Николай Кузаков

ТАЙГА — МОЙ ДОМ

ОХОТНИЦА ЭВЕНКА ЕВДОКИЯ СТЕПАНОВНА БОЯРШИНА — АВДО ПРОВЕЛА НА ПРОМЫСЛЕ В ТАЙГЕ БОЛЕЕ 70 ЛЕТ. ЕЕ СВЕТЛОЙ ПАМЯТИ И ПОСВЯЩАЮ СВОЮ КНИГУ.

АВТОР

Часть первая

ДОБРЫЕ ДУХИ АВДО

Глава 1

Самолет сделал разворот над аэродромом и взял курс на север. Внизу проплыли пригородные поселки, а затем вдаль и вширь разлилось таежное безбрежье. Проходит час, другой. Напряженно всматриваюсь в маленькое оконце самолета: ни единой юрты, ни единого зимовейка, только кое-где белеют небольшие озера. Лес сверху кажется чахлым, похожим на редкую щетку. Горы сгладились и утратили свою первоначальную величавую красоту. И кажется, под нами проплывает холодная безжизненная пустыня, кое-как прикрытая жалкой растительностью.

Но это — обман зрения. Под нами север, суровый и непокорный. В этих краях я родился и вырос. И первое, что увидел в жизни и запомнил, — это синие дали гор, голубые столбы дымокуров возле изб. А еще стаи чаек над рекой.

Моим первым другом был старый пес Варнак. В свое время он верно служил отцу. Теперь плохо слышал, задыхался и, как говорил отец, был списан в куриные сторожа. Я приносил Варнаку лакомства, а потом ездил на нем верхом. Когда надоедало это занятие, мы укрывались где-нибудь в тени. Варнак растягивался на земле, клал морду на лапы и закрывал глаза. Из рассказов отца я знал все «подвиги» моего друга. Я садился рядом с ним и, подражая отцу, начинал говорить: «Вот это ухо Варнаку порвал медведь-шатун в тот год, когда ты, сын, родился. Ох и матерый зверь был…» Потом я брал лук, и мы шли за амбар стрелять в мишень.

Самым большим событием для нас, мальчишек, были проводы отцов и братьев на охоту. Они уходили в тайгу в середине октября, когда выпадал первый снег. Это было чудесное время. За одну ночь природа преображалась: все вокруг светлело. Остывший воздух становился упругим и звонким. Всюду на снегу виднелись следы зверьков — так тайга перед человеком открывала свои тайны, вводила его в свой загадочный мир. Мы провожали охотников до леса и с завистью смотрели им вслед.

Проходили недели, месяцы, снега заваливали избы, вьюги заметали тропы, а охотники все были в тайге. В длинные зимние вечера, которым не было ни конца ни края, мать рассказывала мне сказки и легенды про охотников и зверей. И передо мной открывался удивительный таежный мир. Утром я надевал лыжи и отправлялся к горам, но мужества хватало дойти только до опушки леса.

Но вот наступал январь с его морозами, и охотники возвращались из тайги. Они были бородатыми, исхудавшими, пропахшими хвоей, потом и дымом. Нам, ребятишкам, охотники приносили гостинцы: по мешочку серы и испеченные на костре лепешки. В первый же день мы узнавали о тех, кто добывал медведя, а на следующее утро делали берлогу на опушке леса и разыгрывали во всех подробностях схватку охотника со зверем.

…Сорок первый год. Война. Нам пришлось на таежных тропах заменить мужчин, ушедших на фронт. Мы месяцами жили в зимовьях, промышляя белок и медведей, сохатых и горностаев, кормили стариков и женщин.

Дорого доставался нам кусок хлеба: мы блуждали в тайге, утопали в снегах, в сорокаградусные морозы наживали простуду у костров, нередко за свою неопытность расплачивались кровью: в нас стреляли собственные ружья, нас калечили звери.

Теперь все это кажется далеким сном.

…И вот я снова возвращаюсь к порогу своей юности. Впереди показалась река Нёпа, приток Нижней Тунгуски. Будто какой-то великан взмахнул белой лентой, она извилась и упала среди гор. Даже отсюда, с высоты, я узнаю знакомые места. Хребет Юктокон. С высоты он похож на спящего медведя с темным загривком, отливающим зеленью. У его подножия дымится незамерзающее озеро, и кажется, что зверь дышит. Вот сейчас он услышит гул самолета, поднимет морду, покрытую куржаком, и недовольно зарычит на весь лес.

Я внимательно оглядываю тайгу вокруг хребта, надеясь увидеть зимовейко или палатку. Где-то здесь стоянка старой эвенки Авдо, которая во время войны на таежных тропах была для меня и матерью, и старшим товарищем.

Помню, как-то заблудился я, двое суток кружил по тайге, выбился из сил. Разложил костер и отдался на милость судьбы.

Вечером появилась Авдо. Глянула на меня, сбросила понягу,[1] присела у костра.

— Совсем худой парень, — проговорила Авдо. — Пошто в зимовье долго не приходишь?

— Заблудился, — отвечаю я, но на Авдо не смотрю: мужчинам позорно плутать по тайге. — Куда ни пойду, а все опять к этому дереву выхожу, — я показал на сломанную ветром лиственницу.

— Маленькие речки переходил? — спросила Авдо.

— Несколько раз. А что?

— Пошто худо думаешь? Куда эти речки текут?

— В реку Непу.

— По ним надо идти. Речки приведут на реку Непу. По ней зимовье найдешь. Все совсем просто.

Не одного меня Авдо выручала из беды, терпеливо учила охотничьему делу.

…Авдо. Какой ты теперь стала? Ведь мы не виделись с тех пор, как я ушел служить в армию. А времени прошло ни много ни мало — около десяти лет.

А вот показался хребет Икандой, похожий на огромный чум. Вершина его голая, присыпанная снегом. На склонах пышно разросся сосновый лес, у подножия протекает река. Она уже замерзла, и только в одном месте виднеется синяя дымящаяся полоска-полынья на перекате. На правом берегу реки десятка два-три домов. Их полукольцом обступил лес. Это деревня Ика.

…Вот и родной дом. Мать постарела, вроде и ростом стала ниже, прибавилось седины, на лбу появились новые морщины. Только глаза остались прежними: внимательными и чуточку задумчивыми. Сестра Надя из худенького нескладного подростка, какой я ее видел в последний раз, превратилась в солидную женщину.

— А где же Авдо? — спросил я у матери.

С Авдо мы договорились в этом году охотиться вместе, но я немного опоздал: почти неделю просидел в аэропорту из-за непогоды.

— Ждет она тебя, — сообщила мать. — Продукты завезла к Юктокону. А вчера пошла по речке Ике побелочить и разведать, есть ли там соболи. Через день-два появится.

Вбежал Федя, сын Нади, сухонький, глазастый, в мохнатой шапке, которая сползала на глаза, в телогрейке и коротких унтах.

— Где ты бегаешь? — спросила Надя.

— Ходил петли ставить на зайцев, — ответил Федя и покосился на меня.

— Может, с дядей поздороваешься? — улыбнулась Надя.

— Дай раздеться-то, — потупился Федя.

Глава 2

Выходим с Федей из дому. Солнце. Снег. Лес рядом. Где-то лают собаки. Доносится а, клекот ворона. В ограде следы, горностая, они идут от леса к амбару. Над домами вихрятся дымки. Все вокруг залито голубоватым светом. Вот он таежный мир. Здесь все особенное, свое: и тишина, и жизнь, неторопливая, размеренная, и люди, степенные, знающие себе цену. И мне не верится, что я снова на этой голубой земле, не тронутой вихрем цивилизации.

— Где Назариха? — спрашиваю я.

— Вон там, в будке, — Федя показал в угол ограды.

— Хорошая собака?

— Первый сорт. Соболя ух как гонит.

— За что же ее так окрестили — Назариха? Кличка-то вроде не собачья.

— Это все бабушка Авдо придумала. Тут у нас дядя Назар жил, так его жену все Назарихой звали.

— При чем же тут собака?

— Она тогда еще не Назарихой, а Музгаркой была, и совсем маленькой, с рукавицу, не больше. Принес я ее в избу кормить. Положил на пол. Музгарка скулит. У нас бабушка Авдо сидела. Посмотрела на Музгарку и говорит: «О леший, воет, как пьяная Назариха». С тех пор Музгарку все Назарихой звать стали.

Подходим к будке. Назариха вначале посмотрела на меня, потом остановила взгляд на Феде, будто спрашивая у него: «Кто этот человек?» Назариха небольшая, черная, с короткими, но сильными лапами. Живот у нее с подпалиной, глаза карие, плутоватые, над ними желтые дуги бровей.

Поплевав на кусок хлеба, я подал его Назарихе. Так, по поверью, собака быстрее подружится с охотником. Назариха хлеб взяла охотно. Я потрепал ее по загривку, Назариха в отвел лизнула мне руку.

К нам подошла мама.

— Собака-то добрая, — заговорила она. — Любого зверя берет. Да вот беда: как осень подходит, так щенится. А со щенками какой из нее прок. Валентин, Надин-то муж, хотел уж ее убить, да я не дала. Жалко.

— Нынче не щенилась?

— Какой не щенилась. Раздали щенков, так она рассердилась на нас, не смотрит ни на кого. Собака, а сердце-то материнское. Жалко детенышей. А один раз так было. Ощенилась, принесла всего лишь одного щенка. А Валентину в лес идти надо, на охоту. Для мужика, сам знаешь, потерять осень не шутка, год ее ждет. Притащили в избу щенка, гадаем, что с ним делать. Уж не знаю, что подумала Назариха, только прибежала она под окно, села на завалинку и завыла, а из глаз слезы крупные катятся. Первый раз в жизни я видела, чтоб собака плакала. Отнес ей Валентин щенка, взял у соседа собаку и ушел в тайгу. Что ты с ней будешь делать…

— А пойдет она со мной?

— Пойдет. Так-то она смирная, ласковая.

— И хитрющая, — добавил Федя.

Мама улыбнулась.

— Уж это верно. Во всей деревне знает, у кого что в амбаре лежит. Если пропал кусок мяса, знай — работа Назарихи. И до чего же ушлая, ни разу не попалась.

— Она же разорит на стоянке, — забеспокоился я.

— Дома Назариха ничего не трогает.

Весь вечер я подгонял одежду, снаряжение. Мне помогал Федя.

На рассвете выхожу из дома. Еще сумеречно. Чуть валит снежок. Стоит приглушенная тишина. В ней слышно, как ударяются друг о друга снежинки, их еле уловимым, легким шорохом заполнено все. В полумраке дремлет Икандой.

До калитки меня провожает мама.

— С богом, сынок.

С богом хорошо, но с надежным товарищем лучше. На этот раз со мной идет Назариха. Я ее веду на поводке.

Лес. Он начинается сразу же за деревней. Тишина здесь еще гуще. Все вокруг пропитано смоляным запахом ельника. Я по косогору поднимаюсь в хребет. Еловый лес сменяется лиственным. Из-за гор показалось солнце. Вот и первый след, его оставил на снегу глухарь. Я спускаю с поводка Назариху.

— Что-нибудь добудем сегодня?

Назариха посмотрела на меня и протянула:

— У-у-ууу. Мол, все будет зависеть от тебя.

Назариха повалялась в снегу и побежала вперед. Вскоре из распадка донесся ее лай, громкий, азартный. Радость охватила меня. Я бегу к Назарихе. На приземистой лиственнице сидит белка. Она пепельно-белая, а хвост рыжий. Белка с любопытством рассматривает нас.

Выстрел — и в руках моих первый трофей. Назариха подняла морду, смотрит на меня и повиливает хвостом. Я не пойму, чего она от меня хочет. Наконец догадался. Протягиваю белку. Назариха лижет ранку.

— Начало есть. Идем дальше.

Назариха срывается с места и махом убегает к сосновому колку. А немного погодя снова слышится ее лай.

В полдень я сделал привал. Под лиственницей разложил костер, повесил котелок и присел на колодину. Рядом, прямо на снегу, калачиком свернулась Назариха. Недалеко от костра — береза с единственным жухлым листком, который остался как память о былом наряде. За распадком, над хребтом, висела туча, зацепившись серым длинным хвостом за его вершину.

Я добавил в котелок снега. Над березкой пролетела стайка снегирей и рассыпалась по веткам лиственницы. Набежал ветерок, качнул деревья, вслед ему сыпанула крупная пороша. Белый хвост оторвался от тучи и будто растаял над лесом.

Выглянуло солнце, точно проверяя, все ли на земле ладно. На березке золотой серьгой качнулся одинокий лист, будто кровью набухли грудки снегирей. Засияли темной зеленью ели в распадке. Улыбнулось солнце и снова спряталось за тучу. Вокруг все посерело.

Вот и чай готов. Я отпил глоток и крякнул от удовольствия. Чай жгуче пах дымком и снегом. Поделил с Назарихой пополам хлеб и кусок мяса. Назариха проглотила свою порцию и уставилась на меня умными глазами: мало.

— Потерпи, родная, до вечера.

Домой я вернулся в сумерках, усталый и довольный.

— Соболя добыл? — встретил меня Федя.

— Берегу его до другого раза. Пять белок и рябчик.

— Маловато.

— Ух ты прыткий какой!

Глава 3

Я ободрал белок и отдыхал в горнице на диване. Перед глазами все еще стояла тайга, простая и в то же время разнообразная до изумления. Завтра я постараюсь сходить подальше. Надо обязательно побывать в Журавлиной пади. Там когда-то мы с Авдо охотились. Интересно, сохранилось ли зимовейка, в котором мы жили.

Я глянул на дверь и от неожиданности вздрогнул: в ней стояла высокая костистая женщина в старой вышарканной парке [2] и смотрела на меня.

— Авдо? — невольно вырвалось у меня. Я встал.

Авдо довольно улыбается.

— Однако, узнал старуху. Здравствуй, бойё.[3] С приездом тебя.

Авдо подала мне руку. Рука у нее сильная, крепкая.

— Спасибо. Раздевайся.

Авдо на минуту вышла из горницы и вернулась в меховой безрукавке. На ней был широкий расклешенный книзу сарафан, на ногах амчуры.[4] Голову прикрывал платок, из-под которого выбивалась прядь седых волос. Авдо села у окна на стул, из кармана безрукавки достала трубку с длинным тонким мундштуком и, раскуривая ее, посматривала на меня. Я тоже наблюдал за ней. У Авдо скуластое без морщин лицо, толстые губы, глаза черные. Ни старая, ни молодая. Такой я ее помню с юношеских лет.

— Совсем крупный мужик стал, — удовлетворенно проговорила Авдо, и лицо ее посветлело.

— А ты ничуть не изменилась. Сколько же тебе лет, Авдо?

Авдо помедлила с ответом.

— Родилась я шибко давно, — заговорила она. — Когда на Междуречье падала звезда,[5] я уже большая была. Помню, земля, как вода, качалась. У деревьев вершины ломались. А гром был, борони бог, — звери глохли. А лет мне, однако, совсем мало. Когда в тайгу иду — сорок, пожалуй, будет. Из старика какой охотник.

Я был немало поражен логикой мышления Авдо. Не беда, что ты давно родился, раз сила есть, охотиться можешь, значит, еще молод.

— Я тебя сегодня еще не ждал.

— Одной в лесу никак нельзя. Вчера старый след видела. Однако, амака[6] ходил. Добрый или худой, понять не могла. Если добрый, в берлогу спать заляжет, худой — бродить будет, в палатку придет, что одна сделаю? Задавит.

— А ружье у тебя на что?

— Ружье-то есть. Но и доброе ружье не всегда стреляет.

— Постой, Авдо. Когда-то ты мне рассказывала, что медведи не трогают женщин. Если встретят женщину, в берлогу уводят, хозяйкой делают.

Авдо хитровато глянула на меня. Исчезла угрюмость с ее лица.

— Я думала, забыл, бойё. Однако, тогда маленький был, все перепутал. Я же охотник. Не дружит амака со мной.

— Откуда же он знает, что ты охотница? На лбу же не написано.

— Совсем понятия не имеешь. Худо учила тебя. Амака же человек, только говорить не умеет.

— Что-то темнишь, Авдо.

— Пошто не веришь?

— Да что-то концы с концами не сходятся. Зачем же человеку в такую шкуру наряжаться?

— Однако, совсем просто. Давно это было. Тогда боги еще на земле жили. По всей тайге их чумы стояли. Когда боги на небо поднялись, чумы в горы превратились. А до этого земля ровная была. Вот тогда-то жил шаман Ама. Он лечил людей, прогонял злых духов. Охотники приносили шаману шкуры, мясо, рыбу. Много-много раз прилетали птицы вить гнезда и улетали.

Приходили зимы и уходили. Состарился шаман, оброс волосами. Страшный стал. Злой. Ушли от него жены. Долго плакал Ама, звал жен, но они других мужей нашли. Рассердился тогда шаман на людей и решил отомстить им. Ночью, когда из-за леса покажется луна и уснут все люди, выйдет он из чума, перевернется через голову, превратится в медведя, да такой сильный становится, одним ударом может спину сохатому сломать.

Идет Ама по стойбищу, собаки на него не лают: человеком пахнет. Проберется он в чум, украдет девушку, унесет ее в лес, досмерти замучает.

Долго так продолжалось, много девушек погубил злой шаман. Охотники подкараулили его, убить хотели. Пустили стрелы, а они вспыхнули и сгорели как спички. Шаман колдовское слово от стрел знал. Испугались охотники: погубит всех девушек Ама, кто род человеческий продолжать будет. Без людей опустеет земля. Пошли тогда охотники к самому главному богу Тангаре. Рассказали ему про свое горе. Тангара созвал всех богов, стал совещаться, как проучить злодея.

И вот, когда шаман превратился в зверя, боги отняли у него память и лишили языка. Пошел Ама в лес и забыл зачем. Так вот он и бродит до сих пор. Приходит зима, холодно, в чум бы вернуться, да дорогу забыл. Тогда он делает берлогу, залезает в нее на всю зиму. Потому весной встает злой, на всех зверей кидается. А повстречает охотника, вспомнит, что он тоже человек, на задние лапы встает. Бросается на охотника. И зовут эвенки его амака, или амикан, это значит на языке нашего народа «старик», «дедушка».

Авдо закончила рассказ и поглядела на меня.

— Совсем город испортил тебя. Авдо в гости пришла. Сказки потом говорить буду. На охоту собираться надо. Соболя много, белка есть. Хорошо промышлять будем.

— Я могу хоть сейчас выходить.

— Зачем сейчас? Утро будет, тогда пойдем.

Вошла мать и пригласила нас к столу.

Глава 4

Полный стол закуски: красная тайменья икра, пирог из налима, сохатиный язык, зажаренные в русской печи рябчики, брусника в сметане, соленые грузди.

— Да тут всякой снеди на целую свадьбу, — говорю я.

— Поешь, сынок. Все из тайги. А ты, чай, для нее не чужой.

— Однако, Евдокия Ивановна, неправду говоришь. Совсем Николай для тайги чужой стал, — вмешивается в разговор Авдо. — Ружье-то не забыл как держать?

— Давно в руки не брал, — признался я.

— Как так жить можно? — удивилась Авдо. — Мужик без ружья, как орел без крыльев. Совсем люди портятся.

— Тайга, тайга, — вмешалась в разговор Надя. — Жизнь там на меду что ли? Кому охота дрожать месяцами у костра? Поди, кусок хлеба можно заработать и не в лесу. И все лишний год прожить.

— Что ты говоришь, — прервала Надю мама. — Я вот старуха, а упадет первый снег, и такая тоска берет. Так бы и ушла на зимовье. Мы с отцом твоим, царство ему небесное, сколько осеней вместе белочили.

Надя налила в рюмки вина, подняла свою.

— С приездом тебя, братец. И удач на охоте.

Авдо только пригубила рюмку, поставила на стол.

— Да ты что, Евдокия Степановна, не выкушаешь? — проговорила мама.

Авдо при рождении дали имя Евдокия, но звали все Авдотьей. Имя длинное, для эвенков в произношении трудное. Тогда взяли да и отрубили половину. Вот и получилось Авдо.

— Однако, немного поем, — ответила Авдо. — Весь день голодная ходила. В полдень собралась чай варить, гул самолета услыхала, в деревню скорей пошла.

— Ах ты грех-то какой, — проговорила мама. — Пирога поешь. Налим свежий да жирный.

В деревне собаки подняли лай. Все насторожились.

— Что, ладно ли? — всполошилась мать. — Не шатуна ли нелегкая принесла?

— А Федя-то где? — встревожилась Надя.

— У дружков своих.

— Я сбегаю.

Надя вышла. Лай собак усилился, а затем стал удаляться за деревню.

Вернулась Надя.

— На сохатого лают, — сообщила она. — Из-за реки прибежал. Угнали его собаки за озера.

Я вспомнил, как мы однажды с Авдо встретили сохатого, которого она вырастила и отпустила на волю. Вот как это было.

…Мы с Авдо шли вдоль небольшой таежной речушки. Через несколько километров речка кончилась, начались ерники и островки березняка. На каждом шагу встречались следы сохатых, но Авдо не обращала на них внимания. Вдруг остановилась.

— Вчера ходил, — сказала она, показав мне на след. Глаза ее заблестели.

Собаки заволновались, натянули поводки. Авдо отпустила их. Сделав круг возле нас, собаки прыжками бросились вперед.

Мы прошли еще немного и остановились передохнуть на краю небольшой поляны. Солнце уже коснулось верхушек леса, листья молодого березняка просвечивали, и от этого казалось, что все вокруг залито зеленоватой дымкой. Совсем рядом залаяли собаки. Авдо отодвинулась от березки и четким движением послала в ствол ружья патрон. Я тоже приготовил ружье.

Лай приближался. Вскоре послышалось грозное урчание. Спустя минуту на поляну выбежал сохатый. Над головой его возвышались красивые рога, покрытые темным бархатом. От нас зверь остановился в полусотне шагов, не более.

Собаки лаяли напористо, но бык не обращал на них никакого внимания. Гордо подняв голову, он смотрел на нас, а мы на него.

Я вскинул ружье, но Авдо положила на ствол руку и сказала:

— Не надо стрелять, бойё.

Я удивленно глянул на Авдо. Она смотрела на быка и улыбалась. Потом сделала шаг вперед и крикнула:

— Ветерок!

Сохатый вздрогнул, отскочил в сторону и уставился на Авдо. Только теперь я заметил, что у сохатого нет половины уха, а второе было как будто распорото и торчало вилкой.

— Ветерок! Ну вспомни!

Зверь переступил с ноги на ногу, низко к земле опустил голову, кинулся на одну из собак. Опять остановился и шагнул к нам.

— Однако, узнал! — вскрикнула Авдо.

Бык, глубоко проваливаясь в мох, побежал от нас. Но на опушке леса остановился, повернул голову в нашу сторону и замер.

— Узнал. Только одичал маленько. Беги своей дорогой, Ветерок! — Авдо подняла бердану и выстрелила вверх. Сохатый привстал, выбросил вперед ноги и исчез в лесу.

…Как-то Авдо весной рыбачила. Вдруг на берегу, в ельнике, залаяли собаки. Авдо сразу поняла, что на зверя. Причалила к берегу и осторожно пошла на лай. Зверь все же учуял и убежал. Когда затих топот копыт, Авдо услышала ворчание собаки, бросилась на голос и тут же увидела сохатенка. У сохатенка одно ухо было разорвано вдоль, а второе держалось только на коже. Собака старалась поймать его за горло, но сохатенок увертывался. Авдо цыкнула на собаку, та неохотно отошла. Сохатенок подбежал к Авдо, жалобно прокричал: «Ння-я, ння-я», будто жалуясь на собаку.

Сохатенок был совсем маленьким, должно быть, родился только вчера, и Авдо не решилась оставить его в лесу: пропадет без матери. А сохатенок, получив защиту, не отходил ни на шаг. Авдо положила его в лодку и приплавила домой.

Сохатенок стал любимцем детей стойбища. Они его поили молоком, водили пастись. За резвость и быстроту назвали его Ветерком.

Особая привязанность у сохатенка была к Авдо. Стоило ей только появиться на стойбище, Ветерок, хрюкая, бежал к ней, протягивал голову, тыкался мордой в грудь, осторожно хватал губами руки — ласкался.

Через два года Ветерок превратился в стройного и грозного зверя. Длинные ноги в серых чулках. Грудь широкая, черная. Рога лопатами. За Авдо он следовал всюду.

Как-то весной, возвращаясь с охоты, Авдо остановилась на берегу реки перекусить. Разложила костер, пошла за водой, Ветерок, как всегда, следовал за ней. Авдо встала на льдину и хотела зачерпнуть воды, но льдина скользнула по земле, и Авдо упала в воду. Течение подхватило ее и понесло. Авдо накричала. Ветерок сначала грозно затрубил, а потом спустился в воду и поплыл к ней. Авдо ухватилась за загривок, и Ветерок доставил ее на берег. Так Ветерок спас старой охотнице жизнь. И Авдо, конечно, еще больше привязалась к зверю.

Первую осень, когда пришло время рева, Ветерок вел себя спокойно, на вторую — целый месяц трубил по утрам. Наступила третья осень. Ветерок ободрал о молодые деревца шкуру с рогов, просмолил рога. Лето он ходил толстый с плоской шеей, а тут вдруг подобрал живот, шея округлилась, грудь раздалась, потемнела, глаза налились кровью.

И вот как-то сентябрьским утром жителей стойбища поднял мощный рев Ветерка. Авдо выбежала на улицу. Ветерок стоял на пригорке, подняв голову к горам, трубил. Голос его был басовитый. Ветерок вызывал на бой противника. Каждый мускул его напрягся, налился силой.

— Ветерок! — крикнула Авдо.

Но Ветерок не слышал ее. Он переступил с ноги на ногу, и могучий голос его снова покатился по тайге. В Ветерке проснулась буйная кровь самца. Природа звала его в горы. И он ушел.

И вот через три года мы случайно встретились с Ветерком.

— …Авдо, ты после этого больше не видела Ветерка? — спросил я.

— Совсем ушел. Позабыл старуху. Ты тоже такой. Вырос — в город ушел. Тайгу бросил. Худой парень.

— Я же вернулся, Авдо. Правда, не насовсем. Да что поделаешь? Я пошел другой дорогой.

— Совсем приходи. Мало охотников стало. Будешь в тайге, Авдо спокойно умрет. А то думы покоя не дают. Горы сердиться будут. Худая Авдо: никого за себя в тайге не оставила.

Глава 5

Небо серое и низкое. Дыбятся горы. Припудривая следы, лениво сыплет мелкий снежок. Вокруг ни души, только иногда донесется одинокий стук дятла или каркающий крик кедровки.

За день пути я сильно устал. С непривычки от поняги болят плечи, ломит поясницу. Ружье кажется пудовым. А тропинка все бежит и бежит. Особенно трудно идти по горным «тундрам». Первую «тундру» я принял за озеро. Идем редколесьем. Небольшая ложбинка. И вдруг ни кустика, белая слегка бугристая плешина. Озеро? Но это оказалась «тундра» — болото, маленький островок вечной мерзлоты, на котором растут только мхи.

Проваливаясь между кочек, перебираемся через «тундру». Выходим на тропинку. Авдо шагает неторопливо, но так ходко, что я кое-как поспеваю за ней. Отдохнуть бы. Но об этом как-то неудобно просить Авдо.

Тропинка приводит в сосновый бор. Здесь идти легче: снег неглубок и почва тверже. Стали попадаться узоры глухариных следов. Собаки резво забегали в поисках птиц. Авдо остановилась, потрогала посохом один из следов, потом посмотрела на меня.

— Далеко еще до палатки, Авдо? — спросил я.

— Меньше полперекура.

Ответ не столько озадачил, сколько рассмешил меня. Ведь не курить можно и полсотни километров. Не успел я раскрыть рта, чтобы уточнить расстояние до палатки, как Авдо уже шла слегка покачивающейся походкой.

Бор кончился как-то вдруг, упершись в ручей, густо заросший ельником и лиственницами. На небольшом взгорке, в треугольнике трех сосен, стояла палатка. Рядом с ней был лабаз, на котором лежали мешки с провизией.

Из сосновой рощи послышалось хлопанье крыльев, а затем я увидел глухаря. Он летел к нам большим черным снарядом. Сел на одну из сосен у палатки. Я вскинул тозовку,[7] Авдо метнулась ко мне и быстро заговорила:

— Не стреляй, бойё. Он здесь живет… Это его бор…

Я не сразу понял, чего от меня требует Авдо. Но когда я опустил ружье, Авдо облегченно вздохнула, показывая на глухаря, сказала:

— Не надо трогать глухаря. Это добрый дух бора. Он палатку стережет. Охотиться помогает.

Глухарь сидел на толстой узловатой ветке, с которой кисточкой свисала хвоя. У него мощный белый клюв с синеватым отливом, седая шея, черная грудь с зеленью, красные брови, белая каемочка на темном хвосте. Поворачивая голову из стороны в сторону, глухарь бесцеремонно рассматривал нас. Собаки лаяли что было сил. Авдо прикрикнула на них. Глухарь вытянул толстую шею.

— Гостинцев просит, — пояснила Авдо. — Нету, Старик. Завтра принесу, — обратилась она к глухарю.

Глухарь действительно походил на старика, бодрого, крепкого и важного от чувства собственного достоинства. Посидев немного, он снялся и улетел в бор.

Мы с Авдо напилили дров и затопили печку, которая делила палатку, довольно просторную, на две половины — мужскую и женскую.

Приятно после утомительной дороги лечь на еловые ветки, покрытые оленьими шкурами, и слушать, как гудит лес, как потрескивают дрова в печке и поет Авдо, освещенная слабым светом коптилки. В этом было что-то сказочное, романтичное и в то же время тревожное: ведь на сотни километров вокруг разлилось безбрежное море тайги, и, случись что-нибудь с тобой, рассчитывать можешь только на свои силы.

Спал я в эту ночь крепко, без снов. А когда проснулся, Авдо уже чистила ружье. На печке в сковородке жарилось мясо, точно волшебным молоточком постукивал чайник.

— Уши не отморозил? — хитро прищурившись, спросила Авдо.

— Кажется, нет.

Я сел. У двери на куче поленьев лежал глухарь. Это меня поразило: вчера Авдо чуть под пулю не бросилась, чтобы спасти глухаря, а тут на тебе — сама убила.

— Зачем же ты его убила?

— Суп варить вечером будем, — невозмутимо ответила Авдо.

— А кто теперь палатку охранять будет?

— Это другой глухарь. Он в другом бору жил. Наш Старик туда не летает.

Вот в чем дело. Я-то ненароком подумал, что у Авдо все глухари священные. У нее был, оказывается, только один — Старик.

Через час мы ушли в тайгу каждый своей дорогой. Мне вновь предстояло стать охотником. И я волновался: смогу ли. А от этого зависело отношение Авдо ко мне, которым я очень дорожил. Виделись теперь мы с ней только вечерами. А того, кто первым приходил к палатке, каждый раз встречал глухарь.

Старик был почти домашним. Приручила его Авдо случайно. Несколько лет назад ей пришлось охотиться здесь одной. Как-то она набрала котелок клюквы и поставила на лабаз. Дня через два-три посмотрела, а ягод в котелке осталось на донышке. Это ее вначале озадачило, но по еле заметным следам — осень долго стояла бесснежная — Авдо определила, что это проделки какой-то птицы.

Тогда она набрала голубицы, и голубица была съедена. Столовался здесь не кто иной, как молодой петушок-глухарь. Проделывал он это, по всей вероятности, из озорства, так как ягод везде было очень много. А вот когда выпал снег и трудно стало добывать корм, глухаря погнала сюда нужда.

Так между Авдо и Стариком установилась дружба. Когда Авдо возвращалась с охоты, каждый раз глухарь встречал ее у ручья в ельнике. Он садился на дереве у лыжни и, вытянув шею, пощелкивал клювом — просил ягод. Я, как и Авдо, тоже стал приносить глухарю то рябины, то голубицы, которую в борах еще не завалил снег. Старик меня встречал, сидя на сосне. Я высыпал ягоды на колодину, лежащую неподалеку. Глухарь, осмотревшись, — он сильно боялся Назариху — слетал с дерева и подходил к колодине. Когда гостинцев не хватало, он распускал веером хвост, топорщил перья на шее и клянчил добавки.

Моя дружба с птицей вызывала у Назарихи глухую ревность и протест. Злясь на глухаря, Назариха решила наказать его. В тонкостях зная повадки обитателей бора, она однажды устроила Старику западню. Убежав от меня как-то пораньше, Назариха притаилась за колодиной. Я, как обычно, присел и насыпал ягод. Старик слетел с дерева и принялся клевать. Вдруг улавливаю еле слышный шорох. Оглядываюсь: Назариха. Чуть присев, она делает огромный прыжок. Я крикнул что было сил: «Старик!» — и выбросил к нему руку.

К счастью, моя рука попала Назарихе в пасть, и мы свалились с колодины. Старик успел улететь.

Я стряхнул с себя снег, осмотрел руку: на ней было несколько царапин от зубов Назарихи, которая стояла с виновато опущенной головой.

— Назариха, как тебе не стыдно? Не заметь я тебя вовремя, ты бы натворила бед. Нас бы за такое Авдо близко к палатке не пустила.

