Энн Райс

СПАСЕНИЕ КРАСАВИЦЫ

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Мне всегда нравилась сказка о Спящей Красавице, в ней я видела некую эротическую суть: Принц будит Красавицу поцелуем. Я подумала: отлично, а что, если он раскроет, выведет из тени мир извращенных желаний, перед которыми, однако, невозможно устоять? Следует помнить, что в романах а-ля садомазо вроде трилогии о Красавице читателю предлагается вообразить себя на месте раба. Подобные книги отнюдь не пропагандируют жестокость. Нет, они как бы говорят: представьте себя на месте подчиненного, покоритесь и получайте удовольствие от секса. В своем сладостном рабстве Красавица полностью раскрепощается, отстранившись от собственной личности, забыв гордыню. На этот каркас вполне удачно получилось посадить сюжет старой сказки. И разумеется, сказка уводит нас от реального мира, от мрачных заголовков газет, насилия и страшных преступлений. Мы словно попадаем в мечту, утопая в прелести которой вольны воображать что угодно. Воистину сказка!

Под своим настоящим именем я писала одни книги, под псевдонимом Рокелавр (даже взяв свои инициалы) — совершенно другие. Книги Энн Райс своего рода пряные блюда, книги Рокелавр тоже острые; кому-то они могут показаться даже чересчур острыми. Не люблю смущать или разочаровывать читателя, и псевдоним в этом здорово помогает. Впрочем, есть люди, которые прочли все мои произведения, включая написанные под именем Рокелавр, и считают меня многогранным автором. Однако книги Рокелавр — это эротика, и на обложке просто обязан стоять псевдоним. Хотя бы затем, чтобы люди поняли: Энн Райс представляет нечто совершенно новое.

Псевдоним позволил писать свободно, без оглядки на мораль и собственные предубеждения. Псевдоним будто плащ, он скрывает тебя как автора и как автору дарит изысканные ощущения. К тому же мой отец еще был жив, и я не хотела огорчать его… как и остальных близких. Собственная разгулявшаяся фантазия меня порой пугала. Впрочем, в этом я находила особое удовольствие. В конце концов, я, конечно, рассказала об эротических книгах отцу и попросила не читать их. Рассказала о них всем, даже свое имя поставила на обложке, но… не раньше, чем закончила трилогию.

Псевдоним позволяет не просто скрыть от семьи и друзей, о чем пишешь, он дарует новую степень свободы — свободу делать то, чего бы ты никогда не сделал. Я, признаться, подумывала сочинить новую эротическую историю, уже под другим псевдонимом. Не знаю, претворю ли затею в жизнь, но писательская свобода очень притягательна.

В самом начале трилогия о Красавице была подпольным чтивом. Она получила поддержку мейнстримовских издателей, ей даже обеспечили достойное оформление, однако выпустили тихо, без помпы. Впрочем, своего читателя книги нашли быстро, ибо адресованы они молодым людям, опытным супружеским парам, геям и натуралам и продавались всегда стабильно и хорошо. Ко мне за автографами подходили мамочки с колясками и, хихикая, признавались: «Обожаем ваши „грязные“ книги». Если честно, подписать трилогию о Красавице приходят люди всех возрастов.

В чем секрет ее популярности? Причины две.

Во-первых, они не содержат сцен откровенного, грубого насилия. На самом деле в них показаны игры: никого не режут, не клеймят и уж тем более не убивают. Сами игры в духе садомазо представлены как элитная забава, имеющая место в роскошных покоях, и в ней участвуют красивые люди, очень привлекательные рабы. Забав и тем для игр бесчисленное множество, знай себе наслаждайся. Герои словно помещаются в парк развлечений, где им предлагают опробовать различные фантазии, покориться прекрасной женщине или мужчине, испытать острые ощущения без риска для жизни. По-моему, получилось очень даже аутентично — те, кому нравятся такие фантазии, оценят. Я не жалела красок и деталей, плюс поместила действие в сказочный антураж.

К сожалению, есть авторы, которые пишут порнографию без любви, топорно и скатываются в «чернуху», полагая, что именно этого читатель и ждет. На самом же деле подобное чтиво никогда не было востребовано.

Ну, и вторая причина популярности трилогии о Спящей красавице — неприкрытая эротика. Эротика в полном смысле этого слова, горячая, крепко заряженная. До моих книг многие женщины читали то, что называется дамскими романами, помечая в них редкие «пикантные моменты» закладками. Я же сказала: а вы вот это попробуйте. Вдруг понравится? И не надо будет отмечать «пикантные моменты», потому что пикантна вся книга. От корки до корки она наполнена сексом, каждая страница призвана доставить вам удовольствие. В ней нет скучных мест. По-моему, это и завоевало трилогии популярность.

Многие люди мечтают отдаться во власть прекрасного мужчины или женщины, который силой раскрыл бы в них самих источник наслаждения. Такие мечты свойственны всем, невзирая на общественное положение или пол, мужчинам — не менее, чем женщинам. Эта трилогия представляет различные комбинации: здесь женщины доминируют над мужчинами и женщинами, мужчины доминируют над мужчинами и женщинами. В книгах много ярких и разнообразных сцен, они переплетаются в живой истории, пронизанной атмосферой роскоши и чувственности. Они описаны детально и в сказочном духе.

Еще я попыталась представить, как мыслят участники садомазо игр. Сказочные персонажи очень подробно и в красках описывают свои ощущения и переживания. Подозреваю, что для многих исследование их разума стало откровением.

Кто знает, может, именно такое сочетание ключевых элементов трилогии и снискало ей огромную популярность. Сама я подобного нигде не встретила, поэтому смешала легкость, утонченность, точность, сказочность и мечту, где стремление людей отдаться и «притвориться», будто их «принуждают» к эротическим играм.

Психиатры написали целые тома по психологии садомазо, но когда я сочиняла трилогию о Спящей Красавице, то не нашла ни единой книги, которая увела бы меня в мир эротических фантазий, какими они виделись мне. Поэтому я просто создала книгу, какую хотела бы прочесть.

Никогда не думала, что эксцентричная книга вроде «Интервью с вампиром» обретет массовый успех. Я лишь хотела рассказать историю от лица самого вампира, забраться к нему в голову, в сердце и раскрыть его внутренний мир, показать его боль. Оказалось, я не одинока: другие тоже пытались исследовать характер злодея, монстра или персонажа комиксов, описываемых обычно со стороны и бегло. Людям захотелось знать, о чем думают супергерои. Подобных историй становилось все больше и больше; например, вышли фильмы, в которых показали душу Супермена и любовные переживания Лоис Лейн. Спрос на романтические фантазии постоянно рос. Могла ли я это предвидеть? Нет. Я лишь писала книгу, которую сама хотела бы прочесть, вот и все. То же справедливо и для трилогии о Красавице.

Не знаю, какой вообще процент людей разделяет мои фантазии, в конце концов, я их ни с кем не обсуждала. Например, лишь посвященные знали о таинственном романе «История О».[1] Но… фантазии у меня были, и я горела желанием поделиться ими. Причем сделать это хотелось «по науке». Я не стремилась выхолостить историю, лишив ее скабрезных подробностей. Напротив, я задалась целью как можно дальше углубиться в создаваемый мною мир острых чувственных наслаждений и в то же время обозначить для читателя легкодоступное убежище в золоченой рамочке.

Само собой, трилогию о Красавице время от времени запрещали; впрочем, я и не ждала, что ее примут в свои закрома библиотеки. Большинство библиотек просто отвечает стандартам культурного общества, так что сильно я не расстраивалась. Однако видела — не могла не видеть! — что продажи трилогии не падают. На каждую автограф-сессию читатели приходили с книгами из серии о Красавице. Их я подписала не меньше, чем других книг. Запреты на мои произведения меня никогда не волновали. Шокировать людей я привыкла. Много лет назад я написала роман о певце-кастрате, жившем в восемнадцатом веке, «Плач к небесам». В Стоктоне, что в Калифорнии, один человек купил экземпляр «Плача», прочел и вернул его в магазин с требованием: «Это же порнография! Верните деньги!» Всегда найдется кто-нибудь, недовольный моим творчеством, и я рада, что трилогия о Красавице по сей день живет и здравствует.

Как феминистка, я ратую за равенство полов, которое включает в себя право женщины писать о своих эротических фантазиях и выбирать книги на свой вкус. Мужикам порнография всегда нравилась, так чем мы, бабы, хуже? Даешь порнушку для всех! Где еще, как не в фантазиях, можем мы позволить себе то, чего не добиться в обычной жизни? Женщина вольна вообразить, как ее похищает красавец принц. Она сама придумывает ему цвет глаз, волос и тембр голоса. Высокий рост, накачанные мускулы? Пожалуйста, воображай! Почему нет? Мужчины же себе позволяют рисовать в уме образ идеальной женщины.

Многоопытные бордель-маман частенько рассказывают о сильных и властных клиентах, которым нравится пассивная роль. Они вообще говорят, что пассивные в постели мужчины в жизни — очень властные. Сегодня женщины обретают все больше власти: работают судьями в Верховном суде, сенаторами, врачами, юристами, предпринимателями, чиновниками, служат в армии и в полиции. Успехов они добиваются во всех сферах жизни, так почему им нельзя покинуть судебную палату или университетскую аудиторию в конце дня, прийти домой, расслабиться и «притвориться», будто они перенеслись в опочивальню Королевы, любительницы садомазо, и их при всем сказочном дворе сечет прекрасный Принц?

Сегодня литературный мир, как никогда, широко открыт для смелых экспериментов. Мы переживаем золотую эру, когда фэнтези, научная фантастика, историческая драма, хоррор, готика и мистика становятся мейнстримом. Не исключение и эротика. Люди больше не скрывают своих пристрастий, если речь заходит об эротических романах, доказательством тому служат «Пятьдесят оттенков серого». И вот я замечаю, как трилогия о Красавице — несмотря на свой немалый накал — тоже переходит в разряд мейнстрима.

Историю Красавицы продолжать не буду, точку в ней я поставила. Хотя могла бы написать еще что-нибудь, потому как в плане эротических фантазий и экспериментов остаются недосказанности. Герои-рабы могли бы бесконечно наслаждаться любимыми играми. Если бы я писала трилогию сегодня, то рассмотрела бы вопрос куда глубже, сохранив при этом напряжение.

Людям стало много проще обсуждать свои предпочтения в кино и книгах. Они раскрепощеннее, смелее, больше не стесняются. Все знают, что женщины — существа не менее расположенные к сексу, чем мужчины. Как и мужчинам, им нравится читать эротические романы. Люди не боятся фантазировать, ломать стереотипы, и это чудесно.

Энн Райс, июнь 2012 г.

ПРЕДЫСТОРИЯ

В книге «Право на Спящую Красавицу»

Очнувшись с поцелуем принца от векового сна, Красавица открыла глаза… и обнаружила свою ничем не прикрытую наготу. Ее душа и тело оказались всецело во власти освободителя. Тут же девушке объявили, что ее незамедлительно увезут к нему в королевство и что отныне ей предстоит стать обнаженной рабой услаждений его высочества.

С согласия благодарных родителей Красавица — кстати, пылко влюбившаяся в принца — была доставлена ко двору его матушки, королевы Элеоноры, где влилась в сотни таких же, как она, нагих принцев и принцесс. Все они служили при здешних высоких особах определенного рода игрушками, пока наконец не отсылались обратно в родное королевство, получив весьма щедрую награду.

Невиданные строгости, царившие в Зале воспитания и в Зале наказаний, изощренные испытания на «Тропе наездников» — все это ошеломило юную Красавицу, однако уже обуреваемая собственными, жаждущими удовлетворения, страстями принцесса очень скоро сделалась первой любимицей кронпринца и объектом восхищения его нынешней возлюбленной, прелестной леди Джулианы.

В то же время Красавица не могла не поддаться запретному любовному влечению к прекрасному невольнику королевы, принцу Алексию, и, наконец, к ее своенравному рабу принцу Тристану.

Однажды, увидев Тристана в числе осужденных ослушников, девушка ощутила неведомую ей прежде, необъяснимую жажду неповиновения, что в итоге и навлекло на нее то же наказание, что и на самого Тристана: их высылали из роскошного королевского двора в ближайший городок, обрекая на грубый труд и унизительное существование.

В книге «Наказание Красавицы»

Ранним утром на городской рыночной площади состоялся аукцион, и Тристан, проданный первым, довольно скоро очутился впряженным в роскошный экипаж своего нового господина — королевского летописца Николаса, еще достаточно молодого и весьма красивого мужчины. Красавицу же приобрела хозяйка трактира, где девушку сразу пристроили к работам. В тот же день она сделалась любимицей капитана королевской стражи, самого важного постояльца заведения.

С того дня, как их разлучили и распродали по разным хозяевам, Красавица и Тристан все больше проникались царящими в городке суровыми порядками. И безжалостные, но сладостно-томительные экзекуции на Позорищной площади или в Салоне наказаний, и невероятные поручения в загородном имении летописца, и в конюшне, и ночи с солдатами в гостинице — все это с равной силой и распаляло обоих, и наполняло паническим страхом, заставляя полностью забыть свой прежний бунтарский настрой.

Даже суровая кара, обрушившаяся на пойманного беглеца, принца Лорана, которого нагим воздели на крест и выставили на всеобщее обозрение, лишь еще больше раздразнила обоих.

И в то время как Красавица с восторгом и упоением принимала выпавшие ей на долю всевозможные наказания, Тристан с беспредельной страстью увлекся своим новым господином.

Однажды им выпала чудесная возможность побыть наедине. Однако не успела парочка встретиться и поверить друг другу свои счастливые откровения, как на городок напал стремительный и могучий конный отряд «охотников за рабами», выкравший среди других невольников, попавшихся на пути (в частности, принца Лорана), также и Тристана с Красавицей. Выловленных рабов погрузили на корабль и повезли к новому хозяину, турецкому султану.

Довольно скоро выяснилось, что похищенных принцев и принцесс никто выкупать не намерен. Их господа заключили соглашение, согласно которому, отслужив определенное время во дворце султана, невольники целыми и невредимыми будут возвращены в распоряжение королевы.

И вот заключенные в длинные прямоугольные золоченые клетки в запертой каюте на корабле под султанским флагом узники узнают об ожидающей их участи.

На момент продолжения нашей истории притихшее в ночи судно приближается к конечной цели своего долгого морского пути.

И принц Лоран бодрствует наедине со своими мыслями о собственном рабском уделе…

ПЛЕННИКИ НА МОРЕ

(Рассказ Лорана)

Ночь… Тишина… Но что-то как будто переменилось. Едва открыв глаза, я понял, что земля совсем близко. Даже в немом сумраке каюты я улавливал приближение этого неведомого края.

Итак, наше путешествие подходит к концу, думал я. И очень скоро мы наконец узнаем, что же ждет нас в этом новом плену, в котором, как нигде и никогда, мы превратимся в жалких, ничтожных, бессловесных созданий.

Я испытывал одновременно оживление и страх, любопытство и невыразимый ужас.

При тусклом свете единственного ночника я увидел, что Тристан проснулся и теперь лежит, напряженно уставясь в полутьму каюты. Похоже, он тоже понял, что конец нашего пути уже совсем-совсем близок.

Принцессы-пленницы еще спали: нагие и прекрасные, они походили в своих золотых клетках на редкостных, невиданных зверей. Соблазнительная миниатюрная Красавица сияла во мраке своими пышными золотистыми волосами, точно желтое пламя. У Розалинды, ниже ярусом, вьющиеся черные волосы прикрывали белую точеную спину почти до самых округлостей ее маленьких упругих ягодиц. В клеточке над ними лежала на спине высокая и тонкая Елена, ее гладкие каштановые волосы во сне разметались по подушке.

До чего же прекрасны телом наши прелестные подруги по заточению! Уютно свернувшаяся на матрасике Красавица с ее округлыми ручками и ножками, за которые так и подмывает ущипнуть; Елена, в полном забытье откинувшая назад голову и широко раздвинувшая свои длинные стройные ноги, прижавшаяся коленом к прутьям клетки; и, наконец, роскошная Розалинда — под моим взглядом девушка повернулась на бок и тут же выкатились вперед ее крупные спелые груди с заостренными темно-розовыми сосками.

Справа, дальше всех от меня, лежит черноволосый Дмитрий, красотой хорошо развитых мускулов соперничающий с блондинистым Тристаном. Во сне его лицо кажется странно холодным и отстраненным, хотя днем он, пожалуй, среди нас самый добрый и участливый.

Так же как и пленные принцессы, радиво рассаженные по клеткам, точно зверьки, мы, принцы, выглядим не менее экзотически и, пожалуй, не более человечески, чем они. У каждого из нас между ног небольшая крепкая сеточка, не позволяющая даже коснуться рукой собственных страждущих органов.

За те долгие ночи, что мы провели в море, когда надзиратели-туземцы оказывались достаточно далеко, чтобы не слышать нашего шепота, мы имели возможность хорошо узнать друг друга. А за долгие часы вынужденного молчания, когда оставалось лишь уноситься в собственные мысли и мечты, мы, наверное, гораздо лучше узнали и самих себя.

— Лоран, ты слышишь? — встрепенулся вдруг Тристан. — Мы почти у берега.

Тристан среди нас был самым беспокойным юношей. И хотя он безмерно горевал, утратив своего господина, летописца Николаса, принц тем не менее чутко подмечал все происходящее вокруг.

— Да, — выдохнул я в ответ, быстро глянув на него. Его яркие синие глаза возбужденно блестели. — Совсем недолго осталось…

— Я лишь надеюсь…

— Ох, Тристан, разве нам есть на что надеяться?

— …что нас не разведут поодиночке.

Ничего не ответив, я откинулся на спину и закрыл глаза. Что толку говорить о том, что и так очень скоро станет явным. Все равно не в наших силах что-либо изменить!

— Что бы ни случилось, — сказал я задумчиво, — я рад, что мы наконец-то приплыли и нам снова найдут хоть какое-то применение.

После того как в самом начале пути всех пленников весьма изощренно проверили на пригодность, похитители о нас больше и не вспоминали. И две недели мы лишь томились собственными желаниями, а наши мальчишки-надзиратели только посмеивались над нами и придерживали нам руки, которые сами тянулись под клиновидный покров сетки, скрывавший наши интимные места.

Казалось, все мы в равной степени страдали от того, что ничто на корабле не могло отвлечь нас от взаимного созерцания нашей наготы.

И я никак не мог отделаться от мысли: понимают ли наши юные грумы, столь проницательные во всех прочих отношениях, что нас безжалостно вышколивали в замке в непомерных аппетитах плоти и что господа и госпожи при королевском дворе приучали нас даже жаждать скрипа хлыста, лишь бы пригасить бушующий внутри огонь желания.

При прежней нашей службе и полдня не проходило, чтобы кого-либо из нас не использовали для похотливых утех, и даже весьма послушные рабы постоянно получали какую-то плотоядную кару. А уж те, кого в наказание выслали из замка в городок, вообще прослыли самыми буйными и неуемными среди невольников.

Там, за морем, остался совершенно другой мир, и в этом мы с Тристаном сошлись во мнении, шепчась долгими ночами во мраке нашего узилища. И в замке, и в городке нам позволялось говорить краткое: «Да, мой господин» или «Да, моя госпожа». Нам отдавались немногословные распоряжения, и мы порой в одиночку отправлялись куда-то с тем или иным поручением. А Тристан, вон, даже удостаивался долгих бесед со своим любезным господином Николасом.

Здесь же, еще до того как мы покинули владения королевы, нас предупредили, что слуги султана будут обращаться с нами точно с безгласными тварями. Что, даже научись мы понимать их непривычный слуху язык, они никогда не станут с нами разговаривать. И что в краях султана любой ничтожный раб, используемый лишь для услаждений, осмелившись на мало-мальскую речь, немедленно получит крайне суровое наказание.

И вот все сказанное становилось явью. На всем пути по морю нас то и дело гладили, ласкали, похлопывали и потискивали и вообще всячески обихаживали в полном любви, но все же гнетущем молчании.

Когда, не снеся тоски, принцесса Елена в отчаянии стала в полный голос умолять выпустить ее из клетки, девушке тут же заткнули кляпом рот, запястья и лодыжки связали вместе, после чего провинившуюся подвесили на цепи к потолку. И там ее скрюченное тело долго болталось под сердитыми взглядами надзирателей, смотрящих на нее с недоумением и укором, пока Елена не смирила гордыню и не заглушила в себе слова протеста. Надо было видеть, с какой добротой и любовью эти грумы в шелках потом снимали ее с цепи! Ее целовали в умолкнувшие губы, а покрасневшие отметины на запястьях и лодыжках от кожаных оков мальчишки ласкали и смазывали маслами, пока те не сошли.

Юнцы-надзиратели старательно расчесывали и приглаживали ее каштановые волосы, сильными пальцами массировали спину и ягодицы — как будто таких страстных и беспокойных зверьков, как мы, можно угомонить подобным способом! Разумеется, все их ласки закончились в тот самый момент, когда они заметили, что рыжеватый пушок в тенистой ложбинке у Елены между ног увлажнился и она непроизвольно подается бедрами навстречу нежному шелку их одежд, возбужденная ласкающими прикосновениями. Тогда недовольными жестами они велели пленнице подняться на колени и, взяв за запястья, прикрыли ей лоно плотной металлической сеткой, ловко закрепив ее обернутой вокруг бедер цепочкой. Затем девушку положили в ее клетку, привязав ей руки и ноги к решетке широкими атласными лентами.

Надо сказать, это проявление плотской страсти вовсе не рассердило наших грумов. Напротив, прежде чем прикрыть пленнице лобок, ей некоторое время, одобрительно улыбаясь, поглаживали пальцами влажное лоно, словно хваля за вожделение и пылкость. Хотя никакие стоны в мире не выдавили бы из них и капли жалости!

Остальные пленники наблюдали за всем этим в похотливом молчании, ощущая, как напрасно оживают и пульсируют их собственные, истосковавшиеся по ласкам интимные места. Я, например, жаждал забраться в ее клетку, сорвать с Елены эту гадостную золотую сетку и запустить своего оголодавшего петушка в предназначенное для него влажное уютное гнездышко. Я жаждал проникнуть ей в рот языком, стиснуть в ладонях ее крепкие груди, потом припасть губами к тугим коралловым соскам — и наконец увидеть ее раскрасневшееся в жаркой истоме, трепещущее в экстазе лицо, когда я неистовыми толчками повлеку ее к высшей точке наслаждения… Однако все это были лишь мечты, болезненные и несбыточные. Мы с Еленой могли разве что перекликаться взглядами да про себя надеяться, что рано или поздно нам позволят испытать наслаждение в объятиях друг друга.

Изящная миниатюрная Красавица выглядела тоже прельстительно, и пышная полногрудая Розалинда с ее огромными печальными глазами казалась женщиной поистине роскошной, но именно Елена выделялась среди пленных принцесс умом и мрачным презрением ко всему, что вдруг на нас свалилось. Когда нам случалось с ней ночами пошептаться, она всякий раз смеялась над нашей незадачливой судьбой, откидывая за плечи тяжелые пряди каштановых волос.

— Ну скажи, Лоран, кто еще может похвастаться таким богатым выбором? Перед нами аж три варианта: султанов дворец, городок и замок! Но я тебе признаюсь: ни в одном из них не найдется таких прелестей и наслаждений, что пришлись бы мне по вкусу.

— Но, милая, тебе ж совсем неведомо, что ждет тебя во дворце у султана, — возразил я. — Везде по-разному. У королевы просто содержатся сотни обнаженных невольников. В городке такие же сотни заняты всяческим трудом. Что, если у султана даже больше невольников? Если у него собраны рабы со всех королевств от Востока до Запада и их столько, что он может использовать их просто как скамеечки для ног.

— Думаешь, он это делает? — оживилась она, тут же приняв очаровательно дерзкий вид. Между влажными губами блеснули восхитительные зубы. — Ну, значит, нам надо изыскать способ, чтобы как-то выдвинуться среди прочих, Лоран. — Елена подперла кистью подбородок. — Я вовсе не желаю быть одной из тысячи несчастненьких принцев и принцесс. Мы должны дать знать о себе султану!

— Опасные мысли у тебя, дорогая, — усмехнулся я. — Ведь мы не можем ни с кем разговаривать, да и к нам никому не позволено обращаться с речами. Нас холят и наказывают, как обычных домашних питомцев.

— Мы что-нибудь придумаем, Лоран, — пообещала Елена, и на ее лбу пролегла прелестная морщинка. — Прежде тебя ничто, помнится, не пугало. Ведь, если не ошибаюсь, ты сбегал лишь для того, чтобы узнать, каково оно, когда поймают? Разве не так?

— Уж очень ты сообразительна, Елена, — улыбнулся я. — С чего ты взяла, что я сбежал вовсе не из страха?

— Я в этом даже не сомневаюсь. Никто и никогда не сбегает из королевского замка из страха. Беглецами неизменно движет жажда приключений. Я и сама не удержалась, как ты знаешь, за что и была выслана в городок.

— Ну, и как, моя радость, имело смысл сбегать? — спросил я.

О, если бы я мог припасть к ней поцелуем, чтобы она вдохнула в меня свой вольный непокорный дух! Стиснуть бы пальцами ее маленькие плотные соски… Как это ужасно, что в замке мне не довелось ни разу хотя бы просто оказаться рядом с ней!

— Пожалуй, это того стоило, — задумчиво молвила она. К моменту набега «охотников» Елена пробыла в городке где-то с год. В числе других невольниц она работала на ферме у лорд-мэра. Трудилась в его садах, на четвереньках выискивая в траве плоды и собирая их зубами. А рядом с ней неизменно топтался суровый верзила-садовник, не выпускавший из руки тяжелого ремня.

— Но знаешь, я всегда была готова к чему-то новому, — добавила она, откидываясь на спину и, как обычно, расслабленно раздвигая ноги. Я не мог оторвать глаз от бурой густой шерстки, выглядывающей из-под золотой накладки на лобке. — Воины султана явились в городок словно по зову моего воображения. Запомни, Лоран: нам непременно нужно выделиться из толпы!

Я усмехнулся про себя. Мне был по вкусу такой ее боевой настрой!

Впрочем, мне нравились все мои товарищи по несчастью. И Тристан, с его столь притягательным сочетанием физической мощи и опустошенности, молча сносящий все свои переживания. И Дмитрий с Розалиндой, оба вечно во всем раскаивающиеся и тяготеющие услаждать других, словно рождены не повелителями, а рабами.

Однако в замке Дмитрий не умел владеть собой, не в силах был сдерживать возбуждение и похоть, не мог с неподвижной покорностью удовлетворять чью-то страсть и так же принимать наказания, хотя и был весь преисполнен любви и смирения. Свой короткий срок в городке Дмитрий провел у позорного столба на Позорищной площади, все время ожидая, когда его в очередной раз погонят на «вертушку».

Розалинда тоже напрочь лишена была хоть какого-то самообладания, присмирить ее могли разве что тугие наручники.

Оба они надеялись, что городок своими грозными порядками изничтожит все их страхи и они научатся наконец служить с тем изяществом и совершенством, что так восхищало их в других.

Что же касается Красавицы, то, почти как Елена, она казалась чрезвычайно загадочной и необычной особой. С виду холодно-равнодушная, но невообразимо манящая. Всегда задумчивая и непокорная. Долгими темными ночами в море я то и дело сквозь решетки наших клеток ловил на себе ее внимательный взгляд, видел какую-то странную озадаченность на ее сосредоточенном личике. Встретившись со мной взглядом, она мгновенно расцветала в улыбке.

Когда Тристан как-то раз безутешно разрыдался, она лишь тихо сказала в его защиту:

— Он очень любил своего господина, — и легонько пожала плечами, находя это, конечно, печальным, но отнюдь не недоступным пониманию.

— А ты любила кого-то из господ? — спросил я у нее однажды ночью.

— Нет. По-настоящему нет… Только таких же, как я, рабов… — и так провокационно глянула на меня, что мой приятель разом всколыхнулся.

В этой девушке было что-то дикое, необузданное, что-то чистое и нетронутое, несмотря на всю ее кажущуюся искушенность.

Однако то и дело Красавица, казалось, пыталась разобраться в природе своей непокорности.

— А что ты разумеешь под тем, чтобы их любить? — спросила она однажды. — Что означает: всем сердцем отдаться господину? Наказания — да, люблю. А вот какого-то конкретного господина или госпожу… — в ее глазах вдруг промелькнул испуг.

— И это не дает тебе покоя, — посочувствовал я.

Да, долгие ночи на море всем нам пошли на пользу. Эта изоляция от мира позволила нам многое рассудить и взвесить.

— Знаешь, я страстно жажду того, чего не имею, — прошептала Красавица. — Я отвергаю это, но всей душой желаю. Может быть, это просто потому, что я пока что не встретила своего настоящего господина или госпожу…

— А как же кронпринц? Ведь это он привез тебя в королевство? Несомненно, он был для тебя поистине великолепным господином?

— Ну, не таким уж и великолепным… — рассеянно ответила она. — Я его почти и не помню. Видишь ли, он был мне совсем неинтересен… А что бы произошло, окажись я в руках того хозяина, который бы полностью мною завладел? — Она бросила на меня быстрый взгляд. Ее глаза странно заблестели, словно обнаружили вдруг целый мир новых возможностей.

— Этого я не могу тебе сказать, — сказал я, от ее слов внезапно испытав чувство потери.

Вплоть до этого момента я не сомневался, что любил свою госпожу, леди Эльверу. Но теперь я вовсе не был в этом так уверен. Может, Красавица говорила о некой более глубокой, все затмевающей, беспредельной любви, которой еще не довелось мне испытать?

Как бы то ни было, точно я знал то, что Красавица меня «зацепила». Мне интересна была эта девушка, лежащая на шелковой постельке всего в одном дыхании от меня. В полусумраке каюты ее обнаженные ручки и ножки вырисовывались безупречным скульптурным совершенством, в глазах скрывалось множество недосказанностей и тайн.

И все ж таки при всех наших различиях, несмотря на все наши проникновенные беседы о любви, мы были истинными рабами, рабами по призванию. И это бесспорно.

Годы службы у королевы многое открыли в нас самих, необратимо изменив всех нас. Несмотря на все страхи и противоречия, мы уже не были теми, что поначалу, пугливыми и робкими существами. Мы выплыли — каждый своим собственным путем — в затягивающий своим вихрем поток чувственных мук и наслаждений.

И лежа сейчас в каюте наедине со своими мыслями, я пытался осознать, в чем основные различия между замковой жизнью и жизнью в городке, и угадать, что сулит нам нынешний плен в султанате.

ВОСПОМИНАНИЯ О ЗАМКЕ И ГОРОДКЕ

(Рассказ Лорана)

В замке я прослужил целый год, будучи личным невольником строгой леди Эльверы, которая взяла за правило пороть меня каждое утро за завтраком. Это была гордая и чрезвычайно тихая, молчаливая леди с синевато-серыми глазами и волосами цвета воронова крыла, которая часами просиживала, склонясь над тончайшей вышивкой. После экзекуции я неизменно целовал ее туфельки в знак признательности за порку, рассчитывая хоть на толику похвалы — что я достойно вынес все удары или что я по-прежнему красив и мил. Но что там! От леди Эльверы редко когда удавалось услышать хоть слово. Она вообще крайне редко отрывала взгляд от иглы.

В дневные часы моя госпожа обычно отправлялась со своей работой в сад, где я развлекал ее, совокупляясь с принцессами. Сперва я должен был отловить свою прелестную жертву, отчаянно гоняясь за ней по цветникам. Затем раскрасневшуюся принцессочку следовало принести пред очи госпоже, положив к ее ногам, после чего начиналось основное представление, которое я должен был исполнить в совершенстве.

Разумеется, мне очень нравились эти моменты. Нравилось вонзать свой жаркий жезл в простертую передо мной, пугливую, трепещущую плоть — ведь даже самые игривые и отчаянные принцессы дрожали от долгой погони и пленения, — и мы оба сгорали от страсти под холодными невозмутимыми взглядами моей госпожи, несмотря ни на что продолжавшей свое шитье.

Как жаль, что мне ни разу не привелось там овладеть Красавицей! Она оставалась любимой невольницей кронпринца вплоть до того дня, когда, вдруг впав в немилость, была сослана в городок. Разделять утехи с ней дозволялось лишь леди Джулиане. Но однажды мне довелось увидеть ее на «Тропе наездников». Как возжелал я тогда, чтобы она подо мной так задыхалась от бега! Эта девушка с первых же дней в замке была просто исключительной рабыней. Когда она вышагивала рядом с лошадью леди Джулианы, ее изысканные формы и грациозные движения казались поистине безупречными. На фоне копны золотистых, точно спелая пшеница, волос ее лицо вырисовывалось изящным заостренным сердечком; в голубых глазах сияла гордость и полыхала страсть, которую скрыть просто невозможно. Сама королева Элеонора поглядывала на принцессу с ревнивой завистью.

Но теперь, оглядываясь назад, я ни на миг не сомневаюсь в истинности ее слов насчет того, что Красавица нисколько не любила тех, кто в ту пору требовал от нее любви и привязанности. Всякий раз, когда я видел ее в замке, нетрудно было заметить, что сердце ее свободно.

В чем же состояла особенность моей жизни в стенах замка? Моя душа тогда была опутана цепями. Но что это были за оковы?

Я был принцем, вынужденным служить, — высокорожденной особой, временно лишенной привилегий, которую заставляли выносить исключительные испытания для тела и души. Да, в том-то и заключалась сама сущность этого унижения: что, когда выйдет срок служения, я снова сделаюсь той же привилегированной персоной; в том, что изначально я был ровней тем, кто сейчас тешился моей наготой и сурово взыскивал за малейшее проявление гордости и воли.

Причем с особой ясностью я сознавал это, когда прибывавшие в замок принцы из других земель искренне изумлялись этому обычаю королевы держать рабов для похотливых утех. Когда меня выставляли перед гостями, я чувствовал себя так, словно меня свежевали заживо.

— Но как же вы заставляете их себе служить? — неизменно спрашивали гости, одновременно удивленные и зачарованные увиденным.

И никогда не знаешь, то ли им страстно хочется служить, то ли повелевать. Неужто все человеческие натуры так раздираемы этим внутренним спором?

Как правило, ответом на их робкие вопросы следовала простая демонстрация нашей отменной выучки. Мы должны были опуститься перед гостями на колени, выпятив на обозрение обнаженные гениталии, затем повернуться задом, подставляя ягодицы для порки.

— Это игра в удовольствия, — говорила сухим бесстрастным голосом леди Эльвера. — А вот этот принц с прекраснейшими манерами, Лоран, развлекает меня в особенности. Придет день, и он станет править богатым королевством. — С этими словами госпожа неспешно прищипывала мне соски, затем широко раскрытой ладонью приподнимала мне член и мошонку, показывая их изрядно ошарашенным гостям.

— И все же почему они нисколько не противятся, даже не упираются? — неизменно спрашивал какой-нибудь гость, возможно, пытаясь скрыть собственные тайные волнения.

— Подумайте сами, — начинала толковать леди Эльвера. — Он напрочь избавлен от одежды и аксессуаров, что делали бы его человеком внешнего мира, и благодаря этому в нем в полной мере выказываются все физические достоинства, превращающие этого мужчину в моего раба. Вообразите себя такими же обнаженными, ничем не защищенными, такими же полностью порабощенными — и, возможно, вы не менее ревностно станете служить, дабы не навлечь на себя целую гамму воспитательных мер, включая и самые постыдные.

После таких объяснений чего только не требовал этот новоприбывший от приставленного к нему дотемна раба! Весь дрожащий, с пунцовым лицом, я весь оставшийся день пресмыкался перед ним, исполняя всевозможные команды, данные мне незнакомым, еще не привыкшим повелевать голосом. И ведь помыкали мною те самые лорды, что когда-то окажутся при моем собственном королевском дворе! Припомним ли мы тогда эти нынешние мгновения? Осмелится ли кто-то хоть обмолвиться об этом?

И так, в сущности, было со всеми нагими принцами и принцессами, находящимися в замке в рабском услужении у королевы. Ничего, кроме крайнего унижения в его наивысшем качестве.

— Полагаю, Лоран прослужит еще по меньшей мере три года, — бывало, беззаботно обмолвится леди Эльвера перед гостями. Как же далеко она сейчас и как бесконечно расстроена случившимся! — Но это решает лишь ее величество. Я буду плакать по нему, когда однажды он меня покинет. Думаю, больше всего меня прельщают его необычайные размеры. Лоран гораздо выше других принцев и более могучего телосложения, хотя лицо его весьма аристократично, вы не находите?

Щелчком пальцев она велит мне подойти поближе, большим пальцем проводит сверху вниз по щеке.

— А этот восхитительный член! — продолжает она. — Невероятно толстый, хотя и не слишком длинный. Ведь это очень важно! Как извиваются под ним субтильные принцессочки! У меня просто должен быть такой могучий принц! Скажи-ка, Лоран, могу я еще как-то наказать тебя в какой-то новенькой манере? Может, что-то мне еще не приходило на ум?

Ну да, сильный могучий принц во временном покорном подчинении. Блистательный монарший отпрыск со всеми своими исключительными способностями отправлен постигать науку наслаждения и боли!

Но чтобы навлечь на себя гнев двора и оказаться сосланным в мир простолюдинов? Это испытание совсем иного порядка! И его мне лишь немного довелось вкусить, хотя то, что я успел познать, явилось, пожалуй, его наиболее ярким воплощением.

Я сбежал от леди Эльверы и от королевского двора всего за два дня до набега султанских грабителей. И я, в общем-то, не знаю, зачем это сделал.

Конечно же, я обожал леди Эльверу! Я очень ее любил, в этом нет никаких сомнений. Я восхищался ее грациозной величественностью, ее неизбывным безмолвием со мной. И то, что она чаще всего собственноручно порола меня, нежели препоручала это другим принцам, лишь доставляло мне еще большее наслаждение.

Когда она отдавала меня в пользование гостившим в замке лордам и леди, я испытывал особую радость от возвращения к своей госпоже — когда я вновь оказывался в ее постели, и мне позволено было прильнуть ртом к узкому треугольничку черных волос между ее белыми бедрами, и она восседала, откинувшись на подушки и разметав по ним иссиня-черные волосы, полуприкрыв безразличные ко всему на свете глаза. Я словно получал вызов растопить ее ледяное сердце, заставить ее запрокинуть голову и стонать, кричать в исступлении экстаза, точно похотливые принцессы в королевском саду утех.

И все ж таки я от нее сбежал. Это нашло на меня совершенно неожиданно, импульсивно — мысль, что я отважусь это сделать. Просто поднимусь внезапно и убегу в лес, и пусть ищут-свищут. Разумеется, меня найдут — я нисколько в том не сомневался. Здесь всегда отыскивают беглецов.

Возможно, я слишком долго жил в страхе перед этим, в ужасе представляя, как меня отловят солдаты и отправят горбатиться в городок. Искушению сбежать я поддался внезапно, точно прыгнул в пучину с крутого обрыва.

К тому времени меня как невольника уже достаточно выпестовали, избавив от многих недостатков: я прошел долгий и мучительный путь совершенствования. Я никогда не пытался пугливо отпрянуть от ремня, напротив, испытывал в нем даже потребность, дойдя до того, что от одного его вида вся моя плоть наполнялась волнующим жарким трепетом. И в погонях по саду я всегда чрезвычайно быстро отлавливал принцесс, вздергивал их за запястья и спешно нес к своей госпоже, перекинув через плечо, так что их разгоряченные груди упруго тыкались мне в спину. Я словно сам себе бросал вызов, когда с неиссякаемым пылом мог поймать и усмирить двух или даже трех девчонок подряд.

Но отчего же я все-таки сбежал? Может, я просто получше хотел узнать своих господ? Ведь, превратившись в пойманного беглеца, я бы до мозга костей прочувствовал всю мощь их власти. Я бы в самой полной мере вкусил все то, что они могли бы заставить меня испытать.

Какова бы ни была на то причина, в один прекрасный день я дождался, пока моя госпожа уснет в своем садовом кресле, быстро поднялся, ринулся к парковой стене и, стремительно вскарабкавшись, перемахнул через нее. На меня никто не обратил ни малейшего внимания: бесспорно, исчез я с поразительной лихостью. Не оглядываясь, я устремился через скошенные луга в сторону леса.

Надо сказать, я никогда не ощущал себя настолько нагим и беззащитным, никогда не чувствовал себя до мозга костей рабом, как в те моменты, когда я вдруг впадал в неповиновение. Теперь каждый лист, каждая высокая острая травина норовили полосонуть по моему обнаженному телу. Неизвестный дотоле стыд охватывал меня, когда я пробирался под темными ветвями лесных зарослей, прокрадываясь мимо городка, чтобы не быть замеченным с его сторожевых башен.

Когда опустилась ночь, мне показалось, будто нагое мое тело настолько светится во тьме, что лес не в состоянии меня спрятать. Принадлежа к сложному, запутанному миру смирения и власти, я по глупости пытался улизнуть от своих обязательств — и лес как будто знал об этом. Колючие стебли ежевики безжалостно царапали мне икры. Приятель напрягался от мало-мальского шороха в кустах.

И наконец, этот ночной кошмар моей поимки, когда солдаты заметили меня во мраке леса и криками погнали меня, точно зверя, вперед, со всех сторон окружая.

Потом грубые ладони ухватили меня за руки и за ноги. Четверо мужчин потащили меня по лесу, едва приподняв от земли, — с простертыми в стороны конечностями и свесившейся головой я был похож на измученное погоней животное. Под всеобщий хохот, издевки и бодрые выкрики меня доставили в освещенный факелами солдатский лагерь.

И вот в тот миг неотвратимой расправы все прочее как будто полностью стряхнулось с меня. Я более не был высокорожденным принцем — я стал всего лишь униженным жалким существом, которого будет пороть и по кругу насиловать подвыпившая солдатня, пока не появится капитан стражи и не прикажет привязать меня к широкому деревянному позорному кресту.

И вот во время этого жестокого солдатского судилища я снова увидел Красавицу. К тому моменту ее уже выслали из замка в городок, где капитан стражи избрал ее для своих плотских забав. Сидевшая на коленях посреди лагеря на самой земле принцесса оказалась здесь единственной женщиной. Ее молочно-белая, чуть зарумянившаяся кожа оставалась восхитительно прелестной, несмотря на местами приставшую к ней грязь. И своим напряженным, внимательным взглядом она придавала особую остроту всему, что со мной тогда происходило.

Ничего удивительного, что она до сих пор мною заворожена: ведь я был настоящим беглецом, и среди пленников султана на корабле я оказался единственным, кто перенес наказание позорным крестом.

На первых порах моего пребывания в замке я своими глазами видел таких же насаженных на крест беглецов. Я видел, как их грузили на отправлявшуюся в городок повозку — с распростертыми и привязанными к крестовине ногами, с запрокинутой на верхушку креста головой, так что их взор устремлялся к небу; рот им распирало черной кожаной лентой, крепко державшей голову в этом положении. Я всякий раз ужасался тому, что с ними проделывали, и в то же время меня изумляло, что даже в таком жутком положении член у бедняг был едва ль не тверже деревянного креста, к которому привязывали тело.

А теперь мне самому суждено было претерпеть подобную экзекуцию. Солдаты подтолкнули меня к месту наказания и привязали к кресту в том же невообразимом положении, с возведенными к небу очами, со стянутыми за шершавой опорой руками, с невозможно широко, до боли разведенными бедрами и с крепче, чем когда-либо, налившимся членом.

И Красавица была одним из свидетелей этой жуткой процедуры!

Потом под размеренные удары барабана меня показательной процессией провезли по улицам городка на потеху целым толпам простолюдинов, которых я слышал, но не мог видеть, и при каждом повороте повозки всаженный мне сзади деревянный фаллос раздражающе подергивался.

Все, что я тогда претерпел, было потрясающе в своей невероятной остроте. Это явилось величайшим, полнейшим из всех моих падений. Я наслаждался этим, даже когда капитан стражи что есть силы стегал меня ремнем по обнаженной груди, по простертым ногам, по голому животу. И как изумительно легко было исторгать крики мольбы, невольно извиваясь и стеная, прекрасно при этом зная, что из-под повязки почти никто ничего не услышит! И как приятно щекотало нервы осознание того, что у меня нет ни малейшей надежды на какое-то снисхождение.

Да, в те мгновения я в полной мере познал силу власти моих пленителей, но я познал тогда и собственную духовную мощь. Мы, которые лишены всех своих привилегий, способны-таки воздействовать на своих экзекуторов, увлекая их в новые пределы ярости и страсти.

Теперь у меня не было желания кого-то ублажать, доводить до исступления. Мною завладела какая-то сверхъестественная, мучительная самозабвенность! Без всякого стыда я ворочал ягодицами на фаллосе, который втыкался в меня с креста, и, словно жаркие поцелуи, получал от капитана стражи частые удары ремня. Я ерзал, тщетно пытаясь увернуться, и рыдал от души, словно во мне не осталось ни капельки достоинства.

Единственным упущением в этом потрясающем замысле, пожалуй, было то, что я не мог видеть лиц своих мучителей — если только они не подступали совсем уж близко, оказываясь прямо надо мной, что случалось крайне редко.

А ночью, когда меня на кресте водрузили на самом высоком месте на городской площади, простолюдины собрались подо мной на помосте, безжалостно пощипывая мне излупленные ягодицы и шлепая по пенису, — и я страшно сожалел, что не могу увидеть презрение и насмешки на их лицах, осознание полнейшего превосходства над низшим из низших, каковым я стал теперь.

Мне нравилось, бывать в роли осужденного, нравилась эта беспощадная и пугающая демонстрация чужих прихотей и моего страдания, даже при том что я содрогался от звуков ремня или плети и слезы сами собой струились по лицу. Эти ощущения были бесконечно богаче и насыщеннее, нежели роль раскрасневшейся от погони, дрожащей игрушки леди Эльверы. И доставляли даже больше удовольствия, нежели такое приятнейшее занятие, как овладение принцессами в саду.

И, наконец, за то зрелище страдания, что я собой являл, мне снизошла особая награда. Когда пробило девять и порка завершилась, молодой солдатик взобрался рядом со мной по лестнице, заглянул мне в глаза и стал целовать заткнутый кожаной лентой рот.

Я не в состоянии был показать, как обожаю его, не мог даже сомкнуть губы над толстой кожаной перевязью, что, перекрывая рот, крепко держала голову на месте. Но юноша, прихватив меня за подбородок, сперва взасос целовал верхнюю губу, потом нижнюю, с трудом пробираясь языком под кожаную повязку, после чего шепотом обещал мне, что в полночь меня снова выпорют как следует и что он лично за этим проследит. Ему очень нравилось наказывать провинившихся рабов.

— Сейчас грудь и живот у тебя словно затканы ярко-розовыми полосами, — поведал он мне. — Но, уверяю тебя, ночью ты станешь еще краше! А на рассвете тебя ждет еще «вертушка», когда тебя развяжут и заставят встать на колени, а городской заплечный мастер искусно выполнит свою работу перед собравшейся поутру на площади толпой. Представляю, как им понравится такой рослый и могучий принц, как ты!

Он снова поцеловал меня, глубоко прихватив нижнюю губу, пробежав языком по зубам. Я весь напрягся на деревянном фаллосе, в державших меня путах, мой член превратился в алчущий крепкий стержень.

Я попытался всеми известными мне безгласными способами показать юноше, как я его люблю, как мне милы его речи, его страсть ко мне.

Как ни странно, он не понял того, что я хотел ему сказать. Но это и не важно. Это ничего не значило, будь я хоть навеки лишен возможности что-то кому-то сказать. Важно было лишь то, что я нашел-таки для себя наилучшее место и никогда не должен над ним подниматься. Я должен стать символом худшего из наказаний. Если бы только мой несчастный, измученный, распухший приятель мог получить хоть мгновение передышки… Хотя бы мгновение…

И, словно прочитав мои мысли, солдатик сказал:

— А теперь у меня для тебя есть подарочек. Нам бы хотелось, чтобы этот замечательный парень после всех экзекуций остался в славной форме, а для этого надо, чтобы он не ленился.

И я различил рядом женский смешок.

— Тут одна из самых аппетитных здешних красоток, — добавил он, убирая мне волосы с глаз. — Хочешь сперва взглянуть на нее?

«О да!» — попытался я ответить.

И тут я увидел над собой ее лицо, обрамленное упругими рыжими кудряшками, с прелестными голубыми глазами и румяными щеками, увидел ее губы, тянущиеся меня поцеловать.

— Ну как? Хороша? — спросил меня на ухо солдатик. И обратился уже к ней: — Можешь начинать, милашка.

Я почувствовал, как ее ноги зацепились сверху за мои, щекоча мое тело накрахмаленными нижними юбками, и жаркий влажный лобок притерся к моему члену. Тут же тесные волосистые ножны открылись, впустив мой крепкий жезл, и женщина с изрядным напором опустилась на меня. Я громко застонал, как, казалось бы, стонать под кляпом невозможно.

Юный солдатик улыбнулся надо мной и склонился ниже, одаривая меня влажными глубокими поцелуями. Чудесная жаркая парочка! Я тщетно заметался в своих крепких кожаных узах. Но вскоре красотка поймала для нас обоих нужный ритм, мерно подскакивая и опускаясь на мне, так что большой тяжелый крест под нами вздрагивал и трясся. Наконец я извергся в нее и после этого долго не видел ничего, даже вечернего неба.

Я смутно помню, как спустя некоторое время солдатик подошел ко мне, сообщив, что уже полночь и пора получить еще одну добрую порцию ремня. И добавил, что если я и впредь буду славным парнем и при каждой порке мой приятель будет неизменно в полной готовности, то следующим вечером мне приведут еще одну местную куколку. По его мнению, наказанный беглец обязан почаще общаться с женщинами — это, дескать, усугубляет его страдания.

В ответ я благодарно улыбнулся под своей кожаной затычкой. Да, я готов на что угодно, лишь бы мои муки сделались тяжелее.

И как мне проявить себя этим «славным парнем»? Всячески выказывать свои страдания, дергаясь и извиваясь, производя как можно больше шума? Или пронзая пустой воздух своим страждущим ненасытным копьем? Да пожалуйста, с огромной готовностью! Жаль, я не ведал, надолго ли выставили меня всем на обозрение. Я бы желал остаться там навсегда — этаким вечным символом полного уничижения, достойным лишь презрительных насмешек.

И нередко, когда безжалостный ремень жгуче облизывал мне обнаженный живот и грудь, я вспоминал лицо леди Эльверы, когда меня ввезли в замковые ворота на позорном кресте.

Подняв тогда глаза, я увидел ее в открытом окне рядом с королевой. В отчаянии я заплакал, и слезы ручьями покатились по щекам. Как она была прелестна! И я преклонялся перед ней, ибо именно моя госпожа могла теперь наказать меня суровее всего.

— Уберите его, — велела леди Эльвера со скучающим видом, и ее голос гулким эхом пронесся по пустому внутреннему дворику. — И проследите, чтобы его как следует выпороли и продали кому посвирепее.

Да, это была новая игра в неминуемость суровой кары с новыми правилами, в которых я вдруг открыл для себя неведомые прежде глубины подчинения и покорности.

— Лоран, я спущусь и лично прослежу, чтоб тебя продали куда надо, — кинула она мне вслед, когда повозку со мной уже выкатывали со двора. — Хочу убедиться, что тебя ждет абсолютно каторжное существование.

Моя любовь к леди Эльвере, настоящая пылкая любовь, казалось бы, усиливала мои испытания. Однако недавние рассуждения Красавицы в корабельном заточении привели меня в замешательство.

Была ли моя страсть к леди Эльвере той самой, истинной, всепоглощающей любовью? Или же это была просто нежная привязанность невольника к полной совершенств госпоже? И можно ли изведать большего в этом горниле неистового гнева и невыразимых страданий? Может быть, просто Красавица более разборчива, более честна… и более требовательна?

Даже в случае с Тристаном: возникало ощущение, что любовь его господина чересчур скоропалительна, слишком откровенна. И достоин ли сам королевский летописец Николас таких глубоких чувств? Высветил ли Тристан что-либо особенное, рассказывая об этом человеке? Все, что можно было разобрать сквозь горестные стенания принца, так это то, что господин перемежал их плотскую любовь моментами интимных откровений.

Интересно, а Красавица купилась бы на подобное завлекание?

Впрочем, в городке, распяленный на позорном кресте, ерзая под регулярно исполнявшим свою работу ремнем, я испытывал особую, смешанную с горечью, радость вспоминать леди Эльверу. Но с не меньшим, острым удовольствием я возвращался мыслями и к Красавице, к дерзкой маленькой принцессе, увиденной мною в лагере, когда она с нескрываемым изумлением не сводила с меня глаз. Известна ли ей моя тайна? Знает ли она, что я желал всего этого? И отважилась бы сама она на такое? В замке поговаривали, что она самовольно обрекла себя на наказание в городке. Да, мне уже тогда она невероятно понравилась, эта храбрая и нежная, прелестная малышка.

Однако мое существование понесшим кару беглецом закончилось, едва успев начаться. Я так и не попал на помост аукциона.

Как раз в пору моей последней, полуночной, порки случился набег на городок. Грозные всадники султана прогремели по узким булыжным улочкам. Мне перерезали кожаные путы, сорвали со рта перевязь, перекинули ноющее от боли тело через круп уже разгоняющегося коня — все это произошло так быстро, что я даже мельком не увидел лица своего пленителя.

Затем было долгое заточение на корабле, в этой утлой каюте с медными светильниками, задрапированной тканями со сверкающими самоцветами. И золотистое масло, что щедро втерли в мою исполосованную кожу, и напитанный благовониями гребень, которым старательно прочесали мне волосы, и, наконец, держащаяся на цепочках, плотная золотистая сетка, накинутая поверх моих интимных органов, чтобы я не мог касаться их руками. И теснота моей клетки, и связанные с этим ограничения и неудобства. И робкие, полные уважения вопросы других плененных рабов: зачем, мол, я сбежал из замка и как сумел перенести наказание на позорном кресте?

И звучавший в ушах отзвук последних слов посланника королевы Элеоноры, предупредившего, прежде чем мы покинули ее владения: «…К вам более не будут относиться как к существам с высшим разумом. Напротив, вас станут дрессировать, как редких и ценных зверушек, и боже упаси вас что-нибудь говорить или выказывать нечто большее, нежели простейшее разумение…»

И теперь, приближаясь к чужому берегу, я гадал, не совместят ли здесь для нас все те изощренные наказания, которым подвергались мы в замке и в городке?

Вот ведь судьба! Сперва нас унижали при королевском дворе, затем по приговору ее величества мы впали в еще большее ничтожество. Теперь же, в чуждой земле, где никто не знает ни нашего происхождения, ни истории каждого из нас, нас просто-напросто растопчут и смешают с грязью…

Открыв глаза, я снова увидел одинокий маленький ночник, свисающий с медного крюка на затянутом богатой тканью потолке.

Что-то определенно изменилось. Судно как будто бросило якорь. Наверху тут же воцарилось оживление — явно на ноги подняли всю команду. И чьи-то шаги приближались к нашей каюте…

ЧЕРЕЗ ГОРОД ВО ДВОРЕЦ

Красавица открыла глаза. Она давно уже не спала и, даже не выглядывая в окно, могла точно сказать, что уже утро. Воздух в каюте был непривычно теплым.

Где-то с час назад она слышала, как Тристан с Лораном перешептываются в темноте. Поняв, что корабль встал на якорь, принцесса испытала легкий укол страха.

Некоторое время она еще нежилась в сладких чувственных грезах. Все ее тело потихоньку пробуждалось, словно спящая земля под ласковыми лучами восходящего солнца. Девушке не терпелось уже попасть на берег и как-то разузнать, что ожидает ее в этом неведомом краю и что вообще может ей тут угрожать.

Теперь, когда каюту наводнили опрятные хорошенькие грумы, стало очевидно, что они прибыли наконец в страну великого султана и что очень скоро все прояснится.

Прелестные юнцы, которым, несмотря на их рост, явно уже стукнуло четырнадцать-пятнадцать, и всегда были богато одеты, однако нынче утром они красовались в великолепно расшитых шелковых одеяниях, перетянутых в талии кушаками из дорогой полосатой ткани; их черные волосы поблескивали маслом, а невинные оливковые личики аж побагровели от непривычного волнения.

Довольно скоро все королевские пленники были разбужены, извлечены из своих клеток и по отдельности разложены на специальных столах для омовений и ухода.

Красавица всем телом потянулась на шелковой подстилке, наслаждаясь этим избавлением от тесноты клетки, в мышцах ног появилось легкое покалывание. Девушка глянула на Тристана, затем на Лорана: первый все еще тяжело переживал свою потерю, второго, как всегда, немного забавляло происходящее. Сейчас они даже не успели друг с другом попрощаться. Красавица надеялась: их все же не разлучат, и, что бы ни случилось, они встретят беды вместе. И каким-то образом в этой новой неволе им все же представятся мгновения, когда они смогут друг с другом перекинуться хоть словом.

Между тем грумы щедро намазали тело Красавицы золотистым красящим маслом, умело растирая сильными пальцами ее бедра и ягодицы. Затем, приподняв ее длинные волосы, густо опудрили их золотой пылью, после чего аккуратно перевернули девушку на спину.

Тут же чьи-то сноровистые пальцы открыли ей рот, и по зубам, натирая их до блеска, пробежалась мягкая тряпица, после чего на губы нанесли золотую помаду. Затем так же золотом накрасили брови и ресницы.

С того первого весьма памятного дня их морского пути ни ее, ни кого-то другого из пленников так основательно не украшали. И от предвкушения загадочной новизны все тело Красавицы пронизали токи знакомого возбуждения.

Словно в тумане, ей припомнился восхитительно свирепый капитан стражи из городка, затем аристократичные, утонченные, но уже почти стершиеся из памяти господа-мучители из королевского двора. И Красавице страстно захотелось снова кому-нибудь принадлежать — чтобы ее опять кто-то усмирял, подчинял своей воле, и обладая ею, и нещадно наказывая.

Это казалось самым худшим унижением — быть собственностью другого человека. Оглядываясь назад, девушка ощущала себя прекрасным цветком, едва распустившимся в полную силу, но безжалостно сорванным и смятым чужой волей. И в этих страданиях, причиненных ей по чьей-то прихоти, она понемногу раскрыла для себя собственную суть.

Однако теперь у Красавицы появилась новая мечта, медленно утягивающая ее в неизведанные пока глубины, которая вспыхнула в девушке в корабельном заточении и которую она поведала только Лорану: мечта обрести в этой чуждой земле то, чего она никогда не знала прежде, найти того, кого она могла бы по-настоящему полюбить.

На свидании в городке, уверяя Тристана, что она этого вовсе не желает, что она жаждет от господина лишь пущей жесткости и сурового обхождения, Красавица немного покривила душой. Правда была в том, что любовь Тристана к своему господину произвела на нее сильнейшее впечатление. И слова принца глубоко повлияли на нее, даже когда она пыталась с ним спорить.

А затем были долгие ночи морского пути — ночи, полные одиночества, неудовлетворенного томления и бесконечных, назойливых размышлений обо всех поворотах ее судьбы и непостоянстве удачи. Тогда-то в ней и зародилась доселе неведомая, хрупкая потребность любви, желание преподнести господину или госпоже всю свою душу, ибо теперь она больше чем когда-либо нуждалась в равновесии и опоре.

Прибиравший Красавицу юнец между тем нанес ей золотую краску на волосы лобка, старательно оттягивая каждую кудряшку и отпуская упругой пружинкой. Девушка едва сдерживалась, чтобы не задвигать бедрами. Затем к ее глазам поднесли пригоршню чудесных отборных жемчужин — и вскоре усеяли ими лобок, чем-то надежно приклеивая к коже. «Милые украшеньица!» — улыбнулась принцесса.

На мгновение она зажмурила глаза, ощущая, как остро заныло ее пустое, истомившееся лоно. Потом взглянула на Лорана, лицо которого за счет золотого рисунка приобрело восточный типаж. И соски, и толстый пенис принца были восхитительно напряжены. Как и лицо, его тело тоже было сплошь покрыто золотыми узорами, подчеркивавшими его впечатляющие размеры и мощь, а на лобке вместо жемчужин сияли несколько довольно крупных изумрудов.

Лоран улыбался трудившемуся над ним мальчишке, глядя на него так, словно мысленно стягивал с него причудливые шелка. Потом он повернул голову к Красавице и, медленно поднеся пальцы к губам, послал заметный только ей, легкий воздушный поцелуй. Принц лукаво подмигнул ей, и девушка еще острее почувствовала томление в разгоряченной промежности. Все же как он великолепен, этот Лоран!

«О, пожалуйста, только бы нас не разлучили!» — взмолилась про себя она. И не потому, что она хоть когда-либо подумывала завладеть Лораном (хотя это было весьма заманчиво!) — без соплеменников, в одиночку она здесь просто пропадет, погибнет…

И тут ее как громом поразила ужасная мысль: она совершенно не представляет, что с ней будет во владениях султана, и от нее здесь ровным счетом ничего не зависит! Отправляясь в городок, Красавица понимала, что ее там ждет: ей кое-что уже порассказали. И даже на подъезде к замку она знала, что с ней будут делать: кронпринц успел по пути подготовить ее к новой жизни. Но все, что связано с этими землями, полностью оставалось за пределами ее разумения. И от этого внезапно нахлынувшего страха неизвестности она вся побледнела под своим затейливым золотым рисунком.

Наконец их грумы жестами приказали своим питомцам подняться. Как всегда, нетерпеливо жестикулируя, они знаками велели пленникам застыть на месте, хранить молчание и вообще проявлять всяческую покорность и послушание — и невольники замерли, стоя кружком лицом друг к другу.

Красавица почувствовала, как ей приподняли и соединили за спиной руки, словно она была бестолковым существом, даже неспособным сделать это самостоятельно. Приставленный к ней юноша коснулся ладонью ее затылка и, когда девушка податливо склонила голову, легко поцеловал в щеку.

Застыв в этом положении, Красавица не могла отчетливо видеть остальных пленников. Она разглядела лишь, что Тристану тоже украсили жемчугом интимные места, и, натертый красящим маслом с головы до пят, он весь светился и блестел, а его светлые напудренные кудри казались даже более золотыми, нежели тело.

Искоса взглянув на Дмитрия с Розалиндой, Красавица отметила, что оба они изукрашены яркими рубинами. Их иссиня-черные волосы волшебно контрастировали с натертыми блестящими телами. Огромные глаза Розалинды казались сонными под густой опушкой накрашенных золотом ресниц. Широкий торс Дмитрия застыл в стесненной неподвижности, напоминая статую, хотя бедра его все же непроизвольно подрагивали.

Неожиданно юноша-служитель добавил Красавице чуть больше золотой краски на соски, и девушка невольно дернулась. Она не могла оторвать глаз от маленьких коричневатых пальцев, работавших с завораживающей сноровкой и такой ласковостью, от которой соски немилосердно затвердевали. Кроме того, девушка чувствовала каждую жемчужину, прицепленную к ее коже. Казалось, все часы, проведенные на море в одиночестве и неудовлетворенной страсти, теперь обостряли ее молчаливое томление плоти.

Однако для пленников было приготовлено совсем иное «развлечение». Не поднимая головы, Красавица украдкой проследила, как юноши извлекли из своих бездонных потайных карманов новые блестящие, пугающего вида штуковины — пары соединенных золотых зажимов, к которым крепились цепочки с тонкими, но явно прочными звеньями. Такие зажимы уже были, разумеется, неприятно знакомы Красавице. Но вот приделанные к ним цепочки… Они изрядно встревожили принцессу. Очень уж походили на поводки и к тому же были снабжены маленькими кожаными ручками.

Грум тронул девушке губы, требуя не издавать ни звука, затем быстро погладил ее правый сосок, зацепил кончик напрягшейся груди небольшим, похожим на плоскую ракушку золотым зажимом и с щелчком закрыл. И хотя окантована была эта прищепка белым мехом, держалась она крайне цепко и надежно. От болезненного ощущения в месте зажима у Красавицы тут же заныла вся кожа. Когда другая прищепка тоже была крепко посажена на место, туземец ухватил ладонью поводки за обе ручки и решительно потянул. Этого-то Красавица больше всего и боялась! Нечаянно вскрикнув, она резко дернулась вперед вслед за цепями.

Недовольный произведенным ею шумом, надзиратель сердито нахмурился и шлепнул пленницу по губам. Красавица склонила голову еще ниже, дивясь на две жалкие тонюсенькие цепочки, которые крепко захватили эти невероятно нежные и чувствительные части ее тела, тем самым получив над девушкой полнейшую власть.

Со сжавшимся от страха сердцем принцесса увидела, как приставленный к ней туземец вновь стиснул ладонь — поводья дернулись, и девушку за соски потянуло вперед. Она приглушенно застонала, на сей раз не осмелившись разомкнуть губы, за что снискала от юноши похвальный поцелуй. Внутри ее уже вновь поднималась мучительная волна желания.

