипевшее, отвел душу. Хигер не возражал, не оправдывал свою минутную слабость. Если бы он хоть что-то сказал в оправдание, Мошенскому было бы легче. А так вспышка раздражения сменилась, как обычно у Мошенского в подобных случаях, чувством неловкости: обидел, накричал на человека… Хотелось сказать что-то примирительное, душевное. Однако слова не шли…

— Я могу быть свободен, товарищ старший лейтенант? — без вызова, спокойно спросил Хигер.

— Да, — ответил Мошенский.

На мостик — вот чутье! — тут же поднялся старшина 2-й статьи Бойченко. Кашлянул в кулак, дескать, я здесь, приступил к обязанностям. (Минуту назад, заслышав строгий голос командира, он съехал на руках по поручням вниз — будто какие дела были…) Стоявший в дальнем углу мостика сигнальщик Андрей Скляров, наверное, слышал весь разговор командиров: уши не заткнешь, а отлучаться ему с вахты не положено — хоть гром греми и сверкай молнии…

Мошенский ушел в себя. Стоял, облокотившись на леерную стойку ограждения. «Может, стоило сказать лейтенанту, что таблицы для 76-миллиметровых пушек я уже почти закончил? Осталось выверить кормовой сектор… Сказал бы ему об этом, если б не его разговоры о «бесполезной» боевой работе, о несбитых самолетах»…

Почему-то припомнился Мошенскому родной линкор «Парижская коммуна». 1938–1939 годы… Были времена! Его подразделение — первая башня главного калибра — занимало в соревновании по кораблю первое место. И не только по кораблю. По флоту. Об их успехах говорили по радио в «Краснофлотской зорьке»…

Успех молодого лейтенанта объясняли его высокой политической сознательностью, самозабвенной службой, полной отдачей сил, энергии и знаний. Лейтенант Мошенский редко сходил с корабля на берег. Над ним даже подшучивали товарищи: «Ты что же, всю жизнь в линкоровской каюте прожить думаешь? Пора, Сережа, выполнять чисто мужские обязанности!»

Намекали на его женитьбу, на то, что он — в Севастополе, а жена — в Харькове. Он хмурился. Терпеть не мог плоских шуток, да и вообще любого вмешательства в свою личную жизнь. А между тем мало кто знал, что в Севастополе, на улице Щорса, Мошенский снял частную квартиру (ее помог найти лейтенант Щербань, когда Вера собиралась приехать в Севастополь). Хозяин квартиры, старик-пенсионер, уехал на Урал, к детям, и в ответ на письменную просьбу Мошенского прислал «добро» и ключи.

Сюда, в маленькую комнатку, Мошенскнй иногда приходил. Брал увольнение — оно лихо звучало на лейтенантском жаргоне — «сквозить», — «сквозил» на берегу.

Это он-то «сквозил»! Ходил по улицам Севастополя, по магазинам. В задумчивости простаивал у прилавка, где продавался большой, на двенадцать персон, чайный сервиз. В комиссионном магазине интересовался, сколько стоит шкаф. Двустворчатый зеркальный шкаф знал себе цену и, словно в насмешку, стоил на пять рублей выше лейтенантской зарплаты. Сергей шел к себе, на улицу Щорса. Поднимаясь в гору по лестнице, считал ступеньки. Их было восемьдесят восемь…

Тогда в личной жизни Мошенского были трудные времена. Вера была далеко. Училась в институте, а он ее ждал и жил мечтою о дне встречи.

Тот шкаф он так и не купил, но зато приобрел хороший круглый стол, который пришлось весь развинчивать, чтобы пронести в двери квартиры…

На стене поместил фотографию — Вера, улыбающаяся, в его командирском кителе и фуражке. Приходя в свою комнату, Сергей шутя вслух здоровался с ней. Говорил, словно она могла ему ответить: «Я, между прочим, 16 литров керосина купил. К твоему зимнему приезду».

А в комнате по-холостяцки витал запах пыли и папиросного дыма (зимой — еще и сырости).

Мошенский снимал китель. В тельняшке по-хозяйски выходил в коридор. Терпеливо ждал, пока из старого медного крана набежит вода. Брал швабру… Через десять-пятнадцать минут полы блестели, пыль исчезала, и только тогда он мог присесть к самодельному радиоприемнику, покрутить ручку настройки, поймать радиостанцию Коминтерна, послушать музыку, отдохнуть…

За стеной, в соседней квартире, жили Дукальские. Иногда, если Валериан, служивший штурманом на одном корабле с Сергеем, тоже был на берегу, они заходили на звуки музыки. Валериан любил пошутить, поспорить, подымить папиросой. С его приходом комната как бы уменьшалась в размерах. Становилось весело, по-домашнему уютно. Его миловидная бойкая жена не могла и минуты посидеть спокойно. «Ребята, давайте танцевать!» Хватала Сергея за руки, тот слабо упирался, возражал, но в конце концов сдавался. Вставал, большой, неуклюжий, осторожно вел в танце свою партнершу по нескольким свободным метрам комнаты. Валериан подхватывал легонький венский стул и, прижав его к себе, выписывал замысловатые па, посмеивался: «Что делать, что делать, если у кавалера нет дамы!»

Потом Дукальские уходили, и Сергей оставался один. Писал Вере письма. Считал дни до отпуска.

В зимние вечера топил печь. Сидя на поваленном табурете, любил задумчиво смотреть на жаркое пламя…

Накупил радиодеталей, стал собирать новый радиоприемник. Дымил канифолью, напевал, чтобы было веселее. Но песни, как нарочно, шли на ум только лирические. «Утомленное солнце нежно с морем прощалось. В этот час ты призналась, что нет любви…» «В парке Чаир распускаются розы, в парке Чаир сотни тысяч цветов, снятся твои золотистые косы…» И все в таком духе…

Как-то пришел лейтенант Щербань. Узнал, что Сергей на берегу. Пришел с «деликатной просьбой» — чтобы Сергей уступил ему эту «все равно пустующую квартиру». Обстоятельства сложились так, что, пока молодые супруги находились в отпуске, хозяева комнаты отказали им, и теперь надо было Щербаням подыскивать новое жилье. Обращаясь к Сергею, Щербань был уверен, что тот не откажет. А Сергей отказал: «Я жду Веру. Она скоро должна приехать».

Щербань не выдержал, съязвил: «Скоро? Ты ждешь ее уже год! Извини, конечно, но я не понимаю твоих сверхсовременных взглядов на брак. Она — там, ты — здесь. Учиться, между прочим, могла бы и заочно». Мошенский сухо ответил Щербаню, что не его это дело. Тот обиделся! «Верно, не мое… Только я не ожидал, что ты можешь жить по принципу: ни себе, ни людям. Ромео!» Хлопнул дверью.

И Щербань туда же! Бьет по больному месту. Почему все они, глядящие на него со стороны, твердят ему о напрасной потере времени, почему им на ум приходят только эти сравнения с влюбленным Ромео?

Можно подумать, что он только тем и занимается, что любит и страдает! Он живет, работает и мечтает. Да, работает и мечтает о счастье. Как все люди. А что касается любви, она у него не мелкая, не обывательская. Он пишет Вере: «Жена моя! С каким уважением говорю себе эти слова — «жена моя»…

Это хорошо, что ты продолжаешь заниматься в институте. Я вытерплю все. Хотя так хочется, чтобы ты была рядом».

Или: «Приехали Дукальские. Был с ними. Мне, честное слово, отчасти завидно на них смотреть: они вместе.

Но в то же время горжусь, что ты, несмотря на замужество, не прекращаешь учебы, станешь большим человеком. Горд я тем, что по-коммунистически отношусь к женщине, в частности, к тебе, жене моей… Впрочем, некоторые мои товарищи на корабле смотрят на меня, как на чудака, что разрешил тебе учиться, что ты уехала от меня».

Мошенский работал самозабвенно. По итогам года первая башня была объявлена лучшей, передовой на корабле. К Сергею Мошенскому пришла первая командирская слава, пришло командирское признание. О нем говорили, его подразделение ставили в пример. Даже служивший на Балтике в авиационных частях брат Сергея, военинженер Александр Мошенский, услышал как-то по радио о его успехах. Встретившись в отпуске, в Харькове, спросил: «Как это тебе удалось?» Сергей, по обыкновению, отшутился: «Да так как-то… Повезло». И ни слова о трудностях во время стрельб в море, ни слова о благодарности большого флотского начальника…

Теперь октябрь сорок первого. Пятый месяц войны. В штабе небось говорят, что от нее толку, от поставленной впереди Севастополя плавбатареи?! Ни одного сбитого самолета. Разве что сегодня командир «Бодрого» доложит о помощи ему…

Подошел Середа:

— Ну что ж, товарищ командир, надо народ поздравить еще с одной ощутимой победой. Отогнали стервятников. — Он был оптимистично настроен, и, странное дело, состояние комиссара передалось Мошенскому, сбило горький осадок. Он молодец, комиссар. Надо ободрить людей, разъяснить, что сделанное сегодня — весомый вклад в борьбу против фашистских захватчиков.

— Да, надо как-то встряхнуть людей, Нестор Степанович. Вот только как лучше это сделать?

Середа задумался. Брови сошлись у переносья в одну линию, смуглое лицо было непроницаемо спокойным. Во-первых, назовем лучших, отличившихся комендоров… — Середа загнул короткий сильный палец. — Во-вторых, сейчас же соберу агитаторов. Доведем опыт лучших до всех. В-третьих…

— Нестор Степанович, — осторожно перебил его Мошенский, — а может, есть смысл помимо того, что вы сказали, нам с вами пройтись по расчетам и самим поговорить с людьми?

Середа не возражал. Конечно, руководство руководством, а личное общение не повредит. И хотя предложение Мошенского несколько комкало только что выдвинутый план, не согласиться с командиром он не мог.

— Лейтенант Лопатко! — окликнул Мошенский стоявшего возле возбужденных комендоров командира стотридцаток. — Будете старшим на мостике!

— Есть! — бодро отозвался розовощекий Лопатко и заспешил сменить командира.

— И еще вот что, комиссар… — сказал уже на палубе Мошенский. — Думаю я Воскобойникова из-под ареста освободить. Не те нынче времена… Как-то по-другому надо… Я сам с ним поговорю, думаю, что он поймет, если уже не понял.

— Ваше право, — отозвался Середа. — Посидеть, подумать в одиночестве иногда полезно. Особенно провинившемуся.

— Так-то оно так, но ведь мы, люди новой формации, к перевоспитанию человека должны подходить по-новому…

— Но сейчас война!

— И все же я Воскобойникову арест прекращаю, — настаивал на своем Мошенский, чувствуя, что перекинутый мосток взаимопонимания между ним и Середой снова стал шатким.

— Ваше право, — спокойно повторил Середа.

«КОЛЕСО ПО ЕВРОПЕ НЕСЛОСЬ…»

Мошенский наконец получил письмо от Веры. Он буквально весь лучился счастьем, что было сразу же замечено.

— Поздравляю, товарищ старший лейтенант! Слышал, ваша семья нашлась и все хорошо, — сказал краснофлотец Донец.

— Спасибо, товарищ Донец, — растроганно и удивленно отозвался Мошенский. Хотел было спросить, что нового у матроса, но вспомнил: семья Донца в оккупации, в Днепропетровске.

Мошенский старался вспомнить, есть ли у Донца дети. Кажется, есть… Донец вообще выделялся среди молодежи плавбатареи своей самостоятельностью, здравостью суждений о жизни, а главное — постоянной собранностью, умением заглушить в себе личное во имя главного, во имя боевой работы. Донец работал графистом в центральном боевом посту, а работа эта, как никакая другая, требовала полной отдачи знаний, быстроты реакции, «свежей головы». Хотелось как-то ободрить, поддержать матроса…

— Думаю, что и вам недолго придется ждать. Выдохнется, надорвется немец. Скоро погоним его с нашей земли. Вызволим из неволи всех наших людей. Надо его крепче бить везде, где можно.

— Да… И нам бы здесь поскорее какого-то гада сбить… Как вы думаете, собьем?

Мошенский как командир мог бы, конечно, вспылить, строго сказать, что это за настроение такое «Фомы неверующего», но сдержался — понимал — матросу действительно трудно. Не только жажда деятельности, жажда борьбы руководила устремлениями и мечтами Виктора Донца, но и личный счет к фашистам, желание как можно скорее вышвырнуть их с нашей земли. Горе не расслабило его, а, напротив, закалило, заострило. Кого-то другого Мошенский тотчас же отчитал бы за мысли о береге, но здесь он сдержался, потому что понимал жгучее желание своих подчиненных бить врагов и реально сбивать их. Такими настроениями жил весь экипаж.

— Собьем, и не одного! Надо верить в наши силы и быть стойкими. Слышали такое изречение: «Выдержка — сестра победы»? Вот мы стоим впереди всего Севастополя и немцев вынуждаем облетать, обходить нас — значит, мы для них как кость в горле. Это наш боевой рубеж, и мы его должны держать и удержим.

— Это так, товарищ старший лейтенант… — вздохнул Донец. — Ребята, то есть, извините, матросы это понимают. Порой, конечно, хотелость бы рвануть бушлат на груди и с винтовкой наперевес — на врага, Я тоже, знаете, хотел было у вас на сушу попроситься, на сухопутный фронт. Говорят, воюют моряки под Москвой. Двигался хотя бы, убитых фрицев видел бы… Попросился бы, да ребят жалко…

— Каких ребят? — насторожился Мошенский.

— Да наших, батарейцев, жалко оставлять… Привык. Чем они хуже меня, что я должен их оставить, уйти воевать?.. Разве они воевать не хотят?

— Правильно, товарищ Донец. Вас по отчеству, кажется, Иванович?

— Так точно.

— Правильно считаете, Виктор Иванович. Спасибо вам. Не по службе спасибо, а по душе. И я бы попросил вас, как бойца сознательного, поговорить с теми товарищами, которые… которым, одним словом, не по себе от сложной обстановки. Поговорите?

— Почему же не поговорить, товарищ командир? Я поговорю. Тоской горю не поможешь. Сильными всем нам надо быть.

Нет, такого бойца, как этот, не надо было агитировать, морально поддерживать, подкреплять — такой сам поддержит и идейно, и морально! Донец Виктор Иванович — один из немногих на плавбатарее, кто учился в высшем учебном заведении. Человек бывалый, тертый. Перед войной исколесил полстраны. Работал в Москве, на Украине, на Чукотке. Был геоботаником в геологических партиях, привык к суровым походным условиям, к общению с людьми немногословными и деловыми. Женат. Детишек двое. Два сына. Теперь Мошенский высветил все это в своей памяти. Командир по воинскому уставу должен все знать о своих бойцах. Мошенский еще на морзаводе как-то беседовал с Донцом да и позже заглядывал в его учетную карточку…

Иное дело, что непросто это — удерживать в памяти всех до единого 129 человек экипажа. Непросто, а надо: коль пришли с комиссаром к соглашению о недостаточном знании личного состава — надо срочно «выбирать слабину».

Идя к себе в каюту, Мошенский по-доброму удивлялся и радовался разговору с краснофлотцем.

Да разве только один Донец такой на батарее? О каждом, кого встречал, видел на верхней палубе, он мог бы подумать, сказать то же самое!

Сигнальщик старшина Бойченко… Его родные тоже в оккупации. Разве он расслабился, пал духом? Собран, решителен. Кремень человек.

…Четвертое 76-миллиметровое орудие. Рядом с ним как раз люк в командирский коридор. Расчет этого орудия — Лебедев, Здоровцев, Воронцов, Репешко, Ферапонтов… Безотказные, железные бойцы. По скольку часов находятся они на пронизывающем ветру, под дождем, и хоть бы кто из них когда расслабился, расклеился!

Мошенский включил свет, настольную лампу, на столе увидел письмо Веры. То, которое он получил. Теперь он знает, где она, что с ней.

Ей был выписан литер и документы на местожительство в Ташкенте, но по дороге ее и других женщин задержали в станице Терновской Краснодарского края…

Затем семьи командиров переехали в город Тихорецк, где им дали жилье и, в частности, Вере комнату. Выделили топливо, и теперь, как сообщала Вера, в Тихорецке они и будут зимовать.

Скоро Вера станет матерью… Сергей всячески старался ободрить, поддержать ее. Уже третью ночь он писал для нее большие, подробные письма. Его, конечно, беспокоило, что единственная непосредственная связь плавбатареи с землей все еще прервана. Минный заградитель «Дооб» вот уже несколько дней не приходит, а значит, его письма для Веры лежат у почтальона неотправленными. «Ничего, — успокаивал себя Мошенский, — прочтет все сразу. Поставлю на них номера».

…Мошенский только что дописал очередное письмо. Откинулся на спинку старого вращающегося кресла, которое жалобно скрипнуло, точно предупреждая, что оно давным-давно на каком-то уже списанном на слом боевом корабле честно отслужило свой век, но вот не ушло на пенсию и потому его надо поберечь.

Мошенский встал, с удовольствием потянулся, размял сильное тело. Усталости не было, хотя день был, как обычно, хлопотным, заполненным боевыми тренировками, тревогами и прочими сугубо командирскими делами.

В каюту вошел хмурый, встревоженный Середа. Прямо с порога, стягивая теплый реглан — на батарее недавно выдали зимнее обмундирование, — сказал:

— Трудная весть, Сергей Яковлевич… Наши вчера ночью Одессу оставили. Сейчас радист принесет радиограмму. Он ее при мне принял… Дела…

Середа сел на койку, подпер голову руками. Мошенский сосредоточенно смотрел в одну точку, на лежащие на столе наручные часы… «Одесса в руках врага. В газетах еще недавно писали, что на подступах к городу немецко-румынские войска не могут преодолеть героическое сопротивление наших войск. Что же произошло?»

— Почему мы ее сдали, Нестор Степанович?

Мошенский в глубине души надеялся, что его комиссар знает, понимает что-то, ему, Мошенскому, неведомое. Нестор Степанович — коммунист почти с десятилетним стажем. Высокое звание коммуниста было для Сергея Мошенского всегда пределом человеческого совершенства. Потому-то, будучи уже командиром, не спешил со вступлением в партию, считал, что рано, что еще недостоин.

Удрученный только что услышанным, он ждал ответа.

Середа посмотрел в полутьму каюты. Глухо ответил:

— Не знаю. Пока я вам этого объяснить не могу. Плохо без связи с политотделом… Надо до всего доходить самому… Ну да ничего, ночь подумаю, а утром объясню…

— Зачем же одному, Нестор Степанович? Вместе пораскинем, подумаем, как лучше объяснить сложившуюся обстановку.

В дверь постучали. Вошел старшина отделения радист Некрасов. Лицо утомленное. Даже серое какое-то.

— Товарищ командир, радиограмма.

Мошенский пробежал глазами протянутый ему листок. Одесский оборонительный район эвакуирован. Держать на высоте боевую готовность и бдительность. Задача плавбатареи остается прежней.

Мошенский оделся, поднялся на верхнюю палубу. Глаза не сразу привыкли к темноте, а когда привыкли, все равно надо было идти на ощупь, по памяти. Глухая, беззвездная ночь смешала море, небо и палубу. Нигде, даже на далеком берегу, ни огонька, ни прожекторного луча. Все словно вымерло.

На мостике, на своих местах, сигнальщики и вахтенный командир лейтенант Даньшин. По каким-то неведомым признакам узнал он Мошенского, негромко доложил, что обстановка на море и в небе без изменений, спокойная.

«Без изменений… — Мошенский горько усмехнулся. — Ничего еще не знает. Пусть. Утром соберу лейтенантов».

Мошенский спустился по трапу, решил проверить дежурные расчеты возле орудий. Из орудийных расчетов в постоянной готовности находились расчет 130-миллиметрового орудия, 76-миллиметровое орудие Лебедева и кормовой пулемет старшины Андреева.

Возле орудия Лебедева слышался негромкий разговор.

— Теперь идуть дожди. Забуксуеть вся его техника. У нас, на Смоленщине, знаешь, какие дороги? А никаких дорог. Трактор — сильная машина — и то вязнеть. Ну, и танки ихние увязнуть. «Колесо по Европе неслось, а в Расее увязло по ось». Такая пословица есть, слыхал? Еще с времен Наполеона…

— Чудак ты, Воронцов, — Мошенский без труда узнал солидный говорок Семена Здоровцева, комендора из запасников, недавнего гениченского рыбака. — Думаешь, на Украине везде асфальт да булыжник? Там тоже дороги не ахти, а он пропер…

— Так ведь когда пропер-то? — не сдавался Воронцов. — Летом. А сейчас осень. Дожди вот-вот пойдуть. Увязнеть он по самую ось. Попомни мое слово.

— Дороги, хлопцы, дорогами… дожди дождями, но главное — бить его надо. Бить! Под дых. Хитро бить. С фокусами, с тактикой там разной…

А это уже Лебедев. Мошенский мысленно похвалил командира орудия.

— Упереться надо и стоять. Пусть слева отходят, справа отходят. Стоять, и точка!

— Стоять… Думаешь, Леша, те, что отходят, кадровые пехотные бойцы и командиры, хуже нас с тобой? Они тоже хлопцы будь здоров. Сила у него, видать, огромная. Нужен срок, чтобы застопорить ее. И тоже сила, техника нужна. А отходят потому, что приказ, наверное, такой…

— Не может, Семен, все время быть приказ на отход. Вот насчет техники его с тобой согласен. Видать, в ней у немца пока перевес… Но ничего. Мы народ работящий, терпеливый. Переработаем немца. Перетерпим. Пересилим! У него ведь ум заводной, а у нас, русских, живой, с выдумкой. Натура наша такая: пока крепко не разозлишь, по морде не дадим.

Воронцов засмеялся. Возразил: куда же, дескать, сильнее еще злиться-то… И так кровью умываемся. Спросил Лебедева:

— Твои-то родные где? В Ленинграде? А немец? Под Ленинградом! Пора бы, тезка, и тебе разозлиться.

— За меня не изволь сомневаться. Я хоть завтра — в морскую пехоту. В глотку им зубами вцеплюсь…

Моряки умолкли. Слышно было, как внизу, возле борта, ритмично плескались волны.

«Никому нет покоя… Ничья душа не отдыхает, — думал Мошенский. — Люди жаждут жаркого дела. Вот и Лебедев — «в морскую пехоту»… А у нас здесь, у нас трудно… Очень трудно. От сознания того, что оторваны ото всех, оттого, что ни одного немца сбить пока еще не удалось. Надо держаться. Держаться надо, Сергей! Бойцы у нас золотые. Как это Лебедев только что сказал? У немца ум заводной, а у нас, у русских, живой, с выдумкой… И еще что-то очень хорошее, точное… Да, переработаем, перетерпим мы немцев! Хорошо, Лебедев… Очень хорошо. Только еще одно… Передумаем мы их, немцев-то! Передумаем. Перевоюем! Вот завтра соберу лейтенантов, обсудим составленные нами таблицы, условимся о вариантах боя, проиграем — и все это в дело. Ничего. Начнем мы бивать. Еще как начнем!»

Осторожно, держась стены рубки, Мошенский дошел до люка, ведущего в командирский коридор, спустился по трапу…

Середа не спал. Свет был потушен, а иллюминатор открыт. Пахло папиросным дымом…

У Мошенского с Середой давний «джентльменский уговор» — в каюте не курить. Однако сегодня случай особый. Расстроен Нестор Степанович. Можно простить…

Середа встал с койки закрыть иллюминатор.

— Пусть, — сказал Мошенский. — Перед сном свежий воздух зайдет. Полезно…

Мошенский сам, перед тем как лечь, задраил иллюминатор. Середа ворочался, кашляя.

— Нестор Степанович, вот мы все в делах, все нет времени… Вы бы немного рассказали о себе, а?

— Что рассказывать-то?.. — отозвался из темноты Середа. Чувствовалось: он был удивлен. Вроде бы разговор не ко времени. Помолчал, затем сказал: — Ничем особым жизнь моя не отличалась… Происхожу из крестьян. Детство прошло в Уссурийском крае. Зимой ходил в школу, летом пас скот. В семнадцать лет уехал из дома, поступил работать к кустарю-кузнецу в ученики…

Середа умолк, собираясь с мыслями. Мошенский не перебивал.

— Мужик тот кузнец был преотличный. Мастер своего дела. Меня многим премудростям кузнечным обучил… В двадцать восьмом году вступил в комсомол и по указанию райкома организовал артель «Черниговский кустарь». В двадцать девятом вместе с артелью влился в районную коммуну имени РВС, где первое время махал молотом, а затем стал заведующим мастерскими. В тридцатом призвали служить в Амурскую военную флотилию. Окончил классы комендоров и до тридцать второго служил на мониторе «Красный Восток»… С монитора был командирован во Владивосток. Там в то время комплектовался отдельный дивизион береговой обороны… По должности стал артстаршиной, а вскоре и срок моей службы истек. Подумал-подумал и остался на сверхсрочную. В партию вступил…

Голос Середы звучал ровно, раздумчиво. Известно, у каждого за кратким словом биографии стоят какие-то люди, события, дела. Рассказывая о себе, Нестор Степанович возвышался духом. Жизнь действительно интересная штука, и, если хорошенько перетряхнуть дремлющую память, много интересного можно вспомнить…

Воспоминания о своем прошлом, о непростом трудовом пути всегда придают человеку особую значимость.

— В тридцать четвертом выдвинули меня на политработу. Стал политруком батареи. С тех пор комиссарю. Перед самой войной курсы политсостава окончил. На пятьдесят четвертой зенитной батарее служил. Это вы знаете…

— Знаю, — отозвался Мошенский.

— А ваше личное дело я просматривал, читал в штабе, когда с командирами нашей батареи знакомился… Так что откуда вы, кем были и все прочее — знаю.

Мошенский удивился. Надо же… Старший политрук, прежде чем прийти на завод, где шло строительство «Квадрата», изучил биографию своего будущего сослуживца и командира. И других командиров: Даньшина, Хигера, Лопатко, военфельдшера Язвинского… Вроде бы ничего особенного в этом не было, но на душе от слов Середы остался какой-то неприятный осадок…

МОРЯКИ НУЖНЫ НА СУШЕ!

Рано утром, курсом из главной базы, заметили два корабля. В головном сразу же узнали минный заградитель «Дооб». Второй был крупнее — транспорт.

Корабли подошли к плавбатарее. «Дооб» ошвартовался возле борта, а транспорт стал, застопорив машины, в полутора кабельтовых.

Старший лейтенант Иващенко, командир «Дооба», бодро взбежал по трапу на палубу плавбатареи. Поздоровался с Мошенским и Середой. Те уже знали причину прихода «Дооба» и транспорта. В пятом часу утра Мошенскому вручили расшифрованную радиограмму, в которой предписывалось срочно демонтировать оба 130-миллимитровых орудия и с расчетами направить их в распоряжение командования береговой обороны. Вместе со своими комендорами отзывался и лейтенант Михаил Лопатко.

На прибывшем транспорте имелся подъемный кран, с помощью которого должна быть произведена перегрузка орудий с плавбатареи на транспорт. Лейтенант Лопатко и его люди вовсю работали здоровенными спецключами, откручивая гайки, которыми крепились орудийные тумбы к опорным платформам палубы. Распоряжался чернявый с четкими усиками воентехник 2-го ранга Костя. Фамилии его никто не знал. Временно оставленный на плавбатарее для присмотра за немногочисленной механической частью орудий, воентехник, как и все на «Квадрате», с августа не сходил на берег. Командировка его явно затянулась, и сегодня воентехник Костя всерьез надеялся, что со снятием стотридцаток командировка его наконец-то кончится. (Костя считал, что на «Квадрате» его «использовали не по назначению».)

Механическая часть орудий была отлажена, испытана в боевых условиях, и воентехник какое-то время пребывал без дела. Он «травил» анекдоты — беседовал со свободными от боевого дежурства представителями «тыловых служб мичманом Бегасинским и Пузько. Костя им не понравился, и ему пришлось переключиться на военфельдшера Бориса Язвинского. Тому не стоило большого труда раскусить, что воентехника интересует прежде всего спиртик. Взаимопонимания и здесь не произошло. И Костя откровенно заскучал.

Мошенский, чтобы Костя «развивался как личность», приписал его на время воздушных налетов «в трудных случаях» подносить «чемоданы» — боезапас к 37-миллиметровым орудиям, а заодно в бою следить за их механической исправностью.

Костя возмутился: «Я, в конце концов, воентехник второго ранга, а не рядовой матрос!» Мошенскому в логике не откажешь: «Немецкой бомбе все равно, кто я, кто вы. Главное для нас — отразить любыми средствами налет, сорвать планы гитлеровских летчиков. Комиссар вот, например, не «чемоданчики» — снаряды к 76-миллиметровым орудиям подносил. Так ведь, Нестор Степанович? Как видите, ничего в этом зазорного нет».

Комиссар Середа, что, вообще-то, нечасто с ним бывало, пошутил: «Насбиваем самолетов — глядишь, и в списке награжденных себя обнаружите. Медаль как с куста!» Костя в сердцах только махнул рукой.

Внешне он смирился, но в неделю по нескольку раз подходил к радисту Сергееву, уважительно называл по имени-отчеству, интересовался, нет ли какой доброй вести для него. Сергеев тоже очень вежливо отвечал, что воентехнику добрых вестей пока нет. Приходилось терпеть, ждать и надеяться. Иногда Костя впадал в лирическое настроение. Случалось подобное в вечерние часы, в ясную штилевую погоду. В кругу лейтенантов он мечтал: «Эх, хлопцы, если бы не война… Какая распрекрасная жизнь была! Выйдешь, бывало, на Примбуль проветриться… Цветы, музыка, девушки. Зайдешь на танцы, высмотришь ту, что покрасивее, подойдешь: «Разрешите пригласить вас на вальс?»

В воспоминаниях Кости, несмотря на всю их прямолинейность, все же было что-то очень дорогое и знакомое каждому из лейтенантов. Неулыбчивый Даньшин и тот светлел лицом: «Я, ребята, уже забыл, какая она, земля, бывает. Все думается, что и она — железная…»

«Ничего, хлопцы, — бодрился Костя, — надеюсь, по суше мы еще топнем ногами. Дам вам на всякий пожарный случай свой адресочек. У меня квартира отдельная. Мама эвакуировалась. Патефончик, пластиночки мировые. Помните? «У меня есть тоже патефончик, только я его не завожу. Потому что он меня прикончит, я с ума от музыки схожу!» «Любушка» есть, «Андрюша», «Рио-Рита». Девчат пригласим, водочки-винца выпьем, потанцуем! Заходите обязательно!»

…Возле рубки стояли и сидели полтора десятка старшин и краснофлотцев. Одеты кто в шинели, кто в бушлаты, а двое даже в полушубках. Середа собрал боевой актив плавбатареи. В руках у комиссара — свежий номер газеты. Политотдельцы ОВРа вовремя позаботились о ее доставке. Ровным уверенным голосом Середа читал:

— «Операция по выводу воинских частей из Одессы была проделана советским командованием организованно. Из города вывезены все войска, артиллерия, танки, бронемашины, тракторы, лошади, большое количество разного груза. Эвакуированы все раненые, а также десятки тысяч гражданского населения».

Плавбатарейцы жадно ловили каждое слово комиссара. Старшина 1-й статьи Сиротов, толкнув локтем краснофлотца Пузько, шепнул:

— Слышал? Десятки тысяч гражданских!

Гавриил Пузько рассеянно кивнул. Он не состоял в боевом активе, но мичман Бегасинский освободил своего помощника от самых срочных работ: пусть Гавриил Васильевич послушает сводку, поговорит с комиссаром, облегчит душу. В Одессе у Пузько осталась семья…

— «Неприятель был в полном неведении, — читал Середа. — Этому способствовали удачный маневр и военная хитрость, примененные советским командованием. Перед отходом наши войска совместно с кораблями и авиацией Черноморского флота произвели ряд мощных огневых ударов по неприятелю. Организованный и внезапный отрыв наших войск под прикрытием арьергардов ввел противника в заблуждение и позволил беспрепятственно провести посадку войск на транспорты и боевые корабли.

Вражеские генералы не догадывались об эвакуации наших частей до последней минуты. Достаточно сказать, что через 5–6 часов после отплытия последних кораблей неприятель продолжал бомбардировку с воздуха и артиллерийский обстрел переднего края обороны города, хотя там наших войск совершенно не было». — Середа улыбнулся, развел руками, как бы говоря: «Вот так!» Докончил читать статью: — «Действующая армия, 20 октября».

— Здорово! — восхищенно воскликнул моторист Шилов. — Неужели все так и ушли?

— До единого бойца! — заверил Середа.

— Хорошо…

— А чего хорошего? Город-то сдали…

— Сдавать-то мы научились. Когда брать научимся?..

Середа строго взглянул на старшину-пулеметчика Василия Андреева, оборвал заговоривших было людей:

— Оставление нами Одессы, товарищи, обусловлено сокращением боевых коммуникаций и участков фронтов. Обстановка серьезная. Противник рвется в Крым. Идут упорные бои па Ишуньских позициях. Кстати, наверное, туда сегодня уходят наши с вами боевые товарищи…

Все невольно взглянули в сторону кормы: там возле борта толпились работавшие по перегрузке орудий моряки, виднелась стрела крана, а место, где еще недавно было установлено орудие, пустовало… Видно, действительно на сухопутье трудно, если потребовалась морская помощь.

— Непосредственно к нам, в Севастополь, прибыла вся героическая Приморская армия.

— Вся к нам?! — удивленно спросил Андреев.

— Да, все войска только к нам. В Крым, в Севастополь!

— Ну, тогда немцам — мертвого осла уши, а не Севастополь! — весело вставил парторг Михаил Бондарь.

Батарейцы заулыбались. Заканчивая беседу, Середа попросил всех взять свежие газеты и провести в первой половине дня политбеседы о текущем моменте.

Тем временем перегрузили на транспорт второе орудие. Старший лейтенант Иващенко поторапливал:

— Давай скоренько, Сергей Яковлевич! Не ровен час, фрицы налетят, а мы гуртом стоим, да и куда мне с этой «Коломбиной»! — Иващенко кивнул на транспорт.

Мошенский в свою очередь поторопил Лопатко.

* * *

…Отъезжающие краснофлотцы и старшины были построены в одну шеренгу около борта. Перед каждым на палубе лежал тощий вещевой мешок, и в нем сухой паек на двое суток.

Мичман Бегасинский и лейтенант Лопатко обходили строй, ненадолго останавливаясь то возле одного, то возле другого краснофлотца.

— Что, Петров, сияешь? Рад, что от меня избавился?

— Что вы, товарищ мичман! — ответил почти двухметрового роста краснофлотец Петров. — Я оттого довольный, что действовать мы наконец начнем нашими пушками.

— Действуйте, действуйте, флотцы-краснофлотцы!

И Бегасинский уже обращался к следующему моряку:

— Претензий нет, Гензюк?

— Какие могут быть претензии, товарищ мичман! Бегасинский круто повернулся к лейтенанту Лопатко:

— Товарищ лейтенант, по моей части все обеспечены обмундированием и питанием. Счастливой вам дороги, и пусть лиха беда вас минует! До свидания!

Мичман горячо пожал крепкую руку лейтенанта и вдруг по-отцовски обнял.

— Командир! — подсказал лейтенанту кто-то из строя. Лопатко подал команду «Смирно», доложил Мошенскому и пришедшему с ним комиссару о том, что личный состав батареи 130-миллиметровых орудий к отправке на сушу готов.

— Добро, — принял доклад Мошенский. Помолчал, вглядываясь в лица отъезжающих моряков. — Что сказать вам, товарищи, на прощание? Служили вы хорошо. Дело свое знаете. Помните, как вражескую лодку пугнули? Теперь обстановка требует нашей флотской помощи на суше. Постарайтесь. Сделайте все, чтобы мы могли гордиться вами. Не забывайте, пишите мне и комиссару. Товарищам вашим пишите. Извините, что не имею возможности построить весь экипаж, но считайте, что здесь стоят все… — Мошенский умолк, глаза его влажно блеснули. — Минуту на прощание! Разойдись!

Какое-то время оба строя не двигались, точно еще осмысливая сказанное командиром, а затем разом распались, смешались. Моряки коротко стискивали друг друга, похлопывали по гудящим крутым спинам, по загорелым шеям.

— Будь, Серега! Не забывай.

— Румянцев! Держись тут. За борт не упади!

— Не бойся! Я цепкий, как клещ.

— Смотри там всех фрицев не поубивай — на мою долю оставь!

Лейтенанты Хигер и Данынин прощались с Михаилом Лопатко. Было их, однокашников, трое на плавбатарее. Теперь остается двое…

— Ну, Миша, счастливо! Клеши на берегу подворачивай, чтобы не запылить!

— Сапоги выдали — считай, пехотинец! — отвечал Лопатко.

Отъезжающие по трапу спустились на «Дооб». Махали бескозырками. С высоких камуфляжных бортов отвечали им тем же.

— Вот и стало нас, комиссар, сто одиннадцать… — грустно сказал Сергей Мошенский.

— Да. Сто одиннадцать, — точно эхо, раздумчиво повторил Середа.

ШТОРМ

ХРОНИКА

«Врагу удалось прорваться в Крым. Озверелая фашистская свора гитлеровских бандитов, напрягая все свои силы, стремится захватить с суши наш родной Севастополь — главную базу Черноморского флота…

Сознание грозной опасности должно удесятерить наши силы.

Военные моряки Черноморского флота! Деритесь так, как дерутся бойцы Красной Армии на подступах к Москве, как дерутся славные моряки Кронштадта, полуострова Ханко и на подступах к Ленинграду. Помните, что чем крепче наш удар по врагу, тем ближе победа и разгром фашистских орд».

Из обращения Военного совета Черноморского флота к морякам-черноморцам. 3 ноября 1941 года.

Корабль есть корабль. Он всегда как-то борется со штормом: рулевые ставят его вразрез волне, винты движут наперекор ветру, а главное, он всегда стремится к цели. Преодолев шторм, корабль может укрыться в гавани, где волнение моря зачастую слабее, волны не столь яростны.

Плавбатарея лишена привычного морякам движения. Нет у нее ни машин, ни винтов. И пока бушует шторм, людям не будет покоя и отдыха. Противодействие шторму у них одно — терпение.

Терпение! Именно оно стало едва ли не главным качеством плавбатарейцев. Без него не выдержать, не выдюжить.

Четвертый месяц стояли на якорях одни в открытом море. Четвертый месяц земля напоминала о себе лишь скупыми радиограммами, неутешительными сводками Совинформбюро, редкими письмами…

Земля — узкая полоска, — еще недавно наблюдаемая сквозь зябкий утренний воздух, теперь, с наступлением ненастной осенней погоды, вовсе скрылась. Лишь ночами над ней тускло полыхали зарева пожаров, доносились тяжкие вздохи далеких разрывов…

Жестокий шторм вот уже шестые сутки мотал плавбатарею. В лежку лежало пол-экипажа, а оставшиеся в строю несли службу за себя и товарищей. Лейтенанта Даньшина мутило. Раньше-то считал себя «неукачиваемым»… Теперь, после непрерывной болтанки, чувствовал себя неважно. Лейтенант никому не показывал своего состояния. Вцепившись в ограждение мостика, упорно достаивал, добивал вахту. Мечтал о той минуте, когда можно будет упасть в казавшуюся теперь спасением постель. Невольно вспоминал сказанное Бегасинским: «Морю нельзя уступать. Слаб тот, кто духом слаб». Это боцман говорил матросам, а Даньшин запомнил. Боцман — любитель афоризмов и заповедей. Откуда он их только берет…

Рядом с Даньшиным на мостике коротали вахту два тоже позеленевших от холода и качки сигнальщика. Светало. Успокаивала низкая облачность, мелкий, точно распыленный, дождь. В такую погоду самолеты не летали. Из-под мостика время от времени доносились голоса. Укрывшиеся от непогоды дежурные расчеты, судя по всему, рассказывали друг другу забавные истории. «Наверняка Костя Румянцев про свою московскую довоенную жизнь травит, — подумал Даньшин. — Тертый парень! Кем только не успел поработать: и токарем, и осветителем в театре, и оформителем витрин… Вот у кого талант рассказчика! Артист! А вообще-то хорошо, что есть на флоте такие бесшабашные, неунывающие люди. И штормы им нипочем, и товарищам с ними легче службу нести. Особенно сейчас, когда оставшиеся на ногах должны работать каждый за двоих. Ох, и мотает!..»

Чтобы отвлечься от наваливающейся тошноты, Даньшин окликнул сигнальщика:

— Скляров! Как вы там?

— Живой! Что мне сделается, товарищ лейтенант! — отозвался сигнальщик.

— А Коцуба?

— Порядок. Сухарика пожевать не хотите? — Второй сигнальщик протянул Даньшину сухарь.

— Спасибо. Без чая не употребляю, — отказался Даньшин, хотя ему и хотелось похрумкать сухариками: знал — еда помогает от качки.

А еще помогают воспоминания. Но о прошлом думать не хотелось: сто раз уже передумано. Что-то недавнее, тревожное теснилось в памяти, искало выхода, и лейтенант Даньшин вспомнил, что именно…

Ушел из Севастополя флот. Весь ли — неизвестно, но что самые мощные корабли ушли — это точно.

Раньше от сознания, что за спиной у тебя, в бухтах Севастополя, стоит, служит, воюет весь Черноморский флот, было на душе спокойнее. Нет-нет да и загудят, заухают орудия главных калибров. А теперь… Разве забудешь ту ночь, когда уходили корабли?

Трое молодых командиров стояли тогда возле борта и смотрели на медленно таявшие на фоне густого вечернего неба силуэты крупных боевых кораблей.

Лейтенантам и раньше изредка приходилось наблюдать выход кораблей на позицию для поддержки сражавшихся на суше войск огнем. Теперь же корабли уходили строем, в кильватер один другому, как на больших маневрах. Уходили от Севастополя, в открытое море… Куда?

Костя-воентехник первым нарушил тревожное молчание. «Эскадра уходит!..» — отчаянно воскликнул он.

«Да, они уходят, а мы остаемся! — раздался за спиной лейтенантов негромкий, точно простуженный голос. Мошенский стоял на мостике и вынужден был вмешаться. — Мы остаемся, — твердо повторил он. — И попрошу вас, товарищ воентехник второго ранга, без паники».

Даньшин благодарен командиру плавбатареи за тот «аванс доверия». Стояло-то их трое, а Мошенский замечанием своим невольно отделил Костю-воентехника от Даньшина и Хигера. А ведь Даньшин, не окажись рядом Мошенский, возможно, тоже поддался бы минутному настроению. Он был уверен: командир по деликатности своей не сказал бы о панике и Косте-воентехнику, нашел бы другие слова. Но Костя занимал на плавбатарее особое положение. Он тяготился своим положением. По словам доктора Язвинского, «пребывал в подвешенном состоянии». А найди Костя себе дело и место, подай рапорт с просьбой остаться на плавбатарее — к нему относились бы иначе. И в первую очередь Мошенский.

Костя такого рапорта не подал и дождался-таки желанной радиограммы с берега: «Откомандировать временно прикомандированного…»

Костя от радости готов был расцеловать каждого, проявлявшего к нему сочувствие или понимание, — а такие, безусловно, были.

Эх, русская душа! Кто ее познает… Сами оставались на неизвестные времена вдали от суши, оставались под всеми летавшими на Севастополь вражескими самолетами, а ему, спешившему покинуть батарею, говорили: «Привет земле! Мети клешами бульвары, Костя!»

Не знали, что в Севастополе на бульваре — ни души. Только патрули.

А может, пожелание «Мети клешами бульвары…» было не чем иным, как неосознанной тоской по земле, городу, девичьим улыбкам, перезвону трамваев и гудкам кораблей в порту…

Иные иронически посмеивались: «Рванул, как на курорт. Ну-ну…»

«Счастливо вам, братцы!» — шумел с палубы «Дооба» Костя-воентехник.

Позже командир «Дооба» Иващенко спросит командира «Квадрата»: «Чем это вы, братцы, так Косте-воентехнику насолили? Едва отчалили, он слезу рукавом смахнул и сказал: «Все. Отмучился».

«Шутит он, — засмеется Язвинский. — Ему у нас неплохо жилось».

Мошенский промолчит, только в серых глазах веселость промелькнет. За последнее время никто не помнит, чтобы он улыбался.

…Даньшин взглянул на часы. До смены оставалось сорок минут. Часы Даньшину подарил старший брат Иван. Он был кадровый командир-артиллерист. В тридцать четвертом году окончил в Ленинграде академию, но радость завершения высшего военного образования омрачило большое горе: умер отец.

В Алма-Ате, в родном доме, собрались все они, Даньшины: мать, трое братьев, две сестры.

Отец лежал в гробу с выражением солдатской собранности на лице. Точно по команде, замер старый солдат… А уж ему при жизни досталось болезней, пуль, осколков… Прихватил три войны: русско-японскую, мировую и гражданскую. Да и потом не жалел себя: семья-то большая — надо прокормить…

Николай Даньшин поступил на рабфак при Казахском педагогическом институте. Окончил четыре курса, а затем по примеру старшего брата взял да и решил стать военным — подал документы в Черноморское высшее военно-морское училище. Уехал в Севастополь, стал курсантом.

Нельзя сказать, чтобы учеба давалась Николаю Даньшину легко. Скорее наоборот. Выручал характер, выработанные с детства неспешность и упорство.

Не умел Даньшин хватать на лету знания. Другому объясни — он понял и знает, а Даньшин… только понял. Чтобы знать, ему еще надо было одному подумать, разобраться, запомнить, все по полочкам разложить. Но уж если Даньшин что усваивал, то накрепко.

В школе он все больше с математикой воевал, терпеть ее не мог и в учителя гуманитарных наук подался, надеясь быть от нее подальше. Однако жизнь распорядилась иначе, и математика, во всей своей сложности, явилась ему снова в стенах высшего военно-морского училища. Ни штурманские науки, ни теория устройства корабля, ни тем более расчет артиллерийского и зенитного огня без нее не обходились.

Ох и хлебнул горя! На втором курсе математика едва не доконала его. Однако вытянул на твердую тройку, а с другими предметами товарищи выручили: помогли.

Наверное, от этой многолетней постоянной борьбы с науками, от несоответствия неспешной натуры своей быстрому бегу времени вышел лейтенант Даньшин на флот с характером скрытным, педантичным и упрямым.

Однако впоследствии качества, причинявшие ему во время учебы столько неприятностей, отнюдь не сказались отрицательно на практической службе. Более того — три доверенных Даньшину расчета 37-миллиметровых автоматов довольно скоро оказались слаженными до автоматизма. Мошенский последнее время не раз про себя отмечал: «Этот Даньшин, пожалуй, посильнее других лейтенантов. Резковат, любит повысить голос на подчиненных, но дело свое знает и любит…»

Мошенскому нравилась настойчивость лейтенанта. Кого-кого, но Даньшина не надо было заставлять проводить дополнительные тренировки с расчетами. Едва выпадал относительно свободный час, он спешил на бак или на ют к своим расчетам… От Даньшина не услышишь: «Палим порох, а сбитых самолетов все нет!» Чем напряженнее оказывалась боевая обстановка, тем злее и упорнее становился командир 37-миллиметровых автоматов.

…Лейтенант Даньшин прислушался к далеким, точно громы над морем, глухим ударам. Удары доносились из-за Севастополя, откуда-то из глубины суши. К сожалению, нельзя было узнать, что там происходит. Минный заградитель «Дооб» не приходил, газет свежих не поступало, а по радио передавали, что в районе Севастополя идут упорные оборонительные бои.

— Товарищ лейтенант! Сколько там до смены? — спросил сигнальщик Скляров.

Даньшин еще раз взглянул на часы. Ответил.

Как медленно шло время…

* * *

…Мошенский спал не раздеваясь. Из-под наброшенной шинели торчали обутые ноги.

— Товарищ командир! Товарищ командир! — дотронулся до спящего старшина Афанасьев.

— Что? — встрепенулся Мошенский. Сел, точно и не спал, а всего лишь прилег.

Лейтенант Даньшин просил, чтобы вы пришли на мостик. Мы, кажется, того…

— Что «того»? — недоуменно спросил Мошенский.

Афанасьев понизил голос до шепота:

— Дрейфуем.

Мошенский встал. В это время палуба накренилась, ринулась из-под ног, но Мошенский устоял.

— Насчет дрейфа, виноват… Лейтенант только сказал: «Срочно пригласи на мостик командира». Но я знаю… — оправдываясь, пояснил посыльный.

— Ох, Афанасьев, Афанасьев… — досадуя, вздохнул Мошенский и вышел из каюты в коридор.

Палуба поддала в ноги, и Мошенский почувствовал привычное, давно знакомое в качку: тело стало точно вдвое тяжелее. Затем палуба ухнула вниз, и сделалось легко, как на качелях. Мошенский ухватился за поручни: «Ишь, разгулялось… Баллов семь наверняка».

Наверху свежо. Ветер расчистил небо. Низкие быстрые облака шли как бы на одной высоте. Под ними пока слабо, но все же просматривался берег. Палуба, орудия, поручни льдисто блестели…

— Товарищ старший лейтенант! — шагнул навстречу Даньшин. Доложил озябшим голосом: — Якорь, похоже, не держит. Нас сносит.

— Похоже или не держит? — недовольно переспросил Мошенский. Он не любил неопределенных докладов.

— Скребет дно «Императрица Мария», — ответил из-за спины Мошенского боцман Бегасинский.

— Вот боцман ходил, слушал. Скребет, — уточнил Даньшин.

— Дайте бинокль, — протянул руку Мошенский. Прежде чем взять пеленги, следовало найти ориентиры… При такой видимости это сложно.

Мошенский сдвинул на затылок ушанку, поднес к глазам бинокль… Стоял, широко, по-штормовому, расставив ноги. Ветер рвал полы его шинели, и они взлетали и хлопали, точно черные крылья.

— Не видно… — сказал негромко, а про себя подумал: «Похоже, что берег действительно приблизился. Ветер в сторону Качи. Там — немцы». — Когда рассветет — определимся. Но к тому времени надо решить… Боцман!

— Я! — с готовностью отозвался Бегасинский.

— И что, сильно якорь скребет?

— Слышно, что сильно, товарищ командир. Мошенский мельком взглянул на мичмана и только сейчас заметил, что тот лязгает зубами от холода. Мокрые брюки обтянули ноги, застегнутый наглухо китель — не одежда при такой погоде, да и промок, наверное, до нитки. Как сумел боцман при волне в такой накат пробраться на бак, осмотреть и «прослушать» якорь-цепь?

— Идите переоденьтесь, боцман! А заодно вызовите в рубку комиссара и лейтенанта Хигера. Матросам пока никому ни слова. Ясно?

— Есть. Ясно… Переодеться не помешает: я как огурец в рассоле.

…К сожалению, худшие предположения лейтенанта Даньшина и мичмана Бегасинского подтвердились: якорь не держал, «Квадрат» сносило…

На шифрограмму Мошенского штаб ОВРа ответил, что буксиры в такую погоду выслать нельзя и потому надо держаться. Мошенский и Хигер высчитали: к утру следующего дня плавбатарея будет находиться в полумиле от занятого противником берега. Практически это означало — к утру немцы смогут расстреливать «Квадрат» из всех видов стрелкового оружия, исключая разве что пистолеты… Время сеанса радиосвязи кончалось, и Мошенский поспешил сообщить штабу все вычисленные им неутешительные данные. Штаб ответил: «Постараемся помочь. Держитесь».

Держались. Уже невооруженным глазом было видно — берег приблизился. И, хотел того Мошенский или не хотел, все плавбатарейцы уже знали об этом. Люди часто поглядывали в сторону берега, негромко переговаривались, обсуждали создавшееся положение, но больше молчали. Одолевали сомнения: а вдруг шторм не утихнет и обещанная помощь не придет? Да и почему, собственно, шторм должен утихнуть?! Только потому, что плавбатарею несет к занятому противником берегу?! Стихии все равно… Но свои-то должны понимать, в какое трудное положение попал «Квадрат»!

В полдень, казалось из самого зенита, раздался шелестящий свист… Люди по привычке взглянули на небо — погода нелетная, самолетов не видно.

Метрах в пятистах, с недолетом, поднялся и рухнул перед плавбатареей столб воды и пламени. Минут через двадцать — снова свист и разрыв почти там же. Гитлеровцы начали обстрел «Квадрата». Стреляло, судя по всему, одно орудие. «Специально выделенное», — как мрачно сказал кто-то…

Пока «Квадрат» находился вне досягаемости разрывов, но с холодящей душу арийской методичностью фашисты продолжали обстреливать плавбатарею. Двадцать минут — свист, разрыв… Еще двадцать минут — снова свист, разрыв…

Прошло два часа, а орудие все стреляло. Столбы воды, огня и пара вставали теперь уже метрах в трехстах.

Время работало против плавбатареи.

Море раскачивало, швыряло «Квадрат».

На верхней палубе, по приказанию Мошенского, дежурили только три орудийных расчета из семи. Однако трудно сказать, кому было тяжелее — тем, кто находился на штормовом пронизывающем ветру и видел, как ложились в море разрывы тяжелых снарядов, или тем, кто не видел зловещих всплесков, но через равные промежутки времени слышал глухой разрыв очередного снаряда…

Была команда заниматься теорией стрельбы. Лейтенанта Хигера хватило на два часа — дальше слова, вопросы, ответы истощились. Пришлось объявить перекур. Тесной кучкой стояли матросы в умывальном помещении, дымили моршанской махоркой.

— Нет, ты смотри, что делает, стерва… — прислушался к близкому разрыву Лебедев. — Хоть часы сверяй. Он, гад, небось заранее снаряды заготовил, по три штучки на каждый час.

— И считал небось кривым пальцем: «Ейн, цвей, дрей!» — пошутил, улыбнувшись в тонкие усики, Капитон Сихарулидзе — на батарее его звали Капитоша.

— А для тебя, Леша, у них отдельный снаряд помечен. И подписано: «Краснофлотцу товарищу Лебедеву от Гитлера лично», — попробовал кто-то поддержать шутку, но в общем-то бодрые слова воспринимались невесело.

— Ничего. Не успееть немец выпустить свой снаряд, Леша, аблазе ночь придеть, буксирчик пришлють… — успокоил Лебедева его дружок Алексей Воронцов. «Аблазе» в переводе с какого-то районного смоленского говора означало «потому что», «потому как». Так вот успокоил Воронцов друга: не успеет немец по Лебедеву персональный снаряд выпустить, «аблазе» — «потому что» ночь придет и буксиры батарею у немцев из-под носа вытянут.

Соответствующий своей фамилии наводчик из расчета Лебедева — крепкий, кряжистый Семен Здоровцев — происходил из потомственных рыбаков, на плавбатарею был призван из запаса. Здоровцев не любил много говорить. Сейчас, томясь неясностью и отсутствием работы, Семен Здоровцев неспешно курил, держа возле губ, в больших сильных пальцах, цигарку. Он не слушал, о чем говорили товарищи, и мыслями своими перенесся к родному дому, к жене, детям…

Еще разрыв… Стоя возле переборки, Здоровцев ощутил спиной, как загудела, задрожала броня, откликнувшись на только что погашенную морем силу снарядного взрыва.