— У-у-уу, — ответила Назариха и посмотрела на меня с укором. Это она выговаривала мне за дружбу со Стариком.

— Ты пойми, глупая, — уговаривал я. — Не Старик к нам пришел, а мы к нему. Так что уважать его надо.

— У-у-уу, — протянула Назариха, явно не соглашаясь со мной.

Сколько я ни убеждал Назариху, убедить не мог. Что поделаешь? У нее своя, собачья, логика. С этого дня Назариха затаила злобу на всех глухарей и беспощадно им мстила.

Чтобы не расстраивать Авдо, я умолчал о происшествии, но за Старика боялся, знал, что Назариха не оставит его в покое.

Глава 6

Я страшно устаю. Вчера даже не было сил поужинать. Прилег на спальный мешок немного отдохнуть и сразу уснул. Проснулся часа в четыре утра, поел и стал обдирать белок. Меня поражала Авдо. Ей уже за семьдесят, но она с охоты приходила, будто с прогулки. Снимала понягу и сразу же принималась за домашние дела: варила, жарила и только после ужина начинала обдирать белок и соболей, чистила ружье. Я чувствовал себя несколько неловко перед ней. Но Авдо делала вид, что ничего не произошло. Ее беспокоило другое: мои первые охотничьи неудачи.

— Пошто соболя не несешь? — спросила она меня как-то вечером.

У меня у самого было великое желание добыть соболя. На Тунгуске он в свое время был уничтожен почти полностью, только кое-где в горах охотники иногда видели след. В тридцатых годах соболя завезли к нам, но охотиться на него было запрещено. Да дело и не в запрете: в лесу свидетелей нет, охотники сами берегли этого зверька. Теперь соболя расплодилось столько, что кое-кто за осень промышляет по семьдесят — восемьдесят штук. Но мне пока не везет. Старых следов много, а вот свежий перехватить не удается. Желание добыть соболя еще подогревается и тем, что мне выданы лицензии-разрешения на отстрел шестнадцати зверьков. Как же в деревню вернуться ни с чем? Дело не только в самолюбии. Ведь я подведу госхоз.

А Авдо уже пять соболей принесла. И от этого передо мной испытывает некоторую неловкость. Боится, как бы я не подумал, что она для себя выбрала лучшие охотничьи угодья.

— Еще не пришла моя очередь промышлять соболей, Авдо, — отвечаю я.

— Однако, Назариха разучилась искать соболей.

— Нет, Назариха — молодец. Вчера белку искала хорошо.

— Белку и первоосенок [8] найдет. А соболя не каждая собака гонит.

Я уже привык к Назарихе, знаю ее повадки, и вдруг Авдо начинает подозревать, что Назариха — плохая собака.

— Ничего, Авдо. Мы с Назарихой еще наверстаем.

— Сегодня иди на хребет Биракан, — советует Авдо. — Я вчера возле мари ходила. Туда два соболя ушли. Утром орехи пойдут искать.

— Спасибо, Авдо.

Авдо начинает готовить завтрак. Поставила на печку сковородку с мясом, принесла с лабаза шаньги.

— Авдо, а соболь боится, когда лай собак услышит?

— Пошто ему бояться? Собак далеко слышно, куда побежишь? Соболь где-нибудь ходит, своим делом занимается. Когда шум охотника услышит или собака совсем рядом залает, тогда шибко побежит, в дупло или камни спрячется.

На охоту ухожу первым. Утро чудное. Всходит солнце, горы и долины залиты светом. От деревьев на снег ложатся тени. Небо наливается холодной синью. Лес не шелохнется. Звонкая тишина. В ней слышно, как потрескивают ветки, одетые в узорчатый куржак. И я чувствую в себе бодрость и силу.

Пересекаю бор. За широкой долиной возвышается хребет Биракан. На десятки километров протянулся он с востока на запад. Где-то в косматой гриве хребта родилась речка Ика, которая впадает в Непу недалеко от села. Правее Биракана, высоко над тайгой, поднялся хребет Юктокон. На нем я еще не бывал. Авдо тоже туда не ходит. Почему? Это пока загадка.

Впереди меня неторопливой трусцой бежит Назариха. Иногда остановится, поглядит на меня и опять трусит. Вот она замерла и со всех ног бросилась в лиственный колок. Оттуда с шумом поднялась стая глухарей и пронеслась надо мной.

Я вошел в колок. Под лиственницами-великанами — валежины. А между ними из снега курнями[9] торчит голубичник. Безлистые ветки густо усыпаны крупной ягодой. Я остановился. А вокруг голубые островки ягод, от них голубой снег, голубой воздух. Срываю горсть ягод и высыпаю в рот. Божественный вкус: утренняя свежесть, сладость соков, настоянных на лесных цветах, и осенняя духовитость опавшей хвои. Весь этот аромат хранит в себе только осенняя, заснеженная ягода. Этим букетом запахов я был вознагражден за все свои неудачи.

Всюду снег расписан узорами глухариных следов. Птицы здесь завтракали. На небольшой разлапистой лиственнице две белки шелушат шишки. На снег, точно лепестки, сыплются коричневые чешуйки. Но Назариха на белок не обращает внимания, мечется из стороны в сторону по леску. Я подумал, что она ищет птиц.

— Глупая, улетели твои глухари. Да и не нужны они нам.

Назариха даже и не глянула в мою сторону. Перемахнула через колодину и умчалась в сторону Биракана.

— Чудишь. Или белка тебе не пушнина? Разомнешься да придешь.

Я добываю белок, привязываю к поняге и выхожу на след Назарихи. «Куда же тебя унесло?» — ворчу про себя. Я с юношеских лет приобрел привычку разговаривать с собакой, горами, птицами, как с разумными существами. Это помогает легче переносить одиночество. Подхожу к колодине, через которую перепрыгнула Назариха, и останавливаюсь изумленный и радостный: след соболя. На снегу отпечатались даже коготки. Я иду, а вернее бегу, по следу Назарихи. Соболь перебежал низину и свернул вдоль покоти.

У меня от пота прилипла к спине рубаха, но я прибавляю шаг. На ходу прислушиваюсь: вот-вот Назариха должна залаять. И верно: со склона хребта донесся лай. На секунду приостанавливаюсь: Назариха лает зло. Срываюсь с места. Соболь! Слово-то какое звучное, как выстрел.

Лай все ближе и ближе. И вот впереди сухостоина, у нее всего три корявых сука, на одном из них, под самой вершиной, — черный ком. От радости стало тяжело дышать. Назариха лает с азартом, прыгает на дерево, грызет кору. Соболь с ветки посматривает на нее, крутит головой. Движения у зверька быстрые, порывистые. Подхожу на выстрел. Соболь подвинулся на ветке и заворчал. Вот ты какой! Лапки толстые, ушки небольшие, полукругом, делают лоб широким. Медвежонок в миниатюре, да и только!

Назариха насторожилась. Следит за каждым движением соболя. Она его повадки знает хорошо: чуть прозевай, спрыгнет с дерева и убежит. Ловлю на мушку голову соболя. Выстрел. Слышу, как ударилась пуля. Соболь замер и затем медленно свалился с сучка прямо мне в руки. Назариха прыгает, старается схватить соболя. Даю ей полизать ранку. Назариха успокаивается.

Я кладу соболя за пазуху. Черт подери, да мне такая охота и во сне не снилась! Вот радости-то будет у Авдо. Отвязываю от поняги мешочек, достаю ломоть хлеба с маслом, кусок сахару и отдаю Назарихе.

Из-за хребта доносится приглушенный выстрел. Там охотятся Валентин, муж Нади, Андрей Степанович Жданов и Михаил Васильевич Сафьянников. Я иногда с седловины хребта слышу даже лай их собак. Доносится еще один выстрел. Назариха подняла голову, навострила уши.

— Кто-то из карабина палит. По зверю, должно быть.

В палатку я возращался как на крыльях: шутка ли, соболя спромышлял. Назавтра мне повезло еще больше. Я принес двух соболей.

— Давно бы мне надо было поругать Назариху, — говорит Авдо. — А то совсем заленилась.

— Повинен-то, видимо, я: повадки соболя еще худо знаю.

— Завтра иди к Старой гари. Там тоже много соболей бывает. Из кедрачей приходят. Я в прошлом году оттуда принесла штук десять.

— А ты куда пойдешь?

— Тайга большая. Места много. Найду, где соболь живет.

Глава 7

Сумерки. Нашу стоянку обступил дикий лес. Вековые сосны угрюмо наблюдают за нами.

Авдо хлопочет у костра: сняла с таганка ведро с едой для собак и повесила на сук остывать. Из палатки принесла двух глухарок и стала опаливать. Запахло горелым жиром. Собаки, которые спали под деревьями, поднялись и обступили Авдо.

— Маленько обождать надо, — говорит им Авдо. — Еда скоро остынет. Сытно поедите: по пять беличьих тушек каждой сварила. Завтра хорошо соболя искать надо.

Я наносил дров в палатку и чищу ружье, снимаю смазку с патронов. Пришла Авдо и на березовой доске стала разделывать птиц. Куски мяса кладет в объемистую кастрюлю.

— Шибко жирные птицы, — говорит она. — Где промышлял?

— У хребта, на ягодниках. Присел отдохнуть, а их целый табун прилетел.

— Птицы много, соболю хорошо. Мясо всегда есть, сытно живется.

— А мышей ему мало?

— Мышей шибко любит соболь. Но когда птица есть, совсем хорошо. Мышь задавил, съел, завтра опять искать надо. Глухаря поймал, на много дней мяса хватит. Да еще другой соболь в гости придет.

— Как он его позовет?

— Совсем просто. Соболь наелся глухаря, спать в дупло пошел. Другой соболь наткнулся на его след, понюхал, след мясом пахнет. По следу к добыче пришел.

— Авдо, откуда ты все знаешь? Или с соболями разговариваешь?

Авдо, прищурившись, смотрит на меня изучающе, старается понять, шучу я или говорю серьезно.

— О леший, бойё. Пошто мне с соболями говорить? По лесу хожу. Не слепая, все вижу. На следы смотрю. Маленько думаю. Всю жизнь в тайге знаю.

Один раз охотилась. Залаяли собаки. Прихожу: три дерева стоят, три соболя на них. Спромышляла. А сама думаю: однако, не к добру. Зачем соболям в кучу собираться? Может, злой дух над старухой шутит? Пошла следы смотреть. Долго ходила. Следы к леску привели. Один соболь кабарожку задавил. Потом другие к нему пришли. Все узнала. На душе хорошо стало.

За палаткой с шумом вскочили собаки и с громким лаем бросились к ручью. Авдо с тревогой глянула на меня.

— Бойё, не шатун ли по моему следу пришел?

Волнение Авдо передалось и мне. Я схватил карабин и поспешно вышел из палатки. Следом за мной с ружьем вышла и Авдо. Собаки были у ручья. В их лае слышалась тревога.

— Кого-то далеко учуяли, — проговорила Авдо.

Для полного счастья нам только шатуна в гости не хватало. Палатка — плохая защита от него. Налетит ночью, проснуться не успеешь, как у своих предков окажешься. Парадокс жизни. Люди в городах настроили себе дворцов для жилья, работать за себя заставили автоматику, а вот о первой своей профессии, о самой древней — охоте, забыли. Здесь с глубоких времен рождения человечества мало что изменилось.

Вместо балагана из веток или чума из бересты поставили парусиновую палатку. Она хорошо защищает от гнуса или дождя, но никак не от сорокаградусного мороза или зверя. В лучшем случае срубили кое-где душное зимовейко, которое больше похоже на берлогу, чем на жилье.

— Костер побольше развести надо, — сказала Авдо.

Я на угли набросал веток, щепок и положил несколько чурок. Щепки вспыхнули, и пламя обняло чурки. Сумерки вокруг сразу сгустились. В темную стену превратился ельник у ручья. А оттуда доносился беспокойный лай собак.

Вот они бросились с рычанием и лаем вперед, за ручей. Авдо подошла к костру, ружье у нее было наготове.

— Теперь кого-то увидели. Если шатун, сейчас здесь будет.

От этих слов мне стало не по себе. От шатунов немало погибает охотников. Во время войны парень с нами охотился. Пришел раньше нас к зимовью и стал дрова колоть. Шатун напал сзади и задавил.

— Тихо вы, пустозвоны, — донесся до нас голос. Собаки умолкли.

— Однако, кто-то в гости идет, — обрадовалась Авдо. — Чай греть надо.

Мы вернулись в палатку. Авдо засуетилась у печки. На стоянку вернулись собаки, ворчат друг на друга.

Послышались шаги. Откинулся полог палатки, и показалась голова в черной кожаной шапке.

— Тут кто-нибудь живой есть?

— Андрей! — обрадовалась Авдо. — Заходи, бойё.

Мужчина шагнул в палатку и выпрямился. Был он, пожалуй, метров двух ростом, грудь широченная. Запорошенная снегом телогрейка порвана в нескольких местах, в дырах косматится вата. Ичиги на длинных ногах перетянуты под коленками ремешками.

— Ну здорово, — проговорил Андрей. Голос у него густой.

— Здорово, бойё, — Авдо протянула ему руку.

Затем Андрей протянул руку мне.

— Андрей Степанович Жданов, — окинул меня внимательным взглядом серых глаз. — Как вам наше житьё-бытьё нравится? — снимая понягу и телогрейку, спросил он.

— Да так, ничего. Только иногда страшновато в лесу, — ответил я.

Андрей положил в угол на дрова телогрейку с понягой и сел рядом со мной.

— Страшновато, говорите? Все правильно. Иначе человек был бы не человеком, а роботом.

Андрей взял понягу, отвязал от нее кулечек и подал Авдо.

— Гостинцы тебе от парней.

— Орехи, — удивилась Авдо. — Однако, где ты их зимой взял?

— Соболя следил. Привел он меня к кедру. Ветром дерево свалило. Смотрю — к корням тропа. Заглянул под корень, а там отборных орехов с пуд. Гнездо бурундука было, когда дерево падало, разворотило гнездо.

Я присматриваюсь к Андрею. Ему лет сорок или чуть побольше. Тонкий нос, тонкие губы. На лице, как у женщины, нежная матовая кожа, которой никогда не касалась бритва. Андрей перехватил мой взгляд, усмехнулся. На щеках его от носа до подбородка по две борозды прорезалось. Андрей провел рукой по подбородку.

— Загадка природы, — проговорил он. — Моя прабабушка была эвенка. По этой причине не, растет борода.

Авдо подала Андрею кружку чаю и кусок сахару.

— Маленько пей с устатку. Потом суп готов будет.

Андрей отпил глоток.

— Как здоровье твое, Авдо? — спросил Андрей.

— Пока ничего. Хожу.

— А промышляете как?

— Не обижаемся. А вы как?

— По десятку соболей взяли. И белка есть. Я с ребятами с речки Белой встречался. Тоже неплохо добыли. Медведя спромышляли, да матерого.

— Хорошо. С деньгами будут.

— А вы надолго к нам? — спросил меня Андрей.

— С месяц пробуду.

— От Валентина вам привет.

— Спасибо. Когда из тайги выходить думаете?

— В конце декабря.

— Тогда увидимся в деревне еще, — я встал. — Пойду собак накормлю.

— Моим тоже что-нибудь дайте, — попросил Андрей.

— Всем хватит.

Глава 8

Когда я вернулся в палатку, в красном углу — так мы называем небольшой пятачок свободного места за печкой — был уже накрыт стол: в мисках налит суп, в чашке лежала расколотка из сига, небольшими звеньями были нарезаны свежепросоленные хариусы.

— Авдо, кажется, чего-то не хватает к ужину, — проговорил Андрей.

— Разве ложки позабыла положить? — с невинным видом спрашивает Авдо.

— Да нет, ложки вроде есть.

— Соль тоже есть.

— Вот ты расколотку подала. Это же еда богов. Чтобы ее принять, надо вначале желудок святой водой обласкать, иначе проку в еде не будет.

Авдо пододвинула к себе сумку, достала бутылку спирта и подала Андрею.

— Налей немного в кружки. Остальное оставь. Еще кто-нибудь в гости придет.

— Авдо, да у меня больше рюмки и душа-то не принимает. Разве из уважения к тебе.

— Рюмка-то у тебя, бойё, однако, с ведро будет.

Настроение у всех было отличное. Мы выпили, закусили.

— В молодости на спор я по десять сигов за один раз съедал, — говорит Андрей.

— Расколоткой? — удивляюсь я. — Тут же полкилограмма в одной рыбине.

— Некоторые больше будут, — добавляет Авдо. — А брюхо не заморозил?

— Не десять, а двух-то съедал. И без спиртного. Я уж его так, годом да родом принимаю. А что, Авдо, плеснем еще помаленьку, так, с ножовый обух.

— Однако, плесни, — великодушно разрешает Авдо.

После ужина мы отдыхаем. Авдо убрала посуду и курит. Андрей лежит на оленьей шкуре. Я растапливаю печку: мы не заметили, как она прогорела и в палатке стало прохладно.

— Вы тоже живете в палатке? — спросил я Андрея.

— Нет. У нас зимовье, просторное, светлое.

— А для Авдо почему зимовье не срубите?

— Однако, на каждом собрании охотников говорю. Управляющего Михаила Фаркова ругаю, — оживилась Авдо. — Никакого толка. Так в палатке мерзну. Сколько раз болела.

Михаила я знаю. С ним мы росли, вместе служили в армии. Парень он толковый. Грамота у него небольшая, но природа наделила его цельным умом.

— Он же охотник толковый, — заметил я.

— Пошто плохой охотник будет, — проговорила Авдо. — Сама учила. И начальник хороший.

— Тогда в чем же дело?

— Людей никуда не хватает, — отметил Андрей.

— Куда же люди деваются?

— Уезжают. Отжили свой век маленькие деревни.

— Что-то не пойму вас.

— А что тут понимать? Тридцать семей у нас на селе. А вы посмотрите, кто в этих семьях — старые, пожилые да малые дети. Молодежи-то нет. Парни уходят служить в армию и не возвращаются. У меня три брата. Один токарем в Ангарске работает, второй — шофер в Иркутске, третий — летчик. Сын десятилетку закончил и остался в городе, пошел на стройку, на электросварщика учится. Как-то младший брат приезжал. Охотник он хороший. Тайгу любит. Стал я его ругать, что уехал он из деревни. А брат и говорит: «На кой шут мне эта тайга? Отработал я в городе восемь часов у станка, пришел домой, у меня никаких забот. Смотрю телевизор, или идем с женой в театр. Или книгу почитаю. Вместе с женой поступили в институт на заочное отделение. Через пять лет инженерами будем. А что здесь? Из всей культуры — раз в неделю кино, да и то старое. Сходил посмотрел кино, а дальше что? Пришел к товарищу, он бутылку на стол, загуляли. Завтра он ко мне приходит. Опять та же история. Да и не только молодежь уезжает. Подрастают дети, учить их надо. Можно в интернат посылать. Но когда дети при родителях, все-таки лучше. Семей десять уехало в райцентр, в город».

— Но что-то надо предпринимать, чтобы люди оставались. Строить школы, клубы.

— Мы об этом уже толковали. Ничего не получается. Построй школу-десятилетку, надо пятнадцать — двадцать учителей. А кого учить? В каждом классе по два-три ученика будет. Не получается со школой. Построим клуб. Приду я в него. А что там делать буду? Нанять кого-нибудь, чтобы меня развлекали? Пустой разговор.

— Но кто-то же остается в селах?

— Остаются, у кого детей нет. Или родственники в городе, к которым можно отправить детей. Но я бы давно закрыл эти деревни.

Жалко эти захолустные уголки. Ведь это же — мое детство, моя юность. Но ловлю себя на мысли: а желал бы ты, чтобы твои дети росли в этом забытом богом медвежьем углу, не зная, что такое телевизор, театр, Дворец пионеров? Конечно, нет. Да и сам-то я недаром изменил тайге.

Жизнь безжалостна. Пока страна экономически была слабой и в образовании ориентировались на семилетку, тихая и сытая жизнь в этих уголках устраивала людей. Но вот на заводы и фабрики пришла автоматизация, а в села — первоклассная техника. К станку встал рабочий со средним образованием. И первой против медвежьих углов восстала молодежь, она ушла из деревень-хуторов. И за несколько лет десятки маленьких деревушек прекратили свое существование. Остальные доживают последние дни. И если бы даже кто-то очень захотел, их уже теперь не спасти. Они отжили свой век, как отжила соха, как отжила юрта.

И чего жалеть? Конечно, все это наше детство и юность, дорогие образы и воспоминания. Но ничего не остановить и не изменить. Да, впрочем, — все к лучшему…

Новое время, новые песни…

Глава 9

Назавтра я проводил Андрея до подножия Биракана. Утро было неспокойное: порывами налетал ветер, глухо роптала тайга, стаей низко пролетали облака. Снег посерел. Соболи залегли в дупла, птицы попрятались в глухих местах. Только вечные труженики — дятлы вяло перестукивались. Мы закурили. Андрей подал мне руку.

— Хорошего вам промысла, — пожелал он.

— Спасибо. Привет Валентину.

— Передам. А зимовье Авдо мы срубим. Нынче же летом.

Мы разошлись. И пошли дни своим чередом. Я немного пообвык и чувствовал себя в тайге уже увереннее. Вошла в форму и Назариха. Работала она неутомимо. И капризная охотничья удача теперь не обходила нас стороной.

Вот и сегодня мне здорово повезло: добыл черного соболя с желтой грудкой и белой осью. Такой красоты я еще не видывал.

— Однако, бойё, опять ты охотником стаёшь, — улыбается Авдо. — Игольчатого соболя нашел.

И в самом деле, в шкуру будто натыканы серебряные иголки. Кажется, тряхни соболя — и серебряным звоном наполнится палатка.

— Я таких не раз добывала, — говорит Авдо.

— А я первый раз вижу.

— Добрые духи посылают удачу.

— Добрые духи… Видимо, Назариха с ними в большой дружбе.

— Пошто Назариха? Старику гостинец приносишь. Он добро шибко понимает.

— Интересно, сокола бы натренировать ловить соболей?

— Какая из сокола собака? Чудишь маленько.

— Нет, Авдо.

— Ловушки можно ставить.

— А вы почему не ставите?

— С собакой люблю охотиться. Когда соболя гонишь, шибко на душе хорошо. Ловушку ставить — радости в охоте нету.

Авдо вздевает на прутик шкурки белок, вешает их на стену у входа и закуривает. За палаткой бушует ветер, налетает порывами, бьет по брезенту, нудит в ветках. У ручья заскрипело дерево, и лес будто наполнился криком чаек. Кажется, что они мечутся над палаткой, задевают ее крыльями.

— Авдо, слышишь, чайки плачут…

Авдо прислушалась.

— Однако, ветер с моря принес их голоса. А ты знаешь, бойё, пошто плачут чайки?

Нет, этого я не знаю.

— А ты знаешь, бойё, пошто у чаек нет слез?

И этого я не знаю.

— А ты знаешь, бойё, пошто в сибирском море Ламу шибко чистая вода?

И этого я не знаю.

В сибирском море Байкале, или, как его называют эвенки, Ламу, я не раз купался, но никогда не задумывался, почему вода в нем прозрачная как слеза.

— Совсем худой бойё, — сердито проговорила Авдо. — Шибко ленивый ум. Старики умрут, ничего знать не будете. Слепыми станете. Как жить будете?

— Авдо, а ты расскажи про чаек, — прошу я.

Авдо помолчала, а потом неторопливо, с трудом подбирая слова, начала:

— Шибко давно это было.

Сделала паузу и заговорила на родном языке. И я не узнал Авдо. Она говорила взволнованно, приподнято. После этого от Авдо я слышал еще много легенд и сказок. И не знаю, удалось ли мне передать всю прелесть ее речи в переводе на русский язык.

— Деды нашего рода жили тогда у моря Ламу, и звали их ламуканы — морские люди. И вода в море была мутная, как снежное небо. Каждую весну прилетало много птиц. Когда они поднимались, то закрывали солнце и на земле становилось темно, как в ненастный день. В горах бродили изюбры, сохатые, дикие олени и козы. Это были хорошие времена. Люди жили в дружбе. Мужчины ловили рыбу, охотились на зверя, женщины шили одежды, рожали детей. Девушки катались на лодках и пели песни, а, когда охотники возвращались с большой добычей, под покровом ночи ласкали парней.

У эвенков есть поговорка «Беда и в горах людей находит». Был большой праздник, люди веселились. И когда старейшина рода принес жертву морю, земля вздрогнула и закачалась. Обрушились горы, море почернело, вздыбились волны, ударились о скалы. Люди испугались. Позвали шамана. Шаман долго разговаривал с добрыми духами, но не мог узнать, за что разгневался великий бог Тангара и послал на землю беду, А над морем бушевал буран. Небо закрыли темные тучи. Было жутко.

Тогда старики собрались на совет. Долго сидели молча, слушали сердитый рев моря. Потом заговорил самый уважаемый старик. Но своей речи он не успел закончить: в чум вбежал парень со стрелой в груди, крикнул: «Враги!» — и упал замертво.

Мужчины схватили луки, залегли вокруг стойбища, женщины, старики и дети укрылись за стеной, сделанной из оленьих шкур.

Показался враг. Их князь поднялся на сопку, крикнул: «Хавун!» — и пустил к стойбищу стрелу войны. Тогда навстречу врагу вышел Орокто, он был иниченом — военным вождем рода. Орокто воткнул меч в землю, отошел на десять шагов и крикнул: «Если я должен убить тебя, то убью без сожаления. Если я должен быть убитым, то умру, не прося пощады».

Тогда князь пришельцев спустился с сопки, воткнул свой меч рядом с мечом Орокто, отошел на десять шагов и крикнул: «Если я недостойный воин, пусть мое тело съедят вороны». И оба иничена бросились к мечам. Орокто быстрее ветра подбежал к оружию. И когда пришелец наклонился к мечу, отрубил ему голову.

И начался бой. Бьются день, бьются другой, бьются третий. Половина парней погибла, а враг наседает. На пятый день упал замертво последний воин. Враги ворвались на стойбище и начали грабить: забрали шкуры, запасы мяса и рыбы. Потом согнали стариков, женщин, детей на берег моря и на глазах стали бросать в волны трупы воинов.

Когда поволокли труп самого отважного, который пал последним, девушка Чайя бросилась к врагам, чтобы не дать осквернить труп любимого. Но враги преградили ей дорогу. Тогда она у одного воина выдернула из колчана стрелу и пронзила себе грудь. Стоит Чайя, качается, по стреле кровь ручейком струится. Попятились враги в испуге. А девушка вдруг превратилась в белую птицу и взмыла в небо.

— Чайя! — вскрикнули подруги и тоже превратились в птиц.

Враги в испуге убежали в горы, а девушки-чайки стали с плачем кружить над морем. Долго они плакали, и море от их слез стало светлым.

Юноши, которые погибли, давно уже ушли в нижнее царство, а чайки все еще с плачем носятся над морем.

…Я слушал красивую легенду, а за палаткой шумела тайга, плакали чайки, жалуясь на свою судьбу.

Глава 10

Каждый день с рассветом мы покидаем свою палатку, возвращаемся перед наступлением ночи, рубим дрова, варим ужин.

— Сегодня добрые духи дали двух соболей, — сообщает Авдо и закуривает. — А ты как спромышлял?

— Мне Назариха нашла одного.

Однажды Авдо пришла позднее обычного. Молча сбросила понягу и закурила трубку. Лицо ее было печальным. Я встревожился.

— Что случилось, Авдо? Не след ли шатуна попался?

Авдо молчала.

— Куропатка на дерево села. Несчастье будет, — наконец тихо сказала она.

— Ты бы ее застрелила. Ведь когда убьешь, то несчастья не бывает.

— Промазала.

Куропатка — птица тундровая, она и приспособилась к таким условиям. Питается летом ягодами, зимой — почками кустарников. На деревья не садится. Когда снег завалит кустарники, она иногда кормится почками берез или тальника.

— Авдо, ведь глухари и косачи тоже на деревья садятся, и ничего с людьми не делается. Вздумалось куропатке посидеть на дереве, ну и шут с ней, пусть сидит. Ты-то тут причем?

Авдо будто и не слыхала моих слов. На лице ее было написано: тебе ли судить об этом. Я-то всю жизнь прожила в тайге и ее характер знаю. Куропатка зря на дерево не сядет, жди беды.

— Авдо, ведь с нами Старик, — выставил я последний довод. — Он-то не позволит нас обидеть.

Но и эти слова не успокоили Авдо: она просто меня не слушала.

В этот вечер в палатке было скучно. Авдо молча обдирала белок. Тускло горела коптилка. Монотонно гудел лес. Где-то у ручья нудно скрипела сухостоина.

На другой день Авдо убила соболя и пятнадцать белок.

— Ну, что я тебе говорил!

Авдо улыбнулась.

— Совсем сумасшедшая куропатка. Места ей не было на земле. С косачами на березе сидела.

Так прошло несколько дней, и, может быть, мы и забыли про куропатку, но случай заставил вспомнить о ней: исчез Старик. Он не встретил нас ни в один вечер, ни в другой. Авдо обшарила половину бора и нигде не обнаружила глухаря, ни живого, ни мертвого. Я понимал: для Авдо такая потеря была, пожалуй, страшнее, чем встреча с шатуном. Всю ночь она не сомкнула глаз, сидела у печки и дымила трубкой.

Я, грешным делом, подумал, что это проделка Назарихи. Но за последние четыре дня она не задавила ни одного глухаря. Назариха от каждой добычи приносила мне крыло или шею, значит, исчез глухарь по другой причине.

На Авдо без сочувствия нельзя было смотреть. Лицо ее вдруг стало дряблым и старушечьим, столько на нем было горя и отчаяния, что казалось, она вот-вот заплачет.

Утром, как только начали бледнеть звезды, Авдо выколотила о печку трубку и заявила:

— Снова пойду искать Старика.

Это была уже совершенная бессмыслица. Все равно что искать на озере в камышах прошлогоднего подранка. Я попробовал отговорить Авдо, но из этого ничего не получилось. Авдо ушла. Вернулась она поздно и, к моему удивлению, Принесла останки глухаря и самого виновника — соболя, черного и толстого, как медвежонок.

— Возьми, бойё, — Авдо бросила мне соболя. — Не возьмешь, я собакам его отдам.

Пока я рассматривал соболя и останки глухаря, Авдо хранила молчание. Соболь добросовестно поработал над птицей, оставив только ноги да крылья. Впрочем, это нередкое явление, когда глухарь заканчивает жизнь в чьих-то зубах.

Я вспомнил один случай. Как-то удочкой ловил рыбу. Место для рыбалки выбрал в тени большого куста, под перекатом. Клев был удивительный. Прожорливых окуней едва успевал отцеплять.

Вдруг донесся какой-то шум. Он с каждой секундой становился ясней. Я глянул на вершину хребта: большая черная птица, отчаянно хлопая крыльями, спиралью поднималась вверх.

Мне много раз приходилось видеть птиц, спирально уходящих в небо, но то были раненые птицы. А что с глухарем? Он поднимался все выше и выше, спустя минуту или две был уже величиной с воробья.

Но вот глухарь остановился на несколько секунд, все так же отчаянно работая крыльями, а потом камнем полетел вниз, прямо на меня. Я отбежал на несколько метров от куста, и все равно глухарь, как-то неестественно изогнув шею, падал на меня. Мне стало жутко. Я заметался по берегу, не зная, что делать. Наконец догадался и юркнул под куст. Глухарь со свистом пронесся и упал на том месте, где я только что стоял. Птица ударилась грудью, подпрыгнула и застыла, разбросив крылья.

На горбу глухаря сидел колонок и зло смотрел на меня. Я сделал к нему шаг. Зверек изогнулся, заверещал, как трещотка, показывая острые белые зубы.

— Ах ты наглец!

Я запустил в колонка кепкой. Он еще раз потрещал и шмыгнул в траву. Я поднял глухаря. Шея у него была прокушена в нескольких местах.

…Мне было искренне жаль Старика. Я не спрашивал Авдо, как же все-таки она нашла его. Видимо, соболь задавил глухаря на кормежке или на ночлеге.

— Надо переезжать на другое место, — заявила вдруг Авдо.

— Зачем?

— Не будет удачи здесь. Старика нет. Кто помогать будет? Куропатка не зря села на дерево…

— Зачем тебе, Авдо, нужна чья-то помощь? Ты и без глухарей знаешь, где соболи, а где белки живут.

Но Авдо настояла на своем. И мы стали готовиться к переезду.

Было морозное утро. Много света. По лесу гулко разносился каждый звук. Собаки лежали под деревьями. Они были рады отдыху. Я укладывал продукты на нарту, а Авдо снимала палатку. Меня забавляла эта история. Для новой стоянки мы выбрали место за ручьем. Авдо была хмурая, сосредоточенная. Я помалкивал, боялся ненароком неосторожным словом обидеть таежницу. А если бы мы жили в зимовье? Его не перенесешь. Интересно, что бы предприняла Авдо?

К Авдо подошла Назариха, зевнула, потянулась, прогнув спину, и заглянула в палатку.

— Однако, што забыла здесь? — спросила Авдо.

Назариха повиляла хвостом и встала передними лапами на порожек палатки.