«Нет, нас не могут вывести таким образом на берег!» — мысленно возмутилась она. Однако напротив себя она увидела Лорана, точно так же зацепленного, как и она. Принц покраснел от негодования, когда грум, потягивая за ненавистные цепочки, силой повлек его вперед. В этот момент Лоран имел куда более беспомощный вид, нежели в городке, привязанный к позорному кресту.

На мгновение Красавице припомнилось, как грубо и безжалостно ее наказывали в городке, и она еще болезненнее ощутила эти тонкие изящные узы, словно означавшие новую глубину ее рабского существования.

Она заметила, как миниатюрный грум Лорана одобрительно чмокнул того в щеку. Принц не вскрикивал, не стонал, однако член его непроизвольно подскакивал от напряжения. Тристан имел такой же откровенно жалкий вид, хотя и оставался, как всегда, чарующе прекрасным.

Соски у девушки болезненно затрепетали, словно их только что отстегали. Волна желания разлилась по всему телу, проникнув в каждый уголок, и Красавица невольно задвигалась, покачиваясь, словно в танце, не ступая, однако, с места. В голове у нее вновь забрезжили мечты о некой новой, совершенно особенной любви и не испытанной прежде страсти.

Но очень скоро из этих сладостных грез ее вырвали действия туземцев, снимавших со стены свои длинные упругие кожаные плетки. Как и все прочие предметы в этих землях, они были сплошь усеяны драгоценными каменьями, превращавшими их в увесистые орудия наказания, хотя и оставались гибкими, точно прутья нежной поросли.

Тут же Красавица почувствовала, как ее остро стегнуло по икрам, и сдвоенный поводок впереди повлек ее вперед. Ее повели вслед за Тристаном, которого надзиратель развернул в направлении к дверям. Остальных, судя по всему, выстроили цепочкой позади нее.

Впервые за две недели они покидали свое корабельное узилище!

Двери открылись, и Тристана потянули вверх по лесенке, плетью взбадривая его шаг хлесткими ударами по икрам. Хлынувший с верхней палубы свет моментально ослепил пленников. Одновременно, привыкших к долгой тишине, их едва не оглушил шум толпы — разноголосый гул и отдаленные выкрики несметного числа иноземцев.

Красавица заторопилась вверх по ступенькам, ощущая босыми ногами тепло нагревшегося на солнце дерева. От резкого рывка за соски она снова испустила стон. Как все же гениально придумано — с такой легкостью вести рабов на столь изящных поводках! Все же эти туземцы отлично понимали своих пленников!

Видеть перед собой крепкие, точеные ягодицы Тристана было просто невыносимо. За спиной у нее тихо простонал Лоран, и девушка почувствовала некоторое беспокойство за Дмитрия и за Елену с Розалиндой.

Однако ее спешно вывели на палубу, и по обе стороны от себя Красавица увидела огромную толпу мужчин в длинных халатах и тюрбанах. За ними под безоблачно-ясным небом стояли высокие желтоватые строения из сырцового кирпича. Фактически пленники очутились в самой середине оживленного порта, и слева и справа от них тянулись вверх мачты других кораблей. Шум причала вкупе с ярким светом действовал обескураживающе.

«О, только бы нас не потащили на берег таким способом!» — снова мысленно взмолилась Красавица.

И тут же ее быстро провели вслед за Тристаном через палубу, потянули вниз по шатким, прогибающимся сходням. Соленый морской воздух внезапно смешался с жаром и пылью причала, с запахами животных, навоза, пеньки, раскаленного песка пустыни.

Песком были заметены и камни, на которых вскоре остановили пленников. И девушка не могла удержаться, чтобы не поднять голову и не окинуть взором неисчислимые толпы людей, оттесняемые от корабля мужчинами в тюрбанах, — сотни и сотни темнокожих лиц, с любопытством разглядывающих и ее, и остальных привезенных рабов. Рядом с туземцами виднелись верблюды и ослы, высоко нагруженные товарами. Там были мужчины всех возрастов, и все одеты в полосатые халаты. У многих на головах тоже имелись тюрбаны, у некоторых макушка была покрыта куфией — развевающимся головным убором жителя пустыни.

На мгновение вся храбрость вдруг покинула Красавицу. Это был далеко не городок во владениях королевы Элеоноры — нет, ее ждало нечто куда более реальное, нечто неизвестное и чуждое.

Влекущие ее цепочки с зажимами натянулись, и у девушки снова зашлось от страха сердце. Она увидела аляповато одетых мужчин, выступавших по четверо: каждая четверка несла на плечах длинные позолоченные шесты с открытыми, снабженными большой подушкой, носилками.

Тотчас же одну из таких подушек опустили перед Красавицей. И снова за тоненькие поводки пленницу потянули вперед, одновременно стегнув плетью под коленями. Девушка мгновенно все поняла и поскорее опустилась на подушку. Ее богатая отделка — красное с золотом — даже ослепила пленницу своим великолепием. Тут же Красавицу чуть откинули назад, усадив на пятки и разведя пошире колени. Чья-то теплая ладонь повелительно легла ей на шею, склонив голову ниже.

«Это будет невыносимо, — подумала Красавица, приглушив невольно вырвавшийся стон, — если нас в таком виде пронесут по всему городу. Почему бы нас не доставить потихоньку пред очи к его светлейшеству султану? Разве мы не королевские невольники?»

Впрочем, ей известен был ответ — она читала его на темных лицах, со всех сторон придвинувшихся к паланкину.

«Здесь мы всего лишь обычные рабы, ничего королевского при нас не осталось. Мы разве что очень дорогой, превосходного качества товар, равно как и прочий ценный груз, что вытаскивают сейчас из корабельных трюмов. Как могла королева такое допустить?!» — возмутилась она. Однако ее и без того зыбкая отвага быстро истаяла, словно растопленная жаром ее обнаженной плоти.

Грум деловито расставил ей колени еще шире, потом раздвинул опиравшиеся на пятки ягодицы. Девушка старалась быть как можно податливее.

«Ну да, очень удачная поза, — подумала она, исполнившись благоговейного трепета перед собравшейся толпой. — Так они смогут рассмотреть мои прелести, заглянуть в каждый мой интимный уголок».

Сердце ее тревожно колотилось, она никак не могла подавить в себе какое-то нехорошее предчувствие.

Держащие ее золотые поводки были ловко перекинуты через золоченый крюк, имевшийся перед подушкой, и натянуты так, что соски пребывали в постоянном сладостно-болезненном напряжении.

Сердце принцессы забилось еще чаще. Грум Красавицы, отчаянно жестикулируя, угрожающими знаками заклинал свою питомицу быть тихой и послушной. Испуганно засуетившись, он тронул ее за руки: мол, она ни в коем случае не должна ими шевелить! Но Красавица и так это знала. Еще никогда она так не старалась сохранять неподвижность.

Но могла ли увидеть эта толпа, как судорожно сжимается ее лоно в страждущем томлении, точно пытающийся глотнуть воздуха рот?

Между тем носильщики в тюрбанах аккуратно подняли ее транспорт на плечи, и у девушки едва не закружилась голова от осознания собственной открытости перед тысячами взоров. Впрочем, увидев впереди себя Тристана, усаженного на такую же подушку, и почувствовав, что она здесь не одинока, Красавица немного успокоилась.

Гудящая толпа немного расступилась, и небольшая процессия из шести паланкинов медленно двинулась через открывшееся от гавани, казавшееся бесконечным пространство.

После столь яростных предостережений грума девушка не осмеливалась даже чуточку шевельнуться. Справа и слева от нее медленно проплывал шумный, гомонящий базар: торговцы яркой керамикой расставляли свой товар на разноцветных коврах; где-то высились штабеля рулонов шелка и льна; изделия из кожи, из меди, серебряные и золотые украшения; клетки с порхающими в них, беспокойно щебечущими птицами; еда, которую готовили тут же, в исходящих ароматным паром котлах под запылившимися пологами палаток.

И весь гудящий базар уставился на проносимых по площади пленников. Одни молча застыли возле своих верблюдов, глядя на рабов во все глаза; другие — совсем еще юные туземцы с непокрытыми головами — бежали рядом с паланкином, разглядывая Красавицу, показывая пальцем и что-то непонятно лопоча.

Надсмотрщик девушки шагал слева от нее, изукрашенной плетью на ходу поправляя ее длинные волосы и то и дело сердито оттесняя от носилок чересчур назойливых зевак.

Красавица старалась ни на что не обращать внимания, кроме высоких светлых зданий, подступающих к ней все ближе и ближе.

Несли ее вверх под уклон, однако носильщики старались держать свой груз ровно. Девушка тоже изо всех сил пыталась сохранять требуемую позу, хотя грудь нещадно поднимало и тянуло кверху тоненькими цепочками с золотыми зажимами, от которых ее соски под палящим солнцем пробирала холодная дрожь.

Улица между тем круто пошла вверх. Вдоль домов струились потоки людей, и, отражаясь от каменных стен, их резкие выкрики казались оглушительно громкими.

«Любопытно, что они испытывают, глядя на нас?» — подумалось Красавице. Ее выставленное напоказ обнаженное лоно отчаянно пульсировало, словно само страдало от такой постыдности своего положения. «Они смотрят на нас как на зверей. Эти жалкие людишки даже на миг не способны представить, что подобная участь могла бы постигнуть их самих. Плохо бы им пришлось! Думают, только они могут нами обладать».

Золотая краска на теле ссохлась от жары, болезненно стянув кожу, причем особенно ощутимо — на стиснутых зажимами сосках.

И как ни старалась, Красавица не могла удерживать бедра в полной неподвижности. Внизу живота уже вовсю клокотало желание, неумолимо расплескиваясь по всему телу. Взгляды туземцев словно ощупывали ее, томя и мучая, заставляя болезненно ощущать собственную опустошенность.

Наконец процессия добралась до конца улицы. Толпа вслед за носилками перетекла на открытое пространство, где уже собрались в ожидании не меньше тысячи любопытных. Рокот сотен голосов волнами вздымался и опадал. Толпе, казалось, не было конца и края, сотни людей пытались притиснуться поближе к паланкинам, чтобы как следует рассмотреть пленников великого султана.

И вот перед принцессой словно вырос высокий, величественный дворец с золотыми куполами. Солнце, ярко полыхнувшее на белых мраморных стенах здания, ослепило девушку. Мавританские арки, гигантские двери, украшенные золотым лиственным орнаментом. Взмывающие ввысь стройные минареты, настолько изящные, что в сравнении с ними темные, суровые каменные замки Европы казались какими-то вульгарными и неуклюжими.

Процессия резко повернула влево, и на мгновение Красавица увидела едущего за ней следом Лорана, потом Елену с развевающимися на ветру длинными каштановыми волосами и уж затем разглядела темные неподвижные фигуры Дмитрия и Розалинды. Все пленники покорно замерли на своих больших подушках в паланкинах.

Мальчишки среди толпы, казалось, еще пуще раззадорились. Что-то радостно восклицая, они носились туда-сюда, как будто от близости к султанскому дворцу их живость только возрастала.

Вереница носилок между тем приблизилась к боковому входу, и стражники в тюрбанах, со свисающими с пояса длинными ятаганами оттеснили толпу, раскрывая перед процессией массивные сводчатые двери.

«О, наконец-то благословенная тишина!» — обрадовалась про себя Красавица. Она увидела, как Тристана пронесли в паланкине под арку, и тут же ее носильщики поспешили следом.

Вопреки ее ожиданиям, они очутились вовсе не на замковом дворе, а в длинном и просторном коридоре, стены которого были сплошь покрыты затейливыми мозаичными узорами. Даже каменный потолок, точно искусно затканный гобелен, красовался цветами, спиралями и изящными завитками.

Внезапно носильщики остановились. Дальние двери оказались закрыты, и вся процессия погрузилась в полутень.

Только теперь Красавица заметила факелы на стенах и лампы в маленьких нишах. Большая компания темнолицых юношей, одетых в точности, как их корабельные грумы, молча оглядела новых невольников.

Подушку с Красавицей опустили на пол. Тут же ее надзиратель сцапал поводки и потянул девушку на коленях вперед, на мраморный пол. Носильщики со своими паланкинами и подушками быстро исчезли в дверях, только их и видели. Красавицу толкнули вперед, заставив опереться на руки, и нога грума, припечатавшись к ее затылку, заставила девушку коснуться лбом пола.

Принцесса задрожала, уловив заметную перемену в обхождении своего надсмотрщика. И когда его нога еще крепче, чуть ли не сердито, придавила Красавицу к полу, упершись ей в шею, девушка быстро поцеловала холодный мрамор, мучительно недоумевая, чего же от нее добиваются. Однако этот ее жест явно удовольствовал юного туземца, и он одобрительно похлопал ее по попе.

Теперь ей наконец подняли голову, и Красавица увидела, что прямо перед ней Тристана поставили на четвереньки. Аппетитные формы его крепких ягодиц еще больше растравили в ней томление плоти.

Между тем в немом изумлении девушка наблюдала, как тонкие золотые цепочки, тянущиеся от ее схваченных зажимами сосков, пропустили Тристану между ног, под животом.

«Зачем это?» — недоумевала Красавица, даже когда зажимы еще крепче стиснулись на ее груди.

Но вскоре ей ясен стал ответ: она почувствовала, как пара золотых цепочек протянулась у нее самой между бедрами, мучительно раздразнивая лобок. Затем чья-то властная рука ухватила девушку за подбородок, открыла ей рот и, точно удила, запихнула кожаные ручки поводков, которые ей, судя по всему, надлежало крепко удерживать зубами.

Красавица поняла, что эти поводки прицеплены к Лорану, и теперь ей предстоит тянуть его вперед за эти злосчастные цепочки точно так же, как Тристан повлечет ее. И стоит ей хоть чуточку двинуть головой, это доставит Лорану еще больше мучений, в точности как Тристан, излишне сильно потянув за поводки, усилит ее пытку.

Представив это зрелище, Красавица почувствовала себя посрамленной до глубины души.

«Нас привязывают друг к другу, точно скотину, что ведут на рынок!» — возмутилась она. Мало того, тянущиеся под ней цепочки оглаживали бедра, касались лобка, щекоча губы, задевали ее упругий живот.

«Вы просто маленькие бесы!» — думала Красавица, косясь на мельтешащий рядом с ней шелковый халат своего грума. Тот без конца суетился возле пленницы, то поправляя ей волосы, то надавливая на спину и придавая пленнице еще более выгнутую позу, чтобы выше торчал зад. В какой-то момент девушка почувствовала, как зубья гребешка разглаживают ей волоски вокруг ануса, и ее лицо еще жгуче залилось краской стыда.

А Тристан — он что, специально так двигает головой, чтобы еще больше теребить ее соски?

Наконец один из надсмотрщиков хлопнул в ладоши. Кожаная плеть тут же лизнула Тристану икры и подошвы его голых ног. Принц тронулся вперед, и Красавица немедленно поспешила вслед за ним.

Не в силах побороть любопытство, она чуточку приподняла голову, чтобы глянуть хоть одним глазком на стены и потолок и тут же получила плетью по шее. После чего ее, как и Тристана, отхлестали по икрам и ступням. При этом поводки безжалостно подергивали ее за соски, словно существуя какой-то собственной, отдельной жизнью.

Удары плетей, нещадно поторапливающих пленников, становились все сильнее и громче. Потом Красавицу ощутимо пихнули туфлей в ягодицы: похоже, им приказывали бежать. И когда Тристан набрал ход, девушка быстро подстроилась под его темп, ошеломленно припомнив, как однажды ей довелось бежать по королевской «Тропе наездников».

«Да, шевелись быстрее, — сказала она себе. — И голову держи пониже, как требуют. А ты думала, что во дворец к султану войдешь каким-то иным способом?»

Туземцы снаружи, возможно, с таким любопытством и таращились на пленников, что видели в них едва ли не самых униженных, ничтожных существ. И все же это была, пожалуй, единственно приемлемая поза для рабов наслаждений, ступающих в столь величественный дворец.

С каждым преодоленным дюймом Красавица чувствовала себя все более жалкой и несчастной. Грудь у нее горела, дыхание от бега сбилось, сердце колотилось бешено и гулко.

Коридор между тем сделался как будто шире и выше. Надсмотрщики толпились у них по бокам. Хотя все так же Красавица видела слева и справа от себя арочные дверные проемы, за которыми различались похожие на пещеры маленькие комнаты, тоже отделанные чудесным цветным мрамором.

Грандиозность и солидность этого места сильно подействовала на Красавицу. Глаза у нее зажгло от непрошеных слез. Среди этого пышного убранства она почувствовала себя таким маленьким, никчемным, ничего не значащим созданием!

И в то же время в этом ощущении было нечто совершенно неожиданное и поразительное. Да, она была всего лишь жалкой крупинкой в этом огромном мире — и тем не менее она словно нашла свое настоящее место, куда более определенное, нежели в королевском замке или даже в городке.

Соски ее, не унимаясь, пульсировали в тисках опушенных мехом зажимов. Случайные вспышки солнечного света то и дело слепили глаза.

В горле у девушки стало тесно, по всему телу разлилась неодолимая слабость. Ее внезапно окутали запахи корицы, кедровой смолы, восточных благовоний. И она поняла, что в этом мире богатства и великолепия царят тишина и покой, нарушаемые лишь звуками движущейся по коридору цепочки рабов и охаживающих их плетей. Даже надсмотрщики не производили малейшего шума, если не считать мягкого шуршания их шелковых одежд. И эта изумительная тишина казалась ей частью здешнего роскошного дворца, продолжением той роковой силы, что ныне поглощала и подчиняла пленников.

И чем глубже они погружались в лабиринт коридоров, тем все меньше юных грумов сопровождало их, пока наконец не остался один-единственный мучитель с не знающей покоя плетью. Небольшая процессия несколько раз повернула, спустилась ниже, попав в более широкие коридоры, и краешком глаза Красавица заметила странные скульптуры, установленные в тесных нишах для украшения проходных зал.

И вдруг она поняла, что никакие это не статуи — это помещенные в ниши живые рабы!

Наконец ей удалось получше в них всмотреться.

Каждая фигура была крепко спеленута от шеи до пят в крашенное золотом полотно. Открытыми остались лишь вздернутая широким ошейником голова да выставленные напоказ, сияющие золотистой краской гениталии.

Мужчины стояли связанными, выпятив вперед интимные места, женщины — с широко раздвинутыми и по отдельности обмотанными золотой тканью ногами, оставался открытым лишь лобок.

Все они замерли неподвижно, надежно удерживаемые за шею широкой золотой скобой, штырем прикрепленной позади к стене. Некоторые узники закрыли глаза и оттого казались спящими. Другие, несмотря на приподнятое положение головы, уныло глядели в пол.

Многие из них были такими же темнокожими, как надсмотрщики, и обладали характерными для людей пустыни роскошными длинными черными ресницами. Таких белокурых пленников, как Красавица с Тристаном, как будто среди них не имелось. И все до единого были покрыты золотистой краской.

С легкой паникой Красавица припомнила вдруг слова королевского посланника, сказанные незадолго до того, как они покинули родные края: «Хотя у султана предостаточно рабов из собственных земель, такие, как вы, пленники, принцы и принцессы, являют для него особую изюминку и вообще редкостную диковину».

«А значит, — заключила Красавица, — нас не могут так вот связать и распихать по нишам, как этих бедолаг. И мы не затеряемся среди многих десятков невольников, просто-напросто украшающих коридоры дворца».

Но в то же время ей открылась и другая истина: этот пресловутый султан владел таким несметным количеством рабов, что с Красавицей и ее товарищами по неволе могло здесь ровным счетом ничего не приключиться.

Спеша дальше по коридору на четвереньках, уже с поднывающими от жесткого мрамора ладонями и коленками, девушка все изучала взглядом «статуи». У каждого пленника, судя по всему, руки сложены за спиной; золоченые соски открыты, и у некоторых прихвачены зажимами. У каждого волосы старательно зачесаны назад, открывая взору убранные драгоценностями уши.

Какими нежными и чувственными выглядели эти уши и как они сейчас напоминали интимные места!

Красавицу внезапно захлестнула волна страха. Тут же она содрогнулась при мысли, что может сейчас испытывать Тристан — Тристан, так алчущий любви одного господина. А Лоран? Каково ему это видеть после наказания на городском позорном кресте, где он был единственным и уникальным в своем роде?

Тут ее снова резко потянули за цепочки, и в сосках возник острый зуд. Неожиданно плеть легонько заиграла у нее между ног, мягко поглаживая анус и губы вульвы.

«Ах ты, маленький зловредный демон!» — мысленно ругнулась принцесса. И все же, когда по всему телу пробежало будоражащее покалывание, девушка изогнула спину, толкнувшись ягодицами вверх, и двинулась вперед оживленнее.

Они приближались к двойным дверям. С удивлением Красавица обнаружила, что к одной двери привязан невольник, а к другой — невольница. Оба раба были полностью обнажены, никакие ткани их не обматывали. Лишь золотые повязки обхватывали им бедра, талию, шею, лоб, лодыжки и запястья, распластывая несчастных на дверях с широко разведенными коленями и сложенными вместе босыми подошвами. Руки их были воздеты над головой ладонями наружу. Лица оставались неподвижны, глаза низко опущены, а во рту у каждого красовалась изящно уложенная виноградная гроздь в окружении листьев — все это, как и тело, было покрыто золотой краской, что придавало обоим созданиям еще большую схожесть со скульптурами.

Двери открылись, и процессия миновала этих застывших «стражей». Невольники замедлили ход, и Красавица очутилась посреди огромного внутреннего двора. Повсюду стояли большие кадки с пальмами, пестрели цветники, огороженные мрамором.

На плитках перед девушкой весело играли солнечные пятна. Запах цветов неожиданно придал ей новых сил. Вокруг нее разливалось всевозможное разноцветье красок… И в следующее мгновение, замерев от прозрения, Красавица вдруг обнаружила, что весь этот огромный сад уставлен позолоченными прекрасными созданиями, как томящимися к клетках, так и стоящими в разных живописных позах на мраморных постаментах.

Тут принцессу вынудили остановиться. Изо рта у нее вынули наконец поводки. Надсмотрщик встал сбоку от девушки, собрав в ладонь прикрепленные к ней цепочки. Между бедрами игриво, щекочуще загуляла плетка, заставляя раздвинуть ноги чуть пошире. Затем чья-то рука ласково погладила ее по волосам. Слева от себя Красавица увидела Тристана, справа — Лорана и поняла, что невольников поставили полукругом.

Компания грумов принялась громко болтать между собой и смеяться, словно избавившись наконец от долгого вынужденного молчания. Горячо жестикулируя, они обступили пленников.

Затылок Красавице снова придавили туфлей, заставив девушку так низко склонить голову, что она коснулась губами мраморного пола. Краешком глаза она отметила, что и Лорана, и других невольников вынудили принять ту же смиренную позу.

Шелестящей радугой разноцветных шелков их окружили халаты грумов. Шум их разговоров казался даже громче, нежели уличный гомон толпы. Согнувшаяся на коленях Красавица вздрогнула, почувствовав, как чьи-то ладони провели ей по спине, поправили волосы, плетью раздвинули ноги еще шире. Одетые в шелка надсмотрщики остановились между ней и Тристаном, загородили от нее Лорана.

Внезапно в саду повисла гнетущая тишина, полностью уничтожившая остатки и без того хрупкого самообладания принцессы.

Грумы вдруг пропали, точно их смахнуло в сторону. Единственными звуками, наполнявшими теперь двор, были щебетанье птиц да мелодичное позвякивание «музыки ветра».

Потом Красавица различила приближающееся к ней шарканье мягких туфель…

ПРОВЕРКА В САДУ

В сад между тем вошел не один человек, а целых трое. Впрочем, двое сразу остались стоять у входа, в то время как первый неспешно приблизился к пленникам.

В разом воцарившемся напряженном молчании Красавица увидела ноги и подол халата двинувшегося по кругу незнакомца, богатую ткань и бархатные туфли с лихо закрученными носками, на каждом из которых переливался крупный рубин. Мужчина ступал неторопливыми мелкими шажками, словно внимательнейшим образом обследовал каждую представшую его взору подробность.

Когда он приблизился к Красавице, она затаила дыхание. Она чуть скосила глаза, когда носок винно-красной бархатной туфли легонько коснулся ее щеки, потом ненадолго задержался на затылке, после чего проследовал вдоль всего хребта.

Девушка вся задрожала, не в силах справиться с собой, и громко простонала, самой себе показавшись невероятно дерзкой. Однако на сей раз никакого наказания не последовало. Ей даже как будто послышался легкий смешок. Затем незнакомец произнес какую-то фразу — таким тихим, мягким голосом, что у принцессы вновь на глаза навернулись слезы. Каким умиротворяющим, несказанно мелодичным был этот голос! Может, как раз непонятность этой речи и делала ее еще более задушевной? Но все же Красавице невероятно хотелось узнать, что же именно сказал незнакомец.

Разумеется, слова адресовались вовсе не ей, а одному из двоих сопровождавших его мужчин. Но голос… Этот голос действовал на Красавицу волнующе, пленяя ее, соблазняя, очаровывая…

Внезапно она почувствовала, как цепочки туго натянулись. Соски у нее тут же затвердели, и покалывающий трепет от них мгновенно дотянулся своими будоражащими щупальцами до паха.

Неуверенно, испуганно девушка поднялась на коленях, и тут же, потянув за поводки, ее поставили на ноги. Груди у принцессы горели, лицо пылало румянцем.

На какое-то мгновение непомерный простор этого сада впечатлил Красавицу. Привязанные тут и там невольники, великое изобилие цветов, поразительно ясное голубое небо, большое скопление поджидающих ее надсмотрщиков… И наконец, стоящий рядом незнакомец.

Куда ей положено деть руки? Красавица заложила их за шею и застыла, опустив взор к плиткам под ногами, едва угадывая неясный силуэт господина, остановившегося перед ней лицом к лицу.

Он был намного выше малорослых юнцов-надсмотрщиков. Этакий стройный великан, весьма элегантно сложенный, который благодаря начальственной манере держаться казался намного старше остальных. Кстати, именно он потянул Красавицу вверх за цепочки и сейчас по-прежнему удерживал их ручки в ладони.

Совершенно неожиданно он переложил поводки из правой руки в левую и освободившейся ладонью с силой хлопнул девушку снизу по грудям, изрядно испугав ее. Красавица прикусила губу, чтобы не вскрикнуть. Однако жаркая податливость тела удивила ее саму. Она вся затрепетала от желания, чтобы к ней снова прикоснулись, отшлепали ее, подвергли еще большему уничижительному насилию.

Пытаясь внутренне собраться, она мельком глянула на незнакомца и увидела темные волнистые волосы едва ли не до плеч и глаза, такие черные, что казались нарисованными густыми чернилами, где вместо радужных оболочек блестели крупные бусины агата.

«Какими все же впечатляющими бывают эти люди пустыни», — подумала Красавица. И тут все ее мечтания в корабельном заточении разом всколыхнулись, словно поднимая ее на смех. Полюбить его?! Полюбить того, кто всего лишь такой же слуга, как и прочие?

И все же сквозь страх и волнение лик сурового туземца проник, как будто прожегся, в ее воображение. Внезапно в этом лице Красавица различила нечто невероятное. Оно было каким-то… совершенно невинным.

Снова последовали звучные шлепки, и Красавица непроизвольно попятилась назад, не в силах остановиться. Груди ее налились жаром. И тут же субтильный грум стегнул ее плетью по непослушным ногам. Принцесса застыла на месте, досадуя из-за своей оплошности.

Мужчина заговорил снова, и его голос был, как и прежде, мягким и мелодичным, ласкающим слух. Однако сказанное им повергло юных надсмотрщиков в целый шквал деятельности.

Красавица почувствовала, как гладкие шелковистые пальцы грумов ухватили ее за лодыжки и запястья, и, не успела она понять, что происходит, девушку быстро подхватили на руки, подняли ей ноги под прямым углом и широко развели в стороны. Руки ей, крепко держа, вытянули над головой, а спину и голову надежно подперли снизу.

От страха Красавица судорожно вздрагивала, бедра ныли, лоно оказалось безжалостно разверстым. Затем она почувствовала, как еще одна пара рук приподняла ей голову. Девушка заглянула прямо в глаза загадочному великану, своему новому господину, и встретила его лучистую улыбку.

О, он был невероятно красив! На миг Красавица отвела взгляд, ее веки затрепетали. Наружные уголки его больших миндалевидных глаз слегка приподнимались, сообщая им какой-то зловещий оттенок, рот был крупным, чувственным и чрезвычайно манящим. Несмотря на кажущуюся на первый взгляд невинность, простодушие облика, этот мужчина источал явственный дух беспощадности. Красавица ощущала исходящую от него угрозу — об этом вещало каждое его прикосновение. А потому удерживаемая перед ним с широко разведенными ногами принцесса поддалась невольной панике.

Словно для того, чтобы закрепить свою власть над ней, господин молниеносным движением шлепнул девушку по лицу, и она, не удержавшись, тихонько заскулила.

Рука хозяина поднялась снова, шлепнула ее по правой щеке, потом снова по левой, пока Красавица не заплакала уже в голос.

«Но что я такого сделала?!» — недоумевала она. Однако сквозь слезы девушка увидела в лице мужчины одно любопытство. Он, оказывается, изучал ее! И никакое это было не простодушие, она неверно рассудила. В нем пылало лишь восхищение тем, что сам он делал.

«Итак, это просто проверка, — попыталась она себя убедить. — Интересно, прошла я ее или провалила?» И содрогнулась, увидев, что туземец снова поднимает руки.

Мужчина закинул Красавице голову назад, деловито открыл ей рот, тронул пальцами язык, прошелся по зубам. По коже девушки пробежал озноб, и ее тело в цепких руках надсмотрщиков судорожно дернулось. Пытливые пальцы туземца неторопливо коснулись ее век, бровей. Утерли слезы, что сами собой катились по лицу.

И наконец, она почувствовала его пальцы на своей обнаженной, широко раскрытой вульве. Большие пальцы мужчины проникли к вагине, медленно растянув ее до невозможности вширь, и бедра Красавицы предательски дернулись вперед.

Ей казалось, она сейчас взорвется в исступлении оргазма, не в силах больше сдерживать себя. Но разве же это здесь запрещено? И как ее, интересно, за это могут наказать?

Принцесса отчаянно мотала головой из стороны в сторону, еще пытаясь подчинить себе собственную плоть… Но эти пальцы были настолько ласковыми, мягкими, неторопливыми и в то же время такими уверенными и настойчивыми. Если только они примутся ощупывать клитор, она пропала. Тогда она уже точно не сумеет обуздать свою страсть…

Но, к счастью, на этом туземец убрал от нее руки, напоследок слегка подергав за кудряшки на лобке да легким щипком сведя вместе губы.

Ошеломленная, Красавица наклонила голову, и вид собственной беспомощной наготы полностью лишил ее присутствия духа. Новый господин между тем повернулся и прищелкнул пальцами. И сквозь спутавшиеся пряди волос девушка разглядела, что шустрые надсмотрщики точно так же, как и ее, в мгновение ока подняли Елену.

Та изо всех сил старалась сохранить самообладание. Ее темно-розовое лоно влажно проглядывало из буроватого венка коротких кудряшек, длинные изящные бедра подрагивали мускулами. Красавица в страхе наблюдала, как господин принялся с той же дотошностью изучать другую невольницу.

Пока хозяин занимался ртом Елены, разглядывая ее зубы, высокие и, острые груди пленницы заметно набухли. Однако, получив свою порцию шлепков, Елена не обронила ни звука.

Увиденное в этот момент лицо господина еще больше озадачило Красавицу. Как заинтересован казался он осмотром рабов, сколь поглощен был собственными действиями! Даже свирепейший господин новообращенных в замке королевы не был настолько предан своей роли. Кроме того, этот человек был поистине очарователен. Богатый бархатный халат восхитительно сидел на его прямой спине и плечах. С притягательной грациозностью в каждом движении он сейчас разглядывал Елену, раздвигая ей пальцами покраснелые интимные губы, отчего бедняжка-принцесса, не в силах сдерживать томление, постыдно вскидывала ему навстречу бедра.

При виде обнаженных прелестей Елены — влажных, налившихся соками и столь явственно алчущих наслаждения — Красавица после столь долгой неутоленности плоти испытала острое отчаяние. И когда господин, улыбнувшись, погладил пленницу по волосам, мягко отведя их со лба, чтобы получше рассмотреть глаза, Красавица почувствовала неожиданный укол ревности.

«Нет, полюбить кого-то из них было бы просто отвратительно!» — осекла она себя. Она ни за что не отдаст кому-то свое сердце!

Теперь девушка уже старалась не глядеть на происходящее. Ее разведенные ноги мелко подрагивали в руках у грумов, державших пленницу все так же крепко. Лоно невыносимо набухло, требуя насыщения.

Однако Красавицу ожидало уже новое зрелище: оставив Елену, туземец отступил к Тристану. И теперь уже принца подняли юноши на руках, точно так же разведя ему широко ноги. Красавица заметила, что худосочные грумы едва удерживают вес крупного принца.

Господин принялся скрупулезно изучать его затвердевший, отчаянно толкающийся член, и прекрасное лицо принца напряглось и зарделось в муке унижения. Пальцы хозяина потеребили сперва крайнюю плоть, затем поиграли с лоснящейся головкой, выдавив из нее каплю блестящей влаги. Краем глаза Красавица видела, как Тристан весь напрягся телом, но уже не отважилась поднять глаза к его лицу, когда туземец взялся рассматривать голову пленника.

Словно в тумане, видела она искоса лицо господина, его необычайно огромные, чернильно-черные глаза и отведенные за ухо волосы, открывавшие мочку с маленьким золотым кольцом.

Потом он отвесил Тристану пощечины — так сильно, что звук ударов, казалось, эхом прокатился по саду, — и Красавица плотно зажмурила глаза. Тристан глухо застонал.

Девушка вновь открыла глаза, когда господин негромко хохотнул себе под нос, проходя мимо нее, и тут же увидела, как его рука рассеянно потянулась ущипнуть ее за грудь. На глаза вновь накатились слезы. Пытаясь уяснить для себя исход осмотра, Красавица старательно отмахивалась от того факта, что этот человек притягивал ее больше, чем кто-либо, кому доселе доводилось ею владеть.

Теперь справа от нее и чуть впереди оказался Лоран, которого надсмотрщики так же подняли для подробного осмотра господином. И когда юнцы все же справились с верзилой-принцем, хозяин испустил какую-то быструю реплику, что тут же всех грумов повергло в хохот.

Впрочем, Красавица все поняла и без перевода: Лоран был исключительно могуче сложен и обладал поистине впечатляющим членом. Его орган, окрепший и налитой, как следует вымуштрованный еще в замке, вздымался вверх, и при виде рельефных мускулистых бедер принца, разведенных до предела вширь, на девушку нахлынули смутные, похожие на бред воспоминания о его пребывании на позорном кресте. Она старалась не смотреть на невероятно крупную мошонку Лорана и все же никак не могла оторвать от нее взгляд.

Господина между тем столь непомерное достоинство невольника привело в чрезвычайное оживление, и для начала он несколько раз и неожиданно часто ударил Лорана по лицу тыльной стороной ладони. Огромный торс принца резко изогнулся, так что надсмотрщики едва смогли его удержать.

И когда господин отцепил от груди Лорана зажимы, скинув их на землю, и крепко стиснул пальцами соски, тот громко, мучительно застонал.

Однако между ними произошло и кое-что еще, и Красавица это заметила. С самого начала осмотра Лоран время от времени устремлял на господина прямой открытый взгляд — и наконец глаза их встретились. И вот теперь, когда ему снова немилосердно сжали соски, Лоран напряженно уставился в глаза хозяину.

«Не надо, Лоран, — в отчаянии взывала к нему Красавица. — Не искушай их. Здесь тебе не будет ореола славы знаменитого позорного креста — лишь бесконечные коридоры и полное забвение». И все же принцесса была совершенно очарована тем, сколь отважен этот принц.

Тем временем господин обошел кругом Лорана вместе с державшими того грумами, забрал у одного из рук кожаную плеть и принялся яростно стегать принца по груди. Не в силах сдерживать стоны, Лоран все же отвернул голову от хозяина. Мускулы его шеи были напряжены как канаты, руки и ноги мелко подрагивали.

Господин же, как и прежде, исполнился сосредоточенности и чрезвычайной заинтересованности осмотром пленника. Он сделал быстрый жест одному из людей, и ему тут же поднесли длинную, на все предплечье, кожаную перчатку — изумительно красивую, с затейливыми золотыми узорами от кончиков пальцев до большого отворота на раструбе. Она вся лоснилась жирным блеском, щедро смазанная некой мазью или густым бальзамом.

И когда господин неспешно натянул эту перчатку на правую руку до самого локтя, Красавицу буквально затопило жаркой волной возбуждения. Глаза туземца притом были по-мальчишески пытливыми, рот застыл в неотразимой улыбке, грациозность тела, с которой он придвинулся к Лорану, просто околдовывала.

Левой рукой он дотянулся до головы принца, напряженно уставившегося вверх, и, запустив пальцы в волосы, обхватил его затылок. Правая же рука в перчатке неторопливо скользнула к открытой промежности невольника и сперва двумя пальцами проникла ему в анус. Красавица, забыв о требуемой скромности, смотрела во все глаза.

Дыхание Лорана сделалось хриплым и частым, лицо потемнело. Вот в его теле скрылись пальцы в перчатке, и казалось, будто остальная кисть пытается пробраться туда следом.

Грумы чуть сдвинулись по сторонам, и Красавица увидела, что Тристан с Еленой тоже с нескрываемым вниманием следят, за происходящим.

Между тем господин, казалось, не видел ничего вокруг, кроме Лорана. Он в упор взирал на лицо невольника, который ерзал и крутил головой от наслаждения и боли, в то время как рука в перчатке медленно погружалась все глубже и глубже в его плоть. Вот она исчезла до запястья, и Лоран уже не подрагивал телом — он словно весь застыл, лишь испустив сквозь зубы протяжный, свистящий стон.

Левой рукой господин приподнял подбородок принца и склонился над юношей так, что их лица оказались почти вплотную друг к другу. И в долгой напряженной тишине рука его водвинулась в плоть принца еще глубже — Лоран же словно пребывал в беспамятстве, лишь отвердевший член его неподвижно вздымался, и крошечные капельки прозрачной влаги сочились с его конца.

От этого зрелища Красавица непроизвольно напряглась, затем разом обмякла — и вновь ощутила себя на грани оргазма. Она попыталась отогнать от себя это состояние, однако почувствовала себя слабой и совершенно безвольной. И поддерживавшие ее руки юношей теперь словно ласкали ее своей крепкой хваткой, доставляя поистине любовное наслаждение.

Все еще не отпуская невольника, господин повел правую руку вперед, приподнимая таз принца. Массивная мошонка Лорана выпятилась еще больше, и взорам открылась блестящая золотая перчатка, до невозможных размеров расширившая красный кружок его ануса.

Внезапно Лоран исторгнул крик, хриплый и задыхающийся, как будто молящий о пощаде. Господин застыл, склонившись над неподвижным принцем, губы их почти соприкасались. Затем левая рука его отпустила затылок пленника, скользнула по лицу и, подобравшись ко рту, пальцем властно раздвинула губы. И тут из глаз Лорана покатились слезы.

В то же мгновение господин быстро вытянул правую руку и, сдернув перчатку, небрежно отбросил в сторону. Лоран же с пунцовым лицом бессильно повис, откинув голову, в цепких руках надсмотрщиков.

Туземец буркнул какую-то реплику, и грумы вновь с готовностью рассмеялись. Один из юношей вернул на грудь пленнику зажимы, и Лоран болезненно поморщился. Мимолетным жестом хозяин велел поставить пленника на пол, и, послушно выполнив это, грумы неожиданно прицепили цепочки-поводки принца к золотому кольцу на заднике туфли господина.

«О нет, это чудовище не может так вот забрать его от нас!» — возмутилась про себя Красавица. Но это было лишь то, что в ее мыслях взметнулось на поверхность — в глубине души девушка испугалась, что только Лоран, один-единственный из них, был отобран господином.

Между тем всех невольников опустили на пол, и в следующее мгновение Красавица очутилась уже на четвереньках, с низко опущенной головой, прижатой бархатным носком туфли, и осознала, что рядом с ней в тех же позах Тристан с Еленой и что всех троих тянут за цепочки от зажимов на груди прочь из сада, погоняя плетьми.

Справа она увидела подол халата своего нового господина, а за ним — скорчившуюся фигуру Лорана, пытавшегося приноровиться к шагам хозяина. Цепочки от сосков пленника надежно крепились к ноге господина, и принц семенил на четвереньках следом, опустив голову, так что каштановые волосы, словно из сострадания, скрывали от всех его несчастное лицо.

Но где же остались Дмитрий с Розалиндой? Почему новый хозяин их отбраковал? Или их забрал себе один из тех мужчин, что пришли в сад вместе с господином?

Пока что Красавица никак не могла это узнать. И коридор, по которому их вели, ей казался бесконечным.

Впрочем, на самом деле она не очень-то тревожилась за Дмитрия и Розалинду. Что в действительности ей было важно, так это то, что они с Тристаном, Лораном и Еленой оказались вместе. И, конечно же, тот факт, что новый их господин — этот полный загадок, высокий, невыразимо грациозный мужчина — ступает справа от нее, совсем близко.

Его расшитый узорами халат легонько обмахивал девушке плечо, когда хозяин чуть уходил вперед, увлекая следом за собой невольно торопящегося за его шагом Лорана. Красавица на цепочке спешила за ними следом, и плети то и дело оглаживали ей бока и ягодицы, прохаживались по лобку.

Наконец они добрались до другой двойной двери, и невольников загнали плетями в большую, освещенную масляными лампами комнату. Снова решительно придавив девушке туфлей затылок, ей велели остановиться, и затем она обнаружила, что сопровождавших надсмотрщиков выставили из комнаты, и дверь за ними закрылась.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь учащенным дыханием пленных принцев и принцесс.

Храня молчание, господин неспешно прошествовал мимо Красавицы к дверям, толкнул задвижку, провернул ключ.

Снова воцарилась тишина.

Наконец Красавица снова услышала мелодичный голос, низкий и бархатный, и на сей раз, чарующе выделяя слоги, он произнес на родном ее языке:

— Ну что, мои дорогие, можете придвинуться поближе и встать передо мной на колени. Я много чего намерен вам сказать.

ЗАГАДОЧНЫЙ ГОСПОДИН

Стоит ли говорить, какой шок испытали пленники!

Тут же группка рабов послушно подползла ближе, волоча по полу золоченые поводки, и встала на колени полукругом перед хозяином. Даже Лорана отцепили наконец от туфли господина, и он смог примоститься рядом с остальными. И вот, когда они застыли перед властным туземцем, сложив руки за головой, тот сказал:

— Посмотрите на меня.

Красавица подняла взгляд к его лицу и обнаружила те же обаяние и непостижимость, что отметила еще в саду. На этот раз оно показалось ей еще более правильным, с полными, манящими, изящно очерченными губами, с длинным тонким носом, с красиво расставленными, лучащимися превосходством глазами, — и все же черты его были пронизаны тем таинственным духом, что с самого начала так притягательно подействовал на девушку.

Когда господин неторопливо переводил взгляд с одного пленника на другого, Красавица почувствовала, как их четверых постепенно охватывает волна возбуждения, и сама испытала невыразимый восторг.

«О да, он просто великолепен!» — мысленно восхитилась принцесса, и образы кронпринца, доставившего ее во владения королевы, и грубого капитана стражи в городке в этот момент готовы были полностью истаять в ее памяти.

— Драгоценные мои рабы, — заговорил туземец, на краткий волнительный миг остановив взор на Красавице, — вам хорошо известно, куда вы попали и почему. Наши воины силой доставили вас сюда, чтобы служить своему господину и повелителю. — Таким медоточивым был его голос, столь непосредственно-чувственным казалось лицо! — И вам известно, что служить вам доведется в полном молчании. Для слуг, что вас все это время холили, вы всего лишь жалкие бессловесные твари. Но я, управляющий при дворе султана, отнюдь не разделяю заблуждений, будто бы чрезмерная чувственность разрушает человеческий рассудок.

«Разумеется, нет», — подумала Красавица, однако не отважилась это озвучить. Ее интерес к этому мужчине с каждым мгновением делался все глубже и опаснее.

— Те несколько рабов, что я обычно отбираю, — продолжал он, вновь скользя взглядом по пленникам, — которых я довожу до совершенства и предлагаю ко двору султана, неизменно посвящены в мои намерения, знают о моих требованиях и о моем грозном нраве. Но все это остается лишь в пределах этой комнаты. В своих покоях я желаю, чтобы моя метода стала всем предельно ясна и все мои ожидания относительно вас были исключительно прозрачны.

Плавно сместившись, управляющий навис над Красавицей и, потянувшись рукой к ее груди, ущипнул уже чуть сильнее, чем в прошлый раз, и жаркий трепет мгновенно пробежал по ее телу от напрягшихся сосков до низа живота. Другой рукой господин погладил по щеке Лорана, слегка задев большим пальцем губу, и Красавица, забывшись, повернулась посмотреть на его скупую ласку.

— А вот этого ты не станешь делать, принцесса, — произнес туземец и отвесил Красавице тяжелую пощечину. С горящим лицом она низко опустила голову. — Ты будешь смотреть лишь на меня, пока я не велю тебе иного.

На девушку вмиг нахлынули слезы. Как она могла так оплошать?!

Однако в его голосе вовсе не было гнева — лишь мягкая снисходительность. Мужчина ласково приподнял ей подбородок, и принцесса сквозь слезы устремила взор на господина.

— Знаешь ли ты, чего я хочу от тебя, Красавица? Отвечай мне.

— Нет, господин, — поспешно ответила она, не узнав собственного голоса.

— Чтобы ради меня ты достигла совершенства, — сказал он спокойно, голосом, полным логики и здравого смысла. — Этого я желаю добиться от всех вас. Что вы станете чем-то совершенно уникальным в этой несметной массе рабов, в которой вы можете затеряться, точно горсть бриллиантов в океане. Что вы будете не просто выделяться своей особой податливостью, но станете блистать редкостной и пылкой страстью. Вы возвысите себя над толпой рабов! Вы очаруете своих повелителей и повелительниц таким великолепием и блеском, который всех прочих невольников помрачит и повергнет в ничтожество. Я ясно выражаюсь?

Красавица с трудом держалась, чтобы шумно не вздохнуть от волнения. Она завороженно смотрела на управляющего, не в силах отвести взор. Никогда прежде она не испытывала такого переполнявшего ее желания кому-то подчиняться. Сквозившая в его голосе уверенная настойчивость разительно отличалась от тех интонаций, с которыми ее, помнится, наставляли в замке или же наказывали в городке. Ей казалось, будто рядом с этим человеком она утрачивает даже самые очертания своей личности. Она словно медленно плавилась перед ним.

— И это вы сделаете для меня. — Его голос стал еще более проникновенным, убедительным, более сочным. — Вы будете стараться для меня так же, как и для своих высоких властелинов. Потому что я желаю этого от вас!

Тут он цепко ухватил Красавицу за горло:

— Дай-ка я еще раз послушаю твой голос, малышка. В моих покоях вы будете обращаться ко мне, только чтобы сказать, что хотите доставить мне удовольствие.

— Да, господин, — произнесла Красавица. Собственный голос снова показался девушке чужим, его словно переполняли чувства, доселе ей неведомые. Теплые пальцы туземца мягко гладили ей горло, как будто ласкали каждое произносимое ею слово, выманивая его наружу и придавая необходимое звучание.

— Вы сами видели, во дворце сотни слуг, — продолжал он и, сузив глаза, обратил взор на остальных пленников, — и эти сотни призваны готовить для услаждения нашего Всемилостивейшего султана и сочных куропаточек, и молодых мускулистых оленей, и крепких могучих волов. Но я, Лексиус, являюсь главным управляющим, которому подчиняются все слуги. И именно я отбираю и представляю ко двору лучших живых игрушек для забав нашего повелителя.

Даже это он проговорил без малейшей злости или нажима. Но когда он вновь воззрился на Красавицу, его глаза расширились от буквально бьющей из них внутренней мощи, и этот яростный, как будто гневный, взгляд сильно напугал девушку. Рука его между тем мягко потирала ей заднюю сторону шеи, большой палец ласково водил по горлу.

— Да, господин, — неожиданно для себя прошептала принцесса.

— Да-да, именно так, моя милая крошка, — проникновенно молвил ей туземец.

Но вдруг его взгляд омрачился, голос стал тихим и невзрачным:

— И речи быть не может, чтобы вы не стали выделяться из прочих рабов, что, кинув на вас единый взгляд, великие светила этого дворца не потянутся сорвать вас, точно спелый фрукт, что вы не будете радовать и восхищать меня своей красотой и прелестью, своей молчаливостью, своей пылкостью и неистовой, всепоглощающей страстью.

У Красавицы снова заструились слезы по щекам.

Управляющий медленно убрал от нее руку, и девушка внезапно почувствовала себя брошенной, словно оставшись в холодном одиночестве. Тишайший всхлип вырвался из ее груди, но господин его все же услышал.

— Божественная маленькая принцесса, — прошептал он. — Видишь ли, мы — никто, пропащие люди, пока нас не заметят, не изберут.

— Да, господин, — вновь прошептала Красавица. Чего бы она ни сделала, лишь бы он тронул ее пальцами, придержал рукой! И этот ощутимый оттенок печали в его голосе поразил ее, пленив еще сильнее. О, если б она могла хотя бы поцеловать его ступню…

И, повинуясь внезапному порыву, принцесса припала к мраморному полу и коснулась губами его туфли, целуя снова и снова. Непостижимо, как это слово «никто», произнесенное им, так восхитило ее!

Наконец, поднявшись, девушка застыла на коленях со сцепленными за головой руками, смиренно опустив глаза. Ее вполне могли отлупить за то, что она сделала. От слез казалось, будто вся эта комната с ее ослепительно-белым мрамором и позолотой на дверях — суть несчислимое множество сверкающих светом граней. Почему же этот человек производит на принцессу такой эффект? Почему…

«Никто» — это слово мелодичным эхом отзывалось у ее в душе.

Тут темные изящные пальцы господина коснулись ее губ, и, подняв голову, Красавица увидела на его лице улыбку.

— Я покажусь вам суровым и жестким, до невозможности жестким, — тепло сказал он. — Но теперь вы знаете, почему, и должны это понять. Вы принадлежите Лексиусу, главному управляющему при дворе султана, и вы не должны его подвести. Теперь говорите, все разом…

И ему ответили хором:

— Да, господин.

Красавица различила даже голос своенравного беглеца Лорана, который, как и все, не помедлил с ответом.

— А теперь я поведаю вам еще одну истину, крошки. Вы можете принадлежать самому Высочайшему повелителю, или султанше, или чистым и блистательным женам гарема… — Он выдержал паузу, словно подождав, пока его слова упадут на благодатную почву. — Но по-настоящему, в первую очередь, вы принадлежите мне — как никому другому. И именно я буду наслаждаться всяким наложенным мною наказанием. В этом моя суть, как ваша — в том чтобы служить. И, что касается рабов, я склонен лакомиться всеми теми же сладостями, что и мои хозяева. Скажите, ясно ли вам это…

— Да, господин!

Страстным выдохом вырвались эти слова из уст Красавицы. Ее ошеломило все, что он им только что сказал.

Тем временем господин повернулся к Елене, и та явно содрогнулась, хотя не отвела от него уверенного взгляда и ни на йоту не отвернула лицо. Красавица смотрела, как Лексиус переминает пальцами прекрасные груди другой принцессы. Как сейчас позавидовала она высоким упругим персям Елены с острыми темно-абрикосовыми сосками! И еще больше ее задело то, что Елена при этом томно, словно в сладком забытьи, застонала.

— Да-да, именно так, — обронил управляющий тем же проникновенным голосом, которым он недавно говорил и с ней. — Вы будете извиваться от моих прикосновений. И будете корчиться и выгибаться от прикосновений любого другого господина или госпожи. И готовы будете всецело отдаться тому, кто только одарит вас взглядом. Вы будете ярко пылать своей страстью, точно факелы во мраке!

И снова пленники хором ответили ему:

— Да, господин!

— Видели ли вы то великое множество рабов, что повсюду украшают этот дворец?

— Да, господин.

— Вы выделите себя из этого выкрашенного золотом стада своей необыкновенной страстностью, редкостным послушанием и тем, что в вашей молчаливой податливости будет клокотать целая буря чувств!

— Да, господин.

— А теперь, пожалуй, приступим. Для начала вас как следует очистят, и вы сразу приметесь за работу. При дворе знают, что прибыли новые рабы, так что вас там уже ожидают. И ваши рты вновь будут запечатаны. Даже при самом безжалостном наказании вы не должны их размыкать, не смея издавать ни звука. И пока вам не прикажут иного, вы должны ползать на четвереньках, приподняв зад и низко опустив голову, едва не касаясь лбом земли.

Управляющий прошелся вдоль ряда притихших рабов, еще раз оглядывая каждого и поглаживая по волосам, надолго задержался в задумчивости возле Лорана. Затем внезапным движением руки Лексиус отправил того к дверям, и Лоран пополз в точности, как было велено, едва не задевая лбом мраморный пол. Туземец тронул плетью задвижку, и принц тут же ее отодвинул.

Тогда господин с силой потянул за висевшую рядом веревку звонка.

ОБЫЧАЙ ОЧИЩЕНИЯ

Не прошло и минуты, в комнату явились грумы и быстро препроводили невольников уже по другому коридору в большую и теплую купальню.

Посреди изящных тропических, радующих разноцветьем растений и величавых пальм Красавица увидела местами густой пар, что поднимался из мелких ванн, устроенных в мраморном полу, и ощутила аромат трав и пряных благовоний.

Однако от всего этого великолепия ее увели в отдельную крошечную каморку. Там девушку поставили, широко раздвинув колени, над глубокой круглой выемкой в полу, в которую из потайных трубок стремительно бежала вода и непрерывно отводилась со дна.

Красавицу с заведенными за голову руками снова уперли лбом чуть не в самый пол. Воздух вокруг был жарким и очень влажным. И тут же теплая вода и мягкие щетки принялись за дело, старательно намывая девушку.

Вся эта процедура была проделана куда с большей скоростью, нежели ее когда-то купали в замке. Спустя каких-то несколько мгновений принцесса была уже надушена и вся умащена, и после ласковых прикосновений мягких полотенец ее лоно томно сжималось.

И хотя, казалось бы, все было закончено, ей все же не велели подняться. Напротив, жестко похлопав ее ладонью по затылку, девушке приказали стоять над чашей не шевелясь, и сверху она услышала какие-то странные звуки.

Очень скоро она почувствовала, как некая металлическая трубка медленно входит ей в вагину. И тут же ее лоно, так долго ждавшее этого сладкого момента проникновения — чего бы то ни было! — набухло, засочилось… Красавица знала, что это нужно всего лишь для ее промывки — с ней такое уже проделывали, — но все же с радостью приняла в себя плотный фонтанчик воды, внезапно ворвавшийся в нее с восхитительной упругостью.

Почти сразу ее испугало непривычное прикосновение пальцев к ее анусу. Чем-то жирным смазали отверстие, и все ее тело разом напряглось, хотя желание плоти сделалось сильнее вдвое. Руки слуг крепко ухватили девушку за ступни чтобы она уж точно не могла сдвинуться, — и Красавица услышала, как грумы пересмеиваются, что-то живо обсуждая.

Потом что-то маленькое и твердое просунулось в ее анус и стало уверенно пробираться глубже. Сжав губы, чтобы не обронить ни звука, Красавица резко вздохнула. Мышцы ягодиц стали сами собой сжиматься, сопротивляясь вторжению, однако от этого по всему ее телу прокатилась лишь новая сладострастная волна. Поток воды, вливавшийся ей в вагину, иссяк, и стало безошибочно ясно: теперь теплая струя направлялась в прямую кишку. Однако влага не вытекала оттуда, как подмывальные воды, а наполняла низ живота со всевозрастающей силой, между тем как чья-то сильная рука крепко стискивала девушке ягодицы, не позволяя выпустить эту воду.

Красавице казалось, будто разом наполнилась жизнью целая область ее тела, та часть, что еще ни разу не подвергалась экзекуции и куда никто не проникал. Между тем вливавшийся поток делался все сильнее и сильнее. Ее разум протестовал против вторжения в тело таким невероятным способом, словно крича, что она не смеет так беспомощно допускать это.

Девушке казалось, что, если она сию же минуту не выпустит влившуюся воду, ее просто разорвет. Ей хотелось вытолкнуть из своей плоти эту металлическую штуку, поскорее избавиться от воды. Но она не осмеливалась, не в силах была сделать это. Подобное должно было с ней произойти — и она это просто принимала. Происходящее являлось неотъемлемой частью этого мира изощренных наслаждений и невиданных порядков. И как дерзнет она протестовать? Оказавшись между двумя яркими ощущениями: неведомого прежде наслаждения и нового, непривычного насилия, — Красавица начала потихоньку поднывать.

Однако наиболее изматывающая, истощающая часть всей процедуры еще была впереди, и Красавицу это заранее ужасало. В тот момент, когда ей казалось, что она больше уже не выдержит, что ее наводнили сверх всякой меры, девушку подняли за руки и как можно шире раздвинули ей ноги, все еще не вытягивая наконечник, который страшно мучил ее, затыкая анус.

Грумы улыбались ей сверху, держа девушку за руки. Она робко, с испугом подняла взгляд, боясь того ужасного позора внезапного высвобождения, что был совершенно неминуем. Наконец затыкавшую ее трубку вынули, ягодицы растянули пошире, и ее кишечник очень быстро стал опорожняться.

Красавица крепко зажмурила глаза. Она чувствовала, как теплая вода омывает ее интимные места — и спереди, и сзади, — слышала, как поток с нее тяжело падает в чашу. Ее полностью захватило чувство, похожее на стыд. Но это вовсе был не стыд. У нее словно напрочь отняли что-то очень личное, лишив какой бы то ни было возможности выбора. Отныне даже этот требовавший уединения акт не будет ее интимным делом, и девушка это с ужасом понимала. С каждым сопровождавшим выпрастывание спазмом по всему ее телу пробегали мурашки, и Красавица скоро впала в полубессознательное состояние абсолютной беспомощности. Она полностью отдала себя в руки тех, кто ею распоряжался, и тело ее сделалось размякшим и податливым — напрягались лишь те мышцы, что способствовали полному опорожнению.

«Да, как следует очистят», — вспомнились ей слова управляющего. И она испытала великое, безусловное облегчение, смешанное с осознанием того, что, очищаясь, ее дрожащее в изнеможении тело достигает совершенства.

Вода все текла на девушку, омывая ей ягодицы и живот, и сливалась в чашу, унося с собой все нечистоты. И Красавица растворялась в полнейшем беспамятстве блаженства, подобном высшему моменту плотского наслаждения. И все же это было несколько иное чувство, недосягаемое пониманию, таившееся где-то за пределами оргазма. Рот у нее раскрылся в тихом вздохе, и принцесса непроизвольно качнулась взад-вперед на краю чаши, словно тело ее само тихо и тщетно молило державшие его чужие руки о милости.

Ее дух как будто освободился от всех невидимых препон. В ней не осталось ни малейших сил, она была в полнейшей зависимости от слуг, которые гладили ее по волосам, мягко убирая их со лба, и все лили, лили на нее теплую воду.

И когда Красавица наконец осмелилась открыть глаза, она увидела в дверях глядящего на нее с улыбкой господина. И в самый миг накатившей на девушку неизъяснимой слабости он шагнул к ней и поднял на ноги.

Она смотрела на управляющего, изумленная, что именно он сейчас держит ее, в то время как другие снова промакивают ее полотенцами.

Никогда в жизни Красавица не чувствовала себя настолько слабой и беззащитной, и то, что именно этот человек уводил сейчас ее из моечной каморки, казалось просто немыслимой наградой. Если бы только она могла обнять его, отыскать запрятанный в одеждах член, если бы… Восторг от такой близости к нему мгновенно перерос в невыразимую боль.

«О пожалуйста, ведь мы так изголодались плотью», — хотелось ей сказать. Однако девушка сдержанно опустила взгляд, чувствуя его пальцы на своей руке. Разве не прежняя Красавица произносила сейчас мысленно эти слова? Нынешняя Красавица хотела молвить лишь: «Господин…»

Подумать только: еще несколько минут назад она могла раздумывать, способна ли его любить! Ведь она уже его любит! И сейчас она вдыхала запах его кожи, даже различала биение его сердца, в то время как Лексиус, повернув с ней в коридоре, повел девушку вперед, как и прежде крепко ухватив пальцами за шею.

Но куда он ее ведет?

Слуги все удалились, оставив Красавицу сидеть на одном из столов. Она трепетала от счастья, еще не веря тому, что он собственноручно взялся натирать ее благовонными маслами, на сей раз без золотого красителя. Вскоре все ее нагое тело сияло масляным блеском. Обеими руками управляющий пощипал ее за щеки, дабы придать им румяность, — девушка же неподвижно сидела, опершись на пятки, с еще влажными от обильного пара и от слез глазами и мечтательно разглядывала его.

Туземец, казалось, был всецело поглощен своим занятием, сдвинув брови и чуть приоткрыв рот. И, прицепив на место золотые зажимы, он стиснул их покрепче на сосках, немного сжав при этом губы, отчего девушка еще сильнее прочувствовала это его действие. Она выгнулась дугой, глубоко вдохнула. Управляющий поцеловал принцессу в лоб, немного задержавшись губами, легко обмахнув волосами ее щеку.

«Лексиус… — мысленно произнесла Красавица. — Какое красивое имя».

Но, принявшись ее причесывать, мужчина делал это с такой яростью, такими резкими, сердитыми движениями, что девушку пробрал холодок. Он зачесал волосы наверх, туго свернув на макушке, и краем глаза девушка успела заметить украшенные жемчужинами шпильки, которыми он заколол получившийся узел. Теперь ее шея была так же обнажена, как и прочее тело.

Пока управляющий вдевал ей в уши жемчужные серьги, Красавица разглядывала его лицо с темной гладкой кожей, следила за взмахами черных ресниц. Он был весь точно искусно отполированная статуэтка. Гладкие ногти блестели едва ли не стеклянным блеском, зубы сияли совершенством. И с какой сноровкой и в то же время спокойно он управлялся с ней!

Все закончилось очень быстро — и все же недостаточно быстро. Сколько же еще ей придется ерзать и извиваться, мечтая о наслаждении оргазма?! Она вдруг расплакалась, ведь ее напряжению требовался какой-то выход. И когда господин наконец спустил Красавицу на пол, ее тело томилось и ныло как никогда.

Он осторожно натянул поводки, и, нагнув голову к самому полу, Красавица поползла вперед. Ей казалось, будто никогда еще она не была такой абсолютной рабой.

Если бы она была в состоянии о чем-то думать, следуя рядом с ним из купальни, она бы вспомнила о той поре, когда носила какие-то одежды, ходила как нормальный человек, разговаривала с кем хотела, кем-то командовала. Нагота и беспомощность сделались ее естественным состоянием, и особенно это ощущалось здесь, посреди пустых мраморных коридоров, так что теперь Красавица ничуть не сомневалась, что будет любить своего нового господина как никого другого.

Она могла бы сказать, будто полюбила его по собственной воле, будто после памятного разговора с Тристаном просто решила кого-то полюбить. Однако в этом мужчине было столько уникального, отличающего его от всех других, даже в том, с какой трогательной нежностью он ухаживал за ее телом. Да и само это место магически действовало на Красавицу. А она еще думала, будто ей нравятся грубые повадки обитателей городка!

Но почему теперь он должен ее кому-то отдавать? Зачем отводить ее к кому-то другому? Хотя глупо было задаваться этим вопросом…

На этот раз, торопливо передвигаясь рядом с управляющим по длинному коридору, Красавица впервые различила еле слышное дыхание и слабые вздохи невольников, украшавших собою ниши вдоль обеих стен. Эти звуки показались ей приглушенным рефреном рабской преданности.

И тут в полном смешении чувств она полностью потеряла ощущение времени и места.

ПЕРВОЕ ИСПЫТАНИЕ ПОКОРНОСТИ

Когда они ненадолго остановились перед дверьми, Красавица набралась храбрости и быстро поцеловала туфлю господина. В награду за это он коснулся ладонью ее волос, произнеся вполголоса:

— Лапочка моя, ты несказанно меня радуешь. Однако теперь тебя ждет первое настоящее испытание. Уверен, ты затмишь всех тех, кто был здесь до тебя.

У Красавицы на миг замерло сердце. И, услышав, как он постучал в дверь, она даже задержала дыхание.