— До ночи бы, братцы, дотянуть… — вздохнул кто-то из моряков.

Об этом же шел между командиром и комиссаром разговор в боевой рубке.

— Дотянем, Нестор Степанович! — убежденно сказал Мошенский.

Середа не ответил, слишком круты были его думы… Только что собирал он коммунистов и каждому из них дал задание — крепить, держать моральный дух, ободрять людей. Правда, по докладам, да и по личным наблюдениям все было в порядке. Не такой моряки народ, чтобы раскисать. Однако, строго говоря, симптомы неверия в то, что выстоим, уцелеем, были. И заметил их Мошенский.

Кормовой орудийный расчет старшины 2-й статьи Кузьмина переоделся в первосрочное обмундирование и на вопрос «почему» объяснил это морским законом, традициями.

Кузьмин, правда, сослался на мичмана Бегасинского. Дескать, боцман-то, старый морской волк, переоделся в выходное — вот, значит, на него глядя, и молодежь пожелала… Откуда Кузьмину было знать, что рано утром, обвязанный линем [7], лазал боцман на бак, под волны, осматривать якорь-цепь и, понятное дело, промок до нитки. Потому-то и пришлось переодеться.

Мошенский приказал «притормозить» морской закон. Заметил Середе:

— Морские традиции, Нестор Степанович, тоже оружие. А всякое оружие следует применять ко времени и к месту. Будет совсем трудно — сам дам команду переодеться в первосрочное. Сам новый китель надену. А пока разъясните людям: держаться и работать по-будничному!

— Сергей Яковлевич… — глухо сказал Середа, по обыкновению своему барабаня пальцами по штурманскому столику. — А может, наши овровцы… недооценивают обстановку? Может, мне дать радиограмму полковому комиссару Бобкову? Он на них нажмет, — глядишь, и вышлют буксир.

Мошенский внимательно взглянул на комиссара. Ответил не сразу:

— Нет, Нестор Степанович, не надо… Они понимают обстановку. Обещают помощь.

В рубке наступила тишина. «И все-таки, — думал Середа, — надо бы сообщить Бобкову… Мошенский перебарщивает. Оптимизм, выдержка — хорошо, но обстановка критическая. К ночи нас могут просто-напросто потопить…»

Воображение с готовностью рисовало картину разбитой, сидящей на мели плавбатареи… Подошедший буксир спасает оставшихся в живых, и в их числе его, Середу. И товарищ Бобков, неумолимый и грозный полковой комиссар Бобков, спрашивает на берегу: «Куда вы смотрели, товарищ Середа? Почему лично не проинформировали? Если бы я знал — принял бы экстренные меры, нашел бы выход!» А Середа, мокрый, растерянный, не знает, что сказать. Чем доказать, что был с командиром разговор?! Тем более если вдруг командира… Нет! К черту такие мысли! Середа постарался отогнать их. Он не боялся за себя, он допускал возможность и вероятность собственной гибели, но не мог, не имел права допустить, чтобы по его вине, из-за его нерасторопности погибла плавбатарея и люди, за которых он так же, как и Мошенский, отвечает. Он боялся попасть в положение бесхребетного, безынициативного руководителя…

Словно угадав его мысли, Мошенский сказал ободряюще:

— Продержимся, Нестор Степанович. Не сомневайтесь. Вот, взгляните на карту. Нас сносит со средней скоростью…

Оба склонились над картой.

…До темноты действительно продержались, хотя в сумерках снаряды ложились даже с перелетом. Прибежал радист, доложил радостно:

— Товарищ командир! К нам вышли «Дооб» и буксир! Через час верный «Дооб», раскачиваясь единственным, направленным в сторону «Квадрата» огоньком-ориентиром, медленно подходил к плавбатарее. С него прозвучал такой знакомый голос Иващенко:

— На «Квадрате»! Здоровеньки булы! Как дела?

— Порядок! А где буксир? — отозвался Мошенский.

— Не один — два буксира! Подойдут в точку рандеву! Как двигаться будем? Якорь оторвало или еще цел?

Якорь был цел, но стал помехой: попробуй отбуксируй корабль, когда он царапает дно. Да еще, по закону подлости, якорь сейчас не держит, ползет, а когда буксиры потянут — упрется…

После недолгого совещания решили расклепать якорь-цепь взрывом.

Волны хотя и несколько утихли, но были еще достаточно высокими, чтобы смыть с палубы в ночное море. Требовались добровольцы для подрыва.

— Ну, мне сам Бог велел! — сказал мичман Бегасинский. Стоял уверенный, что без него не обойдутся. Еще бы, боцману по штату все якоря и якорь-цепи до самого жвака-галса[8] подчинены. Действительно, не обошлись.

— Добро, — сказал Мошенский.

Помогать боцману вызвались многие, но Бегасинский отобрал двух Алексеев — Рютина и Воронцова. Оба нравились боцману. Воронцов — за спокойствие и рассудительность, Рютин — за неугомонность и желание быть нужным кораблю, товарищам.

Принесли обернутые в клеенку толовые шашки, бикфордов шнур. Обвязались на всякий случай линями.

— Разрешите выполнять?

— Действуйте, Александр Васильевич! — разрешил Мошенский.

Боцман поплотнее нахлобучил мичманку, взглянул на стоявших рядом с ним Рютина и Воронцова:

— Ну что, хлопцы, кнехты[9] еще не смыло, значит, и мы устоим. Пошли!

Трое моряков направились на бак, исчезли в густой черноте ночи. Только скользили лини сквозь цепкие пальцы страховавших матросов.

Казалось, прошло полчаса…

Наконец звонко зашлепали по мокрой палубе башмаки, и трое прибежали назад. Возле самой рубки Рютин поскользнулся, упал, но тут же вскочил:

— Порядок! Сейчас ахнет.

Недолгая вспышка высветила напряженные лица людей. Громыхнул показавшийся слабым взрыв.

Лейтенант Даньшин и мичман Бегасинский сбегали на бак. Вернувшись, доложили, что цепь расклепана. Якорь на дне…

— Ушла «Императрица Мария» на веки вечные, — искренне вздохнул боцман. — Попробуй теперь достань, если даже снадобится…

Завели буксир. «Дооб» напрягся и стал, судя по смыкавшейся воде, отводить «Квадрат» от берега…

Гитлеровцы почуяли что-то неладное — очевидно, засекли вспышку в море, — басовито прошелестел и шлепнулся левее, в воду, тяжелый снаряд… Затем сразу три столба выросли метрах в семистах за кормой «Квадрата».

— Спохватились, подлюги… Всей батареей бьють… — поеживаясь, сказал Воронцов.

— Ничего. Лупят с завязанными глазами. Уйдем. — Лебедев поглубже нахлобучил бескозырку-блин, сжал зубами ленточки.

— На «Квадрате»! — прокричал снизу, с «Дооба», Иващенко. — Попробую увеличить ход!

«Дооб» прибавил обороты.

— Уйдем! Море полегчало… — подал из темноты голос молчаливый Семен Здоровцев. Сказал профессионально, как бывший рыбак.

Волны по-прежнему «взрывались», но не было в них злости, взрывная сила казалась прежней разве оттого, что при встречном движении ударяли они в плоский борт плавбатареи, в ее «нос».

Прогудели и ухнули четыре снаряда. Снова с недолетом. Моряки повеселели. Послышались шуточки. Появилась абсолютная уверенность, что все будет в порядке. Облачность по-прежнему была низкой.

Через час ходу, в открытом море, «Квадрат» и «Дооб» встретили два буксира. Перебросили швартовы, впряглись и потянули.

* * *

Как медленно проплывал, приближался берег. Миновали Стрелецкую, Круглую, Камышовую бухты…

— Эге, куда это нас, братцы? В тылы никак отводят? Может, у Херсонеса поставят?

— Якорь «Императрицу Марию» утопили. Как же без него поставят-то?

— Да, без якоря не поставят… Скорее всего в Казачью идем.

Рядили. Гадали. Вошли действительно в Казачью бухту. И подумалось многим: может, теперь выпадет краткий отдых, столько дней без земной тверди…

Однако плавбатарее в эти сутки еще были суждены волнения.

ХРОНИКА

«11 ноября 1941 года. 03.53. Ввели в Казачью бухту, сел на мель, буксиры ушли, никакого крепления не имею. Командир № 0318.

10.15. КТЩ [10] «Дообу» выйти к плавбатарее. Доставить боезапас.

12.22. Погода свежеет. Плавбатарея сорвана с мели. Прошу срочно выслать буксир. Командир.

13.26. Плавбатарею несет в море. Когда будет буксир. Командир».

Журнал боевых действий ОВРа.

Морские буксиры «СП-13» и «СП-14» перехватили плавбатарею на выходе из бухты. Однако большая парусность — «Квадрат» возвышался над водой на 8—10 метров — создала плавбатарее к тому времени приличную собственную скорость, и буксирам пришлось изрядно потрудиться. Один швартов лопнул, завели другой…

С борта плавбатареи посоветовали: «СП-13» упереться в «Квадрат» и сдерживать его, а «СП-14» завести буксирный конец.

Буксиры с трудом снова завели «Квадрат» в бухту. Там ожидал маленький катер. С него на плавбатарею поднялись двое заводчан. Одним из них был… воентехник Костя. Костя подобострастно пожал руку Мошенскому, доложил, что прибыл помочь посадить плавбатарею на грунт на траверзе аэродрома. Весело затараторил:

— Рассчитаем в момент, какие отсеки затопить, скажем, какие вентили кингстонов крутить, и сядете аккуратненько и ровненько на дно!

— «Ровненько и аккуратненько», — насмешливо повторил Мошенский слова Кости. — А где гарантия того, что дно под нами ровное? А если с наклоном? А вдруг какая-нибудь лайба старая затоплена, а мы на нее усядемся, днище пробьем, перекосимся…

— Действительно… — растерянно согласился Костя-воентехник.

Второй заводчанин стал было рассуждать вслух:

— Учтем рельеф дна, рассчитаем, отсеки какого борта побольше затопить. Грунт к тому же утрамбуется под тяжестью «Квадрата»…

Мошенский с ним не согласился:

— Риска быть не должно! Сесть надо ровно. Мне стрелять. У меня орудия, приборы…

Пока командир и заводчане решали, что предпринять, как поступить, моряки осматривались на новом месте.

— А здесь веселее…

— Еще бы!

— Гляди, люди по берегу ходят. Чудно… Сигнальщики, однако, свое дело не забывали. Засекли «раму», следовавшую курсом на Херсонес, то есть через бухту. Доложили. Комендоры по-своему восприняли появление «рамы»:

— Ишь, шлюха, вынюхивает. Высматривает.

— Не боись: она и укусить может!

Тотчас объявили боевую тревогу. На аэродроме заклубились столбы красной пыли. Взлетев с аэродрома, метрах в трехстах над палубой плавбатареи пронеслись два наших истребителя. До чего же радостно видеть на крылышках красные звезды!

Слезы радости застилали наводчикам глаза. Их смахивали рукавами, не стыдились. Нет, здесь жить и воевать можно. Здесь веселее! Соколы в случае чего поддержат!

«Рама», не дожидаясь приближения к ней «яков», повернула на обратный курс.

— Нас-то она наверняка засекла… — сказал вслух старшина Бойченко. Широкоскулое лицо его было непроницаемо-спокойным.

Мошенский кивнул. Да, пожалуй…

— Товарищ командир! — обратился Бойченко к Мошенскому. — А может, не будем ждать, пока рельеф дна по картам сверят? Давайте я поговорю с хлопцами, мы поднырнем, проверим, глубина-то метров пять, не больше…

— Что вы, старшина! Что вы! — В голосе Мошенского прозвучало удивление и даже некоторая растерянность. — Какое может быть ныряние в такое холодное время года и в такую погоду?!

— Товарищ командир, да разве это холод?! Когда на торпедных служил, мы не такие души принимали! А эта погода — курорт! Почти лето. Разрешите?

Мошенский молчал. Конечно, соблазнительно — с бортов замерить глубину ручным лотом, а потом под днищем проверить дно и ровно сесть. Но ведь людям нырять в холодную воду!

Лейтенант Даньшин предложил:

— Давайте у доктора спросим, как с медицинской точки зрения…

Военфельдшер Борис Язвинский, или, как его между собою звали лейтенанты, «доктор Боря», находился как раз неподалеку, на палубе.

— Товарищ Язвинский! — позвал его Мошенский. — Поднимитесь на мостик.

Доктор выслушал Мошенского, подумал и уверенно ответил:

— Думаю, что можно, товарищ командир. Во всяком случае, ему, Бойченко. Он, насколько мне известно, старый морж.

Бойченко только и ждал этого:

— Так точно, доктор. Морж. В ледяной воде купался, а в этой как-нибудь…

— «Как-нибудь» не пойдет. Обтереться вазелином и кратковременно… Думаю, товарищ командир, двоих-троих здоровяков отберем, — подытожил Язвинский.

— Если только добровольцев… — согласился Мошенский.

Вскоре четверо добровольцев — Михаил Бойченко, Костя Румянцев, Иван Филатов, Алексей Рютин, раздевшись в рубке до трусов, усердно и весело растирались вазелином.

— Да зря эту пакость на себя мажем! — прогудел, растирая волосатую грудь, Иван Филатов. — Подумаешь, дело — нырнуть, дно ощупать… Не в прорубь же прыгаем…

— Ой, тише, доктор! Ой, ласкотно!

Леша Рютин, как мальчишка, вывернулся, выскользнул из быстрых рук Язвинского и стал растираться сам: боялся щекотки.

— Самое главное, Борис Казимирович, вы нам после «купания» по стопарику спиртика поднесите. Для согрева изнутри! — попросил Костя Румянцев.

Язвинский пообещал.

— Ну, о чем тогда речь! Пошли, хлопцы! — заторопился Румянцев.

Боцман и лейтенант Даньшин замерили глубину по обоим бортам. Она оказалась ровной, по пять метров. Мошенский, выслушав их доклад, задумался. Зачем посылать «ныряльщиков» — дно ровное и, наверное, чистое. Настойчивость самих «ныряльщиков» решила дело.

— Добро, — махнул рукой Мошенский. — Только, Бойченко, попрошу быть внимательнее. По два нырочка, не больше, и не заблудитесь под днищем: вода-то мутная…

— Не беспокойтесь, товарищ командир! — «Ныряльщики» зашлепали босиком по трапу. Впереди всех — невысокого росточка, шустрый Румянцев.

Обследовав грунт, «ныряльщики» сообщили, что под «Квадратом» дно сравнительно чистое и ровное. При этом Румянцев, пряча за спину порезанную о какую-то железку руку и стуча зубами от холода, заверял:

— Ровное, к-как паркет!

И Рютин уже не возражал и не вырывался, когда Язвинский растирал его полотенцем.

Командир плавбатареи был человеком непьющим. Более того, терпеть не мог ярых любителей горячительного. Но сейчас случай особый, доктор сказал: «Иначе заболеют… Очень замерзли».

— А горячий чай не годится?

— Годится. Только после спирта.

— Добро, доктор. Только аккуратно…

…Под руководством заводчан моряки открыли кингстоны подлежащих затоплению отсеков — нижних нежилых палуб, и «Квадрат» прочно сел на дно.

— Все, командир. Теперь вас в море не унесет. Порядок! — весело доложил Костя-воентехник.

— А вы чему, собственно, радуетесь? — строго спросил Мошенский.

— Радуюсь? — несколько растерялся Костя, но тут же нашелся: — Просто все сделали по науке. И еще маленькая формальность, товарищ старший лейтенант. — Костя протянул бумагу. — Подпишите акт.

Мошенский подписал. Костя козырнул, простился. Проследовал по трапу на катер. Теперь он почему-то был почти уверен, что судьба не сведет его больше с «Квадратом» и с его «цепким коршуном-командиром» — так окрестил про себя Костя старшего лейтенанта Мошенского.

Из-под низких облаков вынырнул и, прижимаясь к воде, шел на плавбатарею самолет.

— Самолет противника! Прямо по носу! — резко выкрикнул сигнальщик, и было видно, как дежурные расчеты носовых автоматических пушек завращали стволы, направили их навстречу самолету, готовые полоснуть огнем.

— Батарея! — прокричал своим расчетам лейтенант Даньшин, взметнул вверх руку и вдруг спокойным, будничным голосом произнес: — Наш самолет. Отставить!

Как разглядел, разобрал он? Ведь крикни резко то же самое слово «отставить», «отбой» — нервы людей были настолько собраны, напряжены, что, наверное, прежде чем смысл команды дошел бы до сознания, орудия дали бы долгую, точную очередь…

— Наш самолет, братцы!

— А издалека вроде был на немца похож…

«Да, здесь мы не соскучимся…» Мошенский проводил пролетевший правее «Квадрата» «ил», с отчетливо видимым теперь номером на фюзеляже и красной звездочкой на киле. Самолет пошел на посадку… «Надо срочно принять экзамен по знанию силуэтов наших самолетов от каждого сигнальщика, дальномерщика, комендора… А то собьем своего вместо немца».

На мостик поднялся радист Сергеев:

— Товарищ командир! Радиограмма из штаба.

В радиограмме сообщалось, что противник ведет атаки на город, пытаясь взять его штурмом. Новой постоянной задачей плавбатареи № 3 является защита Херсонесского аэродрома, наблюдение за воздухом и морем.

Мошенский подозвал комиссара. Ознакомил его с содержанием радиограммы, попросил довести до сведения всех плавбатарейцев, что немцы начали штурм города, а это значит, — предстояла горячая боевая работа.

— Лейтенант Хигер! Вызовите все боевые расчеты! Готовность один!..

ХРОНИКА

«29.11.41 г. В 15.25 плавбатареей № 3 огнем из автоматов и пулеметов сбит самолет противника Ме-109. Самолет упал на сушу.

Оперативный дежурный по ОВРу капитан 3-го ранга В. Дубровский».

ВОСТОЧНЕЕ МЫСА ХЕРСОНЕС Коршуны рвутся к Севастополю

ХРОНИКА

Накануне второго штурма Севастополя генерал Манштейн обратился к войскам с приказом, похожим на заклятие:

«Солдаты 11-й армии! Время выжидания прошло! Для того чтобы обеспечить успех последнего большого наступления в этом году, было необходимо предпринять все нужные приготовления. Это основательно проделано.

Я знаю, что могу положиться на мою пехоту, саперов и артиллеристов. Я также знаю, что все другие рода оружия, как и всегда, сделают все от них зависящее, чтобы проложить дорогу пехоте. Наша артиллерия стала сильнее и лучше. Наша авиация опять на месте. Вы в первой же атаке разобьете врага и продвинетесь глубоко вперед. Непоколебимая уверенность должна сопровождать нас в последнем сражении этого года. Севастополь падет!»

17 декабря 1941 года, при поддержке артиллерийских батарей, а также дивизионов орудий особой мощности — калибра 305 и 350 мм, на штурм ринулись тысячи солдат и офицеров противника — восемь пехотных дивизий. Их поддерживали с воздуха более двухсот боевых самолетов…

По расчетам гитлеровских генералов, начавшееся наступление через четыре дня должно было закончиться взятием Севастополя.

* * *

«Начальнику политуправления Черноморского дивизионному комиссару тов. Бондаренко.

Политдонесение

…17 декабря сего года, в течение целого дня, противник пытался налетать на Херсонесский аэродром, который прикрывает своим огнем плавбатарея № 3 (командир — ст. лейтенант Мошенский С. Я., комиссар — ст. политрук Середа Н. С).

Утром, при попытке самолетов противника бомбить Херсонесский аэродром, плавбатарея № 3 вела усиленный огонь, что заставляло вражеские самолеты сворачивать с боевого курса и сбрасывать бомбы не по цели. После чего самолеты противника 5 раз производили налеты количеством по 3–4 бомбардировщика Ю-88. На батарею было сброшено 45 бомб. Прямых попаданий не было, бомбы разрывались вокруг батареи, осколками осыпая личный состав. Ранен один краснофлотец…

Повреждений мат. части не имеется. При отражении атак самолетов противника был сбит один Ю-88, который упал в море.

Личный состав в течение 12 часов стоял по боевой готовности. Отражая беспрерывные налеты, вел себя смело и мужественно. Выполнял свой долг перед Родиной.

Полковой комиссар Бобков».

Воздушный натиск окончился только с заходом солнца, однако какое-то время все еще не верилось, что вражеские летчики больше не прилетят, — люди по привычке крутили головой, осматривали в бинокль горизонт, не отходили от орудий и пулеметов.

Прошли на бреющем два наших «ила». Следом за ними вернулись на аэродром четыре «яка».

Над палубой стойко держался кислый запах сгоревшего пороха, руки и лица людей были черны от дыма и газов…

Ощетинившаяся стволами, оберегаемая десятками зорких глаз, наблюдающих за воздухом, уставшая, но готовая ко всему, плавбатарея ждала очередного вражеского налета. Но с мостика прозвучало:

— Готовность два!

И теперь по одному внешнему виду командира и сигнальщиков, по их расслабленным позам, по спокойному говору стало ясно — обстановка разрядилась. Похоже, что немцы выдохлись.

Зенитчики возбужденно обсуждали подробности последнего воздушного налета: как здорово «загнали немца», как еще раз сработали «ножницы» — сходящиеся огневые трассы автоматических пушек и пулеметов…

В конце ноября вот так же сбили первый самолет, а теперь второй. Лейтенант Даньшин выглядел именинником.

— Сколько в нем команды сидело? — интересовался Дмитрий Сиволап. Он и Чумак были недавно переведены с юта на бак, на носовые автоматы, которые сегодня участвовали в «ножницах», разрезали огнем вражеский самолет.

— В «юнкерсе», что ли? Экипаж в нем, а не команда, — со знанием дела уточнил командир орудия Косенко.

— Четыре человека! — степенно ответил Иван Чумак.

«Человека»… Скажешь тоже. Четыре гада! — поправил его Николай Косенко.

— Хлопцы, вы только подумайте, вот этими своими руками мы отправили на морское дно четырех немцев! — Сиволап торжествующе обвел глазами товарищей. — А всего, с первым самолетом, пять фашистов. Арифметика! Это уже арифметика победы!

Зенитчики улыбались. Действительно здорово. Даже как-то не верилось, что в горящей кабине самолета только что ушли на дно морское четыре фашиста. Опытных, матерых…

Однако радость победы омрачили голоса:

— Мельников ранен… Лежит за дальномерным пунктом…

Поспешили к Мельникову. В кругу обступивших матросов над раненым уже хлопотали военфельдшер Язвинский и санитар Парамонов. Язвинский волновался: это был первый в его практике тяжелораненый, и сейчас от точных, грамотных действий, возможно, зависело, жить или не жить Мельникову.

— При пневмотораксе делается плотная повязка… Так… Лучше держите, Парамонов, под лопатки и руки вовремя убирайте…

Язвинский, точно на экзамене в военно-медицинском училище, пояснял вслух свои действия. А может, говорил он все впрок Парамонову: мало ли в какие переплеты придется попасть санитару? Парамонов, бледный, растерянный, ничего из сказанного не воспринимал и, едва окончилась перевязка, засуетился, не зная, обо что вытереть окровавленные руки…

Мельникова осторожно перенесли на сухое место, и Язвинский приказал краснофлотцам разойтись, дать раненому больше воздуха, а санитару Парамонову — смыть с палубы кровь. Алексей Рютин вызвался помочь:

— Сейчас, доктор, я в момент водички принесу!

— Всем разойтись по местам! — сурово скомандовал Даньшин.

Сквозь расступившийся круг подошел Мошенский. О чем-то негромко спросил Язвинского, наклонился к раненому:

— Потерпите, Мельников. Сейчас, с минуты на минуту, катер подойдет, отправим вас в госпиталь.

Мельников находился в том состоянии, когда человек внешне вроде бы все воспринимает и сознает — на деле же все окружающее видится ему как во сне, плывет, туманится, и дурманящая тошнота наваливается, стараясь опрокинуть явь…

Подошедший Середа сообщил, что катер уже идет к плавбатарее. Оглядевшись по сторонам, негромко сказал Мошенскому и Язвинскому:

— Борису Казимировичу надо пройти к орудию Лебедева. Там с Воронцовым что-то… Не в себе как будто…

Язвинский вопросительно взглянул на Мошенского. Тот кивнул: действуйте по своему усмотрению. Фельдшер, уходя, распорядился:

— Парамонов! Если что — кликните меня. Подготовьте на всякий случай камфору!

Возле орудия Лебедева слышались возбужденные голоса. Выделялся голос Алексея Воронцова:

— Почему не стреляем? Почему не стреляем, командир? Они уже летять… Я слышу, они летять… Держите снаряд, ребята!..

— Сядь, Леша, — успокаивал матроса Лебедев, — Улетели они. Все хорошо, и сегодня больше не прилетят. Сядь, успокойся. Выпей водички!

— Нет! — Воронцов выбил протянутую ему кружку, обезумевшие глаза его беспокойно, ищуще глядели на небо.

Язвинский положил ему на плечо руку:

— Краснофлотец Воронцов! Командир плавбатареи приказал вам прибыть на медпункт!

— Что? Доктор, смотрите, они не хотять стрелять. Я столько снарядов для них подготовил, а они…

— Дайте ключ! — потребовал Язвинский и выхватил из рук Воронцова ключ установки подрыва трубки. — Выполняйте приказ командира, идите со мной!

— Есть! — механически ответил Воронцов и пошел за военфельдшером.

Мельникова и Воронцова отправили в госпиталь.

Язвинский после удивлялся, как догадался он сказать Воронцову прибыть в санчасть по приказу командира плавбатареи. Никакие иные слова и просьбы на матроса не подействовали бы: возбужденная психика его реагировала только на боевые команды…

14 января 1942 года

Приказание.

«Старшему лейтенанту тов. Мошенскому.

Командир ОВРа приказал: усилить наблюдение за входом в Казачью и Камышовую бухты, т. к. возможны высадки диверсионных десантов противника.

В случае появления катеров и шхун противника уничтожать их огнем артиллерии и пулеметов.

Начальник штаба ОВРа капитан 2-го ранга Морозов.

Командиру ОВРа контр-адмиралу тов. Фадееву

Рапорт

Доношу, что 14 января 1942 г. плавбатарея с самого утра и до позднего вечера отражала налеты самолетов противника на аэродром.

В 10.24 по пеленгу 350° был обнаружен самолет противника Ю-88, шедший на бреющем полете на аэродром. По самолету был открыт интенсивный артогонь из всех огневых средств плавбатареи. Разрывы снарядов 76,2-мм калибра ложились непосредственно у передней части самолета, а снаряды 37-мм автоматов и пулеметов пронизывали самолет противника.

Самолет противника, беспорядочно сбросив бомбы, несколько раз пытался набрать высоту, но сильно дымил и шел все время на снижение. За 35-й батареей самолет упал в море.

В 13.21 был налет самолетов противника на аэродром в составе 8 Хе-111, причем два звена самолетов непосредственно атаковали плавбатарею, но, не выдержав интенсивного меткого огня, сбросили беспорядочно 24 бомбы крупного калибра в 100–200 метрах от плавбатареи.

У одного самолета первого звена от прямых попаданий из 37-мм автоматов в левой плоскости крыла пробито две большие дыры.

Повреждений материальной части и потерь в личном составе не имею.

Отличились:

В наблюдении — старшина 2-й статьи Бойченко, краснофлотцы Воскобойников и Скляров.

Автоматчики — старшина 1-й статьи Самохвалов, старшина 2-й статьи Абрамов, краснофлотцы Косенко и Рицкий.

За день израсходовано боезапаса: 76,2-мм калибра — 193 выстрела, 37-мм автоматов — 606 выстрелов, пулеметы ДШК — 456 выстрелов.

Старший лейтенант Мошенский. 14.1.42».

«ОНИ НАС ХОРОШО ЗНАЮТ…

«Родная! Только что получил твои три письма. Не могу передать тебе мою радость, вызванную рождением дочери! Как я счастлив!

…Ты должна вырастить ее достойной патриоткой нашей Родины. Она должна будет ненавидеть слово «фашисты» до глубины души. Это они, фашисты, виноваты, что и нашей дочери приходится с первых минут ощущать все варварство гитлеризма. Это они виноваты, что я не могу принять участие в воспитании дочурки. Как я их ненавижу! Я их, проклятых, уничтожаю. Постараюсь еще больше уничтожать, уничтожать так, чтобы вся оккупированная часть нашей Родины стала чиста от вшивой мерзости.

Я, кажется, фашистам задал много горя. Они нас хорошо знают и много раз пытались… (зачеркнуто военной цензурой. — Прим. авт.), но достигают только одного, что новые и новые чистокровные арийские собаки ныряют на дно Черного моря. Так будет и впредь. Мы их не просили приходить к нам с бомбами и разрушать наши дома, а непрошеных гостей вышибают.

У меня сегодня большой праздник. Я получил членский билет Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). И я теперь состою членом партии, в которой был Ленин. В скором времени, надеюсь, ты услышишь или узнаешь о наших делах, тем более когда приедешь домой. Узнаешь о нас легендарные слухи, которые нас смущают и в то же время радуют, радуют тем, что мы, оказывается, хорошо служим нашей любимой Родине.

…Ты не собирайся еще ехать домой. Поживи в Черчике, пока не кончится война. А война рано или поздно кончится нашей блестящей победой.

…Внес свою долю денег на строительство танковой колонны. Пусть и мои деньги посильнее бьют фашистов.

Целую тебя и дочурку крепко, крепко.

Твой Сергей. 12.2.42 г.».

Мошенский отложил ручку. Все вокруг было погружено в тишину и полумрак. Совсем по-домашнему тикали лежавшие на столе карманные часы. Стрелки показывали за полночь.

Мошенский не любил торопиться. Он во всем признавал основательность, даже в письмах. Иному, чтобы написать страничку, достаточно десяти-пятнадцати минут, а Мошенскому могло не хватить и часа.

Как жаль, что в письмах нельзя было писать о конкретных боевых делах батареи, о ее замечательных людях! Военная цензура строга: не положено, и точка.

Плавбатарею поставили в бухте Казачьей, на самом бойком месте. С потерей крымских аэродромов Херсонесский остался единственным. На нем базировалось несколько десятков наших самолетов — истребителей, бомбардировщиков, штурмовиков. Гитлеровцы делали все возможное, чтобы уничтожить аэродром, парализовать его деятельность.

Для защиты аэродрома самолетов не хватало: летчики делали по четыре-пять вылетов в день на прикрытие войск Севастопольского района, кроме того, поддерживали наши войска, высадившиеся на Керченском полуострове.

В небе происходили неравные бои. Зачастую каждый наш самолет дрался против двух-трех фашистских. В середине января в «Правде» был опубликован Указ Президиума Верховного Совета о присвоении звания Героя Советского Союза летчику морской авиации младшему лейтенанту Я. М. Иванову.

12 ноября 1941 года 23 вражеских самолета налетели на Севастополь. На отражение их с Херсонесского аэродрома вместе со своими товарищами вылетел комсомолец Яков Иванов. В бою над городом наш летчик таранил вражеский бомбардировщик, который взорвался на собственных бомбах. Иванов же благополучно посадил свой поврежденный самолет на аэродром.

17 ноября Иванов сбил бомбардировщик противника и в тот же день, в другом бою, таранил «Дорнье-215»…

Огромный самолет в воздухе развалился на части, но при таране погиб и наш летчик…

Комиссар Середа читал плавбатарейцам статью из флотской газеты, в которой рассказывалось о короткой и яркой жизни Якова Иванова. Отважному соколу было всего девятнадцать лет…

Всем был памятен последний бой Якова Иванова.

Свой подвиг летчик совершил на глазах плавбатарейцев.

Мошенский с Середой в тот же день провели митинг личного состава. Решение мстить за Якова Иванова, быть достойными его памяти приняли единогласно. Возможность расквитаться с гитлеровскими летчиками выдалась буквально на следующий день. С береговых постов наблюдения — теперь у плавбатареи имелась с ними телефонная связь — сообщили, что морем, курсом на Херсонес, идет группа фашистских самолетов.

Батарея открыла огонь и с первых же залпов сбила крайний «юнкерс». Группа круто развернулась, ушла в сторону моря. Но зенитчиков не проведешь! Полгода боев, полгода смертельного риска сделали бдительность качеством каждого, до предела обострили интуицию… Впрочем, это была не просто интуиция, а чутье, основанное на опыте, на боевых знаниях!

Фашистские летчики хитрили. Перестроившись, восьмерка Ю-88 ринулась на батарею. Огневая стена зенитных разрывов и пулеметных трасс стала на их пути, и они, сбросив бомбы, предназначавшиеся Херсонесскому аэродрому, ушли восвояси.

Как памятны все эти дни, все бои…

Мошенский заклеил конверт. Он был в каюте один. Комиссар находился в боевой рубке вместе с лейтенантом Даньшиным и дежурной сменой. (Последнее время они с Середой делили ночь надвое. До четырех ночи кто-то из них находился в боевой рубке вместе с дежурным по плавбатарее.)

Мошенский поднес руки к печке. Уголь в ней хорошо разгорелся, и тепло от «чугунки» разливалось приятной волной вокруг рук, горячило, румянило лицо…

Печки только недавно удалось выбить у береговиков, и в кубриках стало теплее. С потолка[11], коротко шипя, падали на раскалившийся чугун капли — конденсат… Ничего не поделаешь. Кругом холодное железо.

Поначалу было оно обклеено теплоизоляцией — пробковой крошкой, но от постоянного грохота пушек, от вибрации пробка поотлетала, и теперь в углах каюты поселился белоснежный, искрящийся иней.

Мошенский надел реглан. Чтобы выйти в коридор и подняться на верхнюю палубу, надо было пройти через кают-компанию, где жил остальной комсостав плавбатареи.

Крепко спали на жестких нарах Хигер и Язвинский. «Чугунка», стоявшая посреди кают-компании, почти погасла. Мошенский открыл дверцу, подбросил из ящика угля: «А то еще замерзнут, сони…»

На верхней палубе шел снег. За бортом шумело невидимое море. Привыкнув к темноте, можно было различить белые гребни волн, а берега не видно, хотя он теперь в двухстах метрах…

Глядя на снег, облепивший грудь реглана, Мошенский вспомнил вроде бы так недавно наступивший Новый год… На полчаса собрались, сомкнулись в тесном кругу Даньшин, Хигер, Середа, Язвинский. Ждали его командирского слова, новогодней речи. «За нашу победу в 1942-м!» — все, что сказал он, и не потребовались другие слова. Даже Середа на обычное: «Может, у вас что есть, комиссар?» — ответил: «Нет. Главное сказано. За победу!»

Теперь — февраль 1942-го. Седьмой месяц службы на плавбатарее. Седьмой месяц без земной тверди. Впрочем, твердь была. Земная и железная одновременно.

«НИ КАМЕНЬ, НИ КРЕСТ…»

Середа, несмотря на бессонную ночь, был внешне бодр и даже весел. Потирая красные, замерзшие руки, сказал:

— Живем, Сергей Яковлевич! Живем! Сегодня-завтра обещают нам кинокартину «Разгром немцев под Москвой»! До чего здорово! Бойцы своими глазами увидят битых немцев, провал зимнего наступления. Одно дело — когда мы говорим, агитируем словом, и совсем другое — когда агитация наша подкрепляется таким замечательным документом, как кинохроника!

Мошенский, одетый по-зимнему, стоял в дверях каюты. Новость, сообщенная Середой, обрадовала и его.

— Действительно, живем, Нестор Степанович! Еще как живем!

Мошенский чувствовал необыкновенный подъем, прилив сил. Хотелось свернуть горы. Вчера он получил от Веры сразу три письма. Теперь он спокоен. Вера в безопасности, здорова. И дочка здорова. Жена назвала ее Азой. Имя поначалу Сергею показалось странным, но прочел второе письмо (как знать, какое читать первым, если их три), и все стало понятно. Вера родила девочку в вагоне-теплушке. Роды принимала женщина-цыганка по имени Аза. Если б не она, страшно подумать, что было бы… В ее честь и нарекла Вера дочь Азой.

Сергей все еще никак не мог представить себя отцом. У него дочь! Маленький, тепленький, родной человечек. Дочь! На душе было светло. Остаток ночи, который предстояло ему коротать в боевой рубке, и сам день, обычно проходивший в постоянном напряжении и круговерти дел, сейчас не порождали томительного чувства неясности и тревоги. Все казалось простым и понятным. Спросил укладывавшегося спать Середу:

— Последние известия слушали? Как под Москвой?

Середа, поджав пальцы босых ног, сидел на койке: от палубы-пола тянуло холодом…

— Под Москвой все твердо. О новых освобожденных населенных пунктах пока не сообщалось, но враг отброшен на сто пятьдесят километров.

— Спасибо, Нестор Степанович.

Мошенский вышел в кают-компанию. Печь жарко горела, возле нее сидел в расстегнутом кителе Даньшин.

— Как вахта прошла, Николай Михайлович?

Даньшин встал. Мошенскому обычно не свойственно называть подчиненных по имени-отчеству, а если называл, значит, находился в хорошем настроении.

Лейтенант почувствовал это.

— Нормально, товарищ командир. Спокойно.

— Сидите, сидите, — сказал Мошенский и только сейчас заметил в руке Даньшина дымящуюся трубку, почувствовал запах табачного дыма. Видя, что командир не уходит, Даньшин садиться не стал. — Из дому письма получаете?

— Да. От матери, от брата старшего, Ивана, получил. Он командир артиллерийской батареи. Воюет.

Николай умолчал о личном. Только что, у огня, читал он (уже в который раз!) письмо со штемпелем отправления «Севастополь» и рассматривал фотокарточку черненькой симпатичной девушки с чуть раскосыми пронзительными глазами. Звали девушку Оля. Познакомился с нею Николай, еще будучи курсантом. Только раньше встречались часто, а война вон как закрутила, на час не выберешься. А Оля рядом, в Севастополе. Дважды, раз с почтальоном, другой — с баталером Пузько, посылал ей флотский гостинец — сэкономленную воблу, несколько плиток шоколада — да короткие, в десять строк, записки: жив, здоров, пиши, не забывай.

— Хорошо. А у меня, Николай Михайлович, событие — дочка родилась. Отцом стал.

— Что вы говорите?! — оживился Даньшин. Мимолетный ночной разговор командира был не просто данью вежливости, не просто командирской заботой о подчиненном. — Поздравляю! — Даньшин перехватил курительную трубку, с силой затряс руку Мошенского. — Дочь! Будущая невеста. Надо же… Вы хотя и не пьете, но с вас, товарищ командир, причитается!

— Отметим, — улыбаясь, не очень уверенно пообещал Мошенский и, довольный, растроганный, вышел в коридор.

Дохнуло холодом. Но Мошенский не застегивал реглан. Стоял на верхней палубе, смотрел на черный берег. Откуда-то издали донесся орудийный выстрел, затем еще… Все стихло.

Мошенский услышал негромкий говор возле кормового зенитного автомата. Узнал прокуренный голос Бегасинского:

— Все случилось в октябре тысяча девятьсот шестнадцатого… Не я один видел. На глазах у всех в Северной бухте линкор взорвался и затонул. Разное говорили, но скорее всего германские шпионы диверсию устроили…

Разговор шел о линкоре «Императрица Мария». Моряки сидели тесной группкой, и Бегасинский неторопливо рассказывал:

— «Мария» была для немцев что кость поперек горла. Самый мощный корабль на Черном море. Как выйдет в поход, как начнет греметь главным калибром — немецкие корабли, как шавки, по закоулкам разбегаются.

— Много на нем орудий крупных было?

— Двенадцать штук двенадцатидюймовых. Да почти полсотни средних и мелких. Сила!

— А водоизмещения какого?

— Тысяч двадцать тонн.

— Ничего себе… И такая громадина лежит на дне Северной бухты?!

— Чудак ты, Рицкий. Право, чудак. Историю знать надо и смекать… Слышал про первую Крымскую кампанию? Павел Степанович Нахимов отдал тогда приказ затопить военные корабли, перегородить бухту… Так ведь что те корабли в сравнении с «Марией»! «Мария» — громадина! Да и не мог такой корабль лежать на дне в столице Черноморского флота. Совесть моряков не позволила бы… Подняли, только почему-то кверху днищем. Все говорили, будут в строй вводить, но не ввели. Революция началась. Не до постройки, не до ремонта кораблей было. А уже в девятнадцатом поставили дредноут в док, но опять же вверх килем. Что-то у инженеров не получалось с переворотом корабля в нормальное положение. Простоял он так в доке несколько лет, потом в бухте у берега и уже году в двадцать шестом был наконец перевернут и разрезан на металл.

— Весь разрезан за один год?

— Весь. Чего удивительного?

— Я к тому, что наша плавбатарея, товарищ боцман, из какого-то линкора сделана, из его средней части… Не из «Марии» ли? Может, не весь старый корпус порезали на металл.

— Выдумщик ты, Андреев, хоть и старшина второй статьи… Ты на строительстве-то был? Был. От бывшего корабля в трюмах остатки механизмов, труб разных обнаружить можно было бы… Видел? Не видел. Придумаешь тоже, «Мария»…

— А якорь наш, который мы в Бельбекском заливе утопили, он с «Марии»?

— Якорь — да. Говорят, с «Марии». Только и тут, старшина Андреев, я тебя поправить должен. Якорь мы не топили, а оставили по приказу. Человек ты грамотный, а потому и выражаться должен соразмерно фактам. Не наша вина, что якорь на дне оставили. Война. Люди гибнут, корабли под воду уходят, а он о якоре…

Бегасинский умолк: боцманским чутьем угадал в темноте подошедшего командира. Все встали. Мошенский махнул рукой: сидите, продолжайте беседу. Однако сам разговор не поддержал, пошел дальше по своим командирским делам. Мичман Бегасинский за ним…

— Что-то рановато встали, боцман. До побудки еще полтора часа…

— Это вы, товарищ командир, рано встаете. А наше дело стариковское… Не спится. С молодежью вот побеседовал… А то все думы разные. Пересыпаешь их из клешни в клешню, как рак-отшельник.

Образно выразился боцман. Тут бы Мошенскому поинтересоваться, что за думы такие у боцмана, с чего это вдруг назвал он себя раком-отшельником. И посетовал бы Бегасинский на то, что давненько не видел своих, хотя кто-то другой из плавбатарейцев — почтальон, например, или главный баталер Гавриил Васильевич Пузько — часто в городе бывает, а боцман — фигура незаменимая… Он все с людьми, все в делах, а потому постоянно на плавбатарее. Только не обратил Мошенский внимания на слова Бегасинского. Думал о предстоящем дне.

— Сегодня с утра отрядите людей на артсклад. Старшину расторопного назначьте… Большую партию снарядов надо на «Дооб» погрузить.

— Есть! — вздохнув, ответил Бегасинский.

Подошел доктор Язвинский. Поздоровался — и сразу с новостью. Краснофлотец Алексей Воронцов из госпиталя возвращается. Поправился.

— Надо же, — удивленно произнес Бегасинский. — Вот она, современная медицина. Казалось бы, вообще человек того… Себя не помнил, а смотри-ка — вылечили!

— Нервное перенапряжение, — пояснил Язвинский.

Мошенский, а следом за ним и Язвинский поднялись на мостик. Командиру навстречу шагнул дежуривший по батарее лейтенант Семен Хигер. Доложил, что в готовности два находятся расчеты первого 76-миллиметрового орудия старшины Бесчастного и кормового 37-миллиметрового автомата старшины Кузьмина. Обстановка спокойная.

Так буднично, спокойно начался день 13 февраля 1942 года.

Налетов на плавбатарею и аэродром не было. Погода не позволяла. Пользуясь этим, батарейцы счищали снег, скалывали лед. Палубу и орудия привели в порядок, но борта — что с ними поделаешь — были покрыты толстым слоем льда, и со стороны «Квадрат» напоминал айсберг, непонятным образом оказавшийся в бухте.

Часов в двенадцать дня группа краснофлотцев во главе со старшиной Василием Уваровым, командиром, как ее называли, «куцей» БЧ-5, была переправлена лодкой на берег для загрузки на «Дооб» боезапаса и имущества для плавбатареи.

В шестом часу вечера радист доложил, что «Дооб» вышел из главной базы и держит курс на бухту Казачью. Идти ему было не больше часа.

…«Что они там развеселились?» Мошенский прислушался к доносившемуся из рубки смеху. В рубке сошлись трое лейтенантов — два зенитчика и доктор. Что-то сегодня сплошные истории да воспоминания!

Такое бывает нечасто. Для этого необходимо особое расположение души, желание послушать или самому рассказать что-нибудь занимательное, смешное. С приходом Мошенского все было смолкли. Командир улыбнулся:

— Что смолкнул веселия глас?

— Не смолк, товарищ командир, а приумолк. Разрешите продолжить?

— Разумеется!

Рассказывал Язвинский. Хитровато прищурившись, он тотчас продолжил:

— Так вот, еще одна история из медицинской жизни. Ее мне рассказал один доктор. Работал он в районной больнице. Заходит к нему однажды сельский фельдшер, старикан лет под шестьдесят. В деле фельдшерском дока. Протягивает доктору бумагу, чтобы принял привезенного больного. А в ней написан диагноз: «Голова в инородном теле». Доктор прочел и вежливо так замечает: «Тут у вас описочка. Инородное тело в голове, очевидно?» Набычился старый фельдшер. Все правильно, говорит, нет никакой ошибки. Тут доктор закипятился. «Ну хорошо! Давайте вашего больного!» Заводит фельдшер под руку тщедушного мужичонку, а у того вместо головы на плечах… чугун. Вернее, голова-то есть, но на нее по самую шею чугун надет. Из-под чугуна «бу-бу» слышится. Говорит, значит, что-то мужичок тот. А что — не поймешь. Оказывается, поссорился с женой, и та вгорячах и надела ему на голову пустой чугун. Вы смеетесь, а каково доктору? Как снять-то? Больной взяться за чугун не дает, гудит, брыкается, дерется. Позвали слесаря, но и у того не сразу дело пошло. Только провел ножовкой по чугуну, а больной как загудит, как боднет слесаря чугуном в грудь. «Нет, голуби сизые, — говорит слесарь, — так у нас дело не пойдет. Эдак он мне все зубы повысаживает. Тащите два литра подсолнечного масла и пол-литра водки». Масло — под пилку, для смягчения звука, а водку — вовнутрь слесарю. Работа непростая. Вредная. Вот вам и «голова в инородном теле»!

— И как… удалась работа? — настороженно спросил Даньшин.

— Распилил! Только вид у мужичка изменился. После снятия чугуна — уши порваны, нос ободран…

— Удружила… — смеялся Хигер. — Наслушаешься такого — век не женишься.

— А вы такую найдите, чтобы с ней не ругаться, — улыбаясь одними глазами, посоветовал Мошенский.

— А таких нет, товарищ командир, — не сдавался Хигер.

— Есть. Вот и лейтенант Даньшин так же, наверное, считает. Так, Даньшин?

— Не знаю… Наверное, все же есть…

Язвинский, извинившись, попросил общего внимания.

— Товарищи, завтра у нас банный день. Скажите людям, чтобы робу и особенно нижнее белье постирали. Завтра, пользуясь данной мне властью, проверю каждого матроса.

— Въедливо?

— Въедливо, Семен. Особенно твоих. Румянцев твой в прошлую баню такой серый тельник на себя напялил, что я его там же, в бане, стираться заставил. Думаешь, устыдился? Ничего подобного. Обрадовался. «Спасибо, — говорит, — доктор, пресной да теплой водичкой я с превеликим удовольствием постираю». Небось и завтра будет рассчитывать на теплую. Скажите, не выйдет номер.

Сидевший возле телефона старшина 2-й статьи Афанасьев молча посмеивался.

Старший кладовщик плавбатареи Николай Афанасьев, ведавший продовольствием, по характеру был человеком спокойным и молчаливым. О чем бы ни говорили командиры в его присутствии, он будто и не слышал. Во всяком случае, никак внешне не реагировал на услышанное. Если кто-то из старшин плавбатареи первое время и пытался выведать у Афанасьева, о чем там начальство говорило, то после стольких месяцев совместной службы убедился: спрашивать у него об этом бесполезно. Ответ будет один: «Не знаю, не слышал».

Зазвенел внутренний телефон.

— Слушаю! — прикрыв ладонью трубку, отозвался Афанасьев. Выслушал доклад. Блеснул глазами на командира плавбатареи. Положил трубку. — Товарищ командир, старшина Бойченко с мостика докладывает: над «Дообом» ходит «рама», корректирует огонь. Огонь ведет дальнобойная батарея!

— Вот шакалы! — возмутился Хигер. — К берегу да к нам близко подлетать боятся, а в море разбойничают.

Мошенский взглянул на лейтенантов, и те поняли: надо идти. Все вышли на верхнюю палубу. Даньшин побежал на бак к дальномеру, на командный пункт своей батареи. Поспешил в санчасть лейтенант Язвинский.

Хигер с Мошенским заняли места на мостике. Там же находился пританцовывавший от холода комиссар.

— Где «Дооб»? — спросил Мошенский. «Раму» он уже в бинокль видел — черная точка на фоне белесого неба.

— Сейчас покажется. За мысок зашел.

— А где стреляют, что-то я не вижу?.. Откуда такие сведения?

— От радистов… — уточнил Середа.

Мошенский связался с радиорубкой. Дежурный радист Спицын доложил, что «Дооб» обстреливает дальнобойная артиллерия и потому корабль идет рядом с берегом, рассчитывая на прикрытие береговых зенитчиков, но они по «раме» не стреляют. «Рама», стерва (радист вгорячах так и доложил), держится в стороне.

Мошенский положил трубку. Прикусил губу. Досадно… «Может, летчикам позвонить? Пусть помогут».

— Почему нет радиста на мостике? — строго спросил Мошенский старшину Бойченко. — Срочно радиста на мостик.

И тотчас над палубой, передаваемое от одного моряка к другому, полетело:

— Радиста на мостик!

Обычно радист на мостике находился по готовности один, а сейчас такая готовность второпях, видно, еще не объявлялась. Но, как бы то ни было, на мостик сломя голову бежал командир отделения радистов старшина Некрасов. Запыхавшись, с лету подсоединил гарнитуры радиосвязи и, переведя дыхание, доложил:

— Есть связь, товарищ командир!

— «Дооб» виден, товарищ командир! — тут же торопливо доложил сигнальщик.

Теперь в бинокль хорошо было видно, как жмет полным ходом кораблик, дымок из трубы стелется. Еще минут десять ходу, и войдет в Казачью бухту…

«Летчикам надо все же позвонить!» — решил Мошенский и приказал Афанасьеву срочно связать его с КП летчиков. Вот уже видно, как справа по борту от «Дооба» вскинулись два белых всплеска. Бьют, гады…

— Товарищ командир! Есть КП летчиков! — доложил один из сигнальщиков.

Мошенский взял протянутую ему трубку, но поговорить с летчиками не успел.

— Товарищ командир! «Дооб»… — Голос старшины Бойченко сорвался.

Мошенский взглянул в сторону «Дооба». За кормой корабля разрастался, отходил, сносимый ветром, высокий султан черного дыма.

— В районе кормы был виден огонь. Вспышка, — уточнил не отрывавший от глаз бинокля лейтенант Хигер.

— Радист! Что с «Дообом»?

Некрасов стал запрашивать «Дооб».

— Не отвечает… Есть! Минутку…

Некрасов услышал доклад «Дооба» о том, что корабль получил большую пробоину в районе кормы, устранить которую не удается. Вода быстро прибывает. Командир тяжело ранен…

Радист четко доложил суть услышанного. Добавил:

— Просит помощи!

— Вызывайте дежурного по ОВРу!

Но радист сказал, что ОВР уже знает, там принят сигнал «Дооба». На помощь послан катер из бухты Карантинной и еще — выходит из Казачьей.

Взвыл мотор стоявшего на той стороне бухты охотника. Набирая ход, он поспешил на выручку «Дообу»…

Возле борта плавбатареи столпились моряки. Смотрели на хорошо видимый «Дооб», на таявшее облако дыма над водой.

— Может, не потонут, заделают пробоину…

— Катер подошел!

— Это с Карантинной братва выручает…

— На «Дообе»-то наши — Мишка Ефимов, Бобков Илья, Василий Иваныч — старшина…

— Ну, завел. Молчи. Все наши, и «Дооб» наш.

Волновались.

Охотник подходил к «Дообу» почему-то не по прямой, а со стороны моря. А «Дооб» тем временем, задрав нос, погружался.

— Чего они там кренделя выписывают? — нервничал Середа.

Мошенский не отрывал от глаз бинокля. Середа, очевидно, не расслышал доклад радиста о том, что «Дооб» не от снаряда пострадал, а подорвался на магнитной мине. Потому и заходит охотник мористее. Тоже ведь рискует. Когда немцы успели мины сбросить?

Мошенский старался припомнить свою радиограмму о сброшенных немецким самолетом минах. Давали такую радиограмму дежурному по ОВРу… (Мошенский не успокоится, пока не припомнит все до буковки!..)

— Передайте Афанасьеву: пусть принесет книгу исходящих радиограмм!

Принесли книгу. Мошенский махнул рукой — потом. Сейчас не до нее — сомнение, как заноза, осталось на потом.

— «Дооб» затонул. Время 18.44, — блеклым голосом доложил старшина Бойченко.

— Занесите в журнал боевых действий! — тихо приказал Мошенский.

…Через сорок минут после гибели «Дооба» к плавбатарее подошел катер-охотник. С него по трапу под молчаливыми ожидающими взглядами сотни людей поднялись на борт четверо моряков-плавбатарейцев. Уходя, они благодарно пожимали руки катерникам, сбрасывали с плеч чужие флотские шинели. Поднялись промокшие до нитки Илья Бобков, Алексей Воронцов…

Их встретили доктор, Мошенский и Середа.

— Быстро в санчасть! Не ранены? Бегом, бегом, ребятки!

Прибывшие шли через живой, гудящий коридор товарищей.

— Здорово, Леша!

— С прибытием, Рожок!

— Илья, а где Уваров?

Отвечали хмуро. Только Воронцов чувствовал себя более или менее сносно:

— Не везеть, братцы. Ей-богу, не везеть. Хотел ведь на грузовике до бухты подъехать…

…Поздно ночью стали известны причины гибели «Дооба». Уклоняясь от артобстрела, минный заградитель шел, держась ближе к берегу. В 18.29 под кормой рванула магнитная мина. При взрыве погибло четыре человека, в том числе плавбатареец старшина 2-й статьи Михаил Алексеевич Ефимов. Ранено двенадцать, среди них тяжело — плавбатареец старшина Василий Иванович Уваров. «Дооб» тонул пятнадцать минут. Поэтому всех живых удалось спасти. Ушел с кораблем на дно младший лейтенант Орлов — командир БЧ-2/3, а командир «Дооба» старший лейтенант Иващенко умер от ран уже в госпитале…

Орлова Мошенский знал плохо. Но смерть Иващенко и Ефимова не укладывалась в голове. Неужели никогда больше не придет «Дооб», не прозвучит с его палубы веселый голос Иващенко: «Здоровеньки булы, Сергей Яковлевич! Ось и мы!»

Допоздна в каюте командира горел свет. Вдвоем с комиссаром писали письмо родным Михаила Ефимова. Старались вспомнить о нем побольше хорошего… Вызвали боцмана Бегасинского:

— Что припомните, Александр Васильевич, о своем старшем трюмном? Вот письмо… похоронное его родителям пишем.

Боцман вздыхал, сжимал рукой подбородок.

— Исполнительный был человек. Безотказный. У меня-то он, правда, мало работал — все больше в батарее лейтенанта Хигера. На палубе снаряды к орудию Бесчастного подносил. Бесстрашно действовал. А его не успели снять с «Дооба», товарищ командир?

— Какое это имеет значение, боцман? — несколько раздраженно сказал Середа. Мошенский молчал.

— Прошу извинения, товарищ комиссар. Я к тому, что родным это не безразлично… После войны на могилку приехали бы…

— Погиб с кораблем, — на этот раз вполне корректно пояснил Середа.

Письмо закончили. Завтра оно будет отправлено в штаб, а оттуда вместе с похоронкой — к родным…

Мошенский задумался. Что-то давнее, больное не давало покоя. Что? Ходил по каюте, мучился. Взглянув на стол, вспомнил. Книга радиограмм! Собирался взглянуть на свои донесения о сброшенных немцами магнитных минах. Полистал, вчитываясь в торопливые разномастные почерки радистов. Наконец нашел.

«15.11.41 г. Сегодня пеленг 348° дистанция 22–24 кабельтовых самолет противника при плохой видимости видел три всплеска бухте. Узнайте капитана буксира 13».

«Узнайте капитана буксира 13…» Мошенский мысленно повторил про себя эту фразу. Нет, это не те мины. Те вроде бы оттралили, подорвали. Вроде бы… На войне у каждого своя работа. Дело плавбатарейцев — засечь места падения парашютов с минами. Дело минеров — вовремя протралить и подорвать. Вовремя… Знать, там, на подходе к бухте Казачьей, кто-то вовремя не засек те сброшенные мины. Кто-то вовремя их не подорвал. А может, и тралил, старался подорвать, да мины-то магнитные, поставленные на определенное количество контактов. Скажем, на число «тринадцать»…

«Фу-ты, дьявольщина! Сдалось мне это число! — в сердцах подумал Мошенский. — Когда ты кончишься, наконец, 13 февраля 1942 года!» Взглянул на часы. Кончилось. Шел первый час ночи.

«Прощайте, дорогой верный «Дооб», Иващенко, Ефимов, Орлов и кто-то еще незнакомый, столько раз помогавший «Квадрату», и тогда, во время ноябрьского шторма, и много раз еще, когда вода и снаряды кончались… «Не скажет ни камень, ни крест, где легли…»

СРОЧНЫЙ ВЫЗОВ

Сумерки. Снег. Нелетная погода. Похожие на ночных сторожей, нахохлились дежурные расчеты. Их, как всегда, два. На мостике крутят головами сигнальщики. Рядом с ними — дежурный по батарее лейтенант Даньшин. Отвернувшись от всех и вся, посасывает пустую трубку. Хочет быть самим собой, при собственных привычках, но в то же время не желает попадаться на глаза Середе или Мошенскому.

Скоро ужин. С минуты на минуту должен выскочить на верхнюю палубу, в белом колпаке и фартуке, Иван Кийко — спросить «добро» на ужин.

…В кубрике шумно. За столом собрались доминошники.

«Заходим «на лысого». — «Ходите, заходите…» — «Извольте бриться!» — «Изволим». — «О! Артиллерия главного калибра!» — «По хвосту его, по хвосту!»

Лейтенант Хигер сидит в застегнутом на все крючки и пуговицы кителе, выбритый, благоухающий тройным одеколоном. Его слабость: любит играть «при полном параде». Чуть откинувшись, снисходительно поглядывает на партнеров. Умение молниеносно оценить обстановку, быстро подсчитать очки дает Хигеру в игре большое преимущество. Если бы не его компаньон, добродушный, медлительный Иван Тягниверенко, то игра бы, наверное, утратила прелесть и интерес. Тягниверенко, простой смертный «козлятник», в конце игры допускает промах за промахом, и Хигер, вздыхая, кое-как умудряется свести игру к «трудовому козлу», высадить противников.

Проигравшие, два Алексея — Лебедев и Рютин, вылезают из-за стола нехотя. Освобождают для очередников насиженные банки-табуреты. Игра обещает быть интересной. Теперь Тягниверенко и Хигер вряд ли усидят. Против них садятся умы плавбатареи — «студенты». Бывшие студенты, конечно. Донец и Сиволап.

Донец — графист-вычислитель. Ему по самой должности положено быть сообразительным. Он в кругу «козлятников» самый серьезный соперник у Семена Хигера.

Двадцатилетний чернявый Дима Сиволап до призыва на флот учился на втором курсе Одесского института инженеров морского флота. И если домино действительно «не вторая игра после перетягивания каната», то именно сейчас, когда сели за стол «умы», это и выяснится.

Донец зашумел костяшками, стал размешивать домино. Весело спросил:

— Кто-то тут засиделся? Надо бы «на жирного» высадить!

— Да вам, ребята, сподручней «на лысого»!

Кто-то подначивал Донца, намекал на его залысины, но Донец — человек необидчивый.

— Если общество желает — могём и «на лысого»!

Хигер сдержанно улыбнулся. Тягниверенко большой, сильной ручищей подтянул к себе костяшки домино…

— Лейтенант Хигер! Хигер есть? — прокричал от дверей заглянувший в кубрик посыльный.

— Здесь! — отозвался Хигер.

— Вас к командиру!

В рубке Хигер застал «военный совет». Не было только Середы. Но вот и он вошел, преисполненный чего-то загадочного и, судя по выражению лица, хорошего. Хигер научился по внешним признакам определять настроение командира и комиссара… Даньшин, одетый по-штормовому, стоял в дверях. Он — само спокойствие и невозмутимость. Мошенский оглядел собравшихся. Сказал негромко, но голосом отнюдь не будничным, чуточку звенящим:

— Товарищи командиры, нам позвонили из штаба ОВРа. Контр-адмирал Фадеев приказал представить к правительственным наградам особо отличившихся бойцов и младших командиров плавбатареи. Такая новость, товарищи.

— Это мы мигом! — заверил Хигер. — Скольких человек от батареи подавать, товарищ командир?

— Укажите всех, кого считаете нужным, — ответил Мошенский. Одновременно с ним уточнил и комиссар:

— Но учтите — лучших из лучших!

— Когда представить список? — деловито спросил Даньшин.

— Через двадцать минут.

— После ужина, значит… — прикинул Даньшин.

— Нет, товарищ лейтенант. Я сказал, через двадцать минут, — твердо повторил Мошенский. Посоветовавшись со старшиной батареи Сиротовым, лейтенант Хигер составил список, принес его в рубку. Мошенского не было. Список взял Середа. Словно взвешивая тяжесть написанного, держал листок на весу, за уголок. Пробежал глазами фамилии. Укоризненно сказал:

— Лучших из лучших, товарищ Хигер! А вы половину своей батареи написали…

— Так ведь все воюют хорошо, товарищ комиссар! Середа насмешливо взглянул на Хигера — так смотрит мудрый учитель на нетерпеливого ученика. Устало произнес:

— Сократите вдвое.

В тоне не просьба — приказ. Хигер в сердцах хлопнул дверью рубки, успев на ходу выдохнуть: «Есть, вдвое!»

…Шумело невидимое в темноте море. Ветер не освежал разгоряченное лицо. Сократить вдвое! Легко сказать…

Мошенский аккуратно переписал фамилии представляемых к награждению старшин и краснофлотцев. Перед тем как позвонить в штаб, удалил из рубки всех, даже Афанасьева.

— Идите, товарищ Афанасьев, покурите минут десять-пятнадцать!

— Дак я ж не курю, товарищ командир! — удивился было старшина, но сообразил, сориентировался: — Есть, покурить на свежем воздухе!

Мошенский дозвонился в штаб, продиктовал фамилии: «Старшина 1-й статьи Самохвалов Виктор Ильич, старшина 2-й статьи Бойченко Михаил Сергеевич, краснофлотцы Биркин Минай Андреевич, Чумак Иван Фомич, Рицкий Тимофей Матвеевич, Лебедев Алексей Иванович…»

* * *

ХРОНИКА Начальнику ОВРа контр-адмиралу тов. Фадееву

Рапорт

3 марта 1942 г. в 12.19 по пеленгу 210° обнаружили самолет противника Хе-111, который шел курсом на аэродром на высоте 250 метров. Нами открыт огонь в 12.20 из орудий 76,2-мм калибра с дистанции 44,5 кабельтова способом «по штурмовику подвижными завесами».

Снаряды рвались нормально. Один снаряд разорвался около самолета. После шестого залпа самолет противника отвернул на обратный курс и пошел на снижение курсом в море. По пеленгу 240° самолет скрылся за береговой чертой.

В 12.45 с аэродрома сообщил политрук Филоненко, что самолет после нашего обстрела упал в море. Падение самолета видел начальник продснабжения аэродрома интендант 3-го ранга Огарев и другие командиры, находившиеся с ним.

Старший лейтенант Мошенский.

У «Квадрата» появилась своя шлюпка — четверка. Ее передали с затонувшего «Дооба», и боцман Бегасинский с двумя краснофлотцами довольно быстро привели ее в образцовый флотский порядок.

Работа была знакомая, милая сердцу. А еще спорилась она потому, что Мошенский пообещал Бегасинскому увольнение на берег, к семье, которая у мичмана по-прежнему жила в Севастополе…

Слово свое Мошенский сдержал.

Солнечным мартовским утром боцман Бегасинский возвращался на плавбатарею веселый и помолодевший. На веслах лихо сидел старшина Василий Платонов. Едва шлюпка причалила к трапу, как с бортов посыпались добродушные подначки и шутки:

— Товарищ мичман, вы прямо как адмирал, к парадному трапу причаливаете!

— Еще бы не адмирал — от жены едет.

Бегасинский поднялся на палубу, грузной уверенной походкой направился к мостику. Доложил Мошенскому о прибытии с берега без замечаний. И таким дорогим, довоенным повеяло от этого рапорта, что все стоявшие на мостике заулыбались.

— Дома все хорошо? — поинтересовался Мошенский.

— Нормально, товарищ командир.

— Не ожидали, наверное? — спросил комиссар.

— Какое там… Как снег на голову.

— Хорошо, боцман. Приступайте к своим обязанностям. — Мошенский дал понять, что разговор окончен.

Бегасинский козырнул и направился в баталерку, к Пузько. А по пути опять шутки:

— С прибытием, Александр Васильевич!

— Спасибо, Бесчастный.

— Жена не обижается, товарищ боцман?

— На что ей обижаться?

— Как «на что»? А вдруг не управились, товарищ боцман?

— Ты язык-то, Донец, попридержи. Доживешь до моих лет — управляйся, а за меня не беспокойся.

В баталерке мичмана приветствовало все «трюмное царство» во главе с Гавриилом Васильевичем Пузько — Леша Рютин, кладовщики Афанасьев, Полищук, Кротов.

Маленькие глазки сорокадевятилетнего Пузько заволокло слезой, он обеими руками растроганно затряс сильную и широкую, точно деревянная лопата, руку боцмана, будто не видел Бегасинского по крайней мере месяц.

— По какому случаю общий сбор? — улыбнувшись, спросил Бегасинский.

— Переход на весенне-летние нормы. Готовимся, — пояснил Пузько.

Бегасинский, снимая шинель, добродушно спросил:

— За одну ночь уже новые вводные?

Пузько развел руками. Разве он мог признаться, что собрал весь плавбатарейский «тыл», чтобы показать себя, потешить хоть малой, но властью душу, Борису Полищуку «хвост поприжать». Пусть видит — и Пузько может боцманские обязанности исполнять. Пусть возраст уважает! А то и дружок его, Кротов, хоть и салага, а туда же, за Полищуком, нос воротит.

Кое-что Пузько кладовщикам уже успел сказать, и теперь в его интересы не входило объясняться при всех о цели сбора. Он поспешил закруглить совещание:

— В общем, товарищи, чтобы списки были честь по чести. Без подтирок и помарок. Все, как вчера Александр Васильевич сказал, понятно?

— Понятно, — усмехнулся Полищук. — Можно идти, товарищ мичман?

— Идите!

Матросы ушли, а Пузько, присев на ящик, печально произнес:

— Значит, повидал своих, Александр Васильевич. Все хорошо? Да… Как-то мои живут, и живы ли?.. Сегодня ночью Ольгу во сне видел. Молодую еще совсем… На меня глядит, волосы распущает и смеется. К чему бы, а? За всю войну в первый раз вижу…

— Я сны угадывать не горазд. Главное, не думай о плохом. Дела-то вон как хорошо пошли. На Керченский полуостров за зиму, говорят, несколько наших армий переправилось. Силу копят огромную. Потом как вдарят немцу по загривку, и конец немцам в Крыму. А там, смекай, Васильич, всё возвращать начнем. Сначала Крым, потом Одессу. Твоих вызволим. Не сомневайся, не вешай нос.

— Трудно без известий, Александр Васильевич. Кукурузники в Одессе лютуют. Вешают, сильничают. Хозяева, ни дна им ни покрышки!..

— Терпи, Васильич. Недолго уже. Вот помяни мое слово. Я, знаешь, пока в городе не был, тоже малость гайки поослабил. Думал, там каменья одни остались… А съездил, посмотрел — успокоился. Урон, конечно, есть. Много домов побито, воронки на улицах кирпичом засыпают… пока вроде управляются…

— А твой-то дом, Александр Васильевич, как? — несколько успокоившись, поинтересовался Пузько.

— Ничего. Стоит. И вся улица почти цела. Трамваи в городе ходят. Кинотеатр работает. Выставка какая-то о Севастополе. Идет жизнь!

Пузько недоуменно взглянул на Бегасинского. Уж не шутит ли? Трамвай, кино, выставка… Какая же это война? Нет, не похоже, чтобы шутил. Не такой человек мичман Бегасинский.

Поговорили еще о семьях, о жизни в осажденном городе. А потом Пузько ушел. Бегасинский переоделся. Посмотрел на себя в большое в рамке зеркало.

«Ничего… Мужчина еще вполне годный. Хотя седой волос вон как прет… Всего-то утро не побрился, а, гляди-ка, поблескивает. Ничего, еще поживем! Весна, она всему жизнь дает.

Как это мне сосед-мичман вчера при встрече сказал? «Что ж у тебя, Васильич, ума, что ли, не хватает обеспечить себе человеческую жизнь?» Имел в виду себя. Такой же, как я, сверхсрочник, а дома два-три раза в неделю законным порядком бывает. И войне обстоятельства эти ничуть не вредят. Надо и мне что-то придумать. Завтра же при случае надо намекнуть Мошенскому насчет ремонта катера. Коль «Дооба» нет, сгодится катер за милую душу».

Мошенский выбил в штабе ОВРа старенький катер. Чтобы привести его в порядок, требовалось крепко повозиться. Работу такую на «Квадрате» не сделаешь. На это и рассчитывал Бегасинский. Задумал боцман всеми правдами и неправдами чаще бывать дома. И службу не упускать, и иметь от нее прок. «Жизнь не воротишь… Годочки вон как летят! Молодые ребята повоюют да пожить еще успеют, а мне, храбрись не храбрись, почти пятьдесят… Надо заботиться о своих, продукты какие выгадывать, выкраивать… Да и не вечно ж она, война, будет длиться. Ремонт в квартире надо сделать. Весна. Всегда весной какой ремонт делал! Эхма… Стало быть, и теперь надо попробовать выкроить двоих матросиков, с малярным делом знакомых, пусть поработают. У них служба идет, и у меня дома порядок. Ничего, можно и теперь жить, если с головой», — решил Бегасинский.

Никому не поверял своих тайных дум, даже верному Гавриилу Пузько.

«МОРСКАЯ ДУША»

Я пока ничего не буду подробно писать о себе… Останусь жив, сам расскажу, а если суждено будет погибнуть — обо мне расскажут люди.

Из письма Мошенского жене. 8 марта 1942 г.

Шалый мартовский ветер доносил соленое дыхание моря. Высокие кучевые облака сулили устойчивую погоду.

А такая погода означала новые хлесткие бои с «мессерами», налеты груженных бомбами «юнкерсов» на позиции наших войск под Севастополем, на сам город и порт, на мыс Херсонес…

Вот уже несколько дней Леонид Соболев находился на Херсонесе у авиаторов. Потертый, видавший виды блокнот писателя быстро заполнялся записями наблюдений, впечатлений, бесед с героями его будущих очерков и рассказов.

Раскрывая блокнот для очередной записи, писатель все чаще наталкивался на жирно подчеркнутые слова: «Не тронь меня!»

Подчеркнутое означало: побывать, увидеть обязательно! В рассказах летчиков почти каждый раз звучало: «Прошел над плавучкой…», «Не тронь меня!» отсекла немца…», «Плавбатарея поставила завесу…».

С холмов Соболев хорошо видел ее, темневшую на серой глади Казачьей бухты, метрах в двухстах-трехстах от берега. Вечером, за ужином, Соболев сказал генералу Острякову [12]:

— Николай Алексеевич, завтра я бы хотел побывать на плавбатарее.

Комиссар полка Мирошниченко вызвался было в провожатые, но Соболев вежливо отказался:

— Спасибо, доберусь. Главное, чтобы шлюпку прислали. Шлюпка у них есть? А то ведь я и вплавь смогу: карандаш, блокнот в зубы — и пошлепал…

— Что вы, Леонид Сергеевич! — рассмеялся Остряков. — Конечно, есть шлюпка, и связь по телефону мы с ними держим. Кстати, у них под самым боком сидит со своей эскадрильей капитан Авдеев. Метрах, наверное, в шестидесяти от уреза воды. Так, Мирошниченко? Михаил Авдеев — очень перспективный командир и воздушный боец, так что рекомендую и с ним при случае познакомиться…

Остряков тут же приказал Мирошниченко связаться с плавбатареей по телефону и с утра держать Соболева в курсе обстановки. На том и порешили.

Утром на потрепанной «эмке» выехали в бухту. Вот как рассказывал об этом сам Леонид Соболев в очерке «Не тронь меня!».

«Едва мы подъехали к каким-то складам Казачьей бухты, в небе забряцало и загудело, и хотя самолетов не было еще видно, но «эмка» встала как вкопанная. «Товарищ капитан второго ранга, за мной — под стенку!» — Осторожный водитель прилег к стенке склада. Но поскольку шестерке «юнкерсов» явно было не до нашей «отдельно идущей машины», я высунулся из ее окна, чтобы поглядеть на работу знаменитой плавбатареи № 3.

«Юнкерсы-88» шли на бомбежку не менее знаменитого Херсонесского аэродрома — «аэродрома славы», последнего прибежища самолетов в осажденном Севастополе, построенного героическим трудом гражданского населения. Но в голубом весеннем небе на пути их возникли кучные, весьма слаженные и точные клубки черно-желтых разрывов шрапнели. Скорость стрельбы была поразительной, разрывы лопались один за другим, один возле другого. Видимо, завеса оказалась серьезной, потому что пять «юнкерсов» отвернули от боевого курса, пошли на заход далеко вправо, где их встретила новая завеса других севастопольских батарей. Но шестой «юнкерс», очевидно, обозлившись, свалился на левое крыло и пошел пикировать на батарею. Сердце у меня замерло: фашистский ас пошел вниз уверенно и смело, вот-вот серия бомб ляжет хорошо если не у борта, а то и прямо в батарею… Но тут с палубы ее взвились цветные пулеметные трассы, которые как бы обтекали вплотную пикирующий самолет, и я уже с восторгом ожидал, что он сейчас задымит и уйдет в воду бухты. Однако он увернулся, скользнул, скинул бесполезно несколько бомб и почти бреющим полетом ушел в сторону моря.

…Через десять минут к пирсу подошел «тузик» с веселым юношей-краснофлотцем, который доложил, что прибыл за мной».

Соболев не записал фамилии юноши-краснофлотца… В марте 1942 года Леониду Сергеевичу шел сорок четвертый год, и многие краснофлотцы предвоенного призыва, имеющие возраст девятнадцать-двадцать лет, казались ему юношами…

…У Мошенского с Середой был в связи с приездом писателя и корреспондента «Правды» небольшой «военный совет». Дело в том, что с борта «плавучки» на берег моряки протянули пеньковый канат, по которому, как на перетяжном речном пароме, ходили туда-сюда на лодке. Подвозили продовольствие, боеприпасы, почту…

Но одно дело — будничные привычные перевозки, и совсем иное — переправить на плавбатарею корреспондента «Правды», писателя-моряка. «Нет, здесь канат не пойдет! Пусть сходят на веслах. Только матроса надо потолковее подобрать, Нестор Степанович».

Свой выбор комиссар Середа остановил на старшине 2-й статьи Василии Платонове. «Давай, комсомол, доставь товарища Соболева, да в момент, по-флотски. Слышал о писателе Соболеве, читал его книжки?»

Василий Платонов ответил, что читал «Капитальный ремонт», и комиссар удовлетворенно сказал: «Добро, езжайте».

Шлюпка уже отваливала от борта, когда Мошенский, облокотившись на леерную стойку, счел нужным предупредить возбужденного, точно именинника, Платонова:

— Старшина! Учтите, Леонид Соболев — капитан второго ранга. Чтобы доклад, четкие ответы — все честь честью было!

— Есть! — звонко отозвался Платонов и энергичными гребками погнал шлюпку к берегу, на котором возле кромки воды стоял человек в черной шинели.

Мошенский невольно поймал себя на мысли, как чертовски хорошо смотрится за веслами старшина 2-й статьи Платонов: отвалочка и рывочек веслами отлажены… Чувствовалась флотская шлюпочно-парусная школа! Мошенский и сам когда-то входил в команду шлюпки-шестерки, участвовал в соревнованиях и вот сейчас, глядя на ловко сидящего на веслах Платонова, как-то неожиданно припомнил все. Приятно заныло сердце…

Весть о том, что на батарею приезжает Леонид Соболев, облетела посты. Даже вечные трюмные трудяги, мотористы и электрики, поднялись на верхнюю палубу, на солнышко. Стояли группами, поглядывали на берег, на приближавшуюся шлюпку. Подшучивали:

— Ваня! Полтаев! Ты бы руки от соляра отмыл. Вдруг писатель лично с тобой, как с представителем нашей «куцей» БЧ-5, познакомиться пожелает. Учти, он в твоем деле понимает!

— Он, я слышал, из штурманов. На Балтике ходил, — уточнил Виктор Донец.

— Подходят! — радостно предупредил кто-то, и все моряки подошли к борту, возле которого уже слышался плеск воды под сильными рывками весел.

Едва Соболев взошел на борт плавбатареи, Мошенский представился ему. Пожал крепкую сухую руку Соболева. Настроение у Мошенского было прекрасное: утром позвонили из штаба ОВРа — ему присвоено звание капитан-лейтенанта. На рукавах шинели Мошенского пока по-прежнему оставались две широкие нашивки: не было времени пришить над ними еще одну, тоненькую…

— Значит, здесь и воюете? — спросил Соболев.

— Здесь и воюем, — сдержанно ответил Мошенский.

Командир плавбатареи привык к приездам корреспондентов. Визиты их в основном и начались после того, как стали здесь, в бухте Казачьей. С одной стороны, объяснить это можно было добрыми делами плавбатареи, а с другой — и тем, что батарея стала более доступной для посещения. Раньше стояли в трех-четырех милях от берега, а теперь чуть больше кабельтова[13].

С легкой руки корреспондентов неофициальное название «Не тронь меня!», ранее упоминавшееся только в разговорах моряков, прочно закрепилось за плавбатареей, кочевало из заметки в заметку во флотской газете «Красный черноморец», а затем перешло и в центральную прессу.

И лестно это было — добрая молва, но, с другой стороны, Мошенский считал, что частый приезд корреспондентов волей-неволей расхолаживает людей, отвлекает комсостав плавбатареи. Опасался, как бы не поселилось в моряках благодушное настроение…

В одном из писем жене Мошенский полушутя напишет: «Я скоро, наверное, вывешу объявление: «Корреспондентам входа нет». Они меня замучили…»

У Мошенского было свое, особое отношение к Леониду Соболеву, автору полюбившегося романа «Капитальный ремонт». Он, конечно, желал увидеть писателя и по возможности расспросить о героях книги, об их прообразах. И вот Соболев приехал сам.

С первых же минут писатель удивил Мошенского нестандартным подходом к знакомству с людьми, батареей, ее боевыми делами. (Другие корреспонденты все это делали иначе.) Соболев сказал:

— Прежде всего, командир, давайте покурим. Где тут у вас фитилек?

Крупное, несколько полноватое лицо писателя, его умные живые глаза показались хорошо знакомыми. Спокойный голос сразу располагал к беседе. Могло показаться, что основное знакомство Соболева с людьми, с тем главным, что составляло суть и соль плавбатареи, еще не началось, а предстоит несколько позднее. (Хотя бы там, у фитилька.) А между тем цепкая память писателя уже точно фиксировала характерные штрихи и детали, чтобы затем положить их в основу заметок о плавбатарее и ее людях. В Мошенском, например, если бы пришлось писать его портрет, Соболев сразу выделил бы глаза. Серые глаза, обрамленные густыми черными ресницами и оттого казавшиеся контрастными, точно подведенными…

Мошенский проводил гостя на ют, сел рядом на приваренную к палубе скамейку-банку. И тотчас же, сначала неуверенно, затем смелее, стали обступать их моряки, «братья-курильщики», как весело пошутил Соболев. Вскоре пропала скованность. Писатель беседовал с моряками так непринужденно, словно сам служил на плавбатарее, будто знал их не один месяц. Ему ли было не знать флотскую душу, когда разговор заходил о кораблях, о краснофлотцах!

Уже выкурена папироса, и Соболев достал следующую, размял ее в прокуренных сильных пальцах, вставил в маленький черный мундштучок…

Пока Соболев беседовал с моряками, Мошенский отошел, подозвал к себе Алексея Лебедева:

— Есть к вам просьба, товарищ Лебедев. Вы, я знаю, хорошие мундштуки мастерите… Нет ли у вас какого подходящего, чтобы подарить от всего нашего экипажа товарищу Соболеву?

Лебедев просиял. Засуетился, стал ощупывать карманы рабочих брюк.

— Эх, кабы заранее знать, товарищ капитан-лейтенант! Вчера хотя бы. Вот тут я начал, но материалу нужного пока… Вот… — Он показал на ладони черные пластмассовые кружочки, надетые на медную проволочку. — Надо бы поярче как-то… Красненькое что-то, прозрачный плекс… А долго у нас товарищ Соболев будет?

— До вечера.

— До вечера?! Сделаю! — пообещал Лебедев и уточнил: — Если немцы не помешают. Пойду поспрошаю у ребят материал…

Стоявший рядом Рютин отозвался:

— Леша, у меня есть зубная щетка. Красная. Вот такая широкая ручка!

Середа, слышавший разговор, «ссудил на доброе дело» свой старый портсигар: «Все равно крышка барахлит, не закрывается… А так — для дела». Мошенский вспомнил о плексигласовой рамке, в которой стояла фотография Веры. Фото могло полежать и под стеклом на столе… Мошенский пожертвовал рамку.

Вскоре у Лебедева имелось все необходимое для изготовления, как он выразился, «адмиральского мундштука». Когда Мошенский подошел, Соболев сказал:

— С вашего разрешения, командир, я осмотрю плавбатарею.

Поводырь ему не требовался. Сам моряк, он прекрасно разбирался в устройстве кораблей и мог легко найти взаимосвязь между действиями различных постов и служб самого сложного железного организма.

— Добро, — ответил Мошенский. — Я с вами, пока есть время…

Соболев оценил в Мошенском морскую культуру. Этот высокий немногословный командир положительно нравился ему.

Осмотр начали с «мозгового центра», с поста управления. Вычислители-графисты Донец и Безуглый, табличные Просин и Бобков как раз вели работу. С берега передавали данные: курсом на Херсонес шли две группы немецких бомбардировщиков. Находящийся в рубке лейтенант Хигер доложил командиру обстановку…

— Готовность один! — коротко бросил Мошенский. И тотчас сигнал сирены прорезал тишину. — Извините — боевая работа.

Капитан-лейтенант торопливо ушел, а Соболеву только это и требовалось! Постоял, посмотрел на работу графистов и планшетистов, сделал первые пометки в блокноте, затем вышел на верхнюю палубу.

Батарея изготовилась к бою. Возле орудий, автоматов и пулеметов стояли десятки краснофлотцев и старшин, которые принимали и выполняли команды, устанавливали прицелы, вводили поправки, подносили боеприпасы, четко докладывали удаление до целей…

Ничто не ускользало от глаз писателя.

«Командир орудия Лебедев. Замечателен искусством скорострельности, орудие его действует как автомат. Ему принадлежит рационализация: стреляную гильзу отбрасывать ногой, жестом, схожим с ляганием».

«…Я залюбовался работой замочного Биркина: как фокусник — не уловить его быстрых точных движений».

А тем временем комендор Здоровцев сокрушался, обращаясь к Лебедеву: «Эх, Леша, не дают нам фрицы мундштук доделать. Скорее бы отбой, подмогну!»

Самолеты прошли стороной. Лебедев и Здоровцев тут же, возле орудия, принялись за дело — зажикали напильниками по плексигласу и эбониту, а неподалеку от них снова плотной группой окружили Соболева плавбатарейцы. Как удивительно легко и просто нашел он с ними общий язык! Прошло всего полчаса, и на палубе стал вспыхивать, раскатываться матросский смех. Смеялись искренне, до слез, так что скулы сводило. Вытирали глаза рукавами черных шинелей и бушлатов, пропитанных кисловатым запахом пороха. Сами того не замечая, лихо сдвигали на затылок бескозырки, нетерпеливо толкали локтями в бока самым смешливым товарищам своим, торопили, пользуясь короткой паузой тишины: «Читайте дальше, товарищ Соболев!»

Мошенский вначале бросал строгие взгляды на тех, кто так вот запросто, без рангов и звания, обращался к Леониду Сергеевичу, пригрозил кому-то пальцем, а вскоре и сам смеялся вместе со всеми. Смеялся, может быть, впервые за восемь месяцев командования плавбатареей.

Соболев читал свой рассказ «Индивидуальный подход». Он всегда ценил «отдых на смехе», разрядку на хорошем флотском юморе. Мягко, с хрипотцой звучал его голос:

— …«И я вот тебе тоже как матрос матросу признаюсь: я ведь — что греха таить? — сам люблю этажей семь построить при случае. Но приходится сдерживаться. Стоишь, смотришь на какой-либо кабак, а самого так и подмывает пустить в господа бога и весь царствующий дом, вдоль и поперек с присвистом через семь гробов в центр мирового равновесия…

Конечно, сказал я тогда не так, как вам передаю, а несколько покрасочнее, но все же вполсилы. Пустил такое заклятие, вроде как пристрелочный залп, — эге, вижу, кажется, с первого залпа у меня накрытие: подтянулся мой Помпей, уши навострил, и в глазах уважение.

— Плотно, Василий Лукич, выражаешься, приятно слушать».

Потускневшие нашивки кавторанга на шинели Соболева были для разместившихся вокруг него моряков лишь первоначальным символом флотской общности. О них вскоре было забыто. Открытое русское лицо, голос и своя, как говорится, флотская в доску улыбка писателя обворожили всех. Не просто журналист, выискивающий, выспрашивающий факты, не писатель, сошедший с Олимпа творчества и снисходительно выслушивающий похвалы и вопросы своих читателей, — то был свой среди своих, понятная им морская душа. Здесь, на палубе плавбатареи, незаметно и надежно вершилась в высшей своей степени политическая работа.

Город в блокаде, в огненной дуге фронта, фашистские бомбовозы поганят слух, а черноморцы смеются. Те, кто слушал его, можно без преувеличения сказать, представляли весь Черноморский флот. На ленточках их бескозырок пестрели названия: «Красный Крым», «Красный Кавказ», «Харьков», «Червона Украина», «Москва», «Охрана водного района ЧФ», «Морпогранохрана»… Соболев видел обветренные, загорелые лица. Видел, все в ссадинах и мозолях, жилистые цепкие руки, которые в эти мгновения словно жили отдельно от их хозяев, отдыхая на коленях или на плечах соседей…

Позже Леонид Соболев напишет о своей аудитории на плавбатарее: «Вообще, во время наших бесед я заметил, что все моряки непрерывно осматривают небо, видимо, по привычке. Бытие определяет сознание: проморгаешь налет, не успеешь встретить огнем…»

Беседу несколько раз пришлось прерывать: объявлялась боевая тревога. Моряки вскакивали, спешили к орудиям, на бегу обменивались шутками: «Эх, нам бы, братцы, Помпея на батарею! Как бы матюгнул «юнкерса» — тот бы и рассыпался! Жаль, боцман Бегасинский на берегу — вот послушал бы: может, он и знал этого Помпея!»

Возле орудий шутки гасли. Явственно проступал, приближался тягучий, нудный гул вражеских бомбовозов. На фон их гула привычно накладывались команды к открытию огня.

Леонид Соболев не мог не вспомнить эти минуты: «…беседа шла не очень-то гладко. Только мы начали ее — боевая тревога (15.40). Самолеты прошли вне дальности огня. Продолжили разговор, но в самом интересном месте в 17.43 — вторая тревога. Немножко постреляли им вслед. Ровно через час, в 18.43, — третья, а через 40 минут четвертая, обе уже со стрельбой, последняя — с прожекторами» (очерк «Не тронь меня!»).

Алексей Лебедев со своим расчетом все же успел сделать в подарок Соболеву мундштук.

(Кто тогда знал, какая военная судьба ожидала этих моряков через три месяца! Ровно через три месяца. День в день…)

Прощаясь с писателем, покидавшим «Не тронь меня!», капитан-лейтенант Мошенский вручил ему мундштук:

— Позвольте, Леонид Сергеевич, вам, как первому культурному работнику, посетившему нашу батарею, от всех нас на долгую и добрую память!

Моряки обступили Соболева, проводили его до трапа и, пока форменная флотская фуражка писателя не скрылась за железной кромкой борта, желали ему новых книг, долгого, долгого счастливого плавания.

ОРДЕНОНОСЕЦ

Вроде бы недавно был передан в штаб список представленных к наградам старшин и краснофлотцев плавбатареи, а между тем минул уже месяц, и все они ходят по палубе, сверкая серебряными кружочками медалей. Орденом Красного Знамени награждены Мошенский и Середа. Орденом Красной Звезды — Даньшин и Хигер.

17 марта были на берегу Мошенский и Середа. На другой день — Даньшин и старшины. А Хигера все не вызывали… Он не без зависти смотрел на рубиновые грани новенького ордена, точно впечатанного в грудь Николая Даньшина. И сам Даньшин как-то помягчел, стал добродушнее, снисходительнее. В кают-компании не «заводился», а может, потому, что последние дни Семену Хигеру что-то не хотелось шутить…

Во время дежурства на мостике каждый телефонный звонок Хигер ощущал буквально ногами. Когда же вызовут в штаб? Когда?

Не вызывали… Ощущение приподнятости, необыкновенности каждого прожитого на плавбатарее дня прошло, и стало казаться, что кто-то, очевидно, тянет волынку, не понимает, как это важно для награжденного (да еще впервые!) вовремя получить награду. И казалось, что от Мошенского это зависело в значительной мере. «Будь я на его месте, позаботился бы о подчиненном лейтенанте…» — с обидой думал Хигер. За последнее время он все чаще ловил себя на мысли: «Будь я командиром плавбатареи…» То казалось, что Мошенский затянул с открытием огня, то, напротив, слишком рано ввел в дело 76-миллиметровые пушки его, Хигера, батареи…

Был день, когда Хигер отвел душу, проверил себя в качестве командира плавбатареи. День, когда Мошенский и Середа ездили на берег получать ордена.

Трижды налетали «юнкерсы», и лейтенант Хигер самостоятельно с мостика руководил огнем. Руководил четко, грамотно, и люди действовали безукоризненно, и пушки били в лад.

Во время третьего налета подбили «юнкерс», и тот ушел со снижением, дымя правым мотором, в сторону 35-й батареи. Хигер несколько часов, до самого возвращения Мошенского, ждал, что вот-вот позвонят с 35-й, скажут: видели, как упал «юнкерс». Но с батареи не звонили…

По прибытии Мошенского доложил о проведенном бое, о подбитом самолете. Командир, в приподнятом настроении, с новеньким орденом Красного Знамени на кителе, посоветовал: «А вы бы сами позвонили, поинтересовались. Здесь скромность ни к чему: мы в боевом счете кровно заинтересованы. Это наша честь, наш плюс. Позвоните!»

С трудом дозвонился, а командир 35-й Лещенко ответил, что не до воздуха им сегодня было: вели огонь по дальним целям, все в дыму было над батареей — и земля, и небо. «Может, и пролетал вами сбитый фриц, но возле нас не падал — это точно».

Шут с ним, с подбитым самолетом! Главное, Хигер имел возможность убедиться, что командовать плавбатареей он может, и не его беда, что, неплохо воюя, он все время находится на одной должности и в одном воинском звании. Словом, лейтенант Хигер, сам того не сознавая, ощущал, что «вырос из рубашки», и, как всякий молодой, энергичный командир, тянулся к самостоятельности, к широкому полю деятельности. Плавбатарея такого поля деятельности лейтенантам не давала, и на ней, как в оркестре, каждый мастер, каждый виртуоз должен был изо дня в день исправно и без фальши играть заданную дирижером мелодию.

…Хигер стоял возле развернутого на палубе планшета воздушной обстановки. Следил за работой планшетиста Михаила Лещева. Тот был в наушниках: принимал данные от локатора, стоявшего на мысе Феолент. Локация — дело новое. Шутка ли — немецкий самолет находился за десятки километров, крался морем, а за его полетом уже следили!

Лещев ставил на планшете точки, соединял их между собой; ломаная линия своим острием постепенно приближалась к мысу Херсонес. (Когда станет ясно, что вражеский самолет держит курс на аэродром Херсонес, локаторщики оповестят летчиков, и те поднимут в воздух дежурные самолеты.)

— Товарищ лейтенант Хигер! — окликнул с мостика Мошенский и, когда Хигер подошел, сказал: — Готовьтесь к сходу на берег — получать орден.

— Есть! — стараясь сдержать волнение, ответил Хигер и заспешил к люку кают-компании.

Когда такое было? Берег! Увольнение на берег!

Почти восемь месяцев, двести с лишним дней, не ступал лейтенант на землю и, казалось, совсем забыл, какой она бывает.

Сбросил шинель, рабочую форму и, пританцовывая на одной ноге, влез в отутюженные выходные брюки… Переоделся в момент.

В надувной лодке его ожидал Алексей Рютин.

— Прошу, товарищ лейтенант! — гостеприимно указал матрос на банку. Едва лейтенант устроился, Рютин ухватился руками за канат, протянутый «по-паромному» с плавбатареи на берег. Обернувшись, озорно крикнул: — Люблю возить людей за орденами!

Заработал локтями, перебирая скользкий, хлещущий по воде канат. Ялик проворно заскользил к берегу. Хигер видел, как руки матроса покраснели от напряжения и холода. С каждым рывком соленые брызги летели вдоль борта, и лейтенант догадался, почему Рютин скинул бушлат и засучил рукава форменки… Стало неловко, что матрос, не жалея себя, один тянет лодку, в которой сидит он, Хигер.

Лейтенант сделал было попытку привстать, помочь Рютину, но лодка угрожающе зашаталась и едва не зачерпнула бортом воду.

— Нельзя вдвоем, товарищ лейтенант! Приказано вас доставить как огурчика.

— В рассоле! — засмеялся Хигер, повторив излюбленную шутку мичмана Бегасинского.

— Что, крепко окатил? — Рютин перестал даже перебирать канат. Успокоился, лишь увидев, что лейтенант шутит. Снова заработал руками. До берега было недалеко.

…Лейтенант шел по дороге. Шел и не верил, что ступает по земле. Несколько раз его обгоняли военные полуторки. С одной даже прокричали: «Подвезти?» Поблагодарил, отказался. Очень хотел поскорее получить орден, но не меньше хотел хоть километр протопать ногами по земле.

Затем дурманящая явь встречи с землей несколько сгладилась, и на смену этим чувствам пришло властное нетерпение поскорее добраться до города, до Минной пристани, где размещался штаб. Проголосовал и на машине, вместе с группой пехотинцев, поехал в город.

Уже на въезде пехотный командир, стоявший в кузове возле кабины, что есть силы забарабанил ладонью по крыше: «Стой! Воздух!» Хигер увидел, как на город, одни за другим, пикировали вниз крылом бомбардировщики… Шофер резко тормознул, и клубы белой пыли тотчас же накрыли соскочивших на землю людей.

— К стене! — крикнул пехотный командир, и все бросились к ближайшему дому.

Хигер наметанным глазом оценивал воздушную обстановку: «Сейчас сыпанет… Сыпанул!» И действительно, черные капли бомб устремились к земле…

На плавбатарее он привык мыслить иначе. Удовлетворенно окидывал взглядом очередную серию бомб, падавших в стороне от батареи, в море… А здесь не может быть «мимо»! Здесь все — на город, на дома, на людей!

Вскинулись черные взрывы. Часть стены одного из зданий как бы выросла, приподнялась над остальными домами, а затем стала оседать, таять в разраставшихся клубах дыма… Только что был дом, и нет дома… А ведь в нем могли быть люди!

Еще одна стена рухнула, обнажив жилые соты квартир… Зрелище было жуткое. На «Квадрате» Хигер мог активно противодействовать вражеским самолетам, там он знал, что делать. Командовал, управлял огнем батареи. А здесь впервые оказался в роли беззащитного, беспомощного наблюдателя.

Наконец налет окончился. Лейтенант Хигер благополучно добрался до Южной бухты, до штолен, где размещался штаб.

В просторной штольне было светло от электрического света. Справа и слева по коридору виднелись стальные корабельные двери с надписями-указателями.

В одной из комнат, где размещались политуправленцы, лейтенанту сказали, что дивизионный комиссар Кулаков сейчас занят и вручение награды он поручил одному из своих заместителей.

Незнакомый Хигеру комиссар встретил его приветливо. Торжественно достал из сейфа красную коробочку с орденом…

— Дальнейших вам боевых успехов, Семен Абрамович!

Хигер поблагодарил, сказал, что положено говорить военному человеку при вручении награды, но в памяти почему-то прочно осталось удивление, как это комиссар сумел запомнить его имя и отчество: он ведь лишь мельком заглянул в орденскую книжку. И еще запомнилось: вручавший орден наград не имел.

Несколько часов пролетели, как миг, — пора было возвращаться на «Квадрат».

Лейтенант с трудом подавил в себе искушение побывать на Приморском бульваре — поспешил напрямик. Лодки у берега не оказалось. Надо было ждать. Где-то рядом боцманская бригада ремонтировала катер. Хигер решил навестить Бегасинского.

Вскоре увидел стоящий на воде катер и в нем моториста Шилова.

— Здравствуйте, товарищ лейтенант! — поднял над головой замасленную руку Шилов. На чумазом лице ослепительно сверкнули белые зубы.

— Здравствуйте, Шилов! Как дела?

— Неплохо, товарищ лейтенант. Можно бы, конечно, и лучше, но скоро только сказка сказывается.

— А мичман Бегасинский где?

— А разве в бараке его нету?

Хигер зашел в барак. Пожилой моряк зажигал керосиновую лампу, и Хигеру вначале показалось, что это Бегасинский. Однако это был старший баталер Пузько. Кто-то спал на нарах возле горевшей печурки… Поздоровавшись, Хигер поинтересовался, где боцман.

— Александр Васильевич на склады поехал. Должен с минуты на минуту быть, — бодро, как по-заученному ответил Пузько.

Хигер стал ближе к огню, чтобы Пузько и подсевший к столу краснофлотец Яковлев — это он только что лежал на нарах — заметили на его кителе новенький орден. Но никто не обратил на орден внимания, будто носил его лейтенант всегда.

— Катер-то ваш скоро ходить будет? — поинтересовался Хигер.

— Да должон… — тусклым голосом ответил Пузько.

— А что так неуверенно, Гавриил Васильевич?

— Почему «неуверенно»?.. Сделаем, товарищ лейтенант. Достанем Шилову кое-какие детали, прокладки, шпунтики… Он пустит движок. А корпус уже готов.

— Оставайтесь с нами ужинать, товарищ лейтенант! — предложил Яковлев. — Сейчас Рютин ужин привезет.

— Спасибо. На «Квадрате» поужинаю. Сопровождаемый матросами, лейтенант вышел из барака.

— Алексей гребет!

Лейтенант удивился, как Пузько в сумерках разглядел, но вскоре понял — дергается, шевелится канат, протянутый с «Квадрата» на берег. Значит, действительно идет Леша Рютин.

Причалив, Рютин передал Пузько бачки с ужином, затем и сам шагнул на берег. Поздравил лейтенанта с наградой. Тут и Пузько удивился, засуетился:

— Надо же, событие какое, а я, старый хрыч, сослепу и не заметил. Поздравляю с орденом, товарищ лейтенант, и, как говорится, дай бог не последний!

Рютин благоговейно дотронулся пальцами до серебряных граней ордена:

— Да-а… Главное, видно, что человек на войне был…

Мошенского Хигер нашел в боевой рубке. Поднес руку к виску, чтобы доложить, но командир опередил его:

— Вижу. Поздравляю. Желаю дальнейших успехов. — Почувствовав, что сказанное им прозвучало сухо, раздумчиво добавил: — Теперь вы — орденоносец. Кончится война, двери всех академий будут перед вами открыты… — Спросил: — Как город? Сегодня сильно бомбили?

— Очень сильно, товарищ командир, — вздохнул Хигер. — Здесь у нас привычно как-то, а там… Каждая бомба в цель…

— Вы обо всем, что видели, расскажите людям. Разъясните еще раз, что каждый сбитый нами самолет — сохраненные жизни советских граждан, уцелевшие дома Севастополя. Вы поговорите об этом душевнее. Как очевидец, понимаете?

Хигер кивнул. Да, он расскажет, сегодня же расскажет батарейцам о варварской бомбардировке города.

ТРУДНОЕ РЕШЕНИЕ

Мошенский расхаживал по кают-компании, до хруста сжимал за спиною пальцы рук. Середа сидел хмурый, непроницаемый, барабанил пальцами по столу…

Мошенский замедлил шаг:

— Ведь хороший боцман был. Как же нам его сберечь, Нестор Степанович?

— А никак, Сергей Яковлевич, теперь мы ему помочь не сможем. Сам он себя не берег.

— Он-то не берег, но мы обязаны были ему помогать. Человек-то сложный. Старого режима человек. У него психология такая, что надо нам было его все время в поле зрения держать. А мы? Всё дела… Есть наша с вами вина, Нестор Степанович. Есть.

— Не надо себя чересчур винить, Сергей Яковлевич, — усталым голосом сказал Середа. Сегодняшний день начался для него в четыре утра, а теперь как-никак одиннадцатый час ночи. — Не надо. Вы же сами днем негодовали и, на мой взгляд, очень правильно и справедливо требовали с него ответа за все происшедшее. А теперь… Я вас не совсем понимаю. О какой психологии, о каком старорежимном человеке может идти речь, если мичман Бегасинский коммунист? Коммунист! — Середа поднял кверху большой палец и жестом своим как бы возвысился над доводами Мошенского. Действительно, не будь мичман Бегасинский коммунистом, проступок его, хотя и тяжкий, можно было попытаться как-то понять, сурово взыскать командирской властью, снять с должности, разжаловать, в конце концов. А так…

— Да я и сейчас негодую, Нестор Степанович! Я и сейчас его не оправдываю. Но, знаете, помимо гнева нам надо руководствоваться и спокойствием, доводами, логикой. Я о том, не порем ли горячку? Может, где-то мы чересчур, а?

— Нет, командир, — твердо сказал Середа, — горячку мы не порем. Вот когда я рапорт на Воскобойникова написал, а вы меня поправили — рано, мол, не поработали мы еще с человеком, тогда да, согласен, погорячился. И тогда же я, как вы помните, учел ваш совет. А сейчас нет! Сейчас вы меня не убедите. Мичман Бегасинский нарушил военную присягу, ходил в самовольные отлучки. Как же иначе с ним поступить? Допустим, мы погорячились. Рассудим спокойно… Скрыть его проступок от экипажа, от коммунистов?

Мошенский сделал протестующий жест.

— Вот-вот, вы на это не пойдете, — продолжал Середа. — И я не пойду. Сгладить? Прореагировать, но сгладить? Допустим. Но матросы Пузько, Яковлев, Шилов… Они — свидетели случившегося. Более того, Шилов как коммунист оказался на высоте. Просто молодец. И даже этот… Гавриил Васильевич Пузько, одногодок Бегасинского, человек «закладки» прошлого века, и тот не пошел на поводу у своего дружка. Значит, сознательные, хорошие у нас люди! Так зачем нам портить многих ради одного?

Мошенский молчал. Прав комиссар. Абсолютно прав.

Кто-то пробежал по палубе. Мошенский взглянул вверх, прислушался. Потрогал рукой потолок. Неожиданно и вроде не к месту сказал:

— А пробка-то вся поотлетала… Как приклеена была, а поотлетала…

— Да… — точно эхо, согласился Середа.

Мошенский сел напротив комиссара. Молчали, но думали об одном.

Эх, Бегасинский, Бегасинский… Как же получилось, что своя семья и квартира стали для него дороже всего и всех? Как случилось, что чувство личного заслонило в нем совесть моряка и коммуниста? Фашистские бандиты разрушают города, убивают тысячи советских людей, а он, воин-зенитчик, воспользовался тем, что на берегу была работа, бегал как вор к своей семье…

Комиссар Середа первым вел разговор с боцманом. «Вы не имели права ошибаться, коммунист Бегасинский! На вас смотрят молодые бойцы, беспартийные товарищи! Ремонтировать свою квартиру в то время, когда в ста метрах от нее люди остались без крова, когда каждый день бомбы врага уничтожают дома и людей?! Какую гнилую психологию надо иметь, Бегасинский?! Да мало того, что самому ходить самовольно, но еще брать с собою матроса, чтобы тот помог вам делать ремонт вашей квартиры! Я не могу понять вашу психологию. Этому всему есть конкретное название — шкурничество. А на войне за шкурничество судят. Мы отдадим вас под суд, Бегасинский».

Мичман молча слушал комиссара. В конце только и сказал: «Что поделать… Виноват. Так получилось…»

Мошенский вызывал Бегасинского к себе в каюту. «Как же так, Александр Васильевич? Неужели была такая необходимость?.. Пришли бы ко мне, посоветовались… Я бы помог вам. Тут ведь и слова было бы достаточно. Вы же были образцовым бойцом, примером для всех…» Бегасинский тяжело вздохнул: «Виноват, товарищ командир… Сам теперь не понимаю, как дал себе слабину… Подумал вдруг, что совсем старик я стал, что жизнь проходит… Молодежь, она еще и после войны поживет. Войне края не видно, хотя у нас в Крыму вроде и легче стало… Вот все это навалилось…» — «Ошибаетесь, Александр Васильевич… И вы ошибаетесь, и мы виноваты, что не заметили вовремя вашу, как вы только что сказали, «слабину». Война в самом разгаре. В самой середине, можно сказать. Тут самое напряжение, расслабляться нельзя. Тут всем надо дружно держаться. Мы же за звание гвардейской части боремся. А проступок даже одного человека, тем более такого, как вы, — это пятно на весь коллектив, шаг назад, и… никакого разговора о гвардейском имени, о гвардейской чести…» — «Теперь-то я понимаю. Прямо бес какой-то попутал… Виноват и понимаю. Может, накажете меня сурово своей властью, товарищ командир? Из боцманов меня выгоните в шею, звания мичманского лишите, по партийной линии самым суровым порядком… только оставьте в партии и на батарее рядовым бойцом. Я прошу вас, товарищ командир».

Если бы только срыв самого Бегасинского, его самовольный уход домой, но ведь он, пользуясь данной ему властью, брал с собой матросов, их руками делал ремонт собственной квартиры! Можно ли такое понять и оправдать? Мошенский сказал об этом Бегасинскому. Тот сник. Что он мог сказать в свое оправдание?.. На том разговор и закончили. Мошенский, точно причиняя самому себе боль, хмуро сказал: «Как командир, своей властью я решать этот вопрос не могу… Буду советоваться с экипажем, с коммунистами… Будем решать…»

Беседовали с Пузько. Старый моряк вздыхал, сокрушался: «Я предупреждал его… Когда он меня с собой в город хотел взять, я ему говорил: «Господь с тобой, Александр Васильевич, какой ремонт квартиры, какая помощь?! Да я не против помощи, но чтоб все по-законному было. А сейчас-то время военное, и за самовольный уход, знаешь, что бывает?» — «Знаю, — отвечал. — Только ты, Гавриил, обстановки не понимаешь. Немцев-то не сегодня-завтра из Крыма вышибут. И ничего плохого не вижу в том, что о семье своей позабочусь. Дело-то не стоит. Катер-то Шилов вот-вот на ход поставит!» Все он вроде правильно, Александр Васильевич, говорил, только когда про семью речь завел — не выдержал я. Как же так, говорю, получается: у тебя одного, что ли, семья?! А моя в оккупации в Одессе? Кто о ней заботиться будет? Может, немцы или румыны? А у других краснофлотцев? Сколько у нас таких, чьи семьи на Украине под немецким сапогом остались? Половина экипажа нашего, говорю… Одним словом, крепко повздорили мы, и послал он меня в сердцах матюком. Но это не обидно. Обидно, что не внял доброму совету, и вот теперь неприятность такая…»

Петр Шилов, как только узнал, куда Бегасинский отлучается, сказал ему напрямую: «Бросьте, товарищ мичман, свои несознательные замашки. Вы ведь человек партийный, и я, как товарищ по партии, вас серьезно предупреждаю. В первый и последний раз!»

А Бегасинский? Что он Шилову ответил? «Ты, — говорит, — сынок, не кипятись. Вот заведешь свою семью, тогда и суди-ряди семейных. Пока же работай, служи себе честно и ударно, я в рапорте твое старание отмечу… Когда к наградам наших еще раз представлять будут, я первый за тебя слово замолвлю».

Шилова надо знать. Из рабочих. Механик. Золотые руки.

«Вы никак купить меня думаете, товарищ мичман?! Так я не за награду воюю, не ради ее. Я — боец сознательный и неподкупный, а если вы так дело поворачиваете, то я сегодня же проинформирую парторга товарища Бондаря обо всем, что мне известно».

Бегасинский сразу на попятную. С улыбкой да с извинениями к Шилову: не сердись, мол, не горячись. Отрезано. Всё. Шабаш. От катера ни шагу. Домой-то ведь зачем? Голодно в городе, вот и бегал, в противогазной сумке хлебца да баночку консервов отнес — и сразу же назад. Теперь всё, мол. Слово дал, что отрезано.

И на следующую ночь ушел снова… Так что же делать теперь с мичманом Бегасинским? Моряком с 1915 года, сверхсрочнослужащим с 1917-го… Самовольные отлучки из расположения части в военное время!

— Сегодня, Нестор Степанович, поговорите с Бондарем. Как обстановка позволит, соберите коммунистов. Подмените тех, что войдут в дежурные расчеты… Командиров пригласите. — Мошенский встал, давая понять, что разговор окончен.

— Хорошо, — согласился было Середа. — Только… командиров нельзя. Комсомольцы они у нас. Персональные дела коммунистов рассматриваются только на закрытом собрании… Присутствовать на нем должны только коммунисты.

— Нельзя — значит, нельзя. Сколько будет коммунистов?

— Все будут. Девять человек. С Бегасинским. Кандидатов партии — шестеро. Всего пятнадцать. С Бегасинским…

Комиссар дважды уточнил — «с Бегасинским», и Мошенскому стало ясно, что собрание это будет для коммуниста Бегасинского последним, что никаких шансов даже на строгий выговор комиссар ему не оставлял. «Может, действительно я мягкотел? Почему мне, как защитнику на суде, захотелось найти зацепку для смягчения участи Бегасинского? А может, я просто не хочу выносить сор из избы? Плавбатарея воюет отлично. Сбили четырнадцать самолетов противника. Боремся за право стать гвардейской частью. В голове, во всяком случае, такую причину не держал… Нелепость какая… Но комиссар прав. Его непреклонности в данном случае стоит поучиться… Завтра будет собрание».

— А если… большинством голосов объявят ему завтра строгий выговор? Ведь все знали его как хорошего боцмана? — Мошенский выжидающе взглянул на Середу.

— Самовольщику — строгий выговор? — блеснул глазами Середа, и его начавшее полнеть красивое уверенное лицо тронула усмешка. — Грош нам с вами, командир, цена, если такое произойдет. Думаю, народ у нас зрелый. Сумеют подняться над личным. Мало ли что «хороший боцман»… Вчера был, а сегодня… Есть понятия, которые выше нас. Вопрос стоит о судьбе страны. Пожалеем мы — политотдел нас поправит. Не утвердит наше беспринципное решение. Я к утру обязан подать политдонесение обо всем происшедшем с боцманом. К утру, товарищ командир. А собрание у нас будет только завтра…

Состоявшееся ночью партийное собрание единогласно постановило исключить Бегасинского из партии.

Через неделю мичман был списан с плавбатареи на берег в распоряжение штаба ОВРа для предания суду военного трибунала.

…В начале мая 1942 года в окопы, занимаемые бойцами 7-й бригады морской пехоты, прибудет из тыла немолодой моряк. Доложит: «Мичман Бегасинский, осужденный судом военного трибунала, прибыл в ваше распоряжение смыть кровью свое преступление…»

Ему доверят оружие, и станет он в последующих боях твердым бойцом и надежным товарищем.

В один из июньских дней 1942 года, доставляя на передовую термосы с едою, мичман Бегасинский будет убит осколком авиабомбы.

…Семье его назначат пенсию.

ПИСЬМА ИЗ БУХТЫ КАЗАЧЬЕЙ

«Черноморский флот. Военно-морская почтовая станция № 1007, п/я 361». Таким был фронтовой почтовый адрес моряков плавбатареи.

Его подписывали плавбатарейцы на конвертах и открытках, когда отправляли весточки родным и близким. Этот адрес ставил на своих письмах к жене капитан-лейтенант Сергей Мошенский.

11 апреля 1942 года. «Здравствуй, дорогой мой «стратег»!

Ты предсказываешь скорую победу и уже определила сроки окончания войны… Это очень хорошо, но не так скоро все делается, как хочется. Когда окончится война — сказать трудно. Фашисты будут уничтожены — это факт. Мы, конечно, победим, это бесспорно, но не так быстро это будет, как кажется. Враг ранен, он истекает кровью, но зверь в предсмертной агонии всегда злее и может много причинить неприятностей, если не принять соответствующих мер предосторожности, не усилить удары, чтобы его добить.

Мы имеем дело с сильным противником, но он будет разгромлен.

…Ты спрашиваешь, как я воюю?

Мне, честное слово, нечего такого писать. Скажу только, что за восемь месяцев нанесли немцам огромный урон в авиации, сорвали десятки коварных замыслов по бомбежке объектов. Мы, наверное, сидим у них в печенках, так как они много раз пытались уничтожить нас, но из этого ничего не вышло. Все их замыслы кончались потерями новых самолетов с их экипажами, а мы пока что воюем без каких-либо потерь. Как видишь, итог неплохой.

Огромная заслуга в этом личного состава. Это орлы, а не бойцы. Ничего не боятся. Бомбы рвутся рядом, осыпают их осколками, а они хоть бы что — не обращают внимания, бьют по стервятникам из орудий и пулеметов. Это — беспримерная стойкость, выдержка, мужество наших воинов. Вот где наша сила, вот в чем кроется наша победа.

Верунчик, если бы ты только знала, как мне хочется видеть вас — тебя и Азочку. Ты много пишешь о дочурке, и, когда я читаю, мне кажется, что я представляю ее, и не только представляю, а что даже держу ее у себя на руках. Мне очень хочется ее увидеть.

18 апреля. «Счастлив будет наш советский человек, который доживет до самого счастливого дня — окончания войны. Фашисты в этой войне будут истреблены до основания, мир будет спасен от позорного гнета, но многие не смогут встретить этот счастливый час…

Может, и мне будет суждено не увидеть больше ничего, но это будет только лишь потому, что мы с товарищами не можем даже и представить, чтобы фашисты могли пройти мимо нас безнаказанными, не можем представить, что фрицы смогут бомбить наши населенные пункты, убивать советских людей.

Мы весь удар принимаем на себя. Они бомбят нас (очень плохо), гибнут под нашим огнем, но свои коварные планы исполнять не могут.

…Я очень молод и хочу жить, но остаться жить, укрывшись от врага, не громить его, не уничтожать, не принимать самое активное участие в защите своей Родины, ты знаешь, я не могу. Бездействие, трусость не для меня. Так пусть же до окончания войны вся былая жизнь на время замрет, пусть она кажется сном. Ежеминутно надо помнить, что враг еще не разбит, что враг еще силен, что необходимо приложить все усилия для освобождения страны.

Я ежеминутно помню, что чем больше мы собьем фашистских самолетов — тем ближе наша победа, тем больше невредимыми останется наших домов, заводов, фабрик и тем меньше останется фашистской сволочи. Я еще не знаю точно, но, кажется, одного стервятника мы сегодня отправили на дно моря. Он, подлец, хотел со стороны солнца на нас пикировать, но как вошел в пике, так мы и не видели, что он вышел из него. В этом мы оказали ему большую услугу. Следовательно, на три собаки у Гитлера стало меньше. Это наш плюс.

Я что-то много болтаю сегодня. Боюсь, что ты обо мне сможешь подумать плохое. Это, впрочем, потому, что еще нахожусь под впечатлением боя, который был днем, и кинофильма «Медведь», который показывали ночью. Так что все перекрутилось, и жизнь и смерть, и творится порой в голове такая чертовщина, что лучше и не вдаваться в подробности».

22 апреля. «Здравствуй, родная моя! Я еще жив и здоров, что для тебя самое главное. Остальное все по-прежнему.

Очень обидно, что весна уже вступает в свои права. Наступает время, когда можно только жить да жить, а из-за поисков в воздухе вшивых фрицев не замечаешь, как расцветает весна.

Смогу ли я когда-нибудь встречать весну, как, помнишь, когда-то давным-давно, на острове Хортица? Тогда было раздолье, тогда не думалось, что это священное место будет осквернено немчурой. Мне почему-то очень хочется побывать опять когда-нибудь на острове. Удастся ли? Если останусь жив, то обязательно побываем рано или поздно.

О, проклятые фашисты, сколько горя и страдания несут они нашему народу! Истреблять их, гадов, надо так же безжалостно, как я в былое время на том же острове Хортица уничтожал гадюк. До двух десятков в день. У меня кипит в груди непомерная ненависть к немецким фашистам. Их надо истреблять, как гадюк!

Я смотрел вчера кинофильм «Разгром немцев под Москвой». Потрясающее впечатление производит этот документальный фильм!

Сердце кровью обливается, когда видишь, во что превратили немцы наши цветущие города и села, сколько наших мирных жителей замучено и убито этими извергами рода человеческого. Какое чувство омерзения и ненависти охватывает, когда видишь толпы пленных фрицев и гансов, трясущихся на морозе, оборванных, голодных, и эта падаль считает себя высшей расой, думает поработить наш народ. Этому никогда не бывать!

Радости нет предела, когда видишь бесчисленные отряды Красной Армии, ее бойцов и командиров, прекрасно вооруженных, тепло одетых, когда видишь нашу могучую боевую технику. Мы это знаем по себе, и поэтому невольно хочется еще раз сказать спасибо нашему народу, заботящемуся о своей армии и флоте, не жалеющему сил своих для обеспечения победы.

Верочка, жду ваших фотокарточек. Мне очень хочется видеть Азочку».

1 мая. «Вот сегодня Первое мая. Как этот день не похож на день 1 мая 1941 года! Кто думал, что через год будем встречать этот великий праздник в военных условиях?! Я надеюсь, что 1 Мая 1943 года войны уже не будет, и если мы уцелеем, то обязательно праздник отгуляем так, как никогда. С компенсацией потерянного!

Верочка, как догадываешься из письма, я здоров и нахожусь на своем боевом посту. Гоняем фрицев, не допускаем к нашим объектам, и все идет привычно, буднично.

Удивительное дело эта привычка! Оказывается, можно привыкнуть даже к черту. Понимаешь, что получается? На тебя фриц бросает бомбы по 500 кг, они рвутся в воде (конечно, на почтительном расстоянии), при этом глушится масса кефали. Не успевает окончиться бой, как отваливает шлюпка и подбирается в большом количестве свеженькая высококачественная рыбка, и мы на несколько дней обеспечены сытным обедом. Вообще (и без рыбы) мы обеспечены исключительно хорошо, но полакомиться свеженькой кефалью никто не против…»

8 мая. «Здравствуй, родная Верочка!

Как можешь понять, я еще невредим. Время жаркое и напряженное, и ты прости, что мало пишу. Я знаю, что тебе очень тяжело не получать письма, но поверь, что поесть даже некогда. Надеюсь, что все пройдет благополучно. Пиши о себе, как растет Азочка».

10 мая. «Милая, родная моя! Поздравляю с днем рождения!

…Я пишу письмо под звуки музыки концерта из Москвы, и меня невольно одолевают мысли и воспоминания о прошлом. Воспоминания воскрешают все, и не верится, что было когда-то так хорошо жить на свете.

Я вообще очень переменился во всем. Если встретимся, то не сразу узнаешь. Только не бойся, не в худшую сторону, а кое-что военное, надеюсь, с окончанием войны пройдет.

У меня даже вкусы на погоду изменились. Если я раньше восхищался лунными ночами, то теперь я их терпеть не могу и предпочитаю самые темные. Если я любил ясные, безоблачные дни, то теперь мне нравятся только пасмурные или облачные, с высокими перистыми облаками.

Я, конечно, зачерствел, огрубел, но это все пройдет. Но в этом нет ничего особенного: ведь я вот уже ровно девять месяцев нахожусь в условиях, тебе известных, и никаких изменений. Дни идут, как штампованные.

Верочка, я с нетерпением жду фотокарточку нашей дочурки, мне очень хочется посмотреть, какая она есть. Пиши о ней и о себе. От тебя писем пока нет. Я тоже немного задержался с письмами и 10 дней, наверное, не писал, но в этом не моя вина, и ты мне простишь».

14 мая. «…Получил пять твоих писем. Бесконечно рад. Получил также и фотокарточку дочурки. Дочурка наша настоящая цыганочка, и имя ей, оказывается, подходит».

18 мая. «…Прости, что так скупо и мало пишу. Вина не моя. Если останусь жив, то потом лучше все расскажу, а сейчас о себе даже нечего писать. Живем мы неплохо, даже хорошо. Спим более или менее нормально — часов 6 в сутки. Белье мне стирают в прачечной, так что в этом заботы у меня нет. Я получил некоторые сведения о нашей квартире. Если так же будут обстоять дела, как обстояли до этого, т. е. фрицы не разбомбят наши дома и никогда не смогут прорваться в наш город (чего, надеюсь, никогда не будет) и я буду цел и невредим в этой жесточайшей битве, то с окончанием войны мы найдем все в целости и сохранности. Наша квартира, как и все остальные, опечатана до окончания боевых действий.

…Нашей дочке, если смотреть на фотокарточку, можно с уверенностью дать годик, а не четыре с половиной месяца. Я очень поражен, что у нее такие длинные косульки. Ты, Верунчик, рано начинаешь «издеваться» над дочуркой. В четыре с половиной месяца ты ей такие огромные банты ввязываешь в волосики. Ей же тяжело от такой тяжести.

Фото нашей дочурки очень похоже на мое, когда меня фотографировали в три месяца. Тогда меня называли «жучок». Такая же и наша дочурка. Ее можно назвать «галчонок».

23 мая. «Здравствуйте, Верунчик и Аня!

Простите, что я не пишу вам письма по отдельности, а пишу, как говорят, «оптом». Я пишу так нерегулярно по вине отсутствия времени. Письма я пишу только ночью, но и это трудно. Днем же совсем нет возможности.

…У вас уверенность, что несколько месяцев пройдет и враг будет истреблен полностью, а поэтому можно уже возвращаться спокойно даже в такие города, которые находятся вблизи районов боевых действий, или даже в города, которые можно назвать словом «город-фронт».

Не торопитесь, не старайтесь много ездить и загромождать транспорт, который так необходим для военных надобностей. Подождите еще немного, и вот когда враг будет истреблен, а это будет действительно скоро, тогда весь народ возвратится в свои города и села, тогда и мне тоже представится возможность (какое счастье!) поехать за вами.

А сейчас пока — терпение. Терпение — символ победы».

25 мая. «…Уж больно ты загрустила. Конечно, основания для этого есть, но это не значит, что надо падать духом. Время тяжелое, обстановка напряженная, много наших людей гибнет во имя защиты нашей страны, во имя сохранения свободы и независимости наших детей, будущих поколений.

Разве не честь, если человек гибнет, но смертью своей обеспечит счастливое будущее? Может, и мне придется погибнуть. Разве я застрахован от этого? Конечно нет. Человек все равно смертен. Бессмертных нет. Дело все во времени. Одного смерть забирает с собой раньше, другого позже. Так что какая разница — умереть от старости или от снаряда или бомбы. Конечно, если человек умирает в старости, то он к этому времени многое сделал для поколений, а если погибнуть в расцвете сил и здоровья, ничего не успев сделать, то, конечно, становится обидно.

Все же будем надеяться, что смерть от меня находится далеко, и я надеюсь увидеть вас. Но уж если погибну, то это не означает, что ты должна впасть в отчаяние, все забросить и быть готовой самой погибнуть. Это ни к чему.

Многие семьи лишились своего отца или близкого человека, но живут, борются. Так и ты должна быть готова к самому худшему. Ты должна быть готова встретить удар. Но встретить достойно. Ничто не должно сломить тебя. Ты всегда должна помнить о дочери и ее обязательно вырастить. Конечно, все это тяжело, но вполне одолимо.

Ты не пугайся моих слов. Я пишу серьезно. Так только и можно рассуждать в военное время. Если все обойдется благополучно, то, конечно, наша встреча будет величайшей радостью, самым большим праздником. Я, конечно, ориентируюсь на последнее. Нас считают бессмертными и неуязвимыми. Даже счастливыми. Наряду с серьезными условиями мы в то же время имеем ряд преимуществ. Мы из опыта знаем, что сохранить свою жизнь мы можем только сами, если будем бить врага так, что он не сможет выдержать нашего огня, от которого сам погибнет. Этого мы добились. И поэтому не знакомы со смертью. Нас она обходит далеко. Думаю, что так будет и дальше. Нам осталось выдержать немного. Только несколько месяцев — и для нас лично условия могут намного улучшиться.

Так что ты, Верунчик, не унывай. На все смотри спокойно. Все встречай смело. Так же, как мы смело встречаем стервятников. Мы верим в победу, и она будет достигнута. Отчаиваться вообще никогда нельзя. Ведь если подобраться, усилить борьбу, то всегда победишь. У меня были тяжелые минуты. Но даже и тогда я был уверен, что плохое не случится. И действительно — все проходило.

…Кончаю писать. Будь мужественна. Встречай все смело. Будь готова ко всяким испытаниям. Как я. Я придерживаюсь принципа, что если подготовлен к самому худшему, то плохое при встрече с ним никогда не напугает, а если его не будет, то можно желать лучшего…»

«ЖИВЕМ!»

ХРОНИКА

«Доношу, что 27 мая 1942 г. огнем 37-мм автоматов и пулеметов плавучей батареи № 3 в 12.00 сбиты два самолета противника Ме-109. Один из них упал в море в районе Херсонесского маяка, а второй упал в море в районе мыса Феолент…»

Из рапорта капитан-лейтенанта Мошенского контр-адмиралу Фадееву.

Поздний вечер… В прогретом за день кубрике уже не душно, держится мягкое дневное тепло, и можно написать родным письмо, подержать на ладони фотокарточку, вспомнить прошлое, довоенное… А будущее пока в тумане. Войне не видно конца. Недавно еще ждали снятия блокады, но вышло так, что наши войска не устояли под неожиданным наступлением врага, и вот в мае надежды на помощь с Керченского полуострова нет. Вся надежда только на свои силы…

Фашисты усилили воздушный натиск. Почти ежедневно налетают на аэродром, на плавбатарею. Сегодняшний день был для плавбатарейцев удачным — сбили два Ме-109. Мошенский поздравил лейтенанта Даньшина с боевой удачей, всем расчетам зенитных автоматов и пулеметов объявил благодарность. Сказал, что если и дальше зенитчики так воевать будут, то звание гвардейской у плавбатареи не за горами. А зенитчик Дмитрий Сиволап при этом еще спросил: «Мы сбиваем, летчики наши сбивают… Когда же, в конце концов, у немца все самолеты кончатся?»

Пояснение дал комиссар. «Ты, — сказал он Сиволапу, — боец грамотный. Половину высшего образования в институте осилил и здесь вон какую академию войны прошел… Вот и прикидывай арифметику победы. Она проста: «Немец, убитый под Москвой, не очутится под Севастополем, немец, убитый под Севастополем, не окажется под Москвой!»

Морякам очень понравилась «арифметика победы», и, слово по слову, совместно решили, что именно поэтому, по такой арифметике, самолетов у Гитлера в конце концов не хватит. Как не хватит танков, пушек, солдат. Тогда и войне шабаш!

И пусть пока ей конца не видно, войне, но день прошел хорошо — своих потерь не имели, а двоих гитлеровских пилотов на тот свет отправили, — и потому настроение несколько приподнятое. Хочется чего-то особенного, доброго.

В кубрик пришел старшина Николай Афанасьев. Пришел молчком. Принес баян. Устроился в уголке, где потемнее. Заиграл вроде бы для себя. Однако не такой народ моряки. Один подсел, другой… Со второго яруса с койки свесилась чья-то лохматая голова: «Сыграй-ка, старшина, что-нибудь такое… душевное. Чтобы, знаешь… Ну, в общем, знаешь!» Объяснил. Афанасьев кивнул. Вздохнули мехи. Повел старшина протяжную русскую мелодию — песню про далекую заснеженную степь, про ямщика, замерзающего «в той степи глухой…».

Моряк, лежавший на койке, спрыгнул вниз, присел рядом. В трусах, в тельняшке. Это — комендор Костя Румянцев. А напротив баяниста устроились плотным рядком герои сегодняшнего боя с «мессерами» — Иван Филатов, Капитон Сихарулидзе, Николай Герусов, Александр Кузьмин…

Сначала слушали. Затем Кузьмин, командир носового автомата, негромко старательно запел. Его поддержал Костя Румянцев и почти не знавший слов песни, но хватавший их на лету Капитон Сихарулидзе.

Подошли еще моряки. И вот уже тесно в кроватном закутке кубрика. Афанасьева попросили на вольное место, простор. Афанасьев не ломался. Встал. За ним услужливо перенесли табурет (по-флотски — банку). Что там банку, скажи Афанасьев: «А ну, ребята, тащите меня на середину!» — отнесли бы.

Ширились, сливались голоса. Лица становились малиновыми от старания и напряжения. Глаза туманились воспоминаниями.

Женатые отложили в сторону неоконченные письма. Ох, и песня! Расстройство, а не песня!

Кто-то, вспоминая прежнюю, довоенную жизнь, заговорил о самом теперь далеком и милом — о детях:

— …Прижмешь доченьку к себе, а головка, волосики ее золотые теплом, солнышком пахнут… И мятой…

Кто-то вспоминал о жене. Самое сокровенное:

— …А уж пава — другой не сыскать. Кровать у ее, что царский трон. Что трон! Кровать, она и есть кровать… Высокая, белая. По низу кружева — цветочки резные накрахмаленные, и подушки — одна на другой, во-от такая гора!

Слушали, вздыхали. Потирали руки — эх, жизнь была! Разошелся флотский народ. Взбодрился. Грудь колесом. Друзья в обнимку стоят, поют и слушают.

— Братцы, чечетку давай! Нашу, флотскую!

— Тимофей! Бесчастный!

— Где Бесчастный?

— Да здесь я, чего шумите? — отозвался Бесчастный.

К нему тотчас же кинулись с просьбой:

— Будь любезен! Выдай для души!

Слова разные, а суть одна — душа пляски просит. Командир первого орудия Тимофей Бесчастный великий мастер и по этой части. Отобьет чечетку в ритм любой музыке.

Бесчастный — любимец кубрика. Стройный, худощавый, волосы волнами, глаза озорные. Его на раз-два не уговоришь — поломается для виду. Своего рода ритуал. «Да в другой раз, хлопцы. Настроение не то. Обувка на мне резиновая». Только братва — не тот народ, чтобы отстать от плясуна. Похлопают по спине, за плечи обнимут: «Кончай, Тимоша, ломаться, как мятный пряник. После войны у всех настроение хорошее будет, а пока сойдет и такое!» «Обувка резиновая? А ты парадные «корочки» надень!» Речь о хромовых ботинках. Они на кожаной подошве, а потому хорошо «идут» по железной палубе, «дают» четкий удар…

Тимофей наконец сдался. Пошел к своей койке, извлек из железного ящика-рундука довоенные ботинки. Потрогал пальцем подметки — тонюсенькие стали, а что поделаешь, где теперь кожу возьмешь? А ничего! Пока хватит и этих! Переобулся. Вышел к товарищам. Готов.

— Сыпь, Коля! Давай, Тимоша! На-шу!

Тимофей Бесчастный подошел к баянисту, коснулся его плеча. Шепнул что-то. Николай Афанасьев согласно кивнул. Бросил вниз по кнопкам пальцы — повел мелодию старинного вальса.

Матросский круг расступился. Но Тимофей какое-то время еще стоял, опустив кудрявую голову, точно вслушивался. Выбирал в мелодии место, паузу и вдруг стремительно вышел на середину, крутнулся чертом, сыпанул дробь. А баянист только и ждал этого выхода, россыпи этой — сделал паузу, чтобы каждый стук кожаных подметок был явствен и четок. И снова зазвучал вальс. Старинный, хорошо всем знакомый. Милая душе музыка, без памятного названия.

Бесчастный умеет плясать. Бьет не всей ступней. На носках ходит, ими отбивает, только сверкают начищенные ботинки!

В нужный момент полузамрет, выгнется, потянет ножку — «ш… ик», «ш… ик» — поет, шипит кожа по толстой броне.

Сверкают, искрятся глаза зрителей. Старшина Михаил Бойченко, сам того не замечая, приплясывает на месте, Костя Румянцев подталкивает локтем в бок Лешу Рютина. И сейчас будет, как бывало не раз. Едва стихнет вальс и радостный гул голосов, Костя озорно крикнет: «Яблочко»!» Будет «Яблочко»! И выходи в круг, кто хочет. Умеешь не умеешь — пляши, коли душа просит. На что Воронцов не плясун, и тот выйдет вперевалочку, начнет неловко, старательно выделывать «смоленские коленца». И может, как обычно, с силой хлопнет его по плечу Костя Румянцев: «Убивали нас, Лешка, — не убили! В Черном море топили — не утопили! Жи-вем!»

После этого озорного «живем!» еще веселее пойдет пляска, и запыхавшийся Воронцов будет наблюдать коленца москвича Румянцева, будет терпеливо слушать похвальбу о том, что Костя в Сокольниках на танцплощадке такое выделывал»!

В кают-компании собрались командиры. Подводили итоги дня, набрасывали на листах бумаги схемы проведенного боя, разбирали варианты и упущенные возможности…

Разбор подходил к концу, а глухой гул голосов, звуки музыки по правому борту, в кубрике, не утихали.

— Что-то разошлись… — Середа вопросительно взглянул на Мошенского — как относится тот к шуму. Но командир вроде бы ничего не замечал, был спокоен, умиротворен. Очень он доволен сегодняшним днем. Пусть повеселятся, малость разрядятся люди.

— Твои небось, Николай Михайлович? — уже миролюбиво спросил комиссар у Даньшина.

Тот пожал плечами. Может быть… Мошенский поднял от стола усталые глаза:

— Итак, товарищи… Режим экономии боеприпасов — главнейшая наша задача. Берег говорит, что снарядов нет. Корабли в Севастополь прорываются с боем. Теперь им прорываться стало еще труднее. Разъясните это людям. Беречь каждый снаряд. Боюсь, что скоро нам придется отказаться от заградогня, от завес. Придется вести стрельбу только по пикирующим самолетам…

— Но ведь это… — насторожился Хигер, но Мошенский жестом остановил его:

— Знаю. Я же сказал — может так случиться… У вас что-нибудь есть, комиссар?

Мошенский повернулся к Середе. Тот кивнул — есть. Не торопясь, развернул сложенный вчетверо листок бумаги.

— Хочу довести итоги подписки. Подписка на Государственный заем проведена у нас, товарищи командиры, организованно. Личный состав батареи проявил активность и высокое политическое сознание. Мы подписались на сумму 46 435 рублей. Наличными внесено 15 522 рубля. Активнее всех участвовала в подписке на заем батарея товарища Даньшина.

Сегодня лестные вести сыпались на Даньшина весь вечер. Только что за дневную стрельбу его отметил командир, теперь комиссар хвалит.

— Если конкретнее, то люди наши выглядят так… — продолжал комиссар. — Кандидат в члены ВКП(б) кок Кийко Иван Кузьмич подписался на двухмесячный оклад. Беспартийный Кукурудзе, наш сигнальщик, на восьмимесячный. Причем половину внес наличными.

Командиры оживились. Кто-то пошутил, что хоть здесь Кукурудзе не подкачал, а то на мостике во время боя приседает на корточки.

— Насчет корточек не будем, — оборвал Середа. — Всяк боится по-разному. Главное, чтобы воевал. А у нас все воюют. Это наш плюс.

Середа не заметил, как употребил любимое выражение Мошенского: «Это наш плюс». Лейтенанты весело переглянулись.

— Военфельдшер товарищ Язвинский, — Середа сделал паузу и, довольный, продолжил: — подписался на две тысячи рублей. Тысячу рублей внес сразу. Хорошо, Борис Казимирович. Это по-комсомольски.

И опять оживление, шутки. Пора, мол, Борису Язвинскому с таким высоким сознанием в партию подавать.

— Тише, товарищи. Тише! — Мошенский постучал ладонью по столу.

— Краснофлотец Донец подписался на шестимесячный оклад и внес сразу восемьсот рублей. Краснофлотец Чумак — на пятимесячный. А всего, должен сказать, двадцать человек подписались у нас свыше двухмесячного оклада. Это наш… хороший политико-моральный показатель. Завтра в политотдел ОВРа я об этом доложу письменно. У меня все, товарищ командир.

— Всем, кому положено, — отдыхать! — сказал Мошенский. — А вас, Нестор Степанович, попрошу пройти в кубрик и потихоньку свернуть веселье. Только без нажима, Нестор Степанович!

— Понятно, — несколько обиженно ответил Середа.

ШТУРМ

Документы военных лет… Донесения, рапорты, журналы боевых действий. В них все события как бы спружинены, сжаты. И в то же время лаконичный язык боевых документов порой красноречивее сотен страниц самой яркой прозы, ибо он передает горячее дыхание войны, повествует о мужестве защитников Родины.

* * *

С рассветом второго июня плавбатарейцы были подняты по тревоге. Ближний береговой горизонт занялся заревом пожаров. В воздухе стоял плотный, густой гул авиационных моторов, артиллерийская канонада загремела на всем протяжении сухопутного фронта. Такого плавбатарейцы еще не видели и не слышали.

С КП ПВО сообщили: немцы подняли в воздух свыше двухсот самолетов. Над Херсонесским аэродромом стояли клубы красной пыли — взлетали наши самолеты. Казалось, что гитлеровцы начали свой третий, решающий, штурм, но, как позже выяснилось, то была еще только огневая подготовка к нему. Она длилась 3, 4, 5 и 6 июня.

ХРОНИКА Донесение командования СОР [14] в Москву 6.6.42 года.

«В течение четырех суток противник продолжал непрерывно наносить удары авиацией, артиллерией по боевым порядкам войск, городу. За это время, по неполным данным, противник произвел 2377 налетов, сбросив до 16 000 бомб, и выпустил не менее 38 000 снарядов, главным образом 150-мм, 210-мм калибров и выше. Всего за четыре дня всеми средствами уничтожено 80 самолетов противника…»

Начальнику ОВРа контр-адмиралу тов. Фадееву

Рапорт

Доношу, что 9 июня 1942 г. в 14.13 плавбатарею № 3 тремя заходами бомбардировали с пикирования три самолета противника Ю-88.

Во время третьего захода прямым попаданием 76,2-мм снаряда в штурманскую рубку подбит один самолет, который резко снизился, потерял скорость и по пеленгу 360° на расстоянии 110 кабельтовых упал в море.

Бомбы рвались в 150–300 метрах от борта. С 14.45 до 15.00, во время отражения налета на аэродром большой группы самолетов противника Ю-88 (до 40 машин), шедших со стороны Балаклавы на высоте 4200 метров и пикировавших при бомбометании до высоты 1800–2500 метров, нами наблюдались хорошие разрывы и прямые попадания снарядов 76,2-мм калибра и 37-мм автоматов.

Один самолет, получивший прямое попадание в фюзеляж в районе крыльев, еще до начала пикирования резко отвернул на зюйд и со всевозрастающей скоростью падения упал в море по пеленгу 170°.

Второй самолет, получивший две очереди прямых попаданий из 37-мм автоматов, отвернул на зюйд-ост, некоторое время планировал, а затем упал в море по пеленгу 150°.

За время стрельб израсходовано боезапаса: 76,2-мм шрапнели — 95 штук, 76,2-мм дистанционных гранат — 235 штук, 37-мм осколочно-трассирующих гранат — 371 штука. Патронов к пулеметам ДК — 291 штука.

Потерь и повреждений не имею. Материальная часть была занесена только слоем пыли от поднявшегося большого облака пыли при разрывах бомб. Личный состав работал героически.

Боезапаса у нас мало. Для орудий 76,2-мм калибра имеем всего 602 выстрела.

Капитан-лейтенант Мошенский».

«Доношу, что 12 июня 1942 года в 19 часов 30 минут артогнем плавбатарея № 3 прикрывала посадку на аэродром нашей штурмовой авиации от атак истребительной авиации противника.

Один самолет противника Ме-109, шедший ведущим в звене с оста, пытался атаковать одного нашего ИЛ-2, идущего на посадку.

По этому самолету были подготовлены данные стрельбы, и с орудия № 3 калибра 76,2 мм был произведен выстрел. Снаряд разорвался у самого мотора самолета, после чего самолет сразу же потерял скорость и начал терять высоту.

По самолету, до его разворота по курсу вправо, еще было произведено три выстрела, давшие нормальные разрывы.

Самолет противника в сопровождении двух Ме-109 ушел курсом на Бельбек.

Через некоторое время с аэродрома сообщили, что самолет упал в районе Учкуевки, и падение самолета видел начальник штаба полка гвардии подполковник Колосов, капитан Мелешко. По словам капитана Мелешко, падение самолета видел генерал-майор авиации тов. Ермаченков.

Командир плавбатареи № 3 капитан-лейтенант Мошенский.

(Рапорт командиру ОВРа контр-адмиралу тов. Фадееву)

13 июня 1942 года: «В 16 часов 50 минут плавбатарея № 3 вела огонь по самолетам, пикировавшим на аэродром.

В один самолет Ю-88 наблюдались прямые попадания снарядов 37-мм автоматов.

Наводчик орудия № 3 (76,2 мм) краснофлотец Румянцев наблюдал образовавшееся отверстие в левой плоскости крыла между мотором и фюзеляжем. Один разрыв 76,2-мм дистанционной гранаты был около фюзеляжа, с правой стороны самолета. Самолет, сильно дымя, резко пошел па снижение.

В 17 часов 10 минут с аэродрома сообщили, что начальник 235-го поста СНиС аэродрома главстаршина Клименко и сигнальщик видели падение самолета в море.

Капитан-лейтенант Мошенский, военком батальонный комиссар Середа.

Старший политрук Орлов, командир 76,2-мм батареи лейтенант Хигер, сигнальщик старшина 1-й статьи Бойченко, краснофлотец-наводчик Румянцев, начальник 235-поста СНиС Клименко».

«Доношу, что 14 июня 1942 г. с 11.42 до 11.50 отражали налет на плавучую зенитную батарею № 3 23 самолетов противника Ю-87.

Самолеты пикировали на плавбатарею и сбросили 76 бомб. Большинство бомб рвалось около борта.

В момент бомбометания самолеты Ю-87 производили обстрел из пулеметов, а 4 Ме-109 штурмовыми действиями производили обстрел из пушек и пулеметов. Снаряды пушек самолетов Ме-109 попали все в борт.

Имеется много пробоин. Одна шлюп-балка выброшена за борт. Еще один прожектор разбит взрывной волной. Осколками от бомб тяжело ранен краснофлотец строевой Астахов и легко ранены краснофлотцы строевые Найдорф и Мамонтов.

Взрывная волна была настолько велика, что плавбатарею подбрасывало и несколько человек сшибло с ног. Старшина 2-й статьи Андреев был сильно подброшен и сейчас чувствует боль в ногах.

Во время боя проявили исключительный героизм и стойкость: лейтенант Хигер, старшина 1-й статьи Бойченко, старшины 2-й статьи Камынин, Лебедев, Куликов, краснофлотцы Кузнецов, Здоровцев, Пивоваров, Воронцов, Астахов, Биркин, Кухаренко, Репешко, Иванов, Филатов, Береговой, Голиков, Оноприйчук, Тягниверенко, Осокин, Рябинка, Рютин.

Во время боя сбиты и наблюдалось нами падение двух Ю-87. Одного — в Казачьей бухте и другого — в море, в одной миле на зюйд от Херсонесского аэродрома.

Два Ю-87 подбиты и сели на аэродроме Качи.

В 14.12 отражали налет 3 Ю-88, пикировавших на плавбатарею и сбросивших огромное количество мелких бомб, которые рвались в воде и на берегу.

В 17.07 на плавбатарею пикировали 2 Ме-109, сбросившие 4 бомбы в воду в 150–200 метрах от плавбатареи.

С 18.20 до 18.50 батарея противника произвела обстрел плавбатареи.

13 снарядов разорвались у самого борта. Имеются пробоины от осколков.

Всплесками воды заливало личный состав и материальную часть.

Ночью разорвались два снаряда в 100 метрах от борта.

За этот день два раза отражали налет на аэродром и четыре раза — на батарею № 35.

Сегодня, 15 июня, в 6.50, два самолета противника Ме-109 с пикирования сбросили 4 бомбы па плавбатарею. Бомбы упали в воду. Осколком ранен в бедро краснофлотец Кушнир.

Капитан-лейтенант Мошенский. (Рапорт командиру ОВРа контр-адмиралу тов. Фадееву)

ДЕВЯТНАДЦАТОЕ ИЮНЯ…

Короткие светлые ночи и долгие жаркие дни июня как бы слились воедино…

Плавбатарейцы забыли, когда последний раз отдыхали в кубриках и каютах. Недолгий сон их был скорее вязкой, тяжелой полудремой: внешне вроде бы и спит человек, скорчившись на палубе возле орудия или прислонившись к плечу товарища, а на деле в любое мгновение готов вскочить и начать исполнять положенную ему по боевому расписанию работу.

Мошенский очень изменился за эти дни: осунулся, потемнел лицом. Красные от бессонницы глаза его лихорадочно, как у тяжелобольного, блестели из-под козырька новенькой командирской фуражки.

Под вечер девятнадцатого июня, в короткую паузу между воздушными налетами, он оставил на мостике лейтенанта Хигера и поспешил в каюту привести себя в порядок.

Мошенский побрился. Хотел было подшить к кителю свежий подворотничок, но заколебался. С минуту задумчиво смотрел на стопку почтовых открыток, на которых для экономии времени он еще накануне написал адрес жены… Было нечетное число, а он взял себе за правило писать Вере через день. За минувшие сутки не удалось выкроить и десяти минут… Как-то сложится сегодняшний день? Безусловно одно: свободного времени не будет.

Мошенский, при всей аккуратности и педантичности, мог простить себе отсрочку с подшитием подворотничка, но не написать письма, которого Вера ждет, не мог. Письма к жене стали для него своего рода внутренней потребностью и откровением, невольным средством собраться, сосредоточиться. Он жил ими до войны, жил и теперь… Не раз ловил себя на мысли, что, когда письмо не написано, не отправлено, работается ему хуже и вроде бы чего-то недостает. Зато отправив письмо, он мог со спокойной душой окунуться в круговерть событий и дел, мог на какое-то время забыть о личном.

Мошенский подсел к столу, обмакнул в чернильницу старенькую ученическую ручку с пером-«скелетиком». Быстрым четким почерком написал… (Разве знал, что пишет последнюю в своей жизни открытку…)

«Здравствуй, родная! Я жив и здоров. Пока все идет нормально. Жаль, что нет совершенно свободной минуты. От тебя жду писем. Привет Ане. Целую крепко. Твой Сергей».

Он поднес открытку к лицу, нетерпеливо подул на чернила… Пора было идти на верхнюю палубу. Пауза между летами затягивалась, но сигнал тревоги не должен застать командира в каюте. Он жестко требовал от всех и приучил себя всегда находиться днем на верхней палубе и отлучаться лишь в случае крайней необходимости.

Мошенский заспешил наверх.

…Закат сплавил море и небо. Мягко высвечивались стволы зенитных орудий и пулеметов, леера, неподвижные группки людей на мостике и на палубе плавбатареи. Червонным золотом горели стекла иллюминаторов, а стальные борта, уходящие в глубь воды, виделись до самого дна, до темных водорослей. Корпус плавбатареи и впрямь казался частью суши, диковинным островом.

Неподалеку от орудий растягивал мехи баяна старшина Афанасьев. Негромкий голос вел задумчивую, протяжную песню…

Комендор Воронцов поглядел в сторону поющих:

— Никак Лешка Рютин выводить…

— Хорошо поет… — согласился Здоровцев. Песня располагала к мечтам, к раздумью, и Семен Здоровцев, глядя на воду, вздохнул:

— Бачишь, Леша, кефаль гуляет…

— Вижу, — ответил Воронцов, и глаза его азартно засветились: — Порыбалить бы, Трофимыч! После ужина подойду к командиру. Помню, говорил: собьете самолет — разрешу рыбалить. А мы только надысь «юнкерса» сшибли, а значит, полагается командиру свое слово выполнять. Рыбалка должна быть хорошей.

— С крючка-то? Ты бы, Леш, хоть разок с сетями в море сходил! Окончится война, приезжай ко мне. Такую рыбалку увидишь, что назад уезжать не захочешь…

Низко над водой носились чайки. Их жалобный, тревожащий душу крик еще острее напоминал Здоровцеву счастливые довоенные времена, когда был он со своей бригадой в море, ставил сети, ловил рыбу для совхоза, слыл удачливым, ходил в передовых. Шутили, что слово заветное знает, потому, дескать, и рыбка к нему в сети сама идет.

Воронцов мечтательно отозвался:

— Приехать в гости — я с удовольствием. Я, знаешь, всегда хотел незнакомые края поглядеть, да не успел вот… И ты ко мне приезжай, Трофимыч. Рыбалка у нас особенная. И народ смоленский особенный. У нас мужики… Ну как бы тебе сказать какие…

— Да как ты небось — какие ж еще! — засмеялся Здоровцев.

— Ну да, как я. Это, конечно, — серьезно согласился Воронцов. Какая-то мысль не давала ему покоя, и он упорно думал, сводя к переносью темные брови. — Мужики у нас на ногу легкие. Нет, не то. Веселые! Тоже не то… Фу-ты! Ну, заводные такие, понимаешь?

Здоровцев слушал не перебивая.

— Вот, к примеру, семейный мужик. Изба, баба, дети, хозяйство. Работает в колхозе от зари до зари. Серьезный по обличию своему человек. А случись пойти с ним рыбалить или гулять в одной избе, ну прямо изменяется человек. Веселый. Легкий. Ну как пацан становится. Вспомнил! У нас каждый мужик на отдыхе — резвый, что пацан. И тогда над ним могут бабы верх держать, когда он выпивши маленько. У нас мужик всему хозяин и в избе своей командир. На Украине, слыхал, по-другому…

— По-другому, — согласился Здоровцев. — Там жинка фигура первая, но это иногда и неплохо, Леша…

Здоровцев неожиданно умолк. Лицо стало добрым и грустным. Он точно вслушивался в себя, вспоминал что-то очень близкое сердцу…

Старшина 1-й статьи Михаил Бойченко находился на мостике, когда Кийко доложил с палубы о том, что ужин готов.

— Добро! — ответил Бойченко. Было около восьми часов вечера. Теперь Бойченко, как дежурный по плавбатарее, должен идти к командиру спросить разрешения команде ужинать.

— Что в воздухе? — окликнул на всякий случай своих сигнальщиков. Те тотчас же отозвались:

— Воздух чист!

Но едва Бойченко подошел к двери боевой рубки — командир находился в рубке, — как с палубы раздался громкий голос старшины Лебедева:

— Самолеты противника с кормы! На нас!

Старшина Лебедев не зря славился орлиным зрением: он и на этот раз вовремя заметил заходящие в атаку «юнкерсы». Не дожидаясь команды, орудие Лебедева открыло огонь. Его поддержал кормовой автомат Ивана Филатова и пулемет старшины Василия Андреева.

Еще гудела сирена, но уже все орудия и пулеметы плавбатареи вели огонь по атакующим самолетам. (Расчеты находились на палубе, и поэтому им потребовались какие-то секунды, чтобы открыть огонь.)

Головной «юнкерс» не выдержал — отвалил в сторону. За ним второй… То был какой-то необычный, странный налет… «Юнкерсы» шли со стороны 35-й батареи. Встречаемые огнем, один за другим сворачивали с боевого курса и как бы обтекали «Квадрат» с обоих бортов. Похоже, старались отвлечь внимание, «растянуть» огонь. Однако для повторной атаки ушедшие машины уже не возвращались и бомб на бухту и плавбатарею больше не сбрасывали…

Это было тотчас замечено, и Мошенский приказал сосредоточить огонь только по атакующим «юнкерсам».

Остались последние два «юнкерса». Один отвернул, а другой, круто снижаясь, продолжал мчаться на плавбатарею. Мошенский почувствовал что-то необычное в поведении фашистского летчика, приказал поставить заградительную завесу. Но фашистский летчик, снижаясь, вошел в зону сплошных разрывов…

Находившийся на палубе радист Иван Спицын много лет спустя вспоминал: «В этом последнем «юнкерсе» сидел, очевидно, какой-то немецкий ас. Он любой ценой решил прорваться к плавбатарее. Зенитчики наши вели такой плотный огонь, что сквозь него не могло прорваться ничто живое. Давно я не видел такой плотности огня. «Юнкерс» зашатался, почувствовал себя валко как-то… За «юнкерсом» потянулся дым. Я думал, он свалится, но он выровнялся и продолжал мчаться на нас. Я кинулся к боевой рубке, чтобы крикнуть командиру, что этот немец, кажется, возьмет нас на таран…»

Дверь боевой рубки была открыта, и стоявший возле нас доктор Язвинский тоже видел, как стремительно снижался дымящийся «юнкерс».

За свою атаку он поплатился, но, будучи подбитым, все же успел сбросить бомбы, которые с возрастающей скоростью устремились на батарею, и никто, ничто уже не могло прервать их падение.

Старшина Василий Андреев — человек, ранее не знавший страха, — вдруг отпрянул от пулемета и стал пятиться спиной к боевой рубке… Руки его со сжатыми перед собой кулаками все еще словно держали рукояти пулемета, продолжали вести огонь…

За сотни проведенных боев глаз у зенитчиков был наметан. Сердца у людей болезненно сжались. Рассказывают, что Мошенский негромко сказал находившемуся рядом с ним в боевой рубке Середе всего одно слово: «Наши…»

Встал, вздыбился всплеск-взрыв. Затем второй, уже метрах в тридцати от кормы…

— Андреев, ложись! — крикнул пулеметчику Язвинский.

Но тот не слышал. Продолжал, сжав кулаки, пятиться и «стрелять» по падающим бомбам. До конца. До того самого страшного мига, когда третья бомба попала в левый борт плавбатареи, а четвертая разорвалась в нескольких метрах, в воде, рядом с баком. Дважды блеснуло пламя. Сотни раскаленных зазубренных осколков пронзили все живое вокруг…

С палубы плавбатареи были буквально сметены расчеты второго и четвертого 76-миллиметровых орудий старшин Алексея Лебедева и Николая Алексеева. Погибли зенитчики: Семен Здоровцев, Алексей Воронцов, Александр Кузнецов, Николай Пивоваров, Иван Иванов, Леонид Осокин, Алексей Иванов, Степан Рябинка, Израиль Вейде, Константин Ферапонтов…

Погиб пулеметчик старшина 2-й статьи Василии Андреев.

Погиб дальномерщик Владимир Гуммель. Без признаков жизни лежали на палубе краснофлотцы Капитон Сихарулидзе, Борис Кротов, Борис Полищук, Николай Герусов…

Уцелевшие плавбатарейцы не сразу поняли, что произошло, кто жив, а кто мертв. Дым застилал палубу. Слышно было, как длинными очередями строчил носовой пулемет Павла Головатюка и Устима Оноприйчука. Если они, обычно выдержанные бойцы, не берегли, не экономили патроны, значит, было отчего.

Когда стихла стрельба, моряки услышали стоны и крики разметанных взрывом товарищей. Из оцепенения их вывел чей-то резкий голос:

— Пожар в кормовом артпогребе! Воду! Дайте воду!

Этот призыв поднял с палубы электриков Николая Кожевникова и Михаила Ревина, моториста Петра Шилова. Без слов поняли друг друга. Бежать было недалеко, вскоре готовая на случай пожара помпа буквально с одного касания моториста Шилова завелась, заработала. Туго напрягся, наполнился водой шедший на верхнюю палубу брезентовый шланг. Однако тут же выяснилось — старания моряков были напрасными: прикрепленные к леерным стойкам брезентовые шланги оказались посеченными осколками и до кормы вода не доходила…

— Воду дайте! — кричали с кормы.

Затем чей-то голос, похоже, лейтенанта Хигера, скомандовал:

— Все, кто может, — на корму, тушить пожар!

Кожевников, Ревин и Шилов бросились к кормовому артпогребу, где хранился запас оставшихся еще с осени 1941 года «ныряющих» снарядов к 130-миллиметровым орудиям. Чрезвычайно чувствительные к ударам и температуре, снаряды находились неподалеку от командирской каюты, в которой бушевал пожар.

Задыхаясь в дыму и огне, уже боролись с пожаром старшины и краснофлотцы Головатюк, Румянцев, Платонов, Камынин, Филатов, Донец…

От пожарных рукавов передавали друг другу воду. В ход шли любые емкости, вплоть до камбузных бачков, которые принес кок Кийко, работавший тут же, в цепочке моряков.

Самые отчаянные находились внутри помещений — выплескивали воду на соседствующую с пожаром переборку, вытаскивали на верхнюю палубу «ныряющие» снаряды.

Раненый лейтенант Хигер и сигнальщик Бойченко находились на мостике.

— Бойченко! Что с командиром? Где комиссар и доктор? Узнайте!

Бойченко кубарем скатился с мостика. Необычный вид точно приплюснутой с одной стороны, искореженной боевой рубки, проломленной палубы, из трехметровой дыры которой выбивались клубы жирного черного дыма, а главное, вид растерзанных, разметанных взрывом тел, взывающие о помощи раненые, — все это заставило неробкого старшину на миг оцепенеть…

Мошенский лежал на палубе возле дверей рубки. Бойченко склонился над ним, осторожно тронул за плечо:

— Товарищ командир!

Подбежал лейтенант Даньшин:

— Что с командиром? Товарищ командир! Сергей Яковлевич!

Мошенский не подавал признаков жизни. Неподалеку стонал комиссар Середа, и кто-то уже помогал ему. На комингс рубки выполз тяжелораненый радист Иван Спицын…

— Доктор! Где доктор? — громко позвал Даньшин.

А Бойченко уже спешил на мостик. Доложить о только что увиденном…

Даньшин подбежал к тушившим пожар морякам, схватил двоих попавшихся, в одном из которых узнал старшину Павла Головатюка. Скомандовал:

— За мной! Быстро!

Вместе с матросами Даньшин перенес Мошенского на бак, к лазарету. Доктор, по слухам, находился там. Головатюк спустился в лазарет и увидел Язвинского, делавшего кому-то перевязку.

Язвинский передал бинт матросу — пусть тот докончит перевязку, — заспешил наверх. Перед его глазами все еще стояли вспененные столбы-разрывы, пятящийся по палубе пулеметчик Андреев, он слышал свой и не свой крик: «Андреев, ложись!» Больше ничего не помнилось… «Как попал сюда, в лазарет? Сам пришел или кто-то помог?» Перед разрывом бомбы в рубке находились Мошенский, Середа, радисты и он, Язвинский…

«Выходит, их все же задело, а меня только контузило, оглушило…»

Теперь Мошенский лежал на спине, раскинув руки. Глаза его не мигая смотрели в тихое вечернее небо. Язвинский поспешно сделал все, что положено в подобных случаях, чтобы убедиться, в глубоком обмороке человек или… Расстегнул китель, чтобы прослушать сердце. На левой стороне груди сквозь тельняшку проступало, расплывалось алое пятно…

…Хигер временно взял на себя командование батареей. Носовые и кормовой автоматы находились в исправности, но еще нельзя было точно определить, сколько осталось в живых из личного состава, и от того, что происходило вокруг, от сознания того, что командир плавбатареи убит, а комиссар тяжело ранен, потери казались огромными.

Они и на самом деле были страшными…

Придерживая рукой тощую зеленую сумку с намалеванным на ней белым кругом и красным крестом, Язвинский перебегал от одного тяжелораненого к другому. Достали отрывочные фразы: «Расчет Леши Лебедева весь наповал…», «Афанасьев умирает…», «Бесчастному ногу оторвало…». Легкораненые помогали друг другу делать перевязки. Уцелевшие перевязывали тяжелораненых. Язвинский едва успевал давать советы и указания.

— Парамонов! Где Парамонов?

Кто-то искал санитара Парамонова, но его нигде не было. «Очевидно, погиб», — подумал о своем единственном помощнике Язвинский.

Огонь возле кормового артпогреба был уже потушен, люк закрыт. И теперь, в дыму командирского коридора, кашляли, надрывались, выплескивали воду и выскакивали на свет божий с пустыми ведрами и бачками комендоры, мотористы, электрики.

Возле люка артпогреба лежал с перебитыми ногами радист Дмитрий Сергеев. Еще несколько минут назад он боролся за жизнь плавбатареи — бился как мог с огнем, отталкивал к борту снаряды, а когда понял, что артпогреб не взорвется и опасность кораблю не угрожает, потерял контроль над своим искалеченным телом, забылся…

К плавбатарее подошли два катера-охотника. С них ударили тугие струи воды. Появилась возможность заняться эвакуацией раненых. Их стали переправлять с правого борта. Там не было огня, но не было и сходни… Кто мог, слезал вниз по скоб-трапу, тяжелораненых опускали в одеялах, за углы которых были привязаны веревки.

Очередь дошла до комендора Бесчастного. Несмотря на перебитую ногу, он находился в сознании. Сказал на прощание «майнавшим» его помалу товарищам:

— Извиняйте, братцы… Оттанцевался матрос Тимофей Бесчастный…

От слов его замутнились слезами глаза доселе державшихся матросов. Не было на плавбатарее лучшего танцора, чем Тимофей Бесчастный. А какой комендор был!

Подходили другие катера и шлюпки, но им с плавбатареи убитых не передавали. Уже на катере умер старшина 2-й статьи Николай Афанасьев… С бездыханным телом командира Сергея Яковлевича Мошенского на руках медленно, очень медленно спускался по трапу батарейный богатырь Иван Филатов, сам в разодранном на спине тельнике и в разорванных до колеи брюках клеш…

Филатов не хотел верить, что Мошенский убит. Там, в госпитале, надеялся он, врачи что-нибудь сделают…

Филатов бережно опустил тело командира на дно рейсового катера. Багровый свет заката, еще мгновение назад освещавший осунувшееся спокойное лицо командира, теперь остался выше, на внутреннем борту катера, и Мошенский лежал в вечерней тени, точно разом отделенный ею от всего земного — от умолкших, переставших стонать раненых, от багряной полосы заката. Филатов наклонился, последний раз взглянул в лицо Мошенскому и медленно, может, даже еще медленнее, чем только что, полез обратно наверх…

Язвинский пробовал было оставить Филатова на катере — тот был ранен в плечо, — но Иван точно не слышал слов военфельдшера. Моряк считал свою рану ничем в сравнении с тем горем, в которое его повергла гибель командира.

На одном из последних катеров прибыл на плавбатарею финансист — старшина Думичев. Сказал стоявшим неподалеку людям:

— Ребята… А я вам денежное довольствие привез…

Побледнел. Пошла кругом голова. Выронил на мокрую, розовую от крови палубу, тощую холщовую сумку, из которой выкатились никому теперь не нужные деньги…

Старшим на плавбатарее стал лейтенант Николай Даньшин: раненый лейтенант Хигер убыл на берег.

Даньшину и оставшимся в живых плавбатарейцам надо было похоронить погибших товарищей. В темноте, при лучах фонариков и переносных ламп, сносили убитых. Убирали, окатывали водою палубу…

Даньшину не хватало помощника. Он подозвал к себе Виктора Донца:

— Донец, будешь моим помощником. Вот наган комиссара. Пусть у тебя будет.

Донец надел пояс с тяжелой кобурой и с этой минуты стал выполнять самые трудные приказания и поручения лейтенанта. А самым трудным была уборка палубы после страшного боя. Хоронить погибших надлежало по морскому обычаю — в море.

Пришел катер. На него передали по трапу убитых. Застрекотал мотор. Долго слышали плавбатарейцы его стихающий в ночи стук. Обнажив голову, смотрели в сторону открытого моря…

К утру в боевой готовности находились два пулемета ДШК — носовой и кормовой, одна автоматическая носовая 37-миллиметровая пушка с боезапасом всего… на несколько секунд стрельбы.

Долго искали запасной флаг. Тот же, что развевался на мачте, был сильно посечен осколками. Запасной флаг так и не нашли. Где он хранится, знали кладовщики Борис Полищук и Борис Кротов. Но оба они, исполнявшие во время боя обязанности подносчиков боеприпасов, были убиты…

ГЛАВНАЯ ЗАПОВЕДЬ

Корабли Военно-Морского Флота Союза ССР ни при каких обстоятельствах не спускают своего флага перед противником, предпочитая гибель сдаче врагам.

Из Корабельного устава

В сумерках катер с тяжелоранеными плавбатарейцами прибыл в бухту Камышовую, где был полевой военный госпиталь.

Катер ошвартовался возле легкого деревянного причала. Язвинский первым сошел на берег.

— Будем сносить людей, доктор? — спросили с катера.

Язвинский ответил не сразу. Он пребывал в растерянности, в оцепенении. До госпиталя было метров пятьсот, а транспорта на берегу никакого… Ведь просил же позвонить в штаб ОВРа, чтобы прислали машину… Но машина почему-то не прибыла. Раненых надо сносить на берег, катер отпускать… Язвинский, точно это могло помочь ему избавиться от постоянного гула в голове, стиснул лицо ладонями.

— Доктор! Переносим раненых! — снова прокричали с катера.

— Переносите!

Возле находившегося рядом с пирсом барака расстелили брезент и на него стали сносить и укладывать раненых. Язвинский делал им обезболивающие уколы, накладывал жгуты, подбинтовывал кровоточащие раны… Здесь были самые тяжелые. Те, у кого оторвало руку или ногу, кого ранило в грудь, в живот…

Язвинский склонился над Алексеем Рютиным, который находился в сознании и даже пытался приподнять голову, осмотреться. Сквозь толстую марлевую повязку, охватившую живот Рютина, проступило большое алое пятно…

— Сильно жжет, Алексей?

— Терпимо…

— Потерпи. Сейчас передам тебя в госпиталь. Машина придет…

— Спасибо, доктор. Других ребят посмотрите. Тиму Бесчастного… Как он? Тимофей! Бесчастный!

Моряк не отзывался. Может, без памяти находился, может, еще с катера не принесли.

Язвинский обходил раненых. Память фиксировала каждого…

Вот Абрамов Василий, старшина 2-й статьи. С баковых автоматических пушек. Без сознания. Ранение в живот…

Брусникин Михаил, краснофлотец, пулеметчик. Ранение в грудь. Состояние тяжелое…

Спицын Иван, старший краснофлотец, радист. Перелом левого бедра. В сознании…

Сергеев Дмитрий, старший краснофлотец, радист. Ранение в бедро и в ногу. Бредит…

С катера позвали:

— Доктор! Подойдите на минутку!

Язвинский заспешил на зов, навстречу бежал запыхавшийся Камынин:

— Скорее, доктор! Умирают ребята…

Язвинский взбежал по сходне, склонился над двумя лежавшими ранеными. Осмотрел, выслушал. Сделал уколы камфары. Этих двоих моряков он спасти уже не мог… Скончались Борис Куликов — дальномерщик, старшина 2-й статьи — и Капитон Сихарулидзе — краснофлотец, зенитчик с кормового автомата плавбатареи…

Язвинский ничего не записывал. Все запоминал. Намертво. Навсегда. Разве забудешь тех, с кем делил столько месяцев боевой службы…

— Отвезите их на плавбатарею… — сказал он катерникам. Не приказывал — просил. Катерники заупрямились. Им вроде бы больше незачем идти к плавбатарее. Братскую помощь оказали, выручили. — Отвезите, ребята. …Мне надо успеть определить в госпиталь тех, кто еще жив.

Ждать Язвинскому было некогда. Уходя, слышал, как моряки заспорили между собой: «Душа не выдерживает…», «Все равно перевозить на берег будут»…

Подслеповато мигая фарами, подъехала машина-полуторка…

Возле госпиталя, при красноватом свете луны, Язвинский увидел сотни лежащих на земле людей. Доставленные с передовых позиций — многие тяжело раненные, беспомощные, — они ожидали своей очереди. Надо было становиться в край очереди, но где этот край? Раненые размещались вокруг госпиталя плотным живым, колышущимся, стонущим, говорящим кольцом. Пристраивать своих тяжелых где-то возле края этого кольца Язвинский не стал. Всеми правдами и неправдами пробился он к врачу, распределявшему тяжелораненых в операционные блоки, упросил его принять хотя бы десять самых тяжелых. Остальных разместил возле госпиталя, ждать своей очереди. Возле них временно остались матрос Циленко и старшина Камынин.

К утру, обессиленный и опустошенный, Язвинский добрался до Стрелецкой бухты. Нашел флагманского военврача Гелекву, доложил о раненых и умерших.

— Составь подробный список! — приказал было Гелеква, но, увидев, что Язвинский едва держится на ногах от усталости, изменил свое решение — направил отдыхать.

Несколько часов сна в кубрике какого-то берегового подразделения пролетели, как миг. Дежурный мичман, как и условились, разбудил Язвинского в назначенное время. Язвинский чувствовал себя лучше, но голова по-прежнему гудела. Сел, обулся. Вдруг услышал чей-то очень знакомый голос. Не сразу поверил. Парамонов! Его помощник, санитар Парамонов, живой, с кем-то спокойно, дружески беседовал. А Язвинский его уже похоронил. Даже мысленно подумал, что придется, как выдастся время, написать в Сибирь, где жили родные Парамонова, скорбное письмо о гибели в бою их сына…

— Парамонов!

Матрос вздрогнул, как от удара током. Оглянулся. На лице его промелькнули, сменяя одно другое, выражения испуга, удивления, наигранной радости.

— Борис Казимирович! Вы живы? — Подошел, схватил за руки, затряс. Спросил: — Вы тоже… здесь?

И ни слова о батарее, о ребятах, о раненых товарищах.

— Нет, я не «здесь». Я на батарее. Сейчас опять туда… А вы, Парамонов, почему здесь оказались? Почему ушли?

Парамонов понурил голову:

— Испужался я, Борис Казимирович…

— Как то есть испугался? Да ведь вы…

Язвинский не находил нужных слов. Парамонов сбивчиво рассказал, что сразу после боя, как только подошли катера, он с несколькими ранеными съехал на берег.

— Я ведь не просто уехал… Я их сопровождал… Комиссар наш тяжелораненый. Лещев тоже тяжелый, в левый бок его… Вам старшина Самохвалов может подтвердить, и лейтенант Хигер. Я их на берегу видел. Тоже пораненные…

— Не надо мне ничьих подтверждений, Парамонов. Кто разрешил вам убыть с батареи?

— Я же сказал вам, товарищ лейтенант, что с тяжелоранеными я… Для сопровождения…

Язвинский, выдержанный, спокойный от природы человек, почувствовал приступ злости.

— Вы же… Вы только что сказали, что испугались, струсили… Потому и ушли с батареи!

— Это я вначале только… А кто не испужается, когда там такое… А потом я вернулся, я ничего… Сопровождал наших…

Находившиеся в кубрике матросы с удивлением слушали этот разговор. Бывший санитар плавбатареи, судя по всему, успел оправиться от первых минут неожиданной встречи и теперь с отчаянностью утопающего цеплялся, как за соломинку, за один-единственный довод: «сопровождал тяжелораненых».

Затем, переходя в наступление, воскликнул:

— А кому приказывать было?! Кому?! Командиры все убитые или пораненные!

Язвинский хотел было тоже крикнуть ему в лицо, что он, и только он, военфельдшер плавбатареи, самый главный командир для санитара Парамонова, что лишь после его, Язвинского, приказания мог санитар покинуть борт плавбатареи, но минутная злость сменилась бессильной яростью, пропало желание говорить, спрашивать. Парамонов как санитар, как помощник его больше не интересовал. Язвинский вышел из кубрика. Мельком вспомнил, что в ОВРе был у Парамонова какой-то врач, земляк. Еще в октябре, во время штормов, хотели забрать Парамонова на берег, да возможности такой не было. Тогда, в море, их качало, мотало на мертвых якорях…

Лучше бы тогда забрали. Все равно помощник из Парамонова был неважный. Укачивался он. Ложился в лазарете на носилки и мог лежать, страдая от качки, сутки, двое, трое… Пока не кончится, не утихнет шторм.

…Флагманский врач Гелеква заметил, что теперь у Язвинского совсем другой вид, «похож на человека». Язвинский попросил ручку и чистой бумаги, засел за отчет…

— Батарею твою, Борис Казимирович, сегодня опять бомбили… Пожар на ней.

Язвинский вскочил, сказал, что сейчас же едет на «Квадрат». Возможно, там нужна медицинская помощь.

— Не горячись. Напиши рапорт, а я пока узнаю у дежурного по ОВРу, как у них дела.

Буквы торопились и прыгали. Всего раненых было около тридцати человек. Двое скончались… Основных тяжелых он помнил. Но не знал, где находились остальные раненые. Если верить Парамонову, то на берегу. Но возможно, лейтенант Хигер возвратился на батарею. Он был ранен в руку, после гибели Мошенского какое-то время командовал людьми и батареей.

Гелеква узнал у дежурного по ОВРу, что в восемь часов утра плавбатарея снова отбивала атаки «юнкерсов». На нее были сброшены бомбы, которые вызвали новый пожар.

— Людей на палубе не видно. Из Карантинной к ним выходит катер с фельдшером. Через час выйдет и наш катер. Номер обещали сообщить. Постой, постой, Борис Казимирович… — Гелеква замер на полуслове. Подошел к Язвинскому. Пригляделся, точно не веря себе. — Ты что… всегда такой был? — указал пальцем куда-то поверх головы.

— Какой такой? — не понял Язвинский.

— Седой. Мне кажется, что раньше ты…

«О чем он говорит? Обо мне, что я седой?.. Может, измазался чем…» Язвинский подошел к небольшому зеркалу, висевшему возле дверей.

На него смотрел молодой старик. Лицо прежнее, а волосы… Куда девался их русый цвет?

Стало не по себе. Провел рукой по волосам. Нет, не измазался, не обелился. Негде. Выходит, за одну ночь стал абсолютно седым…

Катер подходил к трапу плавбатареи. Язвинский с содроганием, при свете дня, увидел закопченный, изуродованный взрывом борт…

Батарея вначале показалась безлюдной, хотя стволы пушек были подняты для стрельбы по самолетам. Но затем Язвинский заметил вверху, возле трапа, Виктора Донца. Окликнул его, спросил, как дела.

— Все целы, — ответил Донец.

Уже поднявшись на палубу, Язвинский заметил дежуривших возле бакового пулемета Оноприйчука и Головатюка и возле дальномера Бочкова и лейтенанта Даньшина.

Даньшин заспешил навстречу. Прошедшая ночь изменила и его: он осунулся, лицо приобрело болезненно-серый цвет, часто поводил головою, чего раньше за ним не замечалось. Озабоченно спросил:

— Как наши?

— В госпитале. Тяжелых сдал в операционный блок… Остальные ждут. Камынина и ребят оставил с ними. Еще не вернулись? Значит, скоро вернутся…

— А командира… его куда, где похоронили?

— На моем катере его не было. Не знаю. Он был на том, где комиссар и еще несколько наших. Я их не видел. Там, знаешь, тысячи раненых… А наши… погибшие где? — Язвинский кивнул на палубу — она еще виделась ему иной… (Сейчас палуба была вымыта и не было на ней следов вчерашней трагедии.)

Даньшин ответил, что погибших похоронили ночью в море…

Помолчали. В небе стороной шли «юнкерсы». Сигнальчики с мостика — их только теперь заметил Язвинский — доложили лейтенанту Даньшину о самолетах. Затем с бака прокричал дальномерщик Михаил Бочков, указывая рукой направление атаки:

— Командир! Два «месса» на нас!

Даньшин кинулся к дальномеру, на свое привычное место. На ходу что-то крикнул пулеметчикам — те уже развернули ДШК в сторону приближавшихся «мессершмиттов». Язвинский оглянулся. По привычке хотел было кинуться на ют, к кормовому 37-миллиметровому автомату, — там на ящиках запасного артимущества во время отражения воздушных атак он обычно сидел, но теперь как-то разом, неожиданно увидел, охватил взглядом непривычно пустую палубу, сиротливые без людей орудия. Резануло слух слово «командир». Прежде это всегда связывалось с капитан-лейтенантом Мошенским. Только с ним. Теперь его нет, а над палубой прозвучало: «Командир! Два «месса» на нас!»

В бою кто-то всегда должен быть командиром. Погибнет один командир — вместо него назначается другой. И даже если в живых останутся двое, один из них все равно командир!

Пулемет Головатюка и Оноприйчука стал бить по заходившим на батарею самолетам. Очереди его были похожи на уколы, экономные, злые.

Горстка людей — лейтенант Даньшин, два пулеметчика, дальномерщик, сигнальщики — отражала атаку «мессеров». И, видно, опасными для фашистов были очереди опытных пулеметчиков, если крайний слева «мессер», взяв круто в сторону, поднырнул под второго, мчавшегося с ним рядом.

Выстрелов пулемета не было слышно. Все заглушил, придавил к броне, к морю рев летевших на бреющем «мессеров». Язвинский заметил, как мигали в носовой части правого «мессера» огоньки выстрелов, но очереди эти прошли, к счастью, мимо…

Самолеты ушли. Сигнальщики были начеку — не проглядеть бы второй заход или хитрость какую… В одном из сигнальщиков Язвинский узнал старшину 1-й статьи Бойченко. Радостно подумал: «Жив Миша. В таком аду уцелел…»

— Товаришу командир! Немаэ бильше патронив…

Понуро шел от бесполезного теперь пулемета старшина Павел Головатюк.

— «Мессеры» заходят с кормы! — прокричали с мостика.

Даньшин резко оглянулся, скомандовал глухо, непривычно:

— Вниз! Всем вниз!

Головатюк и Оноприйчук заспешили к люку. Бросился в укрытие Михаил Бочков…

Язвинский инстинктивно прижался спиной к стене рубки, а Даньшин, волевой Даньшин, только что приказавший всем укрыться, стоял на палубе во весь рост и в бессильной ярости грозил кулаком приближавшимся самолетам.

— Товарищ лейтенант! Товарищ… — Из люка, что вел в кубрик, рывком выскочил Виктор Донец, бросился к лейтенанту… Думалось, что сейчас он оттолкнет, силой уведет Даньшина с палубы, но он встал с ним рядом, худой, высокий, и как бы заслонил собою лейтенанта от мчавшегося на батарею «мессершмитта». Выхватил из кобуры наган и, почти не целясь, стал стрелять по самолету.

Свирепый рев авиамотора обрушился на людей. Что-то защелкало, завизжало, замелькало над палубой в самых разных направлениях…

«Мессершмитт» промахнулся. Почему-то казалось, что он повторит налет, но ни он, ни другой, летевший в стороне, атак больше не предприняли. Подошли бледные Даньшин и Донец.

— Все! — негромко сказал Даньшин.

— Что «все»? — спросил Язвинский, лишь бы не молчать.

Даньшин взглянул на него печальными, потухшими, точно пепел костра, глазами и раздельно повторил:

— Все, Боря. Отвоевалась плавбатарея. Пойдем вниз.

— Товарищ лейтенант! Флаг!.. — тревожно вскрикнул кто-то из стоявших неподалеку матросов.

Даньшин взглянул в сторону бака. Где же флаг?! Его не было. Очевидно, перебило пулями.

— Донец! Бойченко! — Голос лейтенанта зазвенел, и Язвинский удивился столь разительной перемене: только что отрешенность и боль — теперь твердость и ярость. — Как угодно, но флаг до места!

Донец словно ждал этого приказания. Отозвался:

— Есть, флаг до места! — выхватил взглядом стоявшего в проеме рубочных дверей старшину Бойченко, крикнул, увлекая за собой: — Пошли, старшина! — заспешил к мачте.

Из-за покореженного бортового ограждения поднялись на палубу старшина 2-й статьи Камынин и матрос Циленко. С них ручьями стекала вода — видно, добрались вплавь… Камынин подошел к военфельдшеру Язвинскому, доложил, что он и Циленко прибыли.

— Кого еще удалось передать в операционную? — спросил Язвинский.

— Всех, кого врачи сочли тяжелыми. Бесчастного снарядом убило…

— Как убило?

— Так и убило, Борис Казимирович… Ничего от Тимофея не осталось. Был человек — и нету…

— Что поделаешь… Спускайтесь вниз. Там, в «гроте», все наши.

— Есть! Только в кубрик заглянем, переоденемся.

…Под защитой нескольких этажей палубной брони, возле самой воды, собрались почти все оставшиеся в живых плавбатарейцы. Завидя Камынина и Циленко, оживились. Послышались вопросы:

— Что нового на берегу, какая обстановка на сухопутных позициях? Как наши раненые?

Камынин ответил, что на сухопутном фронте по-прежнему трудно… Давит гад, лезет. Бомбит по-страшному. Снарядов не жалеет. Народу пораненного очень много. Госпиталь забит. Тимофея Тимофеевича Бесчастного снарядом убило…

Выслушали молча. Мысленно вспомнили Тимофея Бесчастного: удалой был комендор, с нескольких снарядов немца сшибал, славный товарищ, плясун, каких не сыщешь… А душевная сила какая! Был тяжело ранен, а ведь в полном сознании находился, со всеми попрощался. Наверняка бы поправился, да надо же, нашелся у гадов для него еще один, роковой, снаряд. О подробностях гибели никто не спрашивал…

А в памяти Камынина навсегда останется та страшная ночь. Когда-нибудь он еще расскажет о ней… Если суждено будет…

А было так… Машина-полуторка привезла тяжело раненных плавбатарейцев в полевой госпиталь Камышовой бухты ночью. В число десяти принятых вне очереди тяжело раненных плавбатарейцев Бесчастный не попал. Обещали принять позже. Чтобы о нем и о других оставшихся плавбатарейцах в запарке не забыли врачи, Язвинский и оставил Циленко с Камыниным, помогавших ему эвакуировать раненых.

А что они могли сделать, чем помочь? Кто в полевом госпитале, переполненном, доведенном до высшей степени человеческого страдания, мог внять их просьбам? И что они могли, кроме просьб? Вокруг лежали сотни раненых, и в темноте было не понять, не разглядеть, кто жив, а кто уже умер. Да и какое право имел он, Камынин, заботиться о спасении своих товарищей, когда все, находившиеся на этом поле, были в не менее тяжелом состоянии? Из госпитального блока, сквозь строй толпившихся возле дверей легкораненых, протиснулись санитары и тут же, на земле, неподалеку от входа, стали отбирать особо нуждавшихся в немедленной помощи. Взяли кого-то и из плавбатарейцев…

Камынин вдруг понял — нельзя терять ни минуты. «Коля, бери!» Циленко догадался. Подняли с земли раненого, понесли следом за санитарами. Когда того раненого брали, зашевелился, застонал, потревоженный резким движением, Бесчастный. Камынин точно помнит — Бесчастный. Его голос. Может, очнулся, может, в бреду, и он, Камынин, обернувшись на ходу, крикнул: «Держись, Тимоша! Сейчас за тобой придем!»

Возле самых дверей Камынина и Циленко настиг упругий воздушный удар — звук разорвавшегося метрах в ста снаряда. Краем глаза, всего на миг, Камынин видел яркую вспышку разрыва — валкие фигурки людей, вскинутые навстречу взрыву руки, взлетевшие черные клочья… И сразу наступила еще более густая чернота ночи, наполненная невыносимыми криками…

Минутой позже поблизости с госпитальным блоком еще один разрыв. В окна, давно лишенные стекол, дохнуло жаром и удушливым смрадом взрывных газов. Тогда-то, выйдя из госпитального блока, увидели Циленко и Камынин, сколько бед принес этот разорвавшийся снаряд… Недвижно лежали люди, а на том месте, где еще минуту назад на носилках остался Тимофей Бесчастный, была яма. На дне ее, точно волчий глаз, светилось тлеющее тряпье…

— Тимофей! Бесчастный! — позвал не своим, чужим голосом Камынин, споткнулся, упал в теплую воронку, нащупал рукой деревяшку, машинально вцепился в нее, поднял — то была рукоять от носилок. За ней потянулся обрывок брезента…

— Тимофей…

Вместе с Циленко, наклоняясь над каждым убитым, обошли воронку вокруг. Бесчастного не обнаружили…

Возвратившись на плавбатарею, Владимир Камынин рассказал все как было. И с того самого часа, с того самого дня сам он и все, кто слышал от него о Тимофее Бесчастном, будут знать, что лихой командир первого 76-миллиметрового орудия погиб от прямого попадания немецкого тяжелого снаряда.

В «гроте» гул чужих самолетов слышался глуше, но каждый знал, что самолеты шныряют в небе над «Квадратом» и в любую минуту по «старой памяти» могут разгрузиться над безмолвствующей плавбатареей… Не столько чувство опасности, сколько бездействие угнетало людей. Вся их энергия, весь опыт, боевая доблесть и удаль низводились этим бездействием к нулю…

Загудели ступени трапа. Люди с недоумением взглянули вверх. На трапе, быстро сгибаясь в коленях, появились флотские брюки клеш, зашустрили старенькие хромовые корочки. Такие знакомые хромовые ботинки… Кто-то постоянно форсил в них, кто-то свой, плавбатарейский… Кто же?

Кок Иван Кийко! Конечно, он! Спустился по трапу в «грот». Не было на нем привычного белого фартука и колпака на голове. Однако темная форменка по-прежнему ловко и плотно сидела на его атлетически крепком теле, и прежним, бодрым был его басок:

— Хлопцы! Что зажурылыса? Обед готов. Где наш лейтенант?

Действительно, чего приуныли? Пока все здесь сидели, думали невеселые думы свои, человек занимался положенным ему по флотскому штату делом — готовил обед!

Приход Кийко вывел Николая Даньшина из задумчивости.

— Здесь я, товарищ Кийко… — отозвался Даньшин, и в железном «гроте» на миг снова воцарилась тишина. Даньшин вдруг почувствовал себя неловко перед Иваном Кийко, перед всеми, кто сидел с ним рядом в «гроте»… Они, рядовые бойцы, привыкли безоговорочно исполнять его команды, искренне верить ему… Куда ведет он их теперь? Какой пример им подает? Он еще не до конца осознал столь неожиданно всколыхнувшуюся в глубине души тревогу: слишком коротко было время между вопросом Кийко и его ответом…

— Обед готов, товарищ лейтенант! Прошу «добро» на раздачу! — четко доложил Кийко.

— Разрешаю! — Даньшин встал.

Поднялись, распрямили плечи люди, затопали наверх по трапу.

— В обороне главное — харч!

— Молодец, Кийко!..

— А знаешь, я уже и забыл, когда в последний раз рубал…

Заговорили люди! Даньшин с радостным удивлением отметил это и не спешил наверх, ожидая, пока все выйдут из «грота»…

Непривычно замкнутый, не замечающий даже его, Даньшина, поднялся, прошел мимо по трапу доктор Язвинский.

В «гроте» остались только Даньшин и Донец. Тревожно взглянув вверх, на опустевший трап, точно боясь, что его могут услышать, Донец сказал:

— У меня к вам, товарищ лейтенант, дело. Вот Кийко обед сварил… Старшина Бойченко сигнальную службу наверху несет и вниз не спускается… Я так полагаю, товарищ лейтенант… К тому, значит, что раз вы дали мне комиссарский наган и просили, когда трудно, вам помогать, я хочу сказать, товарищ лейтенант…

— Да не тяни кота за хвост! — не выдержал Даньшин. — Будь, как и был, помощником. Что ты хотел сказать?

Донец — и без того худой, высокий — распрямился. Несмотря на ответственный момент, лицо его едва не расплылось в улыбке: лейтенант Даньшин на глазах у него стал прежним, привычным Даньшиным. Заранее заготовленные слова не шли, да и не годились.

— Я к тому, товарищ лейтенант, что… Правильно мы накрепко флаг приколотили. Рано нам в трюме отсиживаться, я так думаю.

— Правильно думаешь. Это все, что ты мне хотел сказать? — Даньшин достал из кармана трубку, продул ее. — Добро. А теперь пошли подкрепимся.

Сразу же после обеда лейтенант начал действовать споро и решительно. Михаил Бойченко получил в свое распоряжение двух краснофлотцев взамен выбывших из строя и тотчас же организовал дежурство на телефоне и службу наблюдения. Командиру отделения радистов Николаю Некрасову лейтенант поручил ввести в строй поврежденную взрывом радиоаппаратуру (если, конечно, возможен ремонт местными силами). Некрасов был радистом опытным. Вся надежда на него, так как из всех ранее подчиненных ему краснофлотцев в строю остался всего один — Поздникин.

У мотористов и электриков в строю находились краснофлотцы Петр Шилов, Иван Полтаев, Василий Курочкин, Иван Шарандак, старшины Николай Кожевников и Михаил Ревин.

Отделение это всегда было слаженным и крепким. Таким оно и осталось. Бесперебойно подавалась электроэнергия, были развернуты запасные пожарные шланги, все моторы и помпы подготовлены к немедленному действию.

Уцелевшим комендорам палубным — их было немного — во главе с Камыниным лейтенант поручил осмотреть всю зенитную часть, все орудия, автоматы и пулеметы. Доложить степень износа и повреждения, провести необходимый после боя регламент…

Сам лейтенант стал звонить в штаб ОВРа — начальнику штаба и оперативному дежурному…

Донец здесь же, в иссеченной осколками, покореженной боевой рубке, составлял список оставшихся в строю. Дело продвигалось медленно. Сколько раз рука Виктора Донца с зажатым в ней карандашом ставила против фамилий знакомых, родных до боли ребят безжалостное слово «убит», сколько раз памятью уходил в недавнее прошлое, явственно представляя их молодыми, здоровыми… Задумывался — и звучали их голоса, виделись лица…

Донец заставлял себя писать дальше. Отвлекал разговор по телефону, голос лейтенанта Даньшина. Говорил Даньшин спокойно. Даже, наверное, спокойнее, чем надо. Спрашивал, как там раненые, все ли живы, где находятся. Хлопотал о боеприпасах. Не нажимал, не требовал — докладывал и просил:

— Держимся. Летают, гады, над самой палубой. Одним ревом своим бескозырки сшибают… Да, боезапаса нет. Ни одного снаряда, ни одного диска… Пришлите. Два 76-миллиметровых орудия в строю. Автоматы? Тоже два. Носовой и кормовой. Доложите срочно. Что? Сколько всего людей? Донец! Сколько у нас получилось? Донец, я тебя спрашиваю!

Донец ответил: «В строю сорок семь человек!» Лейтенант тотчас сообщил эту цифру по телефону. Положил трубку.

— Ну что они, товарищ лейтенант? — спросил Донец. — Обещают подвезти боезапас?

— А! — махнул рукой Даньшин. — С боеприпасами дело табак. На берегу нет, а с подвозом очень туго. Каждый корабль прорывается с боем. Блокада…

На верхней палубе — Донец слышал — лейтенант сказал матросам совсем не то, что ему. («Самочувствие тех, что находятся в госпитале, прежнее, а кое-кому лучше. Все будут эвакуированы на Большую землю. С боезапасом трудно, но надежда есть. Надо ждать и держаться».)

— Два «мессера» с кормы на нас! — прокричал сигнальщик и тут же подал отныне полагавшуюся команду: — Всем в укрытие! Всем в укрытие!

Держаться! Теперь это было главным. И здесь, на железном острове бухты Казачьей, и в задымленном, горящем Севастополе, на его суровых бастионах.

* * *

Контр-адмирал Владимир Георгиевич Фадеев обладал завидным качеством: чем напряженнее и труднее складывалась военная обстановка, тем энергичнее, тверже и спокойнее работал он сам и заставлял работать других.

В тот день Фадеев только что возвратился от командующего СОРом вице-адмирала Октябрьского. Обстановка в целом, и особенно на сухопутных рубежах обороны, складывалась тревожная. 19–20 июня шли напряженные бои за Северную сторону. Противник еще накануне получил возможность простреливать насквозь весь город, лишив защитников Севастополя возможности пользоваться Северной и Южной бухтами…

В воздухе господствовала вражеская авиация. Только за 19 июня на боевые порядки наших войск было сброшено 1000 фугасных и 10 000 зажигательных бомб. Гитлеровцам удалось выйти к бухте Голландия…

Метр за метром, расплачиваясь тысячами жизней своих солдат и офицеров, противник оттеснял защитников Севастополя к морю, и с каждой потерянной пядью земли положение севастопольцев катастрофически ухудшалось…

Все было взаимосвязано. Неслыханное артиллерийское и авиационное давление на суше противник подкреплял, поддерживал жесточайшей блокадой моря. Командующий 11-й немецкой армией генерал фон Манштейн выпросил у фюрера специальный авиационный бомбардировочный корпус, и с того самого времени, как этот корпус полностью перебазировался в Крым, гитлеровцы взяли под круглосуточный контроль морские коммуникации, морские подступы к Севастополю…

Все труднее становилось кораблям пробиваться в осажденный город. Так, 10 июня у причала Сухарной балки погиб от ударов вражеской авиации транспорт «Абхазия», а возле стенки Павловского мыска — эсминец «Свободный»…

13 июня на подходивший к Севастополю теплоход «Грузия» набросилась буквально туча «юнкерсов». (Теплоход вез 700 бойцов и 700 тонн боезапаса.) Пытавшийся защитить «Грузию» тральщик № 27 после неравного боя с двадцатью семью «юнкерсами» был потоплен… Одна из бомб попала в теплоход, но «Грузия» все же пришла в Южную бухту, где стала разгружаться. Однако полностью завершить разгрузку ей не удалось. Тогда же, 13 июня, теплоход был снова атакован авиацией противника и потоплен…

19 июня в двадцати милях южнее мыса Феолент был потоплен шедший в Севастополь транспорт «Белосток», который вез подкрепление и боезапас.

От перевозок подкреплений и боезапаса транспортами пришлось отказаться. Для прорыва в осажденный город стали использовать только боевые надводные корабли, а также подводные лодки…

Вице-адмирал Октябрьский был очень обеспокоен создавшимся положением и потребовал, в частности, от контр-адмирала Фадеева и начальников ПВО и тыла флота взять под личную ответственность каждый прибывающий в Севастополь военный корабль, охранять всеми мерами на подходе и у мест разгрузки, сократить до минимума время нахождения кораблей в бухтах Севастополя, для чего погрузку раненых производить одновременно с разгрузкой корабля…

Фадеев собрал накоротке командиров частей ОВРа. Каждый отчитался за свой участок службы и работы, получил четкое указание на дальнейшие действия… Когда все разошлись, Фадеев спросил у своего начальника штаба капитана 2-го ранга Морозова:

— Уточнили о плавбатарее?

— Уточнил, товарищ контр-адмирал. — Морозов раскрыл папку.

Вчера он уже докладывал о выводе из строя плавбатареи… Данные читал по журналу: «19 июня. 20 часов 20 минут. Два самолета противника Ю-88 пикировали на плавбатарею № 3. Было прямое попадание. Возник пожар. По предварительным данным, 18 человек убито, 18 человек ранено, тяжело ранены командир и комиссар плавбатареи № 3».

Контр-адмирал Фадеев, обычно сдержанный, неожиданно вспылил: «Почему «по предварительным»?! Сколько часов прошло после бомбардирования плавбатареи, а у вас все «предварительно»?! Чем занимаются Дубровский и Федоренко?[15] В каком состоянии плавбатарея, может ли она нести боевую службу по охране аэродрома? И потом, почему два «юнкерса» — мне летчики сообщили, что плавбатарея вела бой минимум с шестью «юнкерсами». Уточните лично и в 10.00 мне доложите!»

Морозов уточнил — и теперь готов к докладу…

— Обстановка на плавбатарее следующая: было убито и умерло от ран двадцать девять человек… Ранено двадцать семь. В числе убитых — командир плавбатареи капитан-лейтенант Мошенский. В числе тяжелораненых — военком плавбатареи батальонный комиссар Середа. В строю осталось 47 человек. Командиров двое — лейтенант Даньшин и старший военфельдшер Язвинский. Обязанности командира батареи исполняет лейтенант Даньшин. Я связывался с ним по телефону. Несмотря на большую убыль в зенитных комендорах, плавбатарейцы, по докладу лейтенанта Даньшина, могут прикрывать аэродром, но для этого им срочно необходимы боеприпасы. Сегодня у них нет ни одного снаряда… В строю два 76-миллиметровых орудия, два 37-миллиметровых автомата, один пулемет ДШК, то есть половина стволов от того количества, что было… Плавбатарея находится под постоянным воздействием авиации противника. У меня все, товарищ адмирал.

Доклад начальника штаба был более чем подробен, и, когда Морозов умолк, адмирал все не отрывал задумчивого взгляда от раскрытой темно-синей папки, которую тот держал перед собой. Наконец спросил:

— Теперь все точно?

— Да, товарищ контр-адмирал. Вот списки с плавбатареи…

Фадеев молча протянул руку к папке. Подавая ее адмиралу, начштаба торопливо перевернул несколько листков, открыл требуемое.

Адмирал пробежал глазами список. Ни одна фамилия не воскресила в его памяти лица погибшего, за исключением командира плавбатареи. Да и Мошенского командир ОВРа знал больше заочно — по рапортам и другим боевым документам, которые сходились к нему за все месяцы обороны, — видел его всего дважды. Первый раз в августе 1941-го, когда плавбатарея уходила с морзавода на Бельбекский рейд. Второй — в штабе Севастопольского оборонительного района, когда Мошенскому и его комиссару вручали ордена. По тому разу в основном командир плавбатареи и запомнился — рослый, крепкий.

Уже тогда, в штабе СОРа, Фадеев смотрел на Мошенского с гордостью и уважением. Плавбатарейцы и впрямь были гордостью частей охраны водного района Севастополя. Они тогда сбили более десяти самолетов противника. Таким успехом не мог похвастать ни один боевой корабль флота.

Да, никого из погибших на плавбатарее старшин и краснофлотцев контр-адмирал Фадеев не знал в лицо, не помнил по фамилии, но каждый из них был по-особенному дорог и памятен ему по доблестным делам, по тому, что сделал для Севастополя. У каждого из погибших плавбатарейцев где-то были родные, близкие… Тяжело… Очень тяжело. Почти год идет война… Два последних месяца немцы ведут жесточайший штурм Севастополя.

За все время войны контр-адмиралу Фадееву не приходилось еще держать в руках столь большой список боевых потерь. Человеческих потерь…

— Много… Очень много… Сколько бомб попало в батарею?

— Одна пятисоткилограммовая — прямое попадание. И вторая рядом с бортом, такая же.

— В самую точку попали, мерзавцы… Значит, так, товарищ Морозов, сообщите семьям. А я попрошу полкового комиссара Бобкова лично написать семье Мошенского… Найти слова, какие нужно. Это был настоящий герой. И люди его герои. Раненых, говорите, двадцать семь человек?

— Так точно, товарищ контр-адмирал.

Фадеев встал из-за стола, прошелся по небольшой комнате-кабинету. Это не было свойственно ему, и начальник штаба с удивлением следил за Фадеевым.

— Вот что, товарищ Морозов… — сказал, остановившись напротив, адмирал. — Всех раненых плавбатарейцев первым же кораблем эвакуировать на Большую землю. А если конкретно, то сегодня ночью должен прибыть «Безупречный», вот на нем. Ясно?

Морозов несколько растерялся. Где в такой короткий срок — до ночи — найдешь, соберешь раненых плавбатарейцев, кто конкретно будет заниматься их эвакуацией? Фадеев, видя замешательство на лице начштаба, посоветовал использовать для этой цели самих же плавбатарейцев, только легкораненых.

— Выделите автотранспорт, а они своих сами найдут.

— Есть. И последнее, товарищ контр-адмирал. Как быть с боеприпасами для плавбатареи?

— Как быть, товарищ Морозов? — в свою очередь спросил контр-адмирал.

Морозов ответил, что боеприпасов для нужных им орудий и автоматов нет, корабли не подвозят, а на складах давно пусто…

— Выходит, сами себе ответили. То же скажу вам и я.

— Да, но им и укрыться негде… Железный островок, а они на нем…

— Знаю, товарищ Морозов. Я сделал для них, что мог, и сделаю все, что смогу. Держать под огнем попусту не будем, а что касается постоянного воздействия с воздуха, то все мы, дорогой мой, находимся под этим воздействием. Мою машину сегодня, когда от командующего ехал, раз десять атаковали. Пришлось, как акробату, прыгать в кювет… Солидно ли адмиралу? Что поделаешь — воздушное воздействие! — Фадеев коротко улыбнулся.

Морозов, взяв документы, вышел из кабинета. Нет, не в тот день, а лишь полторы недели спустя поймет и оценит Морозов щедрость слов командира ОВРа контр-адмирала Фадеева по отношению к раненым плавбатарейцам: «Я сделал для них все, что мог…»

Уходя на подводной лодке с одной из последних штабных групп из Севастополя, находясь почти сутки под ударами глубинных бомб, задыхаясь от недостатка кислорода в переполненных отсеках, капитан 2-го ранга В. И. Морозов поймет, что ночная эвакуация раненых плавбатарейцев на эсминце «Безупречный» была в те дни больше чем наградой. То была дарованная жизнь, возможность дальнейшей борьбы с врагом.

* * *

Немецкие самолеты «ходили» над головой. Особенно досаждал «мессер», которого моряки прозвали «крестником». Его светло-желтое брюхо было в нескольких местах залатано серыми полосками… По утверждению пулеметчика Головатюка, это был старый знакомый, меченный зенитным огнем плавбатареи. С Головатюком был полностью согласен Некрасов.

— Факт, «крестник»! Через чего бы ему так свирепствовать и злиться на нас?!

Не проходило дня, чтобы «крестник» не полоснул очередью, не выпустил десяток-другой снарядов по палубе плавбатареи. Его узнавали по почерку. Он не шел, как другие, напрямую, а заходил по дуге, над самой водой, со стороны солнца… Все хотел застать врасплох. Оставаться в боевой рубке при налетах «крестника» стало опасно. Головатюк пробовал было охотиться за фрицем с помощью винтовки-трехлинейки, но лейтенант Даньшин приказал поберечь патроны: «Они нам еще пригодятся… там, на берегу!»

Последние дни плавбатарейцы все чаще думали о суше, о возможности продолжить борьбу на сухопутном фронте.

Обстановка в Севастополе становилась день ото дня тревожнее. Враг подошел вплотную к городу. На окраинах из последних сил его сдерживали поредевшие батальоны…

По ночам было особенно заметно, как стягивалась огненная дуга, все более замыкая город и бухту Камышовую.

Лейтенант Даньшин несколько раз выходил по телефону на начальника штаба ОВРа. Ну, сколько можно сидеть, ждать у моря погоды?! Нет снарядов — спишите на берег. Создайте отряд! Не может быть, чтобы сухопутному фронту не требовались бойцы. Негоже быть морякам сторожами своей, ныне бездействующей плавбатареи!

Морозов каждый раз отвечал одно и то же: «Ждите. Решаем, что с вами делать».

Долго решали… Что может быть хуже бездействия и ожидания?

…Над палубой послышалось звонкое: «Укройся! «Крестник» летит!» Старшина Бойченко, подавший эту команду, в момент съехал по трапу с мостика. Следом за ним скатился на палубу и нырнул в люк сигнальщик Поздникин.

— Так-то, Виктор, — переводя дыхание, сказал Бойченко. — «Куда ни поеду, куда ни пойду — все к ней заверну на минутку…» Слышал такую песню?

— Слышал, товарищ старшина…

— «Завернул». Сейчас сыпанет. Гляди в оба!

На подлете к плавбатарее «крестник» лег на крыло — стала видна очкастая физиономия летчика…

— Товарищ старшина! Он что-то сбросил… Во, глядите!

— Вижу…

На плавбатарею летел белый комочек — парашютик. На бомбу не похоже — слишком мал…

— Вымпел… Послание какое-нибудь фрицевское сбросил. Они осенью прошлого года нам хреновину бросали… — пояснил Бойченко и на всякий случай дернул Поздникина за рукав: — Сиди тихо! Может, подманивает…

Белый парашютик опускался точно на палубу, и Михаил Бойченко подумал: «Вот что значит безоружные… Легонькие парашютики — и те метко кидает, что же говорить о бомбах…»

Матросы не раз судачили на этот счет — почему немец не добивает плавбатарею? Положил бы пяток пятисоток — и светлая память… Пришли к выводу, что экономит бомбы. Немец — хозяин прижимистый. Зачем тратиться на то, что не мешает?..

Парашютик упал в районе кормового автомата. Свежий бриз медленно тащил его по броневой палубе…

— Товарищ старшина, разрешите? — Поздникин взглянул на небо, прикинул, что «мессер» сейчас напасть не сможет.

— Давай! Быстро! — разрешил Бойченко. Поздникин со всех ног бросился по верхней палубе к вымпелу.

— Аккуратно, Витя! — крикнул ему вслед Бойченко. — Вдруг мина!

Матрос какое-то мгновение помешкал, потоптался возле парашютика, затем, решившись, схватил его, кинулся обратно…

— Вот! — протянул старшине парашютик.

— Развлекаетесь? Между прочим, старшина, кому-кому, но тебе должно быть известно: поднимать немецкие листовки запрещено, — раздался голос Виктора Донца.

— Известно, — насмешливо блеснул глазами Бойченко. — А знать, о чем они брешут, что против нас думают, не помешает. Это при умной голове, товарищ Донец, тоже информация о противнике. К тому же я сам читать не собираюсь, а отдам товарищу лейтенанту. Понятно? Поздникин, отнеси лейтенанту! — передал парашютик старшина. Когда матрос убежал вниз, насмешливо сказал Донцу: — Ты, Донец, комиссаров наган нацепил и вроде бы как еще башковитее стал…

— Кончай поддевать… Это я, может, и не для тебя вовсе сказал, а для молодого бойца Поздникина. Мы-то с тобой калачи тертые. Нас на эту немецкую дешевку не купишь.

— Тут ты прав, — рассудительно согласился Бойченко. — Нас не купишь. А вот почему Витю Поздникина дурнее нас считаешь — непонятно… Грамотный ты мужик, Донец, а в политическом отношении не очень. Так что зря комиссаров наган нацепил.

— Тю! Дался тебе наган! — в сердцах сказал Донец и хотел было уйти, но подошел лейтенант Даньшин. Спросил:

— Сам-то читал?

— Нет. Передал вам, — ответил Бойченко.

— Читайте! — Даньшин протянул сложенный в несколько раз листок.

Бойченко прочел вслух:

— «Скоро Севастополь есть капут, до бистро свидания, рус матрозен!»

— Интересно? — не без ехидства в голосе спросил Даньшин старшину Бойченко.

— Бред собачий! Зло их берет, вот и пишут…

— Ну а раз знаешь, то больше не присылай подобную мерзость! Я с этим листком в гальюн не пойду — побрезгую, а ты присылаешь, точно донесение какое. Понял, Бойченко?

— Понял, товарищ лейтенант!

За своей спиной Бойченко услышал веселый шепоток Донца:

— Так-то, Миша… А говорил, зря наган таскаю…

— Ты что там шепчешь, Донец? — спросил Даньшин.

— Да так, шутка одна промеж нас, товарищ лейтенант…

«Крестник» улетел. Небо над бухтой Казачьей на какое-то время снова стало чистым. Прошли на задание два наших «яка»… Сигнальщики заняли свои места на мостике.

Вскоре заметили катер-охотник курсом на плавбатарею. Доложили Даньшину. Катер сбавил ход, подошел к трапу.

— На плавбатарее!

— Есть, на плавбатарее! — отозвался Даньшин.

— Примите пакет от командира ОВРа!

Не ослышался ли? Пакет от командира ОВРа! Пакет — значит приказ. Наконец-то! Даньшин заспешил вниз по трапу, только ступеньки зазвякали. Протянул руку — перехватил пакет.

— Передайте командиру плавбатареи! Кто принял?

— За командира плавбатареи лейтенант Даньшин! — Ответил и почувствовал, как стучит, колотится в груди сердце. Пакет! Что в нем? Что?

Охотник взбурлил винтами воду, умчался. Даньшин, сопровождаемый ожидающими взглядами моряков, направился в рубку. Торопливо надорвал конверт, вынул из него сложенный вдвое листок бумаги. Прочел, что, согласно приказу с 27 июня 1942 года, то есть с завтрашнего числа, плавбатарея № 3 расформировывается. Для охраны имущества батареи предписывалось временно оставить на ней десять человек во главе с младшим командиром. Остальному личному составу под командой лейтенанта Даньшина прибыть к 9.00 в бухту Карантинную. Под приказом стояли подписи контр-адмирала В. Фадеева и капитана 2-го ранга В. Морозова.

Нет больше плавбатареи… Расформирована. Особенно больно стало от слов: «Верно: капитан 2-го ранга В. Морозов». «Верно»… Ишь ты, подтверждает…

— Старшина Бойченко!

— Есть, старшина Бойченко!

— Объявите общий сбор в «гроте». На мостике и у телефона оставить только сигнальную службу!

— Есть, общий сбор в «гроте»!

* * *

Вот и настало это печальное утро 27 июня 1942 года… Солнце еще не поднялось над холмами, а берег давно гремел, ухал, стонал. Черные дымы застилали небо над Севастополем, плыли над водой, над бухтой…

Щемящее чувство тревоги теснило грудь. Скорее! Скорее на берег! Пусть дадут оружие — и на помощь, на защиту Севастополя!

Моряки еще с ночи надели первосрочное обмундирование, достали из рундуков бескозырки. Да, они стремились на сушу, но в глубине души каждый из них по-своему прощался с плавбатареей. Один задумчиво облокотился о броню орудийного щита, другой наигранно бодрился, говорил, что и на суше «живут люди», несколько моряков — руки в карманах брюк или за спиною — плотной группкой молча разгуливали по палубе… Точно напоследок измеряли шагами ее, тысячу раз измеренную за долгие месяцы жизни на железном острове.

Прибыл овровский катер. Прозвучало: «Всем в катер!» И разом смолкли разговоры, замкнулись, ушли в себя моряки и оттого даже лицами стали вдруг все похожи, точно братья-близнецы… Черной цепочкой сходили по трапу.

Лейтенанту Даньшину надо было взять в кают-компании приготовленный чемоданчик.

В коридоре буднично и ровно светил электрический плафон. Батарея еще жила, и оставленные на ней электрики давали свет. Лейтенант Даньшин шел к себе в каюту, как много раз до этого, а между тем шел он сюда в последний раз… С того самого рокового дня, с 19 июня, он не спал в ней, а перебрался в лазарет к Борису Язвинскому… Все напоминало о прошлом. Пустые жесткие койки, старенький деревянный столик возле иллюминатора, лампа-бра… Сейчас она печально кивала металлическим плафоном.

Через открытую дверь командирской каюты струился голубой утренний свет. Даньшин вздрогнул. Откуда в железном чреве дневной свет? С болью вспомнил: свет проникает через пролом брони верхней палубы. Такой же пролом зияет и в полу каюты… Услышал голоса на верхней палубе: «Где лейтенант?» — «Пошел в каюту. Сейчас будет!»

Пора! Прощай, плавбатарея, прощай, большой железный дом, где прошли десять долгих месяцев. Провел ладонью по заклепкам брони. Ладонь стала черной… И снова память-боль: «Сажа от того пожара…»

Вышел на верхнюю палубу. Его ждал старшина 2-й статьи Кожевников. В надвинутой на самые брови мичманке, молчаливый, собранный. Во всем облике — строгая готовность. Кожевников оставался за старшего на плавбатарее. Здесь же, группкой, стояли электрики и мотористы, еще кто-то из моряков. Последние десять человек…

— Старшина, флаг я обязан взять с собой… — точно извиняясь перед Кожевниковым и остающимися на плавбатарее людьми, сказал лейтенант.

— Есть.

…Старшина Бойченко дернул за фал, но флаг не хотел спускаться. Очевидно, заело верхний блок. Бойченко вынул нож, перерезал фал. Поблекшее, посеченное осколками полотнище доверчиво скользнуло в матросские руки. Даньшин сложил полотнище в несколько раз и замешкался, не зная, куда его убрать… В чемодан неудобно прятать…

— Давайте, товарищ лейтенант, при мне будет! — выручил сигнальщик Виктор Яковлев и, приняв из рук Даньшина флаг, убрал его за фланелевку, на грудь.

— Ну, все. Пора… — сказал Даньшин и с каждым из остающихся на плавбатарее попрощался за руку. Хотелось сказать всем что-то теплое, обнадеживающее, но не было слов.

* * *

Встреча с землей! Все похоже на сон. Вот только что приснилось — эта земля или десять месяцев без нее?

Катер жестко стукнулся бортом о размочаленный деревянный брус причальной стенки, и, точно боясь потерять хоть миг свидания с землей, на пирс вскочили сразу несколько человек, приняли прижимные концы, накинули на железные трубы — кнехты… И сплошным черным валом, накренив катер, хлынула на причал братва.

В каких-то десяти метрах от причала росла трава. Колючая, сухая крымская трава, от которой плавбатарейцы отвыкли, казалось, навсегда. Люди бросились к траве. Щупали ее руками, растирали в ладонях, подносили к щекам. Скребли ногтями красноватую землю, пересыпали ее в ладонях. Земля! Настоящая земля!

Не стыдясь слез, плакали, изумленно восклицали: «Братцы, красота-то какая!»… Моряки ликовали, забыв обо всем на свете: о грохоте канонады, о дымном небе, о гуле чужих моторов над бухтой…

Даньшин, глядя на своих плавбатарейцев, ловил себя на мысли, что и ему хочется сесть на землю, погладить ее руками. Он втайне даже завидовал тем морякам, которые, точно дети, затеяли веселую возню…

Чуть в стороне стояли матросы-авиаторы. Оставили на время свои сухопутные дела — провода какие-то они в землю только что закапывали, — во все глаза глядели на этих странных счастливых людей. Будто с луны прибыли. Чудаки!

Среди матросов-авиаторов нашелся кто-то «знающий». Пояснил: «Вон с той железной коробки прибыли. Штрафники. Свое отбыли — вот и радуются». — «Почем знаешь, что штрафники?» — «А потому знаю, что слышал… Стали бы обычных людей держать столько месяцев без берега!»

Знали бы те судачившие матросики-авиаторы, что в одном они были абсолютно правы: прибывшие на берег были самыми обычными и в то же время действительно необычными людьми. Людьми с железного острова, внушавшими страх врагам и почтение севастопольцам.

— Хватит нюниться, товарищи! В колонну по три… становись! — Лейтенант стал в том самом месте, откуда за ним должен был выровняться строй, вытянул вверх руку. Знак общего внимания.

Моряки нехотя прекратили веселую возню, взяли тощие вещмешки, стали строиться.

Потоптались, потолкались, но довольно скоро разобрались по трое.

— Шагом… арш!

Заколыхался, зашагал строй. И только теперь сначала один, затем другой, третий моряк, точно по команде, стал оглядываться на бухту, на черневшую посреди ее железную коробку, на свою плавбатарею… На фоне неба были четко видны пушки и маленькие фигурки людей. Тех, что по воле военной судьбы еще оставались на плавбатарее…

* * *

Возле штаба ОВРа их встретил капитан 2-го ранга Морозов. Сказал, что сам контр-адмирал Фадеев хотел бы увидеться с ними, но не смог, не позволяют обстоятельства: немец жмет…

Морозов от лица службы поблагодарил плавбатарейцев, сказал, что все они до единого за свою воинскую доблесть будут представлены к наградам, только будет все это после, а пока надо вести борьбу с врагом, отражать его бешеный натиск.

— Нужна ваша помощь, товарищи плавбатарейцы. Обстановка очень трудная. Надо помочь на сухопутном фронте. Мы сегодня направляем несколько групп овровцев на различные участки обороны. Фактически каждый моряк-севастополец должен в любую минуту быть готов вступить в бой. Линия обороны проходит по станции Инкерман, гора Суздальская, хутор Дергачи, высота Карагач, деревня Кадыковка…

Не каждое из перечисленных названий было знакомо морякам, но такие места, как Инкерман и хутор Дергачи… Каждый знал — это предместья Севастополя.

Усталый голос начальника штаба, его осунувшееся, землистого цвета лицо, воспаленные от постоянного недосыпания глаза и, наконец, тяжелая кобура нагана у бедра свидетельствовали о многом.

— Вас покормят, выдадут патроны и оружие… Через два часа, — Морозов взглянул на часы, — ваша первая группа должна убыть на передовые позиции. А пока можно перекурить…

Даньшин сразу же подошел к Морозову. Спросил, не оговорился ли начальник штаба насчет первой группы. Дело в том, что плавбатарейцы, и, в частности, он, Даньшин, просят не разбивать их на группы, а составить одно подразделение, хотя бы взвод… Морозов выразил сожаление, сослался на приказ направить в три разных места группы по десять человек.

— И так каждый день, товарищ лейтенант. Не знаю, из кого и как формировать эти группы, да и оружие кончается. Вы пока остаетесь при штабе ОВРа.

— Как «остаюсь»?! Мои люди уходят воевать, а я остаюсь? Товарищ капитан второго ранга…

— Это приказ, товарищ лейтенант. Приказ, а не просьба… — усталым голосом пояснил Морозов и поправил на кителе лейтенанта чуть накренившийся орден Красной Звезды. — Человек вы военный, а посему не будем тратить время. Разбейте всех прибывших на три группы по десять человек, а оставшиеся пять-шесть человек до завтрашнего дня будут в моем резерве. Всё.