— Совсем избаловал тебя Николай, — ворчит Авдо. — Никакого сладу с тобой не стало. Так и глядишь што-нибудь стянуть. Не мешайся под ногами. Иди спать.

Но Назариха уже в палатке. Вынюхивает по углам, чем бы полакомиться. Она по голосу Авдо знает, что ее не прогонят.

— Вот леший, — опустила руки Авдо.

— Может, не будем кочевать? — осторожно вступаю в разговор.

Авдо не ответила, будто и не слышала меня.

И вдруг раздался посвист крыльев. Собаки бросились к сосне у лабаза и залаяли. Невысоко от земли на толстый сук сосны сел глухарь.

— Старик! — радостно вскрикнула Авдо и опустилась на бревно.

Да, это был Старик.

— Ох и прохвостка все же твоя куропатка, — сказал я Авдо. — Завтра же пойду убью ее и скормлю со бакам.

— Не ругайся, бойё. В другой раз я хорошо стрелять буду.

Авдо с легкостью девушки соскочила с бревна и принялась устанавливать палатку.

— Сегодня отдыхать будем, бойё. Завтра соболей и белок добудем много.

Глава 11

Авдо тихо напевает. Ее песня про тайгу, про горы, про Старика. Авдо благодарит тайгу за то, что она добрая к охотникам.

— Не надоела тебе эта самая тайга с ее холодами и вьюгами? — спрашиваю я.

— Пошто говоришь так? — поднимает голову Авдо. — Тайга — мой дом. В город один раз ходила, чуть не пропала там, — Авдо покачала головой, засмеялась и стала вспоминать.

— Орден ездила получать. Летела на самолете. Потом на автобусе ехала… На большую улицу попала. Народу, борони бог, сколько. Бегают туда-сюда, будто стадо оленей, которых комары кусают. Встала я у стенки, пусть, думаю, пробегут. Стою, а люди бегут и бегут. У меня даже голова кругом пошла. Останавливаю седого мужика. Раз поседел, думаю, все знает. Спрашиваю:

— Скажи, бойё, где здесь ордена дают?

Он поглядел на меня, возле уха поцарапал.

— Вам, наверное, в больницу? Это совсем рядом.

— Пошто в больницу? Туда старики ходят, а я еще оленя пешком догоню. Орден мне надо. В городе живешь, а ничего не знаешь.

Тут женщина остановилась. «Что случилось?» — спрашивает.

— Бабушка больная, — сказал мужик и показал на голову.

— Бедная, — вздохнула женщина, и они ушли.

Начала спрашивать подряд, где ордена дают. А люди машут рукой и уходят: мол, выжила старуха из ума, что с ней толковать…

Рассердилась я, плюнула и ушла. Бестолковый народ, не знает, где ордена дают. Долго по улицам ходила, никого не спрашивала. Шибко есть захотела. Думаю, где же дров взять, чай варить. У меня в узелке с собой котелок, сахар, хлеб и вяленое мясо.

Увидела, новый дом строят, пролезла в дыру в заборе, насобирала щепок, костер разожгла. Воды мне девушка на улице продала, она на углу красной водой торговала. Я светлой воды попросила. Варю чай, мясо вяленое ем. Подходит ко мне старичок, ругается:

— Ты что, бабка, делаешь? Дом хочешь спалить?

— Пошто дом палить? Или я ребенок без понятия? Чай варю, есть будем. Садись, угощайся. Мясо шибко вкусное.

— Иди отсюда по-хорошему, — грозится старик.

— Поем и пойду, — отвечаю я. Достаю нож, отрезаю мяса. Увидел старик нож, попятился.

— Ты, бабка, того… Брось ножом шутить…

Уковылял старик. Напилась чаю. Курю. Подходит ко мне милиционер.

— Ваши документы?

— Какой документ? Я сама — документ.

— Вы, гражданка, бросьте шутить.

— Авдо не шутит. За орденом пришла. Долго искала, устала. Чай попила, опять пойду. Орден мне, бойё, надо. Без него теперь никак нельзя домой возвращаться. Смеяться люди станут.

— Я, гражданка, не бойё, а милиционер. Вы это понимаете?

— Понимаю. Не ребенок.

— Понимаете, а нож зачем носите?

— Милиционер, а никакого понятия. Как в тайге охотнику без ножа. Чем зверя свежевать, с белки шкурку снимать?

— Вы мне не морочьте голову. Постойте! Вы охотница?

— Охотник.

— Так бы и говорили. Пойдемте в отделение милиции.

Привел он меня в милицию. Ну, думаю, не выбраться мне из этого проклятого города. И так мне в лес захотелось, чуть не заплакала.

Привел меня к самому большому начальнику, спрашивает тот:

— Как вас зовут?

— Авдо, — говорю.

— Авдо Бояршина? Охотница из Ики?

— Оттуда. Приехала орден получать.

— Да мы из-за вас всю милицию на ноги поставили. Весь день ищем. Где вы были?

Я рассказала. Начальник долго смеялся. Потом пришла машина. Повезли меня. Орден вручили. В театр водили. В кино. Завод показывали. А я ходила и все думала, как бы не заблудиться.

— Не поеду больше в город, — смеется Авдо.

— Мне тоже на первых порах было в городе не сладко. Хожу между домов, как среди скал. И тоска такая, что хоть плачь. Отпрошусь у командира на час-другой, уйду в лес, чай сварю, мяса на рожне изжарю. Или ночью потихоньку уйду в сквер (у нас возле казармы лесок небольшой был), сяду под дерево и дремлю. И такая благодать на душе.

Вспоминаю тайгу, горы, быстрые воды нашей реки, родное село, близких, друзей.

Вспоминаю припорошенный первыми снегами глухой лес, гулкий лай собак, шелест белки в вершине кедра, азарт и тяжкий труд охотничьего промысла.

— Возвращался бы теперь в тайгу.

— Не могу. Привязал меня город к себе. Есть там любимое дело. Есть семья. Жена в деревню отказывается ехать.

— Худо твое дело. Поеду к твоей жене, сама говорить буду. В тайгу возьму, стрелять научу.

— И умрет она у тебя где-нибудь от страху. Она ведь, кроме кошки, никакого зверя не видывала.

— Худой парень. Пошто такую жену брал?

— Получилось так.

— Меня надо было спросить.

Авдо порывисто встала и вышла из палатки. Она искренне переживала, что охотники покидают тайгу. Не могла она примириться и с тем, что я живу в городе. Сколько она потратила сил, чтобы научить меня таежному делу. Да и настоящим мужчиной она считает только охотника.

Глава 12

Километрах в восьми от нашей стоянки возвышается хребет Юктокон. Каждый день мы слышим его грозное дыхание. Даже когда стихнет ветер и в низинах успокаивается лес, Юктокон гудит, его шум доносится с такой силой, словно десятки рек ломают ледяную броню. Авдо прислушивается к шуму хребта, покачивает головой и произносит беззвучно, одними губами: «О господи».

— Авдо, а почему ты не ходишь на этот хребет? — спросил я.

— Не любит он, бойё, когда люди его беспокоят. Шибко сердится.

Было бесполезно расспрашивать Авдо, почему Юктокон не любит людей. Веками накопленный опыт она приняла как святые заповеди, которые не подлежат никакому обсуждению. Не любит людей Юктокон, значит, у него есть на них обида. Иначе зачем на них сердиться?

В пасмурную погоду Юктокон серым призраком парит над тайгой, а в ясную стоит как богатырь. Голубая синь ореолом висит над темно-зелеными кудрями кедрача, подернутого инеем. Густая борода с проседью золотыми кольцами сосновых боров падает в низину.

— Горе тому, кого не полюбит Юктокон, — сказала Авдо. — Не будет удачи. Охотился один раз здесь Беспалый. Жадный был старик. Один жил, никого не пускал. Чуть с голоду не помер. А один раз Юктокон оленей от него увел.

— Но мы-то, Авдо, не жадничаем.

— Вот и дает нам бог соболей.

Я долгое время не знал, как поступить с Юктоконом. Мне давно хотелось побродить по этому хребту. Но я боялся обидеть Авдо. Ведь я через несколько недель уеду, а она останется.

— Завтра я иду к Юктокону.

Я решил проверить, как к этому отнесется Авдо. Она даже не глянула на меня. Я не стал повторять. У Авдо были свои привычки, свои правила. Она никогда не говорила вечером, куда завтра пойдет охотиться. Может быть, так поступали ее предки. Уважая Авдо, я уважал и ее привычки. За это и она платила тем же. Часто целыми вечерами рассказывала, где и какие водятся звери. Искренне огорчалась, если меня постигала неудача, и радовалась любому, даже маленькому успеху. Тогда вечерами она смеялась или начинала петь о щедрости тайги, о солнце, о птицах, которые помогают охотиться.

…Проснулся я на рассвете, вышел из палатки. Стояла морозная тишина. В распадках была еще мгла, и только боры начинали светлеть. Над ними висело голубое небо с потухающими звездами. Деревья стояли подернутые инеем. В морозном воздухе гулко раздавались шаги.

Я посмотрел в сторону Юктокона. Его силуэт пробивался сквозь предутренние сумерки. Хребет молчал. Это предвещало ясную погоду, а значит, и удачную охоту, так как соболи в морозные дни ходят хорошо.

Позавтракав, как всегда, первым ухожу на охоту.

— Черного соболя тебе, Авдо.

— Много белок и соболей, бойё. Примечай лучше места, у Юктокона они обманчивые, заплутать можно.

— Спасибо, Авдо. Я далеко не пойду.

Встал на лыжи и скатился к ручью, а затем поднялся к сосновому бору. Следом шла Назариха. Она опустила голову и думала о чем-то своем. Ежедневная погоня за соболями утомила ее.

Поднялось солнце. Снег заискрился, седые кудри Юктокона тронула позолота. Над лесом показались стаи глухарей и косачей — они летели на кормежку. Заслышав посвист крыльев, Назариха точно проснулась: остановилась, подняла голову, большими прыжками бросилась вперед и исчезла в сосновой роще.

Назариха нашла несколько белок. День начался удачно. Я радовался: «Вот тебе, Авдо, и Юктокон. Должен сказать, он не скупой старик. Убил пятую белку. Если так пойдет, то за день десятка два настреляю!»

Но после пятой белки лес точно вымер. Небо стало тускнеть, Юктокон зашумел. Было жутко слушать его вздохи среди молчаливого, притихшего леса. Я пришел к подножию хребта. Здесь была небольшая «тундра». Табун диких оленей, увидев меня, бросился в лес. Отсюда начинался подъем. Огромные кедры и пихты, обнявшись, уходили в поднебесье, а там, на вершине хребта, над которой распластались снежные облака, стояла серая обветренная скала.

На южной стороне хребта росли сосны, они спускались до речки Ики, богатой хариусами, с северной стороны рос листвяк, который у Глухариного ручья сменялся ельником.

Я поднимался в хребет. В кедровом лесу было глухо и пасмурно. Звуки с вершины Юктокона доносились сюда грозно и монотонно. Снег здесь был истоптан оленями, соболями, птицами и белкой. Назариха в поисках соболя металась по кедровику, но свежий след взять не могла. И только где-то на половине подъема она нашла свежий след. Соболь пошел к речке, пересек ее и поднялся в хребет Биракан. Здесь его Назариха загнала на небольшой кедр. Соболь сидел на вершине. Я выстрелил. Соболь вздрогнул и точно пристыл к веткам. Я выстрелил по сучку, на котором лежал соболь. Зверек не пошевелился. Придется валить дерево.

Я привязал Назариху, чтобы она, когда будет свалено дерево, раньше меня не нашла в снегу соболя и не испортила шкурку. Срубил дерево. Перерыл весь снег под ним, но соболя не нашел. Это меня озадачило. Я хорошо запомнил сучок, на котором он лежал. Но возле этого сучка соболя не было. Тогда я пустил Назариху. Она бросилась не к вершине дерева, а совершенно в другую сторону. Что с ней? Пошел по ее следу. Соболиный след, Эх черт… Видно, соболя я только ранил. Пока рубил дерево, он очнулся, спрыгнул и убежал.

Километров через пять мы загнали его в скалы. Выгнать из них раненого зверька было невозможно.

День на исходе. Ветер гонит по небу облака. Лес гудит. Я спешу: до палатки более двадцати километров, и если учесть, что местность я знаю очень плохо, первый раз хожу в этих лесах, то ясно, какой мне предстоит путь.

Ночь пришла скоро, темная, снежная. Я держу путь между Юктоконом и Бираканом, надеясь пересечь свою старую лыжню и по ней добраться до палатки.

Лыжню в темноте я не заметил. Ночь скрыла от меня все ориентиры. Отчаявшись найти палатку, в полночь, смертельно усталый, я разложил в сосняке костер и решил дождаться утра.

Наломав веток, устроился на них. Ободрал белок, накормил Назариху, поджарил две беличьих тушки для себя. Перекусил, прилег к костру. Ветер неистовствовал: раскачивал деревья, сыпал снегом, раздувал костер. Но усталость сделала меня ко всему равнодушным. Костер пригрел спину, и я начал дремать. Вдруг совсем рядом раздался ружейный выстрел. Я вскочил. Не во сне ли услышал? Выстрел повторился. Я отозвался, схватил ружье, лыжи, понягу и бросился в снежную кутерьму. Пробежав шагов сто, увидел палатку, возле нее Авдо с ружьем.

— Где потерялся, бойё?

Я рассказал Авдо, как было дело.

— Я тоже в этих местах не раз плутала.

Как мне хотелось подойти к ней и пожать руку за ее великодушие. Я знал, что Авдо говорила так только для того, чтобы уберечь мое мужское самолюбие. Заблудиться в тайге можно, но мужчине все-таки неудобно. Я не пожал Авдо руки, ложный стыд не позволил мне это сделать.

— Пойдем ужинать. Я сейчас чай подогрею.

Но чая я не дождался. Умывшись, прилег на оленью шкуру, и меня тотчас сморил сон.

Проснулся от глухого стона тайги. Семичасовой сон вернул силы и бодрость. Я лежал и слушал, как гудит лес. Ветер бился о стены палатки, завывал в трубе. Где-то у ручья с треском упала лесина. Тонко и нудно скрипела сосна у лабаза. Все это было уже привычным и в то же время необычным. Я чувствовал себя беспомощным птенцом среди разъяренной природы.

Вдруг собаки с громким лаем бросились в глубь бора. Авдо села, зажгла лампу.

— На кого это они? — спросил я.

— Шибко худая погода. Пень за зверя примешь.

Собаки вернулись к палатке и стали укладываться на свои места. Авдо успокоилась.

— Куда сегодня пойдешь? — растапливая печку, спросила Авдо.

— К Юктокону.

— Без добычи опять будешь.

И верно, в этот день я вернулся даже без единой белки. Хуже того, Назариха напала на свежий след сохатого и угнала его. Я проследил ее километров пятнадцать. Сохатый ушел в сторону реки, а за ним убежала и Назариха.

— Юктокон собаку увел. Не надо его больше тревожить, — посоветовала Авдо.

— Почему Юктокон? Снег выгнал сохатых из хребтов. Зверя я мог встретить в любом месте…

Авдо спорить не стала.

— Если не придет Назариха ночью, в деревне будет. Мать напугается. Собака пришла, охотника нет. Неладно что-то. Иди утром домой, — сказала Авдо.

Но Назариха вернулась. Утром снова иду к Юктокону. Я решил не отступать. Поднимаюсь распадком на хребет. Сонный ельник стоит недвижимо. Иногда по вершинам пробежит ветерок, прошелестит ветками, и все замрет. Кажется, нет здесь жизни.

И вдруг весь распадок наполняется свистом рябчиков, хлопаньем крыльев. Серые комочки рассыпаются по веткам елок. Назариха бегает от дерева к дереву, оглядывается на меня, она рябчика не считает за серьезную птицу, стоит ли лаять.

Я сдергиваю с плеча тозовку. Теперь лай Назарихи катится по распадку, ударяется о горы и многоголосым эхом возвращается обратно. Прицеливаюсь в самца, который сидит на макушке кудрявой елочки, подергивает хвостом и тревожно посвистывает. Выстрел. Рябчик судорожно машет крыльями и падает в снег. Назариха большими прыжками бросается к нему, хватает, над снегом летят перья.

Подстрелив несколько рябчиков, иду дальше. Снег здесь глубиной около четверти, отливает темноватой зеленью. Местами он разрыт кабарожками. Следов их очень много. Здесь они пасутся, добывая из-под снега корм. Иногда попадаются следы зайцев и горностаев.

Взобравшись на хребет, делаю привал. Солнце уже поднялось высоко. С хребта на десятки километров видно все вокруг. Во все стороны лесенками убегают горы и теряются в голубоватой дымке. Воздух чист, пахнет смолой, снегом. Он наполнен потрескиванием деревьев, перестуком дятлов, попискиванием птиц и еще сотнями звуков.

Назариха подошла ко мне, легла, потом подняла морду, понюхала воздух и стремглав бросилась вдоль хребта. Неужели опять сохатого учуяла? Иду по следу Назарихи. Она пробежала метров триста по такой прямой, точно нитку натянула, возле соснового бора перехватила след соболя и ушла по нему к подножию хребта.

Соболь прошел недавно — след еще не застыл. Он шел неторопливо, делая остановки, охотился за мышами, рябчиками. В одном месте попытался задавить кабарожку. Она лежала под елочкой. Подкрался метра на два, залез на колодину и прыгнул. Кабарожка вскочила, с перепугу ударилась о дерево. Соболю в грудь угодил сук, сбил его с кабарожки. Как ошпаренный, отскочил он от дерева и пошел дальше.

Километра через два вышел на каменную россыпь. Здесь ему пересек дорогу другой соболь. Следы его были немного меньше. Соболь потоптался на них, обнюхал и помчался в погоню. Видимо, второй соболь зашел в чужие владения, и этот решил его наказать. Или же пришла подружка, и он побежал догонять ее, чтобы поиграть. Меня устраивало и то и другое, так как можно было добыть сразу двух соболей.

Из низины донесся лай Назарихи. Когда я спустился туда, Назариха бегала по ельнику и лаяла то на одно, То на другое дерево. Весь снег был истоптан соболями. Я внимательно оглядел деревья — ничего нет. Тогда сделал полукруг и перехватил след, где соболи спустились с хребта. Следы привели к густой ели. На ней было разворочено беличье гнездо. Недалеко от ствола в снегу две ямы, одна больше, другая — меньше.

Значит, так было дело. Меньший соболь полакомился в гнезде белкой и решил сделать дневку. Второй здесь его настиг. Меньший соболь выпрыгнул из гнезда, второй — за ним. Соболи прыгали с дерева на дерево, несколько раз, сцепившись, сваливались.

В конце концов они так накружили, что я запутался в следах. Назариха перестала лаять и металась по ельнику то в одну, то в другую сторону. Соболи где-то здесь или только что ушли, а поэтому она спешила распутать следы.

— Назариха! Круг надо делать! — крикнул я.

Назариха будто поняла меня, описала круг, перехватила след и помчалась к березовой роще. Я вышел на ее след и вскоре у колодины увидел кровь на снегу и клочья рыжей шерсти. И стало ясно, из-за чего произошел поединок. По своей неопытности я след колонка принял за соболиный. Колонок — главный «пищевой» конкурент соболя. Пока я рассматривал клочья шерсти, Назариха уже лаяла. Соболь, пообедав колонком, завалился спать в дупле колодины. Здесь его Назариха и нашла. Она лаяла, грызла колодину, соболь грозно урчал. Я обошел колодину вокруг. Как соболя выловить из нее? Решил покараулить у дыры. Сел с одной стороны, Назариха — с другой. Просидели около часа, а соболь не показывался.

Пришлось заткнуть дыру, вдоль всего дерева прорубить щель. И уж потом, когда соболь стал виден в щель, я застрелил его.

В палатку я возвращался в отличном настроении. Дорогой еще спромышлял более десяти белок.

— Слава богу, — проговорила Авдо.

— Почему богу? Юктокону. Оказывается, старик добрый. Я с него за все потерянные дни возьму с лихвой.

И верно, каждый день я стал возвращаться с богатыми трофеями. Наконец отважилась пойти к Юктокону и Авдо. В первый же день она спромышляла двух соболей.

Авдо долго молчала в этот вечер. Я видел, что какие-то думы мучают ее. Наконец она посмотрела на меня и спросила:

— Однако, старики обманывали?

— Они были такие же смертные, как и мы. И могли ошибаться, — стараясь не обидеть предков, как можно мягче ответил я.

— Старики много жили, много знали…

— Но слишком коротка у них жизнь, чтобы все знать. И мы тоже всего не знаем и никогда не узнаем.

— Старики должны все знать, — упрямо сказала Авдо.

Я промолчал. У Авдо появились сомнения, а это уже хорошо. С меня довольно уже и того, что я отнял у стариков Юктокон и отдал Авдо.

Глава 13

Вот уже около месяца мы охотимся с Авдо. Дни стоят пасмурные, снежные. А тут как-то ночью вызвездило. Мы обрадовались, что наконец-то устанавливается хорошая погода. Но на рассвете откуда-то набросило тучу, тайга зароптала, повалил мелкий снежок.

Я хотел сделать дневку, но раздумал и пошел к хребту Юктокону, надеясь там что-нибудь спромышлять. Поднялся на гребень хребта и, не торопясь, побрел к утесу, который серой стеной маячил над Лесом. Также не торопясь, впереди меня трусила Назариха.

Вскоре я добрался до утеса. Растолкав могучие кедры, на большой площади громоздились холодные каменные глыбы. На гранитном постаменте, точно дозорные, стояли три столба. Возле них снег был истоптан кабарожками. Я присел, закурил. Вокруг были горы, одни походили на верблюдов, другие лежали медведями, третьи паслись стадами диких оленей. Среди них вились полоски речек, белели озера и тундра. Озеро у самого изголовья Юктокона дымилось. В нем всю зиму бурлили теплые подземные ключи.

Я несколько раз собирался сходить к этому озеру, но все как-то не получалось: то по пути след соболиный встретится и уведет в другую сторону, то белку проищешь, а там и день кончится.

«Схожу сейчас», — решил я и поднялся, чтобы пойти, но услышал какие-то непонятные звуки: будто кто-то неторопливо бил в колокол. Мелодичные звуки залили тайгу.

«Лебединая песня?!» — удивился я. Певучие серебряные звуки неслись снизу. Тридцатиградусный мороз и лебеди? Это было похоже на сказку. Я прислушался к скалам: может быть, скалы поют. Такое в природе бывает. Но нет, звуки доносились снизу.

Назариха тоже с настороженным любопытством смотрела вниз. А звуки нарастали, становились громче, крепли. И вот над туманом, шапкой накрывающим озеро, показалось два лебедя. Две огромные белые птицы набирали высоту. У них тонкие длинные шеи и неторопливый, грациозный взмах крыльев. Из-за туч выглянуло любопытное солнце, на хребет хлынул поток света, туман над озером стал светло-зеленым, а птицы — голубыми. И казалось, что поток света льется не от солнца, а от этих красивых птиц.

Лебеди поднялись в поднебесную высь и стали кружить над Юктоконом. Нежные, мелодичные звуки их песни падали на землю. Присмирела тайга, затих ветерок.

Около часа кружили лебеди над горами, потом песня оборвалась, и птицы, сложив крылья, как два белых облака, упали к подножию хребта и утонули в тумане озера.

Скрылось солнце. Сыпанул мелкий снежок. Снова все посерело. Тяжело вздохнул Юктокон и замер, будто уснул.

В этот день мне не захотелось выслеживать зверя, не хотелось нарушать сон Юктокона выстрелами. И я вернулся на стоянку, а вечером рассказал о птицах Авдо.

— Это они тебе пели, — радостно сказала Авдо. — Олия и Гарикан посылают тебе удачу.

— Олия и Гарикан? — переспросил я. — Кто они такие?

— Шибко не торопись, — набивая трубку, проговорила Авдо. — Расскажу.

Авдо раскурила трубку и заговорила глуховатым голосом:

— Это было в то время, когда на небе луна появилась. Тогда возле Юктокона жил князь Кулинда. Со своим отрядом ходил он по тайге, много воевал. Нападет на стойбище, всех мужчин перебьет, а детей и женщин в плен уведет.

Однажды вернулся князь из большого похода, девушку привез. Шибко красивая она была: легкая и быстрая, как молодая важенка, лицом белая, а в глазах будто вся озерная синь отразилась. А как она пела. Даже птицы слетались ее послушать.

Полюбил князь Олию — так звали девушку. На берегу озера чум для нее поставил. Приказал своим женам развлекать ее. Из серебра и золота каждый день подарки носил.

Но гордая девушка подарки бросала в озеро. Любила она отважного воина Гарикана. Для него она пела песни, ему ночами в подушку шептала ласковые слова.

Узнал об этом князь, черным вихрем ворвался в чум, хотел силой взять девушку. Схватила Олия кинжал, к белой груди приставила и говорит:

— Слушай, князь, ты сильный. От одного твоего слова огнем занимаются целые селения, рекой проливается кровь. Но моя любовь сильнее. Я у тебя в плену, но сердце мое вольное. Орлицу можно посадить в клетку и приковать цепями, но она никогда не забудет грозных бурь и голубой выси. Ты хочешь ее купить за серебро и золото, а она отдаст весь мир только за то, чтобы хоть раз услышать гордый крик орла.

Не посмел подойти князь к Олии, только недобро сверкнул глазами. Уходя, приказал своим слугам день и ночь стеречь девушку.

День томится в неволе Олия, второй, а на третий день, когда пришла ночь и тучи закрыли месяц, Олия с Гариканом обманули стражу и бежали. Горы с радостью приняли влюбленных. Под густыми кедрами первый раз в жизни целовала Олия парня. Но на рассвете их нагнала стража, со всех сторон посыпались стрелы. Гарикан своей грудью прикрыл девушку. И только тогда, когда юноша стал истекать кровью, их схватили и привели к грозному князю.

Но и теперь не испугались князя влюбленные. Олия выдергивала из груди Гарикана стрелы, целовала раны и говорила:

«Князь, я любила только одну ночь, но теперь я знаю, что такое жизнь, и могу спокойно умереть».

Князь приказал бросить их в озеро. Влюбленных привели на скалу и поставили у обрыва. Обнялись Олия с Гариканом и шагнули в пропасть.

В это время налетела буря, разметала княжеских воинов, а на пенистые волны вместо юноши и девушки опустились два лебедя.

С тех пор прошло много-много лет. Не одно поколение состарилось и умерло, но лебеди ни на один день не покидали озера. И к тому, кому они пропоют песню, придет большая удача.

Авдо замолчала. Лицо ее было задумчиво. Кто знает, быть может, эта легенда напомнила ей о своей далекой юности, которая прошла вот в этих горах.

Глава 14

День сегодня какой-то тяжелый. Тело будто из ваты. Я дошел до речки и присел на поваленное дерево, которое вмерзло в лед. Настроения нет. Назариха это чувствует, побегала-побегала по берегу и подошла ко мне.

— Охотники из нас сегодня — ни к черту.

— У-у-уу, — отвечает Назариха. — Раскис ты.

Назариха ложится и счищает зубами снег с лап.

Со всех сторон горы, серые, безрадостные. Над ними бегут такие же серые облака. На крутом берегу речки темные ели лениво покачивают ветками. Они утомились от буйных ветров и морозов. Где-то подо льдом позванивает вода. Только она напоминает о жизни в этом заснеженном безмолвном лесу.

Я устал, а усталость укротила мою охотничью страсть. Острота впечатлений с каждым днем сглаживается. Я уже чувствую себя на обыденной работе, от которой остается всего несколько часов для сна. Изнурительная работа — и сон. Вот и вся прелесть охотничьей жизни. Все чаще и чаще думаю о бане, чистой постели, о книгах и других житейских мелочах, которых здесь лишен.

Если кто-то завидует таежникам, то только по своей наивности. Просто не все знают, что охотничьи приключения не так уж развлекательны, как о них пишут в книгах. Они рождаются в тиши кабинетов в богатом воображении писателей, чаще всего не знающих труда охотников.

А действительность совсем иная. И не удивительно, что молодежь уезжает в город. А что бы построить для каждой охотничьей бригады уютный домик, баню. В палатке к утру такой холод, что из спальника вылезать не хочется. Меня от слов «мягкое золото» морозом и горьким дымом костров обдает… И я не удивлюсь, если через год-два забьем тревогу, что некому охотиться.

Сколько ни философствуй, а работа есть работа, и за меня ее делать никто не будет. Я встаю и бреду дальше. Под снегом мох, ноги проваливаются, и от этого идти особенно тяжело.

Назариха находит несколько белок. А я единственно молю бога, чтобы не попался свежий след соболя: Назариха уйдет за соболем, а одну ее в лесу не бросишь.

В сумерках возвращаюсь на стоянку, но там, где стояла палатка, теперь только черный квадрат земли. Не свихнулся ли я? Но вот лабаз, рядом огнище, где мы варили еду собакам.

Меня охватила тревога. На ум приходит нелепая мысль: может быть, за нами из села прислали подводу и Авдо уехала. Но тогда был бы след саней, а его нет. А может, шатун без нас похозяйничал? Так не съел же он палатку.

«Наверное, Андрей с Валентином и Михаилом чудят», — мелькнула догадка. Мы как-то в молодости соседям дверь зимовья на гвозди заколотили. И не лень было за двадцать километров идти. А они нам в отместку взяли мешки с продуктами и привязали к вершине дерева, а сучья с него обрубили.

Я разложил костер и стал поджидать Авдо. Вскоре и она появилась, но без ружья и поняги. Я на это не обратил внимания.

— Ты што тут делаешь? — спросила Авдо.

— Тебя жду. Да ты посмотри, палатку-то черти украли.

— Пойдем, есть палатка.

Палатка стояла за ручьем, в ельнике. В ней было тепло, топилась печка. Все вещи, как и на прежней стоянке, были на своих местах.

— А где парни? — спросил я.

— Какие парни? — удивилась Авдо.

— Палатка ведь не на крыльях сюда перелетела.

— Я перенесла, — как будто между прочим проговорила Авдо.

Я не сразу понял смысл ее слов.

— Ты перенесла? Зачем?

— Шибко худой сон видела. Недобрые духи пришли в палатку. Вот и укочевала от них.

Теперь я только понял, в чем дело. И, смеясь, повалился на оленью шкуру.

— Пошто смеешься, бойё? — серьезно спросила Авдо.

— Сон-то у тебя где был? В голове. Так надо было голову там оставить, а не палатку на новое место переносить.

— Как же без головы-то будешь?

— А если и сегодня плохой сон приснится?

— Еще кочевать будем. Пока злые духи не отстанут.

— Авдо, а если ты в деревне, в доме, плохой сон увидишь? Что тогда делать? Дом перетаскивать?

Авдо смотрит на меня озадаченно. Над этим она, видимо, никогда не задумывалась.

— В деревне не на охоте, — наконец нашлась она. — Там злые духи што смогут сделать?

— Ох и хитрая ты, Авдо.

— Пошто хитрая? — улыбается она.

— Даже злых духов обманула. А я-то думал, куда палатка делась?

Авдо, посмеиваясь, стаскивает с печки кастрюлю с мясом.

— Однако, ты, бойё, парням не говори, — просит Авдо.

— Почему?

— Зубоскалить будут над старухой. Скажут — ума лишилась. Андрей проходу не даст. Борони бог, какой насмешник.

Мы поужинали. Настроение у обоих немного грустное. Авдо вспоминает о старине, о днях детства.

— Отца я своего не помню. Медведь его на охоте задавил. Мать маленько помню. Весной на стойбище болезнь пришла. Много людей померло. Умерла и мать моя, два брата. Мы вдвоем с сестрой Агафьей остались. Подросли, в няньки пошли. Так у чужих людей и выросли.

Налетел ветер, тряхнул палатку.

— До завтра не уймется, — проговорила Авдо. — Злой какой, борони бог.

Я давно заметил, что Авдо часто говорит: «борони бог», «прости, господи», «бог с тобой». Набожность таежницы меня вначале удивила, и я искал случая, не обижая Авдо, как-то поговорить на эту тему. На этот раз я осторожно начал:

— Неважный у тебя бог, Авдо.

— Пошто?

— Погоды несколько дней не дает.

— Землю согреет снегом, морозы пошлет.

— К богу обращаешься, а иконы нет.

— Была икона, бойё, была.

— Где же она?

Авдо задумалась, долго смотрела на трубку, которую держала в жилистой руке.

— Первый бог мне от матери достался. Орлом был: наш род от орлов идет. Шибко хранила его. Каждый день, когда солнце вставало, кормила его, удачи просила.

Много лет прошло. Замуж вышла. Хозяйкой стала. Сильной была. И бог удачу посылал. Потом война пришла. Мужа на фронт взяли. Я бога просила сберечь его. Не захотел он — убили мужа. Слез моих захотел. На што ему слезы? Много слез было. К горам ходила, их спрашивала, пошто на Авдо бог рассердился. Ничего не сказали горы, только много шумели. От слез сердце просолело, крепкое стало, как лиственница. Потом зять с войны пришел. Много ран принес. За него молиться стала, здоровья ему у бога просила. Не услышал меня. Зятя к себе взял. Ребятишек одних оставил. Пошто детей обижает? Што они ему сделали? Нехороший бог. Злой бог. Как бабам жить? Кто кормить их будет? Как без мужиков ребята охотниками станут, кто научит их?