В тот же миг двери отворились, и двое слуг пропустили ее с Лексиусом вперед. И снова, споро двигаясь на четвереньках по мраморному полу, она различила в отдалении какой-то приглушенный звук. Женские голоса, смех доносились до нее, точно накатывающие на берег волны. Внезапно у нее похолодело в душе.

Наконец, легонько натянув поводки, господин заставил ее остановиться.

Лексиус мило толковал с двумя мужчинами, причем речь их звучала вполне благородно и изысканно, словно возле них не стояла на четвереньках принцесса с прицепленными к грудям прищепками, с убранными кверху волосами и оттого оголенной шеей и с горящим от волнения и страха лицом.

Любопытно, сколько рабынь уже повидали эти мужчины? И кто для них новое безымянное существо, отличающееся от прочих разве что необычным, светло-золотистым цветом волос?

Между тем их беседа очень скоро завершилась, господин снова дернул за цепочки и подвел Красавицу к стене, внизу которой нежданно обнаружилось отверстие, точнее, тесный лаз, пробраться через который можно было только на четвереньках. В его дальнем конце девушка увидела яркий свет. Оттуда же доносились женский смех и говор, эхом отражавшиеся от узких стенок прохода.

Принцесса отпрянула назад, испугавшись этого жуткого лаза, этих веселых голосов за ним. Там наверняка и был гарем, не иначе. Как там обмолвился о нем управляющий? «Чистые и блистательные жены гарема»? И теперь она должна туда отправиться через эту дыру в стене? В одиночку, без господина? Точно дикий зверек, которого выпускают на арену?

Зачем он избрал для нее такое испытание? За что?

Девушку внезапно парализовало страхом. Она панически боялась этих женщин, не в силах даже объяснить тому причину. Кроме всего прочего, они не были ни принцессами, представительницами ее класса, ни госпожами-горожанками, больше занятыми своим нелегким трудом и оттого грубыми в обращении. Красавица совершенно не представляла, какие женщины собраны в этом гареме, но они, несомненно, разительно отличались от всех, кого она встречала прежде.

Что они с ней могут сделать? Чего ожидают от новой одалиски?

Сейчас это казалось Красавице самым жутким унижением — что ее отдают в распоряжение этим женщинам, которых содержат взаперти, скрытыми от прочих глаз, исключительно для услаждения своего мужа. По некой непостижимой причине они мнились девушке даже более опасными, нежели населяющие этот дворец мужчины.

Она еще больше попятилась от лаза и услышала над собой мужской смех. Наклонившись к Красавице, Лексиус сунул ей в рот две мягкие кожаные ручки от поводков-цепочек, пригладил ей волосы, убрал прядку с лица, легонько щипнул за щеку. Она всеми силами старалась не расплакаться.

Затем управляющий решительно подтолкнул Красавицу вперед, легонько поддав ладонью по ягодицам. Ощутив воспаленной местами после плетей кожей силу и жар его руки, девушка обреченно всхлипнула сквозь затыкающие рот ручки поводков.

Выбора не было. Почему же он не сказал ей, что именно ее ждет? Попав в этот лаз, она уже не сможет остановиться и повернуть. Это был бы полнейший позор.

Но в тот момент, когда через узкий проход до нее докатился особенно громкий рокот голосов и всякая смелость окончательно покинула Красавицу, она почувствовала на щеке касание губ. Господин сам опустился рядом с ней на колени и, скользнув рукой к ее грудям, длинными тонкими пальцами ласково прихватил сразу обе.

— Не подведи меня, красотка, — шепнул он ей в ухо.

И, вспыхнув от его жаркого прикосновения, принцесса решительно двинулась в лаз. Ее щеки буквально горели при мысли, что она держит в зубах собственные поводки, что без особого принуждения ползет через эту дыру, уже отполированную многими руками и коленями, и что вот-вот появится пред очи тамошних женщин столь жутким, унизительным способом.

Красавица двигалась все быстрее и быстрее навстречу дальнему свету и голосам. В ней теплилась слабая надежда, что, какие бы ужасы там ее ни ждали, ее страстная чувственность неким образом подарит ей преимущество. Лоно ее припухло, запульсировало, все больше наполняясь жизнью. Только бы их там не оказалось слишком много, чересчур много… Никогда еще ее не отдавали в руки стольким женщинам сразу!

Спустя несколько мгновений принцесса выбралась на свет.

Она выползла из лаза на пол, тут же очутившись в окружении веселого щебета и смеха, от которого едва не поплыла голова. Со всех сторон ее обступили босые женские ноги, окутанные длинными, до пола, тонкими и переливающимися, полупрозрачными чадрами. Солнце ярко вспыхивало на золотых ножных браслетах и украшавших пальцы ног кольцах с сияющими рубинами и изумрудами.

Испугавшись суеты и крайнего оживления, разом поднявшихся вокруг нее, Красавица припала к самому полу, но тут же десятки маленьких изящных ручек подхватили ее и подняли на ноги. Вокруг принцессы собрались прелестнейшие женщины. Девушка быстрым взглядом обвела их смуглые лица с большими подведенными глазами, темные волосы, свободно падающие на обнаженные плечи. Пышные раздувающиеся шаровары на них были почти прозрачными, лишь в самом низу живота темнела полоска более плотной ткани. Приталенные шелковые лифы лишь символически прикрывали их тяжелые полные груди с темными сосками. Но наиболее соблазнительной деталью их костюма были широкие, туго завязанные пояса, явно теснившие их и без того тонкие талии и будто бы сдерживающие всю чувственность этих красоток, до поры тлеющую под красочными воздушными одеяниями.

У здешних женщин были прекрасные руки, украшенные изогнутыми змейкой браслетами, у многих на пальцах поблескивали перстни, а у некоторых в тонком крыле ноздри переливался на свету крохотный драгоценный камешек.

Эти пленительно красивые, пылкие создания с какой-то первобытной живостью в глазах казались полной противоположностью спокойным, худощавым и элегантным местным мужчинам. Но как раз это и делало их куда более коварными и опасными для Красавицы. В сравнении с разодетыми и чопорными женщинами Европы эти особы выглядели дикими и распущенными, казалось, они в любой момент готовы разделить с кем-то ложе. Стоя сейчас перед ними, принцесса чувствовала себя пугающе неприкрытой и беззащитной.

И вот они плотно сомкнулись вокруг Красавицы.

Ей связали запястья за спиной, покрутили голову туда-сюда, раздвинули пошире ноги — и снова девушку оглушили дружные взрывы женского смеха и даже хохота.

Вокруг нее, куда ни глянь, чернели огромные глаза с длинными густыми ресницами, темные витые пряди сбегали на полуобнаженные плечи. Красавице даже не дали прийти в себя, как-то обвыкнуться на новом месте, и она лишь морщилась и дрожала от страха, когда ей тыкали пальцами в уши, трогали груди, ощупывали живот.

Потом стайка женщин подхватила тихонько всхлипывающую невольницу и потащила, щекоча ей ноги тонкими шароварами, в центр комнаты, где яркое солнце высвечивало груды шелковых подушек и низенькие, обитые красочными тканями кушетки.

Эта комната была поистине роскошным прибежищем сладострастия. Ну, зачем им понадобилось ее так мучить!

Не мешкая ни мгновения, Красавицу запрокинули на одну из кушеток, вытянув ей руки над головой. Сами женщины, опустившись на колени, сгрудились вокруг принцессы. И снова ей широко развели ноги, а под ягодицы подсунули пурпурную подушку, дабы приподнять ее прелести для лучшего обзора.

Красавица чувствовала себя такой же беспомощной, как недавно в руках грумов, только теперь взиравшие на нее женские лица были полны какого-то дикого ликования. Оживленно перебрасываясь между собой короткими фразами, туземки ласкали груди девушки. Охваченная паникой, неспособная хоть как-то прикрыться, она лишь глядела в их пытливые блестящие темные глаза.

Ей согнули ноги, широко раздвинув колени, и Красавица почувствовала, как быстрые энергичные пальчики занялись ее вульвой, открывая ее пошире, раздвигая и растягивая губы.

Принцесса хоть старалась как могла лежать спокойно, однако ее лоно стремительно переполнялось соками. И когда она толкнулась бедрами на подложенной под нее подушке, женщины лишь еще пуще ободрились, заголосили. Уже несчислимое количество рук придерживали Красавицу за разведенные ляжки. Каждый касавшийся ее палец еще больше сводил девушку с ума, а длинные волосы женщин, невесомыми локонами ниспадающие ей на обнаженную грудь и живот, довершали муки страсти.

Казалось, будто даже легкие мелодичные голоса женщин ласкают ее, усиливая страдания неутоленной плоти.

Но почему эти «блистательные жены гарема» так рассматривают ее, недоумевала Красавица. Они что, никогда не видели женских прелестей? И никогда не видели собственных интимных мест? Этот их столь пристальный интерес был за пределами ее понимания. И самое забавное: те женщины, что не могли посмотреть на невольницу вблизи, даже поднимались на цыпочки, заглядывая через плечи остальных, словно на какую-то невидаль!

Ерзая и извиваясь в руках туземок, Красавица вдруг увидела, как одна из них поднесла к самому ее лобку зеркало, и вид своих возбужденных, набухших прелестей девушку даже потряс.

Но тут одна из женщин бесцеремонно растолкала остальных и, взявшись цепкими руками за лонные губы, грубо их раздвинула, точно счищая кожуру с апельсина. Красавица дернулась, выгнувшись дугой. Ей казалось, будто ее вывернули наизнанку. Безжалостные пальцы потыкали ей клитор, высвобождая от «капюшона» прикрывающей его кожи. Красавица громко стонала, уже не в силах себя сдерживать. Она судорожно всхлипывала, подскакивая бедрами над шелковистой подушкой и зависая в воздухе от немыслимого напряжения во всем теле.

Толпа туземок между тем как будто притихла, словно зачарованная зрелищем. Неожиданно одна из жен гарема взялась за левую грудь девушки, отцепила от нее золотой зажим и, поскребя легонько ногтем оставшиеся от прищепки следы, грубо потеребила сосок.

Красавица закрыла глаза. Собственное тело уже казалось ей совсем невесомым, бесплотным, превратившись в единый комок чувств. Принцесса пошевелила конечностями в крепко держащих ее руках, однако это движение осталось лишь на уровне ощущений.

Тут Красавица почувствовала, как на ее нагую грудь вновь упали мягкие волосы. Одна из жен сняла зажим с правой груди пленницы, и сразу же жаркие шаловливые пальцы принялись играть и с этим соском.

Тем временем рука, расширившая вульву невольницы, продолжала неспешно изучать ее врата наслаждений, то водя пальцем под клитором, то властно нажимая на него. Влага вагины вовсю сочилась наружу, и Красавица уже чувствовала вытекающие струйки и ощущала щупающие эту влагу чьи-то горячие пальцы.

Внезапно чей-то влажный рот припал к ее левому соску, другой тут же — к правому. Обе женщины принялись неистово сосать ее груди, в то время как все те же настойчивые пальцы стиснули губы лобка. И Красавица ничего уже не осознавала, кроме как заполоняющее ее вожделение, неминуемо перерастающее в восторг столь долгожданного оргазма.

И вот она уже вырвалась за грань экстаза, ее лицо и груди налились жаром, бедра в напряжении страсти застыли в воздухе, а вагина судорожно сжималась, отчаявшись заполнить собственную пустоту, и словно тянулась к пальцам, настойчиво ласкающим неимоверно набухший клитор.

Красавица стала кричать — протяжно, хрипло. Захвативший ее вихрь оргазма набирал все новые витки, а жадные рты все настойчивее сосали ей грудь, пальцы неуемно ласкали лоно.

Казалось, она вечно будет плыть в этом море ласки и страсти, в этом море нежного насилия над собой. И когда она стала тяжело и часто дышать, громко и бесстыдно всхлипывая — напрочь забыв про всякие увещевания молча все сносить, — чей-то рот приник к губам Красавицы, ловя ее сладострастные вскрики.

«Да, да!» — беззвучно откликнулось все ее тело. Язык женщины проник глубоко в ее рот. Груди от непрестанных покусываний и ласк готовы были взорваться. Бедра резко вскидывались, точно норовили поймать пытливые пальцы.

Наконец ее захлестнуло этой безумной всепоглощающей волной, вмиг рассыпавшейся тысячами дрожащих отзвуков страсти, и Красавица почувствовала объятия нежнейших рук, поцелуи нежнейших губ, ее словно всю окутали длинные мягкие пряди распущенных волос.

Девушка тяжело дышала, громким шепотом повторяя: «Да, да, я люблю вас, люблю вас всех!» Но женщина все так же пылко целовала ее, и потому никто так и не услышал этих слов, казавшихся сладострастным эхом прокатившейся волны экстаза.

Между тем новые владелицы Красавицы явно остались неудовлетворены. И определенно не собирались давать ей хоть немного отдохнуть.

Женщины вытянули из волос невольницы шпильки, подняли девушку десятками рук.

— Куда вы меня тянете?! — забывшись, выкрикнула Красавица.

Она посмотрела вверх, яростно пытаясь вновь поймать губы, оторвавшиеся от ее рта, но увидела над собой лишь улыбающиеся лица.

Раззадорившиеся жены потащили невольницу, потрясенную и дрожащую от любовной истомы, через всю комнату к выходу в сад. Распаленные груди девушки отчаянно ныли, требуя новых ласк.

Через мгновение Красавица собственными глазами увидела ответ на свой вопрос. Посреди садика стояла, горделиво сияя на солнце, великолепная бронзовая статуя, наверняка изображавшая какого-то бога. Ноги его были чуть согнуты в коленях, руки простерты по сторонам, а голова запрокинута в беззвучном смехе. Из обнаженных чресел божка торчал массивный член, и Красавица сразу сообразила, что жены собираются насадить на него свою новую живую игрушку.

Поняв это, девушка едва не рассмеялась от счастья. Спустя миг она почувствовала, как десятки нежных ручек прижали ее к твердому, очень гладкому, нагревшемуся на солнце изваянию. Стержень божка легко скользнул в ее влажную вагину, ноги девушки с готовностью обхватили его бронзовые бедра, руки обняли крепкую шею. Его член заполнил все лоно, уткнувшись в самое устье матки, отчего все тело Красавицы на мгновение замерло в неизъяснимом наслаждении. Потом она опустилась на нем чуть ниже, крепко прижавшись лобком к теплому металлу, и энергично задвигалась на бронзовом члене, захваченная неистовостью нового приближающегося оргазма.

— Да! Да! — выкрикивала она, видя повсюду вокруг себя восхищенные лица туземок. В восторге экстаза Красавица откинула голову назад, громко выдохнув: — Целуй же меня! — и вожделенно открыла рот.

Тут же на ее призыв откликнулись, словно поняв ее слова. Чьи-то женские губы нашли ее страждущий рот, горящие груди, снова по телу щекочуще заскользили мягкие локоны, и Красавица откинулась от изваяния назад, в руки женщин, ласкающих ее страстными поцелуями, лишь ее стосковавшееся лоно все так же жадно прижималось к бронзовым чреслам, не желая отпускать могучий стержень божка.

Очень скоро ее сознание затопило сладостным всепоглощающим водоворотом оргазма, и Красавица ничего уже не видела и не понимала вокруг себя, ощущая лишь мягкие шелковистые руки и теплые нежные шеи, за которые непроизвольно пыталась удержаться. Пальцы ее запутались в длинных тонких волосах, и она словно купалась в этом море тел, купалась в океане счастья.

И когда все закончилось и в ней не осталось больше сил, Красавицу отняли от изваяния, и она упала на мягкие шелковистые подушки, вся мокрая и дрожащая, точно в лихорадке, с затуманенным взором. А обитательницы гарема ворковали вокруг нее и о чем-то перешептывались, не переставая целовать и гладить девушку.

РАДИ ЛЮБВИ ГОСПОДИНА

(Рассказ Лорана)

Мы с Тристаном видели из-за двери, какую Красавице с Еленой устроили очистительную процедуру, и я тогда подумал: «Уж нам-то такое точно не грозит!» Однако я ошибся.

Побрив для начала лица, а также ноги, нас с Тристаном отвели в одну ванную комнату. Красавица к тому моменту уже ушла — ее увел сам господин.

Мы оба прекрасно понимали, что нас ждет. Но я сильно сомневался, что удовольствия ради они не станут мучить нас больше, нежели женщин.

Нас заставили встать на колени лицом к лицу и обхватить друг друга руками. Можно подумать, им нравилось лицезреть подобную картину! Уж могли бы разделить нас хотя бы из соображений деликатности. Ведь они все равно бы не допустили, чтобы мы соприкоснулись членами. Едва мы попытались это сделать, нас тут же отхлестали убогими плеточками, жалкие удары которых подобны комариным укусам. Единственно, на что способны эти никчемные плетки, — так это напомнить, каково это, когда порют по-настоящему.

Впрочем, может быть, грумы таким образом еще и раздували во мне жар томления — как будто просто держать Тристана в объятиях мне было недостаточно!

Через плечо Тристана я заметил, как слуга опустил руку с медной трубкой и вставил наконечник принцу в зад. И почти в тот же момент я почувствовал, как такая же насадка ловко водвинулась мне между ягодицами. Тристан весь напрягся: как и у меня, его прямая кишка стремительно заполнялась водой, — и я ухватил его крепче, словно стараясь поддержать.

Я хотел было сказать ему, что такое со мной уже как-то раз проделывали (еще в мою бытность в замке этого потребовал один из высоких гостей королевы, готовясь к ночи унизительнейших забав), и хотя сия процедура довольно неприятна и изнурительна, но в целом не так уж и ужасна. Но, конечно же, я не отважился поведать все это Тристану на ухо. Я просто держал его и терпеливо ждал, пока теплая вода закончит в меня вливаться. Грумы же старательно намывали нам тела, словно запамятовав о чистке изнутри.

Я погладил Тристану шею, поцеловал его чуть ниже уха — за мгновение до того, как из нас вытянули медные насадки и мы начали опорожняться. Прижавшийся ко мне Тристан весь застыл, словно окаменел, но потом все же в ответ поцеловал меня в шею, даже немного прикусив, и наши пенисы коснулись один другого, словно лаская и гладя.

Однако грумы были всецело поглощены тем, что, поливая нас теплой водой, отмывали от выпрастываемых масс, и некоторое время не замечали, чем мы занимаемся. Я прижал к себе Тристана, ощущая его напрягшийся живот и прижавшиеся к моему члену, набухающие гениталии, и едва сразу не кончил, в избытке чувств уже нисколько не заботясь тем, чего хочет от нас кто-то из этих туземцев.

И все же нас скоро разделили. Нас растащили в стороны, подальше друг от друга, давая опорожниться до конца и неустанно поливая водой.

Я чувствовал себя неимоверно ослабевшим. Я как будто принадлежал этим туземцам и снаружи, и изнутри, я словно растворялся в этом журчании непрерывно льющейся воды, гулким эхом отражающимся от стен каморки. Мною полностью завладели эти опытные руки, и вся очистительная процедура, отработанная до мелочей, будто уже тысячи невольников прошли ее до нас.

Если нас накажут за ласки, в этом будет моя вина. Как хотелось мне сказать Тристану, что я очень сожалею, что невольной слабостью втянул его в беду.

Однако заботливым грумам, очевидно, сейчас было совсем не до наказаний.

В отличие от женщин, одной чистки для нас оказалось недостаточно, и вся процедура понеслась по второму кругу. Нас снова поставили друг перед другом на колени, снова вставили каждому в анус по трубке и снова накачали в нас воды. И вот теперь, во время выхода масс, один из грумов стегнул меня плеткой по пенису.

Я приник губами к уху Тристана. Он снова стал меня целовать, и это было поистине прекрасно.

«Я больше не вынесу этой постоянной неутоленности, — в отчаянии подумал я. — Это самое худшее из всего, что они могут нам сделать». Сейчас я опять готов был на любую опрометчивую выходку, хотя бы уткнуться ему членом в живот — что угодно.

В этот момент в моечной появился наш новый господин и повелитель Лексиус. Увидев его в дверном проеме, я испытал некоторое смятение. Точнее, благоговейный страх. В замке, помнится, никто не вгонял меня в такое состояние. Его присутствие просто сводило меня с ума.

Управляющий стоял, сложив руки за спиной, молча глядя, как нас напоследок обтирают полотенцами, и его лицо было исполнено какой-то холодной радостью, словно он чрезвычайно гордился своим выбором.

Я посмотрел ему в лицо — и он не выказал ни малейшего неодобрения. Встретившись с ним глазами, я тут же вспомнил о перчатке, проникающей в мое нутро. Вспомнил ощущение, когда тебя точно прободают рукой, раздвигая чувствительную плоть, в то время как другие наблюдают за происходящим.

И все это — вкупе с чувством жгучего стыда после принудительного опорожнения — было для меня уже чересчур.

Причем это был не просто страх, что вот сейчас он снова натянет свою длинную кожаную перчатку и сотворит со мной то, о чем я уже упоминал. Во мне сидела какая-то проклятая, отвратительная гордость, что лишь со мной одним он это проделал и что я единственный удостоился быть привязанным к его туфле.

Мне хотелось потешить дьявола — в этом-то и был весь ужас момента. И хуже всего то, что и на других пленников Лексиус производил такое же магическое действие. Елена от его властных речей превращалась в кроткую дрожащую деву. В Красавице он явно вызывал искреннее и пылкое обожание.

Теперь, если слуги скажут ему, что мы с Тристаном… Но те ничего не сообщили управляющему. Просто хорошенько вытерли нас, расчесали волосы. Потом господин коротко им что-то приказал, нас быстро поставили на четвереньки и снова препроводили в большую купальню. Там Лексиус велел нам подняться перед ним на коленях.

Я просто физически ощущал его скользящий по мне взгляд, потом видел, как он так же изучающе рассматривает Тристана. Затем он резким голосом издал еще одну короткую команду — сказал, как кнутом хлестнул! — и грумы в тот же миг поднесли всевозможные кожаные и золотые украшения. Мне приподняли мошонку и широким, украшенным самоцветами кольцом стянули ее с пенисом, так что яйца оказались чуть выпяченными вперед.

Такое мне уже делали в замке, но никогда прежде не был я настолько алчен плотью.

Потом мне нацепили на грудь новые зажимы, на этот раз уже без поводков. Эти оказались маленькие и очень тугие, и с них свисали маленькие грузики.

Когда мне их привешивали, я, не удержавшись, резко дернулся. И Лексиус заметил это. Скорее даже — услышал. Я не осмелился поднять голову, но все же видел, что он развернулся ко мне. Внезапно я почувствовал его ладонь на своей макушке. Господин погладил меня по волосам, затем качнул пальцем грузик, болтающийся на моем левом соске. Я снова резко вздрогнул и тут же покраснел, припомнив, как Лексиус велел нам крайне сдержанно выказывать все страсти и волнения.

Легко сказать! Меня как будто начистили до блеска и снаружи, и внутри, и сейчас я не имел ни малейших сил противостоять его давлению. К тому же мои чресла вовсю терзало желание.

Внезапно непрошеные слезы скатились у меня по щекам. Лексиус прижал к моим губам тыльную сторону ладони, и я немедленно ее поцеловал. Потом он так же поднес руку к Тристану, и мне показалось, принц куда грациознее ее облобызал, подавшись всем телом к господину. От досады слезы сделались крупнее, горячее, покатились чаще.

Да что ж такое происходит со мной в этом странном дворце?! Как я дошел до такого жалкого состояния уже после первых подготовительных процедур? Я же как-никак всегда ходил в строптивцах, числился неискоренимым беглецом! Но все это осталось где-то далеко.

Теперь же по мановению руки господина нас с Тристаном опустили на четвереньки и, пригнув нам головы пониже к полу, погнали вслед за Лексиусом из купальни в длинный коридор.

Спустя некоторое время мы вышли в большой сад, засаженный приземистыми смоковницами и усеянный цветниками, и я тут же уразумел, что нас ожидает в самом скором времени. Лексиус же, дабы убедиться, что мы все верно поняли, поддел нам подбородки плетью, заставив поднять головы и посмотреть вперед, после чего повел нас за собой по дорожке все так же на четвереньках в небольшое путешествие по саду, чтобы мы могли получше рассмотреть украшающих его рабов.

По меньшей мере два десятка обнаженных невольников — все с естественным цветом кожи, без всяких красок — были воздеты на гладкие деревянные кресты, там и сям вкопанные где в клумбы, где посреди травы под низкими древесными ветвями.

Однако здешние кресты сильно отличались от тех, что использовались в городке для особых наказаний. У этих поперечина крепилась достаточно высоко, и раб опирался на нее плечами привязанных позади рук. Большие круглые крюки из блестящей натертой меди поддерживали широко разведенные бедра, ступни же были соединены подошвами и скручены ремнем в лодыжках. Головы несчастных свешивались вперед, так что всякий невольник мог лицезреть собственный восставший член. Сзади цепочки, крепившие запястья к кресту, соединялись с массивным золоченым фаллосом, выпиравшим у каждого раба из ягодиц. И пока мы вслед за управляющим прогуливались на карачках по саду, ни один не отважился поднять голову или даже просто пошевелиться.

Потом я заметил тихих молчаливых слуг в длинных халатах, которые раболепной поступью двигались по саду, раскладывая на траве яркие узорчатые ковры и расставляя под деревьями приземистые столики, словно готовились к пирушке. По деревьям развешивались медные масляные лампы, к огораживающим сад стенам крепились многочисленные факелы.

Повсюду вдоль ковров были набросаны подушки. Кое-где уже были выставлены золотые и серебряные кувшины с вином. На столиках виднелись подносы с бокалами и кубками. Судя по всему, с наступлением сумерек здесь ожидалась пышная трапеза.

Мне нетрудно было представить перекладину креста под собственными плечами, предощутить прохладу гладкой меди вокруг бедер, проникновение фаллоса… В сумерках при свете ламп зрелище водруженных на кресты рабов будет особенно впечатляющим. И здесь местные властители станут угощаться, время от времени услаждая взор живыми изваяниями. А что последует потом? Нас будут одного за другим снимать с крестов, насиловать?..

Однако до сумерек оставалось еще довольно много времени, и мне вовсе не хотелось висеть, страдая, на кресте в мучительном ожидании вечера и созерцать вокруг себя голые, блестящие от масла торсы и всегда готовые к делу причиндалы других рабов. «Нет уж, — подумал я, — это для меня слишком. Такого я уже точно не вынесу».

Наш высокий, элегантный и крайне надменный господин повел нас между тем в самую середину сада. Воздух был тепл и свеж, и легкий ветерок поигрывал листьями смоковниц. Там, на вкопанных в землю крестах, висели Дмитрий и еще один светлокожий невольник-европеец с темно-рыжими волосами — возможно, принц, переданный султану нашей крайне дружелюбной к нему королевой. Еще два пустых креста, похоже, ожидали нас с Тристаном.

Появившиеся возле нас слуги на моих глазах подняли Тристана и с присущей им сноровкой быстро привязали к деревянному кресту. Не торопясь насаживать его на фаллос, они старательно закрепляли бедра принца в удобный захват медных крюков. Когда же я увидел размеры этого фаллоса, то невольно содрогнулся. В мгновение ока запястья Тристана, разделенные вертикальной опорой креста, были соединены цепями с этой жуткой штуковиной. Член юноши уже напрягся сильнее некуда.

И когда грумы причесывали ему волосы и связывали ступни, я понял вдруг, что, если я собираюсь совершить какое-то лихое безрассудство, то имею в своем распоряжении всего лишь несколько секунд.

Подняв голову, я посмотрел в неподвижное лицо господина, который тем временем внимательно разглядывал Тристана. Губы его были чуть приоткрыты, щеки слегка зарделись.

Все так же на четвереньках я придвинулся к Лексиусу как можно ближе. Уже коснувшись халата, медленно подался назад, усевшись на пятки, и, подняв голову, нагло уставился ему в глаза. Странное выражение промелькнуло на его лице — этакий предвестник взрыва ярости.

И тут я произнес так тихо, чтобы меня не могли услышать слуги:

— Что же у тебя такое скрывается под этим халатом, что ты нас так мучаешь? Ты ведь евнух, да? На твоем красивом лице не видно ни волоска. Вот, значит, кто ты такой, верно?

Мне показалось, от моих слов у него аж волосы зашевелились. Грумы тем временем, явно ничего не слыша, натирали мускулистое тело Тристана прозрачным маслом и старательно промакивали то, что не впиталось кожей. Впрочем, их я видел лишь краешком глаза: я в упор смотрел на управляющего.

— Значит, ты евнух? — снова зашептал я, едва заметно шевеля губами. — Или, может, под этими роскошными одеждами у тебя имеется некое достоинство, которое ты можешь в меня вогнать? — и усмехнулся сквозь сомкнутые губы самым что ни на есть гаденьким смешком.

Я несказанно потешался этой сценой, хотя прекрасно понимал, что подобный финт вполне может выйти мне боком. Но один только вид физиономии Лексиуса, застывшей в полном изумлении, этого, пожалуй, стоил!

Туземец потрясающе налился краской, явно взмывая к пику бешенства… Но все же сумел совладать с собой, придушив клокочущую ярость. Глаза его зловеще сузились.

— Ты, знаешь ли, очень красивый парень — неважно, евнух ты или нет! — не унимался я.

— Тихо! — рыкнул он.

Грумы остолбенели. Его яростный выкрик эхом прокатился по саду. Потом резким скрипучим голосом он отдал какие-то отрывистые распоряжения, и слуги, поскорее закончив с Тристаном, молча заторопились прочь.

Я опустил было голову, но тут же вновь уставился на Лексиуса.

— Как ты посмел! — прошипел он.

И как раз этот момент был самым любопытным: Лексиус старался говорить так же неслышно, как и я. Больше он не осмеливался говорить со мною громче, нежели я сам.

Я торжествующе улыбнулся. От возбуждения мой приятель уже сочился влагой, готовый скоро извергнуться.

— Или, если тебе угодно, я могу тебя покрыть! — зашептал я. — В том смысле, что, если эта твоя штучка не работает…

Крепкая пощечина влепилась так молниеносно, что я не успел и глазом моргнуть. Потеряв от удара равновесие, я снова оказался на четвереньках. Тут же раздался резкий свистящий звук, способный сам по себе кого угодно вогнать в страх. Я поднял взгляд: Лексиус успел вытянуть из-под кушака длинный широкий кожаный повод. Похоже, он был намотан у него на поясе, скрываясь в пухлых складках бархата. На конце его имелось небольшое металлическое кольцо, достаточной ширины для средних размеров члена, но, думаю, слишком узкое для моего.

Лексиус сграбастал меня за шевелюру и так резко дернул вверх, что кожу обожгло болью. Потом он дважды что есть силы хлестнул меня поводом, и я наконец отвернулся. Сад тут же расцвел передо мной яркими цветными сполохами. Сущее буйство наслаждения!

Нимало не медля, туземец ухватил меня цепкими пальцами за мошонку, потянув ее кверху, и крепко стянул концом поводка мои гениталии, надежно его закрепив. Получилось у него на самом деле неплохо. Натянутый повод выпятил мне таз вперед, и, чтобы удержать равновесие, я зашаркал коленями по траве.

Поначалу Лексиус попытался заставить меня свесить голову, потом, разозлившись, опустил меня на все четыре, припечатал свою могущественнейшую туфлю к моему затылку, пригнув меня лбом к самой земле, и сердито потащил меня за собой за протянувшийся под грудью поводок, заставляя во всю прыть бежать на четвереньках.

Мне так хотелось оглянуться на Тристана. Меня терзало чувство, будто я его предал. Внезапно я подумал, что совершил чудовищную ошибку и теперь меня заставят вечно торчать в каком-нибудь коридоре или еще того хуже. Но было уже слишком поздно что-то изменить. Натянутый повод еще туже сжал мне причинные органы, быстро увлекая к дверям дворца.

ТАИНСТВЕННАЯ ЗРИТЕЛЬНИЦА

В томном полузабытьи Красавица понемногу пришла в себя. Жены гарема все так же толпились вокруг нее, еле слышно о чем-то переговариваясь.

В руках у них были длинные и очень красивые перья — и павлиньи, и от других, не менее ярких, птиц, — которыми женщины нежно водили Красавице то по груди, то по лобку и бедрам.

Ее влажное лоно тут же отозвалось на ласку, слегка запульсировав. Перья снова заскользили по грудям, потом медленно и уже ощутимее прошлись по губам вульвы.

Неужто эти ласковые создания ничего другого не желали для собственного удовлетворения?

Принцессу вновь сморила вязкая дремота. Когда она наконец открыла глаза, солнце вовсю струилось сквозь высокие зарешеченные окна. Над ней раскинулся высокий полог, витиевато украшенный вышивкой, с маленькими зеркальными вкраплениями, увитыми золотыми узорами. Красавица увидела вокруг себя все те же смуглые женские лица с жемчужными зубами и нежными темно-розовыми губами, услышала их быструю и негромкую речь, приглушенные смешки. От складок их одежд благоухало розами. Мягкими птичьими перьями женщины по-прежнему забавлялись с ее телом, лениво раздразнивая, словно перед ними лежала неживая игрушка.

И постепенно среди этого скопления прекрасных созданий выделилась одна, наиболее царственная особа. Чуть поодаль от остальных обитательниц гарема, наполовину скрытая изукрашенной ширмой, она внимательно взирала на новую одалиску, вцепившись рукой в деревянный каркас.

Красавица сомкнула веки, нежась в теплых солнечных лучах на ложе из подушек, наслаждаясь легкими касаниями перьев. Потом снова открыла глаза.

Женщина стояла все там же. Кто она такая? И была ли она здесь до этого?

У нее было поразительно прекрасное лицо, выделявшееся даже в этом море замечательных лиц. Сочные чувственные губы, тонкий нос и пронзительные, пылающие очи, чем-то необъяснимо отличавшиеся от глаз остальных здешних женщин. Ее темно-каштановые волосы были разделены ровным прямым пробором и падали чуть ниже плеч тяжелым каскадом локонов, окружавшим лицо треугольной тенью, разве несколько непослушных завитков на лбу вносили некоторый беспорядок, придавая всему облику естественное для человека несовершенство. Широкий золотой ободок огибал ее лоб, удерживая прозрачно-розовую чадру, которая будто бы стекала по волосам и розоватой тенью ниспадала за спину.

Ее лицо имело милую форму сердечка, но при этом казалось невероятно суровым! В его выражении была такая нарочитая ярость, что взгляд аж прожигал насквозь.

Некоторые лица подобное выражение обезображивает, подумалось Красавице, но этой женщине такая чрезмерная напряженность лишь придавала особое очарование. А ее глаза… Надо же! Они оказались темно-голубыми, с удивительным фиолетовым отливом. Как странно! Они не были масляно-черными, как у других жен, и в то же время вовсе не казались холодными и тусклыми. Эти глаза были живыми, яркими, проницательными, полными какого-то внутреннего противоборства.

Словно отстранившись от взгляда Красавицы, женщина чуть отступила за ширмой, и это движение ее выдало: все тут же обернулись посмотреть, кто там. В первое мгновение повисла тишина, затем женщины одна за другой спешно поднялись и согнулись в приветствии. За исключением Красавицы, не осмелившейся даже шелохнуться, все находившиеся в зале склонились перед этой особой.

«Должно быть, сама султанша», — решила Красавица. И от устремленных на нее в упор лилово-синих глаз у девушки стеснило в горле.

Одета эта дама была очень богато, что только сейчас заметила принцесса. И какие чудесные серьги висели у нее в ушах — очень большие, овальные, с выпуклыми фиолетовыми, в цвет глаз, эмалевыми вставками!

По-прежнему полускрытая ширмой, женщина стояла неподвижно, не отвечая на приветствия, что торопливо бормотали ей остальные жены, и не отрываясь глядела на Красавицу.

Постепенно женщины вернулись на места, рассевшись вокруг новой невольницы, и, опять вооружившись перьями, продолжили ее всячески ласкать и оглаживать. Одна из них, теплая и благоухающая, привалилась к девушке, точно огромная кошка, и стала лениво поигрывать пальцами с короткими и густыми кудряшками лобка. Красавица зарумянилась, ее глаза, все так же устремленные к женщине за ширмой, покрылись поволокой. Она задвигала бедрами и, когда перья вновь ласково коснулись ее нагого тела, начала постанывать, прекрасно зная, что незнакомка неотрывно за ней следит.

«Выйди же наконец, — хотелось сказать Красавице, — не стесняйся!» Эта необычная зрительница словно притягивала ее взором.

Принцесса еще энергичнее стала вскидывать бедра, в то время как широкие павлиньи перья, напротив, поглаживали ее все медленнее, все более дразняще. Потом кто-то пощекотал ей перышком между ног, и прежние тонкие, приятные ощущения сразу переросли в острое томительное наслаждение.

Затем перед глазами девушки склонилась тень, и чьи-то губы вновь принялись ее страстно целовать. Больше ей уже не видно было странной наблюдательницы за ширмой.

Проснулась Красавица уже в сумерках. Вокруг мерцали лампы, по стенам пролегли причудливые ажурные тени. Пахло розами и кедром. Не переставая нежить невольницу, женщины подняли ее и препроводили к лазу в стене. Ей так не хотелось от них уходить, тело вновь пробудилось от их ласк. Но потом Красавица вспомнила о Лексиусе: обитательницы гарема наверняка передадут управляющему, сколько удовольствия доставила им новая одалиска. И принцесса послушно опустилась на колени.

Однако, прежде чем скрыться в проеме, Красавица оглянулась на утопающую в тенях залу и тут же увидела стоящую в углу таинственную зрительницу. На сей раз ничто ее не скрывало от глаз. Одета она была в темно-фиолетовый шелк, подчеркивающий необычайный цвет ее очей. Высокий широкий пояс, украшенный золотыми пластинами, точно доспехи, обхватывал тонкую талию. Нежно-розовая чадра, как живая, трепетала вокруг нее и переливалась, сияя, словно аура.

«Как же ты расстегиваешь такой пояс?.. Сними-ка его», — мысленно сказала ей Красавица.

Женщина чуть отвела голову, словно пыталась скрыть свое восхищение невольницей. Грудь ее заметно вздымалась под плотным тугим лифом расшитого золотом платья. Овальные длинные серьги в ее ушах чуть подрагивали, будто выдавая охватившее женщину тайное волнение, которое она ни за что не хотела бы перед кем-то обнаружить.

Возможно, это была всего лишь выгодная для нее игра света, однако Красавице эта женщина показалась несравненно более красивой и соблазнительной, нежели остальные жены гарема. Словно огромный пурпурный тропический цветок, посаженный среди тигровых лилий!

Женщины между тем стали подгонять Красавицу к выходу, не переставая, впрочем, ее целовать и гладить. Определенно ей требовалось немедленно уйти. Девушка опустила голову и полезла в тесный лаз, еще трепеща всем телом от их ласковых прикосновений. Через несколько мгновений принцесса оказалась на другом конце прохода, где ее уже поджидали два юноши-слуги.

Был уже поздний вечер, и купальня освещалась всеми факелами. Как следует натерев маслами, надушив и старательно причесав Красавицу, три грума вывели ее в непривычно широкий коридор, великолепно украшенный мозаичными орнаментами и привязанными тут и там рабами, что придавало этому проходному помещению вид первостепенной важности.

С каждым шагом Красавице делалось все страшнее. Где же Лексиус? И куда ее ведут? Юноши несли с собой средних размеров шкатулку, и принцесса боялась даже представить, что же там внутри.

Наконец они пришли в небольшой зал с массивными двойными дверями справа — своего рода вестибюль без потолка, под открытым небом. Красавица увидела над собой звезды, ощутила теплый вечерний воздух.

Но когда как раз напротив дверей она заметила в стене нишу — одну-единственную в этом зале, — девушку охватил жуткий страх. Грумы опустили шкатулку на пол и поспешно извлекли из нее широкий золотой ошейник и множество шелковых оберток.

Заметив ее перепуганный вид, слуги лишь улыбнулись. Они поставили невольницу в нишу, сложив ей руки за спиной, и быстро прихватили шею золотым, с тонкой меховой оторочкой ошейником, широкий обод которого поддерживал девушке челюсть, немного приподнимая подбородок. Теперь она не могла ни голову повернуть, ни посмотреть вниз. Сам ошейник крепился за спиной к крюку в стене, и даже если бы девушка оторвала от пола обе ноги, эта штуковина ее бы удержала на весу.

Между тем грумы сами стали приподнимать ей ступни, плотно оборачивая их длинными шелковыми полосами. Потом, все туже и туже наворачивая ткань, слуги старательно обмотали ей ноги до самого верха, оставив открытым лишь интимное место. Очень скоро полосы шелка обтянули и живот, и талию девушки, примотав ей руки за спиной, потом наискось, крест-накрест, легли на верхнюю часть туловища, обходя обнаженные груди.

С каждым витком шелковых полос Красавицу заматывало все плотнее. И хотя ей вполне хватало пространства набирать в грудь воздуха, она все же чувствовала себя совершенно сдавленной, полностью скованной, ей было жарко и тесно в этих обмотках, она не ощущала веса собственного тела. Она словно парила в этой нише — связанное и беспомощное существо, неспособное даже прикрыть обнаженное лоно или грудь или оставленную открытой полоску тела, где плотно сжимались ягодицы.

В завершение грумы расставили ей ноги пошире, примотав их тканью к основанию ниши. Поправили ошейник, проверили крюк за спиной.

Девушка дрожала всем телом, но слуги, конечно же, не обратили на это никакого внимания: они явно очень спешили. Торопливо причесав ей волосы и выпустив их на плечи, последним штрихом тронули помадой губы. Быстро, невзирая на стоны невольницы, пригладили гребнем волосы на лобке. Потом, чмокнув напоследок в губы, в который раз жестами дали ей понять, чтобы вела себя абсолютно тихо. И удалились в коридор, оставив Красавицу в этом освещенном факелами проеме ничем не выдающимся изваянием, как сотни других, что она уже видела десятками в коридорах дворца.

Девушка стояла не шевелясь. Ей казалось, будто ее тело распухает под плотными обмотками, заполняя под ними все возможное пространство, напирая на них каждым дюймом своей туго стянутой плоти.

От тишины звенело в ушах.

Факелы с пляшущими язычками пламени, горевшие напротив Красавицы возле дверей, казались ей куда живее, нежели была она сама.

Некоторое время девушка старалась стоять тихо и неподвижно, но потом все же не выдержала. Все ее тело жаждало воли. Она тряхнула волосами, попыталась высвободить руки, шевельнуть ногами. Однако все ее потуги не произвели ни малейших изменений в той изящной статуэтке, что сделали из нее грумы.

Слезы бессилия заструились у нее из глаз. И мало-помалу девушку охватила невыразимая мрачная отрешенность. Да, сейчас она всецело принадлежит великому султану, сделавшись частью его дворца, растворившись в нем со всей неотвратимостью.

Хотя, если разобраться, Красавице выпала великая честь, что ей отвели отдельное, специальное место и ей не пришлось стоять в ряду других невольников. Девушка посмотрела на двери: как же хорошо, что к ним для украшения не привесили рабов! Тут она сообразила, что, едва эти двери откроются, ей следует быстро опустить взгляд в пол, изображая полнейшее раболепие, которого от нее, собственно, здесь и ожидают.

А пока она тихо нежилась в своих шелковых тенетах, с грустью предвкушая, сколько отчаяния принесет ей грядущая ночь. Ее лоно уже вспоминало ласковые прикосновения жен гарема. И, все еще бодрствуя, Красавица стала грезить о Лексиусе, об этих необычных женщинах, о предполагаемой султанше, которая так внимательно следила за ней из-за ширмы и которая единственная к ней ни разу не притронулась.

Глаза ее были мечтательно закрыты, когда она услышала какой-то странный звук. Кто-то ступил в помещение и быстро, скрываясь в тени, прошел мимо девушки, как будто и не заметив ее в нише. Потом шаги приблизились, и принцесса от страха затаила дыхание.

Наконец фигуры показались ей на глаза: два роскошно одетых эмира в ослепительно-белых куфиях — золотой ободок на голове, идущий поперек лба, удерживал тонкую ткань, мягкими складками обрамлявшую лицо и ниспадавшую на плечи. О чем-то сосредоточенно на ходу переговариваясь, они даже не взглянули на невольницу в нише.

Спустя немного времени по коридору, неслышно ступая, быстро протрусил слуга, опустив голову и сцепив руки за спиной. Вид у него был какой-то оробелый, напуганный.

Наконец в коридоре снова воцарилась тишина. Красавица успокоилась, сердце у нее забилось тише, дыхание выровнялось. Откуда-то издалека до нее донеслись слабые звуки музыки и раскаты смеха, но настолько приглушенные расстоянием, что ничуть ее не трогали: не раздражали, но и не успокаивали.

Девушка уже почти задремала, когда неожиданно раздался какой-то резкий щелчок. Она тревожно посмотрела вперед и заметила, что двойные двери шевельнулись. Кто-то их приоткрыл, но совсем чуть-чуть. И этот кто-то сейчас подглядывает за ней из-за дверей. Почему же он не хочет показаться на свет?

Красавица попыталась сохранять спокойствие. В конце концов, она же все равно ничего не может поделать! Однако по лицу покатились невольные слезы, обмотанное шелком тело затрясло как в лихорадке. Кто бы это ни был, он наверняка сейчас покажется и станет ее мучить. Ее обнаженные, оставленные на обозрение врата удовольствий легко было потрогать, раздразнить каким угодно способом. Обнаженные груди напряглись, затрепетали…

Но почему этот человек все прячется за дверьми? Принцессе казалось, она даже слышит его дыхание. У нее мелькнуло в голове, что это, возможно, кто-то из слуг, решивший позабавиться с ней часок-другой, пока никто не видит.

Время шло, но так ничего и не происходило. Двери по-прежнему оставались чуточку приоткрытыми. В беспомощном отчаянии Красавица тихо заплакала. Свет факелов слепил ее полные слез глаза, и перспектива долгой, нескончаемой одинокой ночи казалась ей хуже любой, самой жестокой порки.

УРОК СМИРЕНИЯ

(Рассказ Лорана)

Мы вернулись в прохладу дворцовых коридоров, пропитанных запахом горящего масла и смолы от факелов, где не слышно было иных звуков, кроме быстрых шагов Лексиуса и моего торопливого шарканья по мрамору на четвереньках.

Когда управляющий захлопнул дверь и закрыл ее на задвижку, я понял, что мы вернулись в его покои. Чувствовалось, как в нем клокотала злость. А потому я вдохнул поглубже и принялся с обреченным видом разглядывать звездчатый узор по мраморному полу. Почему-то я не мог его припомнить. Чудесные звездочки, попеременно красные и зеленые, с кружками в середине. На солнечных лучах мрамор нагрелся. И вообще в комнате было очень тепло и тихо.

Краем глаза я увидел кровать — ее я тоже отчего-то не припоминал! — застеленную красным шелком и заваленную подушками, со свисающими на цепочках масляными лампами по сторонам от изголовья.

Управляющий пересек комнату и снял со стены длинный ремень из толстой кожи. Отлично! Уже кое-что — всё не эти дурацкие никчемные плетки.

Я снова опустился задом на пятки, чувствуя, как наливается силой и мощно пульсирует моя обмотанная поводком плоть.

Лексиус повернулся ко мне с ремнем в руках. Явно увесистая штука, такой можно хорошенько всыпать! Видимо, от одного ее вида я должен был раскаяться, горько раскаяться!..

Я посмотрел на туземца как на равного себе.

«Прежде чем мы покинем эту спальню, или я тебя отымею, или ты меня, — усмехнулся я про себя. — Держу пари, мой милый, сладкогласый господин».

Но Лексиусу я лишь улыбнулся — и он застыл, воззрившись на меня, с внезапной растерянностью на лице, словно не верил своим глазам, что в такой момент я ему улыбаюсь.

— Ты не смеешь разговаривать в этом дворце, — процедил он сквозь зубы. — И никогда больше не посмеешь открыть рот!

— Так ты кастрирован или нет? — невозмутимо спросил я, подняв брови. — Ну же, господин! — Я снова медленно расплылся в гаденькой улыбочке. — Уж мне-то ты можешь признаться. Я никому не расскажу.

Он шумно вдохнул, явно изо всех сил стараясь сохранить самообладание. Возможно, обмысливал, как бы наказать меня похлеще, нежели просто поркой. Такого варианта я как-то не додумал. Я-то рассчитывал обойтись именно поркой!

Вокруг него маленькая комната вся сияла в лучах медленно катящегося к закату солнца. За счет мелких филигранных, покрытых эмалью решеток окна спальни превращались в тысячи крохотных окошек. И все здесь: и узорчатый блестящий пол, и красная шелковая постель, и множество атласных подушек — переливалось роскошными красками. И сам Лексиус — в узком бархатном халате, с зачесанными за уши темными волосами и маленькими блестящими сережками — казался частью этого великолепия.

— Думаешь, тебе удастся меня спровоцировать, чтоб я тебя отжарил? — прошипел он, от напряжения еле шевеля губами.

Глаза его сверкали дикой яростью. Или возбуждением — трудно было сказать.

Но, собственно, какая разница, что дает нам свет — горящее масло или дерево? Он в любом случае остается светом.

Я ничего не ответил — мое тело само говорило лучше всяких слов. Лишь смерил его взглядом: тонкий как тростник, в уголках рта чуть заметно морщится чистая гладкая кожа.

Лексиус шевельнулся. Рука его потянулась к кушаку, развязала узел. Пояс тут же упал, и тяжелые полы халата раздвинулись, обнаружив под собой совершенно голую грудь, черные кудрявые волосы между ног и торчащий шипом, слегка изогнутый член. А еще довольно крупную мошонку, подернутую тонкой, точно кружевной, черной растительностью.

— Поди сюда, — велел он. — На четвереньках.

Прежде чем я двинулся на зов, сердце у меня успело пару раз стукнуть. Не сводя с него глаз, я неспешно опустился на карачки и одолел разделявшее нас расстояние. Возле него я снова, не дожидаясь разрешения, уселся на пятки и вдохнул его запах, смешанный с исходящими от его одежды ароматами кедра и пряных благовоний — терпкий мужской запах, — и, подняв взгляд, увидел под распахнутыми бортами халата темные, винно-красные соски. Я вспомнил вдруг о зажимах, что грумы нацепляли мне на грудь, и как меня тянули потом за поводки.

— Ну что, посмотрим, что еще умеет твой нахальный язык, кроме как изливать всякие дерзости, — сказал Лексиус. И хотя голос господина казался твердым, но грудь тяжело вздымалась, тело выдавало бушевавшую в нем страсть. — Лижи.

Втайне я даже рассмеялся. Я снова поднялся на колени и, стараясь не задевать его одежду, придвинулся ближе и стал касаться языком лишь мошонки, избегая члена. Я поласкал ее снизу, чуть приподнимая яйца, тыкаясь в них кончиком языка. Затем дотянулся до мягкой плоти за ними.

Лексиус чуть подался вперед, я различил его прерывистый вздох. Я хорошо понимал, что он хочет, чтобы я прихватил его яйца ртом или как-то с большей силой помял их, но продолжал делать лишь то, что он сам мне велел. Коли хочет большего, пусть попросит меня об этом.

— Возьми их в рот, — наконец сказал он.

Я снова мысленно возликовал.

— С удовольствием, господин, — отозвался я.

Он было напрягся, услышав новую дерзость, но тут я приник открытым ртом к его мошонке и стал неторопливо посасывать, яички — сперва одно, потом другое, — попытался вобрать их в рот, но они оказались чересчур большими. И я чувствовал, что собственный мой приятель уже на грани невыносимых страданий. Я заерзал, завертел бедрами, и страстное томление еще пуще запульсировало во мне, отзываясь томящей сладкой болью. Я открыл рот еще шире, подхватив его крупную мошонку.

— Теперь член, — прошептал Лексиус.

Вот теперь-то я получил, что хотел! Я принял его глубоко в рот, до самой глотки, и принялся ласкать его, протяжно и с силой поглаживая языком, легонько прихватывая у основания зубами. В голове у меня поплыло, таз словно свело, мышцы ног напряглись до предела, что сулило им потом непременную боль.

Лексиус снова подался вперед, прижавшись лобком к моему лицу, на затылке я почувствовал его жаркую влажную ладонь. Он готов был кончить в любой момент. Тогда я чуть отстранился и, умышленно раздразнивая туземца, стал ласкать языком головку. Ладонь его сжалась, но Лексиус ничего мне не сказал. Я продолжал медленно водить языком по его молодцу, поигрывая с головкой. Потом просунул руки ему под халат. Ткань была очень гладкой и прохладной, но сущим шелком показалась мне кожа его ягодиц! Я обхватил их руками, потыкал пальцами в их мягкую плоть, согнул мизинцы к анусу.

Лексиус чуть нагнулся, попытавшись убрать мои руки из-под халата. Выронил державший меня поводок…

И тут я внезапно поднялся и резко толкнул его к кровати, решительно наступая следом, чтобы туземец не смог удержать равновесия. При этом я крутанул его правой рукой, чтобы он повалился ничком, и не медля принялся срывать с него халат.

Лексиус оказался сильным, очень сильным парнем и к тому же бешено сопротивлялся. Однако я все равно был сильнее, да и значительно превосходил размерами. Я быстро сцапал его за руки, в момент сдернул халат и отшвырнул в сторону.

— Проклятье!.. Перестань!.. Черт тебя дери! — прорычал он, тут же испустил череду ругательств на своем языке, но все же не осмелился выкрикивать их громко.

Впрочем, дверь-то все равно была заперта. Как бы мог ему кто-нибудь помочь, даже если бы услышал?

Я торжествующе рассмеялся и, с силой толкнув его на затянутый шелком матрас, крепко прихватил за руки, подпер для верности коленом. Оглядел поверженного господина: гладкая стройная спина, чистейшая кожа… А уж какая задница! Нежные упругие щечки, еще не ведавшие порки — и так и ждущие меня.

Туземец бился подо мной как сумасшедший. И я почти уже вошел в него… Но мне хотелось сделать это несколько иначе.

— Ты поплатишься за это, принц! Тупица ты, безумец… — злобно шипел он. Звучало весьма убедительно, мне даже понравилось.

— Замолчи!

Он аж онемел от изумления. Потом, собравшись с силами, резко дернулся на постели вверх, и я, чуть приподнявшись, перевернул его на спину, уселся верхом. Когда он попытался вновь подняться, я влупил ему смачную оплеуху, как недавно он отвесил мне. И в тот миг, когда он замер, вконец ошарашенный, на кровати, я быстро подхватил одну из подушек и разорвал на ней шелковый чехол.

Теперь у меня в руках имелась длинная полоса красного шелка, как раз чтобы связать ему руки. Я поймал его за кисти, дал пару крепких пощечин, чтобы не ерепенился, и поскорее стянул запястья. Узелки на тонком шелке получились чрезвычайно крепкие, и все попытки туземца высвободиться лишь еще туже затягивали их.

Еще один разорванный чехол — и в моем распоряжении был подходящий кляп. Когда Лексиус приготовился было извергнуть на меня очередной поток ругательств, пытаясь ударить меня связанными кулаками, я отмахнулся от его рук, накинул на его открытый рот тряпку и быстро завязал за головой — полоска шелка крайне удачно закрепилась через разинутую пасть. Туземец снова попробовал меня ударить, и я принялся лупить его по лицу — снова и снова, пока он не затих.

Разумеется, не так уж и жестоко я его метелил — на меня бы эти пощечины, пожалуй, и вовсе не произвели бы впечатления. Но на управляющего они сработали как нельзя лучше. Представляю, как поплыло у него все в голове! Ведь каких-то несколько минут назад сам он от души отделывал меня в саду!

Лексиус лежал неподвижно, закинув связанные руки над головой. Лицо его побагровело, туго завязанная ярко-красная повязка, провалившаяся между губами, походила на кровавый разрез. И все же самой яркой деталью его облика были сейчас его глаза — огромные, напряженные, чуть не навыкате, черные глаза, уставившиеся на меня в немом бессилии ярости.

— А ты, знаешь ли, красивый парень, — сказал я, по-прежнему удерживая его между ног и чувствуя, как его член касается моей мошонки. Опустив руку, я нащупал его страстного молодца, потеребил влажную головку.

— Даже, наверно, слишком красивый, — продолжал я. — И это вдохновляет меня улизнуть отсюда и прихватить тебя с собой, приторочив к седлу в чем мать родила, в точности как меня похитили воины султана. Я вывезу тебя в пустыню, сделаю своим рабом и стану пороть тебя твоим же собственным ремнем. А ты будешь поить мою лошадь, следить за костром и готовить мне ужин.

Туземец мелко задрожал всем телом. Щеки его, даром что темнокожие, еще пуще залились краской. Казалось, я даже слышал, как бешено колотится его сердце.

Я сместился ниже и опустился на колени у него между ног. Он уже ни малейшим движением не пытался мне сопротивляться, только его член отчаянно тыкался в воздух.

Однако я уже наигрался с Лексиусом, пора было и взять его. А уж потом можно приняться и за другие пикантные развлечения, отодрать его нежные ягодицы, например.

Подсунув под него руки, я приподнял туземца за бедра и быстро закинул ноги себе на плечи, оторвав от постели его зад. Он резко простонал и сверкнул на меня глазами, точно двумя раскаленными угольями. Я нащупал его анус, приятный и сухой, потом потрогал собственный член — впервые коснувшись его за столь долгое время плотских лишений, — размазал по всей головке просочившуюся из нее влагу и наконец вошел в него.

Он оказался достаточно тугим, но не настолько, чтобы меня не впустить. Лексиус снова застонал, и я проник глубже, пробившись сквозь кольцо напрягшихся мускулов, обхвативших мою плоть и дико возбуждающих меня. Наконец, войдя поглубже в его анус, я навалился на Лексиуса, прижав его бедра к телу, завел колени себе на плечи и-уже тогда энергично, с силой задвигался в нем. Едва не полностью выскальзывая из его плоти, я с новым напором врывался обратно — и опять почти выходил. Туземец тяжело дышал под алой повязкой, шелковая полоска быстро стала влажной. Глаза его словно остекленели, красивые, словно нарисованные брови нервно подергивались. Я нашел ладонью его член и принялся размеренно потирать в такт своим толчкам.

— Вот чего ты заслуживаешь, — говорил я сквозь зубы. — Вот чего на самом деле ты достоин. Здесь и сейчас ты — мой раб, и к бесам всех остальных, и к бесам султана, и весь его дворец…

Лексиус дышал все чаще и чаще, и, когда я наконец стал извергаться, глубоко погрузившись в его плоть, мои пальцы сжались на его члене, ощущая рывками исторгающуюся сперму. Туземец громко, протяжно застонал. Казалось, все страдания моего долгого морского заточения изливаются сейчас в него. Я буквально вдавил большим пальцем ему головку, сжимая пенис сильнее и сильнее. И лишь когда все наслаждение оргазма выхлестнулось из меня, когда я почувствовал полную опустошенность и изнеможение, я наконец отпустил его и, скатившись на постель, откинулся на спину.

Некоторое время я лежал отдыхая, закрыв глаза. С Лексиусом я еще не закончил.

В спальне было удивительно тепло. Никакой огонь так не согреет маленькую комнату, как пробивающееся в окно послеполуденное солнце. Управляющий лежал рядом со мной, все так же закинув руки над головой, и тихо, глубоко дышал. Он расслабил ноги, и его бедро оказалось вплотную к моему.

— Да, из тебя выйдет славный раб, — сказал я со смешком.

Лексиус открыл глаза и вперил взгляд в потолок. Потом он вдруг весь резко вскинулся, и я снова оседлал его, ухватив за руки. Больше он не пытался бороться со мной. И тогда я встал возле кровати и велел ему перевернуться лицом вниз. Поколебавшись мгновение, Лексиус все же подчинился.

Я поднял с пола длинный ремень туземца. Оценивающе посмотрел на его ягодицы, разом напрягшиеся, словно он кожей чувствовал мой взгляд. Лексиус чуть скользнул бедрами по шелковой постели. Голова его была повернула ко мне, однако неподвижный взгляд был устремлен куда-то мимо.

— Поднимайся на четвереньки, — приказал я.

Он подчинился с явно нарочитой грацией, встав на локти и колени с поднятой головой и связанными кистями. Его тело было очень красивым, хотя и намного худощавей моего, и просто изумительно пластичным. Он был словно превосходный скакун — не лошадь, призванная возить на себе закованного в латы рыцаря, а легкий, быстроногий, чувствительный конь для вестового. И закрывающая рот алая шелковая повязка казалась на нем этаким великим оскорблением. И все же Лексиус тихо встал на колени, уже не сопротивляясь и даже не пытаясь сорвать тряпку с лица, что вполне мог бы сделать и со связанными запястьями.

Я сложил вдвое ремень и стегнул его по ягодицам. Лексиус весь сжался. Я хлестнул еще раз. Он поплотнее свел ноги вместе. «Что ж, пускай, — щедро разрешил я. — По крайней мере до тех пор, пока послушен во всем прочем».

Я хлестал и хлестал его — сурово, от души, — немало изумляясь, как его прелестная оливковая кожа ухитряется сохранять свой цвет. Лексиус не издал ни звука. Тогда я подошел к изножью кровати, чтобы влупить ему еще сильнее, и наконец различил на его теле темно-розовые перекрестья от ремня. Я добавил жару, размахиваясь что есть силы.

Я вспоминал свою самую первую порку в замке — как внезапно зажгло кожу, как я весь напрягся и только тихо поскуливал, стараясь не шевельнуться. Как я пытался возвысить значимость этой боли, внушая себе, что обязан пребывать в этом приниженном положении и терпеть порку ради услаждения других людей.

И сейчас, охаживая туземца ремнем, я испытывал какую-то исступленную, восторженную свободу, а вовсе не жажду возмездия или что-то иное, надуманное и глупое. Это всего лишь замкнулся круг. Мне нравился сам звук резко шлепающего по его коже ремня, нравилось, как подпрыгивают с каждым ударом его ягодицы, несмотря на все усилия Лексиуса сохранять неподвижность.

Наконец он начал весь преображаться. С новой чередой ударов туземец опустил голову и выгнул дугой спину, словно пытался втянуть, пряча от порки, ягодицы. Совершенно бесполезная затея! Тогда он снова выставил их, ерзая и подскакивая с каждым шлепком. Лексиус уже стонал, не в силах больше терпеть. Все его тело дергалось и колебалось, откликаясь на всякое движение ремня.

Не сомневаюсь, я тысячи раз проделывал все то же самое, когда мне устраивали взбучку, даже не сознавая, что я делаю. Я всегда как будто полностью растворялся в звуке порки, в жарких сладостных взрывах острой боли, в возникающем за мгновение до удара зудящем покалывании в коже.

Напоследок я всыпал Лексиусу быструю череду по-настоящему крепких ударов, и каждый он встретил тяжелым стоном. Теперь он даже не пытался как-то сдерживать себя. Весь блестящий от пота, снизу сплошь в красных полосах, туземец изгибался и пританцовывал, изящно изворачиваясь на четвереньках.

Наконец из-под повязки я различил приглушенный всхлип. Похоже, с него достаточно.

Я прервал порку и обошел кровать, подступив к изголовью, посмотрел ему в лицо. Море слез, но уже никакого самодовольства. Я развязал ему руки.

— Теперь опустись ладонями на пол и вытяни ноги, — велел я.

Медленно, поникнув головой, он выполнил мой приказ. Я аж залюбовался, глядя, как волосы, оставшиеся неприхваченными повязкой, красиво свисают ему на глаза. Весь его вид являл сейчас собой воплощение кары. Особенно его зад, потрясающе пунцовый и пылающий.

Прихватив руками, я поднял его таз повыше и заставил Лексиуса передвигаться на карачках, идя вплотную позади него. Затем я чуть отступил и, поторапливая ремнем, прогнал его кругом по комнате. По рукам его вовсю струился пот. А уж его багряное седалище теперь бы точно снискало признание в замке!

— Теперь поди сюда и замри, — скомандовал я.

Раздвинув Лексиусу ноги, я снова быстро вошел в него, и он, содрогнувшись от неожиданности и испуга, резко вскрикнул сквозь стесняющую рот повязку.

Протянув руку, я развязал узел у него на затылке, однако не отпустил концы повязки, а придержал их, точно вожжи, задрав его лицо повыше. И энергично забился в его ягодицы, подталкивая Лексиуса вперед, высоко и красиво удерживая его голову шелковыми «поводьями». Туземец глухо всхлипывал, но трудно было сказать, то ли от унижения, то ли от боли, то ли от того и другого разом. Его прижатый ко мне зад был таким горячим и восхитительным, таким упругим и тугим.

Я довольно быстро кончил, исторгнувшись в него яростными рывками. Он терпел это, не осмеливаясь опустить голову. Я чувствовал лишь, как натянулись в моих руках шелковые поводья.

Придя в себя после нового взрыва наслаждения, я провел рукой у него под животом, нащупав его член, налитой и крепкий. Славный раб — этот Лексиус!

Я тихо усмехнулся и уронил с него повязку. Потом обошел его, остановившись прямо перед ним.

— Поднимайся, — велел я. — Я с тобой закончил.

Туземец послушно встал. От пота он блестел всем телом, даже черные как смоль волосы от влаги, казалось, отдавали мерцанием. Взгляд его темных глаз сделался мягким и проникновенным. Изгиб чувственного рта стал соблазнительным, манящим. Мы встретились глазами.

— Теперь можешь делать со мной все, что хочешь, — сказал я Лексиусу. — Думаю, ты вполне это заслужил.

Но какие у него губы! Как я до сих пор их не поцеловал?

Я подался вперед, будучи с туземцем почти одного роста, и приник к нему губами. Я стал целовать его страстно и нежно, и он ничуть мне не сопротивлялся. Напротив, открыл рот навстречу моим поцелуям.

Молодец мой снова воспрянул силой, по телу прокатилась волна томления. И эта жажда ласк терзала меня, уже не причиняя боли. Это было так мучительно приятно — наливаться крепостью и мощью, целуя этого гладкого, шелковистого верзилу.

Наконец я отпустил его. Потом, подняв руку, коснулся его кожи в тех местах на лице, где начисто выбритая с утра растительность начинает проглядывать на исходе дня. Над губой и на подбородке я ощутил кончиками пальцев едва заметную щетину.

Глаза Лексиуса сияли неизъяснимым блеском. Словно сейчас сквозь отвлекающую завесу необычайной красоты глядела на меня сама его душа.

Сложив руки, я отступил к дверям и там опустился на колени.

«Пусть теперь хоть все демоны вырвутся на волю!» — решил я про себя.

Я услышал, как Лексиус зашевелился, и краем зрения увидел, что он поспешно облачается, зачесывает волосы, быстрыми, даже сердитыми движениями поправляет на себе одежду.

Я знал, что господин изрядно растерян. Однако и я был смущен не меньше, поскольку никогда прежде такого не проделывал. И даже представить себе не мог, насколько мне это понравится и с какой силой, оказывается, я этого желал. Внезапно мне захотелось расплакаться, я почувствовал страх, смешанный с глубокой печалью. Я был почти влюблен в этого человека — и ненавидел его за то, что он открыл для меня эту грань страсти. И в то же время меня переполняло ликование.

ДИКОВИННЫЕ ПОРЯДКИ

Минула уже где-то четверть часа, а двери напротив так и оставались слегка приоткрытыми. Время от времени они чуточку смещались, тихонько поскрипывая на петлях, то расширяя образовавшийся проем, то сужая его.

Красавица, дрожащая и плачущая в своих плотных золотых обмотках, прекрасно понимала, что за ней кто-то неотступно следит. Она пыталась побороть охватившее ее смятение и ужас, но это плохо удавалось. И когда в очередной раз девушку охватил приступ паники, она бешено забилась в своих путах, но тщетно: шелковое «одеяние» держало ее мертвой хваткой.

Наконец дверь открылась шире, и у принцессы от страха замерло сердце. Она опустила взгляд, насколько позволял ей это сделать высокий, упирающийся в подбородок ошейник. И сквозь золотистое марево от застилавших глаза слез Красавица увидела, как к ней приближается некий богато одетый господин. Голова его скрывалась под глубоким изумрудно-зеленым бархатным капюшоном, пряча лицо в тени, накинутый плащ спускался до самого пола.

Неожиданно Красавица почувствовала, как ее обнаженного влажного лона коснулась чужая рука, и даже всхлипнула, когда ей потеребили волоски на лобке, легонько потискали губы, затем двумя пальцами осторожно раздвинули их. Принцесса резко вдохнула, прикусив губу, стараясь не шелохнуться. Пальцы незнакомца между тем потыкали ей в клитор, потом легонько подергали его, как будто пытаясь вытянуть. Забыв про молчание, Красавица в голос простонала, слезы бессилия еще чаще покатились из глаз, а вздох словно застрял в горле глухим удушливым клекотом.

Рука отстранилась. Красавица закрыла глаза, ожидая, что незнакомец, как и прочие обитатели дворца, двинется дальше по коридору в направлении слышащейся издалека музыки. Однако он оставался на месте, прямо перед девушкой, явно не сводя с нее глаз. И ее невольно вырвавшийся плач предательским эхом прозвучал в мраморной нише.

Никогда еще Красавице не доводилось оказаться настолько туго связанной — и настолько беспомощной. И никогда еще не испытывала она такой беззвучной напряженности, какую вызывала, абсолютно ничего не делая, эта стоящая перед ней таинственная фигура.

И тут, совершенно неожиданно, принцесса услышала тихий робкий голос, несомненно обращающийся к ней. Он произнес непонятные ей слова и назвал имя: «Инанна».

С немалым изумлением Красавица сообразила, что голос этот — женский. Причем женщина явно сообщала ей собственное имя. Так что этот человек в изумрудном плаще — вовсе никакой не господин. Более того, это не кто иной, как та величественная красавица с лилово-васильковыми глазами из гарема.

— Инанна, — повторила женщина и поднесла к губам палец, призывая хранить молчание. Хотя в лице ее определенно не было никакого страха.

И вид этой женщины в красивом зеленом плаще странным образом успокоил и одновременно взволновал принцессу.

«Инанна, — подумала Красавица. — Какое чудесное имя. Но чего хочет от меня это милое создание, Инанна?»

И когда женщина подняла к ней лицо, принцесса бесстрашно встретила ее взгляд. Глаза туземки казались сейчас дикими, жестокими, губы тронула горькая полуулыбка, на лице, под нежной оливковой кожей, играла кровь, как, должно быть, прилила она и к щекам Красавицы. Молчание между ними было накалено до предела.

Наконец Инанна нырнула рукой под накидку и извлекла на свет большие золотистые ножницы. Не медля она раздвинула лезвия и широкими неторопливыми движениями заскользила холодным металлом вдоль живота девушки, перерезая намотанный на него шелк. Ткань мгновенно стала опадать.

Из-за подпирающего голову ошейника Красавица не могла видеть, что делает Инанна, но остро ощущала, как лезвия ножниц размеренно смещаются сперва вдоль левой ноги, затем вдоль правой, как беззвучно соскальзывают с нее шелковые обмотки, постепенно высвобождая тело. Очень скоро с тугим «одеянием» было покончено, и девушка наконец смогла пошевелить руками. Теперь ее удерживал лишь ошейник. Но Инанна пробралась в нишу, отцепила его с крюка и, высвободив Красавицу из этого золотого ворота, спустилась с девушкой на пол, быстро повлекла ее к выходу.

На ходу принцесса обернулась на разомкнутый ошейник и брошенный в нише шелк. Несомненно, ее исчезновение скоро обнаружат. Но что она может тут поделать? Ведь эта женщина — ее госпожа. Словно заметив ее колебания, Инанна распахнула пошире плащ, окутала им девушку и провела через двойные двери в большую залу.

Сквозь узорно-решетчатую перегородку Красавица различила сбоку широкое ложе и небольшую купальню, однако Инанна потянула ее дальше и через другую дверь вывела в узкий коридор, которым пользовались, наверное, лишь слуги. Слегка прикрытая плащом женщины Красавица двигалась вплотную к ней, чувствуя близкое тело Инанны, ее грудь, затянутую плотной тканью, ее бедра, оставшуюся под накидкой руку. Все происходящее с ней сейчас и пугало, и интриговало, и отчасти даже забавляло принцессу.

Когда они добрались до следующей двери, женщина быстро открыла ее, шмыгнула с Красавицей внутрь и поспешно задвинула за собой засов. Они снова оказались перед ширмой, за которой проглядывала еще одна спальня. Все двери в помещение хозяйка поспешно заперла.

Эта комната показалась Красавице поистине королевской опочивальней: она была невероятно просторная, по стенам ее вились изящные цветочные узоры из мозаики; окна, забранные резными решетками, были задрапированы тончайшими золотистыми занавесями; огромное белое ложе буквально усыпано золотыми атласными подушками. В высоких напольных канделябрах горели толстые белые свечи. Свет в комнате был ровным, воздух очень теплым, и в целом, несмотря на свои немыслимые размеры, спальня казалась весьма уютной и заманчивой.

Отпустив наконец Красавицу, Инанна отошла к кровати. Повернувшись к девушке спиной, она скинула плащ с капюшоном и, опустившись на колени, затолкала его глубоко под кровать, после чего тщательно расправила на ней свисающую до пола белую драпировку.

Потом она обернулась к гостье, и женщины вновь встретились взглядами. Красавица была сражена очарованием Инанны. Глубокая лиловатая синева удивительных сияющих глаз госпожи усиливалась густым фиолетовым цветом ее одежд. Тесный лиф из плотной ткани восхитительно и точно обрисовывал контуры ее груди. Блестящий пояс из позолоченного металла был намного шире того, что сидел на женщине в прошлый раз, и гораздо туже сковывал тело. Доходя сверху почти до груди, нижним краем он едва не дотягивался до лобка, спрятанного под небольшими тугими штанишками из той же плотной материи, что и лиф. Надетые поверх них просторные легкие шаровары, сквозь которые просвечивали обнаженные ноги женщины, стягивались манжетами на лодыжках.

Красавица быстро окинула любопытным взглядом и одеяние Инанны, и ее темные волосы, украшенные самоцветами, заметив, как внимательно и оценивающе смотрит эта женщина на нее. И все же снова и снова глаза принцессы, словно сами собой, возвращались к массивному золотистому поясу. До чего же ей хотелось разомкнуть длинный ряд крохотных металлических застежек и освободить томящееся под тесным поясом тело! Как же все-таки ужасно, что жены султана, точно жалкие рабыни, носят эти разукрашенные орудия усмирения и наказания!

Красавица подумала об обитательницах гарема, которые забавлялись с ней, даря ей наслаждение, и обращались с ней, точно с куклой на шарнирах, — и при этом ничем не обнаруживали собственного вожделения. Или, может, им запрещены плотские удовольствия?

Она снова посмотрела на хозяйку спальни и очень тихо, но с чувством спросила:

— Так чего же ты хочешь от меня?

Саму ее переполняло и любопытство, и страстное желание, и новый прилив жизненных сил.

Инанна шагнула вперед и скользнула взглядом по Красавице, оглядев ее наготу. И внезапно принцесса почувствовала себя здесь очень естественно и вольно. Она осторожно протянула руку к Инанне, коснувшись жестких металлических пластин пояса. Из-под граничащей с ним ткани, прикрывавшей грудь и низ живота, прямо пыхало жаром.

«Ты высвободила меня из моих обмоток, — подумала Красавица, сообразив, что пояс крепится на боках. — Получается, мне следует теперь избавить тебя от этого панциря?»

Подняв руку, девушка указательным и средним пальцами изобразила ножницы и, указав на одеяние Инанны, вопрошающе подняла брови и повторила жест, будто что-то вырезает.

Инанна поняла вопрос, и ее лицо засветилось восхищением. Она даже легонько хохотнула. Но потом ее лицо внезапно снова омрачилось, губы тронула та же горькая улыбка.

«Как это ужасно — такая хорошенькая и такая грустная! — подумала Красавица. — Печаль совсем тебя не красит».

Однако Инанна вдруг взяла принцессу за руку и потянула к ложу. Они уселись рядышком на постель. Туземка опустила взгляд на грудь Красавицы, и та приподняла ее в ладонях, словно предлагая госпоже. Все ее тело отозвалось на это движение сладким томлением. А Инанна густо покраснела, губы ее, задрожав, чуть приоткрылись, и между ними на миг мелькнул кончик языка. Не сводя глаз с груди Красавицы, она склонила голову, и темно-каштановые волосы упали ей на лицо. И тут от самого вида ее гибко подавшегося вперед тела, и струящихся по плечам волос, и сжимающего ей талию металлического пояса в Красавице забурлило неизъяснимое влечение к этой женщине.

Протянув руку, принцесса дотронулась до гладкого металла. Инанна чуть отпрянула назад, но руки ее не шевельнулись, словно лишенные сил. Красавица взялась за жесткий холодящий пояс, вновь ощутив всем телом несказанное томление. Вскрыла одну за другой маленькие застежки на боках, издававшие при этом тоненькие щелчки. Наконец тяжелый пояс можно было снять. Осталось лишь просунуть под него пальцы — и он тут же соскользнет на пол, развалившись надвое.

Стиснув зубы, Красавица резко разъединила половинки — и талия Инанны избавилась наконец от тугого металлического панциря, сморщившаяся под поясом тонкая ткань начала понемногу расправляться. Женщина задрожала от волнения, щеки ее запунцовели. Красавица склонилась к ней ближе и стянула фиолетовую ткань лифа до самого низа, почти добравшись до крохотных штанишек под шароварами. Инанна и пальцем не шевельнула, чтобы ее остановить. Наконец ее груди высвободились, выбрались на свет — поистине восхитительные, роскошные груди, высокие и упругие, с темно-розовыми, точно готовые раскрыться бутоны, и чуть заостренными сосками.

Не в силах владеть собой, Инанна вся трепетала и наливалась румянцем. Красавица ощущала в ней пыл таящейся страсти, и все же этот пыл казался принцессе непостижимо невинным. Изогнув руку, она тыльной стороной ладони коснулась щеки Инанны, и та чуть склонила голову навстречу этой ласке. Туземка, сама того, похоже, не сознавая, уже была во власти бушующих чувств и плотских желаний.

Красавица потянулась было рукой к ее груди, но, передумав, принялась разрывать низ лифа, высвобождая из-под него округлый животик Инанны. Тогда та поднялась и быстро стянула с себя оставшееся на ногах одеяние, тут же собравшееся вокруг ее лодыжек. Все так же трепеща, с дрожащими от волнения руками, она отпихнула прочь комок одежды и вонзилась взглядом в Красавицу. Весь ее облик словно предвещал неминуемый взрыв.

Принцесса хотела взять ее за руку, но Инанна неожиданно отпрянула от нее, словно ошеломленная тем, что кто-то созерцает ее наготу. На мгновение она засуетилась, пытаясь прикрыть руками свою пышную грудь, потом темный треугольник лобка. Но, словно поняв бессмысленность этого, в отчаянии сцепила руки за спиной, потом перед собой, являя собой полную беспомощность, и умоляюще взглянула на Красавицу.

Тогда принцесса тоже встала и, подойдя к туземке, взяла ее за плечи. Инанна робко опустила голову.

«Ишь ты, прямо перепуганная девственница!» — удивилась про себя Красавица и поцеловала Инанну в зардевшуюся щеку. Груди их соприкоснулись, и неожиданно женщина раскрыла объятия принцессе, нашла губами ее шею и стала покрывать ее быстрыми нежными поцелуями. Красавица вздохнула, и легкое, щекочущее наслаждение переливчатой зыбью пробежало по ней, отдаваясь в каждой клеточке ее тела, подобно тому как эхо прокатывается, отражаясь, вдоль длинного туннеля. Инанна между тем уже едва не кипела от охватившего ее пламени. Столь жаркого тела Красавице еще не доводилось встречать. Выплескивающаяся из этой туземки страсть была гораздо более пылкой и жгучей, нежели исходила от господина, от Лексиуса.

И больше Красавица не могла перед ней устоять. Она обхватила ладонями голову Инанны, жарко припав ртом к ее губам, и, когда туземка вся напряглась, не отпустила объятий. Внезапно та сама разомкнула уста.

«Да, целуй меня, — подумала Красавица, — целуй по-настоящему». И втянула в себя дыхание Инанны.

Их груди стиснулись в объятиях. Обвив руками женщину, принцесса прижалась лобком к ее лобку и покрутила бедрами, словно притираясь теснее. И эта маленькая часть ее тела словно взорвалась сладостным взрывом, мгновенно охватившим все ее существо. Инанна оказалась сама нежность и вместе с тем сущее пламя — поразительнейшее сочетание!

— Моя чудесная, невинная малышка, — прошептала Красавица в самое ее ухо.

Инанна застонала и запрокинула голову, закрыв глаза, но так и не смыкая губ, и принцесса стала целовать ее нежную шею. Тела их терлись друг о друга, и гнездышко густых волос Инанны, мягко скребясь, щекотно покалывало кожу Красавицы. И эти крепкие, неистовые объятия настолько накаляли все чувства, что Красавица была уже не в силах стоять на ногах.

Но совершенно неожиданно Инанна разрыдалась, издавая низкие, хриплые, похожие на кашель звуки, плечи ее затряслись. Резко высвободившись из объятий, она забралась поглубже на постель и, низко склонившись, спрятав лицо под волосами, горестно заплакала в покрывало.

— Нет, ты не должна этого бояться, — попыталась успокоить ее Красавица и, забравшись рядом с Инанной на постель, ласково перевернула ее лицом вверх. Грудь ее была на редкость соблазнительной — даже Елена не могла похвалиться такими пышными персями, невольно отметила принцесса.

Она подпихнула Инанне под голову одну из подушек и, забравшись на ее тело сверху, снова принялась целовать туземку. Их бедра опять стали плотно тереться друг о друга. Наконец лицо Инанны зарделось еще сильнее, она глубоко, протяжно вздохнула.

— Вот, так уже лучше, моя милая, моя душечка… — произнесла Красавица. Она подхватила пальцами левую грудь туземки, зажала меж большим и указательным пальцами маленький сосок. Какой же он нежный! Красавица склонилась ниже и легонько прихватила его зубами, чувствуя, как он заметно оживает, вытягиваясь и твердея, и слыша негромкие, мучительные стоны Инанны. Тогда принцесса уже припала ртом к ее груди и принялась посасывать ее, настойчиво, со страстной нежностью втягивая сосок. Левая рука скользнула под телом туземки, чуть приподнимая ее, в то время как правая цепко удерживала руку Инанны, которой та словно пыталась защититься от ласк.

В безотчетном порыве Инанна приподняла бедра над постелью, резко дернувшись под Красавицей, но та все равно не выпустила из уст ее груди, словно упиваясь ею, целуя и лаская языком.

Но внезапно Инанна оттолкнула ее обеими руками и перевернулась ничком, яростными жестами давая понять, что надо прекратить эти нежности, что так не может продолжаться.

— Но почему? — горячо зашептала Красавица. — Или, по-твоему, это нехорошо? Послушай…

Она энергично взяла Инанну за плечи и развернула к себе. Огромные глаза туземки влажно блестели, на длинных черных ресницах повисли слезинки. На лице ее застыла боль, глубокое, неподдельное страдание.

— В этом нет ничего дурного, — молвила Красавица и наклонилась поцеловать Инанну, но та не позволила ей это сделать.

Тогда девушка отстранилась назад, села на пятки и, положив ладони на бедра, выжидающе посмотрела на хозяйку. Она помнила, как яростно и властно вел себя ее первый господин, кронпринц, когда впервые покорил ее себе. Вспомнила, как ею неистово овладевали в замке, как ее безжалостно пороли, заставляя забыть о собственных чувствах. Красавице же не было позволено подобное, да ей и вовсе не хотелось прибегать к таким вещам в отношении этого прелестного, чувственного создания.

Но что-то здесь было совсем не так… От Инанны исходила такая безысходность, такая неизбывная печаль…

Наконец, словно собираясь что-то объяснить Красавице, женщина тоже поднялась, усевшись на постели, откинула волосы с мокрого от слез лица. Потом, горестно покачав головой, раздвинула колени и, опустив руки, прикрыла промежность ладонями. Весь ее облик был исполнен такого стыда, что Красавице было больно это видеть.

Принцесса взяла Инанну за руки, мягко оторвав их от лобка.

— Там нечего стыдиться, — уверила она, остро сожалея, что та не может понять ее слова.

Она развела руки туземки в стороны и быстро, так что та не успела и опомниться, развела ей пошире ноги. И чтобы удержать равновесие, Инанна вынуждена была упереться руками в кровать.

— Божественное лоно, — прошептала Красавица и благоговейно погладила Инанну по нежной развилке. Та жалобно вскрикнула, словно убитая горем.

Тогда Красавица развела ей ноги пошире, посмотрела на лобок… И увидела нечто такое, что не сразу смогла оправиться от шока и не в силах была произнести слова, которые хотела сказать Инанне, чтобы в чем-то ее убедить.

Она попыталась скрыть свое потрясение. Может, это просто злополучная игра тени и света?

Инанна вновь зарыдала, явно не в силах взять себя в руки.

Но когда Красавица склонилась к ней ближе и с силой раздвинула пошире ее точеные бедра, то поняла, что нисколько не ошиблась… Инанну подвергли обрезанию. Чудовищному женскому обрезанию. Ее клитор был начисто удален, на его месте остался лишь небольшой, уже загладившийся шрам. Губы лобка были урезаны наполовину, на них тоже слегка бугрились заросшие рубцы.

Красавица на какое-то время настолько остолбенела от ужаса, что никак не могла скрыть своих чувств, лишь глядела не отрываясь на эту леденящую кровь картину. Но потом она все же преодолела в себе отвращение к этому жуткому зрелищу и посмотрела на замершее перед ней в испуге, прелестное, соблазнительное создание.

В порыве чувств она снова стала целовать трепещущие груди Инанны, потом ее губы, не давая той спрятать заплаканное лицо. Быстро слизнув катившиеся по щекам туземки слезы, Красавица впилась в нее долгим поцелуем, окончательно покорившим женщину.

— Ну что ты, моя чудесная, — прошептала принцесса, оторвавшись наконец от ее губ. — Ты моя милая…

И когда Инанна немного приуспокоилась в ее объятиях, Красавица снова обратилась к ее обрезанным гениталиям, присмотревшись повнимательнее. Крохотное ядрышко наслаждения было удалено, это так. И лонные губы тоже. Не осталось, по сути, ничего, кроме собственно врат наслаждения для мужчины. Что за гадкое, себялюбивое чудовище! Омерзительная скотина!

Инанна настороженно следила за девушкой. Красавица снова села на пятки и подняла ладони, чтобы жестами расспросить туземку. Она сперва показала на себя, свои волосы, тело, подразумевая понятие «женщина», затем сделала широкий жест, словно обводя все кругом — что означало «все женщины здесь», — и потом вопрошающе указала на изувеченный шрамами лобок.

Инанна кивнула. Потом подтвердила свой ответ таким же всеохватывающим жестом и на языке Красавицы неловко произнесла:

— Да… Все… все…

— Все женщины?! — недоуменно переспросила принцесса.

— Да.

Красавица оцепенела. Теперь она поняла, почему вызывала столько любопытства у жен гарема, почему они с таким восторгом наблюдали, как похотливо и страстно реагирует она на все их ласки. И она лютой ненавистью возненавидела султана, да и все дворцовые вельможи сделались в ее глазах черными источниками страданий.

Инанна между тем утерла слезы тыльной стороной ладони и устремила взгляд Красавице между ног. Выражение горести на ее лице сменилось спокойным, даже несколько детским любопытством.

— Что-то странное здесь все-таки творится! — прошептала себе под нос Красавица.

«Эта женщина вовсе не бесчувственное существо, она такая же страстная, как я», — подумала она. Вспомнив про их поцелуи, принцесса тронула пальцами губы туземки. «Не что иное, как желание, плотское желание потянуло ее ко мне, заставило избавить меня от пут и привести сюда. Но неужели это желание так и останется неутоленным?»

Она окинула взглядом прелестную грудь Инанны, ее изящно округлые руки, длинные темно-каштановые волосы, красивыми завитками окутавшие плечи.

«Нет, ее точно можно довести до сумасшедшего оргазма, — подумала Красавица. — Отнюдь не все зависит от этих наружных деталей. Непременно надо это сделать».

Она снова заключила Инанну в объятия, жарким поцелуем заставив открыть рот.

Сначала туземка как будто растерялась, приглушенными стонами выражая свое непонимание. Но Красавица сжала ладонями груди Инанны, скользнула меж губ языком. Медленно и уверенно она возбуждала в женщине страсть, пока наконец не почувствовала, что сердце Инанны снова отчаянно заколотилось.

Туземка свела ноги и одновременно с Красавицей поднялась на колени, и их тела опять соединились, губы слились в поцелуе. Вся плоть принцессы пробуждалась столь близким жаром Инанны. Она чуть покачивалась, прильнув к туземке, и внизу живота у нее разливалось сладкое томление. Красавица снова подхватила губами грудь Инанны, вобрав ее жадно и страстно, еще теснее вжимаясь в объятия женщины и не выпуская ее, доводя ласками почти до исступления экстаза.

Наконец Красавица почувствовала, что Инанна достигла нужного состояния и, резко опрокинув ее назад на подушки, раздвинула ей ноги и пальцами развела так жестоко изрубцованное, маленькое лоно. Оно было уже достаточно влажным, истекая восхитительными, дымно пахнущими, терпкими соками, которые Красавица стала пробовать языком, в то время как Инанна, словно охваченная спазмами, резко вскидывала бедра. «Давай, моя хорошая», — мысленно подбодрила ее принцесса, еще глубже проникая языком в ее лоно, лаская доступную ему верхушку вагины, пока Инанна не зашлась хриплыми, безотчетными криками. «Да, давай, милая!» — И Красавица припала ртом к ее донельзя усеченной вульве, все глубже и настойчивее внедряясь языком в тесную упругую пещерку.

Инанна под ней завертелась, забилась. Ее руки отчаянно вцепились Красавице в волосы, впрочем, не пытаясь убрать голову от промежности. Принцесса же, исполнившись своей миссией, то приподнимала бедра женщины, то отводила назад ее лоно, впиваясь в него все с большей яростью.

«Да, давай, детка, испытай это! — мысленно взывала она. — Прочувствуй всем своим существом». И она зарывалась лицом в эту жаркую, влажную, набухшую плоть, все чаще и глубже пробиваясь в нее языком, водя зубами по маленькому рубцеватому участку кожи, где некогда был клитор, пока Инанна не начала что есть силы вскидывать бедрами, гортанно стеная и судорожно стискивая узкий зев вагины. Да, принцесса добилась своего! Она торжествовала. И не прекращала все сильнее и напористее втягивать трепещущую плоть, пока крики Инанны не переросли в пронзительные вопли, и женщина, вырвавшись от Красавицы, зарылась лицом в подушках, дрожа всем телом.

Девушка снова села на постель, упершись в пятки. Собственное ее лоно набухло и налилось соками, как перезрелый плод, и пульсировало кровью, точно сердце. Некоторое время Инанна лежала неподвижно, все так же пряча в подушках лицо, потом медленно поднялась и села с одурманенным видом, изумленно уставившись на Красавицу. Потом обняла девушку за шею и стала осыпать поцелуями ее лицо, шею, плечи.

Принцесса приняла эти благодарные ласки. Потом откинулась спиной на подушки, привлекла к себе Инанну. Просунув руку между ног туземки, погрузила пальцы в ее жаркое лоно.

«Да, эта детка, пожалуй, будет пожарче других, — подумала Красавица. — И никого, кто бы мог ее удовлетворить!»

И лишь теперь, прижавшись на постели к Инанне, она вдруг осознала, что обе они наверняка в большой опасности. Должно быть, женам гарема не позволено заниматься подобным и вообще запрещено обнажаться перед кем-либо, кроме султана и для султана.

И Красавица вновь ощутила глубочайшую ненависть к этому султану и острое желание поскорее покинуть его земли и вернуться во владения королевы. Однако она попыталась на время выкинуть эту мысль из головы и наслаждаться волнующей близостью с Инанной, а потому снова принялась целовать соблазнительные груди туземки. Ей и впрямь казалось, что это самое прелестное, самое волнующее достояние Инанны, и, повинуясь безотчетному порыву, она стала переминать их ладонями, легонько покусывая плотные соски.

И вдруг на нее в который раз нахлынуло обостренное чувство отрешенности. Теперь она не столько пыталась подарить наслаждение Инанне, сколько блуждала в дебрях собственных неутоленных желаний и страстей, и в то время как рот ее ласкал соски туземки, в голове лишь смутно маячил образ этой печальной красотки, снова заерзавшей под ней.

Красавица раздвинула ноги и прижалась лобком к шелковистому бедру Инанны. Разгоряченный клитор пульсировал невыносимо. Не прекращая посасывать грудь Инанны, девушка ритмично задвигалась на ее бедре. Все ее тело напряглось, ноги крепко обхватили тело туземки, и она внезапно закружилась в сладостном водовороте экстаза.

И когда все закончилось, на нее не снизошло блаженство изнеможения — девушке казалось, ее охватила лихорадка. Соблазнительность тела Инанны и страстная податливость ее собственного вкупе породили ощущение некой беспредельности наслаждения друг другом. Красавица прониклась вдруг сумасшедшей грезой о целой ночи ничем не сдерживаемых удовольствий, когда одно утоленное желание тут же влечет за собой другое.

Целуя Инанну, Красавица самозабвенно посасывала ее язык, одурманиваясь его сладостью, проваливаясь в полузабытье. И смутно припомнив вдруг, какое зрелище устроил им недавно Лексиус, проникая в Лорана рукой в перчатке, принцесса потуже стиснула ладошку, потянулась к промежности Инанны и просунула руку в исковерканные врата страсти.

Все такое же влажное, ее тугое, изумительно тугое влагалище поглотило узко сжатый кулачок и даже часть запястья, и обхватившие руку мышцы стали судорожно, будто с жадностью, сжиматься, еще больше возбуждая Красавицу. Почти сразу она почувствовала, как стиснутая ладонь Инанны проникла в ее лоно, и она вновь познала удовольствие от его заполненности. Со все нарастающей настойчивостью и ненасытностью ее тело поглощало даруемые ему наслаждения, и Красавица так же энергично пробивалась в Инанну, как и та в нее. Хотя сжатая рука туземки двигалась заметно резче, точно пыталась наказать ее.

К вершине оргазма они взошли одновременно и громко застонали, прижавшись друг другу лицом, слившись дрожащими, влажными телами, охваченные чистым восторгом сладострастия.

Потом, изнеможенно откинувшись на подушки, Красавица лежала, отдыхая, и, обхватив ладонью кисть Инанны, чуть поигрывала ее пальцами. Инанна села на постели, но принцесса даже не открыла глаз. В полузабытьи она почувствовала, что туземка снова разглядывает ее, осторожно касаясь то грудей, то лобка. Потом женщина крепко обхватила невольницу и, прижав к себе, легонько покачала на руках, словно невероятнейшую драгоценность, которую во что бы то ни стало надо сохранить, словно ключ к новому, скрытому от всех волшебному царству. Инанна снова заплакала, и ее слезы скатились на лицо Красавицы. Но это, похоже, были уже тихие радостные слезы облегчения и счастья.

В САДУ МУЖСКИХ УТЕХ

(Рассказ Лорана)

Казалось, прошло довольно много времени. Я тихо стоял на коленях, опустив голову и положив ладони на бедра, лишь мой беспокойный товарищ снова пробуждался к жизни. В маленькой спальне уже понемногу смеркалось, дело шло к вечеру. Лексиус, в халате принявший совершенно невозмутимый вид, просто недвижно стоял, глядя на меня. И трудно было понять, гнев или замешательство так пригвоздили его к месту.

Наконец он решительными шагами пересек комнату, всем своим видом излучая волевую мощь, способность вновь владеть собой, равно как и держать во власти меня.

Лексиус быстро стреножил кожаным поводком моего жеребца и с силой потянул меня в открывшуюся дверь. В следующее мгновение я уже во всю прыть торопился за ним на четвереньках по коридору, так что кровь стучала в ушах.

Увидев впереди через раскрытые двери зелень и дорожки сада, я проникся слабой надеждой, что, может, меня не станут как-то по-особенному карать.

Уже вовсю опускались сумерки, и на стенах один за другим запаливали факелы, да и развешанные по деревьям масляные фонари давали немало света. И, как я, собственно, и ожидал, расставленные там и сям, живописно связанные рабы с маслянисто сияющими торсами и опущенными долу головами смотрелись при вечернем свете особенно соблазнительно и дразняще.

Впрочем, в общей картине теперь кое-что изменилось: у всех рабов имелись на глазах непроницаемые повязки из крашенной золотом кожи. И еще я заметил, что все они, тихо постанывая, ерзают в своих путах, словно пытаясь вырваться, причем с куда большим отчаянием, нежели прежде, как будто лишившие их зрения повязки позволяли им пренебречь запретами. Лично мне крайне редко завязывали глаза, так что не могу сказать, хорошо на мне это сказывается или плохо и внушает ли мне какой-то страх.

В саду в этот час хлопотало гораздо больше слуг, нежели днем. Повсюду на коврах расставлялись вазы с фруктами, от открытых графинов в воздухе витал дух красного вина.

Вскоре появилась небольшая компания грумов. Мой господин, чьего лица я не видел с того момента, как поцеловал его, повелительно прищелкнул пальцами, и мы все вместе проследовали к рощице смоковниц в середине сада — в то самое место, где я уже успел сегодня побывать. Там я увидел привязанных к крестам Дмитрия с Тристаном. Последний был особенно прекрасен с завязанными глазами — его светлые кудри красиво ниспадали на золотую повязку.

Прямо перед ними был расстелен на траве ковер, на нем располагался низенький столик с выставленными кружком бокалами, вокруг были раскиданы подушки. Справа от Тристана, у самой смоковницы, крест пустовал. При виде его у меня от волнения кровь прилила к вискам.

Господин сразу же выдал грумам ряд распоряжений, причем тихим и совершенно спокойным голосом. Меня не медля подняли, опрокинули вверх тормашками и поднесли к кресту. Тут же меня за щиколотки привязали к концам перекладины, так что голова осталась болтаться почти у самой земли, а член тыкался в гладкую древесину.

Теперь перед моими глазами простирался перевернутый сад, где сквозь зелень деревьев сновали размытыми цветными пятнами суетливые слуги.

Закрепив хорошенько за ноги, мне подняли руки, привязав запястья к тем медным крюкам, которые прочих рабов удерживали за бедра. Затем я ощутил, как член мне отклонили назад и закрепили стоймя кожаными ремешками, туго обернув их вокруг бедер и привязав к кресту. Моему приятелю это было вовсе не больно — досадно разве, что он оказался выставлен на виду и притом ничего не мог даже коснуться.

Все державшие меня путы для надежности удвоили, ремни затянули покрепче. И уже тогда большой кожаной петлей мне примотали грудь к основанию креста, чтобы уж точно я не мог ни выпасть, ни даже пошевелиться.

В итоге я висел вниз головой, с раскинутыми вширь и накрепко привязанными руками и ногами и с гордо торчащим кверху жезлом. Кровь шумела в ушах и пульсировала в причинном месте.

Потом глаза мне закрыли прохладной кожаной маской с тонкой меховой опушкой, туго затянув ее на затылке узлом. Передо мной сразу стало черным-черно, и все шумы и голоса, разносившиеся по вечернему саду, мгновенно сделались слышнее.

Вскоре я различил шелест шагов по траве. Потом остро ощутил прикосновение рук, принявшихся намазывать мне ягодицы маслом, старательно втирая его поглубже в промежность. В отдалении послышалось бряканье кухонной утвари, запахло разводимыми к ужину кострами.

Я попытался пошевелиться, чувствуя неодолимое желание проверить свои узы на прочность. Поерзал, подергался… Никакого эффекта, разве что осознал, что с завязанными глазами делать это гораздо проще. Не видя, как это выглядит со стороны, я трясся всем телом, чувствуя, как мелко подрагивает подо мной вкопанный крест, в точности как давешний позорный крест в городке.

И все же в этом нелепом положении вверх тормашками, да еще и с повязкой на глазах мне виделось особенно ужасное бесчестье.

Потом на мое седалище опустился первый удар ремня. За ним с резкими щелчками не задержались и остальные, поначалу больше попадая по кожаным перевязям, нежели собственно по телу. Затем меня начали стегать уже по-настоящему. Я чувствовал, что невольно извиваюсь всем телом. Я был даже благодарен, что это наконец случилось, хотя и опасался того, каково мне придется спустя каких-то несколько минут. И еще мне было горько сознавать, что я не знаю, Лексиус меня охаживает или кто-нибудь из этих грумов-малоросликов.

Но как бы то ни было, сама порка пришлась как раз по мне. После расставания с городком я, признаться, истосковался по крепкому широкому кожаному ремню, жаждая вновь услышать его тугой тяжелый звук. И всякий раз, когда меня потчевали хлипенькими плеточками, лишь раздразнивая мне молодца да щекоча подошвы, я мечтал о знатной порке. Так что отделывали меня сейчас как надо, напористо, и, почувствовав странное облегчение, я лишился всякого духа сопротивления.

Даже на позорном кресте в городке я, помнится, настолько всецело, до такой глубины не отдавался наказанию. Это чувство приходило лишь постепенно, по мере возрастания мучений. Теперь же, когда я висел вниз головой, ослепленный повязкой, это состояние пришло почти мгновенно. Товарищ мой тщетно бился, еле ворочаясь под тугими путами, в то время как ремень тяжело ложился поперек ягодиц, причем так часто, что между ударами было не вздохнуть. И резкие звуки этой непрерывной энергичной порки, казалось, едва не оглушали меня.

Мне вдруг стало любопытно: а что чувствуют другие привязанные и ничего не видящие невольники, слыша эти жуткие звуки? Жаждут тоже приобщиться или, напротив, трясутся от страха? Или они уже знают, какое это унижение, когда тебя полосуют в таком нелепом, постыдном виде, нарушая тишь да покой вечернего сада?

Порка между тем не прекращалась, ремень опускался на меня все суровее и больнее. И когда я, не в силах сдержаться, исторгнул громкий крик, лишь тогда понял, что рот-то у меня свободен. То есть меня обездвижили, ослепили, однако рот ничем не заткнули.

Впрочем, это маленькое упущение немедленно было восполнено: между зубами мне втиснули небольшой валик мягкой кожи, поглубже запихнув его в рот и для верности подвязав на затылке тесемками. И тут же на меня посыпались новые удары.

Не знаю почему, но эта деталь окончательно лишила меня самообладания. Возможно, это явилось просто последней каплей, и теперь, ограниченный абсолютно во всем, я принялся дико брыкаться, извиваться и дергаться под ударами ремня, отчаянно мыча сквозь кляп в полнейшем для меня мраке. Изнутри опушенная мягким мехом повязка была жаркой и мокрой от слез. Крики, даже приглушенные затычкой, громко исторгались из груди. И наконец я начал дергаться на кресте в ровном ритме, то приподнимаясь всем телом на пару дюймов, то опадая. Я понял, что непроизвольно вздымаюсь, словно стараясь подставиться под бесовски жаркие удары, а потом, получив свое, весь поникаю, чтобы тут же вздернуться вновь.

«Да, давайте, — стучало у меня в мозгу, — сильнее, еще сильнее. Отделайте меня на совесть за все, что я сделал. Пусть меня ослепит и обожжет невероятной болью. Еще ярче… еще жарче…» В моих мыслях не было вразумительной последовательности — слова в голове звучали, точно песенка, в которой попеременно рифмуются удары ремня, мои выкрики да легкое поскрипывание деревяшки.

Еще не дождавшись окончания экзекуции, я понял, что это самая долгая порка в моей жизни. И хотя сами удары теперь не были слишком уж тяжелыми, каждый из них причинял мне такую боль, что сила уже не имела значения. Я кричал и извивался даже от легких, ленивых шлепков!

Сад тем временем понемногу наполнялся голосами. Причем исключительно мужскими. Я слышал, как мужчины, болтая и смеясь, прибывают на пирушку. Прислушавшись, я мог различить, как разливают по кубкам вино, и даже ощущал его освежающий букет. Я чувствовал запах травы, растущей прямо под моей головой, аромат спелых фруктов, стойкий дразнящий дух жарящегося на огне мяса со сладковатым благоуханием специй — веяло корицей, курятиной, кардамоном, говядиной. Так что трапеза была в самом разгаре. Между тем меня не переставали охаживать ремнем, разве что заметно замедлили темп ударов.

Потом заиграла музыка. Сначала ударяли по струнам, колотили в небольшие, судя по звучанию, барабаны, потом раздался перезвон арф, сопровождаемый новыми для меня переливами рожков, которым я не знал названия. Это была чужеземная музыка, с непривычным моему уху диссонансом — и в то же время чарующе необыкновенная.

Мой зад уже вовсю пылал от боли, а ремень все забавлялся с ним. Предвкушая, как долго буду чувствовать каждую клеточку моих нещадно взгретых ягодиц и содрогаться от малейшего скрипа ремня, я заплакал. Я понял, что это может продолжаться хоть целый вечер и мне ровным счетом ничего не остается, как беспомощно ронять слезы в свою непроницаемую повязку.

«И все ж таки это лучше, нежели быть как все, — как мог, утешил я себя. — Уж лучше так — притягивать к себе взоры пирующих, отрывая их от еды и питья, кем бы они там ни были, чем просто служить никчемным садовым украшением. Да, я снова посрамлен и унижен, снова жестоко наказан, зато я сохранил-таки собственную волю».

И я бешено задергался на кресте, благословляя его прочность, радуясь, что мне его даже при всем желании не своротить. Удары снова сделались чаще и увесистее, а мои приглушенные затычкой вопли — громче и жалобнее.

Наконец порка снова замедлилась, удары сделались скорее дразнящими: ремень, словно наигрывая шутливую мелодию, пробегался по рубцам и отметинам, уже оставленным на моей плоти. Такая «пьеска» мне была уже знакома!

Но во мне она смешалась с совсем иной мелодией — с музыкой могущества и власти, которая сейчас, как никогда, владела моим сознанием. Мысленно я отстранился от происходящего, каким бы острым оно ни было, и перенесся в иные, куда более яркие мгновения. Воспоминание о губах Лексиуса («Что ж это я ни разу не назвал его Лексиусом и не заставил его величать меня господином? В следующий раз непременно наверстаю упущенное!»), воспоминание о тугом узком анусе, в который я пробивался, овладевая прекрасным туземцем, — я смаковал все эти моменты моего торжества, пока ремень лениво приводил в чувства мою кипящую жаром плоть под развеселый гул пирушки.

Не знаю, много ли времени прошло, я понял только, как тогда на корабле, что что-то определенно переменилось. Мужчины как будто вставали с мест, бродили вокруг по саду. Неуемный ремень начал меня уже пугать: казалось, даже когда меня отправят отдыхать с миром, он и тогда продолжит со всем усердием оглаживать. У меня так все болело, что я застонал бы даже, задень меня ноготком. Я чувствовал, как гуляет под рубцами разгоряченная кровь, как подплясывает мой молодец в своих крепких кожаных путах. Голоса в саду с каждой минутой становились все громче, все пьянее и развязнее.

Кто-то прошел мимо меня, обмахнув мне спину и голову халатом. Затем мне внезапно подняли голову, стянули с глаз повязку. Одновременно я почувствовал, как высвобождают из ремней мои запястья, щиколотки, грудь. Я весь напрягся, боясь, что меня, не удержав, уронят на землю.

Однако прислужники довольно шустро меня перевернули, поставив ногами на траву — прямо пред очи какого-то эмира, правителя пустынь. Естественно, я не удержался — хотя бы просто из здравого рассудка или самообладания, — чтобы на него не посмотреть. На нем была белая арабская куфия, свободно падающая на плечи, темно-винного цвета халат; на обожженном солнцем, смеющемся лице поблескивали весело рассматривающие меня глаза. Мой оторопелый взгляд, казалось, только позабавил его. Но тут же к нему подтянулись другие такие же вельможи. Меня грубо крутанули, и чья-то крепкая рука сцапала меня за воспаленную от порки ягодицу. Мужчины рассмеялись и, похлопав ладонью по члену, задрали мне подбородок, обстоятельно рассматривая лицо.

Вокруг меня снимали с крестов остальных невольников. Дмитрий, все так же с завязанными глазами, уже стоял на траве на четвереньках, вовсю насилуемый молодым эмиром. Тристан на коленях перед другим господином энергично втягивал в рот его крепкий жезл.

Но куда более любопытным для меня был вид Лексиуса, который, отступив под сень смоковницы, внимательно наблюдал за происходящим. На какую-то долю секунды наши глаза встретились… и меня снова грубо крутанули.

Я слабо улыбнулся, что с моей стороны, пожалуй, было глупостью. Мой пунцовый зад привел вельмож в сущий восторг, и теперь каждому хотелось ухватить меня за ягодицу, ощутить ладонью пылающую кожу, посмотреть, как я вздрагиваю и морщусь от боли. Я даже удивился, что при таком незаурядном интересе к результату отчего-то не порют и других рабов. Впрочем, не успел я об этом подумать, со всех сторон стали раздаваться характерные резкие шлепки.

Эмир с обожженным лицом толкнул меня на колени и обеими ладонями принялся тискать выпоротый зад, другой же вельможа тем временем потянул меня за руки, заставив обхватить его за бедра. Он развел полы халата, и из-под них с готовностью устремился к моему рту нетерпеливый член. Я принял его, думая о Лексиусе, о том, как я ласкал его. Сзади же мне в ягодицы ткнулся могучий стержень эмира и, быстро найдя анус, уверенно вошел.

Пронзенный таким образом с обеих сторон, я больше всего возбуждался от мысли, что сам Лексиус все это видит. Я энергично заработал губами на оказавшемся у меня во рту дивном мускуле, стараясь попасть в единый ритм с тем, что сновал во мне сзади. Пенис все глубже и глубже проникал в мой рот, едва не доходя до глотки, а эмир сзади при каждом своем толчке с силой ударялся мне в ноющий от порки тыл, пока наконец не извергся в меня. Я крепче сцепил руки на бедрах мужчины передо мной и стал сосать еще упорнее, стискивая его в объятиях, пока не почувствовал, как ягодицы мне снова раздвинули, помяли, потыкали пальцами и уже другой член, гораздо мощнее прежнего, водвинулся в мою плоть.

Наконец я ощутил во рту теплую солоноватую влагу, и пенис, напоследок обласканный языком, медленно выбрался из моих плотно сжатых мокрых губ, как будто наслаждаясь этим скольжением не меньше моего. Почти сразу его место занял другой, сзади же парень продолжал буквально вдалбливаться в меня чреслами.

Я вроде сменил еще по одному партнеру — и сзади, и спереди, — прежде чем меня снова подняли на ноги и тут же толкнули назад. Двое эмиров поймали меня за плечи и запрокинули голову, так что я ничего уже не видел, кроме их халатов. Еще один широко развел мне ноги и тотчас же вогнал в меня свой жезл. Все мое тело стало сотрясаться от его яростных толчков — мой же приятель все так же бесцельно торчал, покачиваясь, в воздухе. Внезапно целая охапка холодящего тряпья свесилась мне на грудь: меня оседлал очередной вельможа. Мне подняли голову, подхватив ладонями затылок, чтобы я впустил к себе его бойкого петуха. Я попытался было высвободить руки, чтобы схватить туземца за бедра, но те, кто меня держал, не дали этого сделать.

Я все еще жадно, словно изголодавшись, втягивал его член, сам уже мучительно желая утоления, когда отжаривавший меня сзади эмир удовлетворенно отодвинулся. Почти сразу ремень снова стал прохаживаться по моему приподнятому седалищу — туземец, не выпуская мои разведенные ноги, задрал их еще выше. Меня стали яростно пороть, недавние отметины зажгло с новой силой. Я же, стеная и ворочаясь под глумливые смешки, продолжал энергично сосать. Когда боль стала совсем нестерпимой, я мучительно закричал. Руки, державшие меня за ноги, сжались крепче. Я еще плотнее захватил пенис, лихорадочно его затягивая, пока вельможа наконец не кончил, и я медленно, уже немного расслабившись, проглотил наполнившую рот влагу.

Потом меня вновь перевернули лицом вниз, и перед глазами оказалась трава и сандалии тех, что держали меня на весу. Зад мой едва уже не дымился от ремня. И когда новый член водвинулся мне в рот, а другой впихнулся в анус, меня принялись охаживать сбоку. Ремень сперва любовно огибал до красноты обработанные округлости, потом опускался на спину и далее шел ниже, доставая до живота и груди. Когда кожаный мучитель снова добрался до моего молодца, я совершенно впал в неистовство. Я стал бешено вскидывать ягодицы навстречу пронзавшему меня сзади стержню и еще глубже и яростнее втягивать в рот член.

Я ни о чем не мог больше думать. Мне больше не грезились моменты наслаждения с Лексиусом. Во мне бурлила гремучая смесь возбуждения и боли, и я отчаянно надеялся, что эти господа-властители в какой-то момент захотят-таки посмотреть, на что способен мой крепыш.

Хотя что им была в том за нужда?

Когда все вельможи наконец пресытились, мне позволили опуститься на четвереньки и велели застыть неподвижно в самом центре ближайшего ковра. Я почувствовал себя зверушкой, с которой позабавлялись да и бросили за ненадобностью. Эмиры уселись вокруг ковра, где я стоял, на подушки, по-турецки скрестив ноги, опять стали поднимать кубки — снова ели, пили, о чем-то переговаривались.

Я стоял на коленях, низко опустив голову, как и было мне приказано. Мне очень хотелось отыскать глазами Лексиуса, вновь увидеть среди деревьев его тонкий силуэт, убедиться, что он следит за мною. Но все, что я мог увидеть, — это темные неясные тени вокруг, среди которых вспыхивали драгоценным убранством богатые одежды, поблескивали пьяным задором чьи-то глаза. То громче, то тише перекатывалась кругом меня иноземная речь.

Я тяжело дышал, мой неудовлетворенный приятель, помимо моей воли, самым унизительным образом ищуще тыкался в воздух. Но кому было до него дело в этом саду?

Впрочем, время от времени кто-то из мужчин дотягивался до меня, похлопывал ладонью по пенису или же щипал за соски. Милость и наказание одновременно! Компания прыскала смехом, выдавала какие-то комментарии. Мое состояние было невыносимо подавленным и беззащитным. Я весь напрягся, не в силах прикрыться от их назойливого внимания. Когда же мне стали пощипывать отметины от недавней порки, я тихо замычал от боли, стараясь все же не размыкать рот.

В саду в целом сделалось заметно тише, хотя то и дело откуда-то доносились звуки неистовой порки и хриплые торжествующие крики наслаждения.

Наконец возле меня нарисовались двое прислужников с еще одним рабом. Меня ухватили за волосы, утянули из круга и водворили на мое место новичка. Мне же щелкнули пальцами, велев идти следом.

В ВЫСОЧАЙШЕМ ПРИСУТСТВИИ

(Рассказ Лорана)

Я заспешил за прислужниками, скользя коленками по траве и чрезвычайно радуясь, что хоть на время избавился от неуемного внимания трапезничающих гостей. И все же что-то настораживающее было в том, как эти грумы многозначительно переговаривались между собой на ухо и невзначай подбадривали меня, похлопывая легонько по затылку или взъерошивая мне волосы.

В саду еще много оставалось и пирующих, и пыхтящих от напряжения невольников, так же, как я недавно, выставленных гостям на обозрение. Некоторые висели на крестах: одни так и не снятые, другие — уже привязанные обратно. Многие из них бешено ерзали, словно пытаясь вырваться из пут.

Лексиуса я нигде не видел.

Однако вскоре мы ступили из сада в ярко освещенное помещение. Там многочисленные грумы спешно прибирали сотни невольников. На расставленных по комнате столах лежали наручники, ремни, шкатулки с драгоценными украшениями и разные другие безделушки.

Меня заставили подняться на ноги и специально для меня подобрали массивный бронзовый фаллос. Я стоял, смиренно наблюдая, как его смазывают маслом, и невольно изумляясь вырезанному на нем тонкому рисунку: поразительно, но эта штуковина производила впечатление настоящего мужского органа с обрезанной крайней плотью, похоже воспроизводя даже поверхность кожи. Кроме того, на фаллосе, на широком и круглом его основании, имелся ровно изогнутый в виде кольца металлический крюк.

Трудясь над ним, прислужники даже не поднимали глаз, видимо, ожидая от невольников и без призору полнейшего послушания. Наконец они хорошенько впихнули в меня фаллос, затем нацепили на предплечья широкие кожаные наручники и завели руки за спину, вынудив резко выпятить грудь, после чего крепко привязали их к крюку в основании фаллоса.

Руки у меня достаточно длинные, даже для человека моего роста, и, привяжи они меня за запястья, мне было бы вполне удобно. Однако наручники крепились гораздо выше запястий, из-за чего, когда меня закончили снаряжать, плечи оказались чересчур развернуты, а голова задиралась кверху.

Кроме меня, в комнате были и другие блестящие от пота, мускулистые рабы, заключенные в наручники в такой же точно позе. К слову сказать, собрали здесь исключительно крупных, могуче сложенных мужчин — все как на подбор, ни одного пониже или похлипче. И каждый — с впечатляющим солидным пенисом, разумеется. Отдельных невольников только что от души выпороли, так что седалища у них буквально полыхали.

Я попытался как-то приноровиться к своей новой позе, смириться с тем, как при этом выгибало грудь колесом, однако удавалось с трудом. Металлический фаллос казался невероятно тяжелым, жестким — в общем, сущим наказанием, — ничего общего с деревянным или обтянутым кожей.

Однако и этого им показалось мало. На шее у меня застегнули громоздкий негнущийся ошейник, с которого свисали несколько длинных и тонких ремешков. Ошейник был достаточно просторным, но очень крепким и жестким, упираясь мне в плечи, он высоко вздергивал подбородок. Сразу же один из ремешков, что свешивался назад, щекоча кожу, был надежно прицеплен к крюку на фаллосе. Еще два ремешка, идущие от единственной петли спереди ошейника, были пропущены по груди, огибая с двух сторон гениталии, и тоже пристегивались к фаллосу.

Все это было проделано грумами быстро, с привычной сноровкой, в несколько движений, после чего, похлопав по ягодицам, мне велели чуть покрутиться, дабы оглядеть, все ли в порядке. Вся эта процедура показалась мне несравнимо более обидной, нежели просто висеть безвольно на кресте; И скользящие по моему телу взоры — беспристрастные, но вовсе не безразличные — еще больше нагнетали во мне нехорошее предчувствие.

Меня снова легонько похлопали по заду, и, хотя от одного только касания к рубцам на глаза наворачивались слезы, я счел это за одобрение. Слуга умиротворяюще мне улыбнулся и таким же мимолетным движением огладил напряженный конец.

Массивный фаллос, казалось, с каждым моим вдохом тяжело ворочался внутри. И впрямь при каждом вдохе ремешки на груди напрягались, потягивая за кольцо на фаллосе и заставляя стержень шевелиться. Я припомнил, как в меня проникал настоящий мужской член — тот жар, страстность, тот особый звук, с которым он проскальзывал внутрь и выбирался наружу, — и после столь невыгодного сравнения его бронзовая копия, словно в наказание за это, сделалась еще тяжелее и жестче, как будто желала лишний раз напомнить о себе.

Снова невольно вспомнив о Лексиусе, я задался вопросом: где бы он мог сейчас быть? Неужто та нескончаемая порка в саду была единственным его возмездием мне? Я сжал мышцы ягодиц, сразу ощутив холодящее основание стержня, болезненное покалывание кожи вокруг него.

Грумы весьма поспешно умастили мне член, словно не хотели ни перевозбудить его, ни поощрить излишней лаской. Едва он заблестел от масла, они тут же занялись мошонкой, обрабатывая ее легко и осторожно. Затем тот из прислужников, что был посимпатичнее — и к тому же куда чаще мне улыбался, — немного навалился мне на бедра, побуждая согнуть ноги в полуприседе. И когда я это сделал, он одобрительно покивал и похлопал меня ладошкой.

Оглядевшись вокруг, я увидел, что и остальные невольники стоят похожим образом. И у всякого раба, что попадался мне на глаза, ярко рдел зад. У некоторых не меньше краснели еще и бедра.

И с обезоруживающей, просто уничтожающей ясностью до меня вдруг дошло, что вид у меня абсолютно такой же, как и у остальных рабов, и что эта моя поза служит лучшим доказательством моей натасканной податливости и раболепия. От этой мысли я на мгновение аж весь обмяк.

И тут в дверном проеме я заметил Лексиуса. Сцепив перед собой ладони, он внимательно глядел на меня серьезными, чуть прищуренными глазами. При виде управляющего во мне вдвое, если не втрое, возросло волнение и замешательство.

Лексиус подошел ко мне, и я полыхнул румянцем. Я все еще стоял в полуприседе, опустив веки, хотя и не мог опустить голову, и сам дивился, что раскорячился в такой нелепой позе. Наказание на кресте и то, пожалуй, проще! Я ведь не собирался им подыгрывать и потакать — теперь же весь к их услугам. И Лексиус это видит своими глазами.

Он быстро протянул ко мне руку. Я вздрогнул, решив, что он хочет меня ударить, но Лексиус лишь поправил мне волосы, высвободив из-за уха прядь. Потом прислужники что-то ему вручили, и, мельком скосив глаза, я заметил пару великолепных, украшенных драгоценными каменьями зажимов для сосков, соединенных тремя изящными цепочками.

В этом положении, с до боли сведенными назад плечами, сильно выпяченная вперед грудь казалась беззащитной, как никогда прежде. Мне в мгновение ока нацепили зажимы, и оттого, что я не мог их видеть на себе — слишком уж высоко подпирало мне подбородок ошейником, — меня охватил приступ паники. Я не мог дотянуться взглядом до этого чудовищно унизительного украшения, до этих трех цепочек, что, надо думать, мелко потряхивались между прищепками от любого движения тела, даже от дыхания, равно как вывешенный стяг улавливает собой малейшее дуновение ветра, даже когда его вроде бы невозможно почувствовать. В моем воображении вся эта дребедень — и зажимы, и цепочки между ними — еще и сияла праздничным блеском. А уж сдавили они мне соски на редкость мучительно!

И Лексиус стоял рядом со мной. Я снова сделался его личным невольником, его преданным рабом. Со сводящей с ума нежностью он тронул меня за руку и направил к дверям.

Мимоходом я взглянул на остальных, замерших так же враскорячку, невольников, выстроившихся рядком. Их лица, высоко задранные жесткими ошейниками, были исполнены весьма любопытным, учитывая обстоятельства, чувством гордости. Даже с катящимися по щекам слезами, с дрожащими от напряжения губами, они словно озарялись изнутри какой-то новой, особой значимостью. Тристан тоже находился среди них: с таким же крепким, как и у меня, молодцом, с такими же, наверно, как у меня, нарядными зажимами и цепочками на груди. Странно, но от неестественного, вывернутого положения, в котором оказалось связанное тело принца, от него веяло какой-то особой, несказанной мощью.

Лексиус между тем втолкнул меня в вереницу рабов сразу позади Тристана, любовно пригладил ему левой рукой волосы. Когда же он снова перенес свое внимание на меня, принявшись более тщательно расчесывать мне волосы тем же самым гребнем, которым, помнится, причесывался сам, я невольно припомнил его спальню, и жар наших сливающихся тел, и непостижимое, ошеломляющее возбуждение от моей роли господина. И я сквозь зубы еле слышно произнес:

— Не желаешь ли пристроиться с нами?

Его глаза были в каких-то нескольких дюймах от моих, однако взгляд их был устремлен выше, на мои волосы. Лексиус продолжал как ни в чем не бывало их расчесывать.

— Мне судьбой написано быть тем, кто я есть, — молвил он наконец тихо, почти не шевеля губами, отчего казалось: это его мысли странным образом вдруг обретают звук. — И я не в силах изменить свой удел, так же как ты не в силах изменить свой.

Он заглянул мне в глаза.

— Однако я уже свой изменил, — возразил я, едва заметно улыбнувшись.

— Не так чтобы уж изменил, скажу я. — Он ехидно растянул губы. — Вот увидишь: или ты ублажишь как следует и меня, и султана, или сохнуть тебе целый год где-нибудь на садовой ограде. Уж это я тебе обещаю!

— Ты не поступишь так со мной! — с уверенностью бросил я, однако его угроза во мне таки засела.

Не успел я что-либо еще сказать, Лексиус отступил в сторону. Колонна невольников тронулась вперед, и я последовал с остальными. Когда какой-нибудь раб забывал, что должен постоянно сгибать колени в полуприседе, ему тут же напоминали об этом плеткой. Мало того что это был самый что ни на есть жалкий способ передвижения — каждый шаг требовал от нас глубоко осознанного смирения.

Мы гуськом прошли к центральной садовой дорожке и так же по одному двинулись по ней. Трапезничавшие в саду мужчины поднимались с мест и тоже подтягивались к аллейке. Кто-то просто разглядывал нашу процессию, кто-то показывал на нас пальцем, кто-то энергично жестикулировал. Я поймал себя на мысли, что здесь, будучи выставленным в таком раскоряченном виде, я ощущал себя примерно так же, как утром, когда нас с корабля перед толпой туземцев несли ко Дворцу.

Многие невольники в саду были снова развешаны по крестам. Одних успели натереть золотистым маслом, других — серебряным. Мне стало любопытно: нас отбирали сюда в силу наших габаритов или же в зависимости от полученного наказания?

Хотя на самом деле что это меняло?

В уже описанном презренном виде мы медленно перемещались по садовой дорожке, в то время как вдоль нее плотно собиралась толпа зрителей. Наконец нас остановили и разделили на две шеренги, поставив по сторонам аллеи лицом друг к другу. Я очутился как раз напротив Тристана. Вокруг я видел и слышал взволнованную толчею гостей, однако на сей раз никто не только не издевался над нами, но даже и пальцем не коснулся. Затем по дорожке быстро прошмыгнули грумы, похлопав нас по бедрам и заставив тем самым опуститься еще ниже. Собравшиеся как будто остались довольны результатом.

Итак, прислужники заставляли приседать нас как можно ниже, только чтобы мы не теряли равновесия. Я старался как мог, но снова и снова получал плетью по ляжкам. Все это было даже хуже, чем просто быть выставленным на обозрение зевакам. И каждый раз, как я вздрагивал от удара, зажимы сильнее сдавливали мне соски.

Между тем дух ожидания чего-то, мне пока неясного, внезапно ощутимо накалился. Столпившиеся за спинами рабов вельможи нетерпеливо высовывались над их головами, прижимаясь сзади вплотную, так что касались одеждами обнаженных спин, и все как один смотрели на двери дворца слева от меня. Мы же, невольники, стояли скосив глаза на дорожку под ногами.

Внезапно ударили звучно в гонг, и все вельможи как один согнулись в поясе. Краем глаза я видел, как кто-то приближается к нам по дорожке. Я услышал приглушенные вздохи, тихие стоны, явно исходящие от рабов. Причем похожие звуки доносились теперь даже из отдаленных уголков сада. Да и невольники, стоявшие левее от меня, тоже начали постанывать и изворачиваться, словно в отчаянной мольбе.

Я чувствовал, что изобразить такого не сумею. Однако в памяти сразу всплыло, как Лексиус наставлял нас насчет того, что мы должны всячески выказывать свою страстную и чувственную натуру. Едва я вспомнил его слова, как тут же пожалел о том, что испытывал на самом деле: в паху зрело желание, пронизывающее все мое существо, и в то же время меня охватывало чувство безнадежности и смиренного унижения.

Я даже не сомневался, что приближается к нам не кто иной, как великий султан — тот самый властитель, кто учинил все эти порядки и забавы, кто научил нашу королеву держать при себе рабов для наслаждений, кто создал этот грандиозный замысел, в котором мы наглухо погрязли жалкими немощными жертвами как собственных похотливых желаний, так и неуемного вожделения других. И здесь, в саду, как нигде, в полной мере ощущался весь этот замысел, реализованный так впечатляюще и с толком.

И тут меня наполнило какой-то мрачной гордостью: я возгордился собственной красотой, своей редкой физической крепостью и несомненной покорностью. С искренней горячностью из меня исторгнулся протяжный стон, глаза наполнились слезами. В порыве страсти я невольно расправил грудь, шевельнул руками и тут же ощутил стягивающие мне предплечья жесткие наручники и тяжелый бронзовый фаллос, прочно сидящий во мне. Я вдруг возжелал, чтобы все мое унижение и моя покорность были замечены высочайшим господином — хотя бы на миг! К тому же я и вправду был сама смиренность, несмотря на мою маленькую победу над Лексиусом. Во всем прочем я ведь держался исключительно покорно! Я был охвачен на удивление отчаянным стремлением понравиться, а потому выразительно стонал и извивался, ничем себя не сдерживая.

Султан между тем медленно приближался. На самом краю моего зрения вдруг проявились две размытые фигуры, несущие высокие шесты, которые поддерживали бахромчатый, богато украшенный балдахин. Потом я увидел осененного этим балдахином, неторопливо идущего человека.

Это был молодой мужчина в длинном пурпурном одеянии, с короткими темными, ничем не покрытыми волосами. Он казался, пожалуй, на несколько лет моложе Лексиуса и обладал таким же изящным телосложением, такими же утонченными чертами лица. Несмотря на тяжесть халатов, султан держался очень прямо.

Шествуя по дорожке, он чинно оглядывал присутствующих справа налево. Невольники тихо, но все же в голос вскрикивали, стараясь не шевелить губами. Вот он остановился, протянул к рабу руку, пытливо ощупал его, хотя самого раба я видеть не мог, все затмевал зловеще пылающий багрянцем силуэт султана. Сам он сместился к следующему невольнику, и этого я смог уже разглядеть получше: черноволосый, безутешно рыдающий парень с непомерно крупным, налитым стержнем.

Правитель проследовал дальше, и на сей раз взгляд его скользнул вдоль нашей стороны дорожки. У меня перехватило в горле. А вдруг он нас попросту не заметит?!

Теперь я мог разглядеть, что одежда очень плотно сидит на его стройной фигуре, что его волосы — гораздо короче, чем у других вельмож, — окружают живое подвижное лицо этаким черным ореолом. Это, собственно, все, что я сумел увидеть. Никто, кстати, не удосужился меня предупредить, что поднимать глаза на светлейшего султана — непростительная провинность.

Оказавшись почти передо мной, он отвернулся к ряду рабов напротив, и я аж заплакал от досады. Но тут я заметил, что взгляд его устремлен на Тристана. Султан что-то произнес, хотя я не видел, к кому он обращается. Потом услышал, как Лексиус отвечает ему — управляющий двигался следом за правителем. Лексиус шагнул вперед, и они о чем-то заговорили. Затем управляющий прищелкнул пальцами, и Тристану все в той же отвратительной позе враскорячку велели выйти из цепочки рабов и следовать за Лексиусом.

«Что ж, хотя бы Тристана выбрали, — подумал я. — Уже хорошо». Так мне по крайней мере казалось, пока в голову не пришла другая мысль: что я-то остался не у дел. У меня по щекам скатились слезы досады.

Внезапно султан развернулся ко мне, быстро приблизился. Я почувствовал на волосах его ладонь. Одно его прикосновение разожгло тихо тлевший во мне огонь вожделения и жажду страсти.

И в этот убийственный момент странная мысль посетила вдруг меня. И ноющая боль в бедрах, и напряженная дрожь в мускулах, даже болезненное покалывание в исстеганных ягодицах — все принадлежало этому человеку, моему настоящему господину. И все это обретало наиполнейший смысл лишь в том случае, если доставляло удовольствие ему. Лексиус мог бы мне это и не объяснять: и толпа вельмож, все так же склонявшихся в поклоне, и ряд беспомощных, связанных рабов, и роскошный балдахин, и державшие его над правителем слуги, да и сами порядки, царившие в этом дворце, — все говорило об этом как нельзя более красноречиво. Моя нагота в этот момент виделась уже чем-то совершенно далеким от унижения, и жалкая раскоряченная поза сейчас казалась мне лучшей для демонстрации тела, и пробегающая по соскам и паху дрожь представлялась совершенно уместной и естественной.

Рука султана задержалась на мне. Тонкие пальцы обожгли легким прикосновением щеку, смахнули слезы, тронули губы. Из моей груди вырвался невольный стон, хотя я старался не размыкать рта. Его пальцы приостановились возле губ… Что, если я осмелюсь их поцеловать? Все, что я мог видеть, — это пурпурный халат правителя, да еще посверкивающие золотой отделкой красные туфли. Я поцеловал его руку, и султан ее не отдернул — его горячие, чуть согнутые пальцы остались у моих губ.

Его голос я услышал точно во сне. Тихий ответ Лексиуса словно вторил ему эхом. Меня тут же похлопали легонько плеткой, чья-то ладонь, прихватив за затылок, развернула меня. Я двинулся вперед, стараясь держаться вприсядку, и снова увидел залитый светом вечерний сад. Увидел медленно скользящий дальше по дорожке балдахин, увидел несущих шесты слуг, Лексиуса, едва не касающегося локтем правителя, и фигуру Тристана, следующего за ними с пугающе надутой важностью.

Меня пристроили рядом с Тристаном, и мы с принцем продолжили путь уже вместе как участники высочайшей процессии.

В МОНАРШЕЙ ОПОЧИВАЛЬНЕ

(Рассказ Лорана)

Казалось, в саду мы пробыли битый час, хотя на самом деле минуло не больше четверти. И когда мы снова наконец оказались у дверей дворца, я с удивлением обнаружил, что, кроме нас с Тристаном, никого больше не отобрали. Конечно же, в этом дворце мы были новичками, и, возможно, поэтому нас неминуемо должны были выделить из толпы. Трудно сказать. Я лишь вздохнул с облегчением, что это все-таки случилось.

И когда мы двигались по коридору вслед за правителем, по-прежнему осененным балдахином, в сопровождении многочисленных слуг, я испытал величайшее облегчение, гораздо более сильное, нежели страх того, что могут потребовать сейчас от нас.

Когда мы прибыли в огромную спальню с поистине величественным убранством, от все той же неудобной позы бедра у меня ныли и мышцы судорожно подрагивали.

И тут же великого господина, точно приветствием, встретили подавленные стоны украшавших опочивальню рабов. Несколько невольников стояли в стенных нишах по всей комнате, еще четверо были привязаны по углам ложа. Чуть поодаль, в купальне, несколько обнаженных тел окружали каменное основание высокого фонтана.

Нам с Тристаном велели остановиться в самом центре спальни. Лексиус прошел к дальней стене и замер там, опустив голову и сцепив руки за спиной.

Прислужники султана сняли с него тяжелый халат и туфли, и правитель сразу заметно расслабился, небрежным взмахом руки отослав юношей прочь. Потом повернулся и неспешно обошел нас, словно потихоньку приходил в себя, скинув бремя утомительной церемонии. Причем он не обращал ни малейшего внимания на томящихся по всей спальне рабов, чьи стоны мало-помалу затихали, становясь все менее назойливыми, словно повинуясь некоему здешнему этикету.

Ложе за спиной султана помещалось на небольшом возвышении и было задрапировано белыми и пурпурными тканями и застелено дорогим гобеленовым покрывалом. Невольники, стоявшие у кровати с высоко привязанными к угловым столбикам руками, одни были развернуты лицом наружу, другие глядели туда, где, очевидно, могли созерцать своего спящего господина. Скосив глаза, я смог подметить, что выглядели они в точности как невольники, украшавшие коридор, — вылитые статуи. А поскольку я не отваживался повернуть голову и получше рассмотреть ту или иную диковинку в спальне султана, я даже не мог сказать, женщины стояли там или мужчины.

Что касается купальни, то все, что мне было видно — это огромный, наполненный водой бассейн, скрывающийся за рядом тонких, покрытых разноцветной глазурью колонн, и стоящие в нем невольники. Взметавшаяся вода фонтана падала прямо им на плечи и животы. В кружке стояли и мужчины, и женщины — это я разобрал точно, — и на их мокрых телах живописно отражались освещавшие комнату огни.

В дальнем конце через распахнутые арочные окна в комнату вливался лунный свет, проникало дуновение теплого ветерка, слышались тихие звуки ночи.

Я ощущал жар по всему телу и был напряжен, как тетива. Постепенно ко мне пришло осознание того, насколько я все ж таки напуган происходящим. Я и прежде знал, что меня всегда вгоняли в страх подобные интимные убежища. Я предпочитал, чтобы действие разворачивалось в саду или на кресте — даже в ужасающей процессии по городу, где все на тебя глазеют, мне было куда комфортнее. Но мирный безмятежный покой роскошной спальни казался мне этаким затишьем перед бурей — предвестником самых грубых и разнузданных безобразий, самого что ни на есть полного подавления души.

А что, если я неверно пойму распоряжения господина, не уловлю его вроде бы очевидных желаний? Волны возбуждения окатывали все мое существо, еще больше распаляя меня и в то же время приводя в замешательство.

Султан между тем что-то говорил Лексиусу, и звучание его речи казалось мне знакомым и радующим слух. Управляющий отвечал ему с подчеркнутым уважением, хотя и с не меньшей приятностью в голосе. Он указал рукой на нас — правда, на кого из нас двоих, я не понял, — как будто объясняя что-то правителю.

Тот заметно повеселел и, снова подступив к нам ближе, простер руки и одновременно коснулся ладонями наших голов. Он любовно потрепал мне волосы, словно порадовавшему его милому питомцу. В паху и бедрах у меня заныло сильнее, сердце, казалось, вот-вот разорвется. Однако внешне я держался как мог, вдыхая исходящий от его халата запах благовоний и зная совершенно точно, что Лексиус мною доволен, и что он здесь, и что все идет именно так, как он хотел. Все наши прочие забавы сейчас виделись до смешного незначительными. Он был прав насчет моей доли, да и насчет предопределения вообще. И мне очень повезло, что свою судьбу я ненароком не порушил.

Лексиус обошел меня сзади и, повинуясь султану, схватил за ошейник и поднял меня в вертикальное положение. Моим ногам наконец-то стало легче, хотя Тристан остался в прежней позе, отчего я внезапно ощутил себя чересчур заметным и уязвимым.

Меня крутанули вокруг оси, и султан, что-то говоря Лексиусу, рассмеялся. Потом чья-то рука коснулась моего иссеченного зада, потеребила кольцо, приделанное к основанию фаллоса. И меня переполнило чувство стыда, самого меня немало удивившее. Лексиус стегнул меня спереди по коленям и попытался наклонить мне голову вниз. Я что есть силы распрямил ноги и насколько мог опустил голову и даже сгорбил плечи — привязанные сзади к фаллосу руки не позволяли мне склониться ниже. Я ведь был, можно сказать, выгнут грудью вперед.

Правитель ощупал пальцами следы плетей, и меня охватили еще большее волнение и стыд. Но ведь все эти следы наказания отнюдь не говорили о моем непослушании, о дерзкой выходке — иных рабов от души пороли просто удовольствия ради. И ему, судя по всему, это очень даже нравилось. Отчего же он так внимательно ощупывает мои рубцы, что-то при этом приговаривая?

Как бы то ни было, я почувствовал себя жалким и ничтожным, на глаза вновь навернулись слезы, внутри родился горестный всхлип. Я напрягся грудью, ремешки на мне туго натянулись, и мои связанные сзади руки сами собой дернули за фаллос. От этого я всхлипнул еще более тяжко, но все же пока не подавая звука, держа себя в руках. Правитель же раздвинул мне пальцами ягодицы, словно желая взглянуть непосредственно на мой анус, потеребил и пригладил там волоски.

Он по-прежнему что-то быстро — и явно довольным голосом — говорил Лексиусу. Мне было ясно, что по крайней мере во дворце невольник быстро научится понимать, что от него хотят. Но пока что незнакомый язык туземцев заставлял нас чувствовать себя изгоями и чужаками.

Возможно, предметом их беседы сейчас был я, а может, они обсуждали что-то совершенно иное. Но так или иначе, поговорив с правителем, Лексиус болезненно хлестнул меня плеткой по подбородку, и я напрягся всем телом. Тогда он развернул меня за крюк в торце фаллоса, так что я оказался лицом к купальне. По правую руку я обнаружил султана, хотя и не осмеливался поднять на него взгляд.

Лексиус несколько раз быстро стегнул меня по икрам, и я двинулся вперед, очень надеясь, что понял все правильно. Затем он указал мне плеткой на дальний ряд колонн, и я торопливо зашагал в ту сторону, снова ощутив в себе это странное сочетание гордости и глубочайшего унижения, неизбежного из-за наручников и ремней, да еще и привязанных к фаллосу.

Когда я дошел до колонн, то услышал щелчок пальцами, развернулся с горящим от волнения лицом и двинулся обратно, видя впереди две яркие расплывчатые фигуры туземцев, внимательно наблюдающих за мной.

Я приблизился к ним довольно быстро и, как мог, грациозно, и вся эта недолгая процедура произвела на меня вполне предсказуемый эффект: я ощущал себя в гораздо большей степени рабом, чем каких-то несколько мгновений назад или стоя на той же садовой дорожке.

Лексиус снова стегнул меня и жестом велел развернуться и продефилировать перед ними еще раз. Теперь, проделывая это, я старался плакать горько и беззвучно, надеясь, что господам такое придется по вкусу. Когда я в очередной раз пересек комнату, мне вдруг пришло на ум, что будет ужасно, если эти мои слезы будут расценены как дерзость, как недостаточно полное смирение. И эта мысль настолько испугала меня, что уже на подходе к султану с управляющим я заплакал еще горше. Я глядел вперед, не видя ничего, кроме причудливого орнамента на дальней стене с завитками, листьями, с затейливой игрой узоров и цвета.

Султан поднял руку к моему лицу и вновь, как тогда, на садовой дорожке, тронул кончиками пальцев дорожки слез. Под высоким ошейником у меня от непрестанных всхлипываний судорожно вздрагивал кадык. Правитель провел ладонью по моей обнаженной груди, коснулся одного за другим горящих под зажимами сосков, скользнул ниже, к животу. Его прикосновения были невыносимо приятны, вызывая попросту сводящий с ума всплеск наслаждения. Я понял, что, доберись он до моего крепыша, я больше не смогу держать себя в руках. И от этой мысли беспомощно застонал.

Однако в этот момент Лексиус быстрым движением пихнул меня плеткой в бок. Это, вероятно, был знак снова опуститься в полуприседе. На сей раз заставили подняться и сгорбиться Тристана.

С немалым изумлением я вдруг сообразил, что в состоянии беспрепятственно, незаметно для султана, в упор его разглядывать: я ведь не мог из-за широкого ошейника опустить голову. Он стоял прямо возле меня, по левую руку, всецело поглощенный созерцанием Тристана, так что я решил — точнее, не мог не поддаться искушению — хорошенько рассмотреть его светлейшество.

У него оказалось достаточно молодое лицо — что, впрочем, я и ожидал увидеть — и, в отличие от Лексиуса, без малейшего налета грозности или загадочности. Власть его не проявлялась в наружности какой-то надменностью или гордыней — это обычно свойственно людям низшего ранга. Напротив, в его чертах проступало нечто совершенно исключительное, какое-то внутреннее сияние. Лучезарно улыбаясь, он помял пальцами склонившемуся Тристану ягодицы, потеребил в нем бронзовый фаллос, ощутимо подергав за крюк в основании.

Затем Тристану велели подняться, и на восторженном лице султана отразилось восхищение его красотой. В целом он производил впечатление человека приятного, красивого, с живым умом и умеющего как следует наслаждаться своими рабами. У него были великолепные, относительно короткие и густые волосы — роскошнее, чем у кого-либо из обитателей дворца, — убегающие крупными красивыми волнами от висков назад. Темно-карие глаза, при всей их живости, были немного задумчивы.

При иных обстоятельствах, где-нибудь в менее беспокойном месте, такой человек сразу бы мне понравился. Однако здесь и сейчас эта его жизнерадостность, его бросающееся в глаза добродушие заставляли меня чувствовать себя гораздо более слабым и безвольным. Я не понимал, как это происходило, однако, несомненно, это было как-то связано с выражением его лица: он искренне нами наслаждался, и здесь это казалось чем-то совершенно простым и естественным.

В замке королевы всему, происходившему там, придавалась нарочитая значимость. Мы были как-никак особами королевских кровей! И предполагалось, что наша служба способствует нашему совершенствованию. Здесь же мы были безымянными ничтожествами — никем и ничем.

Когда Тристану приказали прошагать до колонн, лицо султана просияло. Казалось, принцу удалось проделать это несравнимо лучше, нежели мне. В его стати было больше достоинства, внутренней силы. Плечи его были чересчур сильно отведены назад, вероятно, потому что руки у Тристана были немного короче моих и к тому же оказались крепче притянуты к фаллосу.

Я не мог отвести от него взгляда: уж больно хорошо держался этот парень! И желание во мне то восторженно вспыхивало с новой силой, то вновь опадало, повинуясь какому-то томительному ритму.

Довольно скоро Тристану велели раскорячиться вприсядку рядом со мной. Нам приказали повернуться лицом к колоннам и купальне, скомандовали обоим опуститься на колени.

Потом Лексиус показал нам позолоченный шарик, и у меня сжалось сердце: я узнал эту забаву. Но как же мы сумеем принести его обратно без помощи рук? Я даже содрогнулся, представив, насколько это будет неуклюже. Эта игра была как раз тем похотливым развлечением, которое я с ужасом предвкушал, едва только вошел в эту спальню. Еще хуже, что нас при этом будут оценивающе разглядывать: насколько мы способны развлечь великого султана?

Мгновение — и Лексиус катнул шарик по полу. Мы с Тристаном тут же на коленках поспешили наперегонки за ним. Принц вырвался вперед и наклонился подцепить шарик зубами. Ему даже удалось это сделать, не потеряв равновесия. И до меня неожиданно дошло, что я на сей раз проиграл. Тристан вышел победителем! Мне ничего не оставалось, как враскорячку вернуться к нашим игривым господам — к тому моменту Лексиус уже забрал шарик у Тристана изо рта и одобрительно погладил принца по голове. На меня же он сверкнул глазами и, едва я приблизился к нему на коленях, стегнул меня плеткой по голому животу. Я только услышал, как султан добродушно рассмеялся, поскольку стоял, опустив глаза, и ничего не видел, кроме блестевшего передо мной мраморного пола. Лексиус между тем хлестал меня по груди, по бедрам. Я сморщился от боли, из глаз снова покатились слезы. Потом он с силой крутанул нас обоих, поставив в начальную позицию для нового забега, и снова запустил позолоченный шарик. На этот раз я припустил за игрушкой во всю прыть.

Шарик остановился недалеко впереди, и мы с Тристаном устремились к нему, яростно отпихивая друг друга. Мне удалось завладеть игрушкой, однако Тристан все равно меня обошел, коварно вырвав ее у меня из зубов и тут же заторопившись к господину.

Во мне клокотала немая ярость. Нам обоим велено было ублажать султана — а теперь мы буквально сражались за это друг с другом. Причем было совершенно ясно, что один здесь станет победителем, а другой останется в проигравших. И это казалось мне чертовски нечестным!

Но все, что мне оставалось, — это вернуться ни с чем к своим повелителям и вновь отведать этой убогой, ненавистной мне плетки, которая словно нарочно выискивала на моей спине места поболезненнее. Я же понуро стоял на коленях, плача от беспомощности и обиды.

На третий раз я все же завладел шариком и даже сумел свалить с ног Тристана, когда тот попытался его отнять. На четвертый он оказался у принца, и меня вновь охватила злость. К пятому забегу мы оба уже изрядно выдохлись, напрочь забыв о какой-либо грациозности. Я слышал, как жизнерадостно смеялся, любуясь на нас, султан, когда Тристан бессовестно увел у меня шарик и я заковылял за ним вдогонку. Теперь я уже страшно боялся маленькой плетки, которая едва не врезалась в прежние рубцы, и я плакал от жалости к себе и от бессилия, когда она, со свистом рассекая воздух, накладывала на меня длинные, протяжные удары, а Тристан тем временем стоял перед господином на коленях, нежась в похвале.

Однако султан неожиданно сразил меня тем, что придвинулся ко мне и взял мое лицо в ладони. Плетка вмиг остановилась. И в этот момент чудесного затишья шелковистые пальцы правителя вновь ласково утерли мне слезы, как будто они приятны были ему на ощупь. И мое сердце опять, как недавно в саду, открылось радостным, пылким порывом — ощущением принадлежности этому человеку. Я чувствовал, что всей душой пытаюсь доставить ему удовольствие — просто я не такой быстрый, не такой проворный, как Тристан. Пальцы султана задержались на моих щеках, и, когда он что-то быстро заговорил, обращаясь к Лексиусу, у меня возникло ощущение, будто его голос так же нежно ласкает меня, как и его пальцы, обретая надо мной полнейшую власть, обладая мною и терзая невыносимой мукой.

Искоса я расплывчато видел, как управляющий, потыкав в Тристана плеткой, велел ему повернуться и на коленях ползти к кровати. Мне приказано было следовать за ним, только со мной рядом шел султан, все так же поигрывая пальцами с моими волосами, выправляя застрявшие под ошейником пряди.

Я тихо страдал от разгорающегося томления плоти, и все прочие чувства, включая зрение и слух, постепенно тонули в захлестывающей меня волне желания. Я увидел наконец вблизи невольников, привязанных по углам ложа. Все они были прекрасны лицом и телом: мужчины оказались развернуты лицом наружу, женщины же были обращены к изголовью правителя, чтобы хранить его сон. Все они дружно затрепыхались в своих путах, как будто возвещая появление господина. И тут мое зрение словно еще больше притупилось, ибо ложе султана показалось мне вовсе не кроватью, а неким алтарем. Богато расшитое покрывало на нем вспыхивало витиеватыми узорами.

Мы с Тристаном замерли на коленях на возвышении в изножье постели. Лексиус с правителем задержались позади нас. Послышался тихий звук развязываемой материи, металлическое бряцанье расстегиваемой пряжки, протяжный шелест спадающих одежд.

Затем у меня в поле зрения показалась обнаженная фигура султана. Он взошел на возвышение. Его нагое тело было изумительно гладким и чистым, без единой посторонней отметины. Правитель уселся сбоку на краешек постели к нам лицом.

Я старался не смотреть на него, но все же не мог не видеть, что он улыбается. Член у султана был изрядно возбужден, и мне, явившемуся сюда из мира презренных нагих людишек, это зрелище показалось редкостной удачей.

Тристана вновь постукали кончиком плетки, велев ему встать с колен, подняться на возвышение и вытянуться на постели. Правитель повернулся, следя за ним взглядом, и во мне полыхнула зависть, смешанная со страхом. Но в следующее мгновение меня тоже подтолкнули вперед плеткой. Я поспешно поднялся с колен, сделал шаг — и посмотрел на постель, где лежал все так же связанный Тристан, похожий на великолепный дар богам в кровавом жертвоприношении. Мое сердце тяжело забухало, гулко отдаваясь в ушах. Я глянул на его напряженный пенис, и мой взгляд невольно сместился вправо, к обнаженному колену султана и его впечатляющему достоинству, вздымающемуся из тени черных волос.

Плетка требовательно тронула мое плечо. Потом, коснувшись подбородка, указала на постель, точнее, на место перед гениталиями Тристана. Я двинулся туда медленно и неуверенно, хотя уж с направлением я ошибиться никак не мог. Мне пришлось лечь рядом с принцем — лицом к его члену и соответственно пристроив собственного приятеля к его лицу. Сердце у меня заколотилось еще сильнее.

Гобеленовое покрывало подо мной оказалось шершавым: насыщенная узорами ткань странным образом ощущалась под кожей как песок. Улегшись, я еще мучительнее почувствовал на себе наручники — мне пришлось, точно безрукому существу, отчаянно ерзать, чтобы принять нужное положение. Да и лежать на боку там было крайне неудобно — теперь я сам ощущал себя связанной жертвой на алтаре.

Между тем стержень Тристана оказался прямо у моего рта. И я точно знал, что и его губы совсем рядом с моим органом. Приноравливаясь, я снова поерзал в наручниках по грубому покрывалу, почувствовал, как мой крепыш коснулся Тристана, — и тут же чья-то рука властно подтолкнула мой затылок вперед. Я принял в рот влажно блестящий пенис принца и мгновенно ощутил, как его губы тоже сомкнулись на моем.

Блаженство поглотило меня без остатка. Я самозабвенно скользил плотно сжатыми губами по члену, водя по нему языком, наслаждаясь его вкусом, и в то же время ощущал, как Тристан, энергично втягивая и высвобождая мой собственный орган, вместе со мной растворяется в этом божественном искуплении всех мук наших минувших часов и дней.

То напряженно вытягиваясь, то отчаянно извиваясь в своих наручниках, я понимал, что, лаская Тристана, я с каждым движением головы все больше похожу на несчастное создание, в безнадежном отчаянии дергающееся на жертвеннике султанского ложа. Впрочем, мне это было все равно. Единственное, что сейчас для меня существовало, — это упоенно втягивать член принца и чувствовать на себе восхитительно упругий, настойчивый рот Тристана, словно высасывающий из меня душу. И когда наконец я извергся, неистово забившись в его плоть, то с наслаждением почувствовал, как и его сперма наполняет мой рот, словно извечно ее жаждал. Казалось, каждый из нас своей мощью заставляет изгибаться тело другого, исторгая приглушенные хриплые стоны.

А потом я почувствовал разделившие нас руки повелителей. Мне велели лечь на спину, все так же со связанными за спиной руками, отчего грудь у меня сильно выгнулась вверх, а голова оказалась откинута назад. Я полуприкрыл глаза. Разумеется, я не мог видеть зажимы на груди, однако очень даже ощущал их, чувствуя цепочки, свесившиеся между сосками, которые казались мне сейчас острыми горными пиками.

Потом я сообразил, что сверху мне улыбается султан, что его темно-карие глаза, его мягкие губы придвигаются ко мне все ближе. Мне казалось это сошествием бога, который лишь по воле случая принял облик обычного человека.

Вот он опустился надо мной на четвереньки. Его губы коснулись моих… Или, если быть точнее, они приникли к влаге на моих губах. Затем султан разомкнул мне рот, глубоко проникнув в него языком и слизнув сперму Тристана, которая еще там оставалась. И, поняв, чего он добивается, я впустил его в свой рот, страстно целуя его и отдаваясь его поцелуям, желая ощутить на себе всю тяжесть его тела, пусть даже это доставит боль моим защемленным соскам. Но он отказал мне в этом, продолжая нависать надо мной.

Я заметил, что Тристана подняли с ложа, что Лексиус зачем-то топтался рядом. Но я не мог думать ни о чем, кроме этих вожделенных поцелуев, и желание, неизбежно отступившее после высшей точки наслаждения, накатывало вновь мучительно и скоро.

И все же это не совсем были поцелуи: язык султана властно раздвигал мне рот все шире и жадно слизывал из него сперму, словно очищая от нее мой рот, и от каждого его прикосновения я накалялся все большим возбуждением.

Постепенно сквозь марево вновь разгоревшейся во мне страсти я различил, что Тристан стоит позади султана, как бы нависая над ним. И тут же правитель тяжело опустился на меня. На ощупь его тело было, как у Лексиуса — мягким и шелковистым, достаточно сильным, хотя и худощавым. Пробежав по моей груди, его пальцы избавили мои соски от проклятых зажимов, и те соскользнули вбок вместе со своими цепочками. И султан прижался грудью к моей болезненно ноющей коже, и по моему телу пробежал нестерпимый трепет томления.

Оказавшийся над правителем Тристан устремил на меня свои лучезарные синие глаза. И когда султан под ним простонал, я понял, что принц вошел в него. Вмиг на меня навалилась тяжесть.

Правитель не переставал ощупывать мой рот языком, своими требовательными ласками заставляя шире раздвигать челюсти. Тристан могуче пробивался в него сзади, толкая его на меня, и мой приятель возделся между бедрами султана, касаясь их нежной, безволосой тыльной кожи.

Когда Тристан извергся, я забился под султаном, резкими толчками ударяясь в его тесно сжатые бедра, снова стремительно восходя к высотам наслаждения — и его бедра крепко стиснулись на моей плоти. Я тоже кончил, хрипло стеная, в то время как язык султана все так же неустанно скользил по моему рту, то пробегая по зубам, то заглядывая мне под язык, то медленно обводя мои губы.

Ненадолго правитель застыл, приходя в себя, не вынимая руку из-под моей шеи. Я лежал под ним, связанный и беспомощный, чувствуя, как медленно стихает жар только что отбушевавшей страсти.

Наконец султан пошевелился. Потом поднялся, бодрый и словно обновленный, готовый к дальнейшим утехам, и сразу «оседлал» меня. Мы встретились взглядами. Его лицо казалось мальчишески задорным, отдельные пряди черных волос упали к глазам. Тристан сидел слева, глядя на нас. Султан повелительно подтолкнул меня, давая понять, чтобы я перевернулся лицом вниз, и я, корчась связанный, стал выполнять приказанное.

Он даже привстал, чтобы дать мне место для моих телодвижений, и я почувствовал помогающие мне руки Лексиуса. Перевернувшись на живот, я почувствовал, как с меня сняли наручники. Мои плечи наконец-то получили благословенный отдых, и я всем телом обмяк на покрывале. Тяжелый бронзовый фаллос из меня извлекли, и после него анус, казалось, горел во мне огненным кольцом. И тут же в меня водвинулась настоящая — такая человеческая! — жаркая тугая плоть, от которой я мгновенно воспылал новым желанием. Как же несказанно сладостно было ощущать в себе этот нормальный человеческий пенис после холодной бесстрастной бронзы! Я вытянул руки по бокам, блаженно закрыл глаза. Под тяжестью его тела мой налившийся орган крепко вжимался в шершавый гобелен покрывала, я же вздымал ягодицы навстречу султану, непроизвольно ловля ритм его колебаний.

Я был буквально оглушен происходящим. Оттого, что султан сейчас пользовал меня, что вот-вот готов был извергнуть в меня семя, у меня возникало чувство, будто я вкушал некую совершенно недозволенную сладость. И к тому же теперь я знал о султане одну любопытную, тайную для всех, подробность, хотя, по большому счету, это мало что меняло. Правителя, оказывается, возбуждала и манила сперма других мужчин! Вот почему пировавшим в саду вельможам было позволено на всю катушку отодрать нас, и вот почему после этого грумы даже не вымыли нас, прежде чем водвинуть каждому по фаллосу.

Эта догадка меня ошеломила. Выходит, нас опорожнили, вычистили, потом наполнили мужскими соками, и теперь, отведав их сперва из моего рта, султан неторопливо извлекает их из моего тыла, размеренными толчками пробиваясь к пику оргазма. Правитель определенно не спешил, и, пока он трудился, передо мной прелестными туманными картинками успел проплыть и вечерний сад, и торжественная процессия, и улыбающееся лицо повелителя — и все мельчайшие куски мозаики, составлявшей жизнь во дворце светлейшего султана.

Прежде чем он закончил со мной, Тристан завладел им снова. Я ощутил на себе удвоенную тяжесть тела и услышал, как султан тихо, умоляюще простонал.

ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО УЕДИНЕННЫХ НАСТАВЛЕНИЙ

(Рассказ Лорана)

Тристан с султаном, оба обнаженные, лежали обнявшись на постели и неспешно целовались, по очереди припадая ртом к губам другого.

Не нарушая тишины, Лексиус знаком велел мне отодвинуться от них. Я проследил взглядом, как он опустил вокруг ложа занавеси и пригасил масляные лампы. Потом меня на четвереньках выпроводили из султанской опочивальни. Я все недоумевал: почему же я так опасаюсь разочаровать Лексиуса тем, что меня не выбрали остаться с султаном вместо Тристана?

Мне это казалось совершенно невозможным. Нас с Тристаном обоих призвали удовлетворять правителя, потом стравили друг с другом. Разве могли нас оставить там двоих?

В сумеречном коридоре Лексиус щелкнул пальцами, велев мне побыстрее двигаться перед ним, и на всем пути к купальне он нещадно порол меня, не изрекая ни звука. На каждом повороте в лабиринте коридоров я надеялся, что управляющий наконец-то уймется, но этого так и не случилось. Так что к тому моменту, как меня передали в руки грумов, я весь дрожал от боли и беззвучных слез.

Прислужники окружили меня ласковой заботой и приятным обхождением, не считая разве что принятого здесь полного очищения. И когда меня всего умастили душистым маслом, когда ласковые растирания уняли боль в руках и бедрах, я ускользнул в глубокий сон от всех мыслей и мечтаний о будущем.

Проснувшись, я обнаружил себя на соломенной подстилке на полу. Комната освещалась несколькими лампами. Я сразу понял, что нахожусь в спальне Лексиуса. Перекатившись на живот, я положил голову на руки и огляделся. Управляющий стоял у окна, задумчиво глядя во мрак ночного сада. Он был в халате, однако я заметил, что одежда его свободно свисает, ничем не застегнутая, не подпоясанная, возможно даже распахнутая спереди. Мне показалось, Лексиус что-то тихо нашептывает, бормочет, погруженный в свои мысли, хотя я не смог разобрать ни слова. Может статься, он даже что-то напевал себе под нос.

Наконец он обернулся и вздрогнул от неожиданности, увидев, что я его разглядываю, уютно положив голову на согнутую в локте правую руку. Халат на нем и впрямь был распахнут, и под ним виднелось нагое тело.

Он подошел ближе, загородив спиной просачивающийся из окна бледный свет.

— Со мной никто еще не проделывал того, что сделал ты, — злобно произнес он.

Я хохотнул под нос. Подумать только: я нахожусь в его покоях, никак не связанный, а он стоит передо мной почти что голый и такое мне говорит!

— Надо ж, какая жалость! — усмехнулся я. — Так ты попроси — я могу и повторить.

Не дожидаясь его ответа, я поднялся на ноги.

— Только скажи мне сперва, султан остался нами доволен? Сам ты нами удовлетворен?

Он отодвинулся от меня на шаг. И тут я понял, что, просто подступая к нему, могу оттеснить Лексиуса к самой стене. Это было бы весьма забавно!

— Да, вы его ублажили! — быстро ответил он, от волнения прерывисто дыша.

Как все ж таки он был красив — какой-то особой, хрупкой красотой, — этот коварный и опасный человек! Лексиус напоминал мне клинок, с каким сражаются люди пустыни, легкий, изящный и в то же время смертоносный.

— А ты? Ты остался нами доволен? — Я сделал к нему еще шаг, и он снова чуть отступил назад.

— Ты задаешь мне глупые вопросы, — огрызнулся он. — В саду вдоль дорожки стояла сотня новых рабов. Он вполне мог пройти мимо вас и не заметить. Так уж вышло, что он выбрал именно вас.

— Ну а теперь я выбираю тебя, — хмыкнул я. — Разве ты не польщен?

Протянув к нему руку, я взял прядь его волос. Лексиус вздрогнул.

— Прошу тебя… — выдохнул он.

Он опустил глаза. «Совершенно неотразим!» — похвалил я про себя.

— «Прошу тебя» что? — спросил я и поцеловал легкую впадину его щеки, затем, по очереди, его глаза, заставив их закрыться под моими поцелуями.

Лексиус стоял неподвижно, точно связанный, в наручниках и неспособный даже шевельнуться.

— Прошу, будь ко мне ласков, — тихо ответил он. Потом открыл глаза и вдруг порывисто обхватил меня руками, словно не в силах больше владеть собой. Точно потерявшийся беспомощный ребенок, он крепко обнял меня, прижавшись всем телом. Я поцеловал его в шею, потом в губы. Запустил руки под его халат, проведя ладонями вдоль узкой спины, наслаждаясь гладкостью его кожи, его запахом, шелковистостью прижавшихся ко мне волос.

— Конечно же, я буду ласков… — процедил я ему в самое ухо. — Я бываю очень даже ласков… когда мне это по душе.

Неожиданно Лексиус вырвался от меня, упал на колени и мгновенно принял в рот мой член — с такой жадностью, словно страждал его всем своим существом. Я стоял не шевелясь, взявшись рукой за его плечо и чувствуя, как он энергично скользит губами по моей плоти, ласкает ее языком, слегка прикусывает зубами.

— Не торопись-ка, парень, — молвил я наконец. Как это было мучительно — отстраниться от его рта! Напоследок Лексиус успел поцеловать меня в головку.

Я же решительно сорвал с него халат и поднял туземца на ноги.

— Обхвати меня за шею и держись покрепче, — велел я ему.

Он быстро выполнил сказанное, и я приподнял Лексиуса за ляжки, заведя его ноги себе вокруг пояса. Мой крепыш уже настойчиво бился под его разведенными ягодицами, и я немедля протолкнулся в тесный анус туземца, прихватив ладонями его нежные щечки. Лексиус еще крепче вцепился в меня руками, склонил голову к моему плечу. Я стоял, расставив ноги, и что есть силы пронзал его своим разгоряченным стержнем. Лексиус всем телом содрогался под моими ударами, и я сильнее и яростнее вжимался пальцами в его мягкую податливую плоть, которую не далее как сегодня уже знатно выпорол.

— Когда я кончу, — шепнул я ему в ухо, болезненно стиснув ему пальцами ягодицы, — то позаимствую у тебя ремень и выпорю тебя снова. Я отделаю тебя так, что ты целый день будешь ощущать под своими роскошными халатами мои отметины. Ты будешь знать, что ты такой же раб, как те несчастные, которыми ты весь день помыкаешь. И будешь помнить, кто твой настоящий господин.

Ответом мне явился лишь глубокий протяжный поцелуй Лексиуса, когда я исторгнулся в него.

Конечно, я не слишком уж усердствовал с поркой: как-никак Лексиус был еще в этом деле новичком. Однако я заставил его ползать по всей комнате, омывать мне языком ступни, на четвереньках поправлять и перекладывать мне подушки на постели. Затем я уселся на кровати и заставил его встать передо мной на колени, сцепив руки за шеей, как приучали держаться рабов в замке королевы.

Оглядев оценивающе результат, я немного поиграл пальцами с его членом, пытаясь понять, нравится ли ему, когда его так томят и раздразнивают. Потом похлестал ему пенис ремешком — его достоинство уже приобрело такой темно-кровавый оттенок, что в свете ламп сияло зловеще багровым цветом.

На прекрасном лице Лексиуса отражалась сладостная мука, очи были исполнены страдания и приятия происходящего. Заглянув в его глаза, я почувствовал в себе непривычное вдохновение и силу — ощущение, полностью противоположное той всеохватывающей слабости, что накатывала на меня, когда я смотрел на султана.

— А теперь мы немножко потолкуем, — сказал я Лексиусу. — И для начала ты мне скажешь, где Тристан.

Мой вопрос, естественно, его испугал.

— Спит, — ответил он. — Султан отпустил его где-то с час назад.

— Я желаю, чтобы ты за ним послал. Хочу с ним поговорить. А еще хочу посмотреть, как он тебя отымеет.

— О нет, пожалуйста… — простонал Лексиус и кинулся целовать мне ступни.

Я сложил ремешок вдвое и стегнул управляющего по лицу.

— Хочешь, чтобы у тебя на лице тоже остались отметины, Лексиус? — сурово вопросил я. — Давай-ка руки за голову и веди себя смирно, когда я с тобой разговариваю.

— Зачем ты это делаешь со мной? — горячо прошептал он. — Почему именно на мне ты хочешь отыграться?

Его глаза были такие большие, такие красивые! Не удержавшись, я наклонился к нему и поцеловал, ощутив, как страстно впились его губы в мои. Целовать Лексиуса было не сравнимо ни с чем! Он словно всю душу вкладывал в свои поцелуи, и многое говорил ими, гораздо больше, полагаю, нежели сам он знал. И я мог бы целовать его целую вечность, это само по себе затопляло нас обоих волной наслаждения.

— Я делаю это не ради какой-то мести, — сказал я наконец. — Я делаю это потому лишь, что мне нравится делать это для тебя, потому что тебе это нужно. Тебе определенно это необходимо. Ведь ты хотел бы среди нас, рабов, стоять на четвереньках, и ты сам это прекрасно знаешь.

Он разразился слезами, кусая губу, чтобы не заплакать в голос.

— Если бы я мог всегда тебе служить… — выдохнул он.

— Ну да, знаю. Но ты же не можешь выбирать, кому служить. В том-то и штука! Ты должен посвятить себя самой идее служения, должен полностью отдаться этому… И знаешь, рано или поздно всякий прирожденный повелитель становится господином или госпожой.

— Нет, я не могу в это поверить.

Я усмехнулся.

— Я бы, пожалуй, сбежал отсюда и прихватил тебя с собой. Надел бы твои красивые одежды, выкрасил бы в черный цвет волосы, затемнил чем-нибудь лицо, а тебя, как есть нагого, перекинул бы через седло, как, помнится, уже обещал, и упорхнул бы отсюда.

Лексиус дрожал всем телом, переваривая услышанное, и глядел на меня, словно одурманенный словами. Он великолепно знал, как вышколивать рабов, как их наказывать и держать в ежовых рукавицах, и абсолютно ничего не ведал о том, каково оказаться на другом конце такого рабовладения.

Я приподнял его лицо за подбородок. Он явно хотел, чтобы я поцеловал его снова, и я с удовольствием это сделал, не торопясь, с чувством, медленно проведя языком за его нижней губой. И очень надеясь, что это исполнение его желания не даст мне внезапно почувствовать себя его рабом.

— Теперь подними Тристана, — велел я, — и приведи его сюда. И если ты еще хоть что-то скажешь мне против, я еще и Тристану велю тебя выпороть.

«Если доведет эту мою шутку до конца, значит, он не только красивый, но и безмозглый», — хмыкнул я про себя.

Позвонив в колокольчик, Лексиус пошел к дверям, подождал некоторое время. Потом, не открывая створок, отдал кому-то распоряжение. И остался стоять там с потерянным видом, с опущенной головой и сложенными за спиной руками, словно ожидая сильного прекрасного принца, который отважно сразится с драконами его страстей и избавит его от гибели. Как трогательно!

Я сел на постель, едва не пожирая его взглядом. Мне нравились изгибы его скул, изящная линия рта; нравилось то, как своей переменчивой мимикой и повадками Лексиус то предстает мужчиной, то мальчиком, то женщиной, то эфемерным ангелом…

Стук в дверь заставил туземца вздрогнуть. Он снова что-то проговорил, выслушал ответ. Затем отпер дверь, кивком позвал кого-то — и в комнату на четвереньках прошел, кротко опустив голову, Тристан. Лексиус быстро запер за ним дверь.

— Ну, теперь в моем распоряжении два невольника, — оживился я. — Или же у тебя, Лексиус, теперь два господина. Тут так просто и не рассудить!

Тристан оторопело поднял взгляд, увидел меня голого на постели, затем в полнейшем недоумении посмотрел на управляющего.

— Иди сюда, присядь со мной, — сказал я принцу. — Хочу с тобой поговорить. А ты, Лексиус, встань перед нами на колени, как стоял до этого, и веди себя тихо.

«Ударный аккорд», — подумал я.

Тристан, надо сказать, не сразу постиг, что происходит. Он обозрел нагое тело нашего господина, потом перевел взгляд на меня. Наконец поднялся с пола, перешел к кровати и сел рядом со мной.

— Поцелуй меня, — сказал я и ладонью привлек к себе его лицо. Чудесный поцелуй, более крепкий, но не такой чувственный, как поцелуи Лексиуса, который как раз застыл на коленях перед Тристаном. — А теперь повернись и поцелуй нашего горемычного господина.

Послушавшись меня, Тристан легко приобнял управляющего, и тот подставил губы для поцелуя с излишней даже готовностью, чтобы мне угодить. Или чтобы позлить меня.

Вновь повернувшись, Тристан устремил на меня вопрошающий взгляд. Я сделал вид, что этого вопроса не заметил.

— Расскажи, что было после того, как меня отослали. Ты продолжил ублажать султана?

— Ну да, — ответил Тристан. — Это было точно сон, что он меня выбрал и оставил лежать при себе. В нем какая-то особая нежность! И по сути, он нам не господин — он полновластный владыка! Тут, согласись, есть разница.

— И впрямь, — улыбнулся я в ответ.

Он хотел сказать что-то еще, но снова скользнул взглядом на Лексиуса.

— Оставь его, — сказал я, — он мой раб и ожидает моих повелений. И немного погодя я позволю тебе им овладеть. Сперва давай поговорим. Скажи, ты доволен или все так же горюешь по своему прежнему господину из городка?

— Нет, больше не горюю… — начал было он и осекся. — Лоран, мне жаль, что пришлось тебя обойти…

— Давай без глупостей, Тристан, — остановил я его. — Нас заставили это делать, и я проиграл, просто потому что не сумел выиграть. Все очень просто.

Принц вновь кинул взгляд на Лексиуса.

— Зачем ты издеваешься над ним, Лоран? — спросил он меня с укором.

— Я очень рад, что ты доволен, — сказал я, оставив его вопрос без ответа. — Чего не могу сказать про себя. А что, если султан никогда больше не пошлет за тобой?

— Это на самом деле уже и неважно, — пожал плечами Тристан. — Если, конечно, это не имеет значения для Лексиуса. Но ведь Лексиус не станет требовать от нас невозможного. Главное, что нас уже заметили в толпе невольников, чего и хотел наш управляющий.

— И ты будешь все так же счастлив?

Прежде чем ответить, Тристан ненадолго задумался.

— Здесь все совершенно по-другому, — заговорил он наконец. — Здесь все пронизано абсолютно иным восприятием вещей. Я уже не чувствую себя таким пропащим, прозябающим впустую, как когда-то в замке, где я служил малодушному господину, который не знал, как меня приструнить. И я больше не осужденный на позорную ссылку в городок, где я нуждался в своем господине, в Николасе, который единственный мог спасти меня от хаоса и направить мои страдания мне же на пользу. Здесь я — часть куда более прекрасного, поистине священного замысла. — Тут он пронзил меня пытливым взглядом. — Ты улавливаешь смысл?

Я кивнул и жестом велел ему продолжать. Было видно, что он много чего хочет мне сказать, и, судя по выражению лица, говорил он совершенно искренне. Того страдальческого уныния, что я наблюдал в нем все то время, пока мы были в море, и впрямь как не бывало.

— Этот дворец затягивает полностью, — продолжал Тристан, — так же, как и городок. Хотя здесь это происходит несравнимо сильнее. Здесь мы больше не скверные никудышные рабы — мы часть огромного мира, где все наши страдания как бы возносятся в жертву нашему верховному повелителю и его двору, независимо от того, снизойдет он до них или нет. И я вижу в этом нечто исключительно возвышенное. Я словно поднялся на новую ступень осмысления своего бытия.

Я снова кивнул, припомнив, что испытал в саду, когда султан выбрал меня из шеренги невольников. Однако это был лишь маленький эпизод из всего того, что я успел прочувствовать в этом дворце и что с нами здесь произошло. В этой комнате, со стоящим рядом Лексиусом, разворачивалось совершенно иное действо.

— Я начал это постигать, — говорил тем временем Тристан, — еще когда нас только вывели с корабля и пронесли по улицам, чтобы на нас поглазело простонародье. А еще более прояснилось, когда мне ослепили повязкой глаза и привязали в саду. Здесь, в этом мире, мы — всего-навсего тела, способные давать наслаждение, и более ничто. Имеет значение лишь наша способность проявлять плотскую страсть. Все остальное ничтожно. И здесь нелепо помышлять о чем-то личном, предназначенном только тебе — вроде порки на «вертушке» в городке или постоянных наставлений в смирении, которыми нас потчевали в замке.

— Все это верно, — подал я голос, — однако без твоего прежнего господина, летописца Николаса, и его любви, о которой ты столько распространялся, не испытываешь ли ты мучительного одиночества…

— Вовсе нет, — искренне возразил он. — Поскольку все мы здесь никто, мы неразрывно связаны друг с другом. В городке или в том же замке нас разделял стыд, личные унижения, особые для каждого отдельного наказания. Здесь же мы объединены полнейшим безразличием нашего господина. Всех нас одинаково беспристрастно обихаживают. И используют, думаю, примерно одинаково. Это, знаешь ли, как узоры на здешних стенах. Ты не найдешь здесь, как в Европе, изображений мужчин или женщин — только цветы, листочки, завиточки, причем в постоянно повторяющемся орнаменте, символизирующем бесконечность. Так вот, мы — часть этой бесконечности. И мы можем уповать лишь на то, что султан однажды приметит нас и возьмет провести с ним ночь и что время от времени нас здесь сумеют оценить. Это все равно что порой султан ненадолго остановится где-нибудь в коридоре своего дворца, дабы потрогать на стене мозаичный узор. Солнце высветит отдельный фрагмент орнамента, и правитель коснется его пальцами, но это по-прежнему точно такой же узор, как и прочие, что украшают его стены. И когда султан от него отходит, этот фрагмент снова растворяется в общей рисуночной вязи.

— Какой ты, однако, философ, Тристан, — изумленно произнес я. — Ты внушаешь мне благоговение.

— А разве сам ты подобного не ощущаешь? Разве не чувствуешь того, что здесь царит некий возвышенный порядок вещей, который сам по себе достаточно возбуждает?

— Да, это я ощущаю, — не мог не признать я.

Тут лицо его внезапно омрачилось.

— Тогда почему же ты пытаешься нарушить этот порядок, Лоран? — Он быстро глянул на управляющего. — Зачем ты поступаешь так с Лексиусом?

— Но это отнюдь не нарушает общего порядка, — улыбнулся я. — Я всего лишь придаю ему иной размах, который делает его еще увлекательнее. Неужто ты полагаешь, что наш господин и повелитель Лексиус не может при желании себя защитить? Он мог бы призвать к себе целую армию грумов, но ведь он этого не делает.

Я слез с постели, шагнул к Лексиусу, взял за кисти, вытянул ему руки из-за головы и развернул, крепко прижав запястья к его седалищу. В довершение я связал его не хуже, чем нас выворачивали привязанными к фаллосу наручниками. Потом поднял его на ноги и заставил нагнуться вперед. Туземец поддавался всему этому с абсолютной покорностью, хотя и не переставал ронять слезы бессилия. Я поцеловал его в щеку, и он с благодарностью немного расслабился, лишь его член остался таким же напряженным.

— Видишь ли, наш господин желает, чтобы его наказывали, — сказал я Тристану. — Неужто ты ни разу не почувствовал в нем эту потребность? Имей же к нему хоть немного участия! В этом мире он пока что новичок, и ему очень, очень нелегко.

Слезинки живописно скатывались по щекам туземца, играя и переливаясь в сиянии масляных ламп. Лицо же Тристана, оборотившегося к Лексиусу, озарилось совсем иным светом. Принц приподнялся на кровати и взял в ладони лицо Лексиуса. Весь его облик был пронизан любовью и пониманием.

— Взгляни на его тело, — тихо сказал я. — Обычно мы видим рабов сильных и крепких и куда более мускулистых, чем он. Но только посмотри, какая у него кожа!

Тристан медленно обвел глазами тело Лексиуса, и от такого внимания тот невольно содрогнулся.

— А какая у него грудь! — продолжал я. — Она же просто девственна! Его соски еще не отведали ни ремня, ни зажимов.

Тристан с любопытством ощупал их.

— И впрямь на диво, — молвил он, внимательно следя за реакцией Лексиуса. Потом чуть грубее потеребил соски.

— А какой славный у него жеребчик! Скажи-ка! Впечатляет и в обхвате, и в длину.

Тристан так же неторопливо ощупал и его. Потискал головку, даже легонько скребнул по ней ногтем, потом пробежался пальцами по всей длине.

— Я бы сказал, этот раб наделен не менее выдающимися качествами, чем мы с тобой, — произнес я, склонившись к самому уху Лексиуса.

— Истинная правда, — убежденно подтвердил Тристан. — Однако он все же слишком уж… невинный. А ведь когда рабом пользуются, когда его задействуют по полной, он в каком-то смысле делается лучше.

— Согласен. И если мы поработаем с ним некоторое время, то, может статься, сумеем довести его до совершенства. Так что к тому моменту, как нас отошлют домой, он станет таким же первоклассным невольником, как и мы с тобой.

Тристан понимающе улыбнулся.

— Какая отличная мысль!

Он поцеловал Лексиуса в щеку. Тот откликнулся с явной признательностью. Тристан потянулся к нему ближе, и я почувствовал, как между ними пробежала искра страсти.

— Именно, — ответил я. — Чудесная грань здешнего миропорядка! Я нашел здесь свою любовь, как ты нашел ее в городке. Моя любовь — это Лексиус. И думаю, через несколько часов я полюблю его еще больше: ведь с рассветом нового дня он снова станет господином и будет, не щадя своих сил, наставлять меня и наказывать.

— Я бы хотел его выпороть, — тихо произнес Тристан.

— Разумеется, — подхватил я, — повернись-ка, Лексиус.

Тот повиновался, и я отвязал ему руки.

— Давай-ка наклонись пониже и просунь руки между ног, — велел туземцу Тристан. Он шустро соскочил с постели и, оказавшись за спиной у Лексиуса, поставил того в нужное положение. — А теперь закрой ладонями яйца и потяни вперед.

Лексиус возле меня послушно согнулся в поясе. Тристан подправил его позу, поведя за ягодицы, потом велел чуть пошире раздвинуть ноги. Наконец взял у меня из рук ремень, хорошенько размахнулся и ударил туземца аккурат во впадину между торчащими округлостями.

Он еще раз точно так же стегнул Лексиуса, потом чуть отступил от него и, замахнувшись пошире, крепко съездил ремнем по анусу, попав и по щелке над ним, и по рукам, прикрывавшим мошонку. Лексиусу не удавалось стоять неподвижно. Содрогаясь от всхлипов, он отчаянно дергал задом, словно пытался увернуться от ремня, который так и норовил ужалить его в нежную кожу между анусом и подтянутой вперед мошонкой. Порка же все продолжалась, приобретя мерный, завораживающий темп. Лексиус поморщился. Признаться, меня самого несколько удивил столь взвешенный подход к этому делу, однако Тристан, судя по всему, не собирался упустить возможность побыть хоть немного господином. Принц, похоже, был полной противоположностью тому своему давнему владельцу, что не в силах был его обуздать.

Наконец я обошел туземца спереди, приподнял его лицо за подбородок:

— Посмотри в мои глаза.

Тристан порол его самым основательным образом, о лучшем я и не мечтал. Тяжело дыша, Лексиус от боли кусал губу. Внезапно во мне шевельнулось уже знакомое чувство, словно вновь забил затихший было источник желания и любви, — и я вдруг испугался.

Я опустился на колени и все с той же властностью впился в него поцелуем, чувствуя, как он содрогается всем телом от каждого удара, и ощущая на своем лице его неуемно катящиеся слезы.

— Тристан… — позвал я. О эти поцелуи Лексиуса! Эти влажные глубокие поцелуи… — А ты не хочешь ли его? Не желаешь показать ему, как надо это делать? Пробуравь его как следует!

Тристан был более чем готов к такому уроку.

— Выпрямись-ка, — скомандовал он Лексиусу. — Я хочу тебя стоя.

Лексиус подчинился, не отнимая рук от мошонки. Я же остался стоять на коленях, глядя на него снизу вверх.

Тристан подхватил Лексиуса под грудь, нашел пальцами его сморщенные, девственно нежные соски.

— Расставь ноги, — велел я туземцу.

И когда Тристан вошел в него, я ухватился за его бедра и принял губами этот оказавшийся в моей власти, такой страждущий и послушный член. Я вобрал его почти до самого корня, коснувшись губами густых упругих волос, и почти одновременно с Тристаном Лексиус кончил, захлебнувшись хриплыми криками облегчения, и весь обмяк в руках у нас обоих.

Когда все закончилось и последний судорожный выплеск оргазма иссяк, Лексиус вяло потянулся к кровати, не дожидаясь чьей-либо команды или позволения, и растянулся на ней ничком, непроизвольно вздрагивая от рыданий.

Я лег с ним рядом, Тристан пристроился с другого бока. Моя плоть еще оставалась напряженной, но я решил оставить это до утра, сохранив свою неудовлетворенность до завтрашнего витка мучений. Было чудесно просто лежать рядом с Лексиусом, целовать его в шею.

— Не плачь ты так, Лексиус, — утешил я. — Сам же знаешь, что тебе именно это нужно, что ты сам этого хотел.

Тристан протянул руку ему между ног, потрогал мягкую покраснелую кожу под анусом.

— Что верно, то верно, господин, — подтвердил принц. — И долго ты по этому томился?

Некоторое время Лексиус никак не отвечал. Потом протянул руку, скользнув ею вокруг моей груди и притянув меня к себе теснее. Точно так же привлек к себе Тристана.

— Мне страшно, — прошептал он наконец. — Мне невыносимо страшно!

— Не бойся, — утешил его я. — Ведь у тебя есть мы, готовые тебя учить и пестовать. И при любой возможности мы будем это проделывать с большой любовью и охотой.

И мы вдвоем принялись целовать и ласкать Лексиуса, пока он окончательно не затих. Успокоившись, туземец перевернулся. Я вытер ему слезы.

— Я ведь столько всего предполагаю с тобой проделать, — мечтательно произнес я. — Столькому рассчитываю тебя научить…

Лексиус кивнул и, опустив глаза, тихо спросил:

— Скажи, ты… любишь ли ты меня?

Когда он поднял на меня взгляд, его большие глаза ярко блестели.

Конечно же, я хотел ответить ему утвердительно, но слова словно застряли у меня в горле. Я глядел на Лексиуса, даже открыл рот, чтобы сказать все, что я хотел ему открыть, но так ничего не смог изречь.

Наконец я услышал собственный невозмутимый, холодный голос:

— Да, Лексиус, я люблю тебя.

Что-то промелькнуло между нами в этот момент — нечто незаметное, но сильное, нерушимо связавшее нас воедино. И теперь, снова поцеловав Лексиуса, я почувствовал, что полностью овладел им. И для меня уже не существовало ни Тристана, ни этого дворца, ни нашего далекого повелителя, великого султана.

Я в смущении отодвинулся от Лексиуса. Теперь уже я был не на шутку перепуган.

Лицо же Тристана оставалось спокойным и слегка задумчивым.

Прошло долгое, томительное мгновение.

— Такая вот ирония жизни, — нарушил тишину Лексиус.

— Да нет, ничего тут такого нет, — возразил я. — При дворе нашей королевы есть немало высоких вельмож, которые добровольно отдаются в рабство. Это происходит…

— Нет, я вовсе не это имею в виду, — пожал плечами управляющий. — Вовсе не то, что я бы с легкостью подчинился чужой воле. Вся ирония заключается в вас — в том, что именно вас султан выбрал для своих утех. Он распорядился, чтобы завтра вас привели в сад снова увеселять его играми. Вы будете бегать на четвереньках за шариком и приносить добычу к его ногам. Он собирается стравливать вас двоих в разных игрищах на потеху себе и своим приближенным. Прежде он еще ни разу не выбирал для своих забав моих рабов. А теперь, выходит, он выбрал вас, а вы выбрали меня. Вот в этом-то и ирония.

Я тряхнул головой, невольно усмехнулся:

— Снова нас выбрал, ну поди ж ты!

Мы с Тристаном многозначительно переглянулись.

— Наверное, нам следует отдохнуть перед завтрашними игрищами, господин? — спросил принц.

— Разумеется, — ответил Лексиус и сел на постели. Снова поцеловал нас обоих. — Услаждайте как можете султана и старайтесь не свирепствовать со мной.

Туземец встал, надел халат, спокойно подпоясался. Я поспешно подал ему туфли, надел на ноги. Лексиус невозмутимо выждал, пока я закончу, потом протянул мне гребень. Поднявшись на ноги, я принялся его причесывать, хлопотливо кружа вокруг него, и ощущение обладания, полноправного владения им переросло во мне в этакую благоговейную гордость собственника.

— Ты мой! — шепнул я ему.

— Верно, — ответил Лексиус. — А теперь вас с Тристаном привяжут в саду к крестам, чтобы вы могли поспать.

Я вздрогнул, явно покраснев и переменившись в лице. Тристан лишь улыбнулся, скромно опустив глаза.

— Насчет рассвета можете не беспокоиться, — невозмутимо продолжал управляющий, — плотные повязки солнце не пропустят. Так что в мире и покое будете наслаждаться утренним пением птиц.

Я не сразу оправился от шока:

— Такова твоя месть?

— Нисколько, — простодушно ответил Лексиус, взглянув мне в глаза. — Это распоряжение султана. И кстати, вскоре он проснется и, возможно, пожелает выйти в сад.

— Тогда я кое в чем тебе признаюсь, — проговорил я, проглотив застрявший в горле комок. — Мне очень нравятся эти ваши кресты!

— Тогда почему же ты давеча всячески провоцировал меня, когда я хотел тебя привязать? Сдается мне, ты готов был на все, лишь бы там не оказаться.

В ответ я пожал плечами:

— Просто вчера я не устал. А вот сегодня устал изрядно. Кресты для отдыха — то что надо, — бодро заявил я, чувствуя, как лицо предательски полыхает.

— Один вид креста заставляет тебя трястись от страха, и ты это прекрасно знаешь, — произнес Лексиус ледяным властным голосом. Недавней робости и пугливого рабского трепета в нем как не бывало.

— Точно, — сказал я, отдавая ему гребень. — Думаю, именно за это я их и люблю.

Все ж таки, когда мы добрались до дверей, выходящих в сад, моя отвага начала понемногу мне отказывать. Столь скоропалительный переход от господина к рабу привел меня в состояние некоторой эйфории и оставил незнакомую прежде, странную душевную муку, которой я не мог дать какое-то определение и никак не мог в себе погасить.

Пока мы с Тристаном на четвереньках двигались по дворцовому коридору, я ощущал свою крайнюю уязвимость, неодолимую потребность хотя бы на мгновение прижаться к Лексиусу, найти безопасное убежище в его объятиях. Но было бы глупо просить его об этом! Он снова был моим господином и повелителем, и, какое бы смущение сейчас ни царило в его душе, теперь она была от меня надежно заперта.

И все же, плывя вслед за мной в своей обычной грациозной манере, он как-то подозрительно, однако, приволакивал ноги.

Добравшись до арочного проема, Лексиус замедлил шаг, окинув взглядом этот маленький рай деревьев и цветов, скользнул глазами по невольникам, уже привязанным на крестах точно так же, как и мы скоро будем с Тристаном.

«В любой момент он позовет своих грумов, — с тоской подумал я, — и дело будет сделано».

Однако Лексиус просто застыл неподвижно в дверях. Наконец я заметил, что они с Тристаном напряженно вглядываются в садовую дорожку, по которой к нам стремительно приближаются четверо плотно закутанных в халаты эмиров. Белые куфии, обычно развевающиеся, теперь были намотаны на лицо, словно в этом укрытом со всех сторон дворцовом садике господам требовалось прятать лица от раздуваемого ветром песка.

Они вроде бы выглядели точно так же, как и сотни других здешних эмиров, если не считать того, что несли с собой скатанные в рулоны ковры, как будто и впрямь направлялись к лагерю в пустыне.

«Странно, — удивился я. — Почему они не взяли с собой рабов, чтобы те несли им коврики?»

Четверка подходила все ближе и ближе, как вдруг Тристан резко гаркнул: «О нет!» — перепугав нас с Лексиусом.

— В чем дело? — недовольно спросил управляющий.

Однако ответ для нас тут же прояснился сам собой. Нас затолкали обратно в коридор и мигом окружили со всех сторон.

В РУКАХ СУДЬБЫ

Близился рассвет. Еще до первых лучей Красавица сквозь дрему ощутила, как сквозь решетки открытого окна в спальню просачивается предутренняя свежесть. Окончательно же разбудил ее внезапный стук в дверь.

Инанна все так же мирно спала в ее объятиях. Требовательный стук, так и оставшийся без ответа, не прекращался, и принцесса села на постели, испуганно уставясь на запертые двери, и сидела чуть дыша, пока стук наконец не прекратился. Потом она разбудила свою подругу.

Инанну мгновенно охватила тревога. Не успев привыкнуть глазами к свету, она недоуменно озиралась вокруг, часто моргая. Наконец туземка встретилась взглядом с Красавицей, и ее тревога переросла в панический ужас.

Нельзя сказать, что Красавица не готова была к такому повороту. Она прекрасно знала, что должна сделать: как можно быстрее и незаметнее выскользнуть из спальни Инанны и как-нибудь добраться до грумов, не вовлекая свою новую подругу в беду. Борясь с желанием снова обнять и поцеловать Инанну, принцесса выбралась из постели, тихонько приблизилась к двери и прислушалась. Затем повернулась к туземке, послав ей воздушный поцелуй и махнув рукой на прощание. Увидев это, Инанна залилась беззвучными слезами.

Она быстро пересекла спальню, порывисто обняла Красавицу, и девушки вновь слились в поцелуях, таких сладких, глубоких, упоительных, что так милы были Красавице. Нежное и жаркое маленькое лоно Инанны словно умоляюще прижалось к ее бедру, груди трепетно приникли к ее телу. Туземка склонила голову, и волосы мягко упали ей на лицо. Красавица ласково приподняла его за подбородок и, открыв рот, припала к губам Инанны, в который раз впивая невыразимую сладость ее уст. В ее объятиях Инанна походила на прекрасную птицу в клетке. Ее лилово-синие глаза, наполнившись слезами, засверкали еще ярче, влажные губы от волнения и плача раскраснелись.

— Ненаглядная моя, спелая малышка, — прошептала Красавица, ощущая на себе пухленькие ручки Инанны, и, прижав большой палец к ее нежному округлому подбородку, мягко отстранила от себя дрожащие страждущие губы. Сейчас было совсем не время заниматься любовью.

Красавица знаком велела подруге замереть и снова прислушалась к звукам за дверью.

На Инанну было просто жалко смотреть. Она словно обезумела от переживаний, несомненно кляня себя за то, что может случиться сейчас с Красавицей. Но принцесса улыбнулась, чтобы подбодрить ее и разубедить в неминуемых напастях, и жестом велела оставаться на месте. Потом открыла дверь и осторожно выскользнула в малый коридор. Инанна, вся в слезах, высунулась вслед за ней и указала рукой на дальнюю дверь в противоположном конце от той, через которую они пришли сюда накануне.

Потянув за задвижку, Красавица обернулась к Инанне, стремясь к ней всем сердцем. Перед ее мысленным взором яркой вереницей пронеслось все то, что случилось с ней после того, как принц пробудил в ней до поры дремавшие страсти, однако эта последняя ночь казалась совершенно исключительной. Как хотелось ей сказать Инанне, что это вовсе не последняя их встреча, что каким-то образом они непременно смогут снова быть вместе.

Ей казалось, Инанна сама все поняла, в ее глазах было столько решимости. Она верила, что впереди их еще ждут множество ночей, ничуть не уступающих этой, невзирая на все возможные опасности их связи. И воспоминание об этом манящем теле, о восхитительных прелестях, принадлежавших Красавице, как никому другому, с новой силой воспламенило все ее существо. Ей столько всему хотелось научить Инанну…

Туземка быстро поднесла руку к губам, послала принцессе мимолетный воздушный поцелуй и в ответ на молчаливый кивок Красавицы тоже кивнула.

Наконец Красавица открыла дверь и быстро побежала по узкому пустынному проходу, огибая один поворот за другим, пока не оказалась перед массивными дверями, несомненно ведущими в главный коридор дворца.

Она помедлила мгновение, переводя дух. Девушка совершенно не знача, куда ей идти и как обнаружиться перед теми, кто наверняка вовсю ее ищет. Впрочем, ее очень даже устраивало, что никто и ни о чем не станет ее расспрашивать. Вот разве что Лексиус может спросить. И если она сразу приврет ему, будто некий дерзкий и грубый господин выкрал ее из ниши, разве Лексиус ее накажет?

Эта мысль вдохновила и весьма приободрила принцессу. Она не знала точно, сможет ли убедительно соврать, однако была уверена, что ни за что на свете не предаст Инанну. Ее еще никогда не наказывали за серьезные провинности, никогда не выведывали под пытками о каком-либо явном или тайном непослушании. Теперь же она попала в изумительнейший переплет и уже предвкушала свой невообразимый страх, когда она услышит разъяренный голос Лексиуса, взбеленившегося от ее молчания.

И все же ей следует молчать. И безмолвно терпеть унижения и наказания. Наверняка он не осмелится и мысль такую допустить, что…

Впрочем, неважно. Красавица внутренне собралась. Сейчас ее задачей было выбраться через эти двери и нестись от них как можно дальше и как можно быстрее, чтобы никто не догадался, где она действительно была все это долгое время.

Дрожа от волнения, она ступила в широкий, точно зал, мраморный коридор со столь знакомыми факелами по стенам и нишами с привязанными в них рабами. Не глядя по сторонам, девушка стремглав пробежала к самому концу коридора и свернула в другой, такой же пустынный проход.

Она мчалась все дальше и дальше, прекрасно понимая, что расставленные по стенам рабы наблюдают, как она бежит. Но кому придет в голову спрашивать их, что они видели! Главное было улизнуть подальше от покоев Инанны. При этом царившие в коридорах дворца тишина и пустота являлись ее главными врагами.

Со все возрастающим страхом принцесса свернула в очередной коридор и там невольно замедлила шаг, неожиданно наткнувшись в противоположном конце длинного прохода на взгляд чьих-то глаз. Сердце у нее отчаянно забилось. Собственная нагота показалась ей еще более жалкой и унизительной.

Девушка наклонила голову. Знать бы ей только, куда идти! Встреть она грумов, то в тот же миг отдалась бы им в руки. Они, конечно, сообразили бы, что невольница не могла сама себя высвободить от тугих пут, что кто-то с ней это проделал. И почему бы им не предположить то, что само напрашивается на ум: что ее умыкнул какой-то крепкий горячий мужлан. Разве кто может заподозрить в этом Инанну?

О, только бы наткнуться на грумов! На этом все бы и закончилось благополучно. Она уже с ужасом представляла разгневанные лица этих юнцов. Но будь что будет! Что бы Лексиус там ни предпринял, она будет хранить молчание.

Все эти мысли роились у нее в голове, а тело без конца коварно напоминало о жарких ласках и объятиях Инанны, когда впереди, в самом конце коридора, она вдруг ясно увидела нескольких явно сановитых мужчин.

Похоже, сбывались самые страшные ее опасения: что до того, как ее отыщут грумы, ее обнаружит кто-то еще. И когда принцесса увидела, как эти мужчины, застыв на мгновение, быстро и решительно направились к ней, ее охватила паника. Девушка развернулась и побежала со всех ног, с ужасом предвкушая все свое унижение при столкновении с ними и уповая на то, что вот-вот появятся прислужники и восстановят должный порядок.

Однако, к ее ужасу, незнакомцы стремительно настигали Красавицу своим гремящим быстрым топотом.

«Но зачем? — в отчаянии недоумевала она. — Почему бы им просто не послать за грумами? Зачем они сами меня ловят?»

Она едва не завизжала, почувствовав, как чьи-то сильные руки подхватили ее, вокруг разом сомкнулись халаты незнакомцев, а сверху на девушку накинули какую-то тяжелую тряпку. Ее быстро закатали в материю, точно в саван, и, к вящему ужасу принцессы, закинули на плечо и куда-то понесли.

— Что происходит?! — попыталась выкрикнуть она, но звук ее голоса потонул в тугих обмотках. Уж точно это был совсем неподходящий способ отлавливать сбежавших рабов. Что-то здесь явно было не то, совсем не то…

И когда мужчины, пленив ее, куда-то побежали, а от мерных скачков ее закатанное в покрывало тело беспомощно подскакивало на плече у незнакомца, Красавица испытала тот же несусветный страх, что и в ту ночь, когда в городок ворвались охотившиеся за рабами воины султана. Эти незнакомцы определенно выкрали ее из дворца, как тогда умыкнули султановы всадники. Девушка забрыкалась, задергалась, попробовала закричать, но в этих тугих обмотках ощутила лишь полную беспомощность.

В несколько мгновений разбойники покинули дворец: девушка услышала шорох песка под ногами, затем топот шагов по камням, гулкий, точно шагали по мощеной улице. Она безошибочно распознала окруживший ее шум города. До ее обоняния дотянулись даже знакомые запахи. Сейчас ее, несомненно, несли через базарную площадь!

Красавица снова забилась и закричала в своем коконе, однако ее отчаянные вопли, как и прежде, рассеялись в туго намотанном тряпье. И вообще, кто обратит внимание на обычных мужчин в обычных халатах, несущих по рынку на плече увесистый сверток с каким-то добром! Да если бы кто и понял, что внутри этого свертка беспомощная невольница, кого это обеспокоит? Что такого в том, что раба тащат на базар?

Плача навзрыд от бессильного отчаяния, Красавица вдруг услышала, как ноги разбойников гулко протопали по дощатому настилу, различила солоноватый запах моря. Выходит, ее принесли на корабль! Мигом мысли девушки перенеслись от Инанны к Тристану с Лораном, к Елене, к уже забытым ею, горемычным Дмитрию с Розалиндой. Ведь они даже не узнают никогда, что с ней приключилось!

— Кто-нибудь, помогите! Пожалуйста, помогите!!! — тщетно взывала она из своего тугого свертка.

Прогрохотав ногами по деревянной палубе, ее, судя по всему, понесли вниз по лестнице. Красавица уже не сомневалась, что ее тащат в корабельный трюм. Судно огласилось суетливыми криками, топотом бегущих ног. Похоже, разбойники в большой спешке покидали гавань.

РЕШЕНИЕ В ПОЛЬЗУ ЛЕКСИУСА

(Рассказ Лорана)

— Вы что, хотите сказать, что нас спасаете?! Говорю вам, я никуда не пойду! — сердито выкрикивал Тристан. — Я вовсе не хочу, чтобы меня отсюда вызволяли!

Лицо его спасителя аж побелело от ярости. С силой швырнув на пол два ковра, он приказал нам обоим на них лечь, чтобы нас могли в них закатать и вынести таким образом из дворца. Лексиуса тем временем крепко держал другой «вельможа», зажав ему ладонью рот, чтобы тот не мог позвать на помощь слуг, которые, ничего не подозревая, сновали по своим делам в дальнем конце сада.

— Да как ты смеешь! — рявкнул спаситель на Тристана.

Я стоял не шевелясь — не подчиняясь, но и не восставая. В короткое мгновение я сообразил, что происходит. Самым высоким из «сановников» оказался наш знаменитый капитан стражи из городка ее величества. А мужчина, мечущий испепеляющие взоры на Тристана, явно был его прежним господином в том же городке, королевским летописцем Николасом. И они прибыли, чтобы вернуть нас назад, в руки настоящих владельцев.

В мгновение ока Николас скрутил веревкой Тристану руки, примотав их крепко к груди, затем за петлю на запястьях с силой потянул вниз, понуждая принца опуститься на колени на краешек ковра.

— Говорю вам, не хочу я никуда уезжать! — вновь возмутился Тристан. — Вы не имеете права выкрадывать нас обратно. Я прошу вас, умоляю: оставьте нас здесь!

— Ты раб! И будешь делать то, что я скажу! — прошипел в ярости Николас. — Немедленно ложись, и чтоб тебя слышно не было, пока нас не раскрыли!

Он швырнул Тристана ничком на ковер, быстро закатал его в толстый тугой рулон, так что уже никто бы и не подумал, что внутри спрятан человек.

— Теперь ты, принц, — указал он на соседний ковер. — Или тебя тоже требуется связать?

Капитан стражи, своей могучей хваткой все еще державший Лексиуса, сверкнул на меня глазами.

— Укладывайся на ковер и лежи смирно, Лоран, — велел он. — Всем нам грозит опасность.

— Да неужели? — вскинулся я. — Что такое страшное случится, если ваша пакостная затея вдруг обнаружится?

Я взглянул на Лексиуса. Тот словно обезумел от страха. И никогда еще не казался он мне таким чарующе красивым, как сейчас, когда капитан закрывал ему ладонью рот. Взлохмаченные черные волосы едва не лезли в огромные испуганные глаза, а все его тонкое тело вытянулось в струнку под лоснящимся атласом халата.

И, понимая, что я могу больше никогда его не увидеть, я подумал, не обвинят ли во всем случившемся его? Кто знает, что станется с Лексиусом, если все свалят на него!

— Быстро делай то, что я сказал, принц, — зарычал на меня капитан, и на его физиономии проступила такая же неистовая ярость, что искажала лицо Николаса.

У летописца была для меня наготове веревка, и двое других мужчин только ждали приказа, чтобы ему помочь. Однако им ни за что не удастся забрать меня вопреки моей воле! Меня так просто не свалишь, как Тристана!

— Хм-м… Покинуть это чудесное место и вернуться в городок, к прежним наказаниям… — медленно проговорил я, оглядывая Лексиуса сверху донизу. Потом задумчиво помолчал, будто мне вовсе некуда было торопиться. При этом я прекрасно видел, как они все больше нервничают, опасаясь, что их вот-вот могут застигнуть.

За их спинами простирался тихий утренний сад. За моей же спиной был коридор, в котором в любой момент мог кто-то появиться…

— Что ж, ладно, — кивнул я наконец, — я с вами отправлюсь, только если этот вот парень отправится со мной. — С этими словами я подступил к Лексиусу и сдернул с его плеч халат, обнажив ему грудь до пояса. В следующее мгновение я вырвал туземца из лапищ капитана и сорвал с него одежду уже полностью. Лексиус весь трясся от страха, но даже и пальцем не шевельнул, чтобы себе помочь.

— Что ты вытворяешь?! — возмутился капитан.

— Или мы возьмем его с собой, — решительно заявил я, — или я никуда не поеду.

На этом я быстро кинул Лексиуса животом вниз на ковер, тот судорожно хватанул воздух и напряженно затих. Волосы закрывали ему лицо, ладони были прижаты к ковру, словно он готовился внезапно подскочить и убежать. Хотя он явно не собирался этого делать. Я удовлетворенно отметил, как сияют на его дрожащей заднице еще свежие следы ремня.

В следующее мгновение я уже вытянулся на ковре рядом с Лексиусом и, обхватив одной рукой его за плечи, другой закинул на себя край колючего шерстяного ковра.

— Ну что же, так и быть, — услышал я над собой растерянный голос Николаса. — Надо торопиться.

И он опустился на колени, взявшись было руками за края ковра. Однако капитан стражи шагнул вдруг вперед и с силой уперся сапогом мне в спину.

— Давай-ка быстро подымайся, — скомандовал он туземцу, — или, клянусь, мы тебя тоже приберем с собой.

Я усмехнулся про себя, видя, что Лексиус даже не шелохнулся, чтобы спастись.

В считаные секунды нас закатали в ковер, крепко притиснув друг к другу, и спасители побежали куда-то со своими тяжелыми ношами. В тесном коконе я обнял Лексиуса за шею, и он приглушенно заплакал мне в плечо.

— Как ты мог так поступить со мной, — причитал он жалобно, однако в его голосе я улавливал благодарные нотки.

— Не ломай передо мной комедию, — сердито шепнул я ему в ухо. — Ты отправился со мной по собственной воле, мой меланхоличный господин!

— Лоран, мне очень страшно, — прошептал Лексиус.

— Не бойся, — утешил я его, ничуть, впрочем, не раскаиваясь в своем суровом тоне. — Ты прирожденный раб, Лексиус, и тебе самому это известно. Теперь ты можешь забыть и о султанах, и о больших красивых дворцах, и о позолоченных наручниках, и о кожаных причиндалах с самоцветами…

ОТКРОВЕНИЯ В МОРСКОМ ПУТИ

Красавица сидела, тихо всхлипывая, посреди уже развернутого ковра в маленькой тесной каюте. На крюке покачивался тусклый масляный фонарь. Судно на всем ходу преодолевало открытое морское пространство, то и дело кренясь на волнах. В иллюминаторы бились на ветру мелкие брызги.

Время от времени девушка робко взглядывала на явно сбитого с толку капитана стражи и рассерженного Николаса, нередко встречаясь с ними глазами.

Тристан сидел в углу, подтянув к себе колени и угрюмо положив на них голову. Лоран же, улыбаясь, расположился на койке, с удовольствием наблюдая за происходящим, точно за потешным действом.

И Лексиус — несчастный красавчик Лексиус — лежал у дальней стены, закрыв лицо локтями, и его нагое тело сейчас казалось бесконечно более уязвимым, чем ее. Красавица никак не могла взять в толк, почему, судя по отметинам, его совсем недавно выпороли и зачем вообще его забрали с собой.

— Не хочешь же ты сказать, принцесса, будто и впрямь желала остаться в этих чужих краях? — чуть ли не с мольбой подступил к ней Николас.

— Но, господин, это такое прекрасное, замечательное место, там столько всего прелестного и интригующего! Зачем вы только за нами приехали?! Почему бы вам было не спасти Дмитрия или Розалинду с Еленой!

— Потому что нас никто не посылал спасать ни Дмитрия, ни Елену, ни Розалинду! — сердито прорычал Николас. — По всем сообщениям, они вполне довольны жизнью в султанских землях, и нам было велено оставить их там.

— Так вот и я была вполне всем довольна у султана! — разозлилась Красавица. — Зачем вы так со мною поступили?!

— Я тоже был очень даже всем доволен, — подал голос Лоран. — Почему б вам было не оставить нас с остальными?

— Я что, должен напоминать вам, что вы являетесь невольниками королевы?! — разъярился Николас, меча свирепые взгляды то на Лорана, то на молчаливо насупившегося Тристана. — И что именно ее величество решает, где и как должны служить ее рабы?! Ваша наглость просто нестерпима!

Красавице ничего не оставалось, как вновь разразиться слезами бессилия.

— Пойдем, — не выдержал наконец капитан стражи. — Нам еще долго по морю плыть, и тебе не следует все это время плакать.

Он помог принцессе подняться на ноги, притянул к себе. Не в силах противиться, девушка прижалась лицом к его кожаной куртке.

— Ну, что ты, не плачь, моя радость, — легонько потрепал он ее по волосам. — Ты ведь не забыла своего господина?

Капитан вывел Красавицу из общей каюты и увлек в соседнюю, совсем крошечную. Под низким, идущим наискось деревянным потолком висела узкая откидная койка. Яркое полуденное солнце с трудом пробивалось сквозь мокрый от брызг маленький иллюминатор.

Капитан сел на край постели и, усадив Красавицу к себе на колено, принялся неторопливо ощупывать, словно вспоминая пальцами, ее тело: груди, бедра, наконец лоно.

Принцесса не могла не признаться себе, что его неспешные прикосновения быстро успокоили ее. Девушка склонилась к его плечу, с наслаждением ощутив его жесткую, проступившую на подбородке щетину, вдохнув терпкий запах его кожаной одежды. Казалось, его волосы пахли свежими ветрами лесных европейских просторов, свежескошенной луговой травой.

Однако она все равно не могла унять слез. Ведь она никогда больше не увидит своей возлюбленной Инанны! И запомнит ли та ее столь недолгие уроки любви? Удастся ли ей найти среди жен гарема кого-то, с кем она сможет разделить свою страсть? Принцессе оставалось лишь надеяться на это. А то, что познала сама Красавица о сладостности, глубине и невыразимой мощи такой любви, останется с ней навсегда.

И даже теперь, в объятиях капитана, она раздумывала о совсем иных разновидностях любви: ей вспоминалась госпожа Локли и ее грубая деревянная шлепалка, которой девушку так крепко потчевали в городке; вспоминался широкий кожаный ремень капитана и его могучий член, который, кстати, сейчас нетерпеливо тыкался ей в нагое бедро сквозь удерживавшую его, словно в заточении, грубую материю бриджей. Красавица нащупала его пальцами сквозь ткань, шевелящийся, словно живущее собственной жизнью существо.

Красавица невольно вздохнула, почувствовав, как ее соски превратились в два затвердевших острия, и подняла глаза на капитана, приоткрыв губы. Тот улыбался, внимательно разглядывая ее. Капитан позволил ей поцеловать его в щетину на подбородке, легонько прикусить его нижнюю губу. Девушка заерзала на его колене, прижимаясь грудью к его куртке. Его ладонь скользнула ей под ягодицу, ощутимо прихватив за нежную щечку.

— Ни рубцов, ни отметин, — посетовал ей в ухо капитан.

— Нет, мой господин, — отозвалась Красавица. У султана ее охаживали лишь маленькими плеточками. Как же они были ей противны!

Принцесса скользнула руками вокруг его шеи, прильнула губами к его рту, проникла языком меж его губ…

— Что-то мы явно забегаем вперед, — отстранился от нее капитан.

— Вам не нравится, мой господин? — прошептала Красавица и прихватила ртом его нижнюю губу, потом скользнула языком по его языку и вдоль зубов, как, помнится, она делала с Инанной.

— Ну, я бы так, наверно, не сказал, — усмехнулся капитан. — Ты даже не представляешь, как я по тебе скучал.

Здоровяк крепко поцеловал ее в ответ и, схватив широкой огрубелой ладонью за грудь, притянул плотнее к себе. Его редкостные могучие размеры действовали на нее невероятно возбуждающе.

— Но, прежде чем я тебя возьму, я бы хотел, чтобы твоя прелестная попка хорошенько разогрелась и покраснела.

— Все ради вашей услады, мой господин, — молвила принцесса. — Но ведь это так долго. Я… Мне так хочется поскорее доставить вам удовольствие!

— Да уж не сомневаюсь!

Капитан скользнул рукой ей между бедрами и, подхватив за промежность, приподнял к себе. Ноги у девушки немощно повисли, оставив ее без малейшей опоры.

Возвращение в городок было для Красавицы точно новое погружение в уже пережитый сон, который ей так и не удалось с себя стряхнуть, от которого она так и не смогла окончательно пробудиться. Однако если она станет слишком много об этом думать, то вновь разрыдается… О Инанна!..

Между тем ее капитан, весь в солнечном сиянии, щедро льющемся из узкого окошка, взирал на девушку сверху вниз, точно золотое божество. Его плохо выбритая щетина слегка поблескивала в полутени, из глубоких, темных от загара складок его красивого мужественного лица горели блестящие зеленые глаза.

Он ловко перекинул Красавицу через колено, и у девушки в голове словно что-то перещелкнулось, как будто она лишилась последних крох сопротивления. И когда его широкая увесистая ладонь опустилась на ее зад, принцесса непроизвольно приподнялась ей навстречу, громко застонала от неминуемо последовавшего чувствительного щипка.

— Какая гладкая да чистая, — подивился капитан, помяв пальцами ее округлости. — Они что, эти арабы, не знают, как надо правильно воспитывать рабов?

И уже с первыми тяжелыми шлепками ее лоно, прижатое к ноге капитана, стало стремительно наполняться соками, сердце бешено заколотилось. Звонкие удары эхом отражались в крошечной каютке. Кожу поначалу пощипывало, потом уже по-настоящему зажгло, затем наполнило ни с чем не сравнимой болью. Из глаз мгновенно заструились слезы.

— Я вся ваша… мой господин, — тихо восклицала Красавица с мольбой и любовью.

А удары с каждым разом делались все чаще и тяжелее. Прихватив свободной рукой ее подбородок, капитан приподнял девушке голову, не прекращая ее лупить.

— О мой господин, мой повелитель, я принадлежу только вам, — сквозь слезы причитала Красавица. Казалось, к ней разом возвратились все воспоминания, связанные с городком. — Я ведь снова буду вашей рабыней, правда? Прошу вас!

— Тш-ш, давай-ка прекрати болтать, — тихо сказал ей капитан и, не медля, наградил ее новой серией самых что ни на есть увесистых шлепков, под которыми она вертелась и извивалась всем телом, крутя задом без всякого стеснения и стыда.

Это нескончаемое наказание уже казалось девушке самым суровым в ее жизни. Она лишь до боли кусала себе губу, только бы не взмолиться о жалости и снисхождении. Она чувствовала: эта трепка — как раз то, что ей требуется и чего она действительно заслуживает, и что именно это сможет избавить ее от всех страхов, горестей и сомнений.

И когда капитан наконец откинул ее на постель, Красавица была уже более чем готова принять его налитой стержень и даже приподняла бедра ему навстречу. Маленькая откидная койка вся содрогалась под его могучими толчками. Под неистово обрушивающейся на нее тяжестью капитана девушка подскакивала на покрывале, шлепаясь излупленными ягодицами на грубую шершавую ткань. Его массивный член, казалось, все сильнее растягивал ее вместилище наслаждения, волшебно заполняя собой. Наконец она достигла вершины страсти, пронзительно стеная сквозь стиснутые губы, и между раскаленными в ее сознании, яркими вспышками оргазма она видела то капитана, то Инанну. Ей то вспоминалась восхитительная грудь Инанны, ее влажная узенькая вагина; то представлялся крепкий внушительный жезл капитана, в яростных последних толчках извергающий в нее семя. И она кричала от радости и боли, а капитан пытался прикрыть ей рот ладонью, заглушая ее вопли, в которых словно рвалось на свободу все ее существо.

Когда все закончилось, Красавица некоторое время лежала под ним, всем телом содрогаясь от судорожных вздохов. И даже испугалась, когда капитан поднял ее с постели, стягивая с себя ремень.

— Но что я такого сделала, мой господин? — прошептала она.

— Ничего, моя прелесть. Просто я хочу, чтобы эта чудесная попка и эти ножки стали такого цвета, какими им и подобает быть.

Поставив девушку перед собой, капитан снова уселся сбоку на постель с расстегнутыми бриджами и торчащим из них членом.

— О господин… — взмолилась она, вся растворяясь в накатившей слабости. Однако отголоски отбушевавшей страсти вместо того, чтобы затихать, делались лишь сильнее.

Капитан сложил ремень вдвое.

— Теперь каждое наше утро на море будет начинаться с хорошей взбучки. Ты меня слышишь, принцесса?

— Да, мой господин, — тихо вымолвила Красавица.

Итак, все вернулось в свою колею. Так просто! Девушка покорно сцепила руки за толовой. Что там ей грезилось на корабле султана насчет того, чтобы найти свою любовь? Да, то, что сбылось, оставило по себе божественные впечатления, и, возможно, она еще вкусит их сладости. А пока что у нее есть ее несравненный капитан.

— Раздвинь-ка шире ноги! — велел он. — И я хочу, чтобы ты резво отплясывала под моим ремешком. Получше шевели бедрами!

Ремень взялся за работу, и девушка, громко стеная, что есть силы раскачивала задом влево-вправо, и от этих энергичных движений ей как будто становилось не так больно. В паху у нее вновь запульсировало, сердце сжалось от радости и страха.

В общей каюте уже почти стемнело. Красавица лежала на ковре рядом с Лораном, оказавшись с ним вдвоем на одной подушке. Капитан, Николас и другие «спасители» отправились компанией поужинать. Невольников уже накормили, и Тристан успел даже уснуть в углу каюты. Лексиус тоже незаметно прикорнул. Судно было маленьким и бедно снаряженным, так что для рабов не было предусмотрено на нем ни клеток, ни даже наручников.

Красавицу по-прежнему озадачивал тот факт, что спасли из султанского плена только ее, Лорана и Тристана. Или, может, у королевы появились на их счет какие-то особые соображения? Как это нестерпимо ужасно было пребывать в неведении и мучиться от зависти к Елене, Дмитрию и Розалинде!

А еще Красавицу немало тревожил Тристан. Николас, его бывший господин, и словом не перемолвился с принцем с момента отплытия. Он никак не мог простить Тристану, что тот вовсе не желал, чтобы его спасали.

«Взял бы наказал его покрепче, да и дело с концом», — думала Красавица.

Зато на протяжении всего ужина она не переставала восхищаться Лораном и тем, в какой строгости держит тот Лексиуса. Лоран заставил туземца съесть ужин и выпить немного вина, хотя бывший управляющий и настаивал, что ничего не хочет. А потом Лоран стал заниматься с ним любовью, причем как можно неспешнее, назло явной стыдливости Лексиуса, которого до смерти смущало то, что его пользуют у всех на виду. Такого утонченного и кроткого невольника, как Лексиус, Красавице еще встречать не доводилось.

— Он слишком уж нежен для тебя, — шепнула она Лорану, когда они легли рядом отдыхать в этой теплой и тихой каюте. — Пожалуй, как раб он скорее подходит для леди.

— Ну, можешь им попользоваться, если хочешь, — улыбнулся Лоран. — Можешь даже выпороть его, если он того заслуживает.

Красавица рассмеялась. Она еще ни разу не порола другого раба и даже не испытывала такого желания. Хотя… кто знает…

— Как тебе это удалось, — подивилась принцесса, — с такой легкостью перейти от раба к господину?

Она очень обрадовалась возможности поговорить с Лораном. Этот принц всегда несказанно восхищал ее. Красавица никак не могла избавиться от засевшего в памяти образа Лорана, привязанного к позорному кресту. В этом человеке крылось что-то необычайное, отличающее его от всех других — девушка не могла это выразить словами. Он как будто обладал неким особым мировосприятием, ни на кого не похожим пониманием жизни.

— Видишь ли, я никогда, по сути, не был предназначен для чего-то одного, — сказал Лоран. — В своих грезах я неизменно оказывался на обоих концах этого действа. Так что, едва узрев такую возможность, я тут же сделался господином. А постоянный переход от одной ипостаси к другой и обратно в каком-то смысле обостряет ощущения в целом.

От бархатистой доверительности в его голосе, от мягкого ироничного тона, граничащего с усмешкой, Красавица почувствовала, как внизу живота шевельнулось легкое сладостное томление. Девушка повернулась к Лорану, желая увидеть в сумерках его лицо. Его тело было таким крупным, в нем таилось столько мощи, даже когда он просто лежал отдыхая. Принц был даже выше ее капитана. И, кстати, его могучий орган еще не успел как следует уснуть и явно был готов к тому, чтобы его вдруг пробудили. Принцесса взглянула в темно-карие глаза Лорана и поняла, что он с улыбкой разглядывает ее, как будто читая ее мысли.

Внезапно застеснявшись, Красавица вспыхнула. Нет, она не могла влюбиться в Лорана. Это было совершенно невозможно!

Однако, почувствовав на щеке прикосновение его губ, она не отстранилась.

— Прелестная моя, непослушная детка, — промурлыкал он ей в самое ухо, — знаешь, может, это наш с тобой единственный шанс… — И его голос перешел в низкий рокот, похожий скорее на урчание льва. Жаркие губы страстно прихватили ее за плечо.

— Но капитан…

— О да, он страшно разозлится! — усмехнулся Лоран и перекатился на девушку, подмяв ее под себя.

Красавица скользнула руками ему за спину, обхватывая его на редкость огромное тело. Сейчас огромная фигура Лорана, как никогда, впечатлила ее, заставив почувствовать себя очень слабой. Если он снова ее поцелует, она уже точно не сможет ему сопротивляться.

— Он нас накажет, — выдохнула девушка.

— Ага, очень на это надеюсь! — отозвался Лоран, с насмешливым вызовом подняв брови и крепко поцеловал ее, даже грубее и требовательнее, нежели сам капитан.

Поцелуй Лорана был таким долгим, таким проникновенным, словно пронзающим до глубины души. И Красавица, ощущая свои груди точно два прижатых к нему бьющихся сердца, уступила его силе. Вмиг она почувствовала, как его крупный пенис вторгается в ее влажную щелку, едва не раня ее своей беззаботной мощью и настойчивостью. Он принялся властно приподнимать ей бедра с пола и резко отбрасывать обратно. Непомерная толщина его органа казалась настолько мучительной, что Красавицу быстро захлестнуло жаром и сладостными спазмами оргазма, напрочь лишившего ее сил, и она безвольно и податливо заколебалась под ним. И когда он наконец исторгнулся в нее, ей казалось, будто все ее тело словно избито и истерзано, и полностью подчинено его буйным и загадочным духом.

После они тихо и безмятежно лежали рядом. Красавица даже немного сожалела, что поддалась ему. И почему ей никогда не удавалось полюбить кого-то из своих господ? Почему этот странный, насмешливый раб настолько для нее притягателен? Она уже про себя оплакивала свою несчастную участь, готовая разрыдаться. Ей случилось полюбить Инанну — теперь же Инанна для нее недосягаема. Конечно, у нее есть ее замечательный, великолепный капитан, ее очаровательный грубиян. Но все же… От жалости к себе Красавица расплакалась. Время от времени она взглядывала на спящего Лорана, темным силуэтом вздымающегося подле нее, словно опасалась его разбудить. Впрочем, плакала она очень тихо.

Когда капитан явился в каюту, чтобы забрать Красавицу к себе в постель, она легонько пожала руку Лорану, и тот сонно ответил ей молчаливым пожатием.

Лежа подле капитана, Красавица пыталась представить, что станется с ней, когда они достигнут земель, подвластных королеве. Ей наверняка придется отработать присужденный ей срок в городке. И это было бы правильно и честно. Ее ни за что не заставят отправиться в замок. И Лоран с Тристаном будут, разумеется, в городке. Но если ее все ж таки принудят вернуться к королеве, она всегда сможет сбежать оттуда, как Лоран… И образ привязанного к позорному кресту принца снова нарисовался в ее памяти.

Дни морского пути промелькнули для Красавицы словно в забытьи. Неизменно суровый капитан забирал ее к себе при каждом удобном случае. Однако принцесса все равно нередко находила возможность снова заняться любовью с Лораном. И всякий раз это происходило тихо, тайно — и все так же терзало ей душу.

Тристан между тем упрямо твердил, что его нисколько не беспокоит, что Николас на него сердит. По возвращении в городок он намеревался поступить в общественное услужение, так же как отдался у султана на нужды его дворца. Он говорил, что это короткое пребывание в чуждых краях многому его научило.

— Ты была совершенно права, Красавица, — говорил он, — когда напрашивалась на самые жесткие наказания.

Однако принцесса не могла не прознать, что Лоран весьма усердно «пестует» Тристана с Лексиусом, выбирая себе кого-нибудь из них по настроению, и что Тристан чрезвычайно высоко ценит Лорана по своим каким-то личным соображениям.

Лоран даже позаимствовал у капитана ремень, чтобы пороть обоих своих подданных, к чему оба они, надо сказать, отнеслись весьма благодушно. Красавица лишь изумлялась, как же это Лоран сумеет снова сделаться рабом, когда их привезут однажды в городок. Звуки его хлестких ударов, когда он порол двоих невольников, проникали даже в маленькую каюту, где спали капитан с принцессой, и это порой не давало ей уснуть.

Удивительно, думала она, что Лоран еще не попытался как-то взять верх над капитаном. Сказать по правде, капитан искренне восхищался Лораном, они даже сделались добрыми друзьями, что не мешало капитану частенько напоминать принцу, что тот всего лишь пойманный и наказанный беглец и что в городке ему совсем не поздоровится.

«Эта поездка по морю совсем не та, что в прошлый раз, — с улыбкой подумала Красавица. Нащупав на ягодицах оставленные капитаном бугристые отметины, девушка потыкала в них пальцами, ощутив в ответ болезненную пульсацию. — Так бы плыть себе и плыть, ничего больше не желая».

Однако, говоря себе это, девушка немного покривила душой: на самом деле она уже томилась по городку, жаждая вновь с головой погрузиться в его насыщенную жизнь. Ей страсть как хотелось вновь увидеть этот трудящийся, хлопочущий, толкающийся вокруг нее мирок. Хотелось найти свое место в его едином организме, всецело отдаться ему, как намеревался сделать это Тристан. И лишь тогда забудутся для нее необъятность и изобретательность султанского двора. Лишь тогда изгладятся из памяти, оставив ее в покое, дивный запах и нежные прикосновения Инанны.

Где-то на двенадцатый день капитан объявил Красавице, что они без малого добрались до дома и что сперва заглянут в порт, принадлежащий соседнему королевству, а уже следующим утром причалят в гавани во владениях ее величества.

Красавицу охватило нетерпение, смешанное отчего-то с нехорошими предчувствиями. Пока Николас с капитаном встречались на берегу с королевскими посланниками, она сидела в каюте с Лораном и Тристаном, отвлекая себя тихой беседой.

Все трое выразили надежду остаться в городке, при этом Тристан в который раз обмолвился, что больше не любит Николаса.

— Я могу любить лишь того, кто способен мною владеть и крепко наказывать, — добавил он несмело и быстро блеснул глазами на Лорана.

— Николасу следовало бы крепко тебе всыпать, как только мы ступили на борт, — подтвердил тот. — Тогда бы ты снова признал в нем господина.

— Да, но ведь он этого не сделал! Он же в конце концов хозяин, а не я. Когда-нибудь я проникнусь любовью к некоему господину, однако он должен быть могущественным и властным повелителем, способным самому все решать и не проявлять ни малейших слабостей в отношении своего раба.

Лоран согласно покивал.

— Если меня когда-нибудь помилуют, — тихо заговорил он, глядя на Тристана, — и мне однажды выпадет возможность оказаться среди королевских придворных, я непременно выберу тебя своим рабом и вознесу к таким высотам бесценного опыта, о коих ты и не мечтал.

Тристан на это улыбнулся, снова вспыхнув, опустил было взгляд и снова сверкнул глазами на Лорана.

Только Лексиус сидел тихонько в стороне. Впрочем, Красавица не сомневалась, что, получив хорошую выучку у Лорана, он перенесет все, ему уготованное. Она несколько опасалась, разве что представляя Лексиуса в городке на «вертушке». Бывший управляющий весь казался таким изящным, благородным, в его больших глазах читалась такая неискушенность! И всю эту прелесть и обаяние с него вдруг грубо сдерут, точно красивую одежку!.. Хотя они с Тристаном это наказание вынесли…

Уже глубоко к ночи, когда их судну оставалось совершить всего один переход перед портом королевы, капитан спустился по лестнице к их каютке мрачнее тучи. Под мышкой он принес красивый плетеный сундучок и поставил его к ногам Красавицы в их маленькой каморке.

— Этого-то я и боялся, — буркнул он. Держался он на сей раз совершенно непривычно. Казалось, он прятал глаза, словно не желая глядеть на принцессу.

Красавица села на постель, устремив на него вопрошающий взгляд.

— Что это, мой господин?

В недоумении она проследила, как капитан открыл замочек, откинул крышку. Внутри сундучка она заметила платья и накидки, из которых высовывался длинный конус остроконечной шляпы, поблескивали браслеты и прочие украшения.

— Ваше высочество, — молвил он, старательно отводя глаза, — сегодня еще до рассвета мы пристанем в порт. Вы должны быть соответственно одеты и готовы принять посланников из королевства вашего отца. Вы освобождаетесь от службы королеве и отправляетесь домой, к своей семье.

— Что?! — вскричала Красавица, подскочив на постели. — Этого не может быть! Капитан?!

— Принцесса, прошу вас… Все это достаточно сложно, — пробормотал он, густо покраснев, и снова отвел взгляд. — Мы получили повеление нашей королевы… Этому никак нельзя воспрепятствовать…

— Я не хочу никуда отправляться! — едва не задохнулась от гнева Красавица. — Не желаю! Сначала меня зачем-то спасали от султана, теперь вот это! Бред какой-то! — Она была вне себя от ярости. Резко поднявшись, она босой ножкой с силой поддала по сундучку. — Унесите эти тряпки! Утопите их в море! Я не желаю их носить! Слышите вы меня?!

Если бы ее не остановили, принцесса, наверное, обезумела бы от злости.

— Красавица, прошу тебя, — тихо произнес капитан, словно отчего-то боялся повысить на нее голос. — Неужто ты еще не поняла? Именно тебя нас послали вызволять из султанского плена. Твои мать с отцом — ближайшие союзники нашей королевы. Прослышав о твоем похищении, они страшно возмутились, что королева допустила, чтобы тебя увезли за море, и потребовали твоего немедленного возвращения. Тристана же мы забрали за компанию, поскольку этого очень хотел Николас. А что до Лорана — так его мы прихватили, потому что просто появилась такая возможность, да и королева говорила, что надо бы вернуть его назад, чтобы он как сбежавший раб отслужил положенное наказание. Но все же истинной целью нашей миссии была именно ты. И теперь твои мать с отцом требуют, чтобы после твоих злоключений тебя полностью освободили от служения королеве.

— Какие еще злоключения?! — вскинулась принцесса.

— Так что у королевы не было иного выбора, как исполнить их требования. Твои родители ее сильно пристыдили тем, что тебя от нее выкрали и увезли за море. — Он поник головой и, запинаясь, произнес: — Теперь тебя немедленно выдадут замуж. Так я, во всяком случае, слышал.

— Нет!!! — аж взвизгнула Красавица, с силой сжав кулаки. — Никуда я не поеду! — Она разрыдалась. — Говорю вам, никуда я не пойду!

Но капитан лишь развернулся и расстроенно покинул каютку.

— Прошу вас, принцесса, оденьтесь, — сказал он уже из-за двери. — У нас нет служанок, чтобы вам помочь.

Уже почти рассвело. Красавица в слезах лежала нагая на постели, проплакав всю ночь. Она не могла заставить себя даже заглянуть в сундучок с одеждой.

Услышав, как открылась дверь, она не повернула головы. В каюту тихо вошел Лоран, склонился над девушкой. Она ни разу еще не видела его в этой каморке, и в тесноте, под низким потолком принц казался настоящим исполином. Но ей было невыносимо смотреть на него: видеть его могучее тело, к которому она никогда больше не сможет прикоснуться, его крупное красивое лицо, исполненное какой-то загадочной мудрости и спокойного упорства.

Лоран протянул к ней руки, поднял с подушки.

— Иди сюда, тебе надо одеться, — мягко сказал он. — Я тебе помогу.

И он извлек из сундучка расческу с серебряной ручкой, пригладил все еще плачущей принцессе волосы, потом, добыв чистый носовой платок, промокнул ей глаза, вытер мокрые щеки.

Затем, порыскав в сундучке, выбрал для нее нарядное темно-фиолетовое платье, чудесного, благородного цвета, достойного лишь принцесс. Увидев его, Красавица мгновенно вспомнила об Инанне и заплакала еще горше. Дворец султана, городок, королевский замок — все это быстрой чередой проплыло перед ее мысленным взором, затопленным неизбывной печалью.

Одежда казалась Красавице слишком жаркой, сковывающей. И когда Лоран застегнул ей на спине платье, девушка словно очутилась в новой для себя неволе. Надетые ей принцем туфли больно стискивали ступни. А тяжесть шляпы с высоким острым конусом была попросту невыносимой! Свисающая с ее полей вуаль противно щекотала кожу, мешала смотреть и вообще всячески раздражала Красавицу.

— Это просто чудовищно! — в итоге прорычала принцесса.

— Мне очень жаль, Красавица, — произнес он с такой проникновенной нежностью в голосе, какой она еще у него не слышала.

Она заглянула в его темно-карие глаза, и в этот миг ей показалось, что больше никогда она не испытает ни жара томления, ни плотской неги, ни этой ни с чем не сравнимой сладостной боли, ни настоящей, безудержной страсти.

— Поцелуй меня, Лоран. Пожалуйста! — простерла она к нему руки, порывисто поднявшись с постели.

— Не могу, Красавица, — покачал головой принц. — Уже утро, и если ты выглянешь в окошко, то увидишь доверенных людей своего отца, ожидающих тебя на палубе. Давай-ка, смелее. Выше голову, малышка! Очень скоро ты выйдешь замуж и напрочь забудешь…

— О, не поминай об этом!..

Вид у Лорана был печальным, неподдельно тоскующим. И когда он откинул с лица свои красивые каштановые волосы, глаза у него блестели безмолвными слезами.

— Милая моя Красавица, — с грустью произнес он. — Поверь мне, я понимаю тебя…

И когда Лоран вдруг опустился перед ней на колени и почтительно поцеловал туфлю, этот жест чуть не разорвал ей сердце.

— Лоран… — в отчаянии прошептала она.

Однако принц быстро поднялся и вышел из каморки, оставив для Красавицы открытой дверь. Без него каютка разом опустела.

Лесенка за дверью вела к залитой солнцем палубе. Подобрав объемистые бархатные юбки, принцесса заставила себя подняться по ступеням, не в силах сдерживать льющиеся из глаз слезы.

ПРИГОВОР КОРОЛЕВЫ

(Рассказ Лорана)

Еще долго я стоял возле крохотного иллюминатора, наблюдая, как принцесса Красавица уезжает от нас с посланниками своего отца. Вот они поднялись по дороге на холм, скрылись под сенью леса… И мое сердце словно перестало биться, хотя я так и не понял толком почему. Я повидал многих отпускаемых домой рабов. Иные, как Красавица, проливали слезы… Только она так не похожа была ни на кого другого! В своей неволе она была чарующе блистательна: своим редкостным сиянием она как будто соперничала с солнцем. А теперь ее так жестоко оторвали от нас! Какую глубокую рану это могло оставить в ее чувствительной и неукротимой душе?

Я был очень благодарен тому, что мы торопились и мне некогда было об этом долго размышлять. Наше морское путешествие завершилось, и теперь Тристана, Лексиуса и меня ожидало самое худшее.

Мы были в каких-то нескольких милях от этого ужасного городка, равно как и от огромного королевского замка, и теперь мой дружелюбный корабельный товарищ, капитан стражи, снова сделался начальником над солдатами ее величества. Да и над нами тоже.

Здесь даже небеса казались другими, низко, как-то зловеще нависая над нами. Я видел угрожающе подступающие к нам темные леса, ощущал будоражащее соседство тех до боли знакомых мест, что сделали из меня невольника, любившего и подчинение, и верховодство.

Красавица со своим эскортом давно уже скрылась из виду. Я услышал шаги по лестнице, ведущей к той каюте, где мы скучковались посмотреть на отъезд принцессы, невидимые для нее через маленькие отверстия иллюминаторов. Я взял себя в руки, внутренне готовясь принять свою участь.

И все же я оказался совершенно не готов к тому холодному назидательному тону, с каким к нам обратился, распахнув дверь, капитан стражи. Он приказал своим солдатам нас связать, чтобы доставить в королевский замок пред очи ее величества, дабы она лично вершила над нами суд.

Никто не отважился о чем-либо его спросить. Королевский летописец Николас уже давно отбыл на берег, не удостоив Тристана даже прощальным взглядом. Теперь нашим господином являлся пока что капитан, и по его команде солдаты немедленно за нас взялись.

Нас заставили лечь лицом в пол, потом, оттянув назад руки и согнув ноги в коленях, единым узлом крепко соединили нам запястья с щиколотками. И здесь, разумеется, уже не было никаких позолоченных или украшенных самоцветами оков — все проделывалось при помощи грубых сыромятных ремешков, которые удерживали нас достаточно надежно в этом скрюченном положении со связанными пучком конечностями. Затем нам заткнули рты кожаными ремнями, пропустив их через открытые губы, а концы скрепив сзади с узлом, державшим руки и ноги. Такое подобие кляпа оставляло нам рты частично открытыми и к тому же, подняв головы с пола, заставляло смотреть перед собой.

Что же касается наших причинных органов, то, подняв нас с пола, их оставили свободно свисать вниз. А подняли нас солдаты, чтобы отнести на палубу. Каждый из нас при этом болтался на длинном и гладком деревянном шесте, пропущенном под узлом на руках-ногах, и на каждый конец такого шеста отрядили по солдату.

Вроде бы такой способ транспортировки более соответствовал пойманным беглецам, нежели нам, думал я, возмущенный столь грубым обращением. Однако потом сообразил, что несут-то нас в направлении городка, причем как бунтовщиков. Мы ведь пытались сопротивляться своему спасению из плена! И теперь эта строптивость нам зачтется.

В этот момент до меня с убийственной ясностью вдруг дошло, что вся умиротворяющая изысканность и пышность, царящая во владениях султана, осталась для нас навеки позади. И что теперь нас ожидают самые что ни на есть суровые наказания. Я уже слышал, как звонили на городской стене, надо думать, в честь отважных мужей, которым удалось вернуть нас из плена. И, болтаясь связанный на шесте, встряхиваемый едва ли не при каждом шаге своих носильщиков, я уже видел вдалеке толпы людей, растянувшиеся вдоль крепостной стены.

Солдат, что нес меня впереди, теперь то и дело оборачивался, словно проверяя, все ли в порядке. Ему, похоже, чрезвычайно нравилось все это действо с возвращением воинов и гордым несением на шестах связанных невольников. Я не мог видеть Лексиуса с Тристаном, поскольку их несли позади меня, но мне было очень любопытно: испытывают ли они сейчас тот же неведомый прежде страх, что и я? Как перенесем мы теперь невероятную грубость здешних порядков после того, как даже на краткий миг окунулись в атмосферу утонченности султанского дворца? К тому же теперь мы с Тристаном снова считались принцами, и нам больше не светила та пьянящая безвестность, которой мы так наслаждались при дворе султана.

Конечно же, больше всего я боялся сейчас за Лексиуса, хотя всегда оставалась некоторая надежда, что королева решит отослать его обратно. Или же оставит его при дворе. Как бы то ни было, я все равно его потеряю. И больше никогда не смогу ощутить его необыкновенно шелковистую кожу… Впрочем, к этому я был готов.

Наконец наша позорная процессия добралась до городка, и все пошло именно так, как я и опасался. Простолюдины толпой встретили нас у южных ворот, пихая и расталкивая друг друга, чтобы посмотреть на нас поближе. И снова под медленный раскатистый бой барабана нас понесли по узким кривым улочкам в сторону рыночной площади.

Подо мной покачивалась до боли знакомая булыжная мостовая, по сторонам теснились дома с высокими и узкими фронтонами. И повсюду вдоль стен выстроились обыватели в грубых сыромятных башмаках, смеявшиеся, показывавшие на нас пальцами и по-детски забавлявшиеся зрелищем столь необычно, точно на вертелах, привязанных рабов, которых медленно проносили мимо них по улицам.

Широкий кожаный ремень крепко прижимался к моим зубам, однако мне все-таки удавалось через него дышать, и я чувствовал, как с каждым глубоким вдохом у меня достаточно зримо вздымается грудь. И хотя в таком положении взор у меня был не совсем четким, я все же не мог не озираться на тех, кто пришел поглазеть на меня, не мог не увидеть на их лицах то самое вполне предсказуемое чувство превосходства, которого явно недоставало, когда меня как пойманного беглеца возили по городу на позорном кресте.

Все-таки как это было странно: вроде мы вернулись домой — а перед нами все как будто новое и совсем неведомое. Образы султанского дворца словно придавали здешнему миру какой-то тревожный, угрожающий отблеск. Мое сознание остро фиксировало каждый шаг несущих меня солдат, и при этом чудными жаркими сполохами я как будто видел тамошний сад.

Спустя некоторое время солдаты пронесли нас через рыночную площадь, потом так же неспешно двинулись с шестами к северным воротам и наконец покинули городок. Далеко впереди на возвышенности показались остроконечные башенки замка. Очень скоро стихли позади выкрики горожан, гомон толпы, и нас уже гораздо шустрее понесли по полого вздымающейся на холм дороге под палящим утренним солнцем. Словно приветствуя нас издалека, радостно трепыхались на ветру флаги на замке.

Некоторое время я оставался совершенно спокоен. В конце концов, я ведь знал, чего мне ожидать.

Однако, когда мы миновали подъемный мост, сердце у меня тревожно заколотилось. В замке, по обе стороны внутреннего двора, торжественно выстроились солдаты, чтобы отдать честь доблестному капитану стражи. Двери дворца распахнулись, и мы мгновенно очутились в самом средоточии могущества королевы Элеоноры.

На доставленных на шестах пленников вышли посмотреть многочисленные лорды и леди, обитавшие при королевском дворе, — все в том же богатом, кичливом, привычном глазу убранстве. Я слышал в толпе язвительность знакомых голосов, различал знакомые лица. Услышав звуки родной речи, понятные мне смешки, я почувствовал в горле комок: я как будто вновь окунулся в прежнюю среду двора. Скучающие дамы и господа искоса оглядывали нас — эти мужчины и женщины, возможно, нашли бы нас вполне забавными и привлекательными для себя, не будь мы сейчас в таком непрезентабельном виде. Впрочем, через час о нас забудут, вернувшись к своим утехам.

Наконец вся процессия втянулась в парадный зал дворца. Я проклинал ремень, что перетягивал мне рот, держа голову высоко поднятой. Я бы предпочел ее, конечно, свесить, но не имел такой возможности. И я не мог заставить себя опустить хотя бы глаза долу. Так что я невольно видел, как собирается в зале двор во всем своем неотразимом блеске: дамы в тяжелых бархатных платьях с длинными пышными у плеч рукавами, вельможи в изящно скроенных камзолах. На тронном возвышении в две ступени гордо восседала в кресле королева Элеонора, положив руки на подлокотники. Плечи ее укутывала подбитая горностаем накидка, длинные черные локоны упруго змеились под белой полупрозрачной вуалью, лицо застыло непроницаемой фарфоровой маской.

В воцарившейся тишине солдаты опустили нас у ног ее величества на каменный пол, вытянули шесты, торопливо отступили.

И вот мы остались одни — три ожидающих кары связанных невольника, лежащие на брюхе с высоко задранной головой.

— Я вижу, вы оказались на высоте. Вы справились с порученной миссией, — медленно произнесла королева, очевидно обращаясь к капитану стражи.

Я не осмеливался взглянуть на нее, однако не удержался от искушения оглядеться по сторонам и тут же, вздрогнув, увидел леди Эльверу, стоявшую почти у самого трона и в упор глядевшую на меня. Как и прежде, меня испугала ее редкостная красота, неотделимая от извечной холодности моей бывшей госпожи. И, глядя на ее неподвижно-спокойную фигуру, затянутую в абрикосового цвета бархат, я почувствовал, как ее полная роскоши и безмятежности жизнь окатывает меня дразнящей волной — та жизнь, от которой я был ныне отлучен. У меня перехватило в горле, и я непроизвольно простонал. От ощущения, что мой живот и член упираются в холодный каменный пол, я вновь испытал тот давнишний, знакомый мне стыд, который, помнится, охватил меня после побега из замка. Я больше не годился на то, чтобы целовать туфли леди Эльверы или развлекать ее в саду утех.

— Да, ваше величество, — отвечал между тем королеве капитан. — И принцесса Красавица отправлена в родное королевство с заслуженным вознаграждением, согласно вашему высокому распоряжению. Она вместе со свитой уже, вероятно, пересекла границу.

— Хорошо, — величаво кивнула королева.

Я втайне догадывался, что этот ее тон, надо думать, многих во дворце изрядно позабавил. Дело в том, что королева всегда страшно ревновала из-за любви кронпринца к Красавице… К принцессе Красавице… Какой, однако, вышел с ней конфуз. Неужто она и впрямь сокрушалась, что не может валяться тут рядом с нами, увязанная такой нелепой гроздью, перед королевским двором — перед этими язвительно насмехающимися над нами дамами и господами, которые в один прекрасный день сделаются нам абсолютной ровней?

Между тем капитан продолжал свой отчет, и я не сразу уразумел, что нить его донесения тянется как раз к нам с Тристаном:

— …оба проявили дикую неблагодарность, требуя оставить их в землях великого султана, и в ответ на вызволение из плена оба выказали неистовую злость.

— Неслыханная дерзость! — возмутилась королева, поднимаясь с кресла. — За это они дорого заплатят! Но вот этот, черноволосый, что плачет так жалобно, — кто он таков?

— Это Лексиус, управляющий над всеми прислужниками султана, — сообщил капитан. — Это Лоран его раздел и заставил отправиться с нами. Впрочем, этот человек вполне мог бы себя избавить от плена. Но он предпочел отбыть с нами и отдаться на милость вашего величества.

— Это уже интересно, капитан… — проворковала королева и спустилась с возвышения.

Краем глаза я заметил, как она приблизилась к связанному Лексиусу, что лежал на полу справа от меня, и, наклонившись, коснулась его волос.

Любопытно, каково ему сейчас? В громоздком, неуклюжем и очень неуютном каменном здании, в огромном, никак не украшенном зале, да еще перед этой могущественной женщиной, настолько разительно отличающейся от трепетных красоток султанского гарема! Лексиус издал стон, отчаянно заерзал. Интересно, он таким образом молил об освобождении или о возможности служить?

— Развяжите его! — приказала королева. — Посмотрим, из какого он теста.

Кожаные путы на Лексиусе мгновенно перерезали. Тот подтянул под себя колени и прижался лбом к полу. Еще на корабле я расписал ему возможные способы проявить здесь свое почтение, весьма, кстати, похожие на те, что мы изображали у него на родине. И когда я увидел, как он подполз к ногам королевы и припал губами к ее туфле, во мне всколыхнулась мрачная гордость.

— У него чудные манеры, капитан, — довольно заметила королева. — Подними голову, Лексиус. — Тот подчинился. — А теперь скажи: желаешь ли ты мне служить?

— Да, ваше величество, — послышался его бархатистый, звучный голос. — Я умоляю позволить вам служить.

— Я сама выбираю себе рабов, Лексиус, — вскинула голову королева. — Им не дано выбирать, являться ли ко мне. Однако я, пожалуй, посмотрю, на что ты действительно годен. И первое, что мы сделаем, — избавим тебя от мягкости, самолюбия и гордости, воспитанных в тебе на родине.

— Да, ваше величество, — пугливо отозвался тот.

— Отведите его вниз, на кухню. Будет служить там среди наказанных рабов на потеху моим слугам. Будет выполнять их потребности, ежели они сочтут это нужным, чистить на коленях кастрюли и сковородки. А потом, спустя две недели, пусть его хорошенько отмоют, умастят и приведут в мои покои.

Я нервно сглотнул под своей затычкой. Трудно же ему придется, бедняжке! Я представил, как служащие при кухне невольники его всячески третируют, тыкая в него деревянными ложками, лупя чем попало без причины, вымазывая жиром, а потом ремнем гоняя на четвереньках по кухне — ни за что, просто потехи ради. И ведь все это будет делаться с высокого соизволения самой королевы. Все это якобы сделает из него великолепного раба! Что же… В конце концов, всем известно, что именно таким путем она выпестовала своего любимого раба Алексия. А уж ему-то просто нет равных!

Итак, Лексиуса увели. Мы даже не смогли взглянуть друг на друга на прощанье. Впрочем, у меня имелось кое-что более серьезное для размышлений.

— А теперь разберемся с этими двумя, с этими неблагодарными бунтарями, — сказала королева, удостоив наконец своим вниманием и нас с Тристаном. — Когда до меня перестанут доходить обескураживающие вести о Лоране и Тристане?! — Голос ее звенел от неподдельного возмущения. — Этих негодных, непослушных рабов вызволяют из султанского плена, а они еще и недовольны! Неблагодарные!

Кровь прилила мне к лицу. Я чувствовал, как глаза всех придворных обратились на меня, тех, кого я лично знал, с кем некогда беседовал или кому прежде служил. Насколько более спокойным и безмятежным мне теперь показалось пребывание в садах султана, где все роли давно распределены и обусловлены обычаем — в отличие от здешнего, заведомо временного услужения, зависящего от чьих-то прихотей. И там было никак не избежать искони заведенного порядка: он был абсолютным и безусловным фактом, незыблемым, как сам султанский сад.

Королева между тем подступила ко мне ближе, я увидел перед глазами ее бархатную юбку. Я не мог стронуться с места, чтобы поцеловать ее туфлю, не то непременно бы это сделал.

— Ладно Тристан — он еще молодой раб, — молвила королева. — Но ты, Лоран! Ты целый год служил леди Эльвере. Ты так хорошо обучен и воспитан — и вдруг ты выказываешь неповиновение, восстаешь! Мало того, ты из нелепого каприза еще и тащишь сюда главного слугу султана, — язвительно добавила она. — Вероятно, ты решил выделиться таким образом из прочих невольников?

В ответ я смог лишь что-то промычать, упершись языком в кожаный ремень и чувствуя, как полыхают под ним щеки.

Королева придвинулась еще ближе, коснувшись платьем моей щеки. Под грудью, под самым соском, я ощутил ее туфельку. Не в силах больше сдерживаться, я заплакал. Все мои собственные домыслы о произошедшем разом оставили меня. Тот беспощадный господин, что совсем недавно на корабле так сурово порол Лексиуса, был оттеснен и полностью подавлен и уже никак не мог прийти мне на помощь. Сейчас я горько переживал лишь недовольство мною королевы и собственную недостойность… Хотя, подвернись мне такая возможность, я непременно взбунтовался бы снова. Видно, я поистине неисправим. И единственное, что мне полагается, — это безжалостное наказание.

— Для вас обоих теперь остается единственное место, где вы можете служить, — продолжала королева. — Это место укрепит мятущуюся душу Тристана и полностью подавит твой непокорный дух. Вас отошлют обратно в городок. Однако на сей раз вас не распродадут с аукциона, а препроводят в общественные конюшни.

Я заплакал еще сильнее, не в силах остановиться. Казалось, перекрывающая рот полоска кожи уже не сдерживала звуков рыданий.

— Там вы будете служить целый год и днем, и ночью. Причем исключительно как ездовые лошадки, пони. Вас будут нанимать, чтобы возить экипажи или повозки и для прочих тягловых работ. Все свое рабочее время вы будете проводить в упряжи, с положенным при этом фаллосом и конским хвостом. И вам не будет никаких поблажек и освобождений, чтобы удовлетворять интересы и пристрастия какого-нибудь отдельного господина или госпожи.

Я закрыл глаза, мысленно перенесясь в ту казавшуюся уже незапамятной пору, когда меня возили по городку привязанным к позорному кресту. Повозку со мной тогда влекли люди в конской упряжи, и среди них был Тристан. И одно воспоминание о свисавших у них с задов черных лошадиных хвостах и высоко поднятых удилами головах разом вытеснило все прочие мысли. Мне это казалось несравнимо ужаснее, нежели ходьба враскорячку по султанскому саду с привязанными к бронзовому фаллосу руками. К тому же теперь это будет проделываться не для султана и его высоких гостей, а для простолюдинов и просто состоятельных горожан.

— Лишь по прошествии года я вновь соглашусь потревожить свой слух вашими именами, — сурово продолжала королева. — И даю слово: когда закончится ваша служба при конюшнях, вы предпочтете оказаться на торговом помосте, нежели у моих ног.

— Превосходное решение, ваше величество, — склонил голову капитан стражи. — К тому же эти невольники достаточны сильны и мускулисты. Тристан у нас уже отведал удила, а вот для Лорана это будет открытие.

— Я больше не желаю о них слышать, — отвернула лицо королева. — Это не принцы, достойные мне служить, а всего лишь пони, которых будут объезжать в городке, заставляя работать и угощая кнутом. Немедленно уберите их с моих глаз!

Когда я вновь увидел Тристана, лицо его было пунцово и залито слезами. Нас, как и прежде, подняли на шестах и поспешно вынесли из тронного зала, оставив все придворное собрание позади.

Во дворике перед подъемным мостом нам обоим повесили на шею по неказистой табличке с лаконичной надписью «Пони», после чего во весь дух понесли прочь от замка, вниз с холма, снова в этот жуткий городок.

Я старался не рисовать в воображении свои будущие конские причиндалы. Это было нечто, совершенно мне незнакомое. Единственно, на что я надеялся, — что связывать меня будут как можно крепче и что мое положение раба будет жестко закреплено чьей-то суровой и бесстрастной властью.

«Целый год… Удила… Фаллос…» — эти слова звенели у меня в ушах, когда нас пронесли через городские ворота в направлении рыночной площади.

Наше появление вновь вызвало всеобщее оживление в городке. Перед торговым помостом раздался призывный рев трубы, и толпа горожан начала стремительно собираться, на сей раз обступая нас куда теснее, хотя солдаты и велели им держаться подальше. К моим обнаженным рукам и ногам потянулись бесчисленные ладони, норовившие меня толкнуть и раскачать на шесте. Меня душили слезы.

Я все дивился, что мое понимание происходящего ничуть не снижает степени уничижения. «Но что дает мне это осознание? — размышлял я, вися на шесте. — Ну да, я знаю, что сам все это на себя навлек, что в этой игре как унижения, так и уступки неизбежны на любой стадии, вот только мне от этого понимания ни спокойствия, ни защиты». Сейчас руки городских зевак, что дергали и щипали меня за выпяченную грудь и хватали за волосы, эти руки могли пробиться сквозь самую продуманную мою внутреннюю оборону.

Корабль, султан, тайное подчинение себе Лексиуса — все это было отметено куда-то далеко прочь.

— В городской конюшне сейчас появятся два новых замечательных конька! — громко возвестил глашатай. — Два отличных пони будут за умеренную плату сдаваться напрокат, дабы возить роскошные экипажи горожан или же тяжело груженные повозки фермеров!

Солдаты подняли шесты повыше. Теперь мы с Тристаном болтались над целым морем лиц. Множество рук тянулись похлопать нас по члену, просовывались между ног, чтобы ущипнуть за зад. Полуденное солнце ярко вспыхивало в многочисленных окнах вокруг площади, отражалось на флюгерах, увенчивающих остроконечные крыши, высвечивая панораму пыльного и жаркого городка, в котором нам снова случилось оказаться.

Голос глашатая между тем не умолкал: он оповестил, что служить нам на конюшнях целый год и что следует возблагодарить ее всемилостивейшее величество за таких изумительных лошадок, которых любой сможет использовать для своих нужд за вполне приемлемую плату. Затем вновь взревела труба, шесты опустились, и мы оказались животами чуть ли не на самой мостовой. Горожане деловито вернулись к своим занятиям.

Внезапно по бокам от нас поплыли высокие стены домов: солдаты понесли нас по тихим улицам навстречу тайне нашего будущего существования.

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ СРЕДИ «КОНЕЙ»

(Рассказ Лорана)

Мы оказались в огромной конюшне, совершенно такой же, как и многие другие, с той лишь разницей, что здесь никогда не держали ни одной настоящей лошади. Пол был повсюду присыпан сеном и соломой — для мягкости и вбирания грязи. На низких поперечных балках висела кожаная упряжь, более легкая и тонкая, нежели конская, специально предназначенная для людей. Также на неотесанных бревенчатых стенах имелись крюки, с которых свешивались многочисленные удила и поводья. А на открытом пространстве, залитом солнцем, что попадало в конюшню через распахнутые широкие двери, кружком стояли пустые в данный момент деревянные позорные столбы: достаточной высоты для стоящего на коленях человека и снабженные колодками. Едва взглянув на них, я подумал, что узнаю об их предназначении намного раньше, чем мне бы того хотелось.

Что заинтересовало меня гораздо больше, так это стойла справа, в дальнем конце конюшни. В каждом я разглядел по двое-трое обнаженных мужчин. Спины их были сплошь исполосованы ремнем; мускулистые, явно очень сильные ноги упирались в пол, в то время как туловища перевешивались через толстую деревянную перекладину; запястья были связаны у поясницы. За небольшим исключением все они были обуты в кожаные сапожки с приделанными к ним подковами. В двух стойлах трудились грумы — настоящие конюхи в домотканой и кожаной одежде. С обыденной деловитостью они старательно чистили и отирали своих подопечных, смазывали их маслами.

От всего этого зрелища у меня аж захватило дух. Оно казалось чудовищно прекрасным и совершенно сногсшибательным. Мгновенной вспышкой меня вдруг осенило, что нас тут ждет. Словами этого было бы ни за что не передать.

После белого мрамора и златотканых гобеленов султанского дворца, после золотистых умащенных тел и надушенных волос здесь представала шокирующая действительность — реальный мир во всей красе, где меня ждало то же, по сути, существование, что и до рейда охотников за рабами.

Нас с Тристаном ссадили с шестов на пол, перерезали нам путы. Тут же я увидел приближающегося к нам высокого конюха, крепко сложенного светловолосого юношу не старше двадцати лет со светлыми конопушками на загорелом лице и яркими, задорными зелеными глазами. С улыбкой он обошел нас кругом, уставив кулаки в бока. С облегчением расправив руки и ноги, больше шевелиться мы не отваживались.

— Еще двое, Гарет, — сказал ему один из доставивших нас солдат. — На целый год в ваше распоряжение. Чистите их, кормите, запрягайте — все как положено. Приказ капитана.

— Красавцы, сэр, настоящие красавцы! — обрадовался парень. — Ладно! Так, вы двое — поднимайтесь на ноги. Когда-нибудь уже бывали «коньками»? Словами отвечать не надо — либо кивнуть, либо помотать головой. — Когда я поднялся, конопатый прихлопнул меня по заду. — Руки сложить за спиной. Ага, вот так.

Он ущипнул Тристана за седалище. Принц по-прежнему ужасно дрожал всем телом. Склонив голову, он принял довольно странный вид: величественный и сраженный одновременно — зрелище душещипательное даже для меня.

— Ну, это что я вижу? — спросил парень и, вытянув из кармана чистый полотняный платок, утер слезы сперва Тристану, потом мне. У этого юноши было изумительно красивое лицо и широкая приятная улыбка. — Плачет пара славных скакунов? Теперь это просто недопустимо, ясно? Кони — гордые создания. Они плачут, только когда их наказывают. А в остальных случаях всегда ходят с гордо поднятой головой. Вот так, — поддал он мне ладонью по подбородку, заставив вскинуть лицо. Тристан уже сам как надо поднял голову.

Парень снова обошел нас кругом, оглядывая, и под его оценивающим взором в паху у меня запульсировало еще неистовей, чем прежде. На нас будто свалилась некая новая форма уничижения. Теперь на нас не станут любоваться ни придворные, ни горожане. Мы оказались всецело в руках этого грубого молоденького слуги. И меня приводил в волнение даже просто взгляд на его высокие бурые сапоги, на его сильные руки, все так же упертые в бока.

Внезапно чья-то массивная фигура заслонила падавший в конюшню свет, и я узнал моего старого друга, капитана стражи, решившего к нам заявиться в первый же день.

— Доброе утро, капитан, — приветствовал его конюх. — Поздравляю с успешным завершением миссии. Городок весь бурлит от восторга.

— Рад, что ты здесь, Гарет, — кивнул капитан. — Хочу, чтобы эти двое были под твоим особым присмотром. Ты ведь у нас лучший грум во всей округе.

— Вы мне льстите, капитан, — довольно усмехнулся конопатый. — Хотя не думаю, что здесь кто-нибудь больше меня любит свою работу. Какие великолепные скакуны — эта парочка! Только гляньте, как они стоят! В них точно кровь настоящих коней! Уж это я сразу вижу.

— При любой возможности запрягай их парой. — Я заметил, как капитан погладил Тристана по голове. Потом взял у парня белый платок и вновь утер принцу лицо. — Ты ж понимаешь, это лучшее наказание, что ты заслужил, Тристан, — сказал он вполголоса. — И ты знаешь, что оно самому тебе нужно.

— Да, капитан, — прошептал тот. — Только мне очень страшно.

— Не бойся, — хмыкнул капитан. — Очень скоро вы с Лораном станете гордостью конюшни! За вами тут запишется целая очередь!

Тристан содрогнулся.

— Мне не хватает мужества, капитан.

— Нет, Тристан, — без тени улыбки ответил тот. — Тебе, как и прежде, не хватает упряжи, удилов да суровой дисциплины. Ты должен кое-что уразуметь насчет своей службы лошадью. Это не просто всего лишь часть твоей рабской повинности — это образ жизни как таковой.

Вот так, поморщился я. «Образ жизни как таковой».

Капитан шагнул ко мне, и я почувствовал, как молодец мой окреп еще сильнее, если вообще сильнее возможно. Конюх, сложив на груди руки, отступил, с улыбкой наблюдая за нами. Его соломенного цвета волосы чуть спадали на лоб, веснушки под лучами солнца казались еще прелестнее, зубы блестели чудесной белизной.

— А ты, Лоран? Ты-то что плачешь? — утешающе спросил капитан и так же вытер лицо мне. — Только не говори, что тебе тоже страшно.

— Не знаю, капитан, — отозвался я.

Я хотел было сказать, что не узнаю этого, пока меня не оснастят удилами, сбруей да фаллосом, однако спохватился, что это могут счесть за просьбу. А просить чего-то я как-то не отваживался. В конце концов, скоро все само произойдет.

— А ведь ты с большой вероятностью мог здесь очутиться, — заметил капитан, — не случись того разбойного рейда от султана.

Он обнял меня рукой за плечи, и внезапно я как будто перенесся в ту пору, когда плыл с ним по морю на корабле, забавляясь с Лексиусом и Тристаном.

— Для тебя это самое что ни на есть лучшее, — уверил меня капитан. — В тебе гораздо больше воли, и в жилах пульсирует куда больше мощи, нежели у прочих рабов, за редким исключением. Это и имел в виду Гарет, говоря про «кровь настоящих коней». Твоя нынешняя «лошадиная» жизнь сделает для тебя все намного проще. Она и в буквальном, и в образном смысле обуздает твою силу.

— Да, капитан, — согласился я. И обреченно уставился на длинный ряд стойл, на видневшиеся в них зады «коньков», на их сапожки с подковами, перетаптывающиеся по сену на полу. — А вы… Скажите, капитан…

— Что, Лоран?

— Сможете ли вы время от времени мне сообщать, как там Лексиус? — Да, меня беспокоила судьба моего ненаглядного Лексиуса, которого вскоре должна была прибрать к рукам сама королева! — И как дела у Красавицы… Если вы что-то услышите о принцессе…

— У нас не принято говорить о тех, кто покидает наше королевство, — покачал головой капитан. — Но я дам тебе знать, если будут какие-то слухи о ней. — Лицо его сразу омрачилось грустью, безнадежным томлением по Красавице. — А что касается Лексиуса, то я буду держать тебя в курсе, как у него дела. И можешь не сомневаться — оба можете не сомневаться, — что я частенько буду с вами видеться. Если не найду трусящими по улицам, наведаюсь сюда.

И, развернув мое лицо к себе, крепко поцеловал в губы. Затем он точно так же поцеловал Тристана. Я глядел, как приникли друг к другу эти два щетинистых лица, как смешались светлые волосы обоих, как томно полуприкрылись веки… Поцелуй двух мужчин… Невыразимо прекрасная картина.

— Будь с ними построже, Гарет, — сказал капитан, отпуская от себя Тристана. — Хорошенько их объезжай. Если надо, выпори.

И он ушел, оставив нас наедине с этим молодым и крепким конюхом, который уже заставил мое сердце биться чаще.

— Ну что, мои резвые скакуны! — заговорил он все тем же задорным голосом. — Выше головы и топайте к самым дальним стойлам. Причем идите так, как и положено коням — проворно, подымая высоко колени. Руки сложите за спиной. И чтоб я больше вам об этом не напоминал. Так вы должны ходить всегда: с подковами или без, по улице или в конюшне — всегда и везде ваше тело должно излучать гордость и силу.

Мы послушно двинулись вдоль длинного ряда стойл и наконец зашли в последнее, оказавшееся как раз пустым. Внизу вдоль окна я увидел кормушки — миски с едой и чистой водой. Перед ними, поперек стойла, тянулись две широких доски, через которые, судя по всему, нам полагалось перевеситься, так чтобы одна поддерживала грудь, а другая шла под животом. Гарет распихал нас по сторонам стойла, оказавшись прямо посередине, и велел нам залечь на перекладины. Мы подчинились, непривычно пристроившись на доски, и головы у нас оказались аккурат над кормушками.

— А теперь лакайте воду, да поэнергичнее, — скомандовал конопатый. — И чтобы никакой брезгливости, никакого отвращения. Вы теперь всего лишь кони.

И никаких тебе мягких шелковистых пальцев, никаких душистых притираний! Никаких тебе воркующих голосов, говорящих на этом непостижимом арабском языке, который словно сам собою пробуждает чувственность.

Тут же мне на ягодицы опустилась жесткая мокрая щетка и яростно принялась за работу. По голым ногам щекочуще заструилась вода.

Меня окатило волной стыда, когда, лакая из миски воду, я отвратительно забрызгал себе все лицо. Однако я уже изнывал от жажды, к тому же послушно исполнял то, что велел мне грум: к собственному изумлению, я отчаянно желал, чтобы он остался мною доволен. Мне уже нравился запах его домотканой куртки, его обожженной солнцем кожи.

Уверенными небрежными движениями Гарет хорошенько начистил меня щеткой, проползая под перекладинами и, когда надо, высовываясь между ними, явно выполняя обычную рутинную работу и приговаривая мне что-то успокаивающее. Наконец он повернулся к Тристану. В этот момент нам принесли еду — по доброй порции густого мясного супа, который грум велел нам выхлебать до капли.

Не успел я взяться за еду, как Гарет меня остановил:

— Нет, так дело не пойдет! Я вижу, сперва мне надо кое-чему вас научить. Когда я велел вам это есть, я имел в виду, что пищу надо поглощать как можно быстрее, с воодушевлением. Забудьте здесь про свои изящные манеры! А теперь покажите, как вы уяснили мои слова.

Весь пылая от стыда, я вынужден был споро подцеплять языком мясо и кусочки овощей, забрызгивая лицо варевом, однако не осмелился ослушаться Гарета. Я с первого знакомства испытывал к нему просто сверхъестественную тягу.

— Вот так, уже лучше, — похвалил он и похлопал Тристана по плечу. — А теперь я поясню вам, что значит быть конем. Это означает в первую очередь гордиться тем, кем вы являетесь. Это означает отбросить всю свою ложную гордыню, которая вам больше не к лицу. Вы резво шагаете с высоко поднятой головой, с крепким концом и всем своим видом показываете, насколько признательны малейшей доброте к себе. И все команды, даже самые простые, вы исполняете с заметным рвением.

Покончив наконец с едой, мы остались лежать на перекладинах, ожидая, пока на нас наденут сапожки с подковами, затянут на икрах ремешки. Ноги сразу ощутили тяжесть подков, и на глаза у меня вновь навернулись слезы. Мне уже знакома была эта обувка с подковами еще по замковой «Тропе наездников», когда леди Эльвера гнала меня плеткой рядом со своей лошадью. Но тамошние забавы не имели ничего общего с моим нынешним положением в этом мире строгих и безжалостных порядков. На меня вновь нахлынули смятение и досада, и я опять разразился слезами, даже не пытаясь их остановить. Я прекрасно знал, что меня ждет.

Велев мне не шевелиться, грум водвинул в меня фаллос, и я ощутил ногами мягкое касание конского хвоста. Я нервно сглотнул, сожалея, что мне еще не вставили в рот удила — тогда по крайней мере мой стон был бы не так заметен и не мог бы рассердить Гарета.

Тристан, судя по звукам, переживал сейчас тоже не лучший момент, и это меня несколько смутило. Я обернулся посмотреть на его пушистый конский хвост — и новый облик принца сразил меня окончательно.

Довольно быстро нас одели в сбрую. Тонкие и мягкие ремешки сбегали по плечам, обхватывали ноги, цеплялись за округлый крюк на конце фаллоса и наконец надежно застегивались на ремне, охватывающем пояс. Все это было сделано хорошо и основательно, и все же я пока что не испытывал настоящей паники, ощущения собственной беззащитности, по крайней мере пока мне не связали руки, прикрепив их ремнем к прочей сбруе. С облегчением я понял, что до моей воли и желаний здесь нет никому дела.

Потом грум запихнул мне между зубами скатанный валиком кусок кожи, и от него по обеим сторонам лица протянулись тонкие ремешки. Я лишь невольно всхлипнул.

— Подымайся, Лоран, — скомандовал Гарет, туго натянув поводья.

И когда я встал и попятился в своей тяжеленной обувке, он прищепил к моей груди два грузика, которые, свисая с сосков, щекотно задевали кожу. По щекам у меня снова потекли потоком слезы. А ведь мы еще даже не покинули конюшню!

Тристан громко простонал, получив, похоже, такую же амуницию. И, вновь повернувшись на него взглянуть, я испытал то же смущение. Но тут Гарет крепко потянул меня за поводья и велел смотреть только перед собой, если я, конечно, не хочу, чтоб на меня надели особый ошейник, не дающий вертеть головой.

— Лошадки не должны озираться по сторонам, мой мальчик, — объяснил конюх и с силой прихлопнул меня сзади ладонью, подтолкнув во мне фаллос. — А если они все-таки это делают, их от души порют и надевают шоры.

Потом он взялся за мои причиндалы, специальным ободком туго притянув мошонку к члену, и я едва перенес его ласковое прикосновение, мгновенно ощутив сладкое томление в паху.

— Вот, теперь все чудненько! — довольно заключил грум, прохаживаясь возле нас взад-вперед. Рукава его белой рубахи были закатаны до локтей, открывая взору золотистый пушок на загорелых руках, а его бедра соблазнительно двигались под длинной кожаной безрукавкой, сообщая его манере держаться приятную развязность.

— И если уж мне приходится терпеть ваши слезы, — добавил он, — я хочу, чтобы вы хотя бы подымали повыше лица, чтобы все на свете видели, как вы плачете. Если уж вам так надо поплакать, так пусть этим хотя бы любуется ваша госпожа или господин. Но меня вы на этом не проведете, не надейтесь. Вы отличные пони! А ваши слезы только заставят меня покрепче вас обоих пороть. А теперь марш к выходу!

Нам ничего не оставалось, как подчиниться. Я почувствовал, как Гарет позади собрал в кулак мои поводья. Закрепленный сбруей фаллос, жесткий и тяжелый, как давешний бронзовый, ощущался во мне точно толстая, увесистая дубинка. Грузики сильно оттягивали соски. Ободок туго сжимал мне причинное хозяйство. Казалось, у меня не было уже ни одной части тела, которую оставили бы в покое. Сапожки из мягкой, точно для перчаток, кожи еще больше подчеркивали мою наготу, заставляя краснеть от стыда. Вся эта амуниция словно завладевала мною, безраздельно управляя, объединяя в себе тысячу ощущений и мук.

И когда я понял, что уже готов раствориться в этих чувствах, на мой зад опустился громкий и увесистый удар ремня. Следом прозвучал еще один, и Тристан рядом со мной болезненно поморщился в своих удилах. Нас провели мимо позорных столбов, потом через двойные двери выпроводили в большой конюшенный двор, где стояли по своим закуткам богатые экипажи и простенькие повозки. От распахнутых ворот дорога шла к восточному выезду из городка.

Меня снова охватил приступ страха. Страха от того, что вот сейчас нас погонят туда, что нас все увидят в этом позорном наряде. И чем больше я содрогался от всхлипов и судорожных вздохов, тем сильнее сжимала меня сбруя и бойчей приплясывали свисавшие с груди грузики.

Гарет подошел ко мне сбоку и быстро пробежал гребнем по волосам.

— Ну, Лоран, — ворчливо спросил он, — чего теперь ты тут боишься? — Он похлопал меня по тому самому месту, где только что лихо прогулялся ремень. — Нет, я вовсе не издеваюсь над тобой. Я говорю совершенно серьезно. Давай-ка я кое-что открою тебе насчет страха. Страх, знаешь ли, хорош тогда, когда у тебя есть возможность выбора.

Гарет подергал за кольцо фаллос, дабы убедиться, что он сидит достаточно-прочно. Мне же показалось, будто он вдолбился еще сильнее и глубже, анус от него вовсю зудел и пульсировал. И от всего этого я никак не мог перестать плакать.

— А у тебя такая возможность имеется? — простодушно спросил он. — Подумай-ка. Ну?

Я помотал головой, признавая, что выбора у меня никакого нет.

— Нет, так у нас пони не отвечают! — мягко осадил он меня. — Я хочу, чтобы ты хорошенько тряхнул головой. Вот так! Еще разок! Еще. Вот теперь как надо.

Я послушно встряхивал головой, и с каждым движением упряжь на мне туго натягивалась, шевелились на груди грузики, вздрагивал внутри фаллос. Со сводящей с ума мягкостью грум потрогал мне шею, и мне тут же захотелось развернуться, прильнуть к нему, поплакать на его плече…

— Так вот, как я говорил… — продолжал Гарет. — И ты тоже это послушай, Тристан. Страх хорош тогда, когда у тебя есть какой-то выбор. Или возможность владеть ситуацией. У вас же ничего этого нет. Вот с минуту на минуту здесь появится лорд-мэр со своей фермерской повозкой. Он вернет нам старую упряжку, и вы попадете в свежую, чтобы отвезти его повозку обратно к имению за вечерним грузом. И у вас тут нет совершенно никакого выбора! Вы все равно туда пошагаете, вас все едино запрягут в повозку и будут что есть сил нахлестывать вожжами. И вы абсолютно ничего не можете сделать, чтобы этого избежать! Так что, если хорошенько подумать: чего вам тут бояться? Вам целый год этим заниматься — и тут уже ничто и ничего не изменит. Надеюсь, вы уже все поняли, верно? Теперь кивните-ка как следует!

Мы с Тристаном энергично затрясли головами. К немалому моему удивлению, я и впрямь немного успокоился, страх во мне стал постепенно меркнуть, сменяясь чем-то иным, что я не мог пока определить словами. Чувством, которое трудно, а то и вообще невозможно объяснить — скорее, зыбким ощущением открывающейся для меня новой жизни, едва только забрезжившей впереди… Выходит, все пути, что уже довелось мне одолеть, неизбежно привели меня именно сюда, к этому новому, неизвестному началу…

Гарет между тем добыл немного масла из случившегося под рукой глиняного горшочка и старательно натер мне мошонку, приговаривая под нос: «Чтобы яйца блестели», затем с не меньшим усердием умастил и член, особенно наведя блеск на головку. Я едва перенес эту невероятно возбуждающую процедуру, чувствуя прокатывающийся по всему телу озноб, и даже попытался увернуться от его руки, когда он, рассмеявшись, щипнул меня за седалище.

— Когда же наконец прекратятся эти слезы? — шепнул он мне, припав губами к самому моему уху. — Знаешь, когда тебе захочется поплакать, пожуй удила. Вгрызись покрепче да пожуй — полегчает. Разве не приятно держать зубами эту мягчайшую кожу? Коням обычно нравится.

Я последовал его совету. Грум оказался прав: меня и впрямь немного отпустило. Плотный кожаный валик во рту был приятен на вкус и казался достаточно прочным, чтобы выдержать долгое и яростное жевание.

Не поворачиваясь, я краем глаза наблюдал, как конюх натирает маслом и Тристана, думая при этом: «Вот сейчас в любой момент нас выведут на дорогу. В этой нелепой упряжке мы зашагаем по улицам, и такими нас увидят сотни людей… Если, конечно, удосужатся на нас взглянуть… Если вообще заметят…»

Гарет вновь развернулся ко мне. Теперь он прицепил к моему бодрому петушку черную кожаную петельку, с которой свисал маленький медный колокольчик, при каждом малейшем движении издававший низкий дребезжащий звук. Невыносимый кошмар и унижение, причем от такой маленькой незатейливой штучки.

Тут память подбросила мне воспоминания об изящных украшениях, которыми снабжали невольников во дворце у султана. Я вспомнил самоцветы, золото, яркие и пестрые ковры, расстеленные в саду на мягкой зеленой траве, тонкие кожаные наручники… И слезы вновь неудержимым потоком покатились по лицу. Хотя это отнюдь не означало, что я жаждал оказаться там вновь, просто столь разительная перемена обстановки чрезвычайно обостряла впечатления.

Тристана, как и меня, снабдили колокольчиком, и теперь мало-мальское шевеление наших крепышей вызывало ужасающее звяканье. И я прекрасно понимал, что мы вскоре ко всему этому привыкнем! И месяца не пройдет, как все станет казаться вполне естественным.

Я заметил, как Гарет снял с крюка на стене плеть на длинной рукояти, с какой я прежде еще не был знаком. Она представляла собой пучок жестких, но в то же время гибких кожаных полосок — этакий вариант «кошки-девятихвостки». Немедля конюх на совесть отделал ею нас обоих.

От этой плетки не жгло кожу, как от ремня, однако полоски были достаточно тяжелыми и длинными и при каждом ударе широко захватывали плоть. Они ласкали обнаженную кожу, в то же время жаля, коля и царапая бесчисленными «языками».

Наконец Гарет снова прихватил в руку поводья и решительно погнал нас к воротам. У меня душа ушла в пятки. С замирающим сердцем я устремил взгляд вдоль широкой дороги к высившейся вдалеке городской стене. Там, наверху, чернеющими на фоне ясного неба силуэтами лениво бродили взад-вперед дозорные. Вот один из них остановился и приветственно помахал Гарету, тот взмахнул рукой в ответ.

Экипаж появился с южной стороны городка, причем, с позволения сказать, на всех рысях. Влекли его восемь «скакунов», все, как и мы с Тристаном, взнузданные и при полном снаряжении. Я глядел на них, застыв оцепенело.

— Видишь? — кивнул на упряжку Гарет, и я, как мог, яростнее тряхнул согласно головой. — Теперь запомни: когда ты шагаешь по улицам, то должен выглядеть именно так. Ты принадлежишь всем тем, кто на тебя смотрит, и должен им соответствовать. Выступай гордо, с достоинством! Я могу спустить вам кое-какие оплошности, но слабость духа к ним точно не относится.

Мимо нас довольно быстро прокатили, громыхая по камням, еще две коляски. Тащившие ее рабы с горделивым видом громко процокали передо мной подковами, оставив меня в состоянии окаменелого изумления.

И целый год мы будем этим заниматься?! На целый год это станет всей нашей жизнью. И вот-вот, в ближайшие мгновения, нас ждет первое мучительное испытание, причем совсем не шуточное.

Меня вновь кинуло в слезы, однако, подавив всхлипы, я стиснул зубами удила, наслаждаясь, как и предсказывал Гарет, этим ощущением. И, заиграв мускулами, я даже получил удовольствие от туго натянутой сбруи, дававшей уверенность, что я достаточно надежно связан и даже при всем желании не смогу взбунтоваться.

Довольно скоро к воротам конюшни пригромыхала тяжело груженная повозка мэра, загородив собою всю дорогу. Она была доверху завалена рулонами холста, мебелью и прочим скарбом, вероятно, только что купленным на рынке для загородного имения мэра. Еще несколько конюхов споро выпрягли из повозки шестерых грязных и взлохмаченных «коньков». Из стойл вывели четверых свежих «скакунов» и быстро их снарядили, поставив попарно. Нам с Тристаном оставалось только ждать.

Интересно, испытывал ли я когда-нибудь такое напряженное ожидание кошмара, такое ощущение ужаса и собственного бессилия? Разумеется, подобное настигало меня тысячу раз: но что из того? Опыт прошлого не мог мне помочь, я находился на острой кромке настоящего.

Гарет положил ладонь мне на плечо. Еще один конюх вызвался ему помочь. Нас с Тристаном с торопливой небрежностью воткнули в хвост упряжки, позади второй пары «коньков». Тут же по запястьям скользнули кожаные ремешки, привязывая их к кольцу на фаллосе. Сзади подняли поводья.

И не успел я примериться к новому состоянию, собраться как-то с духом — поводья резко натянулись, сбруя напряглась, фаллос, дернувшись, чуть не свалил меня с ног, и вся упряжка неожиданно резвым галопом рванула по дороге.

Ни секунды, чтобы просить о снисхождении, о передышке, о последнем напутственном прикосновении Гарета! Мгновение — и мы уже, лихо вскидывая колени, неслись что было сил по булыжной мостовой, вливаясь в общий суматошный дорожный поток, постигая его с ужасом и нехорошими опасениями. И в эти-то мучительные минуты я понял, что все нацепленные на меня поводья, удила, фаллос, подкованные сапожки мало что имеют общего со всеми причиндалами, которыми меня когда-либо уснащали. Здесь все снаряжение имело исключительно полезное предназначение! Они вовсе не призваны были истязать нас, подвергать еще большему унижению, делать нас более податливыми для чьего-то услаждения. Они были придуманы только для того, чтобы быстрее и легче катать под дорогам экипажи. Здесь мы были, как говаривала королева, всего лишь «ездовыми лошадками».

Уж не знаю, было ли для нас большим или меньшим унижением то, что нами так рационально пользовались, что наши рабские склонности так умно были направлены в полезное русло. Трудно сказать. Знаю только, что, когда мы с громким цокотом помчались посреди дороги, я аж взмок от стыда, и с каждым шагом это состояние позора лишь усиливалось. Хотя я и чувствовал, как и всегда в самый разгар экзекуции: вот-вот я обрету покорную безмятежность, словно выберусь на тихий островок посреди всеобщего сумасшествия, где и смогу всем своим существом предаться наказанию.

Ремень в руках правившего нами возничего с громкими щелчками прохаживался по моим ногам. Бегущие впереди «пони» просто обескураживали меня своим видом: их пушистые черные хвосты мерно раскачивались и подскакивали под покрасневшими задами, ноги ритмично топали по мостовой, откинутые на плечи волосы блестели на солнце.

Мы с Тристаном, надо думать, являли похожую картинку, с той лишь разницей, что кучер неустанно, снова и снова, со всех сил нахлестывал нас своим широким и длинным ремнем. И это были далеко не те мелкие раздражающие укусы, что оставляли по себе убогие султанские плеточки — тут каждый удар был крепок и весом.

И вот мы во всю прыть мчались по мостовой, громко цокая «копытами», пропуская мимо десятки других повозок и колясок, и солнце бесстрастно сияло с небес, как и в тысячи других, точно таких же ясных, теплых летних дней.

Едва ли можно сказать, что бежать по загородной дороге нам было легче, нежели по мощеным улицам. Даже напротив, движение там было еще оживленнее. Постоянно встречались работавшие в полях рабы, громыхали мимо тележки. Попались нам привязанные рядком к забору невольники, которых с громким посвистом порол их чем-то рассерженный хозяин.

Когда мы добрались до места и нас завели на ферму, то краткий отдых в упряжи ни на мгновение не избавил нас от нового статуса «пони». Голые и грязные рабы, трудившиеся на ферме, безразлично сновали мимо нас, торопливо разгружая повозку, затем с таким же равнодушным видом наполняли ее овощами и фруктами, предназначенными на рынок. Из кухонных дверей за нами лениво наблюдала то ли судомойка, то ли горничная.

Опытные «коньки» старательно «били копытом» в пыльную дорогу, то и дело встряхивали головами, отмахиваясь от подлетавших насекомых, и постоянно играли мускулами, как будто красуясь и наслаждаясь собственной наготой.

Мы же с Тристаном стояли неподвижно. Казалось, каждое малейшее изменение в этой сельской картине снимало с моей души новую тонкую оболочку, все больше углубляя мое ощущение презренности. Даже гусь, кормившийся чем-то у самых наших ног, казался частью того мира, что приговорил нас к роли скота и намерен держать нас здесь исключительно в этом качестве.

Если кто-то и получал удовольствие, лицезрея наши возбужденные члены и мучимые грузиками соски, нам это осталось неизвестным. Возница наш, прохаживаясь туда-сюда, то и дело ударял нас сложенным вдвое ремнем, причем скорее от скуки, нежели в назидание.

Когда же двое «коньков» перед нами стали тереться друг о друга, кучер наказал их со всей суровостью.

— Эй там, без нежностей! — крикнул он.

И судомойка, оторвавшись от дверей, медленно и лениво подошла к нему подать деревянную лопатку.

Отступив к нам, дабы было побольше места для хорошего замаха, он принялся поочередно лупить нарушителей порядка, шустро поворачиваясь между их кормами, правой рукой тяжело опуская лопатку на бедра и ягодицы, а левой поддергивая за кольцо фаллос.

Мы с Тристаном, оцепенев, наблюдали, как стонут под нещадными ударами «коньки», как беспомощно сжимаются и расслабляются мускулы на их рдеющих задах. И я понял, что никогда не допущу такой оплошности, притершись к соседу по упряжке… Хотя в глубине души чувствовал, что однажды, возможно, и не удержусь.

Наконец нас снова быстрой рысью погнали по дороге. Мышцы с непривычки уже изрядно покалывало, ягодицы горели от ремня, уздечки резко дергали голову назад, да и темп оказался для нас все же чересчур скорым, так что вскоре мы уже снова роняли бессильные слезы.

По прибытии на рынок нам опять позволили немного отдохнуть. Бродившие по площади полуденные толпы горожан обращали на нас едва ли больше внимания, нежели рабы на ферме. Кто-то мимоходом шлепал кого-нибудь из нас по заду, кто-то останавливался похлопать «лошадку» по налитому органу. «Коньки», которых возничий застукал за ласками, при каждом таком прикосновении энергично потряхивали головами и топали ногой, как заправские лошади, явно получая удовольствие от происходящего. И тут я понял, что, когда какой-нибудь прохожий решит потрогать и меня, я поведу себя точно так же. Внезапно эта моя мысль реализовалась: молоденький парнишка с перекинутым через плечо мешком остановился передо мной, назвав нас «славными скакунами», и поиграл привешенными к моей груди грузиками, я тут же резко взметнул волосами, стукнул подковой в мостовую и вцепился зубами в удила.

«Эк оно нами завладевает, — отметил я про себя. — Похоже, скоро станет нашей второй натурой».

И когда весь остаток дня прошел в нескончаемой череде поездок между фермой и рынком, я не столько привык к своему новому воплощению, сколько успел глубоко смириться с ним. Хотя было ясно, что полнейшее понимание и истинная оценка моего существования в роли «пони» придет намного позднее, по прошествии нескольких дней, а то и недель.

Сейчас я и представить не мог, каким станет мой образ мыслей спустя каких-нибудь полгода. Это было бы для меня весьма любопытным открытием.

Уже в сумерках мы совершили последнюю пробежку, впряженные уже не в повозку мэра, а в мусорку, которая колесила по опустевшей рыночной площади, подбирая оставшиеся после базарного дня отбросы. Когда тележка наконец наполнилась, мы вяло и неспешно потянули ее по улицам, голые, усталые рабы, погоняемые злыми и нетерпеливыми надсмотрщиками.

Принарядившиеся по-вечернему горожане тянулись мимо опустевших лавок и лотков к находившейся совсем неподалеку Позорищной площади. Мы даже слышали отсюда звучную работу шлепалок и ремней, крики и одобрительные возгласы толпившихся там зрителей, общий гул многолюдного празднества. К радости или наоборот, но эти развлечения также были не для нас.

Нам же были уготованы стойла и поджидавшие нас дружелюбные молодые конюхи, которые тут же принялись распрягать нас, ласково приговаривая:

— Давай-ка не спеши… замри-ка… голову выше… Вот, хороший мальчик!

Потом нас, легонько прихлестнув, разогнали по стойлам, велев улечься на перекладины, чтобы мы могли наесться и напиться.

Это поистине волшебное ощущение, когда наконец избавляешься от сапог! Когда можешь опустить стоптанные за день подушечки пальцев на мягкий, слегка влажный пол! Когда тебя всего натирают мыльной щеткой! Руки мне развязали и позволили ненадолго вытянуть перед собой, прежде чем снова велели убрать за спину.

На сей раз не было надобности подгонять нас, чтобы мы ели и пили «с воодушевлением». Мы были страшно голодны! Однако, кроме голода, нас еще и томило желание. Когда я, быстро покончив с ужином, лежал, отдыхая, на досках, мальчишка-конюх, подняв мне голову, принялся умывать мне лицо и чистить зубы. Оставшийся голодным, мой приятель тут же возделся набухшим крепким стержнем, но далеко от конюха, как раз возле поддерживавшей меня грубой деревяшки… Они очень хорошо все продумали. К тому же я успел уяснить, что бывает с теми, кто пытается ласкаться к другим.

Я так надеялся на какое-то утешение, и, разумеется, оно нам полагалось. Но, когда миски с едой и водой были убраны, на корыто передо мной опустилась огромная пуховая подушка, и меня мягко ткнули в нее головой отдыхать. Признаться, это меня очень порадовало. Я понял, что спать мы будем таким непривычным способом — головой покоясь на подушке, а тяжесть тела отдав доскам. При желании можно вытянуть ноги или расслабленно опустить их на землю. Нам предлагалось очень удобное, но в то же время весьма оскорбительное для человека положение для отдыха.

Я повернул голову к Тристану. Принц внимательно смотрел на меня. Разве кто увидит, если я протяну руку и коснусь его интимных мест? Я вполне мог бы это сделать… Его глаза поблескивали в полумраке двумя черными влажными впадинами.

Между тем одних «коньков» приводили в конюшню, других выводили из стойл. Судя по звукам, кого-то из них взнуздывали, с кого-то, наоборот, снимали сбрую. Со двора доносились голоса горожан, спрашивавших напрокат того или иного «скакуна». В конюшне в этот час было намного темнее, чем утром, хотя нисколько не спокойнее. Конюхи, негромко насвистывая, занимались своими обыденными делами. То и дело слышалось, как с громкими ласковыми речами они обихаживают очередного питомца.

Я все глядел и глядел на Тристана, не различая, впрочем, из-за широкой доски его чресел. Хватало, что я видел на подушке его прекрасное лицо. Интересно, как скоро меня застигнут на том, что я его возьму, проникну в его жаркую глубь… У них, должно быть, имеются в арсенале такие способы наказания, о каких я даже не подозревал.

Неожиданно в нашем стойле появился Гарет. Его голос я услышал одновременно с ласковым поглаживанием по своему испоротому заду.

— Да, возницы, я вижу, славненько над вами потрудились, — сказал он. — По всем отзывам, вы отличные лошадки! Я вами горжусь!

Его похвала вызвала во мне вспышку радости, что, несомненно, говорило о новой ступени моего невероятного падения.

— А теперь подымайтесь-ка оба! Руки за спину, головы выше, словно вас взнуздали. И давайте выходите, поживее!

Мы прошагали мимо распахнутого проема, ведущего во двор, где обычно оставлялись коляски, и в торце конюшни я заметил еще одну пару раскрытых дверей. Поперек, как раз посередине, точно засов, проход перегораживала поперечная доска. Чтобы пробраться через нее, надо было либо проползать, либо перелезать сверху, причем первый вариант явно был намного проще.

— Это дворик для отдыха, — объяснил Гарет. — Здесь вы пробудете час. А теперь давайте-ка на четвереньки и не вздумайте тут подыматься. «Лошадкам» запрещено ходить прямо, если об этом специально не распорядился господин или они не впряжены в повозку. Ослушаетесь — и я прикую вам локти к коленям, чтобы вообще не могли встать. Лучше не заставляйте меня это делать.

Мы с готовностью опустились на четвереньки, и грум с силой прихлопнул нас обоих по седалищам, подтолкнув в дверной проем.

В мгновение ока мы оказались в чисто выметенном заднем дворике, ярко освещенном факелами и фонарями. Вдоль дальней стены высились несколько старых развесистых деревьев. Повсюду или сидели, или ползали на четвереньках обнаженные рабы. Пока мы не показались из дверей, во дворике царили мир и благодать, однако, едва увидев нас с Тристаном, остальные «коньки» встрепенулись и бодро двинулись к нам.

Я сразу понял, что сейчас начнется, и даже не пытался сопротивляться или убегать. Куда ни глянь, я видел голые торсы, непослушные пряди светлых волос, улыбающиеся лица. Прямо передо мной вмиг оказался молодой прекрасный «жеребчик», сероглазый блондин. Улыбнувшись, он протянул ко мне руку, погладил лицо, большим пальцем разомкнул мне губы.

Я ждал, что будет дальше, еще не зная, насколько далеко могу все это допускать, как вдруг почувствовал, что кто-то, подобравшись сзади, уже пытается вонзиться в мой анус. Еще один парень обхватил меня рукой за плечи и стал небрежно теребить соски. Я попятился, попытался взбрыкнуться, но только еще глубже насадился на чей-то жезл. Спереди меня подхватил уже упомянутый красавчик. Опустившись на пятки, он довольно хохотнул и властно пригнул мою голову к своему хозяйству. Другой «конек», схватив меня за руки, выпростал их назад. И я непроизвольно открыл рот навстречу жаждущему члену, хотя вовсе не был уверен, что этого хочу. Я стонал от жестких, вдалбливающихся ударов сзади и сам уже весь кипел от возбуждения. Мне бы, несомненно, понравились эти резвые «скакуны», если б только…

И тут я почувствовал на своем молодце чей-то жаркий, влажный, требовательный рот, с силой втягивающий мою готовую взорваться плоть. Другой «пони» языком самозабвенно ласкал мне мошонку. И тут меня совершенно перестал беспокоить вопрос, кто в этих утехах является решающей стороной. Я ласкал ртом прекрасного юношу, кто-то так же ласкал меня, в то время как сзади в меня со всей неистовостью кто-то вбуравливался — и сейчас я чувствовал себя куда счастливее, нежели даже в памятном султанском саду.

Едва я кончил, меня перекатили спиной на траву. Красавчик, явно не удовлетворившись прежними ласками, хотел тоже мной овладеть. Улыбнувшись мне сверху, он вогнал в меня свой стержень еще мощнее, нежели предыдущий парень. Ноги мои вмиг оказались у него на плечах, сам же он приподнял меня, подхватив сильными руками.

— А ты… хорошенький… Лоран, — прерывисто шептал он мне между толчками.

— Да и ты неплох, — отозвался я.

За голову меня держал другой «скакун», чей крепкий конец сейчас покачивался прямо над моим лицом.

— Говори потише, — остерегающе шепнул красавчик.

Он довольно скоро начал извергаться, побагровев лицом и сладостно зажмурив глаза, однако другой «жеребчик» не дал ему закончить, грубо оттащив его от меня. И вновь ко мне жадно припал кто-то губами, крепко обхватив руками за бедра. Голову же «оседлал» очередной «пони», чей налитой пенис теперь колыхался передо мной. Я коснулся его языком, заставив подплясывать еще сильнее. Тогда он опустился ниже, и я принял его ртом, слегка прикусывая, посасывая, тыкая языком в крохотную щелку.

Я давно потерял счет тем, кто меня так или иначе пользовал, однако все же приметил одного симпатичного блондинистого «конька». Тот стоял сейчас в сторонке перед длинным корытом, стекающей туда чистой проточной водой старательно омывая свое хозяйство. Так делали все, успевшие взять кого-то сзади. Здесь, похоже, было обязательно промыть свой жезл, прежде чем предложить его кому-то устно. И я решил немедленно овладеть этим парнем, покуда он не убрался от воды.

Когда я скользнул руками ему под мышки и потянул его к себе, отдернув от корыта, он коротко хохотнул. Тогда я жестко вошел в него и чуть приподнял на себе бедрами.

— Ну, как тебе это, бесёныш? — выдохнул я ему в ухо.

Красавчик судорожно дышал.

— Полегче, парень…

— Черта с два!

Что есть силы долбя его сзади, заставляя резко на себе подскакивать, я в то же время безжалостно растирал между большими и указательными пальцами его напряженные соски.

Кончив наконец, я швырнул его вперед на четвереньки и принялся от души лупить его ладонью, пока он не отполз под деревья. Но и тут я поспешил за ним следом.

— Пожалуйста, Лоран! — взмолился он. — Прояви хоть немного уважения к более старшему коню!

Парень лежал навзничь на мягкой земле, изнеможенно уставясь в вечернее небо, грудь его тяжело вздымалась. Я опустился рядом с ним, опершись на локте.

— Как зовут тебя, симпатяга? — спросил я его.

— Джеральд, — отозвался блондин. Он посмотрел на меня, и лицо его снова расплылось в улыбке. Он был удивительно красив! — Я видел, как тебя нынче утром запрягали. И еще несколько раз встретил на дороге. Вы с Тристаном в конюшне лучше всех.

— Главное, не забывай об этом, — улыбнулся я ему сверху. — И когда мы в следующий раз встретимся в этом дворике, ты представишься мне как следует. И не смей без спроса брать того, кого тебе захочется.

С этими словами я скользнул ему рукой по плечам и резко перекатил лицом вниз. На корме у него краснел недавний след от моей ладони. Навалясь на его спину грудью, я принялся снова лупить его что было сил.

Он смеялся и стенал одновременно, однако постепенно его смешки сменялись все более громкими пронзительными криками. Джеральд отчаянно вертелся и извивался на земле. Задница его была такой узкой и тощей, что, желая дать себе передых, я прихватывал ладонью чуть не всю ягодицу. Впрочем, мне пока что не особо хотелось отдыхать. Я охаживал его, пожалуй, больнее, нежели все возницы, вместе взятые.

— Лоран… пощади… пожалуйста… — молил он, задыхаясь.

— Будешь спрашивать позволения, если тебе чего захочется…

— Буду! Клянусь! Буду просить! — выкрикивал он уже вне себя.

Наконец я сел, привалившись спиной к стволу дерева. Многие «коньки» во дворе уже отдыхали точно так же. Как я понял, запрещалось здесь только вставать в полный рост.

Джеральд поднял голову со спутавшимися, лезущими в глаза волосами и улыбнулся мне — храбро и очень добродушно. Мне этот парень понравился. Левой рукой он потянулся к своему тылу и стал осторожно растирать покраснелую от шлепков кожу. Вот этого я точно нигде еще не видел! «Как это замечательно, когда тебе дают хоть небольшой перерыв для отдыха, когда ты можешь в чем-то дать себе волю», — подумал я. Мне, например, не удавалось припомнить, чтобы в замке или у султана во дворце я мог так вот запросто после взбучки потереть себе задницу!

— Что, помогает? — полюбопытствовал я.

Джеральд кивнул.

— Ты просто какой-то дьявол, Лоран! — сипло произнес он и наклонился поцеловать мою руку, расслабленно откинутую на траву. — Неужто ты будешь таким же суровым, как и наши господа?

— Я там, у корыта, видел небольшую бадейку, — вместо ответа сказал я. — Так вот, возьми ее в зубы, набери водички и принеси сюда. Ополоснешь моего приятеля, а потом еще и обмоешь языком. Давай пошевеливайся!

В ожидании, пока он исполнит мои распоряжения, я огляделся. Несколько «скакунов» улыбались мне, отдыхая на боку. Тристан буквально утопал в могучих объятиях черноволосого гиганта, который покрывал его грудь пылкими поцелуями. Какой-то «конек» приблизился было к ним, однако черногривый «скакун» кратким, но многозначительным жестом его шуганул, и незваный гость мгновенно ретировался.

Эта сценка вызвала во мне улыбку.

Между тем вернулся Джеральд. Медленно и основательно он обмыл мой пах, поливая его из бадейки. Под теплой водой мой резвый молодец стал снова пробуждаться.

«Это просто райский уголок», — ухмыльнулся я, перебирая пальцами светлые волосы Джеральда.

ЖИЗНЬ ПРИНЦЕССЫ ВО ВСЕМ ВЕЛИКОЛЕПИИ

В подобающем истинной принцессе облачении, убранная драгоценностями Красавица ходила взад-вперед по своим покоям, задумчиво кусая яблоко. Изредка она своенравно откидывала за плечо непослушные локоны длинных и густых золотистых волос, удостаивая мимолетным взглядом пышущего здоровьем, парадно одетого принца, который явился в скучный, безрадостный замок ее отца, рассчитывая добиться ее руки.

В лице — сама невинность.

Басистым и пламенным голосом он без запинки изрекал обычные, приличествующие случаю слова: что он преклоняется перед Красавицей, что был бы счастлив сделать ее своей королевой, что их семьи были бы чрезвычайно рады такому союзу…

Где-то полчаса назад она прервала его тошнотворно-слащавое разглагольствование, спросив, слыхал ли он когда-нибудь о странных обычаях плотских утех во владениях королевы Элеоноры.

Юноша изумленно вытаращился на нее:

— Нет, моя госпожа!

— Какая жалость! — выдавила она с ядовитой улыбкой.

Ей уже стало любопытно, почему она сразу не отослала этого принца прочь. С того самого дня, как она вновь объявилась в родительском доме, принцесса неизменно спроваживала всех искателей ее руки. Однако отец Красавицы, хоть и раздосадованный ее бесконечными отказами, упорно продолжал писать послания во все концы, привлекая для дочки все новых женихов.

Ночами Красавица плакала в подушку. И сны, и дневные грезы уносили ее в мир утраченных наслаждений, который познала она за пределами отчих земель. На эту тему не принято было распространяться в ее королевстве, даже сама она не упоминала ничего подобного ни на публике, ни в уединенных беседах.

Она остановилась и снова взглянула на принца. Отшвырнула полусъеденное яблоко. Что-то в этом молодом человеке ее все-таки пленяло. Разумеется, он был красив. Да она и с самого начала заявила, что выйдет замуж лишь за красивого мужчину. Это никого не удивило: вполне естественный запрос от принцессы с ее достоинствами.

Однако в этом юноше помимо красоты присутствовало и нечто иное. Во-первых, у него были яркие, васильковые глаза, почти как у Инанны или, скорее, как у Тристана. И он был, как и Тристан, блондином: его густые и пушистые темно-золотые волосы и бородка обрамляли лицо, оставляя голой нижнюю часть шеи. «Как это все же возбуждает, когда видишь голую шею», — подумала Красавица. К тому же этот молодой человек был массивен и широкоплеч, как ее капитан стражи или как Лоран…

Ах, Лоран! О Лоране она как раз думала больше всего. Именно о нем чаще всего вспоминала Красавица. Капитан в ее грезах превратился всего лишь в темного безликого стража. Смутно помнился лишь звук его вздымающегося и падающего на нее ремня… Но улыбающееся лицо Лорана постоянно возникало перед ее мысленным взором, равно как и его впечатляюще огромное достоинство, по которому она так теперь томилась. Лоран, Лоран…

Внезапно, очнувшись от мыслей, она поняла, что в реальности что-то изменилось. Принц, оказывается, умолк и теперь глядел на нее во все глаза. Его пылкая велеречивость постепенно истаяла, сменившись столь редкостным при подобных визитах искренним молчанием. Он стоял, сцепив руки за спиной, в плаще через плечо, охваченный нескрываемой пронзительной печалью.

— Я полагаю, мне вы тоже откажете, моя госпожа? — тихо спросил он. — И потом будете вечно являться мне ночами.

— Разве? — отозвалась Красавица. Что-то в девушке от его слов встрепенулось, и в ответе ее вовсе не было сарказма.

Момент был напряженным, решающим.

— Я так хочу вам понравиться, доставить удовольствие, принцесса, — почти прошептал юноша.

«Доставить удовольствие, доставить наслаждение…» Красавица улыбнулась словам принца. Как давно она не слышала этих слов, что нередко говорились в далеких краях, где остался и замок королевы, и ее городок, и даже совсем уже в сказочных владениях великого султана. Как часто произносила она их сама…

— Вы правда этого хотите, мой милый принц? — ласково спросила она.

Он не мог не заметить, что ее поведение с ним резко переменилось. Юноша замер, глядя на нее через комнату, и послеполуденное солнце, словно разделяя их, отбрасывало на каменный пол широкие полосы света. Лучи его золотили волосы и густые брови принца.

Красавица шагнула к нему, и ей показалось, как он дрогнул, чуть отшатнувшись назад, и в его лице на долю мгновения мелькнуло какое-то неясное чувство.

— Ответьте мне, принц, — сказала она ледяным тоном.

Да, она нисколько не ошиблась, и все ярче проступающий на его щеках румянец тому подтверждение. Принц был сконфужен не на шутку.

— Тогда заприте двери, — понизила она голос. — Все до единой.

На мгновение юноша заколебался. Каким же девственным он выглядел! Интересно, что у него там, под этими нарядными бриджами? Красавица смерила его глазами и вновь увидела в нем мимолетный проблеск страха, эту уязвимость, от которой его крупное и открытое лицо внезапно показалось совершенно неотразимым.

— Заприте двери, принц, — с угрозой процедила она.

И медленно, точно во сне, юноша принялся исполнять повеление, робко оглядываясь на принцессу.

В углу комнаты стоял крепкий широкий табурет о трех ногах. На нем обычно сиживала горничная Красавицы, когда не было нужды в ее услугах.

— Поставьте табурет посреди комнаты, — приказала девушка.

Гость послушно двинулся за табуретом, и у Красавицы стеснило грудь.

Принц поставил в центре табурет и, прежде чем выпрямиться, поднял на нее глаза. Как он ей нравился сейчас: и эта его склоненная поза, и взгляд снизу вверх, и легкая пунцовость щек. Просто изумительный румянец!

Красавица сложила руки на груди и прислонилась к изогнутой стенке очага. Она понимала, что приняла совсем не подобающую для настоящей леди позу… Все же это бархатное платье так ее раздражало!

— Снимайте одежду, — тихо приказала она. — Всю.

На миг парень так оторопел, что никак не отреагировал. Он непонимающе уставился на нее, как будто ослышался.

— Снимайте с себя одежду, — монотонно повторила Красавица. — Я желаю видеть ваше тело. Хочу знать, что вы собой представляете.

Сперва он снова заколебался, но потом, еще гуще покраснев, опустил голову и принялся расстегивать камзол. Как это завораживает — зардевшиеся щеки и медленно расходящийся на груди камзол, открывающий смявшуюся под ним сорочку! Затем юноша потянул одну за другой тесемки, завязывавшие сорочку, и наконец взору принцессы показалась его грудь.

«Вот так, хорошо… Теперь прочь рукава…»

Вот полностью обнажился торс…

У него были прелестные соски — хотя, может, и слегка бледноватые, — окруженные коротким золотистым пушком, который, сходясь посередине груди, кудрявился вниз, к животу.

Наконец бриджи тоже свалились на пол, и принц выбрался из туфель.

Замечательный член, настоящее достояние! Причем уже изрядно окрепший. Когда, интересно, он успел так налиться? Когда она приказала юноше запереть двери? Или когда велела скинуть всю одежду? Хотя какая разница! У нее между ног тоже было нестерпимо жарко и влажно.

Когда принц вновь поднял на нее глаза, он был уже абсолютно наг. И это был первый обнаженный мужчина, которого она увидела с того момента, как их корабль пришвартовался в порту королевы Элеоноры. При этой мысли лицо у нее дрогнуло, губы сами собой растянулись в бесстыдной улыбке.

Впрочем, не следовало так скоро одаривать его улыбками. Красавица напустила на себя немного чопорности. Грудь у нее уже невыносимо горела. И она люто ненавидела это сковывающее ее тяжелое бархатное платье.

— Поднимитесь на табурет, принц, чтобы я могла получше вас рассмотреть.

Это для него было уже слишком… По крайней мере так показалось в первое мгновение. В изумлении юноша открыл было рот, но вместо ответа лишь тяжело сглотнул. О, он был невероятно красив! Его не прочь были бы прибрать к своему двору королева Элеонора и ее похотливое окружение. Какая бы это была для него пытка! Его светлая кожа выдавала бы всё до малейшей отметины, в точности как у Тристана. К тому же этот парнишка вовсе не обладал лукавостью Лорана.

Обернувшись, принц посмотрел на табурет. Слова Красавицы его словно парализовали.

— На табурет, принц, — повторила девушка, шагнув к нему ближе. — И руки сцепите за головой. Так мне вас будет лучше видно. Ваши руки только заслоняют обзор.

Юноша ошарашенно уставился на нее. Их глаза встретились, и принц развернулся и медленно, словно сомнамбула, взобрался на табурет. Выпрямившись, сложил руки за шеей, как она и приказала. Вид у молодого человека был крайне изумленный, причем, вероятно, больше всего он изумлен был тем, что вообще все это делает.

Когда он снова посмотрел на принцессу, лицо у него было уже совсем багровым — краснее ей еще видеть не доводилось, — глаза казались еще более блестящими, а волосы как будто золотились пуще прежнего, как нередко бывало у Тристана. Юноша снова нервно сглотнул и опустил взгляд. Хотя, возможно, видел он там не просто восставший пенис, а собственное, впервые так страстно пробудившееся естество — и со стыдом осознавал собственную уязвимость.

Однако все его переживания сейчас ничего не значили для Красавицы. Она оценивающе глядела на его внушительный орган. На самом деле было на что посмотреть! Не как у Лорана, конечно, но ведь таких объемистых, как у Лорана, еще поискать! У этого юноши и впрямь оказался солидных размеров член, может, сильнее обычного вскидывавшийся над мошонкой и к тому же невероятно покрасневший, почти как и лицо у бедолаги-принца.

Когда девушка приблизилась, пенис как будто запунцовел еще сильнее. Она протянула руку и коснулась его большим и указательным пальцами. Юноша невольно дернулся назад.

— Стойте смирно, принц, — невозмутимо молвила Красавица. — Мне угодно вас хорошенько осмотреть, а это требует от вас полнейшей покорности.

Как он страшно засмущался, когда, стиснув его плоть, девушка подняла к нему глаза! Юноша не смог выдержать ее взгляд. Нижняя губа его так восхитительно дрожала! Встреть она этого принца в замке Элеоноры, ее непременно повлекло бы к нему, в точности как к Тристану. Ну да, если снять с него все лишнее — вполне восхитительный королевский отпрыск, прекрасный юный бутон, который вполне предсказуемо раскроется под плетью.

Плеть… Красавица огляделась. Ремень принца вполне бы для этого сгодился. Однако она пока была не готова к этому. К тому же было бы лучше, если б он слез с табурета и сам подал ей ремень. А потому, не торопя события, Красавица медленно обошла принца сзади, разглядывая его ягодицы. Какая девственная кожа! Красавица усмехнулась, увидев, как пробегает по ним дрожь. И как трогательно поеживается его покрытая золотистым пушком шея.

Она решительно взялась за его ягодицы, попыталась раздвинуть. Это и впрямь заходило уже слишком далеко. Юноша содрогнулся, стиснул зад.

— Откройся мне. Я хочу как следует взглянуть на тебя.

— Принцесса! — выдохнул он.

— Ты слышал, принц? — произнесла Красавица с терпеливой настойчивостью. — Расслабь эти свои прелестные щечки, чтобы я могла хорошенько тебя осмотреть.

С еле слышным стоном юноша подчинился. Точеные формы принца послушно подались, Красавица раздвинула великолепные половинки, обнаружив обросший нежными волосками ярко-розовый кружок ануса. Он был таким маленьким, сморщенным и тесным — кто бы мог подумать, что он способен принять в себя массивный фаллос, или член, или обтянутый золотой перчаткой кулак!

Хотя для этого нежного птенчика вполне сойдет и что-нибудь помельче. Что-нибудь… Красавица вновь медленно оглядела свою комнату. Из всего, что попалось на глаза, лучше всего годилась для этих целей свеча, причем в комнате их имелось в избытке. Самые тонкие — не больше дюйма толщиной. Отойдя к стене, чтобы вынуть свечу из подсвечника, принцесса припомнила, как таким же образом доводила до экстаза Тристана, когда они занимались любовью еще в бытность ее в городке. При этом воспоминании девушка заметно воодушевилась, охваченная совершенно незнакомым прежде ощущением беспрекословной власти.

Повернувшись, она подняла глаза и увидела мокрое от слез лицо принца. Это возбудило ее еще сильнее. Хотя такая обильная влага у нее между ног все же явилась для нее неожиданностью.

— Не пугайся, мой милый, — успокоила она юношу. — Взгляни на своего красавчика. Он гораздо лучше знает, что тебе требуется и чего ты желаешь. Даже лучше меня знает. Твой малыш весьма признателен, что ты меня нашел.

Красавица снова заступила ему за спину и, чуть разведя кистью руки упругие половинки, расширив впадину пальцами, медленно вставила ему в анус свечу тем концом, где фитиль. Медленно и осторожно стала она продвигать свечу глубже, не обращая внимания на жалобные стенания принца, покуда он не вместил в себя целые шесть дюймов. Оставшийся кончик забавно торчал снаружи, являя собой на редкость унизительное зрелище, и к тому же шевелился, когда юноша непроизвольно сжимал ягодицы, исторгая звучные молящие стоны.

Наконец Красавица отступила, упиваясь этим чувством обладания им. Ведь она могла бы пока ничего с ним и не делать. В свое время…

— Держи это в себе, — велела она. — Если вытолкнешь или позволишь упасть на пол, я буду крайне разочарована и сердита на тебя. Эта штука должна напоминать тебе, что сейчас ты принадлежишь только мне, что ты весь мой. То, что ты пронзен ею моей рукой, делает тебя покорным и бессильным предо мною!

К ее полнейшему изумлению и радости, принц медленно кивнул. Он даже не пытался ей возражать.

— Мы ведь говорим с тобой на общем для всех и понятном каждому языке наслаждения. Не правда ли, принц? — тихо спросила Красавица.

Он снова кивнул. Хотя это явно давалось ему с огромным трудом. Он так страдал, бедняжка! Душа ее рвалась сейчас к нему, и к ее жалости примешивались ужасное одиночество и не менее ужасная зависть. Ощущение собственной власти было, конечно, очень сильным, однако еще сильнее была память о власти других над ней самой. Лучше уж не думать о том и другом одновременно…

— А теперь, принц, мне угодно тебя выпороть. Спустись, достань из своих бриджей ремень и подай его мне.

И когда он медленно, с высовывающимся между ягодицами кончиком свечи побрел к своей валяющейся на полу одежде и принялся трясущимися руками извлекать из нее ремень, Красавица сказала ему утешительным тоном:

— Это вовсе не потому, что ты в чем-то провинился. Я выпорю тебя потому лишь, что мне этого хочется.

Юноша повернулся к принцессе, вложил ей в руку ремень. Однако дальше не двинулся ни на шаг, а остался, весь дрожа, стоять перед ней. Тогда Красавица коснулась пальцами золотистых кудряшек на его груди, легонько подергала их, потом поводила пальцами левой руки вокруг его соска.

— Ну, в чем дело? — нетерпеливо спросила она.

— Принцесса… — промямлил он.

— Говори, мой милый, — поторопила она. — Тебе, по крайней мере, никто не запрещал разговаривать.

— Я люблю вас, принцесса…

— Разумеется, любишь, — кивнула она. — А теперь живо на табурет, и, когда я тебя выпорю, я дам тебе знать, довольна я тобою или нет. Помни, главное, про свечу, держи ее покрепче. А теперь пошевеливайся, мой милый. Не следует терять эти сладкие моменты нашего уединения.

Юноша покорно побрел к табурету, она двинулась следом. Замахнувшись посильнее ремнем, Красавица в восхищении проследила, как сбоку его правой ягодицы пролегла широкая отметина. Она снова стегнула его, изумляясь тому, что вложенная в удар сила отозвалась во всем его содрогнувшемся теле — качнулись даже волосы, дернулись руки, все еще нервно дрожащие, которые принц послушно держал на затылке.

Третий удар получился у нее намного сильнее, чем оба предыдущих, и пришелся под ягодицы, как раз под высовывающейся из них свечкой, — и это понравилось Красавице больше всего. А потому принцесса принялась раз за разом от души стегать юношу, целясь все в то же место, заставляя его всем телом дергаться и невольно шевелить свечой, болезненно приподниматься на цыпочках и на редкость выразительно стонать.

— Тебя уже когда-нибудь пороли, принц? — полюбопытствовала Красавица.

— Нет, принцесса, — отозвался он хриплым, прерывистым голосом.

Чудесно! И в знак признательности она стала прохаживаться ремнем по его бедрам и икрам, по тыльной стороне коленей и лодыжкам, казалось, его ноги, не двигаясь с места, ходят ходуном.

Какое у него, однако, самообладание! Девушка попыталась вспомнить: умела ли она когда-то так же владеть собой? Хотя какая разница? Все это осталось в прошлом. Теперь у нее взамен имелось кое-что другое, и мысленно она возвращалась уже не к той поре, когда сама страдала от подобных экзекуций, а к их последнему путешествию на корабле, когда Лоран у нее на глазах порол Тристана с Лексиусом.

Красавица обошла принца спереди. Она и не ожидала, что его прекрасное лицо будет настолько искажено болью.

— Ты прекрасно держался, мой милый, — молвила девушка. — Меня поистине впечатлила твоя стойкость.

— Принцесса, я преклоняюсь перед вами, — тихо произнес он.

Юноша и впрямь был наделен необычайной во всех отношениях наружностью. И почему она в полной мере не оценила этого раньше?

Она собрала в руке полоску ремня, оставив свисать довольно длинный язычок, и крепко отхлестала им принца по пенису, приводя юношу в ужас и возбуждая одновременно.

— Принцесса! — только выронил он.

Красавица лишь улыбнулась. Вместо ответа лучше уж отделать его крепкий животик, затем пройтись по груди, что она немедля и сделала, глядя, как вырисовываются, точно следы по воде, на его нежной коже легкие отметины. Наконец она отстегала ему соски.

— О принцесса, умоляю вас…

— Думаю, у меня еще будет возможность заставить тебя пожалеть о своих мольбах. Но сейчас не время. Спускайся, принц, и вставай на четвереньки. Теперь ты усладишь меня.

Когда юноша опустился на пол, Красавица расстегнула спереди соединявшие юбку крючки, и платье чуть разошлось ниже талии. «Большего ему пока что видеть и не надо», — решила принцесса. Ею уже владело сладкое томление, между ног вовсю сочилась влага. Щелкнув пальцами, она велела юноше приблизиться.

— Ласкай меня языком, принц, — велела она и, раздвинув ноги, тут же почувствовала его лицо, припавшее к лобку, язык, проникающий в ее лоно.

Язык его оказался таким длинным… невероятно длинным. Он был сильным, проворным — и таким ненасытным. Принц все глубже проникал в нее, косматой головой еще шире раздвигая ее бархатную юбку, щекоча ей волосами низ живота.

Томно вздохнув, Красавица чуть отступила от него. Тогда принц протянул руки и крепко привлек ее к себе.

— Возьми меня, принц! — выдохнула она.

Ей уже совсем невмоготу была ее одежда. Принцесса сорвала с себя все облачение, небрежно сбросив на пол. Юноша тут же увлек ее на жесткий каменный пол.

— О моя дорогая… моя милая… — страстно зашептал он и стремительно ворвался в нее, своей тяжестью расталкивая в стороны ее ноги.

Красавица нащупала торчащую свечку и, схватившись за нее обеими ладонями, стала сильнее возбуждать ею принца. Стиснув зубы, парень задвигался энергичнее, она же словно правила им, не выпуская своего орудия из рук.

— Жестче, принц, жестче — или, клянусь, я выпорю тебя так, что живого места не останется! — зашептала она, покусывая его ухо, чувствуя на лице его мягкие волосы.

Затем она словно взорвалась в экстазе, белая вспышка исступленного восторга захлестнула сознание, оставив лишь ощущение, как ее лоно наполняется извергающейся толчками влагой.

Несколько мгновений они лежали неподвижно, отдыхая. Наконец Красавица вытянула из него свечу, поцеловала принца в щеку… Так же, помнится, она давным-давно делала с Тристаном. Хотя что теперь об этом вспоминать…

Принцесса поднялась, снова облачилась в платье, торопливо застегнула крючки. Юноша тоже заерзал, пытаясь встать на ноги.

— Одевайся, — бросила ему Красавица, — и поскорее уходи. Покинь это королевство. Я не выйду за тебя.

— Но, принцесса!.. — возмущенно вскричал он. Еще не поднявшись с колен, юноша бросился к Красавице, пытаясь схватить ее за юбку.

— Нет, принц. Я сказала свое слово. Я тебе отказываю. Оставь меня.

— Но, принцесса, я готов стать вашим рабом! Вашим тайным рабом! — взмолился он. — В ваших покоях, наедине…

— Знаю, мой милый. И ты, без сомнений, великолепный раб. Но, видишь ли, мне на самом-то деле не нужен раб. Я… сама хочу им быть.

Долгое мгновение он пристально глядел на нее. Она знала, какую он сейчас испытывает муку. Хотя, что он там про себя думал, для нее не имело никакого значения. Он все равно никогда не сможет ею повелевать. Это она знала точно, и неважно, понимал он это или нет.

— Одевайся! — снова приказала принцесса.

На сей раз он подчинился, принялся поспешно натягивать одежду. Лицо его оставалось багровым, и весь он дрожал, даже когда вновь оказался при полном параде, с гордо перекинутым через плечо плащом.

Красавица долго, изучающе смотрела на него. Потом решительно заговорила приглушенным быстрым голосом:

— Если тебе угодно стать рабом наслаждений, отправляйся отсюда на восток, во владения королевы Элеоноры. Перейди границу и, как только окажешься в виду городка, сними с себя всю что есть одежду, сложи в свой кожаный дорожный сундучок и закопай. Закопай поглубже, чтобы никто не мог найти. Затем подойди поближе к городку и, когда тебя заметят местные жители, беги. Они решат, что ты беглый раб, быстро отловят тебя и препроводят к их капитану стражи для должного наказания. Скажи ему всю правду как есть. Скажи, что страстно желаешь служить королеве Элеоноре. А теперь иди, дорогой, и помни мои слова. Они тебе очень пригодятся.

Принц уставился на нее, похоже, сраженный этими ее словами больше, нежели всем остальным.

— Я бы отправилась с тобой, если б могла. Но меня совсем недавно отослали назад домой. Впрочем, что тут говорить… — пожала она плечами. — Отправляйся. Если поспешишь, то еще дотемна доберешься до границы.

Принц не ответил. Он слегка поправил на поясе клинок, подтянул ремень, затем подступил к Красавице ближе, глядя на нее с высоты своего роста.

Она позволила себя поцеловать, потом коротко пожала его руку.

— Так ты пойдешь туда? — очень тихо спросила она и, не дожидаясь ответа, проговорила: — Если да и если встретишь там принца Лорана, передай ему, что я его помню и люблю. И Тристану тоже скажи…

Напрасные слова и совершенно напрасная попытка связаться с теми, кого навсегда у нее отняли!

Однако принц, казалось, бережно запомнил ее послание. Наконец он покинул комнату, быстро сбежал по лестнице. Красавица вновь осталась одна в своих залитых солнцем покоях.

— И что мне делать? — вздохнула она. — Что мне теперь делать?

И горько заплакала.

Она вспомнила, с какой легкостью удалось Лорану из раба сделаться господином. У нее из этого ничего не вышло. Слишком уж она завидовала тому страданию, что сама же причиняла, слишком жаждала сама порабощения. У нее не получилось пойти по пути Лорана. Не удалось ей и последовать примеру беспощадной леди Джулианы, которая быстро, и глазом не успели моргнуть, прошла путь от нагой невольницы до госпожи. Красавица вздохнула. Может, ей просто недоставало такой широты духа, какой обладали Лоран и Джулиана?

Но смог бы Лоран так же просто вернуться в ряды обычных невольников? Наверняка их с Тристаном покарали самым ужасным образом. Интересно, как там сейчас Лоран? Если б только знать! Ей бы хоть самую крупицу тех наказаний, что сейчас выносит он!

Когда наступил вечер, Красавица покинула замок. В сопровождении фрейлин и нескольких придворных, которые следовали за ней по пятам, она прошлась по городку. Люди на улицах останавливались поклониться ей в пояс. Женщины выходили к дверям своих домиков, дабы издалека выразить ей свое почтение.

Принцесса разглядывала встречные лица. Невозмутимые, уверенные в себе фермеры, деловитые молочники, богатые горожане, вышедшие прогуляться. Интересно, что таится у них в душе, в самых ее глубинах? Неужели ни один из них не грезит о том невероятном чувственном мире, где страсти буквально раскаляются добела, где царят диковинные и обязательные для всех ритуалы, раскрывающие самую суть, самое таинство плотской любви? Неужели никто из этих простолюдинов в глубине души не испытывал острой потребности в подчинении господину или в полном покорении себе раба?

Обычное, ничем не примечательное существование.

Не прятались ли под этой бесстрастной оболочкой хитрые лжецы, которых она могла бы при желании разоблачить, решив-таки пойти на подобный риск? Но, приглядевшись внимательнее к молоденькой служанке, задержавшейся в дверях трактира, или к солдату, который даже спрыгнул с коня, чтобы поклониться ее высочеству, она увидела на их лицах разве что маски обычного, подобающего к ней отношения, отработанные взгляды и позы, какие неизменно наблюдала Красавица у своих фрейлин и прочего придворного окружения. Всем им было предписано выказывать ей почет и уважение как принцессе, в то время как она, согласно закону и традициям, обязана была соответствовать своему высокому положению.

И вот, страдая в душе, Красавица уныло двинулась обратно, в свои одинокие покои.

Она печально села у окна, сложив руки на каменном подоконнике и опустив на них голову, и стала грезить о Лоране, обо всех тех, кто остался для нее в далеком прошлом; о богатом и поистине бесценном воспитании души и тела, так внезапно прерванном и теперь утраченном навеки.

«Мой милый юный принц, — вздохнула она, вспомнив недавно отвергнутого искателя. — Надеюсь, во владениях королевы Элеоноры тебя ждет редкостный успех. А я ведь даже не подумала спросить, как твое имя…»

ЖИЗНЬ СРЕДИ «КОНЕЙ»

(Рассказ Лорана)

Этот наш первый день в конюшне среди «пони» имел довольно важные последствия, и все же настоящие уроки новой жизни я постиг лишь со временем — с постоянной, каждодневной муштрой в конюшне и разными мелкими нюансами моего долгого и непростого служения.

Я много вынес на своей шкуре разных мучений, однако с нынешним моим существованием, казалось, не могло сравниться ничто. И я не сразу уловил значение того, что нас с Тристаном приговорили к этому на целых двенадцать месяцев, не разрешив отправлять нас на публичные наказания вроде здешней «вертушки», или ублажать солдат в трактире, или какие другие развлечения.

Мы отдыхали, работали, ели, пили, спали и занимались любовью — в общем, жили почти как настоящие лошади. Как говаривал Гарет, кони — гордые создания, и очень скоро мы глубоко прониклись этой гордостью, привыкли подолгу носиться галопом на свежем воздухе, чувствовать на теле упряжь и во рту удила, по-быстрому кувыркаться с другими «коньками» во дворике для отдыха.

Однако от этого однообразного круговорота занятий легче отнюдь не становилось. С нас строго и безжалостно взыскивалось за малейшую оплошность. Всякий наш день был начинен непредвиденными достижениями и неудачами, ударами и унижениями, похвалами и суровыми наказаниями.

Спали мы, как я уже описывал, в стойлах, перегнувшись через доски и головой на подушке. И эта поза, при всем ее удобстве для отдыха, больше чем что-либо другое усиливало в нас ощущение, что человеческий мир остался для нас далеко позади. На рассвете нас по-быстрому кормили, натирали маслом и выводили во двор, чтобы сдать напрокат уже ожидающим горожанам. И эти простолюдины ничего необычного не видели в том, чтобы пощупать наши мускулы, прежде чем совершить выбор, или проверки ради стегнуть пару раз ремнем: им же надо было убедиться, что мы подходим им своим норовом и крепкой формой.

Дня не проходило, чтобы нас с Тристаном не нанимали хотя бы десяток раз, и Джеральд, упросивший Гарета о подобной привилегии, частенько попадал с нами в одну упряжку. Я все больше привыкал к тому, что Джеральд всегда под рукой, так же как я привязался к Тристану. Привык стращать Джеральда на ухо разными угрозами.

В короткие передышки отдыха во дворике Джеральд был полностью моим, и никто не осмеливался оспорить мое первенство, а уж тем более сам Джеральд. Я энергично, с особым вожделением его лупил, и очень скоро он набрался опыта и, не заставляя меня ждать, быстро принимал нужную позу для очередной взбучки. Он торопился ко мне на четвереньках, прекрасно зная, что его ждет, и неизменно после целовал мне руки. Вся конюшня потешалась, что я отделывал его почище любого кучера и что его зад всегда был вдвое краснее, нежели у прочих «скакунов».

Однако эти приятные перерывы были такими краткими! Настоящую нашу жизнь составлял все же ежедневный труд. По прошествии нескольких месяцев мы знали любую мельчайшую особенность в манере езды коляски, экипажа или грузовой тележки. Мы катали по городу пойманных беглецов на позорных крестах. Нас довольно часто привлекали таскать в поле плуг или же отбирали по одному для мелких хозяйственных нужд — возить, к примеру, на рынок товары.

Эти-то одинокие поездки, хотя и не затруднительные физически, обычно казались наиболее унизительными. Я сразу возненавидел это занятие, когда меня впервые разделили с остальными «коньками» и впрягли в маленькую двухколесную повозку. Правил мною шедший рядом усталый хозяин, и, несмотря на жаркий день, он не переставая работал ремнем, держа меня в постоянном страхе и волнении. Еще хуже стало, когда обо мне проведали отдельные фермеры: они стали требовать лично меня, неизменно давая мне понять, что очень ценят мои внушительные габариты и силу и что гнать меня кнутом на рынок — для них ни с чем не сравнимое удовольствие.

Для меня всегда было огромным облегчением возвращаться в привычную упряжку к Тристану, Джеральду и другим нашим «конькам» впереди большого экипажа. Хотя я так и не смог привыкнуть к тому, как показывают пальцем горожане на роскошный выезд и одобрительно что-то бормочут. Надо сказать, порой именно горожане становились для нас самыми ужасными мучителями. Немало находилось молодых людей и девушек, которые ничего так не любили, как наткнуться на снаряженную упряжку, молча и беспомощно ожидающую на краю дороги своего кучера или временного господина, и приняться мучить нас без всякой жалости, дергая за конские хвосты и отпуская их, чтобы пышные волосы щекотали нам ноги. Или похлопывали по гениталиям, заставляя звенеть прицепленные к ним, отвратительные колокольчики.

Однако самое худшее наступало, когда к нам подступал какой-нибудь решительный малец или девчонка с целью «накачать» до крайности чей-то причинный орган и заставить его извергнуть содержимое. И как бы ни любили друг друга «лошадки», все ржали сквозь удила над жертвой подобного конфуза, прекрасно зная, как тот держался изо всех сил, чтобы не кончить, когда чьи-то руки гладили и теребили его причиндалы. Разумеется, если обнаруживалось, что кто-то из «коньков» кончал, его сурово наказывали. И баловавшимся с нами горожанам об этом было прекрасно известно. Ведь у хорошего «коня» плоть целый день должна быть тверда как камень, а потому любое ее удовлетворение запрещалось.

Первый раз, когда со мной проделали такую злополучную шутку, мы были впряжены в экипаж лорд-мэра: нам предстояло везти его от фермы в городок, к его прелестному особняку на главной улице. Мы дожидались, когда появятся наконец мэр с супругой, когда меня вдруг окружили хулиганистые сельские мальчишки и принялись безжалостно возбуждать моего приятеля. Я пытался увернуться от их рук, ерзая и подаваясь в упряжи назад, даже сквозь удила умолял их отстать (хотя говорить нам тоже запрещалось), однако они с таким усердием меня «натирали», что я не выдержал и извергся прямо на руки одному из негодяев. Тот на чем свет обругал меня, будто я осмелился сделать с ним что-то невообразимо неприличное, а потом еще имел наглость пожаловаться нашему вознице.

Я еще по глупости надеялся, что мне позволят что-то сказать в свою защиту. Но «коням» ведь запрещено разговаривать! Это бессловесные, покорные твари.

Когда мы вернулись в конюшню, меня разнуздали и подвели к одному из позорных столбов. Опустившись коленями на сено, я пригнулся, чтобы мне закрепили голову и руки в деревянных колодках. Так я оставался до прихода Гарета, который тут же набросился на меня с ругательствами. А уж по этой части наш Гарет был большой мастак, особенно как войдет в раж!

Рыдая, я умолял его позволить мне все объяснить. Хотя мне уже следовало бы знать, что все это совсем не важно.

Гарет смешал мед с мукой, поясняя мне по ходу, что именно он делает, и вымазал мне этим и зад, и член, и живот, и даже соски. Гадость эта, мгновенно приставшая к коже, была чудовищным уродством в сравнении с изяществом сбруи. В завершение Гарет той же дрянью вывел у меня на груди хорошо заметную букву «Н», которая, как он объяснил, означала «наказание».

После этого на меня навесили старую тяжелую упряжь и запрягли в тележку чистильщика улиц — единственно подходящее место для раба с подобной отметкой. И очень скоро я понял, в чем суть моего наказания. Даже когда я бежал рысью — что само по себе непросто с неуклюжей и неповоротливой тележкой мусорщика, — ко мне на мед слетались мухи. Они тучей роились и зудели вокруг моей груди, седалища, интимных мест, донимая меня просто невообразимо.

Наказание это длилось несколько часов, и к концу дня мне казалось, что вся моя выдержка и покорное принятие постигшей кары, как-то помогавшие держаться, уже полностью иссякли. Наконец меня пригнали домой, то есть в конюшню, и опять приковали к позорному столбу. И любому рабу, идущему отдыхать на задний дворик, позволено было меня, совершенно беспомощного, попользовать — хоть в рот, хоть сзади, уж как кому больше подойдет.

Это было отвратительное сочетание унижения и страшного неудобства. Но самое скверное — что я при всем этом испытывал глубочайшее раскаяние. Мне было невероятно совестно, что я оказался таким гадким «конем». Хотя одновременно во мне сидело и какое-то тайное смешливое злорадство. Ну да, сплоховал! Теперь я поклялся, что больше никогда так не подставлюсь. Цель, конечно, трудная, но не так уж и недостижимая.

Конечно же, достигнуть ее мне не удалось. За прошедшие в конюшне месяцы было немало случаев, когда городские подростки мучили меня подобным образом, и у меня далеко не всегда получалось сдержаться. Самое меньшее, в половине таких случаев меня на этом ловили и наказывали.

Но наиболее суровое наказание постигло меня, когда по собственному побуждению, не в силах противостоять внезапному порыву, с ласками и поцелуями потянулся к Тристану, и меня на том поймали. Мы находились в нашем стойле, и я решил, что о нашей близости уж точно никто не прознает. Однако мимо случилось проходить одному из конюхов…

Гарет свирепо накинул на меня уздечку, выволок из конюшни и безжалостно высек ремнем. Я буквально онемел от стыда, когда Гарет накинулся на меня с негодованием: как, мол, я посмел так себя вести?! Я что, не хочу радовать своего хозяина? Я закивал головой, по лицу покатились слезы. По-моему, еще никогда за все свое долгое служение мне не хотелось кому-то настолько угодить.

Когда Гарет принялся надевать на меня сбрую, я все еще гадал, как же он меня накажет. Довольно скоро это прояснилось. Тот фаллос, что предполагалось в меня вставить, конюх сперва опустил в какую-то янтарного цвета жидкость, приятно отдающую специями, от которых, едва в меня пропихнули этот причиндал, анус начало неимоверно жечь.

Гарет выждал немного, пока я хорошенько это прочувствую и начну дергать боками и ныть.

— Обычно мы приберегаем это средство для слишком уж вялых лошадок, — объяснил он, пришлепнув меня по корме. — Это быстренько их взбадривает! И они всю дорогу при каждом удобном случае пытаются потереть свою задницу, чтоб хоть немного унять зуд. Но тебе, красавчик, это нужно не в качестве горячительного, а в награду за непослушание. Чтоб тебе не захотелось еще когда-нибудь согрешить с Тристаном.

Меня быстро вывели во двор и впрягли в коляску, отсылаемую за город. Постыдно проливая слезы, я старался как можно меньше взбрыкивать бедрами, однако ничего не мог с собой поделать. И почти сразу остальные «коньки» стали потешаться надо мной, язвительно спрашивая сквозь удила: «Ну как тебе, Лоран?» или «Тебе уже лучше, парень?». В ответ я молчал, сдерживая приходившие мне на ум мрачные посулы. Ведь в нашем дворике от меня еще никому не удавалось скрыться. Но какой смысл в таких угрозах, когда никто, собственно, и не хотел меня избегать.

Когда мы тронулись в путь, я уже не мог больше держаться смирно. Я вскидывался и вертел задом, пытаясь облегчить ужасный зуд, который то спадал, то усиливался, пробирая дрожью по всему телу.

Каждое мгновение каждого часа нашего пути было отмечено этим жутким ощущением. Мне не делалось ни хуже, ни лучше. Отчаянное виляние задом и помогало, и нет. И многие горожане хохотали надо мной, прекрасно зная, в чем причина моих непотребных телодвижений. Никогда еще я не испытывал такой всеохватной, изматывающей муки.

К тому моменту, как мы вернулись в конюшню, я был уже вконец обессилен. Меня выпрягли, оставив на месте лишь фаллос. Я со стенаниями упал на четвереньки к ногам Гарета. Во рту у меня все еще были удила, и поводья волочились по земле.

— Ну что, теперь ты будешь паинькой? — сурово вопросил конюх, уперев руки в бока.

Я неистово закивал.

— Тогда вставай вот тут в дверях, — велел он, — и возьмись покрепче за крюки, что торчат из притолоки.

Привстав на цыпочки, я покорно вытянул руки, ухватившись за широко расставленные крюки. Гарет подошел ко мне сзади и, подхватив поводья, что тянулись от удилов, увязал их крепко на затылке. Потом я почувствовал, как он медленно вынимает из меня фаллос — даже малейшее его выдвижение, казалось, приносило мне несказанное облегчение от измучившего меня зуда. Вытянув его наконец, Гарет достал горшочек с маслом и щедро смазал фаллос. Я же вцепился зубами в удила, исторгая приглушенные стоны.

Почти сразу я ощутил, как фаллос снова проникает в меня, скользя по зудящей воспаленной коже, и я едва не задохнулся от всепоглощающего экстаза. Конюх то просовывал глубже злополучный фаллос, вытягивая обратно, постепенно снимая маслом зуд и чуть не доводя меня до сумасшествия. Я все еще плакал, но уже благодарными слезами. В какой-то момент я резко дернул бедрами, фаллос вонзился в меня особенно глубоко — и я внезапно извергся прямо в воздух непроизвольными мощными толчками.

— Вот так, — одобрительно произнес Гарет, мгновенно избавив меня от страха перед новым наказанием. — Отлично.

Я прислонил голову к своей держащейся за крюк руке. Теперь без всяких оговорок я был преданнейшим слугой Гарета. Я всецело принадлежал ему, и этой конюшне, и всему городку. Для меня все это было едино и неделимо, и он хорошо это понимал.

Когда Гарет вновь заключил меня в колодки, я уже почти не плакал.

Вечером, когда мною один за другим овладевали остальные «пони», я в каком-то полузабытьи сознавал, не в силах выразить словами, как приятно мне и радостно, когда они похлопывают меня, взъерошивают мне волосы, от души шлепают по заду и говорят, какой я на самом деле славный скакун, как они сами когда-то изнывали от такого же наказания и что я, в общем-то, достойно его перенес.

Поначалу меня то и дело во время соитий еще мучили отголоски умопомрачительного зуда, но, вероятно, во мне уже не осталось того ароматного снадобья, чтобы отпугнуть остальных «коньков».

«А что, если это нанесут на член? — шевельнулось у меня в голове. — Нет, лучше уж об этом даже не думать!»

О чем я думал после этого день ото дня — это как эффектнее держаться в упряжке, как двигаться красивее остальных «коней», какой кучер мне больше всех нравится и какие экипажи приятнее тащить. Я все больше проникался любовью к остальным «пони» и все глубже постигал их образ мыслей.

К примеру, в упряжке «пони» чувствовали себя в полной безопасности. Они способны были снести почти любое оскорбление, пока существовали в рамках предназначенной им роли. И больше, чем что-либо, пугала их как раз интимная уединенность — сама перспектива того, что их избавят от сбруи и заберут в городок, в какую-нибудь тихую спальню, где некий мужчина или женщина станет вести с ними какие-то беседы или забавляться в меру собственных потребностей и фантазий. Даже такое публичное наказание, как поворотный диск, «вертушка», казалось им чересчур интимным развлечением. Один вид невольников, лупцуемых на потеху толпе, приводила их в дрожь. Потому-то игривые приставания городских подростков и казались им таким издевательством. При этом ничего они так не любили, как в базарный день на виду у всего городка гордо и стремительно катать богатые коляски. Они словно рождены были именно для этой роли.

Я постиг этот их образ мыслей, хотя никогда не разделял его полностью. Кроме того, я достаточно любил и иные виды наказаний, хотя не могу сказать, чтобы я по ним скучал. Я был куда счастливее в сбруе и при удилах, нежели лишенный всего этого. И тогда как эти иные наказания в королевском замке или в городке вели к разобщению невольников, обитание в конюшне, напротив, объединяло их и влекло друг к другу.

Скоро я привык и приноровился ко всем конюхам, к их жизнерадостным приветствиям, веселым откликам. Собственно, они являлись частью нашего товарищества, даже когда лупили нас и мучили. И ни для кого не было секретом, насколько они обожают свою работу.

Тристан все это время, казалось, был не меньше моего доволен своим положением и не раз признавался мне в этом на заднем дворике. Хотя все давалось ему намного труднее: он был по натуре мягче и чувствительней меня.

Но настоящее испытание, повлекшее резкую в нем перемену, началось у Тристана тогда, когда возле конюшни стал частенько околачиваться его бывший господин, королевский летописец.

Первый раз мы увидели Николаса, когда он как будто случайно проходил мимо двора с экипажами. И хотя я не шибко интересовался им, когда мы плыли сюда из владений султана, я все же уяснил для себя, что это привлекательный, благородный и вполне еще молодой человек. Его совершенно белые, седые волосы придавали ему особое великолепие. К тому же он всегда ходил в бархате, как знатный лорд. И выражение его лица неизменно нагоняло страх на всех «коньков», особенно на тех, кому случалось тащить его коляску.

После нескольких недель таких вот незаметных его приходов и уходов он стал каждый божий день появляться в воротах конюшни. По утрам он наблюдал, как нас запрягают и гонят куда-нибудь рысью, вечерами встречал нас по возвращении в стойла. И хотя он притворялся, будто оглядывает все вокруг из досужего любопытства, взор его снова и снова возвращался к Тристану.

В итоге однажды он послал за Тристаном, чтобы откатить на рынок его повозку. Подобные вроде бы обыденные поручения всегда леденили мне душу, и я немало испугался за Тристана: ведь Николас будет идти рядом с ним и всю дорогу издеваться. Поэтому мне страшно не хотелось, чтобы Тристана запрягли в эту тележку. Николас стоял рядом с длинным хлыстом в руках — такие обычно оставляют на ногах изрядные отметины, — наблюдая, как Тристана взнуздывают и экипируют. Наконец он с силой хлестнул принца по бедрам, погнав его со двора.

«Для Тристана это просто ужасная штука, — подумал я, глядя вслед. — Слишком уж он нежен для таких хлыстов. Будь у него такая же гаденькая жилка, как у меня, он бы знал, как совладать с таким властолюбивым негодяем. Но Тристан этого напрочь лишен».

Кажется, я совершенно ошибался — не по части отсутствия у Тристана нужной жилки, а насчет того, что для него все это так ужасно.

В конюшню принц вернулся уже за полночь. И когда его накормили, растерли, умастили, он наконец тихим шепотом поведал мне о том, что произошло с ним за день.

— Сам знаешь, как я его боялся, — говорил Тристан. — Боялся его нрава и особенно его страшной обиды на меня.

— Да. И что?

— Первые несколько часов он хлестал меня нещадно, гоняя по всему рынку. Я, как мог, хранил невозмутимость, думая лишь о том, чтобы быть просто хорошим «пони», чтобы Николас естественно вписался в сложившийся порядок вещей, точно звезда в свою плеяду. Старался не думать о том, кем он был для меня на самом деле. Однако я никак не мог отделаться от воспоминаний, как мы с ним любили друг друга. И уже к полудню я понял, какое это удовольствие — просто быть рядом с ним. Но как это было ужасно! Он не переставая стегал меня хлыстом, независимо о того, хорошо я бежал или нет. И даже не проронил ни слова!

— А потом? — не выдержал я.

— Ну а потом, уже сильно после полудня, когда меня напоили и я смог немного отдохнуть где-то на краю рынка, он погнал меня по главной дороге прямо к своему дому. Я узнавал его жилище всякий раз, как пробегал мимо. И когда я вдруг понял, что он меня отвязывает от повозки, у меня аж сердце захолонуло. Он оставил, как было, удила и сбрую и погнал меня хлыстом по коридору к своей комнате.

«Интересно, а такое не запрещено правилами? — подумал я, слушая Тристана. — Хотя что это меняет? И что вообще может сделать „пони“, случись с ним подобное?»

— В общем, я оказался в той комнате, где мы с ним подолгу беседовали, у той кровати, где мы занимались с ним любовью. Николас заставил меня присесть низко на корточки, почти на самый пол, перед его письменным столом. Потом сам сел за стол и уставился на меня. Я ждал. Можешь себе представить, что я чувствовал! Эта поза, вприсядку, невыносимо ужасна, да и товарищ мой уже набух неимоверно. А я ведь все еще был в сбруе, с туго стянутыми за спиной руками, с удилами во рту и поводьями, перекинутыми через плечи. А он, видишь ли, взял в руки перо, намереваясь писать!

«Выплюнь свои удила, — приказал мне Николас, — и ответь на мои вопросы так же исчерпывающе, как ты уже однажды, помнится, мне отвечал». Я сделал, как он велел, и он принялся выспрашивать меня обо всех без исключения сторонах нашей жизни в конюшне: что мы едим, как именно за нами ухаживают, какие у нас самые ужасные наказания. Я отвечал на все вопросы как можно спокойнее, но под конец не сдержался и заплакал. Я уже не смог с собой совладать. И все, что он сделал, — это записал все то, что я ему поведал! И как бы ни менялся при этом мой голос, как бы я ни ерзал перед ним на полу, он все писал и писал без остановки. Я признался, что полюбил свое новое, «конское» существование, хотя мне нелегко далось это признание. Я открылся ему, что не обладаю такой внутренней силой, что есть у тебя, Лоран, и что ты во всем мой кумир, что ты — само совершенство. Но что, дескать, я все еще жажду обрести строгого господина, любящего и непреклонного. Я признался ему во всем, даже в том, что сам еще до конца для себя не уяснил и что сидит во мне пока на уровне чувств.

Тристан ненадолго умолк. Меня так и подмывало сказать: «Парень, ты вовсе не должен был все это ему говорить. Тебе следовало скрывать от него свое нутро и лишь насмехаться над ним да всячески оскорблять». Однако я понимал, что подобный ход мыслей ничего хорошего Тристану бы не дал. А потому я хранил молчание, и Тристан продолжил свой подробный рассказ:

— Но самое замечательное случилось потом. Николас отложил перо и некоторое время ничего не делал и не говорил, и мне сделал знак, чтоб я молчал. Затем шагнул ко мне, опустился рядом со мной на колени, крепко обхватил меня руками… и разрыдался. Он говорил, что любит меня и что никогда не переставал меня любить, что эти долгие месяцы были для него сущей мукой…

— Бедняжка, — проникновенно прошептал я.

— Лоран, не смей над этим потешаться. Все очень серьезно.

— Прости, Тристан. Продолжай.

— Он поцеловал меня, заключил в объятия. Сказал, что дал слабину тогда, когда мы покидали султанат. Что ему следовало бы крепко выпороть меня тогда за отказ спасаться и вновь обрести надо мной власть…

— Самое время до этого дойти.

— И что сейчас он хочет наверстать упущенное. Ему не позволено снимать с меня сбрую — насчет этого есть особый указ, а Николас привык уважать закон, — но ведь это не помешает нам предаваться любви. Чем мы, собственно, и занялись. Мы легли с ним на пол — как, помнишь, мы с тобой в спальне у султана, — я взял в рот его член, а он мой. Знаешь, Лоран, я никогда еще не испытывал такого наслаждения! Он теперь снова мой тайный любовник и тайный господин!

— А что было потом?

— Потом он снова впряг меня в повозку и погнал по улицам. Только теперь он уже держал меня ладонью за плечо. И когда он стегал меня хлыстом, я понимал, что это доставляет ему удовольствие. Для меня все вокруг исполнилось великого смысла, я вновь был вознесен на вершины блаженства. Уже потом, в лесочке вблизи его имения, мы снова занимались любовью, и, прежде чем вставить мне на место удила, он нежно и проникновенно поцеловал меня в губы. Он сказал, что все это должно держаться в секрете. Что касательно коней из общественных конюшен существуют очень строгие правила. Вот. А завтра мы с тобой будем возглавлять упряжку, что повезет его экипаж за город. И вообще, нас теперь каждый день будут хоть ненадолго впрягать в его транспорт, и мы с ним сможем наслаждаться нашими короткими тайными свиданиями.

— Очень рад за тебя, Тристан.

— Но для меня будет невероятно тягостно, Лоран, ждать возможности вновь с ним увидеться! И скажи, это так возбуждает, когда совершенно не знаешь, когда такой шанс подвернется!

После этого разговора я уже не беспокоился насчет Тристана. Если остальные и догадывались об их возобновленной связи, то делали вид, что ничего не знают. А когда ко мне заехал поболтать капитан стражи, то даже не заикнулся об этом и обращался с Тристаном так же добродушно, как и обычно.

Он рассказал нам обоим, что Лексиуса почти что сразу забрали с кухни и теперь он каждый день служит королеве на «Тропе наездников». Что суровая леди Джулиана тоже прониклась к туземцу симпатией и принимает немалое участие в его обучении. Так что из него получается исключительно превосходный невольник.

«Значит, теперь я могу не волноваться ни за Тристана, ни за Лексиуса», — заключил я.

Однако все это заставило меня задуматься и о моих сердечных чувствах. Любил ли я когда-нибудь хоть кого-то из своих господ? Или моей любовью пользовались одни лишь мои рабы? Конечно, я испытывал самого меня пугающую страсть к Лексиусу, когда порол его в его же спальне. И теперь я испытывал привязанность, причем очень глубокую, к Джеральду. На самом деле чем сильнее я мутузил его ладонью, тем больше его любил. Может, так со мною и должно всегда происходить? И те мгновения, когда моя душа уступала, сдаваясь, и все складывалось в совершеннейшую картину — это как раз были мгновения моей над кем-то власти.

Однако в эти мои умозаключения вклинивалось одно странное противоречие. Связано оно было с Гаретом — моим красавцем-конюхом и господином. С течением месяцев моя любовь к нему становилась все сильней и глубже.

Ежевечерне Гарет некоторое время проводил в нашем стойле. Пощипывая оставшиеся за день отметины на теле, водя по ним ногтем, он хвалил меня за то, как я все хорошо усваиваю, как славно со всем справляюсь, или передавал мне похвалу какого-нибудь почтенного горожанина.

Если Гарет решал, что нас с Тристаном нынче маловато стегали (а такое бывало всякий раз, как мы оказывались не в конце упряжки), он выводил нас на манеж — обширную площадку с торца конюшни, противоположную другим дворикам — и там гонял кнутом по кругу вместе с другими, так же недостаточно поротыми «коньками», пока мы не доходили до нужного, на его взгляд, состояния.

За всем, что касалось ухода за мной или Тристаном, он следил лично. Он чистил нам зубы, брил лица, мыл и расчесывал наши густые шевелюры. Он подстригал нам ногти, укорачивал волосы на лобке, смазывал их маслом. Он также умащал нам соски, дабы унять в них боль после тугих зажимов.

И когда нас в ярмарочный день впервые поставили участвовать в скачках, именно Гарет всячески успокаивал нас перед раззадоренной, улюлюкающей толпой, и самолично впрягал нас в крохотные колесницы, и увещал гордо и уверенно стремиться к победе.

Гарет всегда был с нами рядом.

В тех, по счастью редких, случаях, когда нас как-то по-новому снаряжали или запрягали, он всегда сам надевал на нас амуницию и все нам дотошно объяснял.

К примеру, однажды, когда мы уже пробыли в конюшне месяца четыре, нам вдруг принесли широченные ошейники наподобие тех, что как-то раз нацепили нам в саду у султана. Чрезвычайно жесткий, такой ошейник высоко задирал подбородок, и с ним совершенно невозможно было крутить головой. А Гарету они как раз очень приглянулись. Ему казалось, они добавляют упряжке некоего шика и к тому же способствуют лучшей дисциплине.

Со временем мы стали носить их все чаще и чаще. Тянувшиеся от удилов поводья проходили через специальные отверстия по бокам этих ошейников, чтобы ездок мог пользоваться ими более действенно. Поначалу с ними было очень трудно поворачивать на дороге: мы не могли, как обычно, хотя бы чуточку двинуть в них головой. Однако очень скоро у нас это стало получаться, как у заправских лошадей.

В яркие солнечные дни нам стали прицеплять к голове шоры, которые отчасти притеняли нам глаза, при этом позволяя видеть лишь то, что находилось строго перед нами. В каком-то смысле это было и удобно, но все же двигались мы в них как-то затравленно и неуклюже, полностью руководствуясь лишь командами возницы.

К ярмаркам и разным городским торжествам нам надевали празднично украшенную сбрую. Так, к годовщине коронации ее величества на всех «коньков» нацепили новенькую кожаную упряжь, сплошь увешанную нарядными пряжками, увесистыми бронзовыми медальонами, звонко тренькающими колокольчиками. Все это изощренное снаряжение буквально придавливало нас своей тяжестью и заставляло по-новому прочувствовать нашу неволю, словно в том была какая-то необходимость!

Сказать по правде, любые изменения в нашей оснастке вполне могли бы использоваться как своего рода наказания. Когда мне случалось проявлять перед Гаретом какую-то вялость и медлительность, он заставлял меня носить более широкие и толстые удила, уродовавшие лицо и придававшие мне на редкость жалкий вид. Еще как минимум дважды в неделю всем нам полагался намного более толстый и тяжелый фаллос, чтобы мы сознавали, какое счастье носить в остальные дни обычный.

Чересчур резвым и буйным «лошадкам» частенько надевали на голову глухой кожаный капюшон и затыкали уши ватой. Открытыми оставлялись лишь нос и рот, чтобы дышать. Так они и трусили в упряжке, в тишине и мраке. И это вроде неплохо их усмиряло.

Временами такое проделывалось и со мной в качестве наказания, и меня это полностью лишало силы духа. Я плакал день напролет в ужасе от того, что ничего не вижу и не слышу, и вскрикивал от любого прикосновения. В этой ослепляющей изоляции от мира я, пожалуй, как никогда ярко, видел себя снаружи.

Однако со временем карать за провинности меня стали уже не так часто, при этом каждое наказание являлось для меня все большим потрясением, ведь именно Гарет щедро вымещал на мне раздражение и досаду. Я же слишком сильно полюбил Гарета и хорошо это осознавал. Я любил его голос, его повадки, я наслаждался, даже когда он просто молча находился рядом. Именно ради Гарета я старался великолепно держаться в упряжке и красиво вышагивать, с искренним раскаянием терпел суровейшие наказания и поспешно, даже с какой-то радостью выполнял его команды.

Гарет нередко хвалил меня за то, как я управляюсь с Джеральдом, и даже любил заглянуть на задний дворик, чтобы понаблюдать за нами. Он говорил, что от лишней порки Джеральд становится только оживленней и игривей. И от его одобрительных слов я аж расцветал.

Но какой бы сильной ни была эта любовь к Гарету, моя особая привязанность к Джеральду крепла все больше. После устраиваемых ему трепок я делался с ним раз от разу все нежнее, страстно целуя его, лаская ртом его плоть и вообще забавляясь с ним так, как нечасто можно было увидеть на нашем «конском» дворике. Я целый час мог наслаждаться его телом. И в те дни, когда его не выпускали со мной во двор, мне приходилось искать ему достаточно послушную замену, что было не очень-то просто. Удивительно, какую боль я мог причинять всего лишь голой рукой!

Я порой сам дивился своему пристрастию наказывать других. Я обожал это занятие так же, как сам любил быть поротым. И в глубине души я мечтал даже отметелить однажды Гарета.

Я понимал, что, доведись мне выпороть Гарета, моя любовь к нему просто выхлестнется через край. Я перестану себя контролировать и не смогу остановиться.

Этого, увы, так никогда и не произошло.

И все же я обладал Гаретом. Возможно, прежде у него и был какой-то любовник — мне не довелось об этом узнать. Как-то раз, в конце первого полугодия нашей службы в конюшне, он зашел ко мне в стойло и стал как-то странно и беспокойно возле меня бродить и переминаться.

— Что беспокоит тебя, Гарет? — не выдержал я, отважившись-таки подать голос в темноте.

За разговорчики он вполне мог бы меня и выпороть, однако он этого не сделал. Вместо этого Гарет переложил мои ладони на затылок, а сам пристроил руки у меня на спине и опустил на них голову. Мне очень приятно было, что он так привалился на мне отдыхать, лениво перебирая мне волосы. Время от времени его колено легонько толкалось в мой пах.

— «Пони» — это единственно стоящие рабы, — задумчиво произнес он. — Их я предпочитаю самым что ни на есть прелестным принцессам. Они поистине величественны! Было бы неплохо, если б каждый мужчина хотя бы год своей жизни служил «конем». А королеве стоило бы завести у себя в замке хорошую конюшню. Дамы и господа из ее свиты достаточно часто об этом просят. Они были бы не прочь иногда прокатиться по окрестностям в роскошном экипаже, влекомом такими «скакунами». И для «лошадок» это была бы хорошая школа, и чаще устраивались бы бега, ты не находишь?

Я не ответил. Я терпеть не мог бега. Хотя я нередко оказывался в них победителем, но это занятие, как никакое другое на моей памяти, приводило меня в страх и ужас. Кроме того, делалось оно исключительно ради развлечения, а не работы. Я же предпочитал наказания и труд.

Я вновь почувствовал ткнувшуюся в мой член коленку.

— Ну, и чего ты хочешь от меня, красавчик? — спросил я тихо теми же словами, что он обычно применял ко мне.

— Ты и сам знаешь, чего я хочу, — прошептал он.

— Нет. Кабы знал, я бы не спрашивал.

— Другие выставят меня посмешищем, если я это сделаю… — осторожно сказал он. — Знаешь ли, предполагается, что я могу выбрать себе «пони» и его использовать в меру своей надобности…

— Так почему бы тебе не наплевать на остальных и не сделать так, как тебе хочется?

Этот мой ответ его словно подстегнул. Гарет упал на колени, мгновенно принял в рот моего крепыша, и вскоре я уже в полном блаженстве, хрипло порыкивая, восходил к пику наслаждения. «Это Гарет, мой прекрасный Гарет…» — все крутилось у меня в голове, пока из сознания напрочь не вытеснились все мысли.

После он горячо прижимался ко мне, приговаривая, как я был чудесен, и как ему понравился необыкновенный вкус моей плоти, моих соков. А потом он проник в меня сзади, и я снова устремился к вершинам блаженства.

И хотя с тех пор такое происходило довольно часто, и он дарил мне восхитительные ласки, после этого Гарет превращался в еще более сурового хозяина. И я втрое сильнее боялся его гнева, страдая даже от малейшего недовольного замечания. Теперь, когда он сердился, я представлял не только его красивое лицо, но и страстный рот, жадно сосущий меня во мраке стойла. И я безутешно плакал всякий раз, как он меня за что-то бранил.

Однажды я споткнулся, везя красивый экипаж, и Гарет получил из-за этого хорошую выволочку. Тогда, вернувшись, он распростер меня на стене конюшни и от души выпорол широким кожаным ремнем, вытянутым из его штанов. Я весь дрожал, не осмеливаясь даже шевельнуться, боясь, что, потеревшись при этом членом о шершавый камень, сразу кончу. Когда Гарет меня наконец отпустил, я упал на колени у его ног и все целовал, целовал его грубые сыромятные сапоги.

— Больше не будь таким несуразным, Лоран, — сказал он. — Твоя неуклюжесть позорит меня.

И когда он позволил поцеловать ему руки, я заплакал, исполненный благодарности.

Когда снова наступила весна, мне даже не верилось, что минуло целых девять месяцев. Однажды мы с Тристаном лежали рядом во дворике в час отдыха, поверяя друг другу свои опасения.

— Николас собирается к королеве, — сообщил мне Тристан. — Будет просить ее величество о возможности меня выкупить, когда истечет год нашей службы. Однако королева совсем не в восторге от такого пыла летописца. Что же нам делать, когда закончатся наши деньки?

— Уж не знаю. Возможно, нас снова продадут в общественную конюшню. Мы ведь с тобою «славные скакуны»!

Все наши разговоры такого толка строились на одних догадках. Оба мы прекрасно знали, что только в конце года королева что-то решит относительно нас.

И когда в один прекрасный день в конюшню зашел капитан стражи и послал за мной, желая поговорить, я поведал ему, как отчаянно жаждет Тристан вернуться к Николасу, а я — остаться здесь.

Прожив целый год как «пони», разве перенес бы я что-либо иное?

Капитан выслушал меня с большим участием.

— У вас обоих хорошая репутация в конюшне. Вы дважды, если не трижды уже отработали свою кормежку.

«Пожалуй, что и больше», — подумал я, однако озвучивать не стал.

— Пожелание Николаса королева может удовлетворить. А что до тебя — так это вполне будет естественно, если тебя оставят здесь еще на год. Королева будет более чем довольна, узнав, что вы оба угомонились и хорошо себя ведете. К тому же нынче у нее под рукой хватает и новых забавников.

— А Лексиус все еще при ней? — спросил я.

— Да, и она с ним ужасно сурово обращается, но, похоже, это как раз то, что ему и нужно, — усмехнулся капитан. — А еще у ее величества есть теперь один прекрасный юный принц, который сам прибрел в наше королевство и всецело отдался на ее милость. Дескать, прослышал о здешних обычаях от принцессы Красавицы. Можешь себе представить? И очень умолял не отсылать его обратно.

— Значит, от Красавицы…

Меня кольнуло болью. Думаю, и дня не прошло, чтобы я не вспомнил о принцессе. Мне все время являлся ее образ: в глухом бархатном платье, с цветком в затянутой перчаткой руке, лепестки которого, зажатые плотной тканью, казались еще тоньше и нежнее, она навеки уходила от нас в мир благопристойности.

— Для тебя она — принцесса Красавица, — одернул меня капитан.

— Ну, разумеется, принцесса, — почтительно согласился я.

— А насчет того, что будет дальше, — вернулся тот к более насущному вопросу, — о тебе постоянно справляется леди Эльвера.

— Капитан, я так здесь счастлив…

— Знаю. Я сделаю все, что в моих силах. Но постарайся быть и дальше таким же безропотным, Лоран. Уверен, тебе еще три года придется где-нибудь служить.

— Капитан, есть еще кое-что, о чем я хочу спросить… — нерешительно произнес я.

— О чем?

— Как там принцесса Красавица? Вы что-нибудь слышали о ней?

Лицо его сделалось задумчивым и грустным.

— Только то, что она наверняка уже вышла замуж. От женихов там нет отбоя.

Я отвернулся от него, даже не пытаясь скрыть свою печаль. Значит, Красавица замужем… Время нисколько не избавило меня от тоски по ней.

— Она теперь «ее королевское высочество», Лоран, — заметил капитан, — а у тебя, я вижу, в голове такие непочтительные о ней мысли!

— Да, капитан, — отозвался я. Мы улыбнулись друг другу, хотя для обоих это было не так-то просто. — Сделайте мне одолжение, капитан. Если услышите, что она точно вышла замуж… не говорите мне об этом. Лучше мне вообще ничего не знать.

— Это на тебя так не похоже, Лоран, — прищурился капитан.

— Я знаю. Как это объяснить?.. Я так мало ее знал…

Я помнил, как сейчас, ее раскрасневшееся от страсти, тонкое лицо, когда, сливаясь со мной во полутьме каюты, она содрогалась в оргазме, исступленно вскидывая бедра, вздымая всем своим хрупким телом мою тяжесть… Конечно, капитан всего этого не знал. Или все же знал?..

Как бы то ни было, я попытался выкинуть это из головы.

Шли недели, я потерял им счет. Я и не хотел знать, как быстро утекает мое время.

Однажды вечером Тристан, весь в слезах от радости, поделился со мной вестью, что, когда истечет год службы в конюшне, королева отдаст его Николасу. Он станет личным «коньком» летописца и будет, как некогда раньше, проводить ночи в его спальне. Принц был просто вне себя от восторга.

— Очень рад за тебя, — снова сказал я.

Но что же произойдет со мной, когда однажды закончится мой срок? Может, отправят на торговый помост и меня выкупит какой-нибудь старый злой сапожник, который будет заставлять меня подметать его мастерскую, в то время как мимо во всей своей красе скачут запряженные гордые «пони»? Ой, страшно даже представить! Я готов был поверить во что угодно, только не в это!

Дни тянулись за днями, мне оставалось лишь ждать…

В нашем «конском» дворике я с такой жадной ненасытностью наслаждался Джеральдом, будто каждый момент нашей близости грозил стать последним. И вот однажды вечером, уже в сумерках, когда я как раз закончил с ним и притянул к себе, чтобы немного приласкать напоследок, я вдруг увидел подступившую ко мне вплотную пару сапог. Подняв взгляд, я обнаружил, что возле меня стоит не кто иной, как капитан стражи.

Он никогда еще не заходил сюда. Я побелел как полотно.

— Ваше высочество, — учтиво кивнул он, — прошу вас, поднимитесь. У меня для вас послание чрезвычайной важности. И я должен просить вас отправиться со мной.

— Нет!!! — отшатнулся я. Я в ужасе уставился на капитана. В голове забилась сумасшедшая мысль: как бы заставить его губы замереть, пока из них не вылетело это дьявольское заклинание! — Еще не время! Предполагалось, что я буду служить еще три года!

Все мы слышали, как вопила Красавица, когда ей сообщили о ее освобождении. Меня теперь тоже тянуло зареветь во всю глотку.

— Боюсь, это правда, ваше высочество! — невозмутимо молвил капитан. И, протянув мне руку, помог подняться на ноги.

Поразительно, какая неловкость сразу возникла между нами!

В конюшне меня уже ждала моя одежда, а также двое мальчишек, опустившие голову, чтобы не видеть моей наготы, которые помогли мне облачиться.

— Зачем надо было делать это здесь?! — неистовствовал я. Внешне я кипел от ярости, пытаясь столь бурной реакцией скрыть от всех свою глубокую досаду и потрясение. В то время как мальчишки застегивали на мне мундир и бриджи, я во все глаза глядел на Гарета. Потом с немой яростью посмотрел на свои сапоги, перчатки. — Вы что, для этой процедуры не могли хотя бы из приличия забрать меня в замок? В том смысле, что я никогда еще не видел, чтобы подобное производилось в таком месте, на сене с соломой.

— Прошу меня простить, ваше высочество! — отозвался капитан. — Однако эти вести не терпят отлагательств.

Он обернулся на открытую дверь. Проследив за его взглядом, я увидел двух наиболее влиятельных королевских советников, которые, кстати сказать, с успехом пользовали меня в замке, ныне же стояли с почтительно опущенными головами. При виде их я готов был разразиться слезами.

Я снова в отчаянии посмотрел на Гарета. Тот тоже чуть не плакал.

— Прощайте, мой прекрасный принц, — сказал он и, опустившись на колени, поцеловал мне руку.

— Я полагаю, «принц» — более не подобающее обращение к нашему милостивому другу и союзнику, — подал голос один из советников и шагнул ко мне. — Ваше высочество, я принес вам печальные вести: ваш отец почил, и теперь судьба королевства в ваших руках. Король умер, да здравствует король!

Я отвернулся, переваривая услышанное.

— Ч-черт подери! — прошипел я себе под нос. — Всегда был законченным канальей, и теперь вот как нарочно выбрал время, чтобы испустить дух.

МОМЕНТ ИСТИНЫ

(Рассказ Лорана)

У меня не было времени даже прогуляться по замку: надо было немедленно отправляться домой. Я понимал, что мое королевство может оказаться на грани анархии. Оба мои брата слабоумны, и главнокомандующий армии, хотя и был предан моему отцу, теперь непременно попытается захватить власть в свои руки.

После часовой беседы с королевой, в которой мы обсуждали главным образом военные и дипломатические соглашения, я поспешно выехал в путь, везя с собой немалые сокровища в награду за мою службу, а также милые памятные безделушки — скромные сувениры на память о замке и городке.

Меня все еще немало изумляло, что эти ужасные, громоздкие, тяжелые одеяния полагались везде, куда бы я ни отправился. Отсутствие наготы неимоверно раздражало! Однако мне следовало поскорее выступить в дорогу, и я даже не оглянулся на городок, проезжая мимо.

Разумеется, уже тысячи таких, как я, принцев пережили это внезапное освобождение от неволи, это потрясение от ставшей вдруг обязательной одежды, однако далеко не каждый по возвращении домой сразу принимал бразды правления королевством. Так что, заново приноравливаясь к реальному миру, я не мог себе позволить плакать и стенать, не мог завернуть в какую-нибудь пригородную харчевню, чтоб напиться там до умопомрачения.

Уже на второй вечер напряженной скачки я добрался до своего замка и в течение трех дней полностью разобрался с делами. Отца моего успели похоронить, матери давно уж не было в живых. Штурвалу правления королевством требовалась крепкая и властная рука, и очень скоро я всем дал понять, что отпускать этот штурвал я не намерен.

Я велел высечь тех солдат, что в дни безвластия надругались над селянками. Я назидательно побеседовал со своими братьями, грозно увещевав их блюсти свой долг. Я собрал армию, устроив грандиозный смотр и щедро наградив тех воинов, что любили моего отца и теперь с такой же любовью явились под мою руку.

Все это на самом деле оказалось для меня вовсе не сложно, хотя мне было хорошо известно, сколько пало европейских королевств потому лишь, что новоиспеченный монарх не справился с подобными вопросами. И я не мог не заметить, что мои подданные вздохнули с облегчением, увидев, что их молодой король просто и естественно осуществляет свою власть и полностью управляет государством, самолично, со всей скрупулезностью и напором вникая во все как крупные, так и незначительные дела.

Главный казначей королевства заранее был признателен тому, кто согласится прийти ему в помощь, и бывший главнокомандующий поступил в его распоряжение с новым энтузиазмом и моей горячей поддержкой.

Но когда минули первые безумные недели моего правления, когда все страсти в замке поутихли, когда я мог наконец проспать всю ночь, ни разу не потревоженный ни слугами, ни членами семьи, я принялся спокойно обдумывать все, что за это время со мной произошло. На моем теле давно уже не было ни единой отметины, и меня постоянно томило просто беспредельное желание плоти.

И вот, когда я ясно осознал, что мне уж больше никогда не быть нагим невольником, я едва перенес эту мысль. Я даже не хотел заглядывать в шкатулку с сувенирами, что вручила мне на память королева Элеонора, не желая видеть кожаные безделушки, от которых мне сейчас уже не было никакого прока.

Но впоследствии я устыдился своего малодушия и перебрал-таки сувениры.

Как сказал бы Лексиус, мне не судьба была дольше оставаться рабом. Теперь предстояло сделаться толковым и могущественным правителем. И, если честно, мне весьма понравилось сидеть на престоле.

Быть принцем было для меня ужасно. А королем — очень даже замечательно!

Когда в один прекрасный день ко мне явились мои советники и заявили, что я должен жениться и зачать дитя, дабы обеспечить продолжение рода, я не задумываясь согласно кивнул. Аристократическая жизнь все больше поглощала меня, и я готов был полностью предаться ей. Прежнее мое существование казалось мне далеким и эфемерным, точно сон.

— И какие подходящие принцессы у вас на примете? — спросил я советников, которые чинно стояли возле моего стола, пока я подписывал кое-какие важные государственные бумаги. Я вскинул голову. — Итак?

Однако не успел кто-нибудь из них что-то ответить, как одно имя неожиданно и мощно засело у меня в голове.

— Принцесса Красавица… — тихо произнес я.

Вдруг она еще не успела выйти замуж?! Я не решался об этом спросить.

— О да, ваше величество, — подал голос лорд-канцлер. — Без всяких сомнений, это был бы мудрейший выбор. Однако принцесса отказывает всем, кто к ней сватается. Ее отец просто в отчаянии.

— Еще отказывает? — переспросил я, пытаясь справиться с волнением. — Хотелось бы знать почему, — добавил я невинным тоном. — Немедленно велите седлать мне коня!

— Но следовало бы сперва отправить ее отцу официальное послание…

— Нет, — отрезал я, поднимаясь из-за стола. — Велите седлать коня.

Я поспешил к себе в покои, чтобы надеть свое лучшее королевское платье, а заодно прихватить кое-какие безделицы для принцессы.

Я уже собирался выскочить из спальни, как вдруг остановился. Меня как будто что-то внезапно поразило в грудь, и, словно разом лишившись дыхания, я тяжело опустился в кресло перед столом.

Красавица, моя милая Красавица! Я вновь видел ее в тесной каюте с простертыми ко мне в мольбе руками. Окативший меня невероятный всплеск страстного желания заставил меня почувствовать себя, как никогда, нагим и беззащитным.

И тут же другая сумасшедшая мысль явилась мне на ум. Я припомнил, как подчинял себе Лексиуса в его спальне в султанском дворце, как полностью завладевал Джеральдом. Вспомнил, сколько неизбывной нежности рождалось во мне в те бесценные мгновения, когда я взирал на покрасневшую от моей ладони плоть, как опасно пробуждалась во мне любовь к тем, кого я безжалостно наказывал, к тем, кто всецело становился моим.

Красавица!..

Поразительно, сколько мужества мне потребовалось, чтобы заставить себя оторваться от кресла. И в то же время мною овладела жажда действий! Я похлопал по карману, в котором лежали прихваченные для принцессы безделушки. Глянув издали в зеркало и увидев его королевское величество во всей красе — в пурпурном бархате и черных сапогах, в развевающемся за плечами, отделанном горностаем плаще, — я заговорщицки подмигнул своему отражению.

— Ты сущий дьявол, Лоран, — сказал я ему с озорной улыбкой.

В ее замок мы попали, как я и надеялся, без лишнего шума и помпезных докладов. Отец Красавицы с ликующим, лучезарным гостеприимством провел нас в тронный зал. В последнее время претендентов на руку его дочери заметно поубавилось, и сейчас он преисполнился энергии в надежде породниться с моим королевством.

— Все же, ваше величество, я должен вас предупредить, — любезно вымолвил он, — моя дочь горда и своенравна и никого не желает принимать. Все дни напролет она сидит у окна, о чем-то мечтая.

— Ваше величество, — отвечал я, — вам, вероятно, угодно шутить. Вы знаете, я прибыл с самыми благородными намерениями. Только покажите мне дверь к ее покоям, а все остальное предоставьте мне.

Она сидела у окна спиной к дверям, что-то тихонько напевая себе под нос, и в солнечных лучах ее прекрасные волосы поблескивали, точно золотые нити.

Ненаглядная моя красотка! На ней было нежно-розовое бархатное платье с изящно вышитыми по нему серебряными листочками. Как мило облегало оно ее маленькие плечики и руки! Ее прелестные ручки манили к себе, как и все ее лакомое тело. Такие очаровательные, что хотелось поскорее схватить их. И немедленно взглянуть на эти спелые грудки… И увидеть эти глаза, эту пламенную неукротимую душу…

И вновь что-то незримо ударило мне в грудь.

Я подкрался к ней сзади и, едва она хотела подняться, закрыл ей глаза ладонями в перчатках.

— Кто посмел? — произнесла она тихим, неожиданно испуганным, умоляющим голосом.

— Тихо, принцесса, — сказал я. — Здесь твой господин и повелитель! Жених, которому ты не посмеешь отказать.

— Лоран! — выдохнула она.

Я убрал руки, и Красавица, вскочив, кинулась в мои объятия. Я впился в нее поцелуем и долго, едва не в кровь, целовал ее, не в силах оторваться. Она была так же прекрасна, так же сочна, гибка и податлива, как некогда в темной утробе корабля, и так же пылка и безудержна.

— Лоран, ты в самом деле предлагаешь выйти за тебя замуж?

— Предлагаю? Что ты, принцесса! — усмехнулся я. — Я приказываю!

Вновь припав к ее губам, я властно раздвинул их языком, тут же сквозь тугой бархат стиснув ладонью ее грудь.

— Ты выйдешь за меня, принцесса! И станешь моей королевой и моей рабой.

— О Лоран! О таком я даже не смела мечтать!

Лицо ее прелестно зарделось, глаза сияли счастьем. Сквозь ее пышные юбки я бедром ощутил жар приникшего ко мне тела, и вновь меня накрыло волной всепоглощающего желания, к которому примешивалось это сладкое, будоражащее чувство обладания и власти. Я еще крепче обхватил Красавицу.

— Теперь иди скажи своему отцу, что отныне ты моя невеста, и мы немедленно отправимся в мое королевство. А потом сразу возвращайся ко мне.

Она тут же послушно убежала. А когда вернулась и закрыла за собой дверь, то неуверенно посмотрела на меня, даже чуть отпрянув и прислонившись к двери.

— Запри-ка дверь, — приказал я. — В считаные мгновения мы выступим в путь, и обладание тобой я хочу приберечь для моего королевского ложа. Однако мне надо как следует подготовить тебя к предстоящему путешествию. Так что делай, что я сказал.

Принцесса заперла дверь на задвижку, приблизилась ко мне. Сама красота и пленительность! Сунув руку в карман, я вытянул оттуда маленький подарок, привезенный от королевы Элеоноры, — пару маленьких золотых зажимов. Увидев это, Красавица прижала тыльной стороной ладонь к губам.

«Очаровательно, но совершенно бесполезно», — улыбнулся я.

— Только не говори, что мне придется всему учить тебя заново, — подмигнул я ей и быстро поцеловал. Потом скользнул рукой ей под тесный корсет и крепко прицепил зажимы по очереди к обоим соскам. По всему ее телу прошла дрожь, губы, выпустив вздох, затрепетали. Какое эффектное страдание!

Между тем я выудил из кармана еще одну пару зажимов.

— Раздвинь ноги! — велел я.

Опустившись на колени, я приподнял ей платье и вскоре нащупал ее нагую, влажную маленькую щелку. Как она изголодалась по ласкам, как готова была принять меня! О, эта девушка была так восхитительно прекрасна, что я мог сойти с ума от одного взгляда ее лучащихся счастьем глаз!

Я осторожно прицепил зажимы к ее влажным интимным губам.

— Лоран… — простонала она. — Ты совсем безжалостен…

Принцесса уже дошла до требуемого состояния, одновременно испуганная и обескураженная происходящим. И я едва смог устоять перед ней.

Тем не менее я извлек из кармана крошечный пузырек с жидкостью янтарного цвета — один из ценнейших подарков королевы Элеоноры. Я откупорил скляночку и с наслаждением втянул носом ее острый пряный аромат.

Все же использовать это надлежит крайне осторожно. В конце концов, моя любимая — не сильный мускулистый пони, привыкший к подобным снадобьям.

— Что это?

— Тш-ш… — коснулся я пальцем ее губ. — Не искушай меня всыпать тебе ремня, покуда мы не добрались до моей опочивальни и я не смогу сделать это как полагается. Стой смирно.

Я наклонил пузырек и вылил чуточку содержимого на палец в перчатке. Затем я снова поднял Красавице юбку и размазал жидкость по ее подрагивающим губам и клитору.

— Ах, Лоран, ведь это… — Она упала мне в объятия, и я подхватил ее. Как она страдала, вся дрожа, еле сдерживаясь, чтобы не сдвинуть поплотнее ноги!

— Именно, — отозвался я, крепко держа ее в объятиях. Невыразимое наслаждение! — И оно будет терзать тебя всю дорогу к моему замку, пока я не избавлю тебя от этого зелья, вылизав все до последней капельки, и уже тогда возьму тебя.

Снадобье немедленно начало действовать, и принцесса застонала, непроизвольно вертя бедрами, потираясь грудью о мою грудь, прильнула ко мне губами, словно я мог как-то облегчить ее мучения.

— Лоран, я этого не вынесу, — прерывисто говорила она между поцелуями. — Я просто умираю по тебе! Не заставляй меня страдать слишком долго. Прошу тебя, Лоран, ты не должен…

— Тш-ш, — снова остановил ее я и ласково добавил: — Твое слово тут уже ничего не значит.

Я снова потянулся в карман и вытянул на этот раз оттуда маленькую изящную упряжь с прицепленным к ней фаллосом. Когда я выпутал фаллос из ремешков, Красавица в ужасе прижала пальцы к губам, брови ее панически сдвинулись, прорисовав нежную морщинку. Однако она нисколько не сопротивлялась, когда я опустился на колени, чтобы просунуть этот фаллос в ее маленькую попку и надежно закрепить его, надев ей упряжь на талию и бедра. Конечно, я мог бы нанести свое зелье и на фаллос, но это было бы чересчур жестоко. К тому же ведь все еще только начинается, не правда ль? У нас хватит времени, чтобы опробовать все.

— Идем, дорогая, нам пора! — сказал я, поднявшись с колен. Она вся сияла радостью и была такой покорной!

Я поднял принцессу на руки, вынес ее из комнаты и спустился с ней во двор, где ее уже ждала снаряженная лошадь под разукрашенным дамским седлом. Однако я не стал сажать Красавицу на ее скакуна.

Вместо этого я водрузил принцессу на своего коня, прямо перед собой. И когда мы, покинув замок, въехали в лес, я скользнул рукой ей под юбку, провел пальцами по тоненькой сбруе, коснулся той нежной, влажной прелести, что отныне была только моей — той страдающей от зажимов и зудящего желания, раскрытой лишь для меня частицы ее тела. И я понял, что теперь обладаю рабыней, которую никакой лорд или леди, никакая королева, никакой капитан стражи не сможет у меня отнять.

Такова была наша реальность, наша сказочная быль. Мы с Красавицей были вольны наслаждаться друг другом, забыв обо всех прочих. Лишь мы вдвоем в моей спальне, где я смогу все больше раскрывать для себя ее беззащитную душу, прибегая к испытаниям и обрядам, подаренным нашим прошлым опытом. Никто уже не избавит ее от меня, как никто не избавит и меня самого. Моя невольница, моя беспомощная рабыня…

Внезапно я остановился. Меня снова как будто что-то кольнуло в грудь. Я почувствовал, что даже побледнел.

— Что такое, Лоран? — встревожилась Красавица и прижалась ко мне теснее.

— Страшно? — прошептал я на ухо.

— Нет… — выдохнула она.

— О, не волнуйся, моя возлюбленная. Когда мы доберемся до дома, я от души и с большим наслаждением тебя отлупцую. Я заставлю тебя забыть и о капитане стражи, и о кронпринце, и о всех прочих, кто тобой когда-то обладал и дарил тебе наслаждение. Но это лишь потому… Потому что я буду любить тебя так, как никто другой.

Я взглянул на ее запрокинутое ко мне лицо, на ее огненно сверкающие глаза, ее маленькое тело, терзающееся сейчас под богатым платьем.

— Я знаю, — тихо, дрожащим голосом ответила она и прильнула губами к моему рту. Потом тихим, жарким шепотом сказала: — Я твоя, Лоран. Хотя я пока что не знаю истинного значения этих слов. Но ты объяснишь мне, что это означает! Ведь все еще только начинается. Может, это будет мой самый ужасный и самый безнадежный плен.

Если б я не перестал ее целовать, мы бы, пожалуй, так и не сумели добраться до замка. Лес вокруг был такой чудесный, такой темный и манящий… И моя любимая уже так исстрадалась…

— И мы будем жить долго и счастливо, — сказал я между поцелуями, — точно как в сказке.

— Да, долго и счастливо, — просияла она. — Так счастливо, как никому, наверно, даже и не снилось.

Примечания

1

Эротический роман 1954 года, автор — Доминик Ори.

Content

Энн Райс
СПАСЕНИЕ КРАСАВИЦЫ

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

ПРЕДЫСТОРИЯ

ПЛЕННИКИ НА МОРЕ

ВОСПОМИНАНИЯ О ЗАМКЕ И ГОРОДКЕ

ЧЕРЕЗ ГОРОД ВО ДВОРЕЦ

ПРОВЕРКА В САДУ

ЗАГАДОЧНЫЙ ГОСПОДИН

ОБЫЧАЙ ОЧИЩЕНИЯ

ПЕРВОЕ ИСПЫТАНИЕ ПОКОРНОСТИ

РАДИ ЛЮБВИ ГОСПОДИНА

ТАИНСТВЕННАЯ ЗРИТЕЛЬНИЦА

УРОК СМИРЕНИЯ

ДИКОВИННЫЕ ПОРЯДКИ

В САДУ МУЖСКИХ УТЕХ

В ВЫСОЧАЙШЕМ ПРИСУТСТВИИ

В МОНАРШЕЙ ОПОЧИВАЛЬНЕ

ЕЩЕ НЕСКОЛЬКО УЕДИНЕННЫХ НАСТАВЛЕНИЙ

В РУКАХ СУДЬБЫ

РЕШЕНИЕ В ПОЛЬЗУ ЛЕКСИУСА

ОТКРОВЕНИЯ В МОРСКОМ ПУТИ

ПРИГОВОР КОРОЛЕВЫ

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ СРЕДИ «КОНЕЙ»

ЖИЗНЬ ПРИНЦЕССЫ ВО ВСЕМ ВЕЛИКОЛЕПИИ

ЖИЗНЬ СРЕДИ «КОНЕЙ»

МОМЕНТ ИСТИНЫ

Примечания