Морозов ушел, а Даньшин стоял в каком-то оцепенении. Магическое слово «приказ», точно высокая каменная стена, закрыло недавние мечты о подразделении плавбатарейцев, об участке обороны, который им будет выделен… Теперь лейтенант Даньшин еще раз остро почувствовал, что плавбатарея № 3 расформирована, что уже завтра, а может, и сегодня ни в каких списках и приказах значиться не будет и все плавбатарейцы, в том числе и он, рассеются, вольются в другие подразделения и части. Ничто — даже ленточки бескозырок — не укажет на принадлежность моряков к плавбатарее, потому что на ленточках тускло, едва заметно проступали бронзовые буквы названий прежних частей и кораблей. Тех, с которых почти год назад пришли моряки на «Квадрат», на свою плавбатарею…

Когда списки были составлены, оружие, боезапас и вода получены, когда люди, коротко простившись, ушли тремя молчаливыми группами в сторону Севастополя, лейтенант как бы смирился, успокоился. Заботы о людях, о батарее, все эти дни занимавшие его целиком, вдруг отступили, оставив место личному, касающемуся только его, Николая Даньшина, двадцати двух лет от роду, моряка-лейтенанта без определенной военной работы… Николай вспомнил о матери и сестрах, о том, что целую вечность не писал домой, в Алма-Ату. Вспомнил о старшем брате Иване, командире-артиллеристе. Где он сейчас? Жив-здоров ли? Вспомнил и о той, которая сейчас в Севастополе, может, тоже думает о нем. А может, и не до того ей: такое творится…

Из внутреннего кармана кителя достал комсомольский билет. В нем хранилась ее фотокарточка: смуглое, исполненное спокойствия и нежности лицо, большие доверчивые глаза с солнышками внутри… Оля. Улыбнулся, точно она могла ответить ему. «Ничего, Оленька. Какие наши годы! Все хорошее — впереди». И уже с особой настойчивостью думал о капитане 2-го ранга Морозове, от которого зависела скорейшая отправка на позиции. «Может, удастся пройти мимо ее улицы и дома, узнать хотя бы, как она там… Что узнать — увидеть ее! Хотя бы на минутку…»

Достал тугую, еще не початую пачку махорки, не спеша набил трубку. Закурил. Но вкус табачного дыма забивала горечь дыма пожарищ, дыма, что стелился над холмами…

Лейтенант Даньшин глядел на этот черный дым, на холмы — так смотрит мастер на трудную работу, которую он должен сделать. Он думал о жизни, а между тем кто знал, что жить и ходить по Земле ему оставалось всего лишь три дня…

ДОМА НАД БУХТОЙ КАМЫШОВОЙ

И встретила плавбатарейцев севастопольская земля. Одних, израненных, мечущихся в бреду, снесли с катеров в бухте Камышовой. Других — капитана-лейтенанта Мошенского Сергея Яковлевича, старшин 2-й статьи Афанасьева Николая Петровича, Куликова Бориса Александровича и краснофлотца Сихарулидзе Капитона Владимировича — похоронили на берегу.

Где, в каком месте возле Камышовой бухты покоятся командир плавбатареи Мошенский и его боевой товарищ старшина Афанасьев — неизвестно. «Где-то в развалинах, возле Камышовой бухты…» — на этом сходятся большинство плавбатарейцев, последний раз видевших его. Но есть и еще одна версия захоронения Мошенского.

Виктор Леонтьевич Луганский, бывший старший техник 20-й Авиабазы ВВС ЧФ в своей рукописи «Мыс Херсонесский» пишет: «…Пока Мошенский был доставлен на берег, а затем в нашу санчасть, он умер от большой потери крови». Здесь же упоминается фамилия военврача Кораблева… К сожалению, найти его и уточнить что-то о Мошенском не удалось… После падения Севастополя Кораблев попал в плен и в Днепропетровской тюрьме ведал лазаретом… Могли ли привезти тело Мошенского в санчасть аэродрома? Могли. Авиаторы на шлюпке принимали участие в снятии раненых с плавбатареи. Они доставляли их на берег. Там же лежали и умершие от ран… Батарею, прикрывавшую аэродром, хорошо знали, как и слышали многократно фамилию ее легендарного командира. Так что вполне могли. И затем захоронить где-то в районе аэродрома, где хоронили умерших и погибших авиаторов. Документы авиачастей, находившихся на аэродроме мыса Херсонес, я, к сожалению, не прорабатывал, да и не знаю, уцелели ли они…

Где похоронены Куликов и Сихарулидзе, также никто не знает, очевидно, тоже где-то возле бухты Камышовой.

Но развалин давно нет. Теперь до бухты Камышовой не надо добираться на попутном грузовике, трястись в стареньком автобусе — достаточно в центре Севастополя сесть на троллейбус, и через двадцать минут вы приедете сюда. Вас окружат современные дома. Прямые улицы выведут к спокойной глади бухты, вдоль берегов которой не найти и в помине зарослей камыша.

Где-то здесь, в этом районе, в этой земле, похоронены моряки плавбатареи… Да разве только они, разве только четверо?.. Моряки-севастопольцы, пережившие последние дни обороны, рассказывают, что в бухте находились тысячи раненых. Сюда, пятясь под натиском превосходящих сил врага, отходили поредевшие отряды защитников города. А гитлеровцы бомбили и обстреливали берег и бухту…

Когда возводили новые послевоенные дома, отрывались глубокие ямы-котлованы под фундаменты, сколько раз ковш экскаватора замирал, зачерпнув в своей железной горсти кости безвестных защитников Севастополя, изъеденное ржавчиной оружие…

При каждом рассказе об этом сжимается сердце. Кто он, безвестный? Ведь было же у него имя?! Чей он сын, брат, муж?.. И не прахом — вечной памятью стал он для всех нас.

Горит над Сапун-горой огонь вечной славы черноморцам. Символом памяти пламенеют в голой, каменистой степи крымские маки. Не надо слов. Слушаю тишину и жесткий шелес трав. Сегодня, проживая на этом свете, отмеренные кем-то свыше годы, я искрене убежден, что природа, сама местность, где происходили трагические события, ОБЛАДАЕТ ЖИВОЙ ПАМЯТЬЮ И ХРАНИТ В СЕБЕ ЭТИ СОБЫТИЯ. Уметь бы слышать и понимать священную тишину, в которой живет эта память! Иногда интуитивно, необъяснимо такое удается, мы догадываемся, представляем себе, как все происходило. Но здесь так важно не дать волю фантазии! Помолчим у кромки воды севастопольских бухт. Не спеша пройдем по выжженной солнцем крымской земле. «Где-то здесь их посмертный причал…»…

Вдова капитан-лейтенанта Мошенского — Вера Степановна много лет бережно хранит все до единого письма Сергея Яковлевича. Они переплетены в две толстые книги. Сколько их, писем? Двести, триста, пятьсот? И разве не чудо, что эти два тома — полное собрание писем их жизни и любви были привезены в Москву из Севастополя моим приятелем — моряком Черноморского флота и более чем на год доверены мне. Все то время, когда я работал над этой книгой, они жили в моей московской квартире…

В первом томе первое письмо, написанное Вере в феврале 1936 года из Севастополя, куда уехал он по призыву на флот. Письмо написано карандашом. Буквы едва различимы.

«17 февраля была комиссия. Эта самая последняя комиссия дает окончательное заключение и назначает в воинские части. Захожу, сидит начальство с широкими нашивками на рукавах (старший командный состав) и очень испытующе, прямо-таки пронизывающе рассматривает мое существо. Не успел подойти к столу, как один спрашивает: «Кем работали?» «Электриком, бригадиром», — отвечаю. «Какое образование?» — «Среднее, рабфак». — «Законченное?» — спрашивает другой. «Да, законченное», — отвечаю.

Принялись они рассматривать мои документы. Слышу, говорят, что из меня был бы хороший лейтенант.

А потом главный из комиссии спрашивает: «А хотели бы вы быть командиром, конечно, средним, лейтенантом?» Я без колебаний отвечаю: «Стать лейтенантом я не прочь». — «Ну, так будете им. Можете идти», — говорит он».

Письма тридцать седьмого, тридцать восьмого и других годов… Последняя фронтовая открытка, ушедшая в город Чирчик Узбекской ССР из осажденного Севастополя: ею завершается второй том…

«19 июня 1942. Здравствуй, родная! Я жив и здоров. Пока все идет нормально. Жаль, что нет совершенно свободной минуты. От тебя жду писем. Привет Ане. Целую крепко. Твой Сергей».

19 июня 1942 года… В этот день он погиб.

С каждым годом эти письма в какой-то мере отходят от личного, становясь достоянием истории, рукописным памятником высот человеческой души. Тысячи людей прочли и еще прочтут строки из них. Прочтут, учась верности, трудолюбию, мужеству. Капитан-лейтенант Мошенский и погибшие с ним моряки живы в пожелтевших фронтовых фотографиях, в строго и надежно хранимых строках боевых документов, написанных ими самими и о них. В военных архивах хранятся рапорты, донесения, личные дела и учетные карточки. И на всем этом символом нашей коллективной, народной памяти стоит гриф: «Хранить постоянно». Это значит — вечно!

Да, судьбы тех, кто уцелел после 19 и 27 июня 1942 года, сложились по-разному. Только легких судеб не было.

Сойдя со своего железного острова, моряки-плавбатарейцы не окончили борьбу. До последних дней и часов обороны сражались они, прижатые к обрывистым берегам Феолента и Херсонеса. Погибали. Чудом оставались жить. Уходили с Крымской земли, чтобы вернуться. Шли дорогами войны. Освобождали родной Севастополь. Шли дальше, на запад. К Победе.

Автор счел своим долгом проследить их судьбы.

ПОХОРОНЕННЫЙ ЗАЖИВО

Тимофей Бесчастный… Командир первого 76-миллиметрового орудия плавбатареи. Старшина 2-й статьи. Плясун. Удалая голова.

Это расчет его орудия 30 марта 1942 года с седьмого выстрела сбил немецкий самолет Хе-111. (Экипаж, четыре человека — четыре бандита, нашел свой конец в Черном море.)

Для Тимофея Бесчастного, тяжело раненного 19 июня, в тот же день нашелся у гитлеровцев еще один крупнокалиберный снаряд. Он разорвался в гуще людей, рядом с носилками, на которых лежал Тимофей Бесчастный.

Прибежавший Камынин увидел (была ночь, и увидел, пожалуй, не то слово!) дымящуюся воронку, растерзанные взрывом тела людей, расщепленные, скомканные носилки, клочья дымящейся материи…

Камынин был уверен, что Тимофей погиб. Однако…

Когда я опомнился, — вспоминал впоследствии Тимофей Тимофеевич, — уже светало… Как я не задохнулся под земляным покрывалом — не знаю… Видно, удалось высунуть из земли голову. На счастье, возле воронки при бледном свете утра я заметил двоих матросов. «Браточки! — позвал я. — Помогите!»

Мне казалось, что я кричал очень громко, а на деле мой голос был едва слышен. Моряки, однако, остановились, но какое-то время никак не могли понять, где я: из земли виднелось только мое лицо, которое, наверное, тоже было черным, как земля… «Где ты, товарищ?» — позвал один из моряков. Не было сил говорить. Я простонал, и они догадались, что я возле воронки… Начали быстро откапывать меня, а когда дошли до ног, один из них, произнес: «Эге, брат, так ты без ноги…»

Ребята занесли меня в госпиталь, где меня сразу же положили на операционный стол. В сознании никак не умещалось, что я потерял ногу: я еще вроде бы как чувствовал ее. И врач не очень удивился, когда я спросил: «Ну что, нога будет цела?» — «Нет, голубчик, ноги уже нет…» — ответил он по-солдатски честно.

Через день или два на эсминце «Безупречный» меня эвакуировали в Новороссийск.

Я долго лечился в госпиталях и лишь в конце сорок третьего года стал работать, в меру своих сил помогать фронту. А после окончания войны, в октябре 1945-го, получает моя мать — я жил у нее в Новой Каховке — письмо от товарища моего по плавбатарее Володи Камынина. Были в том письме такие строки:

«Погиб Тимофей на героической плавучей батарее Черноморского флота в Казачьей бухте г. Севастополя. Ему оторвало правую ногу… Умер он 19.6.42 и похоронен на берегу Камышовой бухты, около бывшего госпиталя…»

Письмо датировано 19 сентября 1945 года. Видно, считал долгом Владимир Николаевич Камынин сообщить матери о судьбе ее сына и своего боевого товарища. Раньше не имел возможности, потому как три долгих года находился в плену. Совершить побег или подать о себе самом весть не мог: фашисты крепко стерегли попавших к ним в лапы защитников Севастополя.

Каково же было удивление Владимира Николаевича Камынина, когда в Орел, где работал и жил он после окончания войны, пришло письмо от «заживо похороненного» Тимофея Бесчастного: «Жив я, Володя! Жив. Слаба у немцев жила, чтобы оборвать мою матросскую жизнь».

…В июле 1970 года они встретились в Севастополе. На берегу родной, незабываемой бухты Казачьей обнялись, всплакнули в плечо друг другу. Съездили и в бухту Камышовую, где Тимофей Тимофеевич оставил не только часть души, но и часть самого себя.

К сожалению, это была их первая и последняя встреча. Ныне Тимофея Тимофеевича Бесчастного и Владимира Николаевича Камынина нет в живых.

НА ПАЛУБЕ «БЕЗУПРЕЧНОГО»

ХРОНИКА

Эскадренный миноносец «Безупречный» был одним из быстроходных кораблей Черноморского флота. Командовал кораблем капитан-лейтенант Петр Максимович Буряк — волевой, решительный и умелый командир.

В июне 1942-го «Безупречный» пять раз прорывался в Севастополь. Корабль доставлял защитникам города боеприпасы и пополнение. С приходом в Новороссийск члены команды эсминца становились санитарами, выносили раненых с корабля. Времени для отдыха в последние дни у них не было. Едва сгрузив раненых, приступали к приемке топлива, снарядов для зенитных орудий. Люди работали, а перед их глазами все еще стояла бухта Камышовая, лежащие на земле раненые, разрывы тяжелых снарядов…

Вместе с капитан-лейтенантом Петром Максимовичем Буряком на «Безупречном» служил шестнадцатилетний краснофлотец Володя Буряк — его сын.

Они не вернулись из шестого, последнего, рейса. Не вернулись почти все находившиеся на борту «Безупречного» 26 июня 1942 года… Но до этого рокового, шестого, был, как мы знаем, пятый рейс, которым из осажденного города эсминец «Безупречный» вывез около 600 раненых. Среди них были и плавбатарейцы.

С «Квадрата» были вызваны несколько расторопных краснофлотцев, с тем чтобы они помогли разыскать среди раненых своих товарищей.

Ночью 23 июня на палубу эсминца «Безупречный», ошвартовавшегося в бухте Камышовой, вместе с сотнями других раненых занесли плавбатарейцев Нестора Середу, Дмитрия Сергеева, Ивана Спицына, Михаила Лещева, Дмитрия Сиволапа…

Той же ночью корабль вышел из осажденного города и взял курс на Новороссийск. На траверзе Ялты эсминец атаковали бомбардировщики противника, каждый из которых произвел несколько заходов, но корабельные зенитчики сумели отразить все атаки. Десятки бомб взорвались в море…

Раненых благополучно доставили в Новороссийск, а оттуда эвакуировали в ближний и глубокий тыл, в города Туапсе, Армавир, Кировабад…

Три месяца боролись врачи за жизнь отважного радиста плавбатареи Дмитрия Сергеева. Девять осколков извлекли из тела моряка, а когда угроза смерти миновала, отправили его в город Ханлар, где пробыл Дмитрий еще много месяцев.

Ровно через год, 19 июня 1943 года, Дмитрий Павлович Сергеев, двадцати девяти лет от роду, инвалид войны, в сопровождении медицинской сестры приехал в свой родной город Шахты, к матери. В этом городе он живет и по сей день. Переписывается с оставшимися в живых плавбатарейцами, с вдовой своего погибшего командира, Верой Степановной.

В канун 30-летия Победы в городской газете «Ленинское знамя» появилась заметка за подписью С. Хигера (командира 76-миллиметровых орудий плавбатареи). Заметка рассказывала о мужестве плавбатарейца и называлась «Моряк-зенитчик Дмитрий Сергеев». Я тоже узнал об этом из письма С. А. Хигера. Он писал:

«Решил к прошлому письму написать Вам еще. Вчера получил письмо от Сергеева Дмитрия Павловича. Он служил у нас радистом, Вы знаете. Он жив! В связи с этим хочу описать один эпизод.

После того как бомбы попали в батарею, были у нас убитые и раненые, начался пожар. Особо опасным оказался артиллерийский погреб, где лежали оставшиеся 130-мм «ныряющие» снаряды…

Уцелевшие матросы бросились в артпогреб. Одни вытаскивали снаряды на палубу, другие поливали водой смежную переборку, предохраняя погреб от пожара и взрыва.

Когда я выскочил из погреба, то увидел, что около люка лежит Сергеев. Лежал он окровавленный, с перебитыми ногами, но руками отталкивал поднятые из погреба снаряды дальше к борту. А другие матросы оттаскивали снаряды подальше от пожара.

Эта картина осталась навечно в моей памяти. Меня на миг поразило мужество раненого матроса, а дальше обстановка заставила заняться другими делами.

Этот подвиг впервые был описан курсантами Черноморского училища, но, к сожалению, не совсем точно, и фамилия радиста была указана — Петров. Имея перед собой штатную книгу, Вы легко убедитесь, что у нас радиста Петрова не было. Я отлично знаю, что это был Сергеев.

Посылаю Вам его адрес и письмо. Убедительно прошу затем возвратить письмо мне. Вчера и сегодня я «по-стариковски» волнуюсь, мысленно возвращаюсь к своей молодости (мне уже 56…), и вообще в зрелые годы каждый человек, переживший войну, более чувствителен…»

Так нашелся Дмитрий Павлович Сергеев. А вскоре и у меня с ним наладилась переписка. Он отвечал на мои вопросы, охотно рассказывал — вспоминал о своих товарищах. О себе же говорил просто: «Воевал, делал то, что мне приказывали командиры, старался хорошо выполнять свою работу».

Между мной и плавбатарейцами давно уже установилась прочная почтовая связь. Кое с кем время от времени я встречался. Так, при нашей встрече в Москве, говорили мы о Сергееве с бывшим старшиной-плавбатарейцем Виктором Ильичом Самохваловым. У Самохвалова был отпуск, и он загорелся желанием проведать и боевого побратима — Сергеева.

Через некоторое время пришло письмо от Дмитрия Павловича.

«9 ноября должен уходить служить на флот мой младший сын Павел. В знак таких событий мы 8 ноября, часов в 10 утра, сели за столы. Человек тридцать пять. Сидим в зале (у меня свой дом), гуляем. Заходит мой сосед и говорит: «Кум, тебя вызывает во двор какой-то мужчина!» Выхожу, присматриваюсь. Очень уж знакомое лицо… Улыбнулся тот человек. «Здравствуй», — мне говорит, и я узнал его. Вот ведь 33 года прошло, а узнал. Обнялись, расцеловались, всплакнули от радости. Пригласил я дорогого гостя в дом. Даю всем команду: «Попрошу всех встать и выслушать меня!» И доложил я всем моим родным и знакомым, что ко мне в гости приехал из города Ейска Виктор Ильич Самохвалов — мой боевой товарищ, защитник города Севастополя, старшина зенитных автоматов, которые метко разили фашистских стервятников. «Мы не виделись, — говорю, — с Виктором 33 года…»

Вы бы видели, что было, что творилось! Нас обнимали, поздравляли, взяли на руки, качали.

А позже мы с Виктором, вдвоем уже, беседовали, вспоминали нашу плавбатарею, друзей-товарищей…

Виктор выбрался из Севастополя на подводной лодке вместе с лейтенантом Хигером. Раненный в руку, лейтенант Хигер помогал старшине Самохвалову передвигаться.

По пути их бомбили глубинными бомбами, но, как говорится, обошлось. Было тесно и трудно дышать, но через двое суток они все же добрались до Новороссийска.

После излечения в госпитале Виктор Ильич Самохвалов воевал на Черном море на крейсере «Красный Кавказ» и на Дальнем Востоке войны прихватил — высаживался в морском десанте. После войны более пятнадцати лет служил сверхсрочно на флоте…

Уволившись в связи с сокращением Вооруженных Сил, окончил институт, работал на предприятии хлебопродуктов города Ейска, а ныне на пенсии…»

И хотя многое из того, что сообщал Дмитрий Павлович, было известно, меня искренне взволновало его письмо.

Старшина 1-й статьи Самохвалов Виктор Ильич был одним из первых плавбатарейцев, с кем удалось мне установить связь.

Он много сделал для поиска разбросанных по стране плавбатарейцев. А после того как в 1963 году в газете «Красная звезда» был опубликован мой очерк «Бастион на якорях», откликнулись оставшиеся в живых плавбатарейцы. И среди них Михаил Титович Лещев — планшетист плавбатареи.

«Смутно, как во сне, помню ночь, когда нас, тяжелораненых, заносили на корабль, а кто-то все время напоминал: «Товарищи, комиссара нашего в первую очередь, он умирает». На носилках и без носилок плотно лежали мы на палубе. Палуба дрожала, звезды на небе кружились, поворачивались… Отошел наш корабль от севастопольского берега.

В июне на Черном море светает рано. Прошли немного — развиднелось. Услышал я зенитную стрельбу. По привычке хотел было вскочить, не сразу понял, в чем дело. Наши, думаю, стреляют, а я сплю… Оказывается, на корабль налетели «юнкерсы». Нет ничего хуже, беспомощно лежать и смотреть, как они пикируют и бомбы бросают. Там, на плавбатарее, во время боев с ними мы не очень-то их разглядывали: я или на планшете работал, или снаряды к пушке Лебедева подносил.

«Юнкерсы» пикировали на корабль… Такое, наверное, до конца дней своих не забудешь.

Отбили зенитчики эсминца все атаки. Спасли, прикрыли нас. Когда прибыли в Новороссийск, меня и комиссара Середу занесли в одну санитарную машину. Комиссар пришел в себя, и я, помнится, сказал ему: «Будем живы и повоюем, пригодимся еще…» Комиссар согласно кивнул. На этом мы расстались. А встретились лишь через 30 лет».

Военная судьба Нестора Степановича Середы сложилась так. После тяжелого ранения, полученного на плавбатарее, он долго, почти год, лечился в госпиталях, но несколько осколков так и не удалось врачам извлечь — продолжал жить и служить с металлом в теле.

Был заместителем командира одной из частей тыла Черноморского флота, заместителем начальника по политчасти военно-морского госпиталя, секретарем парткомиссий при политотделе части береговой обороны Черноморского флота… В звании полковника в 1954 году уволился в запас, живет в городе Севастополе.

С Нестором Степановичем общения у меня не получилось… Не письменного, не личного. На письма он не отвечал. И как выяснилось, не только мне… На встречи плавбатарейцев в Севастополе не приходил. Почему? Известно, что был жив и при памяти…

Необъяснимо еще одно — почему Середа после войны, проходя службу в Севастополе, по сути, не нашел времени встретиться с Верой Степановной — женой своего погибшего боевого товарища и командира? Лишь однажды на корпункте посткора «Красной звезды» была короткая встреча вдовы Мошенской и бывшего сослуживца ее мужа. Волнующие, сквозь слезы задаваемые вопросы, в ответ — сухие, казенные ответы. Нестор Степанович был вроде бы как недоволен сюрпризом, который ему устроил посткор центральной военной газеты, организовавший по просьбе Веры Степановны эту встречу. И еще дважды Вера Степановна предпринимала попытки поговорить с Нестором Степановичем… Живут-то она и Середа в Севастополе! Ничего не получилось. Середа для Веры Степановны — необъяснимая загадка… По службе и по жизни, казалось бы, ничем не был обойден. Изранен, но ведь уцелел и благополучно служит на ответственных партийных должностях в штабе Черноморского флота… Дмитрий Сергеев, побывавший у Середы в Севастополе, рассказывал, что при встрече с бывшим комиссаром плавбатареи его удивило сожаление Нестера Степановича о недополученных плавбатарейцами и, в частности, лично им высоких боевых наградах.

Сегодня, когда плавбатарейцев, тех, кого я, написавший эту книгу, когда-то нашел и знал, уже нет в живых, я менее всего склонен обвинять бывшего комиссара плавбатареи Нестера Степановича Середу в чем-либо, копаться в особенностях его характера…

Для меня более чем достаточно то, что он, прочитав первую редакцию книги, увидав себя в ней как бы со стороны, сказал бывшему радисту Сергееву: «Ну, что ж… Так было. Строгое было время… Война…»

На палубе эсминца «Безупречный» прибыли на Большую землю раненые комендор плавбатареи Константин Александрович Румянцев, радист Иван Гордеевич Спицын, зенитчик Дмитрий Спиридонович Сиволап…

После выздоровления краснофлотец Константин Румянцев был направлен в морскую пехоту. Воевал под Старой Руссой, на Северо-Западном фронте. В настоящее время пенсионер, живет в Москве. Иван Спицын воевал в бригаде траления, служил на минном заградителе «Сызрань», под огнем врага, под бомбежкой доставлял боеприпасы и пополнение в приморские города, участвовал в освобождении Севастополя и Одессы…

Мужество Ивана Гордеевича Спицына отмечено орденом Красной Звезды и медалями «За оборону Севастополя», «За оборону Кавказа», «За победу над Германией», К ордену моряк был представлен за службу на плавбатарее.

Демобилизовался в 1946 году. Работал грузчиком, строителем, мотористом, радистом в аэропорту. Ныне — на пенсии, живет в городе Минске.

Необыкновенная боевая судьба у зенитчика плавбатареи Дмитрия Спиридоновича Сиволапа. Недолго пробыл Дмитрий Сиволап на госпитальной койке. Опытные врачи, молодой, крепкий организм пересилили вражеские осколки. Едва зарубцевались раны, краснофлотец Дмитрий Сиволап ушел воевать в морскую пехоту. Воевал в Сталинграде. Держал стальную оборону на Калининском фронте. Шел, наступая, на запад в составе войск Первого Белорусского и Второго Украинского фронтов… Освобождал из-под вражеского ига города и села…

Как символ легендарного Севастополя, как месть и как знамя носил под солдатской гимнастеркой полосатую тельняшку.

Вражеские осколки и пули еще не раз прошивали насквозь «морскую душу». Но, назло всем смертям, он возвращался из госпиталей, догонял на дорогах войны своих боевых товарищей и еще беспощаднее бил врага.

Мне доставляет великую радость писать, что черноморец Дмитрий Сиволап дошел до Берлина.

Дмитрию Сиволапу, одному из всех воевавших плавбатарейцев, посчастливилось штурмовать столицу фашистской Германии — Берлин. Штурмовал за тех, кто не мог прийти сюда. За тех, кто навсегда остался в его памяти. За Сергея Яковлевича Мошенского, за комендоров Лебедева, Воронцова, Здоровцева, зенитчика Герусова, пулеметчика Андреева, за всех тех, кто погиб 19 июня 1942 года и позже, в последние дни и часы обороны Севастополя…

Демобилизовался черноморский моряк Дмитрий Сиволап с бронекатера, прошедшего от Днепра до немецкой реки Одер. Уехал в Киев. Продолжил учебу в университете. Занимал ответственные руководящие должности в Укркино. Стал заслуженным работником культуры Украины.

ЭХО ВОЙНЫ…

Алексей Рютин… Трюмный Рютин… Всматриваюсь в довоенные фотокарточки. Он был красив, краснофлотец Алексей Рютин. Темные густые волосы зачесывал назад — когда расческой, а когда пятерней руки. С немалым трудом умещал прическу свою под бескозыркой и по поводу сему не раз объяснялся со своими непосредственными начальниками. Веселый, жизнерадостный, он был душой флотского коллектива плавбатареи.

Много лет назад С. А. Хитер получил письмо из Севастополя.

«Уважаемый т. Хигер С. А.! К Вам обращается жена краснофлотца Рютина Алексея Леонтьевича. Вы, наверное, не забыли его. Вы вместе воевали на плавучей батарее № 3. 19.6.1942 г. батарея была разбита вражескими бомбами. Мой муж, Рютин А. Л., был тяжело ранен. Дальнейшая его судьба мне не известна. Я очень прошу Вас, как командира подразделения, если Вы что-либо знаете о его дальнейшей судьбе, сообщите мне.

Если же Вам не известна его судьба, может быть, Вы знаете адреса других, кто сражался на батарее № 3, сообщите мне. Может быть, знаете, где живет доктор Язвинский. Я буду Вам очень благодарна. Напишите мне по адресу: г. Севастополь…»

Матросские вдовы… Сколько лет со дня окончания войны они надеялись и ждали. Чуда не произошло. Не вернулись домой с войны их мужья… И тогда осталось только одно, самое последнее желание — найти то место, где похоронены их мужья, побывать на той земле, по которой когда-то ходили ноженьки их мужей, окунуть руки в воды Черного моря, которое приняло на вечный покой и растворило в себе их дорогих людей…

На мое письмо Нина Ивановна почему-то не откликнулась. Возможно, дом, в котором когда-то она жила, уже снесли, а на его месте встал новый, многоэтажный, каких много появилось за последние годы в белокаменном красавце Севастополе.

У нас ведь как — жильцов из подлежащих сносу домов обычно поселяют в других, непривычных для них новых районах, и не найти человека на прежнем месте, не признать и места самого…

А может, Н. И. Рютина только временно приезжала в Севастополь. Язык не поворачивается сказать слово «отдыхать». Вдовы не отдыхают там, где погибли их мужья. Возможно, временно находясь в Севастополе, разыскивая следы без вести пропавшего в войну мужа, матросская вдова и написала С. А. Хигеру то письмо.

Страшное горе — получить известие, что муж или брат погибли на войне. Горько. Тяжело. Больно. А извещение с войны, в котором сказано: «…пропал без вести». К сожалению, там, где свирепствуют огонь и металл, не всегда возможно учесть всех, кто есть, всех, кто был. Прямое попадание бомбы, снаряда… Или рядом с окопом ударит. И нет солдата. Зарыт тем же взрывом на веки вечные… Тысячи разных «бывает»… Но ведь рядом с пропавшим без вести находился же кто-то другой, ныне живой, и тогда есть надежда, один миллионный шанс узнать о судьбе своего родного, единственного человека.

В списке боевых потерь плавбатареи об Алексее Рютине сказано кратко: «ранен в живот»… Среди тяжело раненных плавбатарейцев, эвакуированных из Севастополя на эсминце «Безупречный», Рютина не было.

Много лет судьба его оставалась неизвестной. Но вот нашелся еще один из уцелевших в войну плавбатарейцев — Константин Александрович Румянцев. Наводчик 76-миллиметрового орудия. Он хорошо знал Лешу Рютина, а главное, он из тех, кто последним видел Алексея. Константин Александрович Румянцев рассказывал: «Во время взрыва бомбы меня ранило осколками, и к ночи вместе с другими ранеными товарищами я был переправлен на сушу, в госпиталь бухты Камышовой. Сам госпиталь был переполнен, и раненые размещались в большинстве своем прямо на полу между коек, на которых лежали только самые тяжелые. И вот на вторую ночь, когда из госпиталя вынесли и вывели к кораблю многих раненых, меня — я в то время уже несколько оклемался и мог хотя и с трудом, но самостоятельно передвигаться — послали к главврачу за забытой в спешке картой тяжелораненого комиссара Середы. Зашел в комнату, где размещался медперсонал. Слышу, что меня вроде бы кто-то окликнул. Я остановился. Гляжу, один из тяжелораненых пытается приподняться с койки и называет меня по имени. Я подошел. При свете коптилки узнал Лешу Рютина. «Костя, будь другом, дай хоть глоток воды!» — попросил он. Я поковылял к графину, нацедил в кружку воды и возвратился к Рютину. Только собрался напоить его, как медицинская сестра буквально выхватила из моих рук кружку. Сказала, что Алексею пить нельзя, что у него ранение в живот. «Так какого же черта вы держите его тут, а не отправляете на Большую землю?!» — вспылил я, зная, что вот-вот уйдет корабль и на него я должен принести документы. «Он не транспортабелен, — тихо сказала мне сестра. — Его нельзя трогать с места».

Я простился с Лешей. Успокоил, что и его, возможно, вот-вот заберут на корабль. Встретил врача, попросил за Лешу, но врач ответил: «Нам лучше знать, кого когда эвакуировать! Не мешайте!» Ушел, весь перепачканный кровью, в операционную. Так что Леша Рютин остался в госпитале бухты Камышовой…

Я тоже едва там не остался. Пока доковылял до места, где был ошвартован корабль, с берега последнюю сходню убирали».

Это все, что известно об Алексее Леонтьевиче Рютине. И все же поиск следовало довести до конца. Я запросил Ленинград, адресный стол. Горсправку. Запросил не только сам город, но и область. Мне ответили, что Рютин Алексей Леонтьевич с войны в Ленинград не вернулся… И еще: «Есть лицо — гр. Рютин Петр Леонтьевич, 1915 г. рождения, проживает в г. Колпино Ленинградской области по адресу…

Проверьте, возможно, это лицо является родственником Рютина А. Л.».

Я написал по указанному адресу. Спросил Рютина Петра Леонтьевича, не было ли у него брата-моряка, а если был, то как его звали и вернулся ли он с войны…

Ответ пришел вскоре. Да, был брат Алексей. Моряк Черноморского флота. Последнее письмо написал в июне 1942 года из города Севастополя… «Сообщите, пожалуйста, и срочно, все, что Вам известно».

Я сообщил. И снова ответное письмо. «… Моя жена, старшая сестра Алексея и все племянники сердечно Вам, Владислав Иванович, благодарны за Ваше сообщение, фотографию и некоторые сведения о моем любимом брате Алексее Леонтьевиче Рютине. Ведь мы самые близкие. Я и старшая сестра Степанида Леонтьевна остались из 9 человек нашей семьи в живых. Мы 35 лет ничего не знали о судьбе Алексея. Вы сообщили адрес друга Алексея, и я постараюсь немедленно связаться с Москвой и, возможно, встречусь с Константином Александровичем Румянцевым, от которого хочу узнать все подробности боевой жизни последних дней в Севастополе моего брата.

…Вы спрашиваете, не сохранились ли у меня фронтовые письма Алексея? К сожалению, все они погибли у меня во время боя. Скажу Вам только, что до дня, после которого Алексей навсегда замолчал, он ничего не знал о гибели наших родителей и родных в осажденном Ленинграде.

В июне 1942 года, находясь с заводом в эвакуации в городе Уфе, я получил от Алексея последнее письмо, в котором он писал: «Кругом сущий ад, рвутся бомбы, снаряды, но мы держимся, стоим, как стояли. Я пока жив».

Эти слова его я помню наизусть. А потом, когда Алексей пропал без вести, я добился снятия с меня брони и ушел на фронт. Посылаю Вам две фотографии Алексея 1941–1942 годов. Пишите. С уважением. Петр Леонтьевич Рютин».

Вскоре после выхода первой редакции книги «Железный остров» я получил я письмо из Севастополя от Галины Ивановны Потарской — племяницы Нины Ивановны Рютиной.

«Мне очень хотелось написать и рассказать вам о дальнейшей судьбе Нины Ивановны Рютиной, след которой вами был потерян, о чем вы с сожалением пишите в Вашей книге. Вы предполагали: «А может, она только временно приезжала в Севастополь. Язык не поворачивается сказать слово «отдыхать». Вдовы не отдыхают там, где погибли их мужья».

Да, вы были правы! Она здесь ни минуты не отдыхала! До конца дней своих она надеялась, что свершится чудо и он вернется домой. Но чуда не свершилось. Мертвые не воскресают. После освобождения в 1944 году Севастополя она возвратилась из эвакуации в Севастополь и больная, без сына, которого она там потеряла… А здесь еще, сразу после войны, ее постигло еще одно горе — умерла ее младшая сестра и осталось двое ее малолетних детей… Она забрала их к себе, вырастила и воспитала, несмотря на то, что была инвалидом 1-й группы. В 1977 году, когда вы собирали всех оставшихся в живых плавбатарейцев, Нины Ивановны уже три года не было в живых. Она до последних дней своих не забывала своего единственного и горячо любимого мужа. Она так надеялась при жизни услышать что-нибудь о нем. Как жил, как воевал, как был ранен и при каких обстоятельствах потерялся его след… Посылаю Вам фотографию 1941 года, на которой они сняты вместе — молодые, красивые».

…Смотрю на фотокарточки. На Нину Ивановну и Алексея Леонтьевича, слушаю негромкие голоса его боевых друзей…

Он был мужественным бойцом, краснофлотец Алексей Рютин.

Умер ли он от той тяжелой раны в госпитале бухты Камышовой или спустя десять-одиннадцать дней беспомощный, недвижимый попал в лапы врагов?.. (Румянцев видел его в госпитале 20 июня, а Севастополь пал 3 июля…)

Очевидно одно: с войны он не вернулся.

КОГДА ПЛАВИЛИСЬ КАМНИ…

После войны будет подсчитано, что во время третьего штурма Севастополя гитлеровцы обрушили на каждый метр главного направления своего удара полторы тонны металла.

…Они лежали в воронке у изгиба дороги бухта Камышовая — Севастополь. Только теперь эта дорога в наш Севастополь не вела…

За ближайшими холмами короткими злыми очередями бил «максим», сухо щелкали выстрелы трехлинеек, не жалея патронов, стрекотали немецкие автоматы…

Здесь, у дороги, где несколько сотен пехотинцев и моряков занимали оборону, было временное затишье, а там, за холмами, кто-то вел последний бой, кто-то дорого отдавал свою жизнь.

— Может, тоже и эти хлопцы прорвутся, а, Павло? — спросил Устим Оноприйчук.

Час назад сквозь боевые порядки гитлеровцев с криками «Полундра!», с соленым матросским словцом, стрельбой прорвались к своим морские пехотинцы. Вынесли с собой несколько тяжелораненых и одного убитого…

— Может, и прорвутся, — отозвался Павел Головатюк. Приподнявшись на локте, посмотрел на солнце. Медленно, ох как медленно двигалось оно к морю. Пока-то зайдет за спину, пока снизится к воде… Часа два-три еще пройдет. А немцы того гляди снова полезут. Чем отбивать их? Гранат нет, патронов несколько обойм… Какая тяжелая, точно наполненная свинцом, голова, когда лежишь… Наверное, лучше сесть…

— Павло, я кимарну трошки, а ты подежурь. А через десяток минут ты меня толкни, я подежурю. Слышь, Павло!

Оноприйчук повернулся к товарищу. Тот спал. Устим вздохнул. Придется, видно, переждать, пока Павел минут десять соснет… Сон и вода… Они стали мечтой, сказкой, неслыханной роскошью.

Прошло несколько дней с того момента, когда три группы плавбатарейцев ушли на передовые позиции. Группа, в которую попали неразлучные друзья — пулеметчики Павел Головатюк и Устим Оноприйчук, была направлена на южную сторону Севастопольского рейда, к Троицкой балке. Пулемета у Павла и Устима не было, зато были автомат и винтовка-трехлинейка.

Первый день прошел относительно спокойно. Без особых приключений добрались до Троицкой балки, влились в подразделение пехотинцев. Немецкая артиллерия била с той стороны тяжелыми снарядами, и по линии нашей обороны то в одном, то в другом месте ложились разрывы. Думалось, что ночь может принести спасение и облегчение. Но и ночью артиллерийский обстрел не прекращался. К тому же немцы постоянно освещали бухту ракетами и вели себя крайне нервозно и беспокойно.

Однако к часу ночи все стало стихать. Даже ракеты взлетали редко. Бойцам, за исключением наблюдателей, был дан отдых. Устиму Оноприйчуку не повезло: попал в число наблюдателей своего взвода. Часа в два ночи, когда наваливался сон, заметили, что противник совсем перестал освещать бухту, а над водой, в сторону от наших позиций, стал наползать сначала редкий, затем все более густеющий дым с горьковатым запахом жженой ветоши.

Подразделения подняли по тревоге. Готовя противогазы, негромко переговаривались: «Может, пустили газы?» — «Сволочи! Всего от них можно ожидать». — «Хлопцы, а у меня противогаза немаэ. Тильки сумка. Я в ней патроны таскаю…» Вскоре определили — не газ, а дымовая завеса шла в их сторону. Сопоставили свои наблюдения, смекнули, что фрицы затеяли переправу через бухту. Усилили наблюдение. До рези в глазах всматривались в молочно-белый дым…

Мерещится или действительно что-то чернеет на воде в одном, в другом, третьем месте… Не мерещилось! К нашему берегу шли лодки, набитые немецкими пехотинцами, стрекотали катера. Вся видимая часть бухты покрылась десятками переправочных средств…

Павел Головатюк стрелял сначала в темные неясные силуэты, затем уже ясно различал в черной массе сидевших в лодке. Бил на выбор. Видел, как почти после каждого выстрела кто-то из гитлеровцев сваливался в лодку или за борт.

Десятка полтора лодок и катеров не дошли до берега, затонули, изрешеченные пулями пехотинцев и снарядами наших артиллеристов. Однако, когда дистанция сократилась, сразу же почувствовалось преимущество врага, массированность его автоматических огневых средств. Не помогли контратаки. Немцы рукопашного боя не принимали — видно, были уже где-то выучены, — открывали такой плотный огонь из автоматов, что приблизиться к ним было невозможно. К исходу дня они оттеснили наши части от берега бухты, и начались бои в городе… И вот теперь, еще через день, Севастополь в руках врага. Оборона проходит возле бухты Камышовой…

Майор, в продранной на локтях гимнастерке, торопливо обходил цепь, перемещая бойцов… В соседнюю с плавбатарейцами воронку направил двоих пехотинцев с ручным пулеметом, указал им сектор обстрела. Кому-то из недавно прорвавшихся велел отдать соседу гранату, а морской пехотинец заупрямился, сказал, что не затем он ту гранату двое суток берег, при себе таскал, чтобы вот так вдруг отдать.

— У тебя вон автомат, а у товарища твоего, кроме зубов, ничего, — не сердясь на морского пехотинца, устало сказал майор.

— Пусть при мне ваш зубастый остается. Убьют меня — граната его будет!

Вдруг резко прозвучало:

— Полундра! Воздух!

На цепь бойцов, почти на бреющем, шли «мессера». Один за другим, четыре. Грамотно шли — как раз вдоль цепи, с правого фланга на левый. По ходу лёта стучали из всех огневых точек. Три, отстрелявшись, ушли, а один задержался. Решил, видно, пройтись еще разок. Закладывал крутой вираж.

По цепи передали: «Рассредоточиться!»

Самолет заходил так низко, что было видно, как на желтом коке его винта пристроилось солнышко.

«Эх, пулемет бы наш, ДШК! — тоскливо подумал Головатюк. — Я б тебе, гад, врезал промеж глаз!»

Но ДШК не было, была винтовка-трехлинейка. Образца тысяча восемьсот какого-то года, прицельная дальность стрельбы две тысячи двести метров. Головатюк вскинул винтовку. Выстрелил. Еще раз… «Мессер» сделал круг и, развернувшись, ринулся персонально на Головатюка. Запомнил же его ямку из многих других!

Павел и Устим вскинули винтовки навстречу приближавшемуся «мессеру». Тщательно прицелившись, защелкали… Возле темного, быстро растущего силуэта самолета замигали знакомые белые огоньки. Матросы вжались в землю, укрыли руками головы… Холодом, смертью обдали впившиеся рядом в землю пули. Даже белая пыльца поднялась и осела на лица и руки.

— Прекратить огонь! Беречь патроны! — донесся голос майора, а вскоре и сам он, запыхавшийся, гневный, свалился в окоп к плавбатарейцам. Меняясь в лице, закричал:

— Дисциплины не знаете, моряки! Первый раз живого фрица видите?

— Он же обнаглел! — кивнул на уходящий «мессер» Головатюк.

— Он-то обнаглел, а ты, старшина, голову не теряй, — несколько успокаиваясь, сказал майор. Взглянул на черную форму моряков, поинтересовался: — С корабля небось прямо направили?

— С корабля, товарищ майор.

С фланга донеслось:

— «Юнкерсы» на нас!

— Держитесь, ребята! — совсем по-штатски попросил майор, и сухое, точно посыпанное мелкой мукой, лицо его тронула короткая скобка-улыбка.

Он выбрался наверх, а через несколько минут погиб вместе с ручными пулеметчиками — «юнкерс» положил бомбу точно в их воронку.

Гитлеровцы с атакой не спешили. Вызванные ими «юнкерсы» почти час, десятка за десяткой, методично обрабатывали жидкую цепь пехотинцев… Во время одного из таких налетов, когда фашистские летчики устроили охоту — состязание в меткости бомбометания по лежавшим в воронке уцелевшим морякам, Оноприйчук прокричал на ухо Головатюку:

— Паша! Давай рассредоточимся! — И убежал в воронку, где до этого погибли майор и пулеметчики. Может, Устим помнил, что по какой-то теории бомбы и снаряды по два раза в одно и то же место не попадают. Ну а коль так случилось, что все же упали, то уж в третий раз наверняка не упадут.

…Ночью, отходя в числе немногих живых к мысу Херсонес, Головатюк не увидел своего верного боевого товарища. Он звал его, сложив рупором ладони. Может, ранен, может, отзовется? Устим не отозвался.

Вместе с защитниками последних рубежей Павел Головатюк отступил к Херсонесу, к морю, и там, без единого патрона в винтовке, умирающий от усталости и жажды был взят в плен.

Фашисты надежно охраняли захваченных в плен защитников Севастополя. Мало кто выжил, мало кто уцелел, пройдя через лагеря смерти…

«Я пробыл в плену до конца войны… Прошел много концлагерей. Описать все тяжело. Это можно только рассказать…

8 мая 1945 года я лежал в бараке для умирающих, когда распахнулись двери и на пороге появились наши, советские бойцы.

Меня долго лечили врачи, а затем вместе с санитаром отправили домой, в Жмеринку, где я сегодня и живу. Бывать в Севастополе после войны мне не доводилось, но товарищи мои, морячки, в нем бывали, говорят, лучше прежнего стал город.

Не оставляю мечты как-нибудь, перед шабашем жизни моей, побывать в Севастополе. Поцеловать землю, обмакнуть лицо в соленую воду, которая не только от соли солона…»

Иван Никитович Тягниверенко, Иван Фомич Чумак, Николай Максимович Циленко…

После 27 июня сошли с плавбатареи на землю, влились в один из отрядов морской пехоты. Вот как вспоминает о последних днях обороны крымской земли Иван Никитович Тягниверенко: «В штабе ОВРа нас хорошо приняли, покормили, дали нам автоматы и гранаты. После этого с офицером ОВРа ночью ушли на передний край, в морскую бригаду.

Двое суток, без сна и отдыха, отбивали мы атаки фашистских войск. У нас не хватало патронов, гранат, особенно воды и пищи. В боях за Севастополь, уже на суше, многие плавбатарейцы были убиты и ранены. Погиб краснофлотец Циленко Николай, был ранен краснофлотец Чумак Иван. На рассвете 30 июня, при отражении очередной атаки врага, я был ранен в руку.

Всех тяжелораненых отправили к Херсонесскому маяку, так как говорили, что эвакуация велась только с этого места… Раненые полегче шли к Херсонесу сами. Шел и я.

В Казачьей бухте было много раненых. Перед заходом солнца в бухте производила погрузку раненых подводная лодка «щука», а на рейде стоял катер-охотник из нашего ОВРа, который раньше частенько подходил к нашей плавбатарее. На этом катере служил мой однокашник по Балаклавской школе морпогранохраны НКВД. Он узнал меня и прокричал, чтобы я плыл к катеру, поскольку они больше к берегу подходить не будут. Я поплыл, преодолевая боль, так как в рану попадала соленая вода… С трудом доплыл. Меня переодели в сухую краснофлотскую робу. Кроме меня на катере находились еще раненые. Часов в 11–12 ночи катер покинул Севастополь и взял курс на Большую землю. Вместе с нами в эту ночь уходило много катеров, шхун, шлюпок…

Ночь прошла благополучно, а на рассвете нас обнаружил Ю-88, который с малой высоты стал вести огонь из пулеметов. На катере были пушка и пулемет, но без боезапаса.

Фашист сразу же понял, почему мы не ведем ответный огонь, и начал с бреющего полета расстреливать наш катер. Были ранены командир катера, рулевой и другие моряки. В корпусе появилось множество пробоин, катер потерял ход и начал тонуть…

К счастью, неподалеку от нас шел на Большую землю катер-тральщик. Нас подобрали из воды. Но вскоре появился еще один «юнкерс». Он решил потопить и это наше суденышко. На шхуне-тральщике имелся пулемет, и он открыл по самолету огонь. Бой был неравный. «Юнкере» заходил то с одной стороны, то с другой… Однако наш пулеметчик все же отпугивал «юнкерс», мешал ему нанести смертельный удар. Расстреляв все патроны, а может, истратив горючее, Ю-88 улетел.

У нас появилось еще несколько раненых, множество пробоин в корпусе, через которые поступала вода. Был поврежден мотор, разбит компас…

Мы понимали, что жизнь наша висит на волоске, и потому все до единого боролись за то, чтобы тральщик остался на плаву. Кое-как заделали пробоины, отремонтировали двигатель…

Медленно уходили мы все дальше и дальше. Прошло много часов. Мы увидели незнакомые берега…»

ГОРЬКИЙ ДЫМ…

Два дня старшины Николай Кожевников, Михаил Ревин, Николай Некрасов и еще четверо краснофлотцев с плавбатареи находились в резерве штаба ОВРа, а на третий всем им приказали сдать имевшееся у них оружие, патроны и пешим порядком следовать на позиции в Севастополь.

— Как же без оружия-то? — запротестовал было Кожевников.

— Оружие вам на передовой дадут. Там в людях убыль, а винтовки найдутся.

Офицер штаба ушел, а плавбатарейцы отдали свое оружие, вышли на улицу.

— Ну что, хлопцы… — вздохнул Кожевников. — Двинули?

— Двинули, — отозвался за всех недавний электрик плавбатареи Миша Ревин. Поплотнее нахлобучил на уши бескозырку с надписью «Парижская коммуна» — точно в море выходить собрался, а в больших глазах — тревога, ощущение постоянной опасности.

И пошли они, семеро безоружных, в черной несухопутной форме, к Севастополю. Район — указан, фамилия, к кому идти, — названа, значит — полный вперед!

Шли долго и трудно. То и дело сновавшие в небе «мессеры» строчили из пулеметов, обдавали ревом моторов. Но едва самолеты улетали, моряки поднимались с земли и шли дальше.

Уже в Севастополе их едва не завалило рухнувшей стеной. Спасла интуиция Николая Кожевникова, а может, просто случайность.

— Стоп, братцы! — остановил он товарищей. — А через дворы не ближе будет?

Махнул рукой, согласились, что ближе. Перешли на другую сторону. Перешли, а на прежней, где только что были, от близкого разрыва рухнула на мостовую стена…

Указанный в штабе район города нашли довольно скоро, но под каменной аркой проходного двора столкнулись с группой отходивших бойцов. Их командир зло крикнул:

— Куда прете? — Узнав, что у моряков нет оружия и что на суше они всего-то несколько дней, а главное, услышав фамилию командира, к которому они шли, сразу помягчал. Сказал, что нет больше в живых того, к кому они идут, а остатки полка с боем отходят. Добавил: — Отходите к хлебозаводу. Сейчас здесь немцы будут.

Возле хлебозавода их снова окликнули:

— Эй! Чего клешами пыль метете? Подгребайте сюда!

Подошли. В цементном бараке находились разведчики одной из бригад морской пехоты. Сухощавый с щеточкой темных усов старшина спросил с сильным кавказским акцентом:

— Куда путь держите, морячки?

На груди у старшины — Золотая Звезда Героя, и вообще вся боевая внешность его внушала уважение. Ответили, попросили помочь оружием и патронами.

— Э, браточки… Не могу. Лишнего нет, а патроны по штучкам считаем… Может, чего и добудем. Обождите немножко.

Старшина кивнул стоявшим рядом с ним бойцам, и они пошли через улицу.

— Куда вы, братки? — окликнул уходивших Николай Кожевников.

— Устроим фрицам прощальный концерт и вернемся!

— Возьмите меня с собой! — кинулся следом за моряками Кожевников. — Обузой не буду. Я их, гадов, голыми руками… Может, автомат удастся достать или винтовку. Возьмите, братки!

— Давай! — махнули Кожевникову. И ушел он с моряками.

— А кто этот, со Звездой Героя? Очень лицо знакомое, — спросил у Ревина плавбатареец Полтаев.

— Адамия его фамилия. Ной Адамия, снайпер.

Полтаев вспомнил. Портрет снайпера он видел в газете «Красный черноморец», о нем не раз писали.

— Лихой мужик…

— Адамия?

— Зачем Адамия — Кожевников. Без оружия в бой пошел, а мы сидим…

Даже по прошествии многих лет, вспоминая о Николае Федоровиче Кожевникове, бывший плавбатареец Михаил Михайлович Ревин говорит: «Есть люди, в самом облике которых живет мужество и отвага. Она в характере, в натуре их. Я видел, как преображался Николай Кожевников во время боя, когда бегал по палубе, поднося зенитчикам боеприпасы. По боевой тревоге мы, электрики, были приписаны к носовым автоматам. Крутом — огонь, дым, грохот. Ходуном палуба ходит, весь корпус плавбатареи гудит, а Николай — в своей стихии: только шуточки отпускает. Вроде бы и нет атакующих «юнкерсов», вроде бы все на маневрах и учениях происходит.

«Эх, Миша, в пулеметчики бы пойти или в бригаду морской пехоты! Подам я, наверное, рапорт командиру!»

Уверен, разреши ему наш капитан-лейтенант Мошенский уйти в пехоту — он бы там не затерялся».

Группа старшины Адамии возвратилась. Кожевников был возбужден и доволен. И пусть не удалось ему добыть оружие — сбылась его мечта побывать в горячем деле, а дело, судя по разорванной чуть ли не до пояса фланелевке, было и впрямь горячим.

— Отходим! — подал команду Адамия.

Морские пехотинцы перебежками стали уходить от хлебозавода. Было трудно бежать: карманы брюк и противогазные сумки набиты запасенными впрок сухарями. (Так посоветовали морские пехотинцы. Они-то не день и не два жили на суше — знали, когда солдату следует самому заботиться о собственном пропитании…)

Нырнув за морским пехотинцем в провал каменной стены, Ревин с ходу натолкнулся на его спину. Пехотинец стоя вел огонь из автомата.

Ревин увидел впереди, за зелеными кустами дворовой зелени, серые фигурки немецких солдат. Заметил даже, что у одного из них засучены по локоть рукава мундира… Морской пехотинец свалил Ревина на землю:

— Ложись! Эх, кореш!..

Над головами пронеслись, просвистели пули. Между домами коротко аукнулось эхо. Откуда-то сверху упали листья. Все казалось странным, неестественным. Словно происходило не с ним, Михаилом Ревиным, а с кем то другим, посторонним, спокойно, без дрожи и паники, наблюдавшим — как смотрят кино… А между тем все происходило именно с ним, с Ревиным, и морской пехотинец, сваливший Ревина рядом с собой на землю, только что спас его от верной гибели, и эти листья, от которых совсем отвык Ревин, лежавшие на камнях и возле рук его, они упали не сами по себе. В июне листья не падают…

Пехотинец, чертыхаясь, менял автоматный диск, кто-то рядом бил короткими, цепкими очередями по кустам, за которыми укрылись немцы.

— Идем вправо! — прокричали пехотинцу, и тот, на мгновение обернувшись, крикнул Ревину в лицо:

— Вправо идем, понял?

— Есть, вправо! — ответил Ревин. Он, кажется, начал вникать в суть суматошного сухопутного боя.

…Сравнительно благополучно удалось им отойти к квадрату домов, где занимало оборону многочисленное, как показалось Ревину, воинское подразделение. Да и командовал им какой-то полковник. Автоматчики Адамии поступили в его распоряжение, а семерым плавбатарейцам было приказано забрать с собою раненых бойцов и отходить к Камышовой бухте.

— Жмите, пока можно… В Камышовую придут корабли и всех до единого заберут, как у нас в Одессе было. Жмите, братки!