Рассердилась я, прогнала бога-орла.

— Как же теперь без бога обходишься?

— Хорошие собаки есть. Здоровье есть. Все бог дает. Только старею. Глаза затупились. Дробью стрелять надо.

Вот, оказывается, какая ее набожность. Теперь мы часто говорим о богах, поругиваем их, когда нет удачи.

— Не ходил сегодня соболь, — говорит Авдо. — Ветер, снег идет. Худо соболю промышлять еду, спит в колодах. Два дня, три дня спать будет. Потом много ходить будет, птицу искать. Хорошо добудем.

— Обленился твой бог, Авдо, совсем добычи не дает.

Глава 15

— Черного соболя тебе, Авдо.

— Соболиных троп, бойё.

Я вышел из палатки. Низко висело серое небо. Деревья стояли полусонные, притихшие. Я надел лыжи, взял ружье. Из-под развесистой елки поднялась Назариха, сладко зевнула.

— Ну как, добудем сегодня соболя? — спросил я.

— У-у-уу, — ответила Назариха.

Я иду к Биракану. К его подножию проложена лыжня. Идти по ней легко.

Лес просыпается неохотно. Одна за другой пролетают стаи глухарей и косачей на кормежку. Назариха провожает их недружелюбным взглядом. Она все еще не может смириться с моей дружбой со Стариком.

Глухарь по-прежнему живет в бору. Каждый вечер он встречает меня и Авдо. Только ведет себя осторожно, подходит лишь тогда, когда нет собак.

Назариха на него даже не смотрит. Но каждый раз в пасмурную погоду в тайге она давит по глухарю. Как она это проделывает, я не знаю. Глухарь — чуткая птица, его не всегда удается подстрелить, а поймать, казалось, совсем невозможно.

Поднялся на хребет. Подул ветер. Деревья закачались. Авдо такой лес называет пьяным. И в самом деле, деревья походили на подгулявших парней, которые не столько от хмеля, сколько из озорства выделывают кренделя.

На склоне лес был лиственный. На вершине сменился сосновыми борами. В складках росли ольховник, волчья ягода и вереск. Иду борком. Увидев, что Назариха замерла, остановился и я, стараясь угадать, кого она учуяла. Назариха легла на живот и поползла к кусту вереска. Затаилась за ним. Я шагнул за дерево и увидел трех глухарей, которые паслись возле кустарников, склевывали с них черно-синие ягоды, постепенно приближаясь к Назарихе.

Вот один из глухарей остановился, перебрал клювом перышки на крыле и, не подозревая об опасности, крупным шагом пошел к кусту вереска, за которым спряталась Назариха. У Назарихи нервно вздрагивал кончик хвоста. Потом она чуть привстала — и прыгнула. Глухарь испуганно кыркнул, взмахнул крыльями. Над глухарем и Назарихой взметнулось облако снежной пыли, перемешанной с черным пером. А несколько секунд спустя Назариха, поставив передние лапы на глухаря, с победоносным видом смотрела на меня.

До вечера Назариха задавила еще одного глухаря.

— Я двух косачей подстрелила, — сообщила Авдо, когда я вернулся в палатку. — Стреляла в глухаря, да промазала. Глаза слабеют.

Я рассказал, как Назариха поймала глухарей.

— Умная собака, — сказала Авдо. — В своего родителя Моряка уродилась. Осенью от нее щенка возьму. Мой Пулька стариком стал. Хромает и плохо слышит.

Рождение собаки с особым талантом — редкость. Но если такая была, о ней будут рассказывать из поколения в поколение.

Глава 16

Морозы становились крепче, снега глубже, а дни короче. Собакам стало ходить тяжело. Все чаще и чаще они упускали соболей. Подходили к концу продукты. В один из таких дней Авдо мне сказала:

— Завтра, однако, приедет Василий Рожнев. Пора домой кочевать.

На другой день, когда я вернулся с охоты, у лабаза стояла лошадь и лениво жевала овес.

Рожнев вышел из палатки. Поздоровался. Невысокого роста, щупленький, с острой бородкой, он озирался по сторонам, точно ждал откуда-то нападения.

— Авдо-то скоро придет? — спросил он скороговоркой.

— Если не гоняется за соболем, то не задержится.

Авдо не задержалась. Втроем мы поужинали. Я уже привык к этой палатке, к шуму тайги, к неторопливому голосу Авдо, к Старику. И оттого, что завтра все это надо покидать, немного грустно.

Рожнев рассказывал про деревенские новости. Кто из охотников вышел из тайги, кто и сколько убил соболей. Мы с Авдо оказались не из последних. Авдо добыла больше меня и многих охотников.

— В другой раз я тебе не поддамся, Авдо.

Авдо улыбнулась, ей приятно, что она добыла соболей больше, чем я.

— Приезжай, бойё. Я тебе хорошую собаку выращу. В этих местах соболей прикормлю. Хорошо охотиться будешь. Юктокон полюбил тебя. Лебеди тебе песни пели.

— Обязательно приеду, Авдо.

Рожнев слушал и посмеивался в острую реденькую бороденку. Он был еще не стар, и меня несколько удивило, что он не занимается охотой. Ведь на севере даже многие женщины стремятся охотиться, а для мужчины не быть охотником — это добровольно отказаться от мужского достоинства.

Осторожно я спросил об этом Рожнева. Он в ответ громко рассмеялся.

— Попробовал, да не получилось.

— Как так?

— А вот так… — и Рожнев рассказал, как на охоте у него одна неудача стала следовать за другой. — Как-то раз летом выкопал на сохатых яму. Это еще дело было в тридцатых годах. Пришел через несколько дней, а в яме колхозный конь оказался. Хотели судить. Кое-как выпутался. В другой раз с Гавриилом Романовичем Сухановым пошли на солонцы. Посадил он меня в одно место, сам ушел на другое. Ночь выдалась темная. Дождь собирался. Духотища. Комары донимают. А попробуй пошевелись. А тут страх еще взял. Кое-как пережил ночь, к утру задремал. Сквозь сон слышу дыхание за спиной. Открываю глаза… Медведь! Заорал, конечно, и нажал на спусковые крючки. Ружье бабахнуло из обоих стволов. Не помня себя, выскочил и бежать. Тут Гавриил Романович попался и схватил за руку. «Что ты орешь?» — спрашивает. — «Медведь там». — «Какой тебе медведь? Это мой кобель Демон». Отдышался кое-как и говорю Гавриилу Романовичу: «Ты как хочешь, а у меня дела в деревне есть. Жена хворая. Ребятишки без присмотра. Прощевай».

Года три после этого не ходил в лес. Ан нет, снова соблазнился, пошел с Гавриилом Романовичем белковать.

— Может быть, из меня бы охотник и вышел, — продолжал Рожнев, — так нет, черт медведя подсунул. Как вспомню, так вздрогну. До сих пор мурашки по коже ходят. Охотились мы тогда с тозовками. Подняли собаки медведя из берлоги, погнали. Мы за ними. Догоним — чих-чих, а он, как от комаров, отмахивается. По пачке патронов расстреляли. Наконец-то доняли. Ложиться стал. Кровь на снегу остается. А тут ночь наступает. Выстрелили еще по разу, побежал. Собаки за ним. В хребет идет. Идем по следу. Темно стало. Собаки бросили зверя — устали. Что делать? Прошли еще с километр по следу, поднялись в хребет, выбрали толстый кедр и под ним костер разложили. Покурили, наломали веток. Я прилег к костру и стал дремать. Среди ночи собаки вдруг лай подняли. Раздался треск сучьев. Я вскочил. Спросонок ничего не пойму. А медведь — бух прямо в костер. Головешки во все стороны!

Бедная моя головушка! Оказывается, медведь сидел на кедре, под которым мы костер разложили.

Авдо усмехнулась, покачала головой, весь вид ее говорил: «Однако, бойё, лишку хватил. Да уж больно складно врешь. Продолжай! Оно-то со смехом легче жить».

— Ты, Гавриил Романович, как хочешь, — говорю я ему, — а мне жить надо. И дал я деру к зимовью. Километров пятнадцать отмахал без передышки. Когда пришел в зимовье Гавриил Романович, я в горячке валялся. Тогда Гавриил Романович уложил меня на нарту, привязал, чтоб я дорогой не убег, и прямо в деревню доставил. Три месяца отвалялся в больнице, потом пришел домой, взял ружье и в речку бросил. С тех пор вот и живу спокойно. Привык к такому своему положению. Дело, слава богу, находится. Соседи уважают. Ну, посмеются иной раз. Да то не беда.

Мы с Авдо до слез смеялись над незадачливым охотником, смеялся и сам Рожнев.

Глава 17

Утром мы сняли палатку, сгрузили пожитки на дровни и двинулись к реке, чтобы по ней ехать домой. Отъехали немного, я оглянулся. Там, где стояла наша палатка, виднелись жерди, точно обглоданные ребра какого-то животного. Между сосен темнел лабаз. Вот над бором мелькнул глухарь и сел на ветку у лабаза. Вытянув шею, с недоумением поглядел на опустевшую стоянку. Увидел Авдо и меня, обрадованно завертел головой. Щемящая боль разлуки царапнула сердце. Прощай, Старик, верный страж нашего охотничьего счастья. Наверное, больше никогда мы не увидимся. Спасибо тебе за дружбу, за то, что скрашивал наше одиночество. Старик снялся с дерева, пролетел над нами и скрылся за бором.

Вскоре мы подъехали к зимовью. Оно стояло у небольшого ручья. В нем обычно никто не жил: охотники уезжали подальше, в глухие места. К нашему удивлению, у зимовья горел костер, на нас залаяли собаки.

На шум из зимовья вышли Андрей, Валентин и Михаил Сафьянников. Валентин узнал меня и пошел навстречу. Был он плечистый, чуть сутулился. На грудь падала широкая черная борода, со смуглого лица смотрели умные карие глаза. Мы обнялись. Потом подошел Михаил, подал руку. Рядом с Андреем и Валентином он казался совсем маленьким. Лицо круглое, рыжая курчавая бородка веером, а глаза голубые, чистые. От него так и веяло добротой и простодушием.

— Отстрелялись? — спросил Валентин.

— В баню надо, — ответила Авдо. — А вы пошто у костра сидите? Или соболи сами к вам приходят? Пошто здесь остановились, в деревню не идете?

— Шатун за нами увязался. Второй день покоя не дает, — сказал Валентин. — Убить надо, иначе кого-нибудь задерет. И вы оставайтесь. Потом всей компанией двинемся домой.

Авдо задумалась. Потом тряхнула головой.

— Однако, я маленько боюсь амаку. Но всем народом-то ничего, сладим.

Мы с Михаилом проводили Рожнева почти до деревни и наказали, чтобы он предупредил людей о появлении шатуна. Неровен час, может и в деревню пожаловать. Сами вернулись к зимовью. День был теплый: по небу бродили снежные тучи, дул ветер. А там и ночь подоспела, темная, сырая, повалил мокрый снег.

Все мы были возбуждены. Шатун прячется где-то вблизи зимовья, ждет удобного момента. Завтра пойдем его искать. Но будет ли он ждать до утра? В любую минуту может появиться у зимовья, поэтому ружья заряжены пулями и стоят у двери, схватить их — дело нескольких секунд.

Выходим с Валентином из зимовья. Не то снег, не то дождь. Только этого не хватало. Ведь это настоящая беда для зверей: образуется ледяная корка, все ноги поранят. Собаки не спят, с тревогой посматривают в глубину бора. Людоед где-то здесь. Зверовые собаки на привязи, чтобы не ушли за зверем ночью: угонят его куда-нибудь.

Возвращаемся в зимовье. Авдо сидит на нарах и курит трубку. Вид у нее серьезный: с шатуном не шутят. Михаил чинит ичиги. Андрей ходит по зимовью, длинный, голова под потолок, недобрым словом поминает и мокрый снег, и шатуна. Он сильно прихрамывает.

— Ты где это ногу покалечил? — спросила Авдо.

— С сохатым бодался, — вместо Андрея ответил Михаил.

— Вот он ему по мягкому месту и наподдавал.

— Как так? — удивилась Авдо.

— Такой же баламут, как Михаил, попал, — садясь на нары, стал рассказывать Андрей. — Мясо вышло. Пошел я чего-нибудь спромышлять. Речку Белую помнишь? Вот в вершину ее и пошел. Дорогой мне соболиный след попался. Собаки понюхали и убежали. Старый. Я все-таки решил последить, может, где недалеко залег в дупле. А соболь такой скверный попался, идет больше чащей, виляет то туда, то сюда. Потом мышей начал в россыпи промышлять. Все истоптал, насилу я след распутал.

Впереди собаки залаяли. Обрадовался, может, в дупле нашли. Подхожу, а они рябчиков гоняют. Отругал я собак, а сам сел курить. Рядом гарь. Нарос молодой осинник. Любят тут сохатые бывать. Думаю, обойду вокруг закрайком. Если сохатый не потрафит, соболя найду. Они сюда после ягоды на мышей охотиться ходят.

А собаки опять лают. Да так напористо. Кого это они там? Выхожу из ельника на гарь. Сохатый стоит. Бык. Увидел меня, уши приложил, как лошадь, и пошел на меня. Дело нешуточное, промахнись, тотчас на рогах будешь. Впереди колодина лежит, до земли не достанет, сучья мешают. Подвигаюсь, в случае чего под ней схоронюсь. А бык идет, рога опустил. И чего ему взбрело в голову? Отродясь не слыхивал, чтобы не раненый зверь за человеком гонялся.

Уловил я момент, стрелил. Пуцкнула пуля, попал, но не по месту. Бык вздрогнул и со всех ног на меня. Юркнул я под колодину. А он подбежал, бьет передними ногами, меня старается достать.

Я отодвинулся подальше. Он догадался, в чем дело, перепрыгнул колодину и давай с другой стороны бить копытами. Мне бы стрелить его, так не высунешься. А видно только ноги.

Тут насели на него собаки. Бросился он на них. Я высунулся. Стрелил два раза, да торопился, промазал. Сохатый опять ко мне. Так он меня раза три под колодину загонял. Топчется-топчется, а потом как ударит рогами по колодине, аж гул в ушах стоит. Не проклятущий ли зверь? И с чего взбесился? Ладно, колодина ядреная была, а то бы каюк мне.

Только силы-то у него начинают сдавать. Настрелял я его. Думаю, сейчас завалится. А бык отступил немного да как шуранет рогами под колодину, я и вылетел оттуда. Тут бы мне и конец, только сохатый-то упал на коленки и никак не может вытащить рога. Я его в лоб и торнул. Сгоряча-то я боли не почувствовал. Отсвежевал, пошел домой. Чую, зад ломить стало, а потом нога совсем занемела, как палка сделалась, шагу сделать не могу. Пришлось костер разводить. Тут ребята меня нашли.

Не успел Андрей рассказать эту историю, как собаки подняли лай. Мы схватили ружья и выскочили из зимовья. Собаки лаяли в глубину бора. Валентин разрядил карабин по темнеющему лесу.

— Пусть не забывает, что его здесь ждут, — проговорил Валентин.

Собаки успокоились. Мы вернулись в зимовье. На душе было тревожно.

Авдо курит трубку, чутко прислушивается к каждому звуку, доносящемуся из леса.

— Совсем худой зверь-бродяга, — говорит Авдо. — Один раз на стойбище к нам пришел. Кругом олени бродят, собаки бегают. Не стал их ловить. В чум забежал, давай людей убивать. Пошто так? Все понимает: надо вначале охотников задавить, потом оленей.

В другой раз весной к нам повадился ходить. Мы тогда с мужем оленеводами в колхозе работали. Такой смелый, борони бог. Придет днем и задавит оленя. Устроили мы с мужем засаду. Дней пять сидели. Потом как-то под утро смотрим — идет. Матерый такой. Сделает несколько шагов, спрячется за дерево и выглядывает, нет ли кого. Потом к другому дереву подойдет, опять выглядывает. Воздух нюхает, как собака. Совсем близко подпустили. Убили. Стали свежевать. Что за оказия? Старая пуля в загривке. Муж вытащил ее, повертел в руках и говорит: «Моя пуля. Позапрошлый год я этого медведя стрелял, когда по чернотропу сохатить ходил». Через три года нашел медведь мужа и решил отомстить за пулю.

— Вы все на одном месте стояли? — спросил я Авдо.

Но парни зашумели, доказывая, что медведь может через десять лет опознать охотника.

Залаяли собаки громко и зло. Мы выбежали из зимовья. Дул пронизывающий ветер. Тучи куда-то унесло. Мы выстрелили по разу и вернулись в зимовье.

Так мы провели всю ночь. А когда рассвело, вооружившись винтовками, втроем, Валентин, Михаил и я, пошли за водой к ручью. Утро было морозное. На снегу образовалась ледяная корка чуть не в палец толщиной.

— Теперь соболя на вертолете не догонишь, — проговорил Валентин.

— Да, — отозвался Михаил. — Теперь жди, когда новый снег с четверть выпадет. Тогда только эта корка рассыплется. До этого и не пускай собак, обезножат сразу.

Мы вошли в березовую рощу. Михаил вдруг остановился.

— Ты что? — подняв винтовку, спросил Валентин.

— Что-то в снегу шебуршит.

— Померещилось тебе.

— Да нет.

Смотрим, рядом с тропинкой в снегу рябчик сидит. Перо намокло и смерзлось. Не может лететь.

— Вот черт, — проговорил Валентин. — Сколько птицы погибнет.

Разговариваем. Вдруг у зимовья залаяли собаки, одни сердито, с остервенением, другие визгливо, с испугом. Из общего гвалта вырвался дикий визг. Раздалось подряд несколько выстрелов. По лесу прокатился грозный рев медведя.

Мы бросились к зимовью. Андрей с Авдо стояли у двери с ружьями. Оба бледные, взволнованные. Недалеко от огнища валялась окровавленная собака.

— Шатун приходил, — сообщил Андрей. — На глазах собаку растерзал.

— Где он? Или промазал?

— Мы вверх палили, боялись собак перестрелять. Убежал вон в тот лесок, — Андрей показал на сосновую рощу в бору.

Мы пошли по следу зверя. Собаки на поводках: отпустишь — и медведя не остановят, и ноги покалечат о корку льда.

След ведет к бору. Впереди, среди сосенок, что-то мелькнуло. За порослью показалась черная туша медведя. Сделали по выстрелу. Но далеко. Пули только взбороздили снег. Медведь убежал. Теперь шли цепочкой, чтобы в случае внезапного нападения шатуна не мешать друг другу стрелять. А если кто-то один окажется в его лапах, остальные придут на помощь немедленно.

Преследуем медведя долго. Он идет быстро. Несколько раз попадал на глаза, но на выстрел не допускал. В конце концов решили вернуться к зимовью. Долго ломали голову, как заманить шатуна в западню. Авдо предлагает пойти на хитрость.

Мы с Валентином делаем засаду на зимовье. А Андрей, Михаил и Авдо идут в лес и уводят собак с собой. За ручьем собаки находят белку и лают. Но охотники не стреляют. Стучат палкой по дереву, белка прыгает, собаки лают еще азартнее. Это уловка дать знать медведю, что люди из зимовья ушли.

Я прислушиваюсь к лаю собак и внимательно слежу за рощей. Сердце стучит сильно. Рядом сидит Валентин, у него кроме ружья на коленях лежит пальма — огромный нож в две четверти длиной и два вершка шириной, насаженный на полутораметровый черен. Охотники пальму используют и как топор, и как рогатину против зверя. Внешне Валентин спокоен, только блеск глаз выдает его напряжение. Проходят томительные минуты. Наконец Валентин толкает меня локтем в бок и показывает глазами на сосновую рощу. Я ничего не вижу. Но вот из-за колодины вышел медведь и стал осматриваться. Вид у шатуна страшный: тощий, челюсть длинная, с боков свисают сосульки. Шатун постоял с минуту, потом прошел метров десять и опять остановился.

Тут, видимо, на него набросило запах растерзанной собаки, и он большими прыжками подбежал к ней и начал рвать. Мы с Валентином враз разрядили ружья. Слышали, как пуцкнули обе пули. Шатун вздыбился, заревел на весь лес и бросился на зимовье. Сделал он это с такой молниеносной быстротой, что мы не успели вновь зарядить ружья. А медведь прыгнул на стену зимовья, зацепился лапами за верхнее бревно и стал подниматься. Еще миг, и нам, пожалуй, плохо пришлось бы. Валентин вскочил и вонзил пальму в грудь зверю. Медведь шумно вздохнул и, оскалив пасть, как мешок, упал на землю…

Глава 18

Окончены таежные скитания. Раем кажется просторный дом с занавесками на окнах, домоткаными дорожками на чистом полу, с женскими голосами и детским смехом. Откинувшись на спинку дивана, я наслаждаюсь покоем.

— И какая нужда заставила тебя маяться столько времени, — выговаривает мать, доставая мне из комода белье.

— Все, мама, хорошо. Отдохнул так, как придумать нельзя.

В комнату входит Надя. Она сегодня в нарядном платье, веселая. А радоваться есть чему: охотники вернулись с хорошими трофеями, а главное, живы и здоровы.

— Собирайся, братец, баня готова.

Баня небольшая. В углу каменка, рядом полок. Две бочки с водой. Длинная лавка. Валентин с какой-то торжественностью распаривает березовые веники. Михаил с Андреем наблюдают за ним. От духовитых веников баня наполняется запахами прелой зелени и березы, словно через снежные бури сюда ворвалась весна.

— Готовы, — говорит Валентин и раздает веники.

Валентин, Андрей и Михаил надевают шапки, рукавицы и лезут на полок. Я остаюсь на полу.

— Вам, ребята, скафандры бы надо…

— Ты давай на полок залезай, — зовет Валентин.

— Нет, друзья, увольте. На такое я не пригоден.

— Тогда подбрось пару ковшиков воды.

Я выливаю два ковша воды на каменку. Каменка охает и клубом пара обдает парней. Парни взмахивают вениками, вначале осторожно, точно птица крыльями перед полетом, а потом все быстрее и быстрее.

— Еще ковшичек, — стонет Валентин.

Пар густым туманом окутал полок. У меня даже на полу жжет уши, а парни хлещутся вениками.

Из бани мы приходим красные, точно нас неделю варили в кипятке, а потом коптили на солнце. Выпили по ковшу кваса и пошли в горницу отдыхать. Я прилег на диван. Тело испытывало необыкновенную легкость, будто вся усталость, которую нажил за месяц таежной жизни, улетучилась вместе с крепким банным паром. И белье казалось необыкновенно чистым и мягким, какого будто никогда не носил. Я подумал о своих городских товарищах. Никто из них не видывал соболя и, наверное, не увидит. Люди обкрадывают себя на каждом шагу. А жаль.

Потом подумал о дочери. Для нее я припас таежный подарок — шарфик из беличьих хвостов. Вот будет радости. Еще поймал белку, но она удрала из зимовья.

Ко мне на диван подсела мать. В глазах у нее уже затаилась грусть, хотя она старалась ее скрывать от меня.

— Ты, сынок, еще с недельку поживешь? — робко спросила мать.

Как ее утешить? Да и есть ли такие слова у разлуки?

— Обязательно еще побуду.

Мать сразу оживилась, с благодарностью посмотрела на меня.

— Я тебе гостинец собрала: малосольных сигов положила, налима на пирог, икры тайменьей, два глухаря…

— Опять целый мешок? Да как я повезу-то?

— Не на себе нести. Товарищи придут к тебе, угостить их чем-то надо.

К нам подошел Федя.

— Вот еще один охотничек вырос, — погладила его по голове мать.

— А мы с бабушкой горнока [10] капканами изловили, — сообщил Федя.

— Где же вы его поймали?

— В амбаре.

Мать смеется.

— Прижился окаянный возле мяса. Приду в амбар, он встанет на задние лапки и смотрит на меня. И такой беленький, будто из снега его вылепили.

А тут прихожу — нет горнока. Думаю, убежал в лес. Беру кусок мяса, а он как выскочит из-под него, как затрещит. У меня с перепугу ноги отнялись, в пояснице колотье открылось, ни согнуться, ни разогнуться не могу. Федя на него и поставил капкан…

После ужина я сразу же завалился в постель. С таким наслаждением я никогда не спал в жизни. За окнами мела метель, тревожно гудел лес, время от времени лаяли собаки. А мне снился город, шумный, беспокойный, к которому я до сих пор все еще не могу привыкнуть, но и без которого уже не могу жить.

…Самолет сел на реке. Я стою с маленьким чемоданчиком. Проводить меня пришли многие. Подошла Авдо, протянула руку. Глаза у нее по-матерински теплые и грустные.

— Не забывай нас…

— Не забуду, — говорю я и чувствую, начинает пощипывать глаза.

Прощай, Авдо. Не хочется расставаться с тобой, но что поделаешь — моя дорога длинная, а на ней очень много встреч и разлук. Я улетаю, но навсегда запомню эту удивительную осень, твои грустные песни и веселый смех, твои замечательные рассказы и нашего Старика.

Авдо подает мне какое-то изделие из дерева.

— Возьми, бойё. Пусть Старик с тобой ходит. Удачу приносить будет.

Я смотрю на подарок. Да, это действительно Старик, сделанный из корня кедрового дерева. Авдо отдала мне свою святыню, своего бога.

— А как же ты без него будешь, Авдо?

— Я старая, мне мало жить надо. Со мной живой Старик есть. Возьми, бойё! Не обижай меня. Юктокон сердиться будет, скажет, пошто другу не помогала? Шибко плохая Авдо стала.

Золотой человек. Чем же я тебя одарю? И тут я вспомнил, что в пиджаке лежит серебряная монета с большой вмятиной на кромке. Эта монета когда-то в юности спасла мне жизнь. Мы с другом ходили на охоту. Друг шел впереди, а я следом. Друг споткнулся, упал, тозовка ударилась о ствол дерева и выстрелила. Пуля чиркнула по моей груди и наверняка пробила бы ее, но в грудном кармане у меня случайно оказалась эта монета. Пуля срикошетила, опалив только кожу. Теперь эту монету мать всегда кладет в карман, когда я ухожу на охоту или уезжаю.

Я достал монету и подал ее Авдо.

— Пусть твоя жизнь будет долгой.

— Приезжай, бойё!

— Обязательно приеду, и мы вместе еще побродим по тайге.

Часть вторая

ТРОЕ В ТАЙГЕ

Глава 1

На берегу реки поблекшая поляна, окруженная кустами тальника, боярышника и черемухи. Их листья уже тронули первые морозы, и все вокруг в ярких красках.

У куста черемухи горит костер. Возле него Авдо теребит селезня: ощипала тушку, теперь из крыльев с силой выдергивает маховые перья. В шаге от Авдо лежит Назариха и не сводит глаз с селезня. Вот она нетерпеливо облизнулась и подползла немного. Авдо косится на Назариху и улыбается.

— Совсем терпенья у тебя не стало, — выговаривает она. — Шла бы в лес и искала сохатого. Так лень. Старая стала. У костра околачиваешься. Только и думаешь, как бы стянуть что-нибудь. Совсем стыд потеряла.

Назариха слушает, а сама, повиливая хвостом, незаметно, вершок за вершком, подползает к Авдо.

— Однако, не облизывайся, — предупреждает Авдо. — Сейчас ничего не дам. Придет вечер, потом кормить буду. А ты веди Орлика в лес, учи его сохатого искать.

Орлик сидит на берегу реки и с любопытством смотрит на волны. У него широкая грудь, толстые сильные лапы. Черный, только кончик хвоста да скобочки над глазами белые. Пасть огромная. Встретишь в лесу, за медведя примешь. Это сын Назарихи. Авдо вырастила его для меня. Орлику только вторая осень, поэтому он с таким любопытством смотрит на окружающий мир.

Над рекой летают чайки, падают в волны, жалобно скулят. Орлик, видимо, старается разгадать, чем они занимаются. С шумом налетел табун чирков. Орлик вскинул голову и озорно гавкнул. Чирки с шумом взметнулись в небо и скрылись за кустами.

Авдо покосилась на Орлика.

— На кого лаешь, бездельник? — ворчит Авдо и начинает опаливать в костре селезня.

Я заготовил дров для ночлега и теперь чищу ружье. До выхода в тайгу на промысел около двух недель. Чтобы не тратить зря времени, мы с Авдо решили порыбачить и поохотиться на уток и гусей. И вот третий день живем километрах в десяти от села. Сегодня я очень плохо стрелял. Было неловко перед Авдо.

— У тебя, бойё, однако, ружье кривое, — посмеивается Авдо. — Давай его сюда, я выпрямлять топором буду.

— Меня, Авдо, кривое ружье больше устраивает, — отшучиваюсь я. — С ним хорошо будет промышлять медведя — из-за дерева можно стрелять.

— Пошто из-за дерева? — Авдо поднимает на меня вопросительный взгляд.

— Безопасней.

— Если боишься, зачем в лес ходишь? Сидел бы дома на печке.

— Вот я и думаю, зачем занесло меня сюда.

— О леший, бойё. Город совсем кончил тебя, — качает головой Авдо. Лицо у нее строгое, но голос добрый, мягкий.

— Охотник — родня орлу. Орлу небо нужно, охотнику — тайга. В тайге сердце его закаляется. У тебя, бойё, сердце совсем старое стало. А человек со старым сердцем, что гнилой пень, никуда не годится. Иди в горы, и бури разбудят в тебе силы. Тогда ты снова узнаешь, что такое жизнь.

Авдо замолчала. В костре плясали огненные языки. С куста черемухи, кружась, падали огненно-красные листья. В холодном небе печально перекликались гуси, о берег с шумом бились волны.

А из синеватой дали на меня угрюмо смотрели горы. Кто знает, может быть, действительно они бы воспитали из меня хорошего таежника. Но теперь я уже опоздал. Я собрал ружье и щелкнул курками. Орлик прыжками подбежал ко мне и стал ласкаться, тыкаясь мордой в колени. Мы с ним вместе несколько дней, но уже подружились.

— Спасибо за Орлика, Авдо.

— Однако, потом спасибо скажешь, когда из леса придешь. Большой Орлик стал, но совсем еще молодой, шалопутный маленько. Учить его надо.

Слово «шалопутный» Авдо произнесла с какой-то особой теплотой, точно говорила о шаловливом и еще бестолковом ребенке. Я понимал ее. Авдо вырастила мне отличную собаку, но обучить, как надо, не успела, и это ее огорчает.

— А ты разве в тайгу не пойдешь? — спросил я.

Авдо ответила не сразу. Она смотрела через реку на горы, за которые спустилось солнце, охватив полнеба пламенем. Пять лет мы не виделись с Авдо. За это время внешне она почти не изменилась, только походка отяжелела, да в темных глазах застыла грусть.

— Теперь охотник из меня совсем негодный, — заговорила Авдо. В голосе была тоска. — Ноги силу потеряли. Глаза устали: соболя на дереве плохо вижу, стреляю мимо.

Слова ее болью отозвались в моем сердце.

— На одно ружье охотиться будем, — уговариваю я. — Ты места хорошо знаешь. Я буду стрелять. Что спромышляем, все пополам.

— Однако, не дело одним следом ходить. На душе худо будет: Авдо обузой стала.

— Пустое говоришь. Ходили же мы одним следом.

— Тогда я сильная была.

— Так я слабый был. Тайги не знал. Охотиться не умел. И теперь еще прошу помочь. Ведь лучше тебя нет охотника в округе.

— Спасибо, бойё.

Авдо сидела неподвижно, точно устала от этого разговора. А на лес опустились сумерки. В небе перекликались гуси и журавли. Все вокруг было наполнено их тревожным криком. Точно навсегда они прощались с тайгой, с этим удивительным и загадочным миром. От этого и на душе было тревожно. А еще, я никак не мог себе представить тайгу без Авдо. Только с ее легендами, сказками оживали эти горы, приобретали плоть и кровь и жили своей удивительной жизнью.

— Когда-то, шибко давно, в этих местах жил охотник, — заговорила Авдо. — Дочь у него была. И красоты такой, какой на всей земле не найдешь.

Однажды приходит на стойбище богатырь и говорит охотнику:

— Отдай мне дочь в жены.

Охотник ему отвечает:

— Однако, удаль свою покажи. Потом толковать будем.

И стал богатырь показывать свою силушку. Взмахнет пальмой — деревья, как травинки, падают. Ударит кулаком по скале — скалы на сто верст кругом, как песок, рассыпаются. Потом взял лук и пустил стрелу под облака, где орел кружил, — орел камнем упал к его ногам.

Смотрел охотник на богатыря, смотрел, а потом говорит:

— Однако, много лет прожил я на свете, но такой силы и ловкости не видывал. Спасибо тебе, таежный богатырь. Ответь мне на один вопрос, и я отдаю тебе дочь.

— Спрашивай, охотник.

— Скажи, кто на свете сильнее тебя?

— Таежный владыка Тангара наделил немалой силой медведя, только он для меня, как котенок. Крепки скалы, но рушатся от моего удара. Нет в тайге никого сильнее меня.

— Спасибо тебе за ответ. Но теперь, однако, ступай своей дорогой. Когда узнаешь, кто сильнее тебя, тогда и приходи.

Много-много прошло зим. Дочь охотника вышла замуж. Ее дети выросли, охотниками стали.

И вот однажды на стойбище пришел человек, весь белый, как земля зимой. Это был тот богатырь. Поклонился он старому охотнику и говорит:

— Много лет я ходил по земле, пробовал свою силушку. Всех побеждал. А вот старость не мог победить. Старость — сильнее меня.

Авдо замолчала. А вокруг сгустилась ночь. Хмуро стоял лес. В наступившей тишине еще печальнее стали крики гусей.

— Однако, я приду к вам на зимовье, — будто для себя сказала Авдо. — Поживу маленько, на душе легче будет.

— Спасибо тебе, Авдо.

Мы поужинали. Землю окутала ночная прохлада. Я лежу у костра на ветках. Авдо убрала посуду и шьет из пыжика безрукавку, она без работы минуты пробыть не может. Я прислушиваюсь к тайге.

— Говорят, к нам большую дорогу ведут. Правда это? — спросила Авдо.

— Ведут, от Байкала к Амуру. Города в тайге построят. Уголь, медь, железную руду добывать будут.

— Совсем охотников кончат, — вздохнула Авдо.

— Это почему?

— Парни в город уйдут. Там лучше жить.

— А тайгу не жалеешь?

— Добрый хозяин зачем тайгу губить будет. Дорогу в долинах проложат, горы охотникам оставят.

— Я перед отъездом с одним писателем разговаривал. Возмущается он, что люди тайгу потревожили. Говорит, что природа создала здесь рай. И люди веками живут в лесу как у Христа за пазухой. Не надо здесь ничего строить, пусть останется все так, как сотворил бог.

Авдо покосилась на меня, точно проверяя, серьезно ли я говорю.

— Совсем темный твой писатель, тайги не видал, жизни не знает. Мы, тунгусы, чуть не все померли. Я маленькая была. Когда звезда на землю упала, болезнь в лес пришла. В нашем роде только половина людей осталась. Соседний род совсем вымер.

Людская болезнь прошла. Потом на пятую весну олени заболели. Все пропали. Люди кору ели, шкуры варили. Шибко худо было.

Пошто так писатель говорит? Пусть приедет, поживет один в тайге, потом нам всем про рай скажет.

Признаться, я не ожидал от Авдо такого поворота мысли. И был рад, что она верит в разум человеческий.

Глава 2

Утром плывем смотреть переметы. Авдо сидит на носу лодки и с опаской посматривает на волны. Вода у нее вызывает страх, видимо, потому, что Авдо не умеет плавать, а еще и потому, что подводный мир для нее — тайна.

Причаливаем к косе. Авдо выбирает перемет, а я пошел за живцами, которые стояли под кустом в ведре.

— Бойё! — не своим голосом кричит Авдо. Оглядываюсь. Авдо в ужасе пятится от воды. Что случилось?!

Подбегаю.

— Однако, сам водяной попался, — со страхом говорит Авдо. — Не будет удачи нам.

В воде что-то сереет.

— В перьях весь, — говорит Авдо. — А разве в перьях рыба ходит?

— Давай посмотрим твоего водяного. Интересно. Ни разу не видел.

Тяну перемет. Крохаль. Ночью кормился, заглотил живца с крючком и задохнулся.

— О леший, — ругается Авдо. — Напугал старуху до смерти.

— А я один раз амаку поймала.

— Медведя? На перемет? В воде?

Авдо смотрит на меня, серьезно я спрашиваю или нет. Потом улыбается.

— Когда ты видел, чтобы амака в воде жил? Совсем испортил свои мозги в городе. Глупые вопросы стал задавать.

Война шла. Село Чайку знаешь? Там эвенкийский колхоз. Я пастухом работала. Весна пришла. Важенки-матки телиться стали. Повадился к нам амака. Придет ночью, задавит теленка, зароет в землю и уйдет. Назавтра другого задавит.

— Зачем зарывал он их? Ел бы.

— Амака свежее мясо не ест. Ему с душком надо. Пять телят задавил. Что делать? Мужиков на стойбище нет, а бабы боятся зверя: сидят в чумах заклинания шепчут. Мне самой страшно. Но надо что-то делать, погубит амака все стадо.

Набралась смелости. Взяла ружье, на дереве засаду сделала. Три ночи сидела, амаку караулила. Не пришел. Про себя думаю: «Шибко он умный, почуял опасность. Теперь ходить не будет».

На четвертую ночь не пошла его караулить. А амака опять пришел. Два теленка задавил. Шибко я рассердилась. Решила проучить его. Сделала из ремня петлю, поставила на тропе и привязала к чурке.

Утром пошла смотреть. Нету ни петли, ни чурки. Куда девались? Рядом гора была. Смотрю, амака по косогору идет, петля на шее, на другом конце чурка. Чурка тащится за амакой, за деревья задевает. Мне шибко смешно стало. Большой амака, а совсем глупый. Перегрыз бы ремень, да не сообразит. Чурка зацепилась за корень. Амака подергал. Потом подошел к чурке и давай ее бить, а сам хнычет, как ребенок; надоела ему за ночь чурка.

Потом взял в лапы чурку и пошел на задних лапах. Мне хоть страшно, но интересно, куда он чурку понес. Недалеко скала была. Пришел амака к обрыву, заглянул вниз и бросил чурку. А ремень-то у него на шее. Сдернула чурка амаку с обрыва. С перепугу он так ревел — ветки вздрагивали.

Разбился о камни.

Я все думаю, пошто такой умный зверь и такую глупую смерть себе придумал?

Посмотрели переметы. Улов оказался, богатый. Радуется Авдо. Сейчас уху варить будем, шашлык из тайменя жарить.

Лодку несет по фарватеру. Всходит солнце, яркое, но уже холодное. В распадках на траве и деревьях лежит иней. Прибрежные кусты в ярких узорах. Косогоры в желтых пятнах березовых рощ и осин. Небо высинено до блеска. В нем тянутся косяки гусей. Иногда появляются цепочки лебедей. Летят они неторопливо, величественно. Обронят негромкий крик, и он серебряным колокольным звоном долго кружит в утренней тишине.

— С тайгой прощаются, — провожает взглядом птиц Авдо.

Впереди показался яр. Шагов на сто он вытянулся отвесной стеной вдоль реки. Возле воды шириной в полшага приплечек — узенькая полоска вроде карниза.

— Однако, глухарь пришел воды попить, камней поклевать, — говорит Авдо.

И верно. Под яром я увидел глухаря. Он неторопливо вышагивал вдоль яра, что-то клевал. Я взял ружье. О такой встрече можно только мечтать. Лодку подносит все ближе и ближе. Уже хорошо видны у глухаря мощный матовый клюв, красные брови, синева на груди.

Поднимаю ружье. Охватывает легкое волнение. Только бы не промахнуться. Иначе от Авдо хоть сбегай, будет подтрунивать. И в это время мне показалось, что с яра упал серый ком, глухарь присел, втянул голову и над собой веером разбросал хвост.

Все это произошло так неожиданно, что я вначале ничего не понял. Серый ком ударился о веер-хвост и взмыл в небо. Это был ястреб-тетеревятник. Глухарь убрал со спины веер и зашагал к лесу, зорко наблюдая за небом.

Я слышал от охотников о таких поединках, но видел впервые. Ястреб описал круг и опять спикировал на глухаря. А тот замер на месте. Ястреб уже рядом, вытянул когти, чтобы вонзить в спину глухаря. Сейчас произойдет страшное. Но глухарь точно исчез. Там, где он стоял, был черный блестящий круг с белым пятном на кромке, это виднелись перья подхвостника.

Ястреб скользнул когтями о перья хвоста и взлетел над яром.

— Поел, разбойник, — смеется Авдо.

А мы уже в нескольких шагах от глухаря. В его черных глазах застыл ужас. У него мощный клюв. Казалось бы, глухарь одним ударом этого клюва может убить ястреба, который по сравнению с глухарем весит раз в десять меньше. И тем не менее ястреб сильнее этой огромной птицы.

А глухарь спешит к лесу. На нас не смотрит, все внимание его приковано к небу, в котором мечется ястреб. Меня всегда поражала длина хвоста глухаря, особенно хорошо его размер виден во время полета. Я думал, что такой длинный хвост-руль нужен только для полета между деревьями. И на небе. Оказалось, что это еще и защита от пернатых хищников, своеобразный щит. Ястреб убивает птицу не грудью, а наносит смертельную рану на спине когтем, и птица падает. А тут коготь проходит между перьев хвоста, а до спины глухаря не достает.

Ястреб набирает высоту и стремительно мчится к глухарю. Нервы мои не выдержали. Я вскинул ружье. Выстрелил. Ястреб ударился о стену яра и скатился к воде в двух шагах от глухаря.

Глухарь беспокойно крутит головой, не поймет, что же случилось. Затем срывается с места, бегом поднимается в конце яра на залавок и скрывается в лесу.

— Страсть как напугался, — смеется Авдо. — Теперь весь день на небо заглядывать будет.

Глава 3

Авдо жарит шашлыки. Рожни-веретена делает из тальникового прута, на них насаживает куски тайменя, посыпает их перцем, солью, мелко нарезанным луком и ставит к костру. На это у нее уходит не более десяти минут. В прокопченном котелке варится уха.

С шашлыков на угли капает жир. Воздух наполняется запахом жареной рыбы. В желудке просыпается голод. Нет в мире лучшего блюда, чем шашлык из тайменя. Костер разводится из березовых и тальниковых дров. Вместе с дымом шашлык пропитывается запахом березы и тальника. Этот букет запахов придает мясу своеобразный вкус. Если ты не едал сибирского шашлыка из тайменя, не знаешь всей прелести таежной жизни.

Ожидая завтрак, я настраиваю спиннинг: ставлю блесну покрупнее, на «байкалку» рыбачить невозможно — окуни одолевают. Иной с вершок величиной, а все равно хватает.

Авдо косится на спиннинг. Она иногда часами сидит на берегу и смотрит, как я рыбачу. Когда цепляется крупная рыба, Авдо покачивает головой, на ее лице удивление и какое-то детское любопытство. Она никак не может поверить в то, что рыба ловится на блестящую железку.

— Совсем без мозгов рыба, — говорит она, когда я поймал первого тайменя.

С этого времени рыба у Авдо потеряла всякое уважение, ведь она привыкла иметь дело со зверями, да такими, как соболь, а его так просто не возьмешь. Но к спиннингу относилась серьезно, как к ружью.

— Сегодня я тебя буду учить рыбачить спиннингом, — говорю я Авдо шутя.

— Однако, попробовать можно, — несмело отвечает Авдо.

Выходим на берег. Я рассказываю Авдо, как надо делать взмах, как тормозить катушку. Она кивает. Берет спиннинг, взмахивает. Я боюсь, что будет «борода». Блесна летит кверху и как-то винтом, но падает удачно.

— Теперь сматывай леску, — говорю я.

Авдо вращает катушку. Рывок!

— Кто-то поймал! — испуганно кричит Авдо.

— Тяни!

— Бойё, возьми свою удочку!

У Авдо округлились глаза, и она не знает, что делать со спиннингом, смешно топчется на месте и умоляюще смотрит на меня.

— Тяни!

И вот у берега бьется шука. Авдо пятится. Щука срывается. Авдо сунула мне спиннинг и облегченно вздохнула.

— Совсем какая-то сумасшедшая рыбалка.

— Ты еще попробуй.

Авдо машет руками.

— Ты што, бойё. Пускай в баню идет твоя рыба…

В полдень на небо набросило тучи, подул ветер, а к вечеру пошел дождик, мелкий и нудный. Я облачился в плащ и пошел на косу покараулить гусей. Присел на замытый в песок ствол дерева и от нечего делать закурил.

Время тянулось медленно. В темном небе, попискивая, пролетали табунки куликов. С шумящим свистом проносились утки. Я не успевал даже увидеть их. А дождь моросил, монотонно шуршал о мой плащ.

Но вот до меня донесся крик гусей. Их караван шел над рекой, быстро приближаясь ко мне. Молодые гуси кричали беспокойно и нетерпеливо, требуя остановки. Вожаки гоготали громко и отрывисто, успокаивая стаю.

Прошло несколько секунд, и все вокруг наполнилось разноголосым криком птиц. Я услышал тугие взмахи крыльев и поскрипывания, будто кто-то шел по картофельной муке. И в тот же миг над головой увидел тени.

Не целясь, я два раза выстрелил по теням. Вслед за выстрелами два тяжелых удара раздались за мной. Испуганный многоголосый крик оглушил меня.

Я подобрал гусей и положил возле дерева. На выстрел прибежал Орлик, понюхал птиц и ткнулся головой мне в колени. Я потрепал его по загривку.

— Вот так стрелять надо, — хвалился я ему.

Я радовался, и этому была причина. Я днем просто оскандалился перед Авдо. Мы сидели у костра, и она первая заметила стаю гусей, которая низко летела над лесом.

Я схватил ружье. И когда птицы подлетели, я выстрелил дуплетом. Один гусь упал. Стая с перепугу сбилась в кучу. Я успел перезарядить ружье и выстрелил по этому живому кому. Казалось, ни одной дробине пролететь мимо гусей некуда было. И тем не менее я промахнулся.

— Однако, бойё, клюку тебе дать надо, — проводив взглядом птиц, проговорила Авдо.

И вот теперь я оправдался. Но Авдо не забыла моей оплошности. Когда я принес гусей, она посмотрела на них и сказала:

— Где это тебе бог дал пропащих гусей? Поди, Орлик задавил?

Такая уж Авдо. Не могла она без шутки.

Глава 4

Домой мы вернулись на шестой день. На берегу нас встретили мама с Федей. На матери длинное темное платье, голова покрыта платком. Глаза ее светятся радостью.

— Как порыбачил, сынок? Как поуточил? — спрашивает мать.

— Спасибо, мама, не жалуюсь.

— А ты чем эти дни занимался? — спрашиваю Федю.

— Ондатру ловил.

Федя старается держаться солидно. За пять лет он вытянулся, повзрослел.

— Вчера глухаря принес, — говорит мать. Она рада, что внук уже стал охотником. — Такого матерого никогда не видела.

— Лиственничный, — смущенный похвалой, уточняет Федя.

Лиственничными здесь называют глухарей, которые достигают особенно крупных размеров.

— Где ты такого отыскал? — спрашиваю Федю.

— За озером, в наволоке. Минутка облаяла. Я этого глухаря еле приволок.

С Валентином топим баню. Валентин только что вернулся из больницы после операции, в тайгу не пойдет. Очень жалею об этом. Охотник он добрый.

— Пропала осень ни за понюх табаку, — грустно говорит Валентин.

Испокон веков таежники ждут осени с большим нетерпением. К ней готовятся с такой же тщательностью, как пахари к уборке хлеба, потому что охота кормит этих людей. А еще она приносит большое моральное удовлетворение. Если тебе удастся спромышлять медведя или особенно ценного соболя, об этом будут говорить годами и относиться к тебе с уважением. А своим достоинством охотники дорожат.

Приходят Андрей с Михаилом. Андрей в белоснежной рубашке, брюки отутюжены. Он сграбастал меня в объятия.

— Да ты мне все кости переломаешь, медведь эдакий, — говорю я.

— Да и тебя тоже бог силенкой не обидел, — смеется Андрей.

Мне протягивает руку Михаил. У него, как и пять лет назад, пышные усы и курчавая рыжая бородка. Защитного цвета рубаха с большими карманами расстегнута, ношеные брюки небрежно заправлены в сапоги.

Мужики рассаживаются вокруг стола.

На этот раз в тайгу я иду с Андреем и Михаилом. Это меня волнует. Они всю жизнь провели на охоте, и осрамиться перед ними недолго. Правда, я теперь числюсь в охотниках-любителях, то есть считаюсь чем-то средним между горожанином и таежником. Вот это среднее-то меня больше всего и угнетает. Уж лучше быть ничем, чем оказаться в положении «ни в городе Богдан, ни в селе Селифан». Придется не жалеть силенок. Надеюсь только на одно — что прежний опыт, сноровка помогут мне встать вровень с охотниками.

— Где это тебя не видно было? — спросил Валентин Андрея.

— Сохатить ходил. Да ружье подвело. Патроны отсырели.

— А я рыбачил, — говорит Михаил. — Две бочки сигов наловил. Пришел за вами, на жареху пойдемте.

— А таймень будет? — спросил я.

— Ты погромче говори, я на уши туговат. В лесу в прошлом году были, приболел немного, так, самый пустяк, всего два дня пролежал, и, на тебе, с ушами что-то сделалось.

— Грипп, — проговорил Андрей. — Врачей-то с нами нет. Да и порошки забыли с собой взять. Вот и дало осложнение…

— А как же ты охотишься? — невольно вырвалось у меня. — Без хорошего слуха в тайге не обойтись.

— Всяко приходится выкручиваться.

— А он нюхом берет, — посмеивается Андрей, — не хуже любой собаки. Соболя за версту чует.

— Не морочь голову человеку, Андрей, — добродушно останавливает его Михаил. — Три собаки с собой беру. Две белку ищут, а одна на поводке. Залают собаки, та, что на поводке, дернет, отпускаю ее и иду следом.

— А если соболя угонят собаки да еще где-нибудь в стороне перехватят след?

— Ищу собак. Сделаю по лесу круга два-три и найду след. Приходится и терять собак. Думал плюнуть на все, но подойдет осень, места себе не нахожу, в тайгу охота.

От порога, махнув рукой, меня позвал Федя. Я вышел из дома. Мы с Федей обошли амбар, возле стены в капкане крутился колонок. Когда мы подошли ближе, он зло оскалил зубы и затрещал.

— Зачем ты его поймал? Рано ведь еще, невыходной, — упрекнул я Федю.

— Замаялся я с ним. Повадился цыплят таскать. Трех уволок. Колонок разбойничает, а бабушка меня ругает. Я везде поставил капканы. Приманку разную клал. Мышь попадет, а колонок прибежит да ее съест. А бабушка одно: «Какой ты мужик, колонка изловить не можешь. Он же разорит нас».

Тогда я капкан возле курятника поставил, в корытце: будет вокруг бегать и попадет. А попал петух. И что ему ночью не спалось? Просунул голову сквозь решетку и клюнул в язычок капкана. А колонок ему шею перегрыз. Что потом было! Хоть из дому убегай.

Унес я петуха за амбар и вокруг капканы поставил.

Вот он и попал.

— Отпустить надо, — советую Феде. — Теперь он больше не пойдет, а лапка заживет.

— А как отпустить? Он же кусается.

— Неси-ка полено.

Мы поленом нажали на пружину, скобки капкана разошлись. Колонок отскочил и замер, грозно глядя на нас. А потом юркнул под амбар.

— Надо было бабушке показать, — сожалел Федя. — Она теперь ни за что не поверит. Скажет, что я всю эту историю выдумал. Эх, дядя, поспешили мы его выпустить. Теперь ищи свищи. Он к жилью больше в жизни не подойдет.

— Ничего, так поверит. А где ты ондатру ловишь?

— На Темном озере. Пойдем завтра вместе?

— Пойдем.

Глава 5

Светает. Мы с Федей идем на озеро, где у него стоят капканы на ондатру. На Феде телогрейка, резиновые сапоги, из-под сбитой на затылок кепки вылезли и топорщатся на лбу белесые волосы. На плече его покачивается ружье «белка».

— Крякаш на озере живет, — рассказывает Федя. — Такой хитрющий. Я еще лугом иду, а он «кря-кря» — и деру.

— На зорьке подкараулить надо.

— Караулил. Летает под облаками. Такой глазастый.

Озеро. Оно вытянулось вдоль темной стены леса. Повсюду островки камыша. Тишина. Пахнет плесенью, гнилой рыбой. В осоке лодка. Садимся. Я гребу. Федя с ружьем сидит на носу лодки. Правлю между камышами. Впечатление такое, что на озере нет птиц.

Выплываем из-за островка. В нескольких шагах от лодки выныривает гоголь, растерянно крутит головой. У него черная спина, черная голова и белые щеки. Гоголь как будто привскочил, часто замахал крыльями. Сразу оторваться не может, бежит по воде.

Федя вскидывает ружье. Выстрел. Дробь вспарывает воду. Гоголь, приподняв крылья, скользит по воде, а затем переворачивается на спину. Брюшко у него ослепительно белое.

Федя бросает в лодку гоголя. Делает он это равнодушно-презрительно, точно не утку, а воробья подстрелил, который не достоин внимания настоящего охотника. И только немного позже кивает на гоголя:

— Жирный, как поросенок.

Поднятые выстрелом над озером пролетают табунки чирков и чернетей. Федя провожает их взглядом.

— Далековато, не достать.

— А где твой крякаш? — спрашиваю я.

— Вчера в него стрелял. Перья малость помял. Теперь где-нибудь на другом озере кормится.

Всходит солнце. Озеро светлеет. Со стороны луга возле него толпятся тальники, кусты черемухи. Листья с них опали. В своей наготе кусты чувствуют себя здесь неуютно. А напротив, на другой стороне озера, в темно-зеленом наряде угрюмо стоят ели. И поэтому все вокруг кажется мрачным, неприветливым.

— Вон на том островке капкан, — показывает Федя.

Капканы стоят на площадках, где кормятся ондатры. В трех капканах попалось по зверьку.

— С десяток сегодня возьмем, — радуется Федя. Подплываем к мыску. Здесь высокие кочки. Осока на них увяла. Кочки серые, будто грязные. Между ними какая-то птица.

— Крякаш! — восклицает Федя. — Я же говорил, попадется он мне.

Крякаш кормился между кочек и сунул голову в капкан. Скобки зажали его за щеки. Федя берет крякаша и вместе с капканом кладет в лодку.

— Смотри, дядя, какой здоровенный. Старый, наверное.

— Дохитрил. Баба нам сегодня такой суп сварит, пальчики оближешь.

Федя нажал на пружину капкана. Крякаш поднял голову, шумно взмахнул крыльями и взлетел. От неожиданности Федя отпрянул. Быть бы нам в воде, но спасли кочки, не дали опрокинуться лодке.

— Стреляй! — кричу я.

Но Федя трясет головой и морщится от боли: с перепугу он сунул пальцы в капкан. Выручаю его руку. Федя подул на пальцы и посмотрел вслед крякашу.

— Надо же, из котла улетел.

— Не разевай рот.

— Так я думал, что он пропал, — оправдывается Федя. — Вот же ушлая птица.

Просматриваем все капканы и причаливаем к берегу.

— Ты, дядя, чай вари, — говорит Федя. — А я ондатру обдеру.

— А дома у тебя времени не будет?

— Тушки надо здесь оставить. В ельнике три соболя живут. Я их подкармливаю.

Летом пришел сюда бурундучить. Назариха залаяла. Подхожу: на елке два соболенка сидят, величиной с белку и такие шустрые. Увел Назариху. Соболятам рыбы принес. Они съели. Стал носить мясо. Они привыкли ко мне, совсем ручными стали. Положу мясо, а сам немного отойду. Соболята тут как тут. Набросятся на еду, ворчат друг на друга, а то раздерутся. Схватятся и комом катятся. Съедят мясо, подбегут ко мне, еще просят. Я пошевелюсь, заскочат невысоко на дерево и смотрят на меня.

Так на моих глазах и выросли. Потом про них узнали ребята. Решили поймать соболей. Целый день гоняли с собаками, напугали, теперь они и меня бояться стали.

— А самку видел?

— Нет. Хитрая. Разве покажется.

— А гнездо где было?

— В колодине.

Мы пошли в лес. На косогоре огромная ель лежит. В ней дупло. Возле него валяются мелкие косточки, перо, шерсть. Долго роемся в объедках. Кости молодых глухарей, зайчат, есть перья кряквы. Наверное, на гнезде поймала самку.

Кладем тушки ондатр на колодину, а сами прячемся в поросли. Просидели в засаде до вечера, но соболи не появлялись.

«Наверное, в горы ушли, — решил Федя. — Подальше от людей».

Глава 6

Меня собирают в тайгу. Мать шьет рукавицы, Авдо — амчуры. Федя читает им книгу. Надя орудует на кухне — надо на месяц напечь хлеба. Я под руководством Валентина чиню понягу.

— Ты особенно на Назариху не надейся, — советует он. — Остарела. Учи Орлика. На белку он идет хорошо. Соболя лаял с Назарихой. Одному не приходилось искать. Бери его на поводок и веди до свежего следа. Там пускай. Сильный кобель, машистый. Если пойдет за соболем, цены собаке не будет.

— Назариха его научит.

— Всякое бывает. Будет бегать на ее лай, а сам не погонит соболя. У меня был такой иждивенец, толку от него ни на грош.

— Посмотрим.

— Пули всегда при себе держи, — советует Валентин.

— Зачем? Медведи в берлогах.

— Со мной один раз такое было. До сих пор, как вспомню, дрожь по телу пробегает. Как-то возвращаюсь к зимовью. Не дошел с километр. Назариха залаяла, напористо, зло. На кого бы это? Я по этому месту раз десять проходил. На склоне — островок молодых сосенок. Там лает. Утром я возле этих сосенок трех белок добыл.

Подхожу без всякой предосторожности. А из поросли — медведь. У меня ружье на плече. Медведь встал на дыбы шагах в трех. От его рыку в ушах звон. Ноги к земле приросли. Шагу сделать не могу.

Не знаю, чем бы все кончилось. В это время раздался выстрел, товарищ шел с охоты и подошел на лай собак. Медведь сел: хребет ему пуля перешибла. Тогда я только и очухался, про ружье вспомнил.

— Спасибо, Валентин, за совет. Да только разве можно все предусмотреть? Со мной будут надежные товарищи, они не оставят в беде.

А у Авдо с Федей свой разговор.

— Понравилась книга? — допытывается Федя. — Я вырасту, тоже летчиком стану. И тебя прокачу под самыми облаками.

— Ты теперь мою книгу послушай, — говорит Авдо.

Авдо, продолжая шить амчуры, стала рассказывать:

— Тогда я еще совсем молодой была. Жила в эвенкийском селе. На речке Быстрой оно стоит. Колхоз там. Русские помогли эвенкам дома построить. Хорошо жили. Еды много было. Электричество светило. Ребятишки в школе учились. Сейчас там еще лучше стало. Надо сходить туда, друзей навестить.

Вечером сижу, одежду шью. Муж в оленье стадо ушел, оленеводом был. Маленько скушно мне. Потом слышу, у дверей человек стонет. Испугалась. Открыла дверь. Мужик лежит. Парка, унты — все в клочьях. Шапка упала. Голова совсем седая.

— Кто такой? — спрашиваю.

— Бедный охотник из рода Ворона, — кое-как говорит он. — Зовут меня Юмурчен. С голоду умираю. Дай кусок мяса, добрая женщина.

Накормила я Юмурчена. Уснул он сидя. Три дня не просыпался. А я хожу, все думаю, какой такой чудной человек, пошто с голоду чуть не помер, пошто его товарищи одного бросили?

Проснулся Юмурчен — спрашиваю:

— Откуда и куда идешь? Где твой род?

— Не знаю, где мой род, — отвечает Юмурчен. — Когда я маленький был, на наш род напал род Совы. Шибко большая война была. Много мужиков погибло в нашем роде, и пришлось нам уйти от врагов на Орлиную гору. Я поклялся тогда: как вырасту, отомщу роду Совы за смерть отца и брата.

Много зим прошло. Я вырос и нажил седины. Стал готовить людей, чтобы пойти войной на род Совы. Но как-то к нам на стойбище пришел русский парень. Он говорил, что в тайге теперь другая жизнь. Люди давно позабыли вражду. Все живут одним родом. И род мой ушел с ним. А я остался. Я должен был сдержать клятву.

Много зим ходил по тайге, много зим искал род Совы, но так и не нашел.

— Скажи мне, добрая женщина, чей это род?

— Это эвенкийский колхоз «Новая жизнь», — ответила я.

— Совсем непонятно говоришь. Пойдем, я сам смотреть буду.

Юмурчен шел по селу, заходил в дома.

— Кто живет в этом стойбище? — спрашивал он. — Такие чумы могут иметь только нойоны-богачи.

— Однако, живут здесь простые охотники и оленеводы, — говорю ему.

— Зачем обманываешь, добрая женщина? Я на стойбище нойонов. Разве простые охотники едят сладкий снег? Разве у простых оленеводов есть хлеб?

Заходим в школу. Полный класс детишек. Учительница-эвенка читает им книгу.

— Разве дети простых охотников и оленеводов могут учиться? Это стойбище нойонов.

Идем домой.

— Сколько у тебя оленей? — спрашивает у меня Юмурчен.

— Десять тысяч, — отвечаю. — Колхоз у нас богатый.

— А сколько у него? — Юмурчен показал на проходившего мимо колхозника.

— Тоже десять тысяч.

— Я говорил, — воскликнул Юмурчен, — здесь живут все нойоны.

— Нет, простые охотники и оленеводы, — говорю ему.

— У вас есть деревянные чумы, у вас много еды, у вас хорошая одежда, у вас много оленей. Кто вам дал такую жизнь?

— Ленин.

— Кто такой Ленин? Тангара — бог с верхнего жилища?

Я завела Юмурчена в дом и показала на портрет Ленина. Он долго смотрел, потом сказал:

— Тень этого человека приносил нам на стойбище русский парень. Наверное, он шибко богатый, раз раздает такие чумы и оленей бедным людям.

— Шибко богатый, — отвечаю я. — У него такое огромное сердце и столько доброты, что хватит всем бедным людям на земле.

В это время загорелся электрический свет. Юмурчен упал на колени и начал шептать заклинания.

— Зачем украли детей солнца? Небесный бог Тангара рассердится и пошлет беду всем людям.

Подняла я за плечо Юмурчена.

— Не бойся, Юмурчен. Это свет души Ленина. И куда он приходит, людям становится хорошо жить. Оставайся у нас. Мы дадим тебе деревянный чум. У тебя будет работа, а сердце никогда не узнает зла.

С тех пор и живет на Быстрой реке в эвенкийском селе Юмурчен. У него семья, дети. И когда приходит праздник, Юмурчен идет в клуб и рассказывает людям, как он нашел стойбище нойонов — богатых людей и как ему свет души Ленина принес радость в жизни.

— Вот какая история, бойё, — закончила свой рассказ Авдо. — Наверное, ни в одной твоей книге такого не сыщешь…

Глава 7

Снег. Выбелены реки, озера, крыши домов. Икандой нарядился в белую шубу. Только дальние горы по-прежнему темнеют и от этого кажутся угрюмыми. К этим далеким сумрачным горам лежит наш путь. Как они нас примут?

У дома стоят запряженные в сани лошади. Андрей проверяет возы, хорошо ли увязаны. Он в длинных новых ичигах, серых суконных брюках. Телогрейка перетянута широким ремнем, на котором подсумок с патронами. Кожаная, видавшая виды шапка, к ней сзади пришит кусок брезента, чтобы снег не сыпался за шиворот.

К Андрею подходит Михаил. На нем чирки — кожаная обувь с короткими брезентовыми голенищами. Вылинявшая телогрейка нараспашку, шапка сбита набок, в зубах короткая трубка.

— Поторапливаться надо, — глядя снизу вверх на Андрея, говорит Михаил.

— Успеем.

Все готово. Нас выходят провожать мать, Авдо, Валентин, Федя, жена Андрея Клава.

— Сильно допоздна не ходи, — наказывает мне мать. — В серый мешочек я положила пироги с печенкой. Бери с собой.

Милые матери. Вам всегда кажется, что ваши дети голодны. И никогда вы о них не перестаете заботиться, даже тогда, когда они станут седыми.

— Сходи, бойё, в вершину Черной речки, — наказывает Авдо. — Там места добрые. Соболь любит жить.

— В морозы тозовка сильно бросает, — говорит Валентин. — Бери с собой побольше дробовых патронов. С ними вернее.

Бескорыстные люди. Чем я отплачу за вашу доброту, за ваше участие? Да есть ли на свете такая плата? От всего сердца спасибо вам, друзья.

Михаил трогает лошадей. Проходит час, и мы на таежной тропе. Со всех сторон обступил лес. Небо в серой пелене. Тускло светит солнце. Да и вообще в лесу ярких красок нет. Березы, осины и лиственницы голые. От этого лес кажется редким. Зелень пихт, елей и кедров единого тона. Единственное, что останавливает взгляд, — это рябины, которые нет-нет да и блеснут кровавыми гроздьями.

Переднюю лошадь ведет Андрей. На второй едет Михаил. В зубах у него трубка, от которой вьется сизый дымок. На третьем возу — Володя, наш ямщик, подвижный паренек.

Я замыкаю шествие. На сани не сажусь умышленно. Мне нужно набраться сил, а эта дорога — хорошая зарядка. За два дня — восемьдесят километров. Если их одолею, смело могу охотиться.

К последним саням привязаны Орлик с Назарихой. Назариху не пускаю, чтобы зря не растрачивала силы. Дорогой может попасть след соболя или сохатого. Уйдет. Орлика держу на поводке: пусть привыкает ко мне. Отпущу только на зимовье.

День помаленьку светлеет. А мы тем временем уходим все дальше и дальше в горы. На душе радостно оттого, что я снова в тайге и пришел сюда не полюбоваться природой, а поработать; хватит ли сил у меня вновь, уже в который раз, стать охотником?