Плавбатарейцы ушли в Камышовую бухту. Кораблей в ней не оказалось, хотя прибытия их ожидало много раненых бойцов и командиров. Там, в Камышовой бухте, плавбатарейцы впервые услышали, что Севастополь приказано оставить…

Что же делать? Решили идти к бухте Казачьей.

Но ясности не было и в Казачьей бухте. Даже напротив — чем дальше от передовой, тем больше противоречивых разговоров относительно эвакуации. Кто-то утверждал, что чуть ли не вся черноморская эскадра придет этой ночью к Севастополю, кто-то советовал отходить к Херсонесу — туда, мол, даже днем приходят подводные лодки.

Разговоры разговорами, а над бухтой то и дело проносились фашистские самолеты. Стреляли, бомбили.

Моряки жались к воде, к развалинам портовых бараков, глядели на темневший посреди бухты, похожий на крепость, корпус плавбатареи.

— Стоит одна-одинешенька…

— А кому на ней быть?

Вздыхали. Каждый вспоминал или, напротив, заглушал воспоминания о том, что было недавно пережито на борту плавучей батареи… Вдруг Полтаев сказал:

— Братва, а ведь там должна быть шлюпка!

Вспомнили — действительно должна быть шестерка, которую хотели отремонтировать взамен угнанного штормом катера, да так и не успели. Если ее, ту шлюпку, на всякий случай подремонтировать, залатать дыры, засмолить — может, и пригодится. Ну хотя бы для того, чтобы в открытое море уйти, а там, глядишь, свои корабли и подберут.

— А что, верно. Зачем ждать у моря погоды? Махнем, братцы, на «Квадрат»?

— Махнем!

Согласились все. Только увязавшийся за ними морской пехотинец потускнел: «Им что, здоровые, крепкие. Махнут. А мне двести метров с пораненной головой не одолеть».

Старшина Кожевников угадал мысли пехотинца. Спросил, из моряков ли тот или «совсем сухопутный».

— Совсем… — с тоской признался пехотинец.

— И плавать не умеешь?

— Раньше маленько умел… Только двести метров мне не проплыть…

Задумались. Жаль было оставлять этого чернявого терпеливого парня.

— Может, подождешь здесь, пока мы шлюпку починим?

— Да брось, Михаил! Дело может так повернуться, что к берегу плыть обратно нам и не придется… Да и не быстрое дело — ремонт. Задачка… Тебя как зовут-то, пехота? Так вот, Егор, поплыли-ка с нами. Пятьдесят метров тебе как-нибудь одолеть поможем, а там, гляди, канат чернеет. Видишь? Мы раньше по нему шлюпку на руках гоняли.

— Паромом, что ли?

— Ну да, паромом. Поплывешь?

— Поплыву! — повеселел пехотинец.

Моряки зашли в воду. Теплая она была, вода. Июньская.

…По трапу, мимо закопченного, обгорелого борта, поднялись на верхнюю палубу плавбатареи. Защемило сердце от непривычного сиротливого вида столько месяцев бывшего им жилищем железного острова…

Беспорядочно задранные к небу, уже бесполезные пушки… Похожая на скрюченную руку шлюпбалка… Открытые крышки люков, и там, внизу, где всегда жило тепло, темно и пусто, и уже, как из погреба, тянет сыростью и холодом…

На палубе услышали звук пилы и голоса. Подошли к противоположному борту, и все прояснилось. Внизу, пришвартовавшись в районе скоб-трапа, стоял буксирчик. На палубе его было полным-полно народу — все больше военных. Плавбатарейцы узнали, что сегодня ночью буксир уходит на Большую землю. Старшина Кожевников вступил было в переговоры с находившимся на мостике буксира старшим лейтенантом, но тот кивнул на стоявшего рядом пожилого штатского моряка:

— С капитаном разговаривай!

Капитан буксира для начала побурчал, что у него перегруз, на таком суденышке — семьдесят человек, но затем согласился взять еще восьмерых:

— Все одним шкертом связаны… Не знаю, выберемся ли… Бьют немцы, бомбят. Особенно на выходе. А еще беда — мало угля и воды. Где тут у вас что? Посудина хотя и без хода, но ведь отоплялась как-то и воду где-то в запасе имела.

Кожевников знал. Показал, где хранились немногие запасы угля, воды же в цистерне почти не оказалось. Его товарищи, Ревин, Полтаев, Бочков, Некрасов, стали пилить привальные брусья, сносить на буксир все, что могло гореть…

В ночь на первое июля двинулись к выходу из бухты. Благополучно миновали горловину, развили самый полный ход. Море было неспокойным. Волнение балла в три-четыре раскачивало буксир, заставляло его то и дело зарываться носом в волны. Но главное — выбрались. Обогнули Херсонес. Запоздалый прожекторный луч взметнулся над водою, пошел в сторону и, упершись в берег, угас.

— Поздно спохватились! — радостно сказал Полтаев.

— Пронесло… — согласился Ревин.

Утром, на траверзе Феодосии, буксир обнаружили два Ю-88. В слепящих лучах разгоравшегося солнца ринулись в атаку. Все, кто имел стрелковое оружие, открыли по самолетам беспорядочный, отчаянный огонь. Старший лейтенант, бегая по палубе, пытался организовать стрелявших, подавал какие-то команды, но каждый палил на свой страх и риск…

«Юнкерсы» прошли так низко, что сквозь стекла кабин были видны очкастые лица летчиков, а под крыльями, позади моторов, грязные полосы — следы выхлопных газов. Из задних кабин, на выходе, замигали огни пулеметов. Немецкие бортстрелки вели огонь по буксиру. Бомб у «юнкерсов» почему-то не было. К тому же у них, очевидно, кончалось горючее, потому что больше в атаку они не заходили и взяли курс на землю.

Михаил Ревин с удивлением обнаружил, что буквально в трех шагах от него палуба расщеплена пулями, два пехотинца убиты наповал, а Николай Кожевников как-то странно побледнел, хотя старался улыбаться и выглядеть, точно ничего не случилось. А видно, все же случилось. Попросил Ревина:

— Миша, взгляни-ка, что у меня там… Жжет, собака…

Пуля касательно задела ягодицу, и рана обильно кровоточила. Нашли медикаменты, неумело, с трудом сделали перевязку.

— Вот паразиты!.. — ругался Кожевников. — Нашли уязвимое место… Такую рану ни самому посмотреть, ни людям показать…

На мостике слышался шум, возбужденные голоса.

— Что там такое? — поморщившись от боли, поднял голову Кожевников. Сидеть он не мог — либо стоял, либо, как сейчас, лежал.

— Схожу узнаю, — сказал Ревин.

— Я с тобою, — вызвался пехотинец с забинтованной головой. Тот самый, которого взяли, когда вчера плыли на батарею. За минувшую ночь пехотинец несколько окреп, набрался сил и теперь выглядел довольно бодро.

Ревин подошел к мостику. Навстречу буквально скатились с трапа двое и опрометью бросились в гущу людей на палубе. В просвете поручней и неба возникла гневная фигура третьего человека — моряка. Судя по нашивкам на кителе — старшего лейтенанта.

— Я вас, подлюг, найду! Придем к нашим, сдам в СМЕРШ!

Смуглое, чем-то напоминавшее цыганское, лицо старшего лейтенанта дышало гневом. В руке он держал наган. Видно, те, убежавшие, были близки к тому, чтобы командир разрядил в них свое оружие.

— А ты что? — тяжело дыша, спросил он, глядя сверху вниз на Ревина.

— Ничего. Слышу крики — подошел… — ответил Ревин.

— «Подошел»… Может, тоже, как эти… будешь требовать, чтобы к Феодосии идти, в плен сдаваться?!

— Ты, старшой, чудить чуди, а хреновину не городи! — вспылил пехотинец. Выступил из-за спины Ревина.

— Кто там еще? — Рядом со старшим лейтенантом возник еще один флотский командир. Звания его видно не было, но и он, возбужденный только что случившимся, горел желанием действовать. Почувствовав это, морской пехотинец примирительно сказал им обоим:

— Вы, товарищи, не кипятитесь и будьте за нас спокойны. Я — член партии. Он — тоже. Можете на нас рассчитывать и доверять.

— Хорошо. Идите сюда! — уже спокойно позвал старший лейтенант и, когда они поднялись на мостик, в упор, негромко потребовал, чтобы пехотинец предъявил партийный билет. Пехотинец помедлил. Взвесил про себя полномочия требовавшего партбилет и, решив, видно, что такие полномочия у старшего лейтенанта есть, засунул руку под бинты. Морщась от боли, достал красную книжечку…

— Вот! — не выпуская документ из рук, открыл, дал прочесть.

— Хорошо, — удовлетворенно кивнул старший лейтенант, пояснил, что он вынужден принять на себя командование кораблем — он так и сказал «кораблем», потому что капитан серьезно ранен. Только сейчас Ревин и пехотинец заметили, что раздетый по пояс старик капитан как-то понуро, беспомощно сидит на мостике и лейтенант-моряк (Ревин почему-то четко зафиксировал про себя: «Третий командир тоже моряк. Моряки взяли руководство — это хорошо!») делает ему перевязку плеча.

— Кто его? — спросил пехотинец.

— «Юнкерс».

— А я думал, те, что убежали…

— Я бы им убежал, — пригрозил старший лейтенант и пояснил, что те двое пытались насесть на раненого капитана, чтобы тот повернул буксир к берегу, к Феодосии. Все равно, мол, не уйти, не выбраться, и улетевшие немецкие бомбовозы наверняка сообщат своим. Прилетят другие, у которых и бомбы найдутся… — Словом, сдаться, подлюги, хотели… Как твоя фамилия? — обратился старший лейтенант к пехотинцу. Тот ответил. — Так вот… Назначаю тебя на время перехода комиссаром корабля. Ясно?

— Ясно… — удивленно выдохнул пехотинец и взглянул на Ревина — уж не ослышался ли? Спросил несмело, какие же будут его комиссарские обязанности.

Старший лейтенант недовольно произнес:

— Не знаешь, что ли? Обычные комиссарские. Моральный дух людей держать на высоте. При любых обстоятельствах. Даже на дне, у этого… Черт его подери… — Старший лейтенант пощелкал пальцами, мучительно подыскивая нужные слова, и один из лейтенантов, не выдержав, подсказал: «У Нептуна!» — но старший лейтенант точно и не слышал его, закончил: — … у черноморского подводного царя, понял?

— Понял.

— Ну и… обойди народ, перепиши всех партийных и комсомольцев. Да не один действуй, а с помощниками, с активом. И это… — Старший лейтенант снова щелкнул пальцами. Ревин только теперь заметил, что щека старшего лейтенанта нервно дернулась — очевидно, последствие недавней контузии. — … информируй, как и что. Договорились?

— Договорились.

— Ну и ладушки.

Карие глаза старшего лейтенанта по-доброму блеснули. Он, пожалуй, и при желании толком бы не смог объяснить, чем понравился ему этот лопоухий с забинтованной головой парень. Может, простодушием и какой-то внутренней, жившей в нем смелостью — не побоялся же сказать: «Чудить чуди, а хреновину не городи». Его можно понять: коль на измену намекают, и не то ответить можно. Однако ответит вот так, сразу, не каждый. Другой стоявший рядом с ним моряк не ответил. Но и тот был чем-то симпатичен. Большие доверчивые глаза глядели из-под бескозырки с надписью «Парижская коммунна». Знавал старший лейтенант такой уважаемый корабль…

Пехотинец и Ревин спустились с мостика.

— Пойду в рубку, спрошу бумаги, — сказал пехотинец. — Список надо составить.

— Иди.

Солнце поднялось и светило уже прямо по курсу. Палуба дрожала: буксир выжимал из машины все, что та могла дать. Судя по тонюсенькой, еле видимой, полоске земли за кормою, изменили курс — держали в открытое море. Спешили уйти в сторону от той точки, о которой наверняка фашистские летчики уже доложили своим и в которую уже, возможно, вылетели груженные бомбами новые «юнкерсы».

Ревин подошел к Кожевникову. Сообщил ему все, чему был свидетелем, о паникерах, о старшем лейтенанте, о назначении «их» пехотинца комиссаром.

— И что, толковый этот старлей на мостике? — переспросил Кожевников.

— Решительный, — ответил Ревин.

— Хорошо. И нужен решительный. Иначе — каюк.

Подошел озабоченный пехотинец с большой бухгалтерской книгой под мышкой.

— О! Сразу видно, человек при деле! — сострил Миша Бочков.

— Назначили. Надо, — точно извиняясь, произнес пехотинец.

— Я к тому, что книга у тебя большая. Что с ней таскаться — вырви, сколь надо, и пиши.

Пехотинец книгу портить не стал. Сел, пристроил книгу на коленях, остро заточенным карандашом старательно вывел: «Список членов ВКП(б) и ВЛКСМ», первым записал себя. Спросил Кожевникова:

— Ты партийный, Николай?

Кожевникову понравилось, что пехотинец знает его по имени.

— Кандидат партии.

— А ты?

— И я — кандидат партии, — ответил Ревин.

— А вы, хлопцы?

Полтаев и Миша Бочков были комсомольцами. Плавбатарейцы, что сидели несколько в стороне, — тоже.

— Ты смотри… — удивился пехотинец-комиссар. — Все семеро — партийные!

— А ты как думал! Мы, браток, с плавбатареи, не откуда-нибудь!

Плавбатарея… Неизбывна память о ней. Так под осторожными шагами в комнате, где чуткий сон, скрипнет знакомая половица. Так, без предупреждения, внезапно «стрельнет» старая рана…

Немцы больше не налетали. Лишь под вечер, далеко в стороне, прошла по левому борту на низкой высоте группа самолетов. Прошла в сторону занятого врагами берега. Похоронили в море двоих убитых красноармейцев. Какое же огромное, несоизмеримое с мыслью и жизнью людскою явление — война! Сколько жизней надо отдать, потопить в океане ее ненасытности, сколько сил напрячь для того, чтобы на вражьей стороне что-то не выдержало, сломалось, пошло в разнос…

Какую ничтожную долю полезного воинского труда делали в ту ночь уходившие морем плавбатарейцы, спасавшие, по сути, жизни свои, но спасавшие для будущей схватки с теми, кто столкнул их с севастопольского «пятачка».

Один из погибших и преданных морю красноармейцев, судя по документам, был москвичом. Михаил Ревин тоже из Москвы и потому невольно жалел его больше, чем второго, а может, не столько жалел, сколько ощущал потерю острее, реальнее. Не вернется в Москву, на улицу Самокатную или на Сретенку, молодой парень…

Чтобы отвлечься от невеселых мыслей, Михаил Ревин ушел было думами в прошлое, в тридцать шестой год, когда работал электриком на строительстве метро. Какие времена были! Чубатые друзья-комсомольцы, горячая работа, воскресные звонкие дни счастья в парке «Сокольники» или на старых прудах…

Журчавшая за бортом волна властно напоминала о себе, гнала прочь воспоминания, путала мысли, упорно сводя к одной: «Пить… Глоток бы воды!» Темнело, когда на палубе прозвучало:

— Товарищи! Нужна помощь. Кочегары выбились из сил…

В кочегарку пошли втроем: незнакомый моряк, моторист Иван Полтаев и Михаил Ревин. Передавшие вахту кочегары едва держались на ногах.

Полтаев, кивнув на угольный бункер, спросил:

— До Батуми хватит?

— До Батума? Так мы ж не в Батум идем. В Синоп. Напрямую, — хмуро ответил кочегар.

— Как в Синоп?! — опешил Ревин. — Синоп-то ведь… Турция.

— Ну да, Турция, а ты думал, куда идем?

Ревин был уверен, что буксир держит курс либо в Новороссийск, либо в Батуми.

— Если бы в Новороссийск, то нам еще днем надо было на него повернуть. Только туда не пройти днем — потопили бы… А до Батума, да с крюком, который мы дали, угля не хватит. Так что держите, хлопцы, пар ровнее. Экономьте уголек.

Кочегары ушли, а Полтаев, Ревин и моряк, назвавшийся Борисом, еще долго обсуждали «турецкий вариант» и то, что ждет их возле чужой, таинственной земли. Время от времени распахивали дверь топки, швыряли в жаркую ее пасть очередную порцию угля…

Сменили их точно через четыре часа. Вахта как вахта. Пошли они отдыхать на казавшуюся прохладным раем палубу. Свободного места не было — только теперь ощутили, как много на буксире народу… Однако плавбатарейцы — ребята хваткие — втиснулись между спящими. Их мгновенно сразил сон.

На рассвете разбудили голоса: «Берег! Товарищи, берег!» Все столпились на баке, и старший лейтенант был вынужден прикрикнуть с мостика, чтобы разошлись малость, а то дифферент создается — буксир ведь не крейсер и даже не пароход.

Ревин поднялся было взглянуть на берег, но, кроме неясного очертания далеких гор, ничего не увидел. Буксир держал курс к берегу. На мостике стояли «железный» старший лейтенант — непонятно, когда он отдыхал, и отдыхал ли вообще, — и старик капитан, в накинутом поверх перевязанного плеча кителе нараспашку. Рядом с ними появился пехотинец-комиссар.

— Смотри-ка, — весело заметил по этому поводу недавно пришедший с кормы старшина Николай Некрасов, — наш-то пехотинец — в начальство пробился! Деловой парень!

— Ничего парень… — отозвался Полтаев. Он то ли дремал, то ли грелся, дыша за ворот форменки.

Из моря выкатился малиновый диск солнца. Низкими, еще мягкими лучами окрасил обрывистые берега и море в необычные розовые тона.

Кожевникову вспомнилась где-то виденная картина — панорама Сорренто или Неаполя, а может, именно этих краев. Сказал вслух, не сдержавшись:

— Шикарно устроились…

— До берега тридцать кабельтовых… — наметанным глазом определил недавний дальномерщик Бобков. В нем жила выработанная месяцами боевой работы привычка тотчас же докладывать о замеренном расстоянии.

Буксир повернул, пошел совсем малым ходом вдоль берега. На его мачте, возле красного флага, появился черный шар, что в сочетании означало сигнал «Терплю бедствие». Сам вид пусть чужой, но, очевидно, безопасной земли на какое-то время внес оживление, заставил забыть о жажде и бедственном положении, в котором находились несколько десятков людей.

Медленно развертывался за бортом берег. Были отчетливо видны заросли лощинного орешника, ютящиеся на кручах домишки, темно-зеленые клочки виноградников на склонах и откосах… На вершине горы — каменные стены. Старинная крепость.

Вскоре открылась широкая уютная бухта. Спокойная, точно стеклянная, гладь воды. В нее смотрится город Синоп.

Власти не спешили к буксиру, зато подошло несколько утлых рыбачьих лодок, и сидящие в них, загорелые до черноты люди с нескрываемым любопытством разглядывали русских, о чем-то возбужденно переговаривались на своем непонятном языке. Лодок и фелюг становилось все больше, и по мере того, как росло их число, пропадала скованность и боязнь, только что разделявшая людей.

— Эй, папаша! Подгребай ближе! — кричали с буксира.

— Урус? — тыкая пальцем в сторону судна, вопрошал пожилой турок-рыбак.

— Русские, русские! Из Севастополя!

— Севастополь?! Севастополь якши! — радостно закивал турок.

— Папаша! Вода есть? Буль-буль? Пить! — бойцы показывали пустым котелком, что пьют воду.

— Старый турок засуетился, гортанно крикнул что-то находившимся на других лодках, и рыбаки стали подгребать поближе. На борт буксира передали анкерок с водой, затем глиняный кувшин. Не хватило и по глотку… Старший лейтенант хотел было, еще в самом начале переговоров с рыбаками, конфисковать у «активистов» воду и распределить ее по степени первостепенной необходимости, но старик капитан мудро предостерег его:

— Не горячись, сынок. Пускай попьют. Теперь не пропадем. Только оружие надо подальше попрятать, чтобы на виду не было. Эти турки что, они — простой люд, а вот власти, таможня, те придерутся.

— Мы же не в гости к ним пришли! И не сдаваться! Просим помочь, а дипломаты сочтутся, — кипятился старший лейтенант.

— Охолонь, сынок. Они военным оказывать помощь не имеют права. Им бы только причину найти. Могут и арест наложить. Оружие надо спрятать. Обвязать его веревкой, прикрепить к якорю, а якорь-цепь отдать. Пускай ищут на дне! Пусть попробуют догадаться!

На том и порешили. Застопорили ход. Стравили до воды якорь-цепь. Несколько пловцов привязали к цепи оружие. Затем отдали якорь.

Кожевников и Ревин перепрятали партийные документы в ботинки. От вчерашнего «марафона» — к плавбатарее плыли в обуви — стельки в ботинках покорежились, и поместить под ними документ стоило труда, а главное, при ходьбе было неудобно. Оставлять же партдокументы в мичманках было вовсе рискованно…

Послышались возбужденные голоса: «Катер!» На мачте подходившего катера трепетал красный флажок со звездочкой и полумесяцем. Турки пожелали осмотреть русское судно. С катера переправился турецкий чиновник. Следом за ним еще двое, в военной форме и с оружием. Матросы посмеивались. Забавное зрелище! Солдаты — или кто они там были, те, в форме, — сначала передали на буксир свои винтовки, а затем, преисполненные решимости и значимости, переправились сами. На палубе судачили:

— Вояки… Кто же оружие чужим в руки отдает?

— Доверяют, значит…

— Как же, доверили. Держи карман шире! Чиновник в белом кителе снял шапочку-феску, вытер платком лысую голову.

— Уф… — первое, что произнес он, и люди, плотным кругом стоявшие вокруг него, заулыбались: «Гляди, братва, по-турецки «жарко» — «уф»!

Солдаты отряхивались, одергивались, точно их только что вытащили из воды. Со смуглых, не в пример чиновнику, худых лиц солдат не сходило выражение скованности и испуга.

Коверкая русскую речь, турок-чиновник спросил, кто будет на этом судне капитан, а затем уже спросил капитана о цели прибытия русских. Жестикулируя одной рукой, капитан пояснил:

— Из Севастополя мы. Налетел немец. Самолеты, понимаете? Стреляли по нас… А теперь домой идем. В Батуми, понимаете? Пить, воды нету. Ёк вода. Кушать ёк. Нет еды, понимаете? Много раненых имеем. Помощь нужна. Врач нужен. Понимаете?

Чиновник не все понимал. Спросил, почему же не пошли в Батуми. До Батуми недалеко…

Стоявший за спиной капитана старший лейтенант подсказал:

— Скажи про уголь-то. Уголь у нас вышел. Пусть угля нам дадут и воды — мы и уйдем. Нужен нам их Синоп!

Капитан сказал про уголь. Показал на трубу, на флаг и черный шар…

Турок-чиновник на ломаном русском языке сказал, что доложит своим властям о положении и просьбе русских. А пока он должен осмотреть судно. На нем он видит много военных. Может быть, на судне есть оружие и боеприпасы, это воспрещено. Нельзя! Русские находятся в территориальных водах Турции.

— Проводите досмотр! — разрешил капитан.

Надо отдать турку-чиновнику должное: при осмотре он преобразился. Не ходил, а почти бегал, семеня ножками. Заглядывал во все закоулки и помещения. Один из тяжелораненых лежал, укрывшись с головой плащ-палаткой. Чиновник приподнял ее край, убедился, что под ней человек, и, произнеся, очевидно, извинения, побежал дальше…

Досмотр длился минут двадцать. Один из солдат нашел кожаный красноармейский патронташ с четырьмя обоймами винтовочных патронов, передал чиновнику.

— Патрон? Ружье где? — спросил турок, держа патронташ за кожаный ремешок-подвеску. Тут не утерпел старший лейтенант. Не очень церемонясь, взял из рук чиновника-турка патронташ и выбросил за борт. Пояснил:

— Патроны буль-буль. Ружье буль-буль. В Черном море, понял? И никакого этого… — Старший лейтенант пощелкал пальцами. — Никакого инцидента. Все хорошо. Якши, понял?

Турок нахмурился, хотел рассердиться, но, видно, рассудил, что, если оружие и патроны выброшены в море и на корабле ничего нет, значит, действительно хорошо.

— Якши, — согласился чиновник, и все заулыбались.

Солдат-турок принес из трюма балалайку, что-то сказал своему начальнику. Тот спросил капитана, зачем терпящие бедствие русские везут с собою этот «товар». Дело в том, что на буксир бог знает когда было погружено два комплекта струнных инструментов. Капитан и сам не смог бы объяснить, кому потребовалось вывозить из Севастополя струнные инструменты.

— А хрен ее знает, зачем везем. Казенное имущество потому что. Из матросского клуба…

Старик капитан взял из рук солдата балалайку, улыбнулся в редкие прокуренные зубы, протянул балалайку чиновнику. Возьми, мол, на память. Турок не взял, но и спрашивать о струнных инструментах больше не стал. Надел феску. Сказал, что уезжает, и чтобы русские составили список всех находящихся на судне.

— Составим, — заверил капитан и указал на флаг и черный шар: — Так мы ждем помощи!

Турок кивнул. Затарахтев моторчиком, катерок заспешил в сторону берега.

Солнце было высоко над головой, когда еще раз приехал катерок с турецким флагом на мачте. С него приняли на борт грузного вислоусого турка.

— Этот еще зачем? — не без раздражения спросил Полтаев. — Почему они все такие толстые?

— Потому что войны не знают, — рассудил Михаил Бочков, и довод его показался всем убедительным.

Прибывший турок ткнул пальцем в висевшую на боку сумку с красным крестом. Дал понять, что прибыл для оказания помощи раненым… Ходил к турецкому доктору и Кожевников. Возвратился возмущенный:

— Коновал… Бинтов не привез — тряпки какие-то рвет и крутит. Макает палку с ватой в пузырь с йодом, водит по ранам, прижигает… По мне-то шут с ним, с его йодом, но ведь есть ребята серьезно пораненные. Им разве такая помощь нужна?

…Сколько было радости, когда причалил катер с человеком в родной военно-морской форме! Приехал военный атташе СССР в Турции капитан 2-го ранга Михайлов. Собрал вокруг себя моряков:

— Отношения с Турцией у нашей страны сложные… Постараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы вас как можно скорее отправить на Родину. Продовольствием, к сожалению, снабдить не могу. Поделюсь лишь тем, что сам смогу закупить… В отношениях с официальными лицами прошу соблюдать осторожность. На возможные провокации не поддаваться.

Атташе рассказал, что и в Инеболу пришла из Севастополя шхуна. На ней человек пятьдесят севастопольцев. Отношение простого народа, рыбаков, портовых рабочих, к русским хорошее.

— Нам, — советовал Михайлов, — надо также всячески подчеркивать свою доброжелательность, но при этом, еще раз повторяю, товарищи, соблюдайте меры предосторожности. Какие будут вопросы?

— С этим все ясно, товарищ капитан второго ранга, не беспокойтесь, не подведем. Вопрос один — привезут ли воду? Сутки терпим…

Михайлов твердо пообещал, что воду скоро доставят: он уже договорился. И действительно, скоро привезли воду, как кто-то метко сказал, «азиатским способом».

Шаланда привела на буксире шлюпку, залитую по планширь пресной водой. Теперь все находящиеся на буксире напились вдосталь и, как всегда это бывает, утолив жажду, заговорили о еде. С рыбаками вовсю шел товарообмен. Потные тельняшки, форменки менялись на хлеб. Кто-то даже снял с себя брюки и, стоя в трусах, жадно ел ломоть черного хлеба…

Товарообмен шел не только в частном порядке. За какое-то имущество выменяли для команды и своих многочисленных пассажиров рыбы и пшена. От судового камбуза до головокружения аппетитно запахло ухой. Люди улыбались, невольно тянулись к небольшой надстройке на корме, где священнодействовал кок.

— Живем, ребята!

Пришла груженная углем шаланда, и турок-моторист прокричал «урусам» на своем гортанном языке — перегружайте уголь! «Урусы» себя ждать не заставили. Мигом разделись по пояс, выстроились цепочкой. Несколько самых крепких спрыгнули на шаланду, стали насыпать уголь в плетеные корзины и ящики, передавать их на буксир. Пошла работа!

Кто-то из легкораненых взял в руки балалайку. Пощипал ногтем струны — подстроил, а потом мелко ударил, заходил рукой — зазвучал полузабытый, знакомый многим по прежней, довоенной, жизни наигрыш. Вокруг балалаечника собрались кружком бойцы и матросы: «Давай, парень! Играй, милый!» Балалаечник осмелел, разошелся. Мастерства у него прямо на глазах прибывало.

— Комиссар! Поди сюда! — позвал пехотинца стоявший на мостике старший лейтенант.

Боец подошел к рубке, блестя от пота, с перепачканными, похожими на грязную чалму бинтами на голове.

— Ты сам-то что ввязался? Ранен ведь. Без тебя народу хватит, — сказал старший лейтенант. — Твое дело — политобеспечение.

— А я что делаю?! — удивленно ответил боец.

— Это успеется. Туго будет, и я разденусь, помогу, а пока поговори-ка с людьми… У нас в трюме это… музыка имеется. Может, еще кто играть умеет…

Боец выразил сомнение — надо ли? Обстановка не совсем подходящая. Придем к своим — другое дело.

— Эх ты, голова садовая! — укоризненно произнес старший лейтенант. — Да ведь сейчас от музыки двойная польза. Люди веселее работают! А еще пусть эти… турки смотрят и слушают — не пали мы духом. Понял?

Лицо старшего лейтенанта исказила гримаса боли. За сутки он крепко сдал. Всего-то и осталось на том смуглом лице, что глаза да зубы. Последнюю фразу старший лейтенант почти выкрикнул.

Пехотинец-комиссар торопливо пообещал, что сейчас же, мигом, все выяснит, переговорит с людьми…

Музыканты нашлись. Пожилой боец, моторист-матросик и штатский в очках, взяв кто гитару, кто домбру, подсели, подладились. Оркестр зазвучал хотя и не очень слаженно, но громко. Живее заходили корзины и ящики с углем. Впервые заулыбался механик ли, кочегар ли — тот самый, что накануне вечером сообщил плавбатарейцам, что буксир идет в Синоп. Ободряя народ, сообщил:

— Скоро будем пары поднимать. Спасибо, хлопцы, за труды.

Вокруг русского буксира чем ближе к вечеру, тем больше появлялось богатых фелюг. Приплыли даже диковинные, с яркими узорчатыми балдахинами, под которыми важно восседали разодетые турки. Люди же в одеждах победнее сидели на веслах или управляли фелюгами.

На буксире судачили:

— Гляди, братцы, бабы! Ничего, чернявые!

— Еще не покормили тебя, а ты уже о бабах заговорил.

— Дак они же для меня… как из кино. Целый год воюю, и никакой любви. Это ж понимать надо!

Понимали. А важные турки показывали своим холеным женам приплывших из-за моря «урусов». Было на что посмотреть. Только «урусы» вовсе не казались страшными.

Над зеркальной гладью бухты далеко окрест звучали русские напевы. Быстро накатывалась южная ночь. Ожерелья зеленоватых, а затем золотых огней усыпали теплые мирные берега. Зажглись, задвоились фонари на воде, на фелюгах и богатых лодках. И уже не видно сидящих в них людей, как не видно «урусов». Только песни их, усиленные поющими голосами, не умолкали. Песня нежданно-негаданно заставила русских выплеснуть из себя всю боль и радость, всю тоску по тишине и покою, накопившуюся в их душах за двести пятьдесят дней жесточайшей осады.

Уже окончили погрузку угля, подняли пары, и старик капитан дрогнувшим голосом сказал «железному» старшему лейтенанту: «Ну что, сынок, двинем?» «Двинем, батя», — ответил старший лейтенант. Заслонив ладонью действующей руки переговорную трубу, капитан скомандовал в машину: «Малый вперед!» А музыканты все играли, люди пели. Не было, казалось, силы остановить это буйство жизни.

Из трубы буксира клубился горький дым. Летели и гасли в ночи искры, журчала за бортом вода. Домой! Домой!

Плавбатарейцы, все семеро, стояли плечо к плечу возле борта, смотрели, как отставали огоньки фелюг и лодок, слушали привольно звучавшие рядом голоса. И вдруг по левому борту, далеко в море, у самого слившегося с черным небом горизонта, заметили какое-то свечение. Вгляделись — нет, не показалось. Далекое зарево… Смолкла песня. Сама собою, точно и она, одушевленная, увидела это…

— Севастополь…

— Эх, ребята!

Кто-то с размаху хрястнул о планширь балалайку, только застонали струны да брызнула в стороны щепа… Гитарист тоже разломил надвое охнувшую гитару, а с мостика — как он только в темноте разглядел — по-стариковски сердито закричал капитан:

— Вы что, ошалели?! Имущество-то казенное — вон откуда везем!

Стыдно стало людям минутной слабости своей. И все равно вроде бы все они, стоящие на палубе, были чем-то виноваты перед тем далеким, слабым заревом — хотя бы тем, что ушли от него… Журчала за бортом вода, стелился над палубой горький, невидимый в ночи дым. Севастопольцы уходили, чтобы вернуться к тому берегу, где полыхало зарево пожара… Вернуться в десантах морской пехоты, палубными номерами возле орудий и пулеметов, в полках армий, штурмовавших Перекоп.

Так, старшина 2-й статьи Михаил Михайлович Ревин сразу же будет зачислен в экипаж тральщика «Якорь», начнет сопровождать танкеры и сухогрузы, идущие из Батуми в Геленджик и Туапсе.

Глухими осенними ночами 1942 года будет высаживать в тыл врага лихие группы разведчиков. Совершит десятки рейсов под огнем и бомбежкой, доставляя боеприпасы и пополнение на героическую Малую землю. В составе отряда военных кораблей будет идти на тральщике сквозь зимнее штормовое море к берегам Румынии, к порту Констанца, чтобы неожиданным огневым налетом накрыть санаторий с высшими военными чинами рейха, которые поправляли расшатанное на восточном фронте здоровье…

Весь 1945 год и еще несколько лет после окончания войны Михаил Ревин будет тралить мины, расчищать воды Черного моря… Все это будет позже, а тогда, в июле сорок второго, буксир с севастопольцами приближался к Батуми.

Едва вошел он в советские территориальные воды, как навстречу ему вылетел торпедный катер под родным бело-голубым краснозвездным флагом.

— Кто такие? Откуда идете? — запросили с катера.

— Севастопольцы! — ответили с буксира.

А когда корабли сблизились, кто-то из морских командиров, узнав командира катера, радостно прокричал:

— Сашка!

…Люди целовали землю. Обнимались, плакали от радости. Они на своей земле, они живы!

«Железный» старший лейтенант благодарил пехотинца:

— Спасибо, комиссар!

— Не за что, товарищ старший лейтенант. Я ведь ничего особенного не сделал.

— А что ты должен был делать особенное? Давал людям бодрый пример. За это и спасибо! — Старший лейтенант крепко обнял пехотинца и Ревина. — Будьте здоровы, ребята! Земля круглая, небось еще свидимся!

Кто был тот старший лейтенант? Никто не знал его фамилии, как не знали фамилии пехотинца, назначенного на время плавания комиссаром…

…Михаил Михайлович Ревин — москвич. Много лет работал инженером-электриком в одном из научно-исследовательских институтов. Ушел на пенсию… Не известно, как сложилась дальнейшая судьба Николая Некрасова, Николая Кожевникова, Ивана Полтаева, Михаила Бочкова, Петра Шилова. Не известно также, кто из плавбатарейцев был седьмым на том буксире…

ПОИСК, ПОИСК…

Много лет я мечтал встретиться с Григорием Александровичем Бутаковым, автором идеи создания плавбатареи № 3. Встречал ли Бутаков кого-либо из плавбатарейцев, знал ли о чьей-либо судьбе?

В 1968 году, после моего рассказа о плавбатарее в газете «Красная звезда», Григорий Александрович откликнулся.

С грустью узнал я, что сын его, лейтенант Александр Григорьевич Бутаков, в 1942 году погиб на Балтике. Бомба немецкого пикировщика попала в катер, на котором он вел бой…

Пресеклась династия русских моряков Бутаковых, династия, насчитывавшая более двухсот пятидесяти лет… Правда, остался, как сказал мне при встрече Григорий Александрович, еще племянник его, но он, к сожалению, на флоте не служит…

Мы встретились с Бутаковым в Ленинграде, в кают-компании легендарного крейсера «Аврора». На крейсер я приехал как специальный корреспондент журнала «Советский воин».

Сфотографировались на память. Разговорились.

Плавбатарея… Да, он ее хорошо помнит. Такое не забывается.

Бывал ли Бутаков на плавбатарее после ее постановки на «мертвые якоря» в море или в бухте Казачьей, когда стала она железным островом?

Нет, не бывал. Не удалось. Разумеется, очень хотел увидеть ее в деле, поговорить с Мошенским, с зенитчиками…

Но шла война, и Григорий Александрович воевал на другом, доверенном ему участке. Время от времени слышал в сообщениях и приказах, читал в газетах о боевых делах плавбатареи № 3, или, как Бутаков ее по-прежнему называл, «Не тронь меня!». Радовался за плавбатарейцев, гордился ими. С болью узнал, что батарея перестала существовать…

Встречал ли Григорий Александрович кого-либо из плавбатарейцев?

Бутаков оживился:

— Я, знаете ли, только вчера статью свою в «Красную звезду» направил. Прочел вашу — решил откликнуться, тряхнуть, как говорится, стариной. Вот там и пишу, что встречал одного старшину с плавбатареи. Более того, спас его…

Бутаков назвал имя старшины, рассказал обстоятельства, при которых старшина был спасен.

«В дни, когда пал Севастополь, я находился в Батуми, командовал сторожевым кораблем «Шторм».

Около четырех часов утра меня разбудил рассыльный:

— Вас вызывает к себе на крейсер командующий эскадрой вице-адмирал Владимирский!

Быстро одевшись, я прибыл на крейсер «Красный Крым», прошел в салон.

— Наш самолет, — сказал командующий, — обнаружил в море без хода какой-то катер с людьми. По всей вероятности, это севастопольцы. Сходите туда и приведите катер в Батуми.

Через 30 минут мы снялись со швартовов и взяли курс в указанный район. Часа через два увидели покачивающийся на крупной зыби баркас. «Шторм» подошел к нему вплотную. Смотрим, лежат в нем без движения несколько моряков в тельняшках. Вдруг один из них приподнялся и, увидев меня, сказал: «Товарищ капитан второго ранга! Я старшина… из экипажа «Не тронь меня!» Вы у нас при постройке были…»

Я, признаться, не вспомнил этого старшину, но мне кажется, что фамилия его была «Самохвалов» …Мы немедля подняли всех шестерых из баркаса к себе на палубу. Четверо были в тяжелом состоянии, один уже мертвый, и только Самохвалов мог говорить, двигаться. Наш военфельдшер и санитары тут же начали приводить их в сознание и оказывать медицинскую помощь. Взяв баркас на буксир, сторожевой корабль пришел в Батуми».

Итак, один из спасенных в шлюпке моряков — плавбатареец? Только почему Самохвалов?! Насколько мне известно, раненного в ногу Самохвалова вывез из Севастополя, тоже раненный, лейтенант Хигер. Он получил пропуск на подводную лодку и буквально на себе занес старшину в один из ее отсеков.

Вернувшись из Ленинграда, я незамедлительно заглянул в одну из папок своего архива, скопившегося за годы работы над темой плавбатареи. Без труда нашел запись рассказа Самохвалова.

«Если бы не лейтенант Хигер — остался бы я на скалах Херсонеса… Передвигаться на одной ноге самостоятельно не мог, а лейтенант одной здоровой рукой таскал меня на себе». Это строки из письма Самохвалова.

Пришлось снова срочно запросить обоих: Виктора Ильича Самохвалова и Семена Абрамовича Хигера. Как обычно в таких случаях, томительно тянулись дни ожидания. И вот почта принесла долгожданные ответы. Хигер писал: «В штабе ОВРа начальник штаба капитан 2-го ранга Морозов дал мне пакет и ящик. Приказал следовать в Стрелецкую бухту на подлодку. Я хотел взять трех матросов со своей батареи, но приказали иначе. Самохвалова разрешили взять, а матросов в помощь, нести ящик, назначили сами. Нам выдали пропуск, по которому пропустили на подлодку. Добрались до подлодки с трудом. Переход был трудным. Привык на батарее стрелять, а тут… Сидишь в отсеке беспомощный. Лодка была перегружена ранеными. На переходе нас бомбили. А удары взрывной волны о корпус — хуже чем бомбежка. Однако в Новороссийск прибыли благополучно».

Откликнулся Самохвалов: «Я слышал, что Бутаков спас кого-то из наших… Кто-то говорил, что спасеным был Бойченко, что уходил в море чуть ли не на баркасе. Сообщаю на всякий случай, если вдруг у вас не окажется, адрес Михаила. Напишите ему. Он внесет ясность. Григорий Александрович нас, видно, спутал. Меня спас Хигер».

Итак, ясность может внести Михаил Сергеевич Бойченко. А если то был не он?

Я заочно знаком с Михаилом Сергеевичем Бойченко, бывшим командиром сигнальщиков, но в то время работа над книгой еще только развертывалась, и до расспросов Бойченко, когда и как он ушел из Севастополя, дело не дошло. Срочно написал Михаилу Сергеевичу. Задал всего один вопрос: «Когда и как ушли вы из Севастополя?»

В одно прекрасное утро — иначе его и не назовешь — почтальон вручил мне заказное письмо. Читать такие письма, такую драгоценность на ходу нельзя. Вскрывать, надрывая конверт, — варварство. Сел за стол, торжественно срезал краешек конверта — и вот в руках письмо Бойченко. Первые строчки привета… Быстрее, быстрее дальше…

«…Сойдя на берег, поступила наша группа плавбатарейцев в распоряжение штаба ОВРа. Поблагодарили нас за службу, посочувствовали, что многие товарищи наши погибли на батарее, а затем сказали: «Хлопцы, выручайте! Немец жмет. Отбивать его надо». Дали нам по фляге воды, дали оружие, боезапас и направили на передовую линию. А она, эта передовая линия, уже за городом, по нашу сторону, проходила. Немцы уже фактически заняли весь Севастополь. Воевали мы отчаянно, пятились к морю до последнего метра. Очень верили, что придут за нами корабли. Те хлопцы, из пехоты, что рядом с нами воевали, рассказывали, что их, когда Одессу оставляли, всех до последнего человека с берега сняли. А в Севастополе была другая обстановка. Очень тяжелая, и кораблям прорваться, очевидно, нельзя было. Приходили подводные лодки, забирали тяжелораненых и какие-то документы, затем пришли две шхуны, но нас в бухте много собралось — разве всех заберешь… Тогда стали мы мечтать, каким путем пройти через позиции немцев в горы, к партизанам. Только пробраться было почти невозможно, потому как местность вся немцем занята, да и открытая она. Не проскочишь. Собралась нас группа в несколько человек. Со мной был Виктор Яковлев — с плавбатареи, тоже сигнальщик, затем был, небольшого роста, кажется капитан-лейтенант, комиссар из ОВРа, один человек из 8-й бригады морской пехоты и два человека из бригады Жидилова. И вдруг удача! Мы нашли под скалой малый катер, починили его, заправили и с 30 июня на 1 июля, часов в 11 ночи, вышли в море. Немцы пустили по нас несколько снарядов, но мы довольно быстро ушли от берега. Цель наша была уйти на Большую землю.

Прошла ночь, настал день, а у нас кончилось горючее… В любую минуту могли налететь немецкие самолеты: мы несколько раз видели их стаи, проходившие стороной. А еще хуже, если бы нас заметила фашистская подлодка и взяла бы в плен. Мы ведь из Севастополя потому только ушли, что кончились боеприпасы и пришел приказ оставить Крым…

Очень мучила жажда. Мы не имели запасов воды — негде было ее взять, да и времени не было, чтобы где-то ее добывать… Одна фляжка на всех шестерых. Раненому бойцу из бригады Жидилова стало плохо — ему мы и давали воду, а сами лишь в начале пути по глотку отпили…

Из одежды своей и единственного весла смастерили что-то вроде паруса и сами легли на дно катера, чтобы сберечь силы. Капитан-лейтенант из ОВРа сидел на руле, правил по солнцу. Только ход у нас был куриный — если и был он вообще… И все же, по подсчетам капитан-лейтенанта, за все это время, что находились в море, ушли мы от нашего Севастополя далеко. Затем стали мы дежурить по очереди, оглядывать горизонт, ждать какого-нибудь нашего корабля…

О мучениях наших рассказывать не буду. Всем было очень плохо. Почти двое суток находились мы в море, в неизвестности, без воды, без пищи… Раненый наш совсем стал плох, капитан-лейтенант тоже потерял сознание, и тут я увидел дым на горизонте, сказал ребятам, стал во весь рост, замахал руками. Я кричу, а ребята лежат и тоже кричат, чтобы громче было… Встать-то они не могли.

Подошел к нам наш сторожевик, а им командовал Борода — Бутаков, тот капитан 2-го ранга, который придумал нашу плавучую батарею. Дали нам по кружке воды и по 50 граммов хлеба, а потом каждый раз норму еды все увеличивали и увеличивали…

Налетел «юнкерс», но корабль от него отбился и привез нас в Батуми, где положили нас пятерых в госпиталь, а шестой — морячок с бригады Жидилова — не выжил… После поправки мы с Яковлевым воевали в морской пехоте, в 145-м полку. Виктор Васильевич Яковлев погиб в декабре 1942 года в одном из боев. Я отвоевался до конца. После демобилизации работал в сельском хозяйстве. В настоящее время на пенсии».

Все прояснилось, стало на свое место. Я написал Григорию Александровичу. «Что ж, — ответил он, — такое вполне могло быть. Значит, Бойченко… Одна память хороша, а две и тем паче три — еще лучше. Годы все же делают свое дело… Проверяйте, если есть возможность, каждый факт по нескольку раз, с разных сторон».

Прав Григорий Александрович! Искать, находить и снова искать! Сличать, сверять, анализировать, подкреплять документами. А еще… Еще не упускать времени! Как я жалею сегодня, что не успел еще раз встретиться с Бутаковым! Все откладывал «на потом», все надеялся повидать его в «следующем году». А жизнь, работа — двадцатый век! — закручивают, время летит. Оно, увы, не ждет и никого не щадит…

Теперь я часто бываю в Ленинграде, но Григория Александровича уже нет в живых…

Лейтенант Семен Хигер… Его, постоянно находившегося на левом крыле мостика, матросы плавбатареи окрестили «вечным вахтенным».

Хигер славился острым умом, умением математически точно молниеносно вычислить данные для стрельбы своих 76-миллиметровых пушек. По его командам не раз с нескольких выстрелов сбивали «юнкерсы» и «хейнкели».

В бою 19 июня 1942 года Хигер был ранен и вскоре эвакуирован на Большую землю на подводной лодке.

После выздоровления Хигер был назначен на Каспийскую военную флотилию. Командовал флагманским кораблем — канонерской лодкой «Ленин», дивизионом кораблей. В 1957 году, по болезни, вынужден был в звании капитана 2-го ранга уйти в отставку. Преодолел тяжелый недуг и почти двадцать лет работал в Каспийском пароходстве.

И хотя живет Семен Абрамович далеко от Севастополя, он, конечно же, мечтал побывать в городе-герое, где прошла его боевая молодость.

…В Севастополь приехали всей семьей. Ходили в Музей обороны, ездили на Северную сторону, выходили на катере в море, а буквально в последние дни отпуска решили посетить Панораму. У круглого белого здания Панорамы была большая очередь. Достать билеты оказалось непросто: многие люди со всех концов страны желали посмотреть всемирно известное, спасенное черноморцами и возрожденное из огня и пепла полотно Рубо…

Хигер разговорился с милиционером, дежурившим возле Панорамы. В разговоре случайно упомянул, что участвовал в обороне Севастополя, служил на плавбатарее…

— На «Не тронь меня»? — спросил милиционер.

— Да, так ее называли… — удивленно ответил Хигер.

— Подождите, пожалуйста, минутку, — сказал милиционер.

Вскоре он вернулся с входными билетами. Услышав слова благодарности, вежливо взял под козырек:

— Это вас надо благодарить, севастопольцев!

— Поверите ли, — вспоминал С. А. Хигер, — слезы на глаза навернулись, когда меня причислили к севастопольцам. Я еще раз остро почувствовал, что молодость, трудная молодость, прожита не зря!

Участие в обороне Севастополя, десять месяцев непрерывных боев на плавбатарее, дало мне самое главное — крепкое сознание великой общности советских людей, неотъемлемости от товарищей моих — матросов, с кем было пройдено самое тяжелое — война. Да, я могу с гордостью сказать: «Мы защищали Севастополь!»

Непростой была судьба Василия Платонова — комсорга плавбатареи, подносчика снарядов к 37-мм автоматам. Тогда, 19 июня, при поражении плавбатареи немецкой авиабомбой, Платонов уцелел и после расформирования находился в штольнях при штабе ОВРа. Еще на плавбатарее Василий научился хорошо печатить на пишущей машинке и потому приштабе он оказался человеком не лишним. Так было до 30 июня… Тогда уже стало понятно, что участь Севастополя решена, что на организованную эвакуацию расчитывать не приходится… Флагманский начхим майор Бондаренко, в распоржении которого работал Платонов, откровенно сказал об этом. И смысл его совета состоял в том, устраиваться на плавсредства для переправы на Большую землю придется самим… «И то вряд ли удасться…»

И вот трое моряков-овровцев: Василий Платонов, Дмитрий Байдуш и Григорий Белоконев оказались на берегу Стрелецкой бухты. Вспоминает Василий Платонов:

«..Ночью на берегу было очень много народу. Наверное, вся наша армия пришла эвакуироваться, а плавсредств не было. Мы увидели, что в отдалении от берега находится в дрейфе небольшая шхуна. В любое время и она могла уйти или подойти и взять кого ей будет строго приказано, но, конечно, не нас…

— Ну что, братцы, рискнем? — спросил Григорий. — Если, конечно, с плаванием у всех порядок…

Мы не были отягощены оружием и одеты были в обычную матросскую робу. Сбросили ботинки и зашли в воду. Плыли, как нам показалось, долго. Кто-то даже сказал: «Надо поднажать, братцы… А то перед носом уйдут и тогда попробуй доплыви назад…» А еще была мысль — вдруг не возьмут.

— Ребята, спасите!

Спасли. Взяли на борт шхуны. Так мы спаслись.

А потом было продолжение войны. Сразу после возвращения из Турции Василий Платонов служил на тральщике «Щит». Высаживал десант в Южную Озерейку, под Новороссийском, на Мысхако — Малую Землю. Был награжден орденами: Красного Знамени и Красной Звезды, медалью «За боевые заслуги». «За оборону Севастополя» и «За оборону Кавказа». Прослужил на флоте 8 лет. Вернулся в родной Ярославль. Окончил техникум, работал на том же самом заводе, с которого когда-то уходил на флот.

Доктор плавбатареи Борис Казимирович Язвинский. Кто, как не он, мог рассказать о последних минутах жизни командира легендарной плавбатареи, и кроме того, я очень надеялся, что Борис Казимирович даст «ниточку поиска» к последнему причалу, к месту захоронения капитан-лейтенанта Мошенского…

Кто-то из плавбатарейцев припомнил, что уже после войны, в сорок пятом или сорок шестом году, в одном из портов встречал лейтенанта Язвинского, был у него в гостях на тральщике.

На тральщике? Моряк мог ошибиться в годах — «в сорок пятом или в сорок шестом», но ошибиться в типе корабля вряд ли. Что ж, это была уже «ниточка». В Центральном военно-морском архиве я нашел запись о том, что майор медицинской службы Язвинский Б. К. в 1959 году уволен в запас по болезни и получил проездной литер до города Владивостока. Я запросил Владивосток и вскоре получил адрес Бориса Казимировича. Написал ему, стал ждать ответа. Владивосток! Расстояние не близкое…

Наконец получаю объемистый конверт. Четкий, каллиграфический почерк. Ответ на мои вопросы, рассказ о себе и — даже не ожидал — две пожелтевшие от времени фотокарточки.

Сначала о фотокарточках. В моем архиве к этому времени имелись фотографии комсостава плавбатареи: Мошенского, Середы, Хигера. Фото лейтенанта Лопатко, служившего на «Квадрате» с августа по октябрь сорок первого, а затем убывшего вместе с расчетами 130-миллиметровых орудий на сухопутные позиции… Не было только фото лейтенантов Даньшина и Язвинского, хотя в ближайшие дни я ожидал фотокопии, которые мне обещали переснять с их личных дел.

Итак, передо мной лежали две фронтовые фотокарточки. На одной — Борис Казимирович Язвинский сразу же после того, как он прибыл на Большую землю из Севастополя. На другой — лейтенант Николай Михайлович Даньшин… Сидит вполоборота, скрестив на груди руки и облокотясь на стол. Из-под густых бровей спокойно глядит прямо в объектив. В плотно сжатых губах, в углу рта, неизменная курительная трубка. Вот он какой, лейтенант Даньшин… Как долго его судьба оставалась неизвестной, и в личном деле лейтенанта Даньшина долгие годы стояла запись: «Пропал без вести 3.7.42 г.» (дата падения Севастополя). Теперь эта запись исправлена: «Погиб 30.06.42 г. в Севастополе при артобстреле».

Нет, не Язвинский помог уточнить обстоятельства гибели Даньшина. В своем письме Борис Казимирович писал: «Какова судьба Николая, мне не известно. Мы расстались с ним 27 июня на берегу, в штабе ОВРа…»

Лейтенант-Даньшин погиб позднее… Теперь мы знаем, как и где. В этом нам помогла коллективная память ветеранов, тот самый принцип, по которому — кто-то же был рядом, кто-то же видел! (Конечно, на войне нередко случалось так, что свидетелей гибели не было. В данном случае военная судьба оказалась милостивой.) Рядом находились двое: старшина 2-й статьи бывший комсорг плавбатареи Василий Власович Платонов и краснофлотец Виктор Иванович Донец.

Платонова сразу найти не удалось, известно только, что он после войны ходил на военных кораблях. А вот Виктор Иванович Донец так вспоминал о последних днях плавбатареи:

«27 июня мы получили приказ оставить плавбатарею. Горьким было то расставание… Сошли по закопченому, но уцелевшему трапу. Как пожатие руки боевому другу потрогал я его последнюю ступеньку. Знали, что никогда больше не вернемся на наш железный остров…

Прибыли в штольни, где размещался и штаб ОВРа. Нам троим, лейтенанту Даньшину, Платонову и мне, начальник штаба капитан 2-го ранга Морозов приказал остаться при штабе для оформления документов. В том числе и о награждении всего личного состава батареи. Остальным же нашим товарищам было приказано уйти на сухопутный фронт, влиться в общую оборонительную линию.

Через день или два после этого, при переходе из штольни в штольню, был убит разорвавшимся снарядом лейтенант Даньшин.

Сам я с документами и рулоном карт был отправлен на 35-ю батарею, а оттуда переправлен на подводную лодку…

До Большой земли шли трудно. Нас несколько раз бомбили глубинными бомбами. В подлодке было много народу, было трудно дышать. Однако все же вырвались из лап смерти, пришли в Новороссийск.

Меня назначили на катерный тральщик, и до конца войны я пробыл на нем, траля вражеские мины».

…Борис Казимирович Язвинский после расформирования плавбатареи был назначен фельдшером в «зеленый дивизион» — так назывались рыбацкие шхуны, переоборудованные в тральщики и базировавшиеся в Камышовой бухте. Он прибыл на место военфельдшера, которого знал еще по Кронштадтскому медучилищу и который погиб накануне в бухте Казачьей. Однако в тот же вечер, когда Язвинский прибыл в «зеленый дивизион», началась эвакуация на Большую землю.

«Ночью, когда командиры с документами штаба вышли из землянки, я пошел за ними. Катер стоял у деревянной пристани. Они стали заходить на катер, и я за ними… Вахтенный командир остановил, спросил, кто я. Конечно, в списках эвакуируемых меня не было, и никакого пропуска я не имел, но ведь и подразделения моего тоже теперь не существовало… Я ответил, вовсе не надеясь, что пропустят: «С плавбатареи я… Военфельдшер». «Проходи!» — негромко разрешил командир. Так моя родная плавбатарея спасла мне жизнь.

2 июля наш катер пришел в Туапсе. Несколько дней я находился в резерве, а затем был назначен на тральщик «Гарпун» и снова включился в борьбу против немецко-фашистских бандитов».

На тральщике Язвинский провоевал всю войну. Под огнем врага доставлял войска и боезапас, перевозил раненых, участвовал в боевом тралении…

Затем, уже в мирные дни, служил на эсминце «Беззаветный» и на сторожевом корабле. Уволившись в запас, уехал вместе с женой во Владивосток. Стал работать на «Скорой помощи»…

По большим праздникам, если не был занят на дежурстве, Язвинский надевал костюм с боевыми наградами. Их немало. Орден Красного Знамени, орден Отечественной войны II степени, два ордена Красной Звезды, медали… Причем за службу на плавбатарее Борис Казимирович награжден не был. Может, где-то залежался приказ — ведь достоверно от нескольких человек известно о представлении ВСЕХ плавбатврейцев к правительственным наградам. Это, возможно, тот самый случай, о котором после тщательного поиска когда-то кто-то скажет: «Награда нашла героя!» А на то время все награды Бориса Казимировича означали, что и последующая воинская служба военного доктора была столь же трудной и боевой, как в 1941–1942 годах в Севастополе.

В одном из своих писем ко мне Борис Казимирович подробно рассказал о последних минутах жизни Сергея Яковлевича Мошенского.

«При разрыве той бомбы меня ударило о стену боевой рубки. Скорее всего даже контузило. Не помню, как и почему, но оказался я на верхней палубе, а тут — крики, стоны раненых, меня зовут со всех сторон …Бросился к раненым, стал перевязывать. Тяжелораненых несли в санчасть, где я стал оказывать им посильную помощь. Накладывал жгуты, делал уколы, перебинтовывал раны… Тут кто-то позвал меня, сказал, что на палубе умирает командир плавбатареи. Я сразу же выбежал наверх и увидел, что возле санчасти лежит Мошенский, а рядом с ним стоит потрясенный, онемевший матрос…

Я склонился над командиром. Он был без признаков жизни. Быстро и внимательно осмотрел его. Пульс не прощупывался. Расстегнул на нем китель, чтобы прослушать сердце, и увидел маленькую рану, из которой шла кровь. Осколок попал Сергею Яковлевичу прямо в сердце. Я сделал ему укол — камфору, думал, что, может, теплится еще в его могучем организме жизнь. Но чудес не бывает… Он был тем осколком убит…

Это был золотой человек. Спокойный и решительный. Грамотный и требовательный. Мы любили его, как отца. Не громкой фразой — повседневным, спокойным мужеством, своим примером учил он нас быть храбрыми и стойкими. И то, что наша плавбатарея сбила столько фашистских стервятников и выстояла почти до конца севастопольской обороны, первостепенная заслуга Сергея Яковлевича Мошенского, нашего командира. Человека с большой буквы».

К сожалению, Борис Казимирович Язвинский тоже ничего не знает о месте захоронения Мошенского.

Командира плавбатареи увезли на том же катере, что и тяжелораненых Середу и Лещева. Причем Михаилу Титовичу Лещеву помнится — как будто в бухту Песчаную. Против такого свидетельства два обстоятельства. Первое: Н. С. Середа был эвакуирован на эсминце «Безупречный» из Камышовой бухты, так как в ней находился полевой госпиталь. Второе: воспоминания плавбатарейца К. А. Румянцева о том, как посылали его с готовившегося к отходу эсминца в госпиталь бухты Камышовой за медицинской картой комиссара плавбатареи.

Но ведь могло случиться, что катер привез раненых и погибшего Мошенского в бухту Песчаную, а уже оттуда Середа и Лещев были переправлены в бухту Камышовую.

В 1978 году был я в командировке на Краснознаменном Тихоокеанском флоте и, конечно же, выкроил вечер для встречи с Борисом Казимировичем Язвинским. На окраине Владивостока нашел двухэтажный дом и во дворе его увидел высокого седого мужчину, гулявшего с внуком. Никогда бы не поверил, если б не знал, что этому бодрому человеку за шестьдесят!

Память у Бориса Казимировича превосходная. Задумается на миг и тут же вспоминает… Они были друзьями, Борис Язвинский и Николай Даньшин. Каким помнится Язвинскому из далекого далека его фронтовой друг?

«Конечно, очень молодым. Наши дети сейчас по возрасту старше… Но свойство молодости тех фронтовых лет — ранняя серьезность. Я помню Колю Даньшина необыкновенно ясно — будто только вчера мы расстались. Серьезный был. Я бы сказал даже — самоуглубленный. Мог долго о чем-то думать, молчать и вдруг неожиданно задать всего один вопрос… Очень обстоятельный был человек. Если за что-то брался, то всерьез, без спешки. Часто приходил ко мне на медпункт. Там мы вместе проявляли пленки, печатали фотокарточки. Любовь к фотографии от него осталась у меня на всю жизнь. В бою был смел, яростен, азартен. Прямо другим человеком становился. Мог сердито прикрикнуть на замешкавшегося зенитчика, а то и на весь расчет, но после боя не помнить, на что сердился… Его 37-миллиметровая батарея сбила наибольшее количество фашистских самолетов, она, если можно так выразиться, «давала всем плавбатарейским зенитчикам фору», прочно удерживала передовое место. Почему? Во-первых, очень слажены расчеты были. Во-вторых, повадки немецких летчиков, их тактику хорошо знали, чувствовали, в какой именно момент ударить и что атакующий летчик задумал. Ну, и оружие наше — 37-миллиметровые автоматы — прекрасное. Стригли немца, как машинкой, — наголо!»

Я слушал Бориса Казимировича, и словно оживали лежавшие на столе фотокарточки… Казалось, что Николай Михайлович Даньшин улыбался Язвинскому одними глазами: «Спасибо, дружище!» Сергей Яковлевич Мошенский был торжествен и строг: «Пусть я ничего не успел сказать в тот последний миг… Вы поняли меня правильно. Я приказал выстоять!»

Говорили об Иване Тягниверенко. Он Язвинскому хорошо запомнился. Богатырь. Наводчик носового 37-миллиметрового автомата. Ручищи большущие, каждый кулак — два обычных… Рукоять наводки крутил так яростно, что Николай Даньшин, его командир, на полном серьезе предупреждал: «Тягниверенко, поаккуратней! Не сломай автомат!» 27 июня, когда мы сошли на берег, Тягниверенко ушел с нашими ребятами на передовую… Так, говорите, жив? Выбрался из пекла невредимым?»

Я дополнял рассказ Бориса Казимировича фактами, мне известными по многолетнему поиску, отвечал на его вопросы…

Не совсем «невредимым» выбрался плавбатареец Иван Тягниверенко из Севастополя. В последних боях был ранен, вплавь добрался до катера-охотника, но катер был потоплен «юнкерсом», и Тягниверенко снова оказался в воде… Его подобрала шхуна-тральщик, которая с трудом достигла берегов, но не своих, а турецких…

Как и плавбатарейцев, приплывших в Синоп на буксире, их встретил наш военно-морской атташе в Турции капитан 2-го ранга Михайлов, отправил раненых, и в том числе Тягниверенко, на гидрографическом судне в Батуми.

После излечения в госпитале Тягниверенко был направлен в морскую пехоту. Сражался под Старой Руссой, Великими Луками, Невелем, дошел с боями до государственной границы… За боевые дела был награжден орденом Красной Звезды и медалью «За отвагу». В ноябре 1943 года вступил в партию. 6 февраля 1944 года морской пехотинец Тягниверенко был тяжело ранен и эвакуирован в тыл.

Инвалид II группы, он пришел в райком партии и сказал: «Я коммунист. Дайте такую работу, чтобы чувствовал, что воюю, помогаю фронту».

Работу такую Тягниверенко дали. Работал самозабвенно, вырос, считай, от рядового до заместителя начальника управления Херсоноблтопливо…

— Молодец… — улыбнулся Язвинский. — Жаль, что далековато Севастополь от Владивостока. Вот бы встретиться всем нам!

…Ночь плыла над Владивостоком. Светились тысячи окон. В воде отражались огни многих океанских судов, пришедших из далеких стран в нашу знаменитую бухту Золотой Рог. Горел огонь вечной памяти на набережной, у памятника морякам.

Тысячи верст от Владивостока до Севастополя, а города эти, оказывается, тоже постоянно связаны тысячами незримых нитей нашей общей памяти и верности. Мы прощаемся с Язвинским. Крепко жмем друг другу руки.

— Счастливого плавания! — желает мне Борис Каземирович. Он знает, завтра на рассвете я ухожу в океан на большом противолодочном корабле, чтобы затем рассказать в журнале о боевой учебе моряков-тихоокеанцев. Добавляет: — Будете на Черном море — поклонитесь от меня ему. И всем нашим…

«Всем нашим…» Ухожу, а слова эти звучат в моем сердце. И еще слова: «Вот бы встретиться всем нам!»

ПЛАВБАТАРЕЙЦЫ ВСТРЕТЯТСЯ В СЕВАСТОПОЛЕ. ТАКИХ ВСТРЕЧЬ БУДЕТ ТРИ. НО ОБ ЭТОМ — ЧУТЬ ПОЗЖЕ. А ПОКА ЗАДУМАЕМСЯ О СУДЬБЕ ВСЕХ ЗАЩИТНИКОВ СЕВАСТОПОЛЯ…

Трагедия защитников Севастополя состояла в том, что те немногие, кто ранее участвовал в обороне Одессы и кто дожил до конца июня при обороне Севастополя, помнили, как в октябре 1941 года кораблями Черноморского флота была блестяще проведена эвакуация целой армии генерала И. Петрова. Армия была переброшена для помощи войскам, оборонявшим Крым, а позже отошла к Севастополю и держала там многомесячную оборону. Послевоенные официальные документы говорят о том, что при эвакуации Одесского оборонительного района в период с 1 по 16 октября было вывезено кораблями около 80 тысяч защитников Одессы с боевой техникой и вооружением. Так, только в ночь на 16 октября из Одессы было эвакуировано 35 тысяч воинов. Память об этом жила в людях и передавалась из уст в уста. Защитники Севастополя верили, что такое будет и в Крыму, что сражаться надо будет до последней возможности, а когда такие возможности будут исчерпаны, их не бросят, не оставят, а организованно эвакуируют из Севастополя.

Увы, в Крыму подобного не произошло. Во-первых, немецкие пехотные дивизии, начавшие в мае третий штурм города, по их боеготовности и боевому опыту ни в коей мере нельзя сравнивать с румынскими соединениями, осаждавшими Одессу, во-вторых, выводы из одесской операции были сделаны генералом Манштейном правильные — гитлеровцы не только сжимали город в жесточайших тисках, но и устроили плотную блокаду с воздуха, для чего были переброшены опытнейшие воздушные эскадры. У наших войск, кроме одного аэродрома на Херсонесе (находившегося под жесточайшим воздействием вражеской авиации), других просто не было… На поддержку авиации через море надежды быть не могло — радиус действия наших истребителей этого делать не позволял. Каждый корабль с Большой земли и обратно прорывался с боем. К тому не каждому посчастливилось уцелеть. Поэтому эвакуация велась даже подводными лодками и малыми судами. Все плавсредства уходили из Севастополя ночами и крайне перегруженными. Эвакуироваться на Большую землю удалось не всем…

ОВР дважды собирал плавбатарейцев ОВР в Севастополе. Первая встреча была в 1975 году. Тогда я впервые увидел героев ставшего мне дорогим «Железного острова». Приехало на встречу девять человек: Из Баку — Семен Абрамович Хигер, из Москвы — Михаил Михайлович Ревин и Константин Александрович Румянцев, из Ейска — Виктор Ильич Самохвалов, из Воронежской области — Михаил Сергеевич Бойченко и Михаил Титович Лещев, из города Шахты — Дмитрий Павлович Сергеев, из Днепропетровска — Виктор Иванович Донец, из Херсона — Иван Никитович Тягниверенко…

Второй раз плавбатарейцы собирались в 1977 году. Не смог приехать из Киева бывший зенитчик носовых 37-миллиметровых автоматов Дмитрий Спиридонович Сиволап — был в командировке за рубежом. Прислал телеграмму — и в ней горячий привет, надежда на будущую встречу.

Я на той встрече, к сожалению, быть не мог — досадная травма ноги «тормознула» меня в Москве. Но душою я был с плавбатарейцами. Они подробно описали мне ту встречу.

Приехал и бывший комендор 130-миллиметровых орудий — Петров. (Орудия эти и их боевые расчеты в октябре 1941-го убыли на сухопутные позиции.) Сколько времени минуло… За плечами трудный боевой путь, а ведь не забыл комендор Петров плавбатарею, товарищей своих! Приехал тоже издалека. К сожалению, не могу точно сказать откуда. Не знаю я и имени-отчества Петрова, так как сам приехать на встречу не смог из-за травмы… Однако хорошо знаю: был такой комендор. Время безжалостно. Особенно не щадит оно ветеранов. Не приехали на встречу Тимофей Тимофеевич Бесчастный и Владимир Николаевич Камынин…

Точно предчувствуя кончину, написал мне большое, обстоятельное письмо Виктор Иванович Донец. В нем еще раз вся его жизнь, мысли о войне, о друзьях-плавбатарейцах. Вскоре после встречи в Севастополе, буквально через полтора-два месяца, Виктора Ивановича не стало…

Подробно рассказали мне о севастопольской встрече Михаил Михайлович Ревин, Константин Александрович Румянцев и Виктор Ильич Самохвалов… Почти все прислали свои воспоминания, исповедь фронтового сердца.

Я достаю одно из таких писем — от капитана 2-го ранга запаса С. А. Хигера. Он пишет от имени всех плавбатарейцев: «Где найти слова, чтобы рассказать о наших чувствах? Одиннадцать человек, оставшихся в живых из ста тридцати членов экипажа плавбатареи, снова встретились на севастопольской земле через 35 лет. Двадцатилетними защищали мы морскую столицу Черноморья, шестидесятилетними ненадолго возвратились к тебе, наш родной Севастополь, чтобы поклониться памяти павших наших товарищей и порадоваться твоей сегодняшней силе и красоте, доблести и славе, Севастополь.

Помним и гордимся тем, как в грозные дни 1942 года газета Черноморского флота «Красный черноморец» писала: «Каждый моряк с плавучей батареи № 3 — это живой призыв драться с врагом жестоко, по-севастопольски».

Стало трудно дышать, когда мы увидели новые могучие боевые корабли. Трудно от радости, от гордости за родной флот. На одном из таких боевых кораблей мы вышли в море. Черноморская волна плавно качала корабль. На его палубе застыли торжественно в строю наши наследники — молодые офицеры и матросы. Вместе с ними, плотным строем, стоим мы, седоголовые. Распрямили плечи, помолодели. Команда: «Равняйсь!» На нас равняются моряки, а мы равняемся на флаг. Так же гордо и легко развевался на свежем черноморском ветру и наш, плавбатарейский Военно-морской флаг…

Трудно говорить… Слезы застилают глаза, но память о наших погибших товарищах, долг перед новым поколением военных моряков требуют собраться с силами и от имени живых обратиться к памяти тех, кто отдал свои жизни за наше счастливое сегодня, за прекрасное завтра. «Здравствуйте, братья-моряки… Дорогие наши боевые друзья!.. Мы пришли почтить вашу светлую память.

Все эти годы мы жили одной мыслью — быть достойными вас. Каждый из нас всю свою жизнь гордо несет звание защитника Севастополя. Вместе с нами почтить вашу светлую память пришли молодые моряки-черноморцы. Они свято хранят боевые традиции, бдительно несут свою вахту, надежно охраняют морские рубежи нашей великой Родины…»

Плавно опустился на гребень морской волны венок, и каждый из нас снова и снова мыслями был с теми, с кем расстались мы 35 лет назад…

…Первым, к кому были обращены наши мысли, был наш командир — капитан-лейтенант Сергей Яковлевич Мошенский. В эти дни мы считали своим долгом встретиться с женой, дочерью и внучкой нашего командира. И вот мы вместе, самые близкие и родные, боевые товарищи того, кого уже нет. Вера Степановна рассказывает нам о нем, о коротком счастье, о его большом сердце…

Мы слушали и думали, какой большой должна быть любовь, чтобы через 35 лет говорить о человеке, о привычках, характере, поступках его, как будто все это было только вчера.

И мы в свою очередь рассказываем о нем…

Дочь командира Аза Сергеевна хочет больше услышать о своем отце, которого она видела только на фотографии. Очень хочется, чтобы наши взволнованные, сбивчивые и несвязные рассказы помогли ей еще зримее представить образ ее замечательного отца.

Каждый из нас каким-то своим, личным воспоминанием — деталью, штрихом, эпизодом — воссоздает образ нашего командира. Внимательно слушает нас четырнадцатилетняя внучка Сергея Яковлевича Мошенского — Ирочка. Девочка за весь вечер не проронила ни слова. Только когда мы уходили, тихо сказала: «Спасибо вам… Как хорошо, что вы пришли».

Ирочка может гордиться своим дедом, который навечно остался двадцатисемилетним, молодым, мужественным, непобежденным. Идут годы, но образ Сергея Яковлевича Мошенского, человека и коммуниста, командира плавучей зенитной батареи героического Севастополя, живет и будет жить века. Это говорим мы, ныне здравствующие фронтовики-севастопольцы!»

Третья встреча, состоявшееся в 1981 году, была особенной… И тут хотя бы вкратце я должен сказать о том, что предшествовало ей. А счастливо предшествовало ей дважды изданная Военным издательством Министерства обороны моя книга «Железный остров» (в 1979 и 1986 годах).

…Возвратился в Москву, а дома меня ожидало письмо с обратным адресом «Кировоградская область, г. Александрия… Якимец».

Якимец? Так ведь это бывший зенитчик с баковых 37-мм автоматов! Якимец Николай Тимофеевич. Как давно отправил я запрос в этот город, и вот надо же, когда книга почти закончена, пришел ответ.

Не сразу я обратил внимание на стоявшие на конверте инициалы, но с первых строк письма понял: я опоздал… «Пишет Вам жена Якимца Николая Тимофеевича — Галина Изотовна. Извините за поздний отзыв на ваше письмо, но я только на днях нашла его, разбирая бумаги и фотографии в гардеробе. Дело в том, что, когда пришло ваше письмо, нас не было дома, а на хозяйстве была старая бабушка. Она и убрала ваше письмо до нашего приезда, а потом забыла.

Я была в Киеве возле мужа, который тяжело болел и лежал в больнице. Он умер, так и не прочитав вашего письма. Он бы мог вам так много рассказать, у него была уникальная память. Он знал по фамилии и имени каждого моряка на корабле «Не тронь меня», любил рассказывать о товарищах своим сыновьям. У нас два сына — Владимир и Василий. Владимир окончил институт и работает в сельхозотделе главным экономистом, Василий учится в Киеве в Институте народного хозяйства. А отец наш работал главным бухгалтером совхоза-техникума. После войны он был в Севастополе, встречался с бывшим комиссаром своим Середой, а потом к нам трое его товарищей-моряков приезжало. Один, Иван Тягниверенко, крупный такой из себя. Много вспоминали, спорили. Помню еще, что на плавбатарею Николай мой попал после школы оружия… Где же вы, Владислав Иванович, были раньше, как бы он вам был рад, сколько бы он рассказал… Ваше письмо мы сбережем как память. Если вы напишете об их плавбатарее, пришлите, пожалуйста, нам. Очень, просим. Особенно мои сыновья».

Да, я опоздал и уже никогда не увижу наводчика зенитного автомата, бесстрашного бойца плавбатареи Николая Тимофеевича Якимца. Но живут на земле его сыновья. И они должны знать о подвиге отца.

Я вообще должен сказать — удивительная эта связь «отцы — дети». Порой забываешь, упускаешь ее из виду, даже и не ждешь, а она вдруг неожиданно и удивительно проявляет себя, эта прекрасная связь — отцы и дети!..

Вспомните, в начале книги, в главе «Моряки нужны на суше», рассказывалось, как в октябре сорок первого с плавбатареи были сняты два 130-мм орудия и вместе со своими расчетами направлены на сухопутные позиции, на фронт. Командовал теми людьми и орудиями лейтенант Михаил Захарович Лопатко. Какова их судьба?

В воспоминаниях севастопольцев часто упоминалось о наскоро поставленных батареях морских орудий, которые в октябре 1941-го приняли на себя первый удар рвавшихся к Севастополю войск генерала Манштейна. Имей я в данном случае право на фантазию, то, не опираясь на факты, наверное, написал бы главу о плавбатарейцах-артиллеристах лейтенанта Лопатко. О том, как в сухой крымской степи, на холмах, вгрызались они в землю, спешно устанавливали доставленные с таким трудом орудия — стотридцатки. Орудия, не имевшие колес, а потому не ведавшие, что значит отходить, отступать. Я бы написал о том, как рано утром, когда в небесной прохладной сини трепетали и пели птицы, крымская степь наполнилась зловещим гулом, и трудно было понять, откуда он исходил, этот гул, с земли или с неба. Потому что в небе появились фашистские бомбовозы и стервятники, а по степи на Севастополь ползли десятки немецких танков…

— Орудия к бою! — скомандовал лейтенант Лопатко и еще раз окинул взглядом свои стотридцатки, грозно нацеленные на степь, на вражеские танки, и бойцов-товарищей своих, напряженно приникших к прицелам и панорамам…

Я не начинал главу книги с этих строк, хотя так, наверное, было. «Наверное» — не аргумент, когда пишешь пусть даже крошечный кусочек истории. Когда-нибудь я точно, наверняка, узнаю о первом бое плавбатарейцев на сухопутье. Может, от того же комендора Петрова, который приезжал на встречу с плавбатарейцами в 1977 году, а возможно, от кого-то другого. Безусловно одно: от Михаила Захаровича Лопатко я об этом не узнаю. Здесь я тоже опоздал…

Знаю, что со своими людьми и орудиями он принял бой. Где был бой и каким?

Из того боя Лопатко вышел живым и участвовал в защите Севастополя. При оставлении города, в июне — июле 1942 года, ушел на Большую землю на одной из последних подводных лодок. Стал командиром БЧ-2 на тральщике. Выполнял отчаянные рейсы, тралил мины, высаживал десанты, доставлял боезапас и подкрепления нашим войскам. В июне 1943 года в неравном бою тральщик был потоплен, а те, кто остался жив, находились в воде более суток, пока их не обнаружил наш самолет и не подобрал катер-охотник. Недолгий отдых, лечение — Лопатко был легко ранен, — и снова служба на боевых кораблях.

После войны он стал командиром тральщика, помощником командира линкора «Севастополь», работал в штабе… Несколько лет служил на Тихом океане. Затем, уже перед уходом на пенсию, возвращается на родное Черное море.

В звании капитана 1-го ранга Лопатко увольняется в запас и живет в Севастополе. Но не такой он был человек, чтобы уйти от дел, даже когда отдых давно нужен и заслужен.

Почти десять лет работал Михаил Захарович лоцманом на станции размагничивания. Он не только сам любил корабли и море, но сумел привить эту любовь сыну Александру и дочери Татьяне…

В 1973 году Михаила Захаровича Лопатко не стало… Но служит на Краснознаменном Тихоокеанском флоте капитан-лейтенант Александр Михайлович Лопатко, его сын. Служит на самых современных ракетных катерах, продолжает морскую династию семьи Лопатко.

Татьяна Лопатко живет в Севастополе, в городе, который защищал и так любил ее отец. И не только потому, что город этот омывает самое синее в мире море, не только потому, что она дочь и сестра военных моряков, она морячка. Но и свое личное отношение имеет Татьяна к флоту и кораблям.

Нет, об этом надо рассказать именно так, как все было. А случилось все неожиданно. Мне непременно надо было достать чертежи плавбатареи. Нахождение орудий на верхней палубе, размещение кают и корабельных помещений — без этого нельзя было работать над темой. Не абстрактный объект — плавбатарея и даже не только общая схема ее верхней палубы, с орудиями, пулеметами, дальномерами, прожекторами, боевой рубкой, — мне необходимо было знать расположение всех внутренних помещений — кубриков и кают, складов и хранилищ. Не мешало знать, сколько иллюминаторов было в матросском кубрике и в каюте командира, на каком борту находился трап и как он выглядел…

На все эти вопросы ответить исчерпывающе точно мог только Севастопольский морской завод имени Серго Орджоникидзе, если, конечно, на нем сохранились архивы военных лет… И как раз в те дни, когда я собирался послать запрос на морской завод, пришло письмо от Надежды Сергеевны Лопатко, в котором она упомянула, что дочь ее Татьяна работает на морском заводе инженером-технологом. (Вот почему дочь моряка имеет самое непосредственное отношение к кораблям и флоту!)

Я написал Татьяне, попросил помочь и вскоре при ее содействии от заведующей заводского музея Ирины Васильевны Поповой получил столь необходимый мне чертеж и фотографии…

Семь месяцев плавбатарея стояла в бухте Казачьей. Семь месяцев прикрывала она своим зенитным огнем Херсонесский аэродром. Плавбатарею хорошо знали и ценили летчики. Она не раз выручала их в трудную минуту.

Так было, например, 12 июня 1942 года. (Я приводил рапорт капитан-лейтенанта Мошенского контр-адмиралу Фадееву в одной из глав, рассказывающих о прикрытии плавбатареей Херсонесского аэродрома.)

Фашистский самолет Ме-109 пытался сбить наш штурмовик Ил-2, заходивший на посадку на свой аэродром. В Ме-109 сидел наверняка какой-то гитлеровский ас, ибо, как явствует из рапорта Мошенского, самолет тот являлся ведущим в звене вражеских стервятников…

«По этому самолету были подготовлены данные стрельбы, и из орудия № 3 калибра 76,2 мм был произведен выстрел. Снаряд разорвался у самого мотора самолета, после чего самолет сразу же потерял скорость и стал терять высоту. Самолет противника в сопровождении двух Ме-109 ушел курсом на Бельбек. Через некоторое время с аэродрома сообщили, что самолет упал в районе Учкуевки…» Так закончил свою жизнь еще один воздушный пират люфтваффе, но в данном случае за самим фактом его уничтожения стояло спасение нашего советского летчика!

Мне давно хотелось встретиться с кем-либо из наших летчиков и услышать из его уст о плавбатарее. И такая возможность, к счастью, представилась.

Я беседовал с бывшим летчиком-истребителем, Героем Советского Союза, генерал-майором авиации в отставке Михаилом Васильевичем Авдеевым. Тем самым Авдеевым, о котором говорил генерал-майор Н. А. Остряков писателю Леониду Соболеву (Глава «Морская душа»: «Кстати, у них под самым боком сидит со своей эскадрильей капитан Авдеев. Метрах, наверное, в шестидесяти от уреза воды…

Михаил Авдеев — очень перспективный командир и воздушный боец, так что рекомендую с ним при случае познакомиться…»)

Пророческими оказались слова генерала Острякова! 17 лично сбитых фашистских самолетов имел на своем боевом счету Михаил Авдеев. Он действительно стал командиром авиасоединения…

— Героическая была батарея, — вспоминал Михаил Васильевич Авдеев. — У нас, у летчиков, о ней не раз даже спор возникал. Одни говорили, что на нее со всего Черноморского флота специально моряков-снайперов зенитной стрельбы отобрали, другие, и в том числе я, утверждали, что столь высокое огневое мастерство плавбатарейцев — результат их непрерывной боевой практики и учебы, знания повадок врага. Что же касается нашего самолета, спасенного плавбатареей, то ведь она не один самолет спасла. На войне все было взаимосвязано. Мы прикрывали плавбатарею, помогали ей — она выручала нас…

И все же мне очень хотелось пройти по следам фронтового рапорта Сергея Яковлевича Мошенского, рапорта от 12 июня 1942 года.

Поиск был долгим, но увенчался успехом. Я нашел летчика, которого тогда выручила из беды плавбатарея. Вот его рассказ: «Тот день я помню очень хорошо, как будто все происходило только вчера…

В штаб нашего авиаполка доставили пленного немецкого летчика. Высокого, рыжего, с двумя крестами на комбинезоне.

Допрашивали пленного здесь же, в штабной землянке. Пытались узнать цель полета, состав авиачасти, место ее базирования. Допрос вел военврач Хальшян, хорошо знавший немецкий язык, но дело не продвигалось. Обер-лейтенант постоянно кусал губы, и единственное, что довольно внятно сказал, — не может, мол, простить себе свою оплошность… Столько дней провоевать под Севастополем и так случайно нарваться на зенитную завесу… Знал ведь, с какой стороны безопаснее подойти к Херсонесу, а пошел напрямик, через бухту… Обер-лейтенант словно искал у нас сочувствия, а мы, слушавшие его ответ, засмеялись. Почаще бы случались такие случайности!

На столе лежали промокшие вещи немецкого летчика (его выловили из воды), удостоверение личности, в котором трудно было что-либо разобрать, в нелучшем состоянии — бумажный листок-письмо, авторучка, французская зажигалка, инкрустированная перламутром.

Хальшян горячился, начинал терять терпение, но вошедший полковник Морозов сказал ему, чтобы он попусту не терял времени и отправил пленного в штаб СОРа.

Когда летчика увели, Морозов подозвал к столу меня и старшего лейтенанта Тургенева, развернул карту. «Здесь, — сказал он, указав на один из знакомых квадратов, — прорвались немецкие танки. Вам двоим вылет, немедленно. Проштурмовать. Уничтожить. Вас прикроют истребители».

Мы побежали к своим самолетам. Над аэродромом стоял рев моторов: это готовились к вылету истребители. Уже на стоянке узнали мы, что их будет четырнадцать. Сила немалая, тем более для обстановки тех дней. Но в стороне от аэродрома висела «рама» — самолет-корректировщик. Она наверняка оповестит своих о нашем вылете…

Последнее время, по предложению командующего авиацией флота генерала Ермаченкова, перед вылетом на задание наших самолетов, аэродромщики «играли» немцам одну-две ложные тревоги. Суть «игры» сводилась к следующему: по аэродрому ездила полуторка, в кузове которой был установлен авиамотор с пропеллером. Работая на малых оборотах, пропеллер вздымал клубы красной херсонесской пыли, создавал видимость взлета по крайней мере звена самолетов!.. А то и сами самолеты делали несколько ложных выруливаний, создавая тот же эффект активной боевой работы. Гитлеровцы немедленно поднимали в воздух и стягивали к аэродрому два-три десятка истребителей, и те, барражируя, попусту жгли горючее. Когда же горючего у них оставалось на ограниченное время и «стая» над аэродромом редела, взлетали наши самолеты и уходили на задание.

На этот раз вылет был срочным и ложная тревога не игралась. Как мы предполагали, явились вызванные «рамой» «мессеры». Около тридцати тонкохвостых, похожих на ос машин. Отойти от аэродрома было непросто, и самое лучшее, что мы с Тургеневым могли сделать, это, пользуясь начавшейся воздушной каруселью между истребителями, снизиться до бреющего и идти выполнять задание без прикрытия.

Рельеф местности знаком до мельчайших подробностей. Десятки раз ходили мы по этому маршруту. Влево уходит дорога на Севастополь, прямо внизу — холмы и за ними передовые позиции наших войск…

Немецкие танки мы заметили сразу. Правда, их оказалось меньше, чем предполагалось. Может, раньше их действительно было больше, но теперь к Севастополю, лениво постреливая, шли только два…

Я подал Тургеневу сигнал: «Работаешь по второму! Атакуем!»

Мы ринулись вниз. Пушечные трассы всклубили дорогу, впились в танки… Я вывел штурмовик из атаки, оглянулся. Танки горели. По неписаной севастопольской традиции мы прошли над ближайшим участком наших передовых позиций. Заметили немецких пехотинцев, скапливающихся под горою. Проштурмовали. Прошлись огнем. Судя по всему, сорвали намечавшуюся атаку: гитлеровцы, точно тараканы, разбежались по воронкам и щелям…

Выйдя из пике, я резко бросил машину в сторону. То был старый, испытанный прием.

Ведь только что я атаковывал и внимание мое было приковано к полю боя, а значит, какое-то время я не имел возможности следить за тем, что происходило в воздухе у меня за спиною. Предосторожность спасла мне жизнь! Там, где мгновение назад находился мой штурмовик, пронеслась пушечная очередь. За нами увязались «мессеры». Оглянувшись, заметил: за мной четверо. И за Тургеневым — не меньше…

Не защищенному со спины штурмовику уйти от «мессершмитта» трудно. (Штурмовики тогда еще не имели второй кабины со стрелком-радистом.) Спасенье было в мастерстве пилотажа, в маневре. А еще в потере высоты. (На малой высоте скоростной «мессер» был ограничен в маневре.)

Я бросал самолет из стороны в сторону, описывал дуги, совершал зигзаги. Делал все, чтобы атакующие «мессеры» не разгадали мой очередной маневр, не зажали в клещи… Показалась Казачья бухта, аэродром, но садиться нельзя… «Мессеры» не отставали. Они хотели уничтожить меня во время посадки. Что же предпринять?

Делаю вираж… Внизу зеркало бухты… И вдруг спасительная мысль: идти к плавбатарее! Снизиться, пройти над ней, и, если «мессеры» увяжутся, батарейцы наверняка отсекут их огнем, собьют с курса… А тем временем, может, удастся сесть!

Пошел на плавбатарею. Вот она, почти квадратная, железная коробка размером со спичечный коробок. Ниже, еще ниже! Вот батарея уже размером с книгу. Батарея увеличивалась в размерах. Уже отчетливо видны люди возле орудий и пулеметов… Стволы орудий повернуты в мою сторону. Мелькнула мысль: «Не примут ли за немца?» Качнул крыльями…

Пронесся над батареей. Совсем отчетливо на мгновение увидел лица людей. Заметил дымок — выстрел одного из орудий. Надвигался берег… Вот и посадочная полоса. Заходить против ветра — нет времени. Ждать, пока на аэродроме разорвется очередной, падающий ровно через 40 секунд немецкий дальнобойный снаряд, тоже нельзя…

Сажусь. Откидываю фонарь, оглядываюсь. Так и есть, сверху, как раз по курсу моей посадки, на меня падает «мессер». А лишенный маневра, беззащитный штурмовик продолжает катиться по полосе…

Не дожидаясь, пока погасится скорость, я выбрался на крыло и кубарем вывалился из штурмовика, покатился по земле, а «мессер» ударил по пустой кабине…

Федору Тургеневу повезло. Его не атаковали, и он ювелирно притер к посадочной полосе самолет, загнал его в капонир.

Самолет мой выбыл из строя ненадолго: механики всего лишь заменили в нем развороченное снарядом сиденье.

…Так летали мы с Херсонесского аэродрома, и недосуг было в те дни считать, сколько раз жизнь каждого из нас висела на волоске. Шла война, и не было времени думать о смерти. Думали о том, как уничтожить врага, выиграть бой, а выиграв, снова думали о победе.

Теперь же, вспоминая прошлое, могу со всей ответственностью сказать, засвидетельствовать: в тот день плавбатарея № 3, легендарная «Не тронь меня!», спасла мне жизнь.

Герой Советского Союза полковник в отставке Мирон Ефимович Ефимов».

ХРАНИТЬ ВЕЧНО!

Работая над книгой о плавбатарее, я старался зримо представить своих героев, знать, как они выглядели. Почти каждый третий из плавбатарейцев известен мне в лицо. Удалось собрать фотографии всех командиров. Правда, сначала у меня было фото С. Я. Мошенского, где он — старший лейтенант и без ордена, которым его наградили в марте сорок второго. Не было и фотографий плавбатарейцев в боевой обстановке, возле орудий, хотя оставшиеся в живых вспоминали, что последнее время их довольно часто навещали фотокорреспонденты. Об этом же в своих письмах к жене сообщал и Мошенский.

Надо было искать опубликованные в войну фотоснимки, а по ним — фронтовых фотокорреспондентов, что их сделали. Работа была кропотливой. Пролистав иллюстрации и журналы военной поры, я «выудил» только одну фотографию, сделал с нее репродукцию. Качество оказалось, конечно, неважным…

Попытался установить контакт с известным фотокорреспондентом, который, как я точно знал, бывал на плавбатарее. Попросил его найти негатив фронтового снимка плавбатареи. Через день тот товарищ рассеянно переспросил меня по телефону: «Какую батарею? Ах, эту… Нет, вы знаете, не нашел».

На счастье, плавбатареец Константин Александрович Румянцев вспомнил, что был у них в мае или июне 1942 года кинооператор по фамилии Донец. Меня такая подробность смутила. Может, Румянцев что-то путает? Прошло тридцать пять лет, тут самая прекрасная память может подвести. На все объяснилось просто: на плавбатарее был однофамилец кинооператора — краснофлотец Виктор Иванович Донец. Но вот в 1976 году я познакомился с кинооператором Дмитрием Георгиевичем Рымаревым, который всю осаду пробыл в Севастополе и покинул город на одном из последних кораблей.

Рымарев — известный кинодокументалист, дважды лауреат Государственной премии. Тогда он только что закончил работу над документальным фильмом «Подвиг Севастополя».

При создании кинокартины он много работал в Центральном государственном архиве кинофотофонодокументов, просмотрел документы отечественной и трофейной хроники.

Не приходилось ли ему бывать на плавбатарее? Не встречал ли он в архиве какие-либо фотоленты о ней? Я спросил об этом Дмитрия Георгиевича. Он ответил, что о плавбатарее слышал, но побывать на ней не пришлось. Встречал ли что-нибудь в архиве о плавбатарее? «Кажется, что-то там есть…»

Тогда я вспомнил об операторе Донце. Был ли такой в действительности? Рымарев оживился:

— Да, да, Григорий Донец. Был такой оператор! Его фотопленку о плавбатарее я встречал в архиве. Не помню почему, но я не обратил на нее внимания. Может, просто по сценарию она не «шла» в фильм.

Через несколько дней Дмитрий Георгиевич позвонил мне:

— Запишите номер киноматериала. Отснял его действительно Григорий Донец.

Трудно передать охватившее меня волнение. Надо же, где-то под Москвой, в архиве, тридцать с лишним лет бережно хранится кинопленка, отснятая в годы войны на плавбатарее! В цинковой круглой коробке дремлют до поры герои войны, мои плавбатарейцы. Застрекочет просмотровый аппарат, и на экране оживут моряки-зенитчики. При одной мысли об этом меня бросило в дрожь.

Позвонил проживающим в Москве плавбатарейцам. Сообщил о фотопленке. Сколько было радости!

А затем настал день, когда мы — Рымарев, Румянцев и я (Ревин болел) — приехали в архив.

В просмотровой комнате нас приветливо встретила женщина в белом халате. Рымарев поднес к очкам блокнотик, назвал ей номер киноматериала. В журнале учета женщина нашла интересующую нас запись: «Плавбатарея № 3. Политработа. 15.06.42 года. — Оператор Донец».

15 июня? Значит, всего за четыре дня до ее последнего боя побывал на плавбатарее фронтовой кинооператор Григорий Донец!

Сотрудница архива ушла за кинопленкой, а мы остались в комнате. Как томительно тянулось время… Кто-то, сидя спиной к нам, работал на стенде просмотра кинодокументов, включал «ход», и на экране, размером с экран среднего телевизора, голубовато светились, двигались люди, танки, автомашины… Фронтовая кинохроника. Кто-то тоже работал, искал.

Вдруг в комнату быстро вошел пожилой высокий мужчина. Чувствовалось, что здесь он свой или, во всяком случае, бывает часто. Он и Рымарев приветливо поздоровались, взаимно коротко осведомились о делах-заботах, приведших их сюда.

— Ну, товарищи, — обращаясь к нам, задорно сверкнул очками Дмитрий Георгиевич, и сухое лицо его тронула улыбка, — нам повезло! Это и есть Лебедев Алексей Алексеевич, о котором я вам говорил!

Наверное, только профессиональное чувство кинохроникера не позволило Рымареву торжественно сказать: «Это и есть единственный, монопольный обладатель уникальной фотоприставки, позволяющей переснимать на фотоаппарат кадры с кинопленки!» Я понял, что хотел сказать Рымарев. С удовольствием познакомился с несколько рассеянным и уже мысленно углубленным в предстоящую работу Лебедевым. В ответ на просьбу Рымарева воспользоваться фотоаппаратом и приставкой Лебедев ответил:

— Хорошо, но могу ссудить только полпленки. Больше ни кадра. Много работы. Боюсь, не хватит.

И то было счастье. Мы ждали ленту.

Наконец сотрудница пришла, положила на стол круглую жестяную коробку. Но радоваться было рано. Пленка была единственной копией, и крутить ее в кинопросмотровом аппарате не разрешалось. Экая досада… Но ведь можно посмотреть ее над матовым подсвеченным стеклом монтажного стола! Можно. Мы взяли лупу и принялись за дело. Незабываемый миг — Рымарев поставил пленку на специальный вращающийся ролик, стал медленно разматывать ее.

— Здесь всего-то на две-три минуты непрерывной работы киноаппарата…

— Прекрасно!

— Что же прекрасного? Очень мало, — сматывая первые, «слепые» кадры, проговорил Рымарев.

Константин Александрович Румянцев, в новом костюме, при галстуке, был на удивление торжествен и терпелив. Рымарев остановил перемотку, вгляделся в кадры:

— Мостик, что ли? Высокий командир с биноклем…

— Мошенский?! — не выдержав, рванулся Румянцев. — Разрешите, я взгляну. Эх, очки не те взял!

Но и это не помешало Румянцеву. Всмотревшись в кадры — их в поле зрения было два, — воскликнул:

— Да, он! Наш командир. Капитан-лейтенант Мошенский. А это, в левом углу мостика, лейтенант Хигер!

Мне с трудом удалось увидеть то, о чем они говорили, но и одного взгляда было достаточно, чтобы понять — это удача. Необыкновенная удача. Мостик плавбатареи во время боя. На нем Мошенский, Хигер, радисты…

Рымарев крутил пленку дальше.

…Командир крупным планом, в каске, с орденом на кителе, с нашивками капитан-лейтенанта на рукаве. Вот он, снимок, которого еще не было ни у кого, о котором я мечтал! …Дальномерщики возле трубы дальномера. Кто? Куликов, Гуммель, Столяров, Бочков, Мазниченко? Очень мелко, не разобрать. Да и не знаю я их в лицо.

…Зенитчики 37-миллиметровых носовых автоматов. Стволы нацелены в небо. Моряки сосредоточенны. Между пушек командир с биноклем. Лейтенант Даньшин? Да он!

…Снова зенитчики. Один из расчетов. Крупный план…

— Это Дима Сиволап, Коля Герусов, Коля Циленко… — взволнованно говорит Румянцев. — Этого не помню. Забыл. И этого не помню… Пошлем Сиволапу — он всех назовет. О! А это уже наша батарея. Наша! Постойте, постойте — да ведь это мой расчет. В черных очках — старшина Камынин. Биркин… облокотился на щит. А это — Бондарь, парторгом на батарее был, а я на их орудии наводчиком. А это… — Румянцев еще раз вгляделся, отпрянул, обвел присутствующих торжественным взглядом… На одном выдохе закончил: — Это я, братцы. Вот этот, в берете, руки в карманах брюк. Ох, я такой был…

Из-за соседнего стенда встал, подошел к нам человек, только что смотревший кинохронику. Подошел и Лебедев. Профессионально вгляделись в кадры кинопленки. Сравнили с «оригиналом».

— Вы! — удивленно заключил один.

— Похож! — сдержанно улыбнулся кинооператор Лебедев. — Поздравляю. Такое у фронтовиков не часто случается.

А бывший наводчик третьего 76-миллиметрового орудия плавбатареи стоял пунцовый от счастья, сухонький, распрямивший плечи, точно вручали ему воинскую награду.

Были и другие кадры, а потом, в заключение, вдруг высветлились, поднялись стены какой-то крепости, а над ними — застывшие в летнем небе облака. Стоп! Да ведь это борт, стальной борт плавбатареи. Иллюминаторы, леера, стволы пушек, верхняя часть мостика, фигурки людей на нем…

Плавбатарея, железный остров! Вот какая ты была…

Не умерла, не канула в небытие! Живешь не только в памяти людей, не только в боевых документах военных лет, а еще и в скупых метрах кинохроники. Для людей, живущих сегодня на счастливой солнечной земле. Для тех, кто будет жить на ней после нас. Недаром на фронтовых архивных фондах, на коробках, делах, кинокассетах стоит строгий государственный гриф: «Хранить постоянно». То есть вечно!

Я снова в Севастополе. В одной из бухт, где ошвартованы боевые корабли. Одни готовятся к выходу в море, другие только недавно возвратились. Из мощных труб голубыми хлопками течет, пульсирует прозрачный дым, гудят широкие раструбы воздухозаборников, подпирают небо высокие, цвета зимнего моря надстройки и мачты, деловито вращаются, зудят радиолокационные антенны…

А на палубах кораблей, на пирсе у грузовиков и кранов работают загорелые, крепкие, в парусиновых робах и беретах матросы, деловито распоряжаются офицеры в легких кремовых рубашках и фуражках с белым верхом…

Флот живет, трудится.

Поздно вечером приезжаю в бухту Казачью. Где-то здесь были старые бараки. А вон там, на черной глади бухты, стояла плавбатарея № 3, «Не тронь меня!». И служили на ней моряки-черноморцы. Десять месяцев без схода на берег.

449 воздушных атак врага отразили плавбатарейцы капитан-лейтенанта Мошенского. 450-й бой стал последним для плавбатареи.

ХРОНИКА

В период обороны Севастополя части и корабли охраны водного района Севастополя сбили 54 самолета противника. Из их числа 22 самолета сбила плавбатарея № 3.

Неслучайно в «Общем отчете ОВРа ГМБ ЧФ об обороне Севастополя 1941–1942 гг.», составленном по горячим следам событий, среди многих отличившихся подразделений и кораблей охраны водного района первой названа плавбатарея, ее бойцы и командиры.

…Быстро темнеет. Уже не видно глади Казачьей бухты. Теплая южная ночь растворяет в себе море и берег…

Да, сейчас трудно представить, как в такой же вот ночи, надрывно завывая, шли на Севастополь, на его бухты, на Херсонес фашистские бомбовозы, как неожиданно вспыхивали, вставали на их пути голубые лучи прожекторов…

У Леонида Соболева, в его фронтовом очерке «Не тронь меня!», есть слова, которые бы мне хотелось привести в заключение:

«Останется в моей памяти плавбатарея № 3, прозванная «Не тронь меня!». Я провел на ней считаное количество часов, но напряженная боевая жизнь ее героического экипажа встала предо мной во всем своем скромном величии, во всем спокойствии подвига, во всей красоте воинской славы.

Это — одна из жемчужин севастопольской короны бессмертия».

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Год 2010-й… Мысль, обида, тревога… Севастополь — всегда, сколько он есть, город и гордость русских моряков. Разве может он принадлежать одной УКРАИНЕ? Разве он не то великое и общее для РОССИИ и УКРАИНЫ?! За что сражались и умирали черноморские моряки? Ответ — в этой книге.

Убежден, что не стоит щирым украинским хлопцам «тихой сапой» ждать «заветной даты» — 2017 года, когда русские — москали уйдут из Севастополя! Нельзя хотя бы потому, что тогда любезным потомкам нашим — русским и украинцам придется дописывать к моей книге четвертую часть. Да, четвертую часть, которую придется назвать «ТРЕТЬЯ ОБОРОНА СЕВАСТОПОЛЯ». Или «КОМУ УМИРАТЬ НА ХЕРСОНЕСЕ?» Хочется верить — до этого не дойдет!

ИЛЮСТРАЦИИ

Один из авторов идеи создания плавучей зенитной батареи Григорий Александрович Бутаков

Капитан-лейтенант Мошенский Сергей Яковлевич — командир плавбатареи № 3 ("Не тронь меня!")

Мошенский С.Я. - курсант, старший лейтенант. капитан-лейтенант…

Мошенский С.Я. - курсант, старший лейтенант. капитан-лейтенант…

Мошенский С.Я. - курсант, старший лейтенант. капитан-лейтенант…

Середа Нестор Степанович — комиссар плавбатареи (снимок 1941 г.)

Вера и Сергей Мошенские — предвоенный снимок

Лейтенант Семен Хигер

На снимке слева направо — лейтенанты Николай Даньшин (командир 37-мм зенитных автоматов) и Борис Язвинский (военфельдшер плавбатарей)

Плавбатарея в бухте Казачьей. Рисунок неизвестного автора

Такими были они летом 1941 года перед назначением на плавбатарею… Слева направо Иван Тягниверенко, Иван Чумак, Дмитрий Сиволап, Михеев…

Виктор Самохвалов — старшина батареи 37-мм автоматов

Алексей Рютин — трюмный

Степан Рябинка — зенитчик 76-мм орудия

Зенитчики Тимофей Рицкий, Иван Чумак

Командир первого 76-мм орудия Тимофей Бесчастный

Комсорг плавбатареи Василий Платонов (фото 1940 года, в период службы на тральщике "Трал", фамилия его товарища неизвестна)

Пулеметчик Павел Головатюк

Пулеметчик Устим Онопрейчук

Радист Дмитрий Сергеев

Электрик Михаил Ревиню

Старший радист Иван Спицын

Старший электрик Николай Кожевников

Фото к главе "Морская душа". Писатель Леонид Соболев (второй слева) и поэт Сергей Алымов побывали у летчиков на аэродроме Херсонес. В центре на фото командир авиаполка Герой Советского Союза А. Губрий. Соболев побывал и на плавбатарее

Панорамный снимок. Расчеты 37-мм зенитных автоматов. В центре лейтенант Н. Даньшин

Полный боевой расчет на мостике. В центре С. Мошенский

Расчет 37-мм зенитного автомата (сидят наводчики И. Филатов и Н. Косенко, Стоят И. Чумак, Д. Сиволап, В. Мельниченко)

Зенитчик второго 76-мм орудия Владимир Камынин

Константин Румянцев — зенитчик второго 76-мм орудия

Всегда под рукою — боевые снаряды

Плавбатарея № 3 после рокового боя 19 июня 1942 года… На палубе между двумя 76-мм орудиями видна пробоина… Снимок сделан с немецкого самолета

Бывший командир полубатареи 130-мм орудий в 1941 году — капитан 1 ранга в 1970 году Михаил Лопатко

1981 год. Севастополь. С молодыми моряками Черноморского флота встретились боевые побратимы Самохвалов Виктор Ильич и капитан 2 ранга Хигер Семен Абрамович

Автор книги "Железный остров" Владислав Шурыгин и молодыеморяки-черноморцы на встрече с героями-плавбатарейцами. Справа налево Виктор Самохвалов, Михаил Бойченко, Борис Язвинский, Семен Хигер, Иван Тягниверенко, Дмитрий Сиволап, Константин Румянцев, Виктор Донец, Михаил Ревин, Дмитрий Сергеев

Бухта Казачья. Здесь десять месяцев стояла и сражалась плавбатарея № 3 "Не тронь меня!"

Примечания

1

УПП — Управление политической пропаганды; ОРСУ — Организационно-строевое управление. (Здесь и далее примечания автора.)

2

По-турецки — «Владыка морей».

3

МЗА — малокалиберный зенитный автомат.

4

ОВР ГБ — охрана водного района главной базы (Севастополя).

5

Соответствовало воинскому званию «лейтенант».

6

Электромеханическая боевая часть.

7

Линь — тонкая прочная веревка.

8

Жвака-галс — устройство в трюме корабля, служащее для экстренной отдачи якорной цепи. На плавбатарее такого устройства не было.

9

Кнехты — вделанные в палубу металлические трубы (тумбы), предназначенные для закрепления буксирных или швартовых концов.

10

Так в документе.

11

По-флотски — подволок. Но здесь и далее будет употребляться слово «потолок».

12

Генерал-майор Н. А. Остряков с 14.11.41 г. по день гибели — 24.04.42 г. был командующим ВВС Черноморского флота.

13

Кабельтов — 1/10 морской мили, 185,2 метра.

14

СОР — Севастопольский оборонительный район.

15

Оперативные дежурные по ОВРу.

Content

Владислав Шурыгин
Зенитная цитадель. «Не тронь меня!»

БАСТИОН НА ЯКОРЯХ

ТРЕТЬЯ ЖИЗНЬ

СЕРГЕЙ МОШЕНСКИЙ

«КВАДРАТ»

«НАМ ПРИКАЗАНО…»

ИСПЫТАНИЕ

ПЕРИСКОП НАД ВОДОЙ

«ТРУМНЫЙ РУТИН»

ОБЫДЕННО-БОЕВАЯ ЖИЗНЬ

«КОЛЕСО ПО ЕВРОПЕ НЕСЛОСЬ…»

МОРЯКИ НУЖНЫ НА СУШЕ!

ШТОРМ

ВОСТОЧНЕЕ МЫСА ХЕРСОНЕС Коршуны рвутся к Севастополю

14 января 1942 года

«ОНИ НАС ХОРОШО ЗНАЮТ…

«НИ КАМЕНЬ, НИ КРЕСТ…»

СРОЧНЫЙ ВЫЗОВ

«МОРСКАЯ ДУША»

ОРДЕНОНОСЕЦ

ТРУДНОЕ РЕШЕНИЕ

ПИСЬМА ИЗ БУХТЫ КАЗАЧЬЕЙ

«ЖИВЕМ!»

ШТУРМ

ДЕВЯТНАДЦАТОЕ ИЮНЯ…

ГЛАВНАЯ ЗАПОВЕДЬ

ДОМА НАД БУХТОЙ КАМЫШОВОЙ

ПОХОРОНЕННЫЙ ЗАЖИВО

НА ПАЛУБЕ «БЕЗУПРЕЧНОГО»

ЭХО ВОЙНЫ…

КОГДА ПЛАВИЛИСЬ КАМНИ…

ГОРЬКИЙ ДЫМ…

ПОИСК, ПОИСК…

ХРАНИТЬ ВЕЧНО!

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

ИЛЮСТРАЦИИ

Примечания