Первый привал. Даем немного отдохнуть лошадям, перевязываем возы. Собаки учиняют драку. Все Найда — серая остроносая сука. Она впервые в лесу. Сунулась к Загре. Он на нее заворчал. И тотчас образовался ком из собачьих тел.

— Ничего, научится вести себя, — говорит Андрей.

Растаскиваем собак. Закуриваем — и снова в путь.

Дорога идет то марями, то косогорами вдоль речек, то хребтами. Колодины, кочки. Сани бросает из стороны в сторону. Лошадей выматывает так, что на их крупах появляется пена. Никто не позаботился, чтобы дороги почистить, а ведь по ним уходят не менее десятка бригад.

Дорога спускается в низину. Мы в глухом ельнике. Здесь все темное: темный лес, темный снег. Глухо скрипят полозья саней. Надо же быть на земле такому неприветливому месту. Андрей останавливается и знаком руки зовет нас к себе. Что случилось? Через дорогу след медведицы с медвежонком. На снегу отпечатался каждый коготь.

— Утром прошли, — определил Андрей.

Лошади пугливо всхрапывают. Собаки-первоосенки, поджав хвосты, жмутся к нам. Старые собаки, навострив уши, с тревогой смотрят в чащу. Назариха, подняв морду, нюхает воздух. Дернет поводок и замрет. Я ее не пускаю.

Андрей с Михаилом сразу как-то подтянулись, взяли с возов карабины. За свою жизнь они не раз встречались с медведями. Следы зверей шли вдоль дороги. Обоз трогается. Все настороже. Общее волнение передалось и мне. Я встречался с медведем два года назад. Осенью пробирался по горам на оленью стоянку и столкнулся на тропе. Тогда все обошлось благополучно: медведь убежал. Что будет здесь?

Мы начеку. Собаки обнюхивают следы, но бежать вперед не решаются, наконец смелеют и одна за другой уходят по дороге.

А следы медведей петляют рядом с дорогой. Звери идут к берлоге. Задержались где-то на ягодниках. Лошади прядают ушами, всхрапывают. Звери близко.

Впереди раздался лай. С десяток собак загремели на весь лес. Мы привязали лошадей. Лай взбудоражил кровь. Снимаем затворы с предохранителей. Лай усиливается. Собаки гонят зверя на нас.

Мы выходим вперед обоза.

— За деревья вставайте! — командует Андрей.

Мы встали за деревья рядом с дорогой. Лай собак все ближе и ближе. Собак и зверя от нас скрывает пригорок. У меня сильно, толчками, бьется сердце. Сжимаю приклад карабина.

Сейчас покажется медведь. Я уже представляю его неуклюжий, но ходкий бег, свирепый взгляд. Лай уже за бугром. Вскидываю карабин и держу дорогу на прицеле.

Между деревьями мелькнуло что-то белое. И тотчас вылетела свора собак. Заяц! Он мчится по дороге. Его преследует Загря, клацает зубами. Заяц обезумел, ничего не видит. Мчится прямо на лошадей. Андрей прыгнул на дорогу. И когда заяц подбежал к нему, поймал его за уши и поднял. Заяц взревел диким детским голосом: «У-а-а-й!» Собаки окружили Андрея и подняли такой гвалт, что в ушах зазвенело.

— Вот это зверь, — проговорил Михаил.

В это время слева от дороги в чаще раздался грозный рык. Земля будто вздрогнула. Собаки захлебнулись и замерли. Андрей бросил зайца и вскинул ружье.

Новый мощный рык качнулся по лесу и оборвался, раздался треск сучьев — и все замерло.

Мы в растерянности и недоумении смотрим друг на друга.

Глава 8

На ночлег остановились у ручья. На берегу, среди огромных лиственниц, разложили костер, а лошадей, накормив овсом, пустили пастись на лужок, где снег еще не завалил ветошь.

Мы с Михаилом расположились по одну сторону костра, Андрей с Володей — по другую. Михаил теребит глухаря, которого подстрелил дорогой. Предстоит чудесный ужин.

Вокруг стоянки под деревьями, а то и просто на открытом месте, свернувшись калачиком, спят собаки. Только Найда не найдет себе места, ходит как неприкаянная. Вот она подошла к костру и потянулась тонким носом к калачам, которые поставлены оттаивать. Андрей легонько огрел ее прутом. Найда взвизгнула, отскочила на почтительное расстояние и обиженно уставилась на Андрея.

— Совсем избаловали ее ребята, — проговорил Андрей. Это его собака. — Будет из нее какой толк или нет?

Найда подошла к Орлику и давай его царапать лапой. Орлик недовольно поднял морду, пружинисто вскочил, схватил Найду за загривок и отбросил от себя, как котенка. Найда, визжа от боли, несколько раз перевернулась.

А возле Орлика, точно из-под земли, вырос Загря, драчун, каких свет не видывал. Вскочили с рычанием остальные собаки, свалились в кучу и завертелись среди деревьев.

— Цыть! — крикнул Андрей. Но куда там. Визг и и рычание на весь лес.

Растаскиваем собак за хвосты и награждаем хлыстами. Они неохотно разбегаются. Найда отходит подальше от костра и садится. На морде ее обида, кажется, что она вот-вот захнычет.

— Пообвыкнет, — разделывая глухаря, говорит Михаил. — А медведя зря не пошли следить. Назариха в два счета бы нагнала.

— Пусть живет, — проговорил Андрей. — Харчей у нас много. И птицы добудем.

— После медвежьего сала ходить веселее. Сытное. Придешь вечером — ни усталости, ни голода. Только пить тянет.

Я согласен с Михаилом. Практический смысл подсказывал: одного зверя надо было взять. Работа предстоит тяжелая, изнурительная. Но Андрей уперся, не могли уговорить. Теперь одна надежда — найти берлогу.

— И откуда этого зайца черти вынесли? — смеется Андрей.

— Я чуть по кобелю не стрелил, — признается Михаил.

— В такой суматохе кого угодно за зверя примешь.

— Вы прошлые годы промышляли медведя? — спрашиваю я.

— А как же, — отзывается Андрей.

Разговор направляется в нужное мне русло. Охотники любят рассказывать про охоту на медведей. Промышляют их мало. Поэтому каждый случай запоминается на всю жизнь. К тому же при каждом повторном рассказе появляются новые подробности. Я знаю одного охотника. Он за свою жизнь спромышлял, и то случайно, с перепугу, одного зверя. Он мне пять раз рассказывал об этом и каждый раз по-разному. И получается у него, будто пятерых добывал.

И если соберутся три-четыре охотника и начнут рассказывать, то неопытный слушатель ужаснется от того, какую уйму медведей убивают. Но по сравнению с тем, сколько их гибнет во время гона и особенно в неурожайные годы на ягоды и орехи, это совсем ничтожное количество.

— Позапрошлый год с нами такой случай был, — точно услышав мои мысли, заговорил Андрей. — Мы с Анатолием Алексеевичем Юрьевым перед тем, как идти белочить, сохатить поехали, верхом на конях. Госпромхоз дал нам задание спромышлять пять сохатых.

Повезло нам. На второй же день двух быков-трехлеток завалили. На третий день остановились на ночлег у ручья. Недалеко озеро было. Крякают утки. Пошел я. Двух крякашей подстрелил.

Сидим вот так у костра, суп варим. Уже стемнело. Вдруг в вершине речки рев медведя раздался, да такой жуткий, даже душу защемило.

— Кого-то давит, — определил Анатолий.

— На кой шут ему давить кого-то? Пора в берлогу ложиться.

— Ягод и орехов мало. Я недавно следы видел. Тощие медведи.

— Этого еще не хватало на нашу голову. Опять шатуны бродить будут. А какая при них охота. Ходи и остерегайся каждого куста.

Поговорили, так и на этом закончили. Утром седлаем лошадей и едем. Я уже про медведя забыл, мало ли из-за чего ему рычать захотелось. Старая гарь. Любят в таких местах сохатые стоять. Собаки убежали куда-то. Я посмотрел в сторону: в покоти куча какая-то, мох, валежник свежий натаскан.

— Анатолий, смотри, что это такое?

— Где? — спрашивает он.

— Да вон.

А на кучу медведь вылазит. Совсем рядом. Шагов сорок. Я сдернул с плеча двустволку и дуплетом выстрелил. Дробь зацокала по деревьям. Надо же. Уток стрелял и забыл зарядить ружье пулями. Медведь взревел и убежал к вершине хребта.

Подъезжаем к куче. Лабаз.

— Кого-то захоронил, — говорит Анатолий. — Давай посмотрим.

Спешились. Привязали коней. Только начали разбирать лабаз, а медведь с горы прет на нас. Здоровенный. Самец лет девяти. Тут его собаки встретили. Он на них даже не глянул.

Мы за ружья. Кони мешают стрелять. Анатолий все-таки изловчился и из-под брюха коня выстрелил. У него карабин был. Но промахнулся. Медведь отвернул и, как огромный шар, укатился к ручью. Лают на него там собаки.

— Черт с ним, — говорит Анатолий. — Давай лабаз вскрывать. Что-то уж очень он его бережет.

Разворачиваем колодины. А медведь… вот он, шагах в десяти. Нам и спрятаться негде. Близко ни одного толстого дерева. Но и у медведя на большее духу не хватило. Встал на задние лапы да как зарычит. Мол, проваливайте своей дорогой. Мы прямо в грудь ему разрядили ружья.

Медведь опрокинулся на спину. Кобель Анатолия вцепился ему в горло. Медведь обнял его, сел и давит. Кобель не своим голосом взревел и чуть подрыгивает хвостом.

— Раздавит, — испугался Анатолий.

Кобель у него звериный, такого не вдруг заведешь. Анатолий подбежал и выстрелил медведю в ухо.

Кобель потом полдня лежал, кое-как очухался.

Вскрываем лабаз. Медведица лет пяти. Живот, как ножом, вспорот. Ободрали. Проломан череп, три ребра сломаны, вывихнута правая нога. Вся целехонькая. Выедены только груди. А у самца один синяк на левой лопатке и больше ничего. Должно быть, дело было так. Встретились медведи. Самец задираться начал, медведица вначале приняла это за ласки, опасность почуяла в самый последний момент. А он ее одним ударом в лоб свалил, а потом уже помял. Жил-то он долго, видать, не раз чужой смертью свою жизнь спасал.

Андрей подбросил в костер дров. Вспыхнуло пламя, в холодное небо взметнулись искры.

— Это когда голодные, — проговорил Михаил. — А сытый зверь смирный. Мы как-то еще по чернотропу выехали в тайгу, осень долго стояла бесснежная. Потом упала пороша. Иду я хребтом. Лес разный: то мелкий соснячок, то листвяк пойдет, чащи. Самые медвежьи места. Смотрю, след медвежий. Прошел крупный зверь. Один не решился следить. Думаю, товарищам скажу, завтра пойдем. Далеко не должен уйти. На спячку пошел.

Отхожу немного — другой след, в обратную сторону. Прошел молодой зверь, трехлеток, не больше.

Я смекнул, что тут дело нечисто. Утром пошли следить медведя матерого. Прошли немного, с километр, в мелколесье — берлога. Крупный медведь наткнулся на трехлетка, выгнал его из берлоги, а берлога оказалась маловатой. Расширил ее и лег.

— Дрались, наверное, из-за берлоги? — спросил я.

— Нет, мирно разошлись.

Костер разгорается то сильнее, то затухает. В немом молчании стоят деревья. Дремлют на поляне кони. А Михаил с Андреем из глубин памяти достают все новые и новые таежные истории.

Незаметно наш разговор переходит на строительство Байкало-Амурской дороги.

— Дорога — это смерть тайги, — говорит Михаил.

— Почему? — спрашиваю я.

— Построят города. А кто в них жить будет? Что для этих людей тайга? Плевать они хотели на твою тайгу.

— Но почему же так? — возразил Андрей. — Сейчас уже многие понимают, что природу нужно беречь.

— И все-таки ружья-то и окажутся в первую очередь у проходимцев, — не сдавался Михаил. — А им и палку-то доверить нельзя.

— Выходит, не надо строить города в тайге?

— Надо. Только на природу сразу клади крест: озера и реки засорят, зверей выбьют, а лес выжгут. Вот ты, Николай, скажи: есть у вас в городе хоть один стоящий охотник?

— В городе две категории охотников: охотник-любитель, это таежный дилетант, мечтатель. Он любит побродить с ружьем. Птиц и зверей убивает очень редко. Зато про охоту любит рассказывать часами. И больше всего с чужих слов. Есть еще охотник-убийца. Этот для тайги страшнее любого бедствия.

— И откуда только такие люди берутся? — проговорил Андрей.

— По-моему, дело все в психологии человеческой. На сибирскую тайгу мы веками смотрели, как на бездонную бочку. По инерции и сейчас смотрим так же. Ступил человек на эту землю — первым долгом он должен убить какого-то зверя. Иначе это не поездка в Сибирь. Приехал знаменитый писатель или ученый — тащим его в лес на солонцы или организуем загон зверей. Убей.

— Что же будет с тайгой, когда построят БАМ? — спросил Михаил.

— Мне кажется, что все будет по-новому, по-другому.

— Это интересно.

— На БАМе будут сознательные и честные люди. Построят города, сразу же возле них создадут сибирские лесные парки, заказники, заповедники, где будут бродить стада диких животных. Люди будут приезжать послушать рев изюбров, полюбоваться косачиным током, посмотреть на воле медведя или сохатого. И самым тягостным преступлением здесь будет появление человека с ружьем.

— И не будут охотиться?

— Будут, но как? Нужно отстрелять полсотни коз. Охотинспекция набирает группу охотников-любителей, выдает винтовки. И едут они с егерем в определенное место. Устраивают загоны. Отстреливают, сколько нужно животных, и возвращаются.

А вы говорите, бамовцы природу погубят. Да они возродят ее. Культуру в охотничий быт внесут. Они и похоронят навечно охотника-убийцу.

— Да, хорошо, если ты окажешься прав.

— Можете не верить. Но я такими вижу бамовцев.

Глава 9

На зимовье приехали на другой день поздно вечером. Я устал смертельно. Выпил стакан чаю и повалился на нары. Спал крепко, без снов.

— Подъем, охотничек.

Это будит Андрей. Все уже на ногах. Завтракаем и идем провожать Володю.

Рассвело. Небо обложено тучами, от этого сумрачно. Собаки на привязи звенят цепями, от нечего делать издали ворчат друг на друга.

— Будь осторожней, — напутствует его Михаил. — Через речки коней переводи в поводу.

Володя садится на лошадь и поднимает руку:

— Хорошего вам промысла.

Лошади порожняком идут ходко. Некоторое время их видно между деревьями, потом доносится только скрип саней, а вскоре и он затихает.

Я не знаю, что в это время испытывали мои товарищи, но мне вдруг стало грустно, будто с отъездом Володи навсегда ушел тот мир, из которого я пришел.

— Прохлаждаться, мужики, нам сегодня некогда, — говорит Андрей.

Дел, действительно, у нас хоть отбавляй. Здесь мы будем жить около месяца, и поэтому по возможности надо сделать все, чтобы после охоты было где отдохнуть.

Первым долгом приводим в порядок зимовье. Оно стоит на закрайке соснового бора. Единственное окно его обращено к неширокой мари, белой от снега. За ней с востока на запад течет река Онкаек. На берегах ее растет густой ельник, а поэтому кажется, что горы рассекает темная стена. Дверь обращена в глубину бора. Отсюда на север уходит хребет Халакит. Слева от него возвышается хребет Комариный. Отсюда хорошо виден его темный загривок, из которого выпирают серые скалы. На нем предстоит охотиться мне. Справа вытянулся хребет Высокий, бока его изрезаны распадками. Друг от друга хребты отделяют небольшие маристые ручьи.

Зимовье небольшое. Слева от двери, в углу, железная печка. От нее вдоль стены нары. Это мое место. У противоположной стены нары шире и длиннее. На них устроились Михаил с Андреем. У окна стол, над ним в два этажа полочки.

Мы конопатим мхом стены, ремонтируем лабаз, пилим дрова. На все это уходит день. В сумерках собираемся в зимовье, зажигаем лампу.

— Включи приемник, Андрей, — просит Михаил. — Последние известия скоро будут передавать.

Андрей ставит на стол портативный приемник и поворачивает ручку. Приемник издает протяжный писк и замолкает. Андрей трясет его. Бесполезно.

— Ты в радиокомитете работаешь, — обращается ко мне Андрей. — Посмотри, может, исправишь.

— Не могу, Андрей, — признаюсь чистосердечно.

— На кой шут тогда тебя держат в радиокомитете?

— Сам удивляюсь.

Радиоприемник отправляется на полку. Так мы оказались без газет и радио на целый месяц.

— Надо патроны приготовить, — говорит Андрей и ставит возле печки две пачки тозовских патрончиков. Масло разогреется, и его легко будет убрать с патрончиков.

Я устраиваюсь на нарах поудобнее. Дневные хлопоты окончены. Хорошо лежать на оленьей шкуре, слушать, как потрескивают дрова в печке, как за стеной шарит ветер.

Андрей достал блокнот и записал: «20 октября. Дневали. Возле зимовья убили пять белок. У одной белки белый носик».

— А я один раз убил соболя с белыми передними лапками, — говорит Михаил. Он чистит ружье.

— Это что, — говорит Андрей. Он положил блокнот на полочку. — Я как-то убил косача, белого, как куропатка.

— Не заливай.

— У жены спроси.

— Тоже нашел свидетеля, — хмыкает Михаил. — Я один раз своей жене принес гагару и говорю: «Гуся спромышлял, свари к ужину». Теребит она, мучается. У гагары перья сидят, как гвозди в лиственнице. Соседка пришла и спрашивает: «Ты чтой-то, девонька, делаешь?» — «Да вот Миша гуся добыл. Только, должно, старый попался: руки до крови изранила, но ни одного пера выдрать не могу». — «Очнись, девонька, с каких это пор гагары гусями стали? Их собаки не едят, не то что люди. Вкус такой: ни рыба ни мясо».

Иду с работы. Я уже забыл про эту проклятую гагару. Открываю дверь. Из кухни гагара в меня летит. Ладно, успел пригнуться. Следом за гагарой вылетает из кухни женушка. Руки в бока, глаза круглые, как у совы, бешеным огнем сверкают: «Ты мне что, рыжий черт, вместо гуся подсунул?»

У печки щелкнул выстрел: патроны накалились. Надо мной в потолок ударилась гильза и упала на спальный мешок. Михаил схватил телогрейку и накрылся. Андрей вскочил и шагнул к печке. Но там раздалось сразу несколько выстрелов. Андрей юркнул под нары. Я даже удивился его проворству.

— Андрей, убирай патроны! — сердито кричит Михаил.

— Ты же ближе, — из-под нар отвечает Андрей. — Отодвинь их. Я из-за твоей дурной головы не хочу умирать раньше времени.

— Не пули же летят, а гильзы.

— Вылезай и лови их сам.

Парни ведут переговоры, а патроны лопаются. Щелкают о стены гильзы.

Наконец, Михаил встал, накрыл патроны телогрейкой и отодвинул от печки.

— Мозги-то ты дома забыл? — ругается Михаил. — Ближе-то к печке не мог положить.

Андрей, смущенный, вылез из-под нар, весь в перьях и стружках. Михаил глянул на него и затрясся от смеха.

— Гаси, Андрей, свет, — просит Михаил. — Завтра вставать рано.

Глава 10

Вот уже несколько часов иду лесом. Назариха с Орликом бегут впереди. На душе светло и радостно. Со всех сторон обступает тайга. Она всегда поражает своей необычайной красотой. Тайга, как море, никогда не бывает одинаковой.

Помню, как-то подстерегла меня пурга в пути. Потерял направление. Пришлось ночевать. Утром нашла меня Авдо, выслушала, а потом говорит: «О худой парень. Где у тебя глаза были? У всех гор лицо есть. На него надо смотреть. Всегда знать будешь, какая погода придет».

Тогда я на ее слова не обратил внимания. Теперь я знаю: Авдо была права.

Сегодня, когда я выходил на охоту, ярко светило солнце, голубел снег, березовые рощи щеголяли белизной, сосновые боры были наполнены золотистым светом, кедры утратили угрюмость. Но вот на небо набросило белесую пелену, солнце потускнело. Посуровели лиственницы, насупились кедры, в их ветках лег сумрак. Даже березы пригорюнились. Набежала тучка, сыпанул снежок. И опять лес преобразился. Горы отодвинулись, расплылись, а затем совсем исчезли.

Залаял Орлик, Голос у него визгливый, как у щенка. Надо же природе наделить его огромным ростом, силой и в то же время лишить хорошего голоса. А я люблю звучный лай собаки. Громкий лай, особенно в горах, где он усиливается эхом, невольно будоражит во мне кровь охотника.

Вот подала голос Назариха. Белку нашел Орлик. Для Назарихи белка не представляет интереса, но она присоединилась для компании. Теперь она признает за зверей только сохатого и соболя.

Подхожу. Собаки лают на кедр. А он огромный, ствол в несколько обхватов, ветки настолько длинные и густые, что в них можно спрятать оленя. А попробуй белку увидеть. Бессмысленная трата времени. Некоторые охотники носят с собой бич. Ударят им по стволу. От резкого щелчка белка прыгнет на соседнее дерево. Но я таким орудием пользоваться не умею.

Назариха лает, а сама поглядывает на меня. Мол, плюнь ты на эту белку. Вокруг такого кедра неделю ходить будешь, не найдешь ее. Попробуем. Заряжаю ружье дробовым патроном. Стреляю наугад. Может быть, пошевелится белка. Дробь стучит по веткам. Собаки выжидательно смотрят вверх. К моему удивлению, вдоль ствола падает белка: случайно попал. Орлик поймал ее на лету. Она вся в его огромной пасти, снаружи только бурый хвост.

— Нельзя! — кричу я и хватаю Орлика за загривок. А он спокойно жует белку. — Нельзя!

Слова мои не доходят до Орлика. Он не понимает их. Тогда ударяю посохом Орлика по боку. Он выпустил белку, отскочил и с укором смотрит на меня: «За что? Я же нашел белку!»

Орлик еще не понимает многого. А за науку ему придется расплачиваться не раз. Другого выхода нет.

У меня была одна собака. Любого зверя брала. Охотиться с ней было одно удовольствие. Но имела гадкую привычку. С утра ей нужно было съесть трех белок, а потом за весь день не тронет ни одной. И что я только ни делал, а отучить от этого не мог. А если Орлик начнет есть белок? Он же десяток проглотит и не почувствует: пасть как у медведя. Тогда ему нечего будет делать в тайге.

— Ты, дружище, не сердись, — дружелюбно говорю Орлику. — На охоте есть свои законы, и их надо соблюдать. Еще пару затрещин получишь и больше не тронешь белку.

Иду по распадку к вершине хребта. Собаки убегают. А времени уже много: перевалило за полдень. Еще спромышляю одну белку, и надо возвращаться к зимовью. Верно, трофеев сегодня маловато — всего пять белок, но для начала и этого достаточно.

Самое главное мое приобретение — это то, что я почувствовал себя в работе. Мне дано задание спромышлять сто белок и шесть соболей. Начало сделано.

Идти в гору трудно. Ичиги скользят, несколько раз падаю. Так недолго покалечиться или погнуть ружье. Что делать? Поперек подошвы привязываю веревочки из поводка. Ноги стали скользить меньше.

Свежий след белки. Собак нет. Пытаюсь выследить сам. Белка идет то низом, то по деревьям. С полчаса кружу по распадку. Наконец потерял след: белка ушла куда-то по еловому лесу. Не получился из меня следопыт.

Но где собаки? Они ушли по левой стороне распадка. Сворачиваю влево. След соболя. Свежий. Назариха махом ушла по нему. Но где Орлик? Почему он не пошел с Назарихой? Медлить нельзя. День клонится к вечеру. Иду по следу Назарихи и соболя. Как назло, путь их больше через буреломы, чащи. Становится жарко. Пот заливает глаза.

И вот ветерок доносит еле слышный лай Назарихи. Может, ослышался? Замираю на месте. Лай доносится из-за хребта, глухой, как из-под земли.

Проходит около часа, прежде чем добираюсь до Назарихи. Стоит сухая лиственница. На середине ее толстый обломанный сук. Под ним округлое небольшое отверстие. Назариха прыгает на лиственницу, грызет ее, лает со злостью. Орлик лежит в сторонке и равнодушно наблюдает за ней. А потом поднял голову, навострил уши и умчался.

Отвязываю топор от поняги. Удар по стволу. Из отверстия показалась голова соболя. Крутнул острой рыжеватой мордочкой и спрятался. Еще удар. Соболь выскочил и растянулся на суку. Посматривает то на меня, то на Назариху, то на недалеко стоящий кедр. Движения быстрые, энергичные.

Вскидываю ружье. Раздумывать некогда. Выстрел. Слышно, как ударилась пуля. Соболь замер на миг, а затем камнем упал мне на руки. Назариха прыгает мне на грудь, старается поймать соболя. Она возбуждена. Старушка, за такую службу тебе надо живой поставить памятник.

— Пошли. Уже поздно. А до зимовья, одному богу известно, какое расстояние.

— У-у-уу, — отвечает Назариха. — Мол, не волнуйся. То ли еще будет. С соболем за пазухой можно и ночь прихватить. А каково с пустой понятой возвращаться. Но и этого не миновать ни одному охотнику.

Глава 11

Над лесом спускаются сумерки. Мне кажется, что они сгущаются слишком быстро. По моим расчетам, зимовье должно быть недалеко. А вдруг ошибаюсь? В этих местах первый раз. Тогда мои дела никудышние. Натыкаюсь на след. Мой. Утром проходил. И среди сосен показалось зимовье. Облегченно вздыхаю. Успел выбраться до ночи.

Михаил с Андреем тоже только что пришли, еще не успели раздеться. Курят, обмениваются впечатлениями. На печке варится чай. На столе горит семилинейная лампа, несмело высвечивая темные прокопченные стены зимовья.

— Ну и как? — спрашивает меня Михаил.

Достаю соболя.

— Начало неплохое. Я тоже принес соболя и семь белок.

— А ты? — спрашиваю Андрея.

— Соболь и двенадцать белок.

Раздеваемся. Михаил стаскивает чирки. Портянки мокрые, мокрые и ноги. Промокли брюки и телогрейка. Мокрая одежда и у нас с Андреем.

— Тоже мне, век химии, — Михаил, прихрамывая, подошел к печке и стал развешивать одежду. — Никто не подумал пропитать каким-нибудь составом обувь для охотника, чтобы она не пропускала влагу. Было бы не обидно, если бы в воду забрел. Ведь все от снега промокло. Для летчиков, геологов шьют, а нас, охотников, — целая армия. Или пушнина государству не нужна?

Михаил сел на нары, гладит колено и морщится от боли. От простуды обострился ревматизм, и это-то в первый день охоты. Будь хорошая обувь и одежда, не случилось бы этого.

Мы ставим на колено Михаилу компресс из спирта, даем таблетку бутадиона и садимся пить чай.

После чая тело тяжелеет. Клонит ко сну. Сейчас бы упал на спальный мешок и до утра не шевелился, но моя очередь кормить собак. Кое-как пересиливаю усталость. Надеваю сухую одежду и выхожу на улицу. Уже темно. Воздух сырой и холодный. Тянет ветерок. Шумит лес. Раскладываю костер и над ним вешаю три ведра со снегом. Близко воды нет. Андрей колет дрова. Михаил варит ужин и завтрак. Собаки лежат вокруг зимовья, отдыхают. Сегодня они хорошо поработали. Только Найда ходит за мной.

Холодный воздух немного освежает, но усталость не проходит. Сижу у костра на пне и жду, когда закипит вода. Найда сидит рядом и смотрит, как пляшут языки пламени на поленьях.

Прошло около двух часов, пока я сварил собакам еду. Поставил остывать. Теперь все садимся обдирать соболей и белок.

— Присмотрелся к хребту? — спрашивает Михаил.

— Немного. Места низкие. Можно в два счета заблудиться.

— Речки изучи. При нужде по ним выходи.

— Бывают старики — всю жизнь прожили в тайге, а плутают, — заговорил Андрей. — Жил такой дед Маркел. Ничего не понимал в лесу. Пойдет на охоту, наткнется на чей-нибудь след и гадает, когда это он здесь ходил. Утром, должно быть. И отправляется по чужому следу. Глядишь, на чужую стоянку придет. Потом стал елку привязывать к поясу. Идет, а за ним елка на веревочке волочится.

— На кой шут ему елка?

— Чтоб свои следы с чужими не путать.

Охотился как-то Маркел с Корнилом. Пошел Маркел и заблудился. Кружит день, кружит другой. На елке все сучки обломал, голая палка за ним таскается. На третий день встретил Корнила.

— Здорово, паря, — обрадовался Маркел. — Хоть тебя нашел.

— Что ты тут делаешь? — спрашивает Корнил.

— Кружу, — отвечает Маркел. — Третий день стоянку найти не могу.

— И я тоже. Вдвоем веселей будет.

Сели на колодину. Давай гадать, куда идти. Один говорит, что надо направо, другой — налево. Спорили-спорили, разругались и ушли каждый своей дорогой. Ходили-ходили, опять у этой же колодины встретились.

— Ты куда идешь, Корнил? — спрашивает Маркел.

— К балагану, — отвечает Корнил.

— И я туда же. Идем вместе, веселей будет.

Спускаются с хребта. Балаган.

— Куда мы пришли? — спрашивает Маркел.

— Не знаю, — отвечает Корнил. — Я вчера сюда два раза приходил чай пить.

— И я заходил. Давай поедим да дальше пойдем.

Разожгли костер. Варят чай. Маркел заходит в балаган и говорит:

— Послушай, Корнил. Тут парка лежит, уж больно на мою похожа.

— Я тоже в изумлении. Носки висят, точь-в-точь как мои. Сам видел, как старуха вязала.

— А вот и рукавицы мои — говорит Маркел. — Это же наш балаган.

Михаил, покачивая головой, смеется.

Кормим собак. И только потом ужинаем сами. На это у меня уходят последние силы. Я ложусь на спальный мешок. Андрей что-то спрашивает, но я не могу ответить. Засыпаю крепким сном смертельно усталого человека.

Глава 12

Несколько дней нам везло: кто-то из троих обязательно принесет соболя. Андрей один раз сразу двух спромышлял, да еще как — на одном дереве.

За это время я почти вошел в форму — стал меньше уставать. Приноровился ходить так, чтобы силы распределять равномерно на весь день. Привычным стало вечером после охоты пилить дрова, варить собакам еду. Разобрался в местности. Теперь по Комариному хребту ходил как по деревне: каждый распадок знаком. Появились любимые места.

Мы незаметно уверовали в то, что на этот раз тайга щедро наградит нас богатыми трофеями. Но вдруг заколодило. Первым с пустой понятой вернулся я, потом и Андрей с Михаилом. И пошло так. В довершение ко всему Михаил потерял собак. Два дня искал, но так и не нашел. А вечером расфилософствовался:

— Давно я присматриваюсь к тайге. Верьте или не верьте, а душа в ней есть. Другой раз смотрит на тебя и будто улыбается. Тут удачи хоть отбавляй. У зимовья любого зверя спромышляешь. А в другой раз вдруг насупится, колючим взглядом посмотрит. Лучше не ходи в лес: все равно ни с чем вернешься.

Утром пришли собаки. Михаил накормил их и ушел по их следу: где-то они соболя держали. Напрасно мы ждали его вечером — не вернулся.

Я иду лесом, а в голову лезут недобрые мысли: «Если собаки нашли берлогу, подняли медведя? Михаил может угодить к нему прямо в лапы».

И охота для меня потеряла всякий интерес. К тому же день теплый, сыплет снежок. Все вокруг серое. Небо низкое и будто давит на тебя. Поворачиваю к зимовью. Не придет Михаил к вечеру — пойдем искать.

На зимовье прихожу рано. Варю собакам еду, пилю дрова. В душе не унимается тревога. Выхожу посмотреть на следы Михаила. Уходят они в хребет Халакит. Возвращаюсь и от нечего делать ломаю ветки для собачьих лежанок.

Прибегает Лапчик — белый, как горностай, кобель Михаила. Наконец-то. Ставлю на печку греть суп и чай. Вот и сам Михаил. Шагает устало, ноги точно пристают к земле. Весь прокопченный, даже борода и усы почернели. Трубка в зубах, но не дымится.

— Здорово, — роняет Михаил.

Он снимает понягу, мокрую телогрейку и садится на нары. Достает кисет, но закуривать не стал, положил отяжелевшие руки на колени.

Наливаю кружку чаю и с куском сахару подаю Михаилу. Он вдыхает аромат чая, а потом осторожно прихлебывает.

— Соболь-то где? — не утерпел я.

— В лесу бегает. Пошел я по следу собак. Он привел меня в вершину Красной речки. Колодина, вся изгрызена. В ней держали собаки соболя. Пока бегали к зимовью, он ушел. Собаки взяли след. Догнали соболя у Малого гольца. Скала там огромная. Соболь занырил в каменную россыпь. Сутки бился, так и не мог выгнать из камней.

— Черт с ним, с соболем, другого найдешь. Михаил поел и повеселел.

— А Андрей где?

— Ушел на речку Онкаёк. Соболь там живет. На эту сторону два раза прибегал.

Недалеко от зимовья залаяли собаки. Раздался выстрел. Вскоре собаки опять залаяли. Пришел Андрей.

— На кого это трезвонят собаки? — спросил я.

— Косачи в березняк прилетели кормиться. Вот и гоняют их.

— А ты кого стрелял у ручья?

— Соболя, — небрежно ответил Андрей, будто речь шла о рябчике, не больше.

— Да ну? — удивился Михаил. — Покажи.

Но Андрей не торопится. Снял понягу и поставил ее в угол, так, чтобы нам не видно было, что на ней. Снял телогрейку и закурил. В глазах лукавый огонек. Андрей любит наслаждаться нашим нетерпением.

— Надо же богу придумать такого человека, — возмущается Михаил. — Да не тяни же.

Андрей отвязывает от поняги соболя и подает мне. Чудо природы: черный, будто смоляной, туловище тонкое, длинное, толстые сильные лапы. Весь в движении, будто прыгнул и застыл так.

— Красавец.

— А ты посмотри на выстрел, — похваляется Андрей. — Сразу видно — мой почерк.

Верно, возле уха небольшая ранка — и все.

— Даже череп не пробит.

— Вот так стрелять надо, — довольный собой, говорит Андрей.

Теперь соболя рассматривает Михаил, дует на него. Такого соболя добывать приходится нечасто, поэтому мы от души рады удаче Андрея.

— За весь день даже беличьего следа не видел, глухаря верно, добыл, — рассказывает Андрей. — Иду обратно. На душе скверно. Опять пустой. Зимовье показалось. Залаяли собаки в ельнике у ручья. Думаю, хоть белку нашли. Подхожу. Соболь… Как в сказке.

— Этот рублей сто потянет, — говорит Михаил. — Баргузинский. Высший сорт. Лучшего не бывает.

Михаил небрежно бросил соболя на нары. Соболь неуверенно встал на лапы и поднял острую мордочку. Андрей смотрит на него в изумлении. Он не поймет, кажется ему или на самом деле соболь ожил. Михаил тоже удивлен. А соболь крутит мордочкой: где же он находится?

Наконец Андрей понял, что соболь ожил, и резко протянул руку, чтобы схватить зверька. Но соболь юркнул под руку и прыгнул ко мне. Я от неожиданности отпрянул, соболь прыгнул обратно к Андрею, тот ударил его рукой. Соболь отлетел к порогу, но, оттуда прыгнув несколько раз, очутился на столе. Михаил запустил в него деревянной правилкой. Вдребезги разлетелось стекло — соболь, как черная молния, только мелькнул в окне.

У нас шок. Несколько секунд смотрим на разбитое стекло. Первым опомнился Андрей, выскочил из зимовья.

— Собаки! Усь! Взять!

Ни одной собаки. Они лают в березняке на косачей. Попробуй их от птиц примани.

А ночь будто этого ждала. Повалил снег. Сразу стало темно. Сами не зная, на что надеясь, бежим вокруг зимовья к окну. След соболя. Его быстро заваливает снегом. Андрей растерянно смотрит на нас и говорит:

— А какой соболь был…

— Баргузинский, — вторит Михаил.

Мы смотрим друг на друга и смеемся.

— Не черт ли, а?

Глава 13

По привычке просыпаюсь рано. В зимовье темень. Воздух за ночь настыл, прохладно. Из угла, где спит Михаил, доносится храп. За зимовьем в стены царапается ветер. Монотонно гудит лес. Брякнула цепь: это ворочается Загря. Андрей его привязывает на ночь, чтобы не затевал драк.

Чувствую, что время вставать. Сегодня пойду на вершину Озерного распадка. Назвали его потому так, что там на хребте небольшое озерко. По распадку места глухие, темные, соболи любят жить. Я оттуда уже двух принес. Еще надо будет попытать счастье.

Но почему сегодня парни разоспались? Вспомнил: сегодня днюем — выходной сделали. Удобнее устраиваюсь в спальном мешке. Но сон не идет. Все-таки как нескладно устроен человек. Все дни мечтал: придет выходной, до обеда спать буду. А вот теперь не спится. Зато завтра вечером, когда от усталости глаза слипаться станут, буду жалеть, что не спал, когда была возможность.

Андрей тоже ворочается, кряхтит, его донимает поясница, хотя на болезнь он не жалуется. Закуривает. Спичка вспыхивает, на миг выхватывает черные стены, и снова зимовье заполняет темень.

— Михаил, ты долго еще храпеть будешь? — от нечего делать говорит Андрей.

Михаил перестал храпеть, повернулся на бок, молча закурил.

— За трубку взялся, — продолжает Андрей. — А я бы на твоем месте о завтраке подумал. На зимовье глухарь лежит, жирный.

Андрей не любит готовить еду, считает, что кухня — удел женщин, поэтому всегда найдет предлог увильнуть от этого хлопотного дела. Вот и приходится больше всего возле печки торчать Михаилу.

— Андрей, у тебя хоть маленько совести есть? — спрашивает Михаил.

— Ты это о чем? — отзывается Андрей.

— За все время ты хоть раз варил?

— Я в одной умной книге про разделение труда читал, — спокойно отвечает Андрей. — Ты не знаешь, что это такое? Объясню. Живем мы в зимовье трое. Николай спромышлял пять глухарей и три тетери. Я — четыре глухаря. Вчера принес одного.

Михаил молчит.

— Нет, ты скажи, принес я вчера глухаря или нет? — наступает Андрей.

— Ну принес, — уныло отзывается Михаил. Он знает, к чему клонит Андрей.

— Вот видишь, принес. А ты за все время даже паршивой кедровки не подстрелил.

Михаил отвечает не сразу. Мне его жалко. Не везет мужику. И Андрей каждый вечер над ним подтрунивает.

— Разве я виноват, что птица мне не попадается, — оправдывается Михаил.

— Николай, ты только послушай, — не унимается Андрей. — Всем глухари попадаются, а ему нет. Скажи лучше, что лень таскать, плечи жалеешь.

— Невыносимый ты человек, Андрей, — Михаил сплевывает.

— Ты послушай, как вчера дело было. Утром захожу в кедровый колок. Остановился прикурить трубку. Шагах в пяти кедр. С него хвоя падает. Смотрю и глазам не верю: чуть ни на каждой ветке по тетере сидит, штук десять. Хвою клюют, завтракают. У меня от такой диковины дух захватило. Поднимаю ружьё, а сам думаю: «Сварю я тебе, Андрей, сегодня целую тетерю и заставлю есть одного до тех пор, пока на пузе трещины не появятся». Выбираю самую крупную, она на нижнем сучке сидит. Будь я повыше, дулом бы достал до нее. Стрелил. Пуля — дзинь и с нудным воем пошла над лесом. Тетери всполошились, заклокотали и, как воробьи, сыпанули в разные стороны. Одна меня чуть не задела за шапку, ветром обдала.

В белку на любой лиственнице попадаю, а она там — меньше воробья. А вот в тетерю с пяти шагов не попал. Не зря старики говорили: «Если черт удачу украдет, пуля из ствола не вылетит».

— Хуже бывает, Михаил, — говорит Андрей. — Только нам от этого, дорогой, не легче. Ты можешь сколько твоей душе угодно заниматься воспоминаниями, а нам лучше свари глухаря на завтрак. Тогда я буду тебя уважать хотя бы как кашевара.

— На кой леший мне твое уважение! — выходит из себя Михаил.

Андрей смеется. Михаил еще что-то бурчит себе под нос, но встает, зажигает лампу и растапливает печку. Смотрит он на Андрея как на кровного врага, который уже до предела истерзал его душу.

Встаем и мы. Андрей торжественно заносит глухаря.

— Смотри, какой красавец, — говорит он мне. — Килограммов семь-восемь будет.

Глухарь верно крупный.

После завтрака решили первым делом помыться. На костре в ведрах грею воду. Андрей взялся за генеральную уборку в зимовье, выскоблил стол, перемыл посуду, вымел мусор и принес кедровой хвои. В зимовье сразу стало свежо и уютно.

Моемся по переменке у печки. Сейчас бы в баню. Но это пока мечта.

— Что баню не срубите? — спрашиваю Андрея. — Вы же каждый год здесь охотитесь.

— Ее летом рубить надо. А кто отпустит? Сенокос. А в госпромхозе коров много. Их зиму чем-то кормить надо. А там ловля рыбы. Да мало ли еще хозяйственных дел.

Я достал карту.

— Вот смотри, Андрей, речка Лисья. Здесь зимовье. А вот стоянки еще пяти бригад. Лисья оказалась в центре. Сделайте здесь базу. Срубите баню. В назначенный срок можно собираться. У эвенков такое место встречи называется «бальжор». Можно день-другой отдохнуть, сдать пушнину. Послушать лектора.

— Мы об этом не раз говорили на собраниях. Обещали нам построить базу, но так и не построили.

— Но почему?

— Я сам себя об этом много раз спрашивал. Мне кажется, не только потому, что мало людей стало. Раньше вообще на пушнину спрос больше был. Вышел я из тайги, дадут мне дней пяток отдохнуть и опять отправляют. Так до февраля и охочусь. Теперь же охотники почти все выходят из тайги в конце ноября или начале декабря. На всей Нижней Тунгуске и ее притоках если человек десять охотятся до февраля, так это хорошо. А в декабре ведь самая охота. Ты же видишь, осень у нас снежная, теплая. Соболь больше лежит. Ударят морозы в декабре, он и заходит. Тут бы его ловушками и брать, так охотников уж нет в тайге.

— Зачем же ждать, когда тебя пошлют в тайгу? Охотник же ты. Ну и промышляй белок и соболей, пока они линять не начнут.

Андрей усмехнулся.

— Ты во время войны и после войны сам охотником был. Где ты зарабатывал деньги на жизнь? — спросил меня Андрей.

— В основном на охоте. Летом подрабатывал рыбалкой.

— Видишь, тогда тебя нужда в тайгу гнала. Сейчас, брат, другое дело. Возьмем меня. И я раньше только охотой жил. Теперь я — рабочий госпромхоза. Мне установили северную надбавку сто процентов. Вожу я в селе дрова и сено. За месяц сто рублей заработал да еще надбавки сто рублей. Оно и ничего получается. У меня свое мясо, своя рыба, своя картошка и капуста. Работать, верно, на морозе приходится, так вечером я свободен. Ужин мне приготовлен. Я и газету почитаю, в кино схожу, будет желание, с товарищами за рюмочкой посижу. А в тайге меня что ждет? Как живем, сам видишь. Хлещешься по тайге сутками, а соболя то ли добудешь, то ли нет. Вот охотники и не идут в тайгу: смысла нет. На подвозке дров вернее. Из-за этого мы много пушнины в тайге не добираем.

А где отжили свой век деревни, там вообще не бывают охотники. Таких мест на одной Тунгуске не одна тысяча квадратных километров. Получается как-то неладно. Государство на огромные убытки шло, чтобы расплодить соболя. Расплодили. А теперь не берем.

К нам один писатель приезжал. Поселился в зимовье. Это он охотничью жизнь познавал. Хотел прожить все лето, а тут дожди зарядили. Зачихал писатель и через неделю укатил в город. Написал он книжку. Оплакивает маленькие деревушки, жалко ему, что их не стало. Ругает райком партии на чем свет стоит. А сам-то в зимовье неделю кое-как прожил. А туда же, учить берется. Не деревушки надо спасать, а охотничьи базы на их месте строить, чтобы приехал из города человек — вот тебе собака, одежда хорошая, ружье, лыжи. Да мои бы братья и сын каждую осень охотились. А таких охотников сейчас в городах не одна сотня живет. А сколько пенсионеров, которые бы с удовольствием охотились, только создай им условия.

Андрей посмотрел на меня так, будто я во всем этом виноват.

— Как видишь, пришло время серьезно подумать о тайге и об охотниках.

Да, Андрей прав. Мы забыли про охотников и про богатства тайги. Ведь порой дело доходит до парадокса.

Нам дали двадцать лицензий на отстрел лосей. Но мы пока не добыли ни одного, и не потому, что зверей нет. Убить-то просто, а как мясо доставить в деревню. Попробуй-ка на сто километров прорубить дорогу в тайге. Слишком дорогая цена такому мясу. А ведь можно сделать проще. Посадить на вертолет двух охотников и отстрелять лосей столько, сколько нужно, притом по выбору. Но за охоту на вертолете нужно заплатить более двухсот рублей за час. Такое мясо будет дороже золота. Непонятно: авиация точно другое государство в нашем государстве, которое не волнует земная жизнь. А мясо-то летчики едят и одежду носят из мехов, которые сдают охотники.

Без строительства охотничьих баз нам не обойтись. Уже сейчас нужно создавать охотничьи общества в городах, закреплять за ними промысловые угодья. Эти общества могут многое сделать в строительстве баз.

Мы много говорим и пишем о том, что пушнины, особенно соболей и ондатры, с каждым годом поступает государству все меньше и меньше. А поступать будет еще меньше. У охотников нет материального стимула добывать соболя. Иногда за одним соболем приходится охотиться неделю. Добыл, а он серый. Стоимость его — пятнадцать рублей, да еще выплатят тебе за него вначале половину, а вторую половину — через полгода. А какая разница промысловику. — на черного или серого соболя охотиться, сил-то на того и на другого одинаково затрачено. Повышение приемной цены на соболя привлечет многих охотников-любителей. Таким образом сразу будет решено несколько проблем. А пока государство ежегодно теряет миллионы рублей.

Глава 14;

Иду по следу Назарихи и соболя. А они все дальше и дальше уводят меня в хребет. Лес здесь густой и темный, смотрит на меня угрюмо, ропщет. Между стволами крутится ветер, играет хвоей, заметает следы. И чувствую я себя среди кедров чужим и одиноким. От этого усталость усиливается, ноги точно прилипают ко мху, прикрытому снегом. Не раз уже появлялась мысль: не повернуть ли к зимовью? Остановлюсь, послушаю тревожный шум леса — и снова вперед.

И надо же, день начался так хорошо. На восходе солнца за несколько минут убил четырех белок. И тут след соболя, Назариха пошла с азартом. Обрадовался. Наконец-то черная полоса неудач прошла.

И все дело испортил Орлик. Назариха почти настигла соболя: он кормился голубицей, которую на старых гарях еще не завалил снег. Орлик поднял глухаря и залаял. Соболь испугался и побежал.

И вот день уже на исходе, а поединок продолжается. Соболь оказался опытным, видимо, его уже не раз гоняли. Как только его начинает настигать Назариха, соболь ищет упавшее дерево, забегает на него и затаивается. Назариха добегает до дерева и мчится в обход. Соболь прыгает на след Назарихи и уходит по нему назад, потом где-нибудь в чаще свернет со следа.

Назариха добежит до конца дерева, а следа дальше нет. Пока разберется, что случилось, соболь уже утянет метров на двести — триста. Молодая собака давно бы его догнала. Назариха же не может, прыть уже не та.

Серый день начинает темнеть. Усиливается ветер. Я присматриваю место для ночлега. Выбираю ровную площадку между кедрами. У колодины раскладываю костер. Из глубины леса доносится протяжный вой. Назариха. Потеряла след, не знает, где я. Вот от обиды и завыла.

— Назариха! — зову я.

Прибегает, виновато смотрит на меня. Треплю ее по загривку.

— Ничего. Другого найдем, — успокаиваю ее.

Назариха, не разгребая снег, ложится недалеко от костра, кладет морду на лапы и закрывает глаза. Уморилась.

Прибегает Орлик. Ему хоть бы что, посматривает то на меня, то на деревья.

— Не стыдно тебе, Орлик? — отчитываю его. — Помочь матери не хочешь.

Треснула ветка. Орлик огромными прыжками убежал в чащу, через минуту вернулся и лег под деревом.

Ломаю ветки и сажусь на них у костра. Смертельно хочется пить. Котелка нет. На мое счастье, недалеко стоит береза. Валю дерево, отрубаю от нее чурбан, грею его на костре, сдираю бересту, а из нее делаю коробку и растаиваю в ней снег.

Утолил жажду. Теперь надо сушиться: телогрейка на мне от снега и пота промокла насквозь, брюки мокрые, промокли портянки. Если не просушить, то завтра мне не подняться. Развешиваю одежду вокруг костра.

Теперь дает о себе знать голод. Есть четыре белки. Обдираю. Две тушки отдаю Назарихе с Орликом, а две жарю себе. Одна на ужин, другая на завтрак.

Но что одна тушка после такого утомительного дня? Сейчас бы пирог из налимьей печени, сохатиную губу и стакан вина. На худой конец, хотя бы краюху хлеба и кружку душистого чая.

А ночь уже сгустилась. Деревья шумят. Устраиваюсь на ветках у костра, укрываюсь телогрейкой, жаль, что уж больно коротка. Ветер крутит. Пламя то длинным языком тянется ко мне, точно хочет лизнуть, то клонится в другую сторону. Снизу пригревает, а колени мерзнут.

Где-то недалеко с треском упало дерево. Не хватало, чтобы меня здесь прибило. И кто придумал эту охотничью жизнь? Вот она, цена соболя.

Начинаю дремать. Шум леса становится глуше. Сквозь сон чувствую запах паленины. Вскакиваю. Горит рукав телогрейки: прилетел уголек от костра.

Тушу. А времени только восемь вечера — вся ночь впереди.

Вдруг Орлик встрепенулся и бросился с лаем от костра. За ним побежала Назариха. Я схватил ружье: не шатун ли?

— Не стреляй, бойё, — слышу голос Авдо.

Вот и она. Высокая, жилистая. На спине котомка, в руках пальма. На плече ружье.

— Здравствуй, бойё.

Авдо! Не сон ли это?

— Откуда ты взялась?

— Шла напрямик через хребты. Маленько припоздала. Ночевать хотела, да след твой увидела, а потом костер. Вот и пришла.

Авдо сбросила котомку, устало присела у огня и раскурила трубку.

— Как здоровье твое? — спросил я.

— Маленько лучше стало. Пошла тебя проведать. Соболь где?

— Ушел.

Я рассказал, как соболь обманул Назариху.

— Совсем старая Назариха стала, — с грустью проговорила Авдо. — Орлика пошто не научил?

— Не идет он с Назарихой. Попадется след соболя, бросится Назариха, Орлик за ней. Ростом-то с телка, по пять метров прыжки делает. Убежит от Назарихи. Соболь напетляет. Ходит Орлик по следу, ходит, а тут фыр-р-р — птица, глухарей нынче много. Он за птицей. Залает, испугает соболя. А пуганого где Назарихе догнать…

— О леший, — вздыхает Авдо. — С одним с ним ходить надо.

— Не могу Назариху оставить у зимовья. Без нее охоты для меня всласть не будет. Привык очень к ней. Уж умна, понятлива, хитра. Родня, а не собака. Нет, не могу без нее.

Мы с Авдо пьем душистый чай с шаньгами и пирогами.

— Пошто котелок с собой не взял? — спросила Авдо.

— Хотел близко сходить. Да вот попался этот сумасшедший соболь. Как там мама?

— Маленько хворала. Теперь совсем здоровая. Тебя ждет. Рукавицы теплые прислала.

— У меня же есть рукавицы.

— Разве мать не знает, что у тебя есть? — Авдо подвинула котомку, заглянула в нее. — О леший, все мокрое.

— Закрыть надо было.

— Закрывала. Косач напугал. Иду, он из-под ног вылетел, шибко крыльями захлопал, борони бог, как напугалась. Качнулась от косача, на спину упала, — Авдо взмахнула руками, показывая, как падала, и засмеялась.

Глава 15

С восходом солнца идем с Авдо к зимовью. Ветер стихает, дует вяло, будто растерял в горах силы. По небу непрерывной вереницей мчатся облака. В прогалинах виднеется бледное синее небо. За все время оно показалось раза два или три.

Север. У него свои законы. Как правило, осень теплая и снежная. Только тогда, когда выпадет снег около метра, наступят морозы. Они ударят в конце ноября или в начале декабря. Если снега не выпадут в достаточной мере за октябрь и ноябрь, в тайгу придет беда. Птице негде будет укрыться, и она начнет гибнуть. Промерзнут реки и озера. Задохнется рыба. Без воды окажутся ондатры. Они массами отправятся на поиски водоемов и станут добычей лисиц и волков.

Авдо идет впереди меня. Собаки показываются то справа, то слева. Над деревьями с криком носятся кедровки. Авдо осторожно посматривает по сторонам.

Заходим в березовую рощу. Здесь все белым-бело. Кажется, что и воздух белый. Поднимается табунок рябчиков. Свист, хлопанье крыльев. Рябчики серыми шариками рассаживаются по деревьям и с любопытством рассматривают нас. Человека они видят впервые и поэтому не знают, пугаться его или нет.

Авдо останавливается и удивленно смотрит на меня.

— Пошто не стреляешь?

Хотя у нас не было уговора, рябчиков мы не трогаем. Три года назад ударили ранние морозы, а снег был мелкий. Рябчики погибли. И только в этом году кое-где стали появляться табунки их. Я сказал Авдо, почему мы их не промышляем.

— Совсем хорошо делаете, — одобрила Авдо.

К зимовью мы подошли в сумерках. Впереди раздался выстрел, потом другой. Затем над лесом взлетела ракета. Это сигнал для меня. Я даю ответный выстрел: не беспокойтесь, иду.

— Давай маленько обманем мужиков, — предлагает Авдо. Глаза ее светятся озорно.

— Давай.

Шагах в двадцати от зимовья Авдо прячется за сосенками, а я иду. Михаил с Андреем вышли меня встречать.

— Нашелся, — радуется Михаил. — А я уж не знал, что и думать.

— Я же тебе говорил, что придет, — вступает в разговор Андрей. — Таежник не может не прийти.

— Всякое бывает, — возражает Михаил. — Я здесь каждое дерево в лицо знаю, и то другой раз промашка выходит. А человек столько лет в тайге не бывал. Да и места незнакомые.

— Человек с голоду помирает, а он…

— Чай горячий. Пошли, — приглашает Михаил.

Я нарочно тяну время, счищаю снег с брюк. Михаил с Андреем скрываются в зимовье. Я машу рукой Авдо.

И вот вместо меня в зимовье входит Авдо. Андрей стоит у стола спиной к ней, наливает в кружку чай. Михаил сидит на нарах, обдирает белку.

— Соболя-то хоть спромышлял? — не поднимая головы, спрашивает Михаил.

— Но-о-о, — подражая моему голосу, тянет Авдо.

— Хоть не зря у костра коптился, — говорит Андрей и оглядывается на дверь. Открыл рот, хотел сказать еще что-то, да так и застыл. Михаил поднял голову. Глаза у него округлились, рука с ножом опустилась на колено.

— А Николай где? — промямлил Михаил.

— Какой Николай?

— Да мы сейчас с ним разговаривали.

— Со мной говорили. Пошто за Николая принимаете? Или мозги у вас отсырели? Куда Николая девали?

Андрей с Михаилом ошалело смотрят друг на друга. Происходит что-то странное.

— Совсем одичали, — с упреком продолжает Авдо. — Человека вторую ночь нет, искать не идете. Совсем худые люди. Прогонять из тайги надо.

Андрей с Михаилом совсем сбиты с толку. Первым опомнился Андрей.

— Авдо, да ты нам не морочь голову.

Авдо не вытерпела, трясясь от смеха, повалилась на нары.

— О леший, — только и смогла произнести она.

В зимовье вхожу я. Только теперь Андрей с Михаилом поняли, что попали впросак.

— Мы тебе, Авдо, это припомним, — беззлобно грозится Андрей.

Авдо вытирает слезы и говорит:

— Но, здравствуйте.

Андрей с Михаилом за руку здороваются со старой таежницей. Они не меньше моего рады ее приходу. А выходка Авдо окончательно покорила их. Без доброй шутки тяжело жить в тайге.

— Дома все здоровы, — сообщила Авдо, — привет вам шлют.

Когда расспросы окончились, Авдо из котомки достала бутылку спирта, поставила на стол, смотрит на нас, какое впечатление произвела.

— Авдо, да ведь тебе цены нет! — восклицает Андрей.

— Эх мать честная, — радуется Михаил и теребит рыжую бороду. — Да такое даже во сне не могло присниться.

На столе появляется глухарь, зажаренный целиком на костре, язи с душком из запасов Андрея, расколотка из сигов — как-то Михаил ходил на стоянку к соседям и принес от них. Андрей разводит спирт, на полке находит рюмку без ножки и ею разливает по кружкам.

— Однако, с праздником вас, мужики, — поднимая кружку, говорит Авдо.

— Как, разве сегодня праздник? — спрашивает Михаил.

— Седьмое ноября сегодня. Пошто не считаете дни?

— А по нашим подсчетам до праздника еще три дня. Андрей, ты что нам голову морочишь?

— Промашка, ребята, вышла. На прошлой неделе дни не считал, вот и сбился. Спасибо, Авдо, и тебя с праздником.

Немного захмелев, ребята просят Авдо спеть. Она вначале отказывается, но потом соглашается, поет.

Давно-давно, когда еще с неба не падала звезда, в небольшом стойбище родилась девочка. Назвали ее Авдо. Мать ей пела песни. В них рассказывала, что на свете есть русские купцы. Они большие, как кедры, бороды у них черные и мохнатые, как ветки ели. Эти люди зимой приходят на стойбище, бесчестят девушек. Выросла девочка, невестой стала. Встретила в лесу русского охотника и убежала в чум. Но он пришел и поделился с ней свинцом и порохом. Шибко давно это было, но Авдо не забыла доброту русского парня. Тогда она узнала, что русские охотники живут так же бедно, как и эвенки. И их тоже обманывают купцы.

Потом Авдо пришла в деревню, и там она подружилась с сероглазой девушкой. И девушка подарила ей бусы. Они были красные, как рябина зимой. Когда у Авдо было горе, она всегда приходила в русскую деревню к подруге, и та утешала ее. Долго жила Авдо, и с каждым годом все больше становилось у нее друзей. И я прошу добрых духов, чтобы они всегда посылали удачу моим друзьям.

Авдо пела. На столике тускло горела лампа. В тон ей шумел лес.

Глава 16

Речка Онкаёк шириной не больше десяти шагов. Она, точно зверь, уходящий от погони, хитро петляет между горами. Под тонким льдом, на перекатах, звонко бурлит вода. С обеих сторон к речке жмутся густые ели и одинокие лиственницы.

Сейчас речка тихая, спящая. Зато весной бурная и свирепая, вздуется от вешних вод и мчится, сметая все на пути. На извилинах подмывает берега, валит деревья, поэтому через речку лежат лиственницы и ели, в комлях у йих щетинятся корни. На ровной снежной глади следы белок, горностаев и соболей. Особенно много навязали узоров глухари. Шаг у них степенный.

Авдо остановилась у небольшой вымоины берега.

— Камни здесь собирают глухари, — проговорила Авдо и посмотрела на солнце, которое уже поднялось над горами. — Однако, скоро прилетят.

Выходим на плес. Он длиной шагов двести, ровный, а с боков — крутые берега, на них темные стены ельника. На середине плеса ель, наполовину вмерзшая в лед. Ветки у нее пышные, зеленые, видимо, упала во время осенних паводков.

На ели мы и устроились. Я заряжаю «белку» крупной дробью. Ветки ели нас хорошо скрывают. Нам дано задание на троих — добыть и сдать в райпо пятьдесят глухарей. Вот мы и решили с Авдо на них поохотиться.

Справа от нас, шагах в двадцати, лиственница. Ствол в два обхвата, толстая, красноватая кора с глубокими трещинами. Сучья начинаются почти от земли, они толщиной в руку, узловатые. Это гигантское дерево, отодвинув от себя ели, высоко поднялось над ними. Вершину лиственницы сломало бурей или срезало молнией. У обломка сучья разрослись веером. Над всем лесом возвышается великан. Много веков стоит здесь лиственница. И вот как-то ранней весной молодая орлица свила здесь гнездо, оно огромной шапкой темнеет в голубой выси. Теперь каждую осень поднимаются отсюда орлы, такие же могучие, как это дерево.

Авдо перехватила мой взгляд.

— Шибко большие орлы здесь живут, — заговорила она. — Я летом геологов здесь проводила. Ниже по речке скала есть, у нее остановку сделали. Утром чай пьем. Мой Бусик кабарожку пригнал и лает. Мы любуемся кабарожкой, а она стоит над отвесной скалой на выступе с ладонь.

Свист крыльев раздался. Бусик лег между камнями и визжит. Што случилось? А с неба орел упал, черный такой. Всадил когти в спину кабарожке и понес ее к гнезду. У него четыре орленка было. Парни ружья схватили, хотели убить орла. Я не дала. Орел — всем птицам царь. Шибко сильный. Когда на охоту летит, даже олени прячутся.

Прибежали Орлик с Назарихой и легли у наших ног. Авдо покосилась на них.

— Пошто пришли? Глухарей пугать будете.

В конце плеса из-за поворота вылетел глухарь. Разбросав крылья, он пошел на снижение. С каждой секундой глухарь все ближе и ближе. Вот уже виден матовый, с синеватым отливом клюв, красные брови. Я слежу за каждым его движением. Глухарь уже рядом. Вытягивает ноги. Я вскидываю ружье и, не целясь, стреляю. Глухарь кыркнул, с силой замахал крыльями, но крылья с перепугу не удержали, и он, обдав нас ветром, пролетел над головами, шагах в пяти грудью пропахал снег и вскочил на ноги.

Орлик, перемахнув ель, в два прыжка оказался у глухаря. Второпях схватил его за хвост. Тут же подбежала Назариха, но не рассчитала бег и наткнулась на Орлика. Тот подмял ее под себя и выпустил хвост птицы.

Глухарь подпрыгнул, изо всех сил работая крыльями, взмыл вверх и только мелькнул между деревьями. Орлик отпустил Назариху, выплюнул черное длинное перо, прыгнул к берегу и замер, гадая, куда же улетел глухарь.

Назариха поплелась за ним. Авдо тряслась от смеха и приговаривала:

— О леший! Совсем непутевые собаки. Глухарю хвост испортили.

Авдо глянула на меня.

— Пошто мимо стрелял?

— Уж больно близко. Дробь кучей прошла.

Мы перебрались на берег под орлиное гнездо. Сбоку стрелять удобнее.

— А где сейчас наш Старик, Авдо?

— Там, у Юктокона, живет. В прошлом году ходила к нему. Одичал маленько. Я ему ягоды приносила. Сидит на дереве, на землю не спускается, боится.

С берега я еще раз промахнулся.

— Глаза у тебя, бойё, хуже моих стали, — подтрунивает Авдо.

— Ничего, Авдо. Зато я каким красавцам жизнь сохранил.

Глава 17

Несколько дней мы охотились с Авдо. Просто удивительно, откуда у нее берутся силы. Вдвоем мы спромышляли двух соболей и полсотни белок.

— Это ты удачу принесла, — говорю я.

— Пошто я? — не соглашается Авдо. — В хорошие места ходим, вот и дает тайга. В зимовье сидеть будешь, разве удача придет?

По глазам вижу, довольна Авдо.

Но сегодня день тяжелый: давят тучи, пробрасывается снежок, теплынь, глухо. Белка залегла, спят в дуплах соболи. Да и нам ходить тяжело.

— Горы сегодня ленивые, — говорит Авдо. — Никак не проснутся и на зверей сон нагоняют. Только молодые ходить будут, и то близко, возле гнезда.

— А где их возьмешь-то, молодых?

— Искать надо.

Прибежала Назариха, остановилась около меня.

— Что, нет никого? — спрашиваю ее.

— У-у-у, — отвечает Назариха. — В такую погоду понесла вас нелегкая. Сами маетесь и нас мучаете. Сидели бы в зимовье да чай пили.

В кедрачах залаял Орлик, Подходим. Среди кедров несколько лиственниц. Белка сидит на одной и посматривает на Орлика. Мех у нее голубой, а ушки и пушистый хвост ярко-красные.

Авдо останавливается под кедром и, поглядывая на белку, закуривает.

— А ты говорила, что зря пошли, — говорю я Назарихе.

Назариха начинает лаять. Белке надоело сидеть, она юркнула на вершину дерева и, спускаясь рывками вниз головой, цокала.

Я поймал ее на мушку. Одна белка — все-таки не пустые. Но в это время среди веток метнулась серая птица. Белка даже цокнуть не успела, как очутилась в когтях. Ястреб ударил крылом о ветки и метнулся к кедрам. Мелькнул красный хвост белки и исчез.

Орлик тявкнул вслед птице и уставился на меня, его взгляд говорил: «Что же это делается на белом свете? Я полдня искал, и на тебе. Это же грабеж средь бела дня».

— Вот леший, — смеется Авдо.

Назариха повернулась ко мне и протянула:

— У-у-у. Мол, ты-то что смотрел? Надо было стрелять. Тоже мне, охотник.

— Да я разве ожидал, что этот разбойник появится.

Раскладываем костер и варим чай.

— Со мной тоже один раз совсем чудно было, — рассказывает Авдо. — Иду по бору. Глухарь кормится. Давай его скрадывать. Совсем близко подошла. Глухарь возле колодины вереск клюет. Поднимаю ружье. Смотрю, на колодине соболь показался. Я совсем растерялась. Соболь прыгнул глухарю на спину. Глухарь, борони бог, перепугался, крыльями захлопал. Потом поднялся, улетел через распадок и соболя увез. Собаки по следу соболя прибежали, совсем понять не могут, куда зверек девался. Шибко смешно на них смотреть было.

На другой день пошла за распадок, куда уехал на глухаре соболь. Собаки залаяли. Прихожу. В колодине соболь. Задавил глухаря, наелся и спать лег.

Мы пьем чай. Валит мелкий снежок. По веткам деревьев прыгают кедровки, каркают. Собаки сидят у костра с надеждой, что им что-нибудь перепадет от обеда.

Авдо в хорошем настроении. Она на промысле, а дело всегда порождает в человеке силу и энергию.

Из-под колодины, на которой мы сидели, к корню дерева мыши сделали дорожку. На снегу отпечатки их лапок. Впечатление такое, будто кто-то прокатился на колесе с узорами. Авдо посмотрела на мышиную дорожку, заулыбалась.

— Что это ты? — спросил я.

— Как-то на охоту пошла. Давно это было. Перед войной. Три дня ходила. Даже ворону в глаза не видела. Потом вышла на тропу. Это летняя дорога была от деревни к полустанку. Тогда почту на конях возили. Смотрю, на тропе след. Будто пополз кто-то. По краям следа ямки. Долго смотрела. Кто так ходить мог? Всех зверей следы знаю, всех птиц следы знаю — такого не видела. Шибко любопытно мне стало. Как так, в лесу живу, такого следа не знаю. Зверь какой-то новый пришел? Пошла следить. Ночь пришла. Ночевала в лесу, утром дальше пошла. В одном месте след человека появился. За ручьем опять ползучий след пошел. Опять много думала. Однако, человек на чем-то едет? Весь день шла. Пришла на полустанок. У зимовья Матвей Синицын сидит, начальник почты. Рядом машина стоит: два колеса и больше ничего нет. Смотрю, следы от машины.

— Леший, — ругаюсь я. — Как ты на двух колесах ездишь?

— Смотри, — говорит Матвей.

Сел на машину, и она побежала по дороге. И совсем быстро, как олень. Мне охота стала на таком коне проехать.

— Садись, — говорит Матвей.

Села. Машина покатилась под гору к реке. Я кричу: «Тпруу!» Остановить хочу. Машина еще сильней бежит.

— Матвей! — кричу я. — Останови коня!

Он схватился за живот и хохочет на весь лес. А тут уже речка. С размаху влетела я в воду.

Авдо смеется.

В этот день мы вернулись ни с чем. А утром я проводил Авдо до Комариного хребта: она уходила в село. Авдо пожала мне руку и проговорила:

— Снег еще немного навалит, выходи из тайги. Мать ждет, я ждать буду. Маленько отдохнуть надо, погулять. А то я шибко старая стала. Когда теперь увидимся.

Авдо тепло, по-матерински посмотрела на меня.

— Пусть добрые духи пошлют тебе много черных соболей.

Авдо пошла по тропе. И долго ее было видно среди деревьев. Я смотрел ей вслед и не знал, что больше мы с Авдо никогда не встретимся.

Глава 18

Наша временная стоянка посредине бора. Напротив друг друга стены в полтора метра высотой. Посредине костер. Стены сделаны для того, чтобы не продувал ветер.

В вершину Ключевой мы пошли на два дня. На столько и продуктов взяли. Двадцать километров. Много ли на себе унесешь? А прожили уже четвертый день. Соболей здесь много. Андрей спромышлял двух, Михаил одного. Верно, я остался без трофеев, но что унывать, бывает. Тайга в другом месте мне отплатит за труды. В этом я убедился.

Из продуктов у нас осталось три ломтя хлеба, кусок сахару и масла с ложку. Я сегодня подстрелил только кедровок. Вот и все.

— Завтра идем к зимовью, — решает Андрей.

Назавтра меня поднял холод. Подбрасываю в костер дрова. Вешаю на таган котелок с чаем. Голова тяжелая, ломит суставы.

На холодном небе угасают звезды. В вершинах деревьев несмело, точно спросонья, шуршит ветерок. Низко, задевая деревья, пролетает стая глухарей. Вскочили собаки, заметались по лесу.

Михаил садится, набивает табаком трубку и, прислушиваясь к шуму леса, говорит:

— Опять снег будет.

— Надоел, — говорит Андрей и встает. — Хорошего бы морозу с недельку, тогда бы погоняли соболей.

Пьем чай и увязываем на поняги небогатые пожитки: котелки, кружки, патроны, пушнину.

— Я пойду в вершину Маристой речки, — говорит Андрей. — По ней спущусь к зимовью.

— А я в Медвежью падь пойду, — говорит Михаил. — Места там глухие, может, что-то и спромышляю.

Я выхожу на тропу. Кружится голова, все тело точно побито. В полдень с великим трудом добираюсь до зимовья. Даю собакам поесть, пью таблетки и падаю в постель.

Проснулся к вечеру. Михаил сидит на нарах с трубкой в зубах.

— Что-то ты рано пришел? — спросил я.

— Собаки сохатого угнали.

— Андрея еще нет?

— Я его след пересек километрах в десяти отсюда. На Комариный хребет свернул.

Состояние у меня скверное. Морозит. Но надо подниматься: пилить дрова, варить собакам еду, одному Михаилу не управиться, ему еще нужно ужин варить, пушнину обрабатывать.

Разжигаю костер и растапливаю в ведрах снег. Михаил носит из бора кряжи на дрова. А над лесом уже опускаются сумерки. Где же Андрей? Пора бы ему уже быть.

— Придет, — успокаивает меня Михаил. — Не первый год здесь охотится.

Пилим дрова. А ночь уже тут как тут. Стреляю три раза подряд. Андрей отозвался выстрелом из-за Глубокого распадка.

— Чаща там, — говорит Михаил. — Ночью можно без глаз остаться.

— У меня через нее тропа протоптана. Выйдет по ней.

Через некоторое время снова стреляю. Андрей отзывается ближе. Стучу по сухому дереву, чтобы Андрею легче было сориентироваться на звук.

— Э-эге-гэ, — доносится голос Андрея.

— Теперь придет, — говорит Михаил. — На твой след, видать, попал. Давай ужин варить.

Разогреваем чай. Варим суп.

Через некоторое время выхожу из зимовья. Ночь. Темень. Стреляю. В ответ только тревожно гудит тайга. Еще стреляю.

— Что там? — спрашивает Михаил.

— Не отвечает.

— Куда же унесла его нелегкая?

До глубокой ночи стучим по дереву и стреляем. Совсем рядом человек отзывался и вдруг как в воду канул.

— Не мог на медведя наткнуться? — гадаю я.

— Нет, собаки бы залаяли. Места там обманчивые. Свернул куда-нибудь в другую сторону. Ночует в хребте, а завтра придет.

Утром Михаил ушел на охоту, а я решил продневать: мне нездоровилось. Если Андрей не придет к обеду, пойду его искать.

Сон тревожный. Перед глазами Авдо. То мы с ней какие-то реки перебредаем, то на оленях мчимся. Не хватало мне только серьезно заболеть. Ребятам испорчу всю охоту. Из-за меня, пока доставят в деревню, могут потратить больше недели, а это для охотника немало.

Вскоре пришел Андрей. Лицо прокопченное, белеют только зубы.

— Куда ты девался? — спрашиваю его.

Андрей некоторое время молчит. Достал папиросу и посмотрел на меня.

— Набрел на твой след. Показалось, не туда иду. Посмотрел на компас. Иду правильно, но не поверил ему и умахал в хребет.

Андрей развязал понягу, достал сохатиную печенку.

— Быка лет семи завалил.

Мясо нам было кстати: продукты кончались. Верно, сдавать в райпо его надо, но часть возьмем: не праздным делом занимаемся.

Выхожу из зимовья за дровами. Нет Назарихи.

— Сейчас здесь была, — говорит Андрей. — Всего меня обнюхала.

— Тогда к лабазу ушла.

— Я же ей не говорил, что сохатого спромышлял.

— Она не первый раз в тайге.

Через некоторое время Назариха пришла. Наелась так, что брюхо по земле волочится.

— Ай да Назариха, — восхищается Андрей. — И надо же богу ее таким умом наделить.

Я снова ложусь в постель.

— Не проходит? — спрашивает Андрей.

— Хуже.

Андрей наливает стакан спирту.

— Пей и все шубы на себя. С потом вся хворь выйдет.

И верно, к вечеру мне стало легче.

Глава 19

С каждым днем усталость накапливается все больше и больше. Снега выпало много. Ходить стало труднее. Лыж достать не мог: в магазинах их нет. Хотел сделать голицы — лыжи без камуса, но потом махнул рукой: отпуск подходит к концу, пора уже выбираться из тайги.

Сегодня встаю рано. Пью чай. Откуда-то доносится странный звук: вроде кто-то скребется. Выхожу. Недалеко от зимовья, где мы берем снег для воды, лежит огромная колодина. У нее в конце дупло. В это дупло и скребется Назариха.

«Не соболь ли туда забрался?» — мелькнула шальная мысль. Осматриваю колодину. Нет. Назариха смотрит усталым старческим взглядом.

— Что с тобой? — спрашиваю я.

— У-у-у, — отвечает Назариха.

Последнее время я ее вожу на поводке: берегу силы, пускаю только на свежий след соболя. В пути Назариха ведет себя нормально, но стоит мне присесть покурить, как она начинает грызть колодину. О странном поведении Назарихи я рассказал Андрею с Михаилом.

— Смерть чует, — говорит Андрей. — Постель себе готовит. Земля-то холодная.

Мне сделалось не по себе. Чувство страха шевельнулось в душе. Назариха давно вошла в мою жизнь дорогим существом. Пусть разум привык к слову «смерть» как к неизбежности, но где-то глубоко в душе сохранилось чувство ужаса перед ней, и смерть осталась такой же жуткой, как и во времена младенчества человечества.

— У меня был кобель по кличке Свирепый, — продолжал Андрей. — Так он за неделю до смерти стал делать себе из сухой травы могилу. Натаскал целую копну и в ней околел.

Я дал Назарихе два дня отдохнуть. Она повеселела. На третий день выходим рано. Утро борется с ночью. Вокруг лежит еще сумрак, но небо уже высветлено. Вскоре занялась заря, из-за гор показалось солнце.

Подхожу к кедровому лесу. Впереди, среди поросли, что-то мелькнуло. Подбегаю. След соболя. Назариха рвет поводок. Пускаю. Назариха махом умчалась по следу.

«Сейчас догонит», — радостно стучит сердце, и я спешу вслед за Назарихой. Соболь выходит на покоть. Лес сосновый, чистый. Сейчас догонит! На ходу ловлю каждый звук. Уже представляю на дереве соболя. Вот он сидит на вершине, крутит головкой, высматривает, куда бы прыгнуть.

А какая радость у Назарихи. Прыгает на дерево, оглядывается на меня. Полюбуйся. А вы про меня всякую чушь в зимовье болтаете.

Прохожу километр, другой, пятый. Назариха гонит соболя махом. Но что это? Пошла рысью. Вот перешла на шаг. Соболь оторвался далеко, остановится, послушает и опять убегает.

Появился Орлик.

— Орлик, взять! — натравливаю его на след.

Орлик посмотрел на меня и большими прыжками умчался в распадок, в сторону от следа.

Ну что ты с ним будешь делать! Не хочет гнать соболя. А Назариха совсем выдохлась. Вот она полежала на снегу и пошла шатаясь.

Закуриваю и зову Назариху. Через некоторое время появляется, морда опущена, глаза прикрыты, не смотрит на меня. В каждом движении чувство вины. Мне стало жаль ее.

— Не горюй, — глажу я Назариху. — Я же сам виноват. Испугал соболя. В другой раз подкараулим его на кормежке, тогда не уйдет.

Назавтра иду опять в этом же направлении. Назариху отпустил с поводка. Она побегала возле меня и исчезла. А через некоторое время залаяла. Прислушиваюсь. Лает на соболя.

Ликует душа. Я радуюсь за Назариху, все-таки перехитрила соболя.

Прихожу. Ель не очень толстая, но косматая. На середине гнездо белки. Соболь перед рассветом позавтракал белкой и завалился спать в ее гнезде. Сонного-то и застала Назариха.

Стучу по стволу. Соболь не показывается. Стреляю в крону ели. Упала ветка. Назариха метнулась к ней. Соболь в это время прыгнул с дерева. Мы увидели его тогда, когда он побежал. Назариха бросилась за ним, мелькнула среди деревьев и скрылась.

Я бегу следом. Надо же такому случиться! Можно сказать, с поняги ушел. Догонит ли его Назариха? Орлика нет. Да и помощник он ей плохой. Очень жаль, что не берет соболя. Снег глубокий, а для Орлика — как пороша. Он молодой и сильный. От этого бы соболь не ушел.

Соболь идет чащей, петляет, но Назариха не дает ему оторваться. Она собрала последние силы. Соболь мелькает впереди. За свою жизнь она догоняла их сотни и повадки знает хорошо. Сейчас он свернет к упавшему кедру. Назариха срезала угол. Расстояние сразу сократилось. Соболь совсем рядом точно пролетел и исчез за ветками кедра. Назариха выдохнула из легких душивший ее воздух и прыгнула через ствол…

Подбегаю. Ужас. Назариха прыгнула через упавший кедр, а на другой стороне была тычина, она пришлась в грудь и пронизала ее насквозь. Кидаюсь к Назарихе. Мертвая. Изо рта на снег падают капли крови.

Спазмы сдавили горло.

…Тело Назарихи я принес к зимовью. У колодины, которую она грызла, мы вырыли могилу и похоронили ее. Ружейный залп возвестил тайгу, что среди нас не стало друга.

В этот вечер было грустно в зимовье. Я не находил себе места.

Глава 20

Мороз. Небо над головой голубое-голубое. На краю его, над горами, солнце: от него льет столько света, что он не вмещается на земле. Кедры стоят в белой дымке, суровые и неприступные, как богатыри. Лиственницы подпирают небо. Они в куржаке. Точно какой-то волшебник каждую веточку оплел стеклянным кружевом, и эти кружева загораются то холодным матовым светом, то розовеют, точно наливаются брусничным соком, то вдруг от комля до вершины заискрятрятся, будто кто-то дерево осыпал звездочками. А воздух тугой и прозрачный. Я прислушиваюсь. Откуда-то издали доносится тихий серебряный звон. Может, где-то пасутся с колокольчиками олени? Нет. Так звенит таежная тишина в морозный день. В такую погоду идти легко. Орлик бежит справа. Теперь мы вдвоем, Назарихи нет, поэтому Орлик старается изо всех сил. За утро нашел пять белок.

Иду косогором. Не тороплюсь. Встречается поросль пихтача. Деревца высотой метра в полтора стоят гурьбой, прижавшись друг к другу. Ветки их привалило снегом. На макушках белые шапки. Я стою будто окруженный детворой. Такую поросль охотники называют чепурой. Ни пройти по ней, ни проехать. Если соболь спрячется здесь, никакая собака не сыщет его.

Кое-как пробрался я через молодой лес. Вошел в кедровый колок. Солнце сюда проникает с великим трудом. На снегу лежат его золотистые полосы. След соболя. Душа будто ахнула и замерла. Трогаю след посохом. Старый. Затвердел. Соболь прошел, видимо, ночью, спустился в распадок. На обратном пути пойду низом, может, на свежий след наткнусь. Но хотя зачем? Назарихи нет, а Орлик все равно не берет соболя. Грустно на душе. Идти сразу стало тяжелее. Добуду еще белку, и надо возвращаться к зимовью. И вообще, пора уже выбираться из тайги: отпуск подходит к концу.

Впереди Орлик поднимает глухарей. Они с шумом один за другим проносятся надо мной. Орлик бежит следом, подбегает ко мне и останавливается, заглядывая на деревья.

— Ну их к аллаху, — говорю Орлику. — Вон лиственный лесок. Белка должна там жить. Идем.

Орлик убежал. Я иду дальше. Кедровый лес сменил сосняк. Огромная колодина, а вокруг, нее все истоптал соболь. Что он делал? Кедровки зарыли орехи. Соболь отыскал тайник и лакомился орехами. Губа не дура. От колодины соболь пошел по хребту к северу. След свежий. Назариху бы… От нечего делать иду по следу. Куст рябины. Соболь увидел гроздь, прыгнул с пня, обломил ветку, съел ягоды и дальше пошел. Среди бора муравейник. Взобрался на кучу. Притоптал снег и сделал метку.

Тут след Орлика. Не бред ли? Орлик обнюхал след соболя и пошел по нему, вначале трусцой, а потом махом. Но соболь сделал петлю в березняке. Орлик распутал след и опять пошел махом. Теперь я не иду, а бегу. Орлик пошел по следу соболя! Душа моя ликует. Верно, Орлик еще не умеет следить, путается, но это не беда, научится, главное, что пошел. Чем дальше гонит, тем азартнее. Пойдет махом, соболь свернет в сторону. Орлик пробежит след, вернется, еще быстрей мчится.

Я мысленно его подбадриваю: «Молодец, Орлик! Только не бросай. До ночи гнать будем. Морозно. Ничего. Ночуем. Дров не занимать».

Лай! Далеко в хребте. Но лает неуверенно. Я бегу. Молод еще Орлик. Обманет его соболь, не таких собак проводит. Пот заливает глаза. Рубаха прилипла к спине. Ничего. Орлик уже недалеко. Вот он где гнал соболя. По неопытности спугнул. Соболь мчитсгя по прямой. Орлик за ним. У Орлика прыжок — пять моих шагов. От такого не уйдешь.

Редколесье. Чахлые листвянки. Среди них, на плешине, небольшой кедр и сосна с редкими сучками. Лает Орлик на сосну, но соболя на ней нет. Что случилось? Надо спешить.

Делаю круг. След соболя подходит к сосне. Орлик в азарте просмотрел его и пробежал метров десять мимо сосны. Остановился на всем скаку, юзом с сажень проехал. Вернулся к сосне, обнюхал ствол, соболем пахнет, залаял. Встал на дыбы, скребанул по стволу, но соболя нет. Вот и лает неуверенно.

И я в недоумении. Соболя нет, и следа дальше нет. Не улетел же он. Делаю еще больше круг. Что такое?

На следах Орлика след соболя. Притом идет туда, откуда прибежал Орлик.

Вот это отмочил. Когда Орлик стал настигать соболя, тот заскочил на дерево, Орлик пробежал, соболь в это время спрыгнул и убежал по следу Орлика в обратную сторону.

— Орлик, сюда! Усь!

Соболь пробежал метров двести по следу Орлика и свернул в покоть.

— Орлик! Соболь уйдет!

Орлик нюхал след, сделал несколько прыжков и уставился на меня, точно говоря: «Что ты мне морочишь голову? Я же видел, как он мелькнул возле дерева, только впопыхах не сразу разобрался».

— Обманул он тебя, Орлик! — почти кричу я, а сам бегу по следу. — Гони! Иначе уйдет. Скорей! Усь!

Орлик сорвался с места, поднимая снег, вихрем умчался по следу соболя. Я прошел шагов двести и остановился. Потер глаза. Под сердцем покалывало. Достал папиросу, закурил. А вокруг толпятся кедры. «Не догнать», — думаю с досадой.

И вдруг позади, шагах в двадцати, взлаял Орлик. Я вздрогнул от неожиданности. Оглянулся. Кедр. Орлик встал на задние лапы, точно медведь, и передними скребанул по стволу. Среди веток пугливо вздрогнул темный шар.

— Соболь! Черт подери! Орлик, да ты же молодчина!

Выстрел. Соболь у меня в руках. Орлик вылизывает из раны зверька кровь, как это делала Назариха, и косится на меня: мол, знай наших.

Я развязываю котомку, отдаю Орлику краюху хлеба, кусок сахару. Он лакомится, а я его обнимаю.

— Теперь мы с тобой повоюем.

Кладу соболя за пазуху и иду. Орлик трусцой бежит впереди. Остановится, оглянется и скалит зубы. Это он смеется, а весь вид его говорит: «Не ушел. Вот так. А ты еще недоволен был. И бабушка Авдо хороша. Ругать ее вроде неудобно, но ведь обидно, шалопутным назвала. Вот тебе и шалопутный».

Глава 21

Стою на самом высоком месте Комариного хребта. Вокруг громоздятся горы. На многих из них я бывал, промышлял белок или соболей. За горами синеют дали. Тайга. Сколько раз у ночных костров я проклинал охотничью жизнь. А вот пришло время покидать этот уголок земли — и загрустил.

Прибежал Орлик. Тыкается мордой в колени, а потом прыгает на грудь, старается лизнуть в лицо. Он тоже понимает, что сегодня мы пошли не охотиться, а просто побродить по лесу, полюбоваться природой. Обнимаю его.

— Прости друг, если когда-то неласков был с тобой. А ты за осень возмужал, многому научился, стал настоящей охотничьей собакой. Если доведется, то мы еще с тобой попромышляем соболей.

Спускаемся в березовую рощу. Справа темная стена кедров, слева — строй золотистых стволов сосен и белый коридор берез. На каждом дереве — живой черный ком, будто кто-то пустил детские шары, а они застряли в ветках. Это кормятся косачи.

Орлик подбегает к одной из птиц и с лаем прыгает на дерево. С перепугу косач взлетает, следом за ним поднимается вся стая и улетает в хребет. Орлик, не добежав до меня несколько шагов, остановился и смотрит: мол, что не стрелял.

— Пусть живут.

Иду рощей. Нас здесь завтра не будет, а жизнь тайги потечет своим путем. Разыграется обычная трагедия: соболь задавит краснобрового петуха. Потом забредет сюда сохатый, поломает осинки, которые толпятся на закрайках березовой рощи. Весной сюда медведица приведет медвежат. Она отведет их в низкие и глухие места, подальше от свирепых медведей-самцов. А вон там, у речки Онкаёк, в густом ельнике, отелится сохатиха. Сохатенок, ушастый, длинноногий, будет с удивлением смотреть на мир и, когда впервые увидит солнце, испугается, спрячется матери под брюхо. На озерах найдут приют гуси и лебеди. А в небе будут кружить орлы. И лес будет радостно трепетать листвой. Шелест листьев, журчание ручьев, гомон птиц и еще тысячи разных звуков — все это сольется в одну лесную песню, в песню жизни.

Долго стою над могилой Назарихи. Здесь, вместе с ней, осталась частица и моей жизни. Я много рассказал о ней, но еще больше осталось нерассказанного. И горько сознавать, что Назарихи больше нет.

Захожу в зимовье и укладываю вещи. Мне помогает Андрей. Михаил хлопочет у печки.

На столе появляется целиком сваренный глухарь.

— Чтобы всего съел, — говорит мне Михаил. — Сам спромышлял.

Андрей из неприкосновенного запаса наливает в кружку спирт. Делает он это неторопливо: то на бутылку посмотрит, то в кружку заглянет. Михаил теребит рыжую бороду.

Поднимаем кружки.

— Первое слово тому, кто уходит, — предлагает Андрей.

— Большое вам спасибо, ребята, за все. Таежных удач вам.

Выпили. Закусили. Веселье не идет. Где-то глубоко в душе тоска разлуки. За зимовьем глухо шумит лес.

— Передай привет Авдо. Пусть поджидает нас.

Глава 22

Авдо у печки выделывала камусы. Ее сестра Агафья, полная, дородная женщина, хлопотала на кухне. В окно ударил свет и золотистой полоской лег на пол. Авдо убрала с колен камус и тонкий охотничий нож. Встала: заныла поясница.

— Охо-хо-о, — протянула она и положила руку на поясницу.

— Надо бы дров принести, да боюсь, — проговорила Агафья, наливая в кастрюлю воду.

Авдо усмехнулась. С малых лет трусихой росла младшая сестра. Одна в лес не пойдет, от зайца в ужас приходит.

— Кого боишься? — спросила Авдо.

— Вчера бабы в лес за дровами ездили. След шатуна видели.

— Пошто он к дому пойдет? У него своя дорога.

Сказала так Авдо больше для сестры, чем для себя.

Весь день не покидали ее беспокойные думы. Недобрый зверь далеко от деревни не пойдет: голод пригонит его к людям. Может беда случиться. Что сделают с шатуном ребятишки и бабы? Утром к Валентину ходила. Он больной. Мужики в тайге. Некого послать следить шатуна. Велел всем, кто умеет стрелять, ружья наготове держать. Запретил ночью по деревне ходить. Вызвал вертолет из города. Завтра прилетит. С ближних стоянок охотников вывезут, они и пойдут зверя следить.

«Однако, надо бы всех охотников оповестить, — думала Авдо. — Зверь голодный. Врасплох нападет, худо охотнику будет».

Авдо принесла дров, растопила печку.

— Что-то ребят долго нет, — забеспокоилась Агафья.

— Кино шибко длинное. Две серии.

Авдо подошла к окну. Солнце опускалось за горы, виднелась только кровавая кромка, от этого и снег, и окна домов были алыми, точно облитые кровью.

Напротив, через дорогу, стоял деревянный клуб. Ветер шевелил афишу. Она тоже была кровавой.

Авдо улыбнулась. Давно, еще до войны, в эвенкийское стойбище привезли кинокартину «Чапаев». Люди на белом полотне бегали, шевелили губами, стреляли. Авдо сидела и думала: «Как это люди не падают с полотна? И столько много. Как их привез русский парень? Где прятал?»

Вдруг человек в черной парке появился. За ним целый табун коней. Люди длинными ножами машут. Человек в черной парке что-то крикнул, и все помчались на Авдо. Вот уже копыта коней над головой. Испугалась Авдо, борони бог, как юркнула под скамейку да как закричит:

— Анё-ё-ё! [11]

Потом над ней все стойбище смеялось. А Авдо в другой раз стала садиться поближе к дверям: кто знает, дурной конь попадется, прыгнет в зал.

Солнце скрылось за горы. И сразу все потускнело. Нахмурились хребты, потемнели окна домов, из лесных чащ поползла ночь, недобрая, хмурая.

«Штой-то сейчас мужики в тайге делают? — думала Авдо. — У Николая лыж нет. Снег глубокий. Как он теперь ходит? Однако, устает много. Теперь скоро придет. Унты ему сшить надо. Только опять в город улетит. Совсем испортился парень. Как без тайги можно жить? Надо его к Красной речке сводить. Места там шибко добрые. Осенью сохатых много, соболей много. Молодые охотники не идут туда: далеко. Зря место пропадает.

Геолог Трофимов обещал прилететь. Однако, где-то потерялся. За Мохнатым хребтом ключ есть. Никто его не знает. Чай там варила. Пошла за водой. В ручье воды совсем мало. Решила ямку сделать. Зачерпнула котелком гальку с песком, а там крупинки золота. Показала крупинки золота Трофимову. Он все записал, на карте крестики поставил. Однако, без меня не скоро найдет».

Двери клуба распахнулись. На улицу высыпали ребятишки. Первым выбежал Федя. Остановился, сбил шапку на затылок и скорчил гримасу. Девчонки и мальчишки засмеялись. Авдо с любовью и чуточку с завистью смотрела на них.

«Еще маленько подрастет Федя, поведу его в тайгу, — думала она. — Гор не боится, хорошо стреляет, охотник добрый будет».

— А-а-ай! — резанул сердце крик.

Ребятишки вздрогнули и на секунду замерли. У Авдо похолодело сердце: из-за угла дома вышел медведь и остановился. Авдо видела только глаза, маленькие, беспощадные.

— А-а-ай! — опять раздался крик. И все ребятишки пришли в движение: одни, давя друг друга, бросились обратно в клуб, но застряли в дверях, другие кинулись по улице к домам, где можно укрыться.

Авдо схватила нож и выскочила на улицу. Мимо нее шмыгнул Федя с двумя девчонками.

— Бабушка, медведь! — крикнул на ходу Федя.

И в тот же миг, точно мохнатый ком, подкатился к ней медведь, в двух шагах встал на дыбы, раскрыл пасть и так рыкнул, что где-то звякнули стекла.

— Куда ты? — крикнула Авдо.

Авдо сжала нож и глянула в свирепые глаза медведя. Сердце ее содрогнулось, но в тот же миг пришло спокойствие. На своем веку она много раз встречалась с медведем. Его сила, проворство, сообразительность всегда у нее вызывали уважение и страх. Первый раз этого страха не было.

— Пошто ребятишек трогаешь? — проговорила Авдо. — Што они тебе плохого сделали?

Медведь зло фыркнул. Взметнулись седые волосы Авдо.

— Пошто злым духом пришел в деревню?

Медведь шагнул к ней и поднял лапы, чтобы обнять.

Авдо взмахнула рукой, и нож по рукоятку, точно в глину, вошел под лопатку.

Медведь рыкнул, но захлебнулся, обнял Авдо и стал медленно садиться. Авдо почувствовала, как жгучей болью вошли когти в спину, что-то хрустнуло в груди, в глазах вспыхнуло пламя, и все померкло.

* * *

Сразу же за селом, в сосновом бору, холмик с деревянной тумбочкой, выгоревшей на солнце. К нему протоптана дорожка. На холмике лежит ветка кедра и гроздь рябины. Рядом в немом молчании застыла приземистая сосна с темными подпалинами на стволе. В ее густой кроне — гнездо горлицы.

Зимой здесь мечутся вьюги, а с приходом весны слетаются птицы, и все вокруг наполняется гомоном. На холмике вырастает подснежник. Подняв голубую головку, он тянется к небу.

Часто сюда приходят и подолгу сидят две седые женщины — Агафья и моя мать. Одна из них положит на могилку лесной цветок или зеленую веточку и скажет:

— Я, сестра, скоро опять приду, навещу тебя.

Или:

— Спи, подружка.

Наступит осень. Первый снег выбелит землю. Одна за другой бригады промысловиков отправляются в тайгу. Но прежде чем ступить на таежную тропу, каждый охотник в полном снаряжении придет к этому холмику и возьмет горсть земли как благословение таежницы на удачу.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Повесть Н. Д. Кузакова названа «Тайга — мой дом» не для красного слова. Это выражение в полной мере можно отнести и к героине произведения эвенке Авдо, и к самому автору.

В книге естественно сочетаются два взгляда на мир природы: один как бы изнутри, другой — извне. Автор — коренной житель тайги, потомственный охотник, многие годы проведший в сибирской глуши; он же — горожанин, журналист, писатель. Для творчества Кузакова типичны и глубокая достоверность, и тонкое эстетическое чувство.

О себе Кузаков пишет так:

«Родился в 1928 году в деревне Ика Катангского района Иркутской области, которая находится на реке Непе — притоке Нижней Тунгуски. Рос в охотничьей семье, дед и отец занимались только охотничьим промыслом. Я уже в девять лет имел собственное ружье и своих собак.

Во время войны, когда мужчины ушли на фронт, мы, подростки, кормили мясом всю деревню, месяцами жили в тайге. Иногда с нами охотились и женщины. Тогда-то и свела меня судьба с эвенкой Авдо. Так мы и выросли в тайге, в зимовьях. В 1945 году я прибавил себе год (ростом я был ничего, тайга не жалела на это сил) и с парнями 1927 года рождения ушел в армию. Служил в Чите в войсках МВД.

И вот тут-то я обнаружил, что моя таежная наука в городе ничего не стоит. И в двадцать один год пришлось садиться за парту в 5-й класс.

В 1954 году я работал редактором многотиражной милицейской газеты „Социалистический порядок“. В 1958–1963 годах закончил отделение журналистики в хабаровской Высшей партийной школе. С 1963 по 1974 год работал в Читинском комитете по телевидению и радиовещанию. Создал радиостанцию „Колос“ для тружеников села, затем организовал телевизионную станцию „Нива“. Недавно ушел на профессиональную писательскую работу. В разное время в Иркутске и Москве выходили книжки моих рассказов, повесть для детей „Фляжка голубой воды“, роман „Любовь шаманки“.

В тайге бываю и сейчас. Время от времени охочусь на соболей и белку. На Тунгуске у меня свои собаки, свои охотничьи угодья.

Национальность? Русские признают меня за русского, эвенки — за эвенка, буряты — за бурята. И на Тунгуске, и в Забайкалье, и в Агинском национальном округе я свой среди своих.

А это хорошо».

Примечания

1

Поняга — тонкая еловая доска, сделанная по спине охотника. У нее, как у котомки, две лямки. На эту доску привязываются продукты, топор, дичь. Она удобнее и практичнее котомки. — Прим. авт.

2

Парка — куртка из оленьих шкур без подклада.

3

Бойё — друг, товарищ. Обращение к мужчине (эвенк.).

4

Амчуры — унты с коротким голенищем. Носят амчуры только во время охоты. — Прим. авт.

5

Тунгусский метеорит.

6

Амака, амикан — медведь (эвенк.).

7

Тозовка — малокалиберная винтовка ТОЗа — Тульского оружейного завода. — Прим. авт.

8

Первоосенок — молодая собака, которая первую осень в тайге. О собаке говорят не сколько ей лет, а сколько осеней. — Прим. авт.

9

Курень — маленький островок. — Прим. авт.

10

Горнок — горностай.

11

Анё — мама (эвенк.).

Content

Николай Кузаков
ТАЙГА — МОЙ ДОМ

Часть первая ДОБРЫЕ ДУХИ АВДО

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Часть вторая ТРОЕ В ТАЙГЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 13

Глава 14;

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания