Раевская Фаина

Фонарь под третий глаз

Фаина Раевская

Фонарь под третий глаз

— Как же ты меня достала! В твоей голове столько тараканов, что давно пора санитарную чистку устраивать! Целую неделю я только и слышу твое нытье. Мань, ты бы на работу сходила, что ли? Для разнообразия…

Я раздраженно ворчала на свою подружку, впрочем, не особенно надеясь, что ворчание сильно ее впечатляет. Манька сидела в моем любимом кресле, поджав под себя ноги, и согласно кивала головой в такт моим словам.

Вообще-то мы с Маруськой редко ругаемся по-настоящему. Когда я купила квартиру в этом доме, она первая пришла в гости, я еще даже не успела распаковать чемоданы, коробки и прочие емкости, всегда сопутствующие переезду. В руках Манька держала бутылку шампанского, фужеры и коробку зефира. Я была уставшая, злая, поэтому несильно обрадовалась визиту новой соседки. К тому же я терпеть не могу назойливых девиц, а Манька, судя по всему, именно к этой категории и относилась. Впрочем, портить отношения с соседями в первый же день тоже не хотелось, потому я, запрятав поглубже свое недовольство, любезно оскалилась, и вскоре мы уже сидели на кухне и болтали, как старые приятельницы. Манька оказалась очень легкой в общении и поэтому совсем скоро получила почетное звание моей лучшей подруги.

— Ну какая работа, Славик? — уныло сморщила нос подружка. — Ты же знаешь, Танька только уехала за товаром. У меня еще две недели свободны, гуляй — не хочу!

— Вот я и не хочу, — отозвалась я. — Это ты от безделья сохнешь, а у нас самые что ни на есть горячие деньки. Народ табунами ходит, едва успеваем всех обслуживать.

Работаю я в небольшой туристической фирме, и сейчас, в конце весны, люди спешат приобрести путевки в разные части света, чтобы отдохнуть от долгой и нудной московской зимы, подзагореть и подлечить свою нервную систему. Маруська трудится на одном из московских вещевых рынков, хотя и имеет высшее образование. Ее хозяйка, разбитная хохлушка, уже давно осевшая в столице, несколько дней назад уехала в Турцию за товаром, а заодно и отдохнуть, и теперь Маня изнывает от вынужденного безделья. Наверное, оттого она уже целую неделю внушает мне мысль, что неплохо было бы съездить в Питер на майские праздники.

Пока я «отмазывалась», как могла, потому что наш шеф, Шурик, буквально на днях собрал всех сотрудников и заявил: на майские мы работаем.

— Сейчас клиент косяком попрет, — уверял Шурка, повышая голос, чтоб заглушить ропот недовольства, поднявшийся в наших дружных рядах. — Мало кто будет работать на праздники, а тут мы: здрасте! В общем, клиентов надо ковать, пока они горячи. Кроме того, обещаю двойную оплату праздничных дней.

Если быть совсем уж откровенной, я вполне могла бы договориться с Шуркой насчет кратковременного отпуска, но не делала этого из принципа, а также в силу чувства ответственности. Оно не позволяло мне бросить коллег на произвол судьбы.

Глубоко вздохнув, я уткнулась в ноутбук и сделала вид, что чрезвычайно занята. На самом деле вот уже двадцать минут я резалась в занимательную игру «Война червяков».

Немного помявшись, Манька предприняла новый штурм:

— Что-то ты неважно выглядишь, Ярослава. Мужика тебе хорошего не хватает, вот что я тебе скажу. И для души развлечение, и для здоровья полезно. А то ведь ты совсем за здоровьем не следишь. Бледненькая, словно только вчера из реанимации выписалась. У тебя расстройства сна не наблюдается? Голоса, видения не беспокоят?

— Ты что же, намекаешь, что я сумасшедшая? — полюбопытствовала я, жестоко расправляясь с червяком по кличке Рузвельт при помощи самонаводящейся ракеты. Червяк сделал «бум» и пошел ко дну. Команда «синеньких» одержала-таки нелегкую победу над командой «красненьких». Потянувшись, я выключила компьютер и повторила вопрос: — Так ты считаешь меня чокнутой?

— Ни-ни, упаси господь! — энергично замахала руками Мария. — Я просто констатирую факт: не жалеешь ты себя, вот что, прямо-таки горишь на работе. Одиночество, опять же, не на пользу такой красивой девушке.

Вид подружка имела озабоченный, но в глазах ее прыгали веселые черти. Шестое чувство подсказывало, что Маруська еще долго будет меня донимать идеей вояжа в Северную Пальмиру, поэтому я нахмурилась и жестко произнесла:

— Маня, в Питер мы не поедем, как бы ты ни старалась. На праздники я работаю и впредь прошу этот вопрос не поднимать. Насчет мужиков я вот что тебе скажу: принца я жду. Настоящего. Понятно? Чтоб на белом коне, под алыми парусами… Хотя если на коне, то паруса вроде и ни к чему? Впрочем, неважно все это. Мужик или должен быть принцем, или его не надо заводить вообще. Так что отстань от меня срочно, я буду терпеливо дожидаться своей большой и светлой любви. Что касается здоровья… Ни голоса, ни видения меня не беспокоят, сплю я крепко, а чтобы спать еще лучше, особенно тебе, предлагаю совершать ежевечерние прогулки. Очень надеюсь, это тебя развлечет и ты наконец перестанешь изводить меня своими идеями. Ну, что? Идешь гулять? Или отправляйся домой, я спать хочу.

Манька на секунду задумалась, недовольно посопела и в конце концов кивнула. Впрочем, я была уверена, что с мыслью уговорить меня на поездку она не рассталась.

Вечер нынче выдался тихий и теплый. Обрадованное весенним теплом поколение пепси выползло на улицу. Теперь почти в каждом дворе слышались веселые голоса парней и девчонок.

— Эх, молодежь… — проворчала Маруська, завистливо вздыхая.

Мы свернули в какой-то проходной дворик. Наверное, он не пользовался у тинейджеров популярностью по причине наличия кучек еще не растаявшего снега, слякоти и огромного мусорного контейнера, источающего специфический запах.

— Фу-у, ну и вонь! — Манька зажала нос двумя пальцами. — Коммунальные службы совсем обленились, деньги с нас дерут без зазрения совести, а обязанности свои не выполняют, чума на их головы! Пошли отсюда, Славик, а то провоняем, как бомжи. Блин, такой вечер испортили…

Я не могла не согласиться с очевидным, и мы ускорили шаг, торопясь поскорее миновать распространяющий миазмы контейнер.

Однако судьбе было угодно, чтобы события этого вечера продолжали развиваться по запланированному лично ею — судьбою — сценарию.

Мы уже почти миновали злосчастный контейнер, как до нашего слуха донеслись какие-то хлопки. Сейчас все россияне запросто отличают звуки взрывающихся петард от звуков выстрелов. Могу дать голову на отсечение — это были именно выстрелы. Я, честно скажу, немного растерялась и не знала, как действовать в подобной ситуации. Зато Маруська, пересмотревшая массу телепередач на криминальную тему, громко взвизгнула и, схватив меня за руку, увлекла за тот самый злосчастный контейнер. Усевшись за ним, я сочла возможным выразить свое мнение о происходящем:

—..!

Манька вздрогнула:

— Где ты только слов таких набралась? Клиенты, поди, приличные люди, да и Шурик ваш подобных выражений себе не позволяет. С таким словарным запасом ни один принц к тебе не подойдет…

События между тем развивались. Мы с подружкой видели, как какой-то парень подбежал к контейнеру, взмахнул рукой и предпринял попытку скрыться от преследователей. Я уловила шлепок, словно в мусорный бак упал довольно тяжелый предмет, а потом началось что-то невообразимое: выстрелы загрохотали совсем рядом, парень не успел добежать до арки, ведущей на более оживленную улицу, упал, пару раз дернулся и затих.

Преследователей было трое. Мне хорошо была видна рука одного из них, слегка удлиненная пистолетом.

— Ух, твою мать! — слабо пискнула Манька, заходясь в нервном припадке.

Я была с ней согласна целиком и полностью, но на всякий случай крепко прижала ладонь к ее губам, — как известно, дяди с пистолетами не слишком жалуют неожиданных свидетелей. Подруга дернулась, намереваясь немедленно скончаться, но затихла, правда, глаза у нее при этом были широко раскрыты. Затаив дыхание, я следила за убийцами. Они подошли к лежащему в луже парню, попинали его ногами и присели на корточки.

— Ну, и что теперь делать будем? — услышала я недовольный голос. — Ты, что ль, его хлопнул, Жбан?

— Хрен его знает, — отозвался Жбан, слегка картавя. — Когда он сюда свернул, я подумал: уйдет ведь, двор здесь проходной, ну и…

— Ну и! — передразнил первый голос. — Я давно заметил: чем чаще думаешь, тем больше голова болит. Ты бы лучше дело делал как следует, а за тебя есть кому думать. Валет же ясно сказал: калечить можно, а вот убивать пока рановато. Михей, обыщи придурка.

Третий участник погони, до сих пор молчавший, пошарил по карманам убитого, извлек оттуда какие-то бумажки, отбросил их в сторону и снова проверил карманы.

— Пусто, — констатировал Михей. — Слышь, Чалдон, уходить надо. Сейчас менты явятся, как пить дать кто-нибудь их уже пригласил. Выстрелы-то небось на всю округу слышны были.

— У-у, сука, — сплюнул Чалдон.

Троица скрылась в той самой арке, куда не успел добежать убитый. Я осторожно перевела дух и разжала ладонь. Маруська несколько раз глубоко вздохнула, а потом шепотом поинтересовалась:

— Ушли?

— Кажется, ушли. Нам тоже пора бы. Михей хоть и убийца, но насчет милиции он верно сказал. Что-то мне не хочется с органами встречаться… — Я осмелилась подняться и сделать несколько шагов по направлению к телу парня. Два противоречивых чувства терзали мою душу: с одной стороны, любопытство, а с другой — осторожность. Любопытство, как всегда, пересилило.

— Угу, — отозвалась Манька каким-то глухим голосом. Оглянувшись, я ахнула — подружка, используя естественные выступы в качестве опоры для ног, взбиралась по контейнеру.

— Маня! Ты куда?!

— Не видишь, что ли? — недовольно проворчала Маруська.

— Нет. То есть, конечно, вижу. А зачем ты туда лезешь?

— Хочу найти то, что парень выбросил.

Я испугалась, всерьез опасаясь, что Манька тронулась умом.

— А зачем? — еще раз повторила я.

— Отстань! — неожиданно рассердилась подруга. — Лучше помоги мне… Или нет, иди подбери бумажки.

— К-какие бумажки?

— Господи, чего ж ты такая бестолковая?! Те, что в карманах убитого лежали.

Поняв, о чем речь, я послушно сходила за бумажками, которые уже успели немного намокнуть, и сунула их в карман джинсовой куртки.

— Теперь лезь ко мне, — скомандовала Манька, когда я вернулась. — Надо спешить, а то скоро и правда сюда менты прибудут.

Искать то не знаю что в вонючем мусорном контейнере — занятие малоприятное и бесперспективное. К сожалению, не все граждане проявляют сознательность и собирают бытовые отходы в пакеты. Некоторые до сих пор используют ведра, подкладывая на дно газетку. У меня уже комок подкатывал к горлу, а желудок сжимался, угрожая продемонстрировать свое содержимое, когда Манька радостно взвизгнула:

— Кажется, оно!

Выяснять, что такое «оно», я не стала, но обрадовалась при мысли, что испытание контейнером закончилось. Очень, знаете ли, хотелось поскорее оказаться дома, в ванной, до краев наполненной ароматной пеной. Одежду, скорее всего, придется выбросить, потому что этот мерзкий запах никакие суперсовременные стиральные порошки и прочая химия уничтожить будут не в состоянии.

Мы с Маруськой начали выбираться из мусора, но тут во двор въехала машина, озаряя округу проблесковыми маячками, и остановилась в нескольких метрах от контейнера.

— Менты! — сморщилась подружка. — Придется теперь здесь отсиживаться. Принесла их нелегкая! Иной раз и не дождешься, а тут явились, типа — работают! Тьфу!

Я представила, сколько придется отсиживаться в этом «убежище», и негромко застонала. И чего меня понесло на вечернюю прогулку? Сидела бы дома, за компьютером, уничтожая одного за другим симпатичных червячков… ох, чует мое сердце, добром эта история не кончится!

Прибывшие милиционеры трудились в поте лица. Через дырку в стенке контейнера я видела, как они нехотя подошли к телу парня, малость повздыхали, и один из них сокрушенно покачал головой:

— Еще один «висяк». Юра, вызывай оперов, а я попробую найти свидетелей, хотя, чувствую, это будет нелегко…

За моей спиной заворочалась Манька.

— Ш-ш-ш! — приложила я палец к губам. — Не дергайся, Марусь, услышат же!

— Не могу, я в туалет хочу!

— Кто ж тебе мешает?

— Воспитание. И еще, кажется, я сейчас чихну.

Вы не поверите, но она таки чихнула. Храбрый милиционер, уныло изучавший убитого юношу, подпрыгнул на месте, схватился за автомат, висевший на плече дулом вниз, и испуганно выкрикнул:

— Стой, стрелять буду!

Я напряглась, изо всех сил пытаясь внушить стражу порядка, что, кроме мусора, в контейнере никого нет. Ну, может быть, еще парочка котов. Однако милиционер внушению не поддался. Он позвал своего приятеля и велел:

— Юрок, глянь, кто там, в мусорке.

— Сам гляди, — отозвался напарник. — Оттуда воняет, как из общественного туалета.

— Давай, давай! Я старше по званию. Ты должен выполнять распоряжения руководства.

Выразив свое мнение насчет приказов руководства, Юрок тем не менее полез штурмовать контейнер, и вскоре мы с Маруськой имели честь лицезреть физиономию милиционера:

— Здрассти… — подобострастно кивнула Манька и еще раз оглушительно чихнула.

Снизу послышался нетерпеливый голос второго милиционера:

— Ну, что там?

— Тут две бомжихи, но какие-то странные…

— Давай их сюда, разберемся.

Мы с Маруськой опечалились, но покорно полезли наружу. Честно говоря, я уже немного освоилась в контейнере и покидать надежное, как мне казалось, убежище, чтобы попасть в лапы блюстителей порядка, особого желания не испытывала.

Менты в количестве двух человек разглядывали нас с выражением брезгливости на лицах. Я, в свою очередь, изучала их. Первый милиционер, заявивший о своем статусе начальника, оказался невысоким и плотным и чем-то неуловимо походил на известного американского комика Денни де Вито. На плечах дяденьки лежали погоны с двумя маленькими звездочками. Юрок являл собой полную противоположность коллеге: невообразимо худой, высокий, с ушами, торчащими перпендикулярно черепу. На погонах этого представителя власти я заметила три параллельные друг другу полоски.

Де Вито окатил нас презрительным взглядом, свел брови на переносице и привычно-суровым тоном потребовал:

— Предъявите документы, гражданочки!

— А нету, — широко улыбнулась Манька, хотя забавного в данной ситуации было мало.

— Я ж говорю, бомжихи! — обрадовался Юрок.

— Разберемся, — еще больше насупился де Вито.

Я затосковала, предчувствуя трудную ночь, однако разбираться с нами этой колоритной парочке не пришлось. Во двор, гремя всеми своими железяками, въехала потрепанная жизнью «Волга». Из нее выскочили еще двое дядек, но, в отличие от предыдущих, они были одеты в гражданскую одежду.

— Что тут у вас? — подходя к нашей живописной группе, спросил новенький. Вопрос оригинальностью не отличался, оттого я презрительно скривилась.

Любопытный мужчина обладал выдающимся животиком и абсолютно лысой головой. Выглядел он настолько смешно и нелепо, что Манька, не удержавшись, глумливо хрюкнула:

— О, любимый натурщик Фаберже прибыть изволили!

Я толкнула подругу локтем. В данной ситуации ее длинный язык мог сослужить нам плохую службу.

«Начальник»-милиционер довольно толково объяснил приехавшим, «что у них тут». Натурщик Фаберже внимательно выслушал, потом подозрительно сузил глаза и мрачно поинтересовался:

— Значит, документов у вас не имеется?

— Мы гулять шли, а не в ЗАГС, — пожала плечами Маруська.

— Угу. И часто вы гуляете в мусорных контейнерах?

— Крайне редко, практически в первый раз. Я колечко золотое туда уронила, вот и пришлось окунуться, так сказать, в самую грязь.

Что-то мне подсказывало — дядька нам не верит. Он ухмыльнулся, буркнул «ну-ну» и велел ментам отвезти нас в отделение для дальнейшей беседы. Я слегка озадачилась, пытаясь понять, что значит это «ну-ну». Хорошо это для нас или плохо? Манька тоже притихла и до самого отделения молчала, дрожа от волнения.

Следующие два-три часа я помню смутно: душная камера с бетонными стенами, деревянным подиумом и зарешеченным окошком под самым потолком. Веселый интерьерчик скупо освещался мутной лампочкой, тоже забранной решеткой. В тесном помещении отвратительный запах, распространяемый нами, ощущался еще явственнее. Потом нам задавали бесчисленное количество вопросов, из которых самым приятным был: «Ваши фамилия, имя, отчество». Дальше — хуже: дата рождения; потом самый неприятный: что мы делали на месте преступления и не заметили ли чего-нибудь интересного? Как законопослушные гражданки, мы говорили только правду: мол, искали колечко, услышали выстрелы, испугались и затаились. Примет преступников не запомнили, потому что сидели тихо и не высовывались. В конце концов нас отпустили, благословив на прощание предупреждением о том, что в ближайшее время покидать город нам крайне нежелательно. Я несказанно обрадовалась: теперь мысль о поездке в Питер больше не будет терзать мою подружку.

Едва мы покинули гостеприимные стены отделения милиции, Манька ехидно засмеялась и с трагизмом, достойным Гамлета, воскликнула:

— Бедный Феликс!

Ей бы еще череп в руки — и сходство с принцем Датским было бы почти полным. Правда, сомневаюсь, что принц озонировал воздух ароматами помойки.

— Какой еще Феликс? — автоматически поинтересовалась я, все еще пребывая под впечатлением от беседы со следователем.

— Дзержинский, конечно же! — всплеснула руками Маруська. — Если б он только знал, какие придурки сейчас служат в органах, в гробу бы перевернулся.

— С чего бы это?

— А с того. Вот смотри, они даже не поинтересовались, что это такое…

Маруська протянула руку, в которой держала прозрачный пластиковый пакет. Сквозь него, насколько позволяло освещение, я разглядела какую-то железку, по виду чрезвычайно старую и годную разве что на металлолом.

— Ух, ты! — восхитилась я и тут же уточнила: — А чего это?

— Не знаю. Но обязательно выясню, можешь не сомневаться.

— Я и не сомневаюсь, — пожала я плечами. — В мусорке в принципе до фига занятных вещиц. Ты их все будешь домой таскать? И вообще, с чего ты решила, что именно эту штуковину выбросил покойник? В смысле, до того, как он стал покойником…

— Это просто, — заволновалась Манька. — Во-первых, эта, как ты выразилась, штуковина лежала почти на самом верху, а во-вторых, пакет чище, чем остальные, даже провонять не успел как следует.

Покрутив пальцем у виска, я выразила свое отношение к логике подружки и заторопилась домой. На сегодняшний день мне лично впечатлений было достаточно, и выслушивать Манькины рассуждения о содержимом мусорного контейнера сил уже не хватало. В ближайшей перспективе маячила ароматная ванна, поэтому я перешла на легкий галоп. Рядом, сопя, скакала Манька. Она всерьез вознамерилась продолжить сегодняшний вечер у меня дома, однако я категорически воспротивилась этому и послала подружку… к ней домой.

Утром я проснулась в хорошем настроении. События вчерашнего вечера казались уже не такими кошмарными, воспринимались как забавное приключение и даже вызывали улыбку, правда, немного нервную.

Мурлыча под нос незамысловатую мелодию, я приняла душ, позавтракала и уселась перед зеркалом, чтобы наложить легкий макияж и подчеркнуть свою неземную красоту.

— Ну, и когда же ты появишься, мой прекрасный принц на белой лошади? — глубоко вздохнула я, строя глазки собственному отражению.

Именно в этот момент в дверь позвонили. От неожиданности я вздрогнула и ткнула кисточкой от туши себе в глаз.

— Привет. Чего это у тебя с глазами? — бросила Манька, врываясь в квартиру, едва я открыла дверь. Впрочем, ответ ее мало интересовал. Она плюхнулась в кресло и пожаловалась: — Я всю ночь не спала. Думала, думала…

Измученной бессонницей подружка не выглядела, скорее даже наоборот: яркий природный румянец на крепеньких щечках свидетельствовал о крепком, здоровом сне. Следов напряженной мыслительной деятельности лицо подружки тоже не носило. Поэтому я лишь хмыкнула, оставив Маруськино заявление без комментариев.

— Так вот, Славик, к какому решению в конце концов я пришла. Мы беремся за это дело! — подружка смотрела на меня круглыми глазами, в которых плескалось неподдельное восхищение собственной смелостью.

Заметив, что я не тороплюсь разделить ее восторги и не прыгаю на месте от счастья, Манька принялась развивать свою мысль:

— Представляешь, пока менты будут тянуть резину, пытаясь раскрыть очередной «висяк», мы самостоятельно это дельце обтяпаем, и бац — герои!

— До чего безделье человека доводит! — покачала я головой, любуясь на свое отражение в зеркале. — Ты бы, Маня, крестиком вышивала, что ли…

— Зачем это? — искренне удивилась Маруська, слегка сбитая с толку неожиданным предложением.

— Заняла бы руки работой, глядишь, и в мозгах просветление наступило бы.

Манька обиженно засопела. Впрочем, дулась она недолго. Как видно, мысль обставить ментов не давала ей покоя.

Вообще-то я давно заметила в подружке склонность к авантюрам: жизнь без приключений, зачастую связанных с риском для жизни, казалась ей скучной и неинтересной. Помнится, однажды я посоветовала Маньке «сходить замуж», намекнув, что семейная жизнь здорово повышает уровень адреналина в крови. Однако Маруська отмахнулась от моего совета, как от назойливой мухи:

— Этого адреналина хватит только на месяц, потому его и называют медовым. А что дальше? Стирка, уборка, готовка, плюс вечно недовольный мужик под боком. Да я его задушу собственными руками! Так зачем же мне вдовствовать в столь молодом возрасте?

Скажу по секрету, один раз подружка все же предприняла попытку связать себя узами Гименея с молодым человеком по имени Игнат. Но об этом как-нибудь потом.

На мой взгляд, все не так мрачно, есть в семейной жизни и свои положительные стороны, но спорить с Манькой я не стала, потому что дело это бесполезное и малоперспективное.

Вот и сейчас она сидела в кресле и сладко жмурилась в предвкушении нового приключения, время от времени дрыгая ногами.

— Кстати, Славик, где те бумажки? — как бы мимоходом поинтересовалась Манька.

Я поняла, о чем речь, и пожала плечами:

— Выбросила вместе с одеждой.

— Как выбросила?! Зачем? Может, там что-нибудь важное!

— Важное для кого? Мне, к примеру, все равно, а если для тебя они имеют значение, можешь покопаться в мусорном ведре, благо какой-никакой опыт уже имеется.

Маруська гневно сверкнула очами и помчалась на кухню — проводить изыскания в моем мусорном ведре. Минуту спустя она издала победный вопль:

— Славка!

— Все! — решительно остановила я Маруську. — Коль тебе угодно, можешь повышать свой уровень адреналина любыми способами, какие только изобретет твой извращенный ум. Я же умываю руки. Обижайся, сколько тебе угодно, — жестко сказала я, заметив, как Манька поджала губы, — переубедить меня тебе все равно не удастся. Вероятно, ты будешь удивлена, но я хочу спокойно жить и работать, а по вечерам — смотреть свои любимые фильмы или читать любимые книги. Носиться в поисках приключений, как Савраска, и рвать задницу британским флагом ради сохранения жизни — не собираюсь. За сим расстанемся. Мне на работу пора.

Несколько бесцеремонно я вытолкала Маньку из квартиры, отыскала ключи от машины и отправилась в офис.

Признаюсь, уверенности, что Маруська примет близко к сердцу мое выступление, у меня не было. Напротив, я была почти уверена — уже сегодня вечером она явится с новыми идеями. Интересно все-таки, что было в тех бумажках?

Несколько раз в течение рабочего дня мысль эта мелькала в моей голове. Однако оформиться во что-либо путное не успевала, потому что клиентов и в самом деле было много — прогноз Шурика, как всегда, оказался верным.

Ближе к вечеру, когда я уже собиралась уходить домой, пришла женщина лет около шестидесяти. Я ее узнала: дня четыре назад она вместе с мужем покупала путевки в один из санаториев Подмосковья. Муж у нее — настоящий очаровашка! Он походил на Чехова, был весьма мил и все время называл меня «милая барышня». Я порылась в памяти и вспомнила, что путевки они выкупили сразу, все бумаги оформили и теперь, по идее, должны были собирать чемоданы в предвкушении приятного отдыха. Слегка удивившись, я тем не менее приветливо улыбнулась:

— Здравствуйте! А где ваш замечательный супруг?

— В больнице, — тихо ответила женщина, тяжело опускаясь на стул, и заплакала. — Понимаете, Мишенька у меня историк, профессор МГУ. Кроме преподавательской деятельности, он курирует еще и ряд музеев Москвы и Санкт-Петербурга. Миша фанатично предан истории, это его жизнь…

Я догадалась, зачем пришла женщина. Иногда наши клиенты, уже купившие путевки, по тем или иным причинам их возвращают. И тогда приходится выслушивать оправдания несостоявшихся туристов. Некоторые из них с ходу начинают скандалить, ведут себя агрессивно, а иные, как сидевшая передо мной женщина, рассказывают почти всю автобиографию, оправдывая желание вернуть путевки. Слава богу, подобные казусы случаются редко, иначе я просто превратилась бы в исповедника, отпускающего грехи.

— … И вот позавчера ограбили хранилище Исторического музея, — всхлипнула жена профессоpa. — Там находились ценнейшие экспонаты. Их месяц назад привезли из музея Вены, и Мишенька готовил экспозицию…

Далее последовал обстоятельный рассказ и точное описание предстоящей экспозиции. Я откровенно тосковала, изредка поглядывая на часы. Они бесстрастно свидетельствовали, что полчаса назад мне следовало отбыть домой.

В кабинет заглянул Шурка, полминуты послушал неторопливую речь посетительницы и, скроив козью морду, махнул мне ручкой и исчез.

«Что-то в последнее время неудачи буквально преследуют меня, — грызя ногти, размышляла я. — И чего эта тетка свалилась на мою голову? Сказала бы сразу: мол, отказываюсь от путевок, верните деньги. Можно подумать, мне интересно слушать о ее Мишеньке».

— Сперва позвонили из музея, а потом из милиции и сказали, что некоторые предметы экспозиции украли, — супруга историка печально вздохнула. — Михаил Федорович разнервничался, сердце не выдержало, и вот… обширный инфаркт.

— Как я понимаю, вы хотите вернуть путевки? — пользуясь минутной паузой, предположила я.

— Да, — обреченно выдохнула женщина. — Какой уж теперь отдых…

— Что ж, это не проблема. Разумеется, мы вернем вам деньги, но, сами понимаете, кое-какой процент придется удержать.

— Конечно, конечно! Я все понимаю.

Вскоре все формальности были улажены, и я со вздохом облегчения проводила профессоршу к выходу. Больше никаких сюрпризов от жизни в этот день я не ожидала, поэтому со спокойной душой покинула офис.

Уже в машине мысль о вчерашнем происшествии вновь напомнила о себе, причем очень настойчиво. Пытаясь избавиться от нее, я включила радио, но попала на рекламный блок, разозлилась и тут же его выключила. Рука сама собой протянулась к мобильнику. Понимая, что вирус сыскной лихорадки, которым меня заразила Маруська, уже бешено размножается в моем организме, я предприняла еще одну попытку избавиться от наваждения. С этой целью я остановилась возле небольшой кофейни и решила задобрить вирус чашечкой ароматного кофе с каким-нибудь вкусным пирожным.

Не помогло! Кроме того, желание поскорее разобраться с этим убийством мешало наслаждаться тонким вкусом благородного напитка. Громко чертыхнувшись, чем и вызвав недоуменные взгляды посетителей, сидящих за соседними столиками, я решительно набрала номер Манькиного телефона.

— Ну, что там в бумажках? — сердито спросила я, злясь на Маньку, на себя и на весь мир в придачу.

— Зацепило? — ухмыльнулась коварная соблазнительница. — Приезжай, расскажу.

— Зараза! — в сердцах хлопнула я ладошкой по столу. Соседи еще раз вздрогнули и теперь смотрели в мою сторону с некоторым испугом. Мило улыбаясь и бормоча невнятные извинения, я поспешила покинуть уютную кофейню.

Всю дорогу до дома мой возмущенный разум кипел, что в той песне, и изобретал способы, как разделаться с подружкой.

«Мало того, что сбила с пути истинного, покоя лишила, так она еще и глумится! — про себя возмущалась я. — Ну, Маня, погоди! Дай только до дома добраться!»

В общем, когда я звонила в дверь Манькиной квартиры, степень моего раздражения достигла критического уровня.

— Я тебя убью, — заверила я подругу в ответ на ее приветствие.

— Ага. Только потом. Проходи, Славик, пирожками угощу. С капустой, как ты любишь.

Это был контрольный выстрел, как говорится, ниже пейджера. Пироги Манька печет изумительные, а уж с капустой… Я ощутила, как организм радостно затрепетал в предчувствии райского наслаждения. Злость моментально куда-то улетучилась, я сразу обмякла и, как загипнотизированная, поплелась следом за Манькой. В центре кухонного стола радовало глаз огромное блюдо с румяными пирожками.

— Все с капустой? — сглотнула я слюну, прикидывая возможности своего желудка. Остановиться не смогу, это точно, а поедание такого количества мучного чревато серьезными проблемами с кишечником.

Манька хитро прищурилась:

— Разные есть: с мясом, с повидлом, с грибами, еще — плюшечки…

Издав сладострастный стон и махнув рукой на все последствия, я приступила к трапезе. На этот раз Маруська расстаралась — пирожки вышли аномально вкусными, к тому же к ним прилагался клюквенный кисель — тоже ручной работы подружки.

Маня, подперев щечки руками, с умилением наблюдала, как пирожки стремительно исчезают с блюда. Легко догадаться, что все мои кровожадные планы были забыты. Вскоре передо мной возникла дилемма: продолжать уминать пироги или сделать небольшой перерыв. Прислушавшись к себе, я все-таки решила малость отдохнуть и, чтобы сделать Маньке приятное, поинтересовалась:

— Ну… ик… как дела на фронте борьбы с преступностью? Что в бумагах?

Умилительное выражение с лица Маруськи как ветром сдуло. Она свела брови к переносице и недовольно буркнула:

— Ничего.

— Совсем? — не поверила я.

— Фигня всякая, — дернула плечом подружка. — Билет на две поездки в метро и обрывок какого-то объявления из тех, что на столбах вешают.

— В расследовании преступлений, Маня, мелочей не бывает. Любая фигня может иметь значение. Тащи сюда трофеи.

Пока подружка ходила за находками, я, немного посомневавшись, съела еще один пирожок.

— Вот… — Манька расстелила на столе газету, убрала блюдо с пирогами (я внимательно проследила за траекторией его передвижения) и положила на стол пластиковый пакет с неопознанным пока предметом и две бумажки.

— Та-ак, — глубокомысленно изрекла я, напуская на себя умный вид. — Железку оставим, она пока вне зоны нашего понимания. Обратимся к бумагам. Билет… Использована только одна поездка. Вернее, половина. Войти-то он вошел, а вот потом… Впрочем, это уже кое-что. Смотри, на обратной стороне указан четырехзначный код станции и время, когда пассажир вошел в метро. И время — 19.42. Юноша купил билет, вошел в метро и приехал, скорее всего, к нам на Таганку, раз его здесь замочили. Со времени, указанного в билете, до момента убийства прошло всего около часа. Возможно, парень пытался скрыться от своих убийц. Обратно он ехал уже в труповозке, потому и билет использован только на вход. Нужно выяснить, где парень садился. Думаю, при известной сноровке и наличии некоторой суммы денег в кассе метро возможно получить информацию о кодах станций.

— Славка, ты гений! — прошептала Маруська, восхищенно блестя глазами.

Я строго одернула ее:

— Сейчас не об этом. Теперь этот обрывочек. Что там написано?

— 360-2… Ни… Ви… Я так понимаю, Славка, цифры — это номер телефона. А Ни… Ви… — имена, инициалы. Нина Викторовна, к примеру, или Никита Витальевич.

— Логично, — похвалила я Маньку. Она сразу загордилась и тут же выдвинула версию:

— Это объявление о каких-нибудь курсах.

— Возможно, — сдержанно кивнула я.

Манька еще больше вдохновилась:

— Узнаем станцию и поищем там аналогичные объявления на столбах, на подъездах. Может, повезет, и мы найдем такие же. Позвоним и все выясним!

План Маруськи в принципе был вполне приемлемым, хотя кое-какие изъяны в нем все же имелись. Но с ними потом разберемся, будем действовать, как говорится, по обстановке.

Мой организм отдохнул и уже обрел возможность вместить в себя еще пару-тройку пирожков. Жаль, кисель кончился, но я не растерялась и заменила его чаем с лимоном. Манька покачала головой:

— Жрать ты горазда, Славка, аж жуть берет! Куда все девается?

— В ум, — с набитым ртом ответила я.

Тут я заметила, что Маруська топчется на месте, как мустанг-иноходец.

— Мань, ты чего? — искренне удивилась я. — Геморрой замучил? Присядь, болезная!

— Так ведь идти надо!

— Куда?

— В метро, блин, куда же еще! А потом заглянем в тот дворик, где вчера… м-м… прятались. Помнишь, Шерлок Холмс говорил, что преступники всегда возвращаются на место преступления. Психика у них так устроена, ясно?

— Яснее не бывает. А если они в самом деле вернутся? Нам что же, снова в помойку лезть?

Манька в задумчивости поскребла затылок и немного смущенно произнесла:

— Не, еще раз подобного испытания я не переживу. Слушай, а может, погрузимся в твою тачку, приедем в этот дворик и…

Что такое — «и», по-моему, не знала и сама подруга. Она уставилась на меня круглыми глазами и обалдело заморгала.

— Что и…? — несколько раздраженно поинтересовалась я.

— Не знаю, — честно призналась Маруська, опуская очи долу. Но ненадолго. Через мгновение она посмотрела на меня и робко предложила: — Выключим фары и посидим в засаде во вполне комфортных условиях.

Идея, конечно, так себе, но… Пироги в меня больше не лезли, кисель кончился, надо же что-то делать, в конце концов!

— Ладно уж, — снизошла я, — собирайся.

— А я уже готова.

Подозреваю, Манька все спланировала заранее. Оттого и пирожков налепила, и кисель сварила, чтобы, значит, меня задобрить. Маетно вздохнув, я постаралась не обращать внимания на дурные предчувствия и двинулась к выходу. Рядом, нетерпеливо повизгивая, семенила Маруська.

Было решено сперва посетить метро, а потом отправиться в засаду, хотя я, признаюсь, не видела в ней никакого смысла.

Возле окошечка кассы метро змеилась длиннющая очередь. Мы с Манькой, стоя в сторонке и прилежно изучая права и обязанности пассажиров метрополитена, примерно пятнадцать минут ждали, когда народ рассосется. Однако народ все прибывал, и этот факт вызывал недовольный ропот Маруськи.

— Чего ж им дома-то не сидится? — злобно шипела она. — Так и прут, прости господи! Весну, что ли, почуяли? А мы тут из-за них торчим, как два чирья на заднице. Вон мент уже косится, словно мы шахидки какие-нибудь.

Я тоже заметила, что невысокий молоденький милиционер бросал в нашу сторону заинтересованные взгляды. Грех было упускать такую возможность, поэтому я решительно подступила к человеку в форме:

— Добрый вечер. Вы не могли бы нам помочь?

— С удовольствием. Что случилось?

Вместо ответа я протянула стражу порядка билет, найденный вчера возле тела убитого парня. Милиционер пару минут очень внимательно изучал его, разве что не нюхал.

— И чем я могу помочь? — возвращая билет, спросил мент. — Вы боитесь проходить через турникеты?

Маруська насмешливо фыркнула и с достоинством произнесла:

— Молодой человек, мы родились и выросли в этих каменных джунглях, и турникеты вовсе не являются для нас непреодолимым препятствием.

Маруська немного кривила душой: она-то как раз родилась и выросла далеко от этих каменных джунглей, в небольшой, но милой деревеньке с ласковым названием Грибочки, что под Ярославлем. Впрочем, подружка давно живет в столице, уже вполне освоилась и теперь по праву считает себя городским жителем.

— Так чего же вы хотите? — немного нетерпеливо повторил милиционер.

— Вот, — ткнула я пальцем в четырехзначную цифру на билете. — Мы хотим узнать, какая здесь указана станция, только и всего.

— А зачем? — подозрительно прищурился парень.

Ничего толкового я не смогла придумать, поэтому неопределенно хмыкнула и умолкла. К счастью, Маруська обладает великолепной фантазией. Она не растерялась и принялась вдохновенно врать:

— Нам надо найти одного типа. Вернее, не типа, а очень даже приличного молодого человека. Настолько приличного, что она вот, — Манька ткнула в меня пальцем, — в него влюбилась. Вот так прямо с первого взгляда и втюрилась! Жить, говорит, без него не могу, ни больше ни меньше. Только тип этот пока не знает, какое ему счастье привалило: он куда-то торопился и оставил в кафе, где мы, собственно, его и увидели, свой бумажник. Там лежал и этот билет. Девушки мы честные, хотим, во-первых, вернуть бумажник хозяину, а во-вторых… Надо же соединить влюбленные сердца! Понимаете?

Милиционер честно пытался понять, но выходило это у него неважно, потому он немного поморгал и честно признался:

— Пока не очень.

— От, блин, милиция! Неудивительно, что в стране бардак! В смысле, уровень преступности неуклонно снижается, — торопливо поправилась подруга, заметив, как милиционер сурово нахмурился. — Вы нам помогите узнать, что за станция в билете зашифрована, а уж мы с божьей помощью отыщем предмет страсти моей подружки.

Я вспомнила убитого юношу, представила себе внезапно вспыхнувшую страсть к покойнику и поежилась. Со стороны это выглядело как настоящее отчаяние, наверное, поэтому в глазах нашего собеседника мелькнула тень сострадания.

— Теперь-то ясно? — вопрос Манька сопроводила чистым и честным взглядом, в котором светилась искренняя вера в только что сочиненную побасенку.

Мент попытался отыскать в словах Маруськи какой-нибудь подвох, не нашел и, буркнув: «Ждите здесь», — скрылся за дверью с табличкой «Милиция».

— Чего это он туда поперся, а не в кассу? — обеспокоилась Маня.

— Наверное, у них тоже имеются коды станций, — пожала я плечами.

Паренек отсутствовал минут пять. Все это время я смотрела на дверь с табличкой, бог знает почему, сильно волнуясь. Можно подумать, сейчас действительно решалась моя судьба!

— Порядок! — довольно улыбнулась Маруська, когда мы загружались в машину. К тому моменту дежурный сообщил нам название станции метро — «Авиамоторная». — Теперь-то мы точно отыщем твоего жениха.

— Какого жениха? — испуганно хрюкнула я, вздрагивая всем телом.

— Ну, твоего. Сама же говорила…

— Ничего подобного я не говорила! Это ты наврала с три короба и сама в это поверила. Кроме того, парня убили, так что место его пребывания в данный момент совершенно определенное: морг при бюро судебно-медицинской экспертизы.

— Прими мои соболезнования, — скорбно опустила голову Манька.

«Издевается», — пришла я к выводу и рванула с места так, что мирные граждане, проходившие мимо моей машины, испуганно шарахнулись в разные стороны.

До проходного двора с почти родным контейнером езды было минут десять, и эти минуты я провела не без пользы: пыталась найти оправдания своим действиям. В конце концов я пришла к неутешительному выводу: любопытство и пирожки позволили Маньке сбить меня с толку и втянуть в опасную игру: «Сыщик, ищи вора». Самой Маньке эта игра явно доставляла несказанное удовольствие. Подружка млела в предвкушении нового приключения, адреналин в ее крови бурлил так, что мешал усидеть на месте. Наверное, оттого она ерзала на месте, рискуя провертеть дыру в кожаном сиденье моего «Фиата».

— Вот, вот, вот сюда! — взвизгнула подружка, тыча пальцем в лобовое стекло.

— Маруся, не ори, — сквозь зубы процедила я. — Этот двор я запомню на всю оставшуюся жизнь.

Манька дернулась и горячо зашептала:

— Ты права, Славка! Вдруг они уже здесь? Я могу своими воплями нас выдать. Ты уж, пожалуйста, и дальше мне говори, как себя вести, а то я чересчур эмоциональна.

— Если бы это помогало… — вздохнула я.

Мусорный контейнер по-прежнему занимал половину двора, но определить, «наш» это контейнер или нет, я бы не взялась.

Возле подъезда с покосившейся деревянной дверью доживал свой век старенький «Москвич», на котором, по-моему, ездил еще Владимир Красное Солнышко. Я аккуратно припарковалась за ним, заглушила двигатель и опустила голову на руки, скрестив их на руле.

— Слав, ты чего? — все так же шепотом спросила Маруська.

— Я не понимаю, что мы здесь делаем.

— Так ведь в засаде сидим… Или нет?

— Сидим, — я глубоко вздохнула. — Только зачем?

— Ну… Холмс говорил…

— Да знаю я, что он говорил! Ну, вернутся сюда эти бандиты, и что? Да и зачем им возвращаться, скажи на милость? Неужели ты думаешь, они не спят ночами из-за того, что завалили какого-то парня?

— Вряд ли, — согласилась Манька. — Но ведь они что-то искали у убитого и вполне могли предположить, что он успел это «что-то» выбросить. Вот и придут искать пропажу.

Резон в Маруськиных словах был, я немного успокоилась, обретя какой-никакой смысл в нашем ожидании.

Не такое это простое дело — сидеть в засаде. В кино все время показывают, как отважные герои тщательно планируют эту самую засаду, потом томятся минут десять — и ба-бах! — преступники пойманы. Все красиво, быстро, элегантно. Мы же с Манькой уже почти час сидим в машине, но до сих пор ничего не произошло. Единственным развлечением для нас стала парочка котов, вознамерившихся выяснить свои отношения в непосредственной близости от моей машины. Впрочем, им скоро надоело орать истошными голосами, и они разбежались в разные стороны, угрожающе потряхивая поднятыми хвостами. Время шло, а наши преступники никак не хотели возвращаться. Похоже, теория Маньки — Холмса терпела полное фиаско. Подружка тоже это понимала, но врожденное упрямство мешало ей признать свою ошибку.

— Надо еще подождать, — не очень уверенно предложила Маруська. — Они непременно явятся. В смысле, должны явиться…

— Угу, — обреченно промычала я, не желая огорчать подругу.

Она подозрительно покосилась на меня, вздохнула и затихла.

Прошло еще полчаса. Я уже всерьез подумывала заночевать в машине, как Маруська грустно произнесла:

— Поехали домой, Славка. Это какие-то неправильные преступники. Они почему-то не хотят возвращаться на место преступления.

Подруга выглядела совершенно несчастной, поэтому я постаралась стереть с лица выражение радости и попыталась ее успокоить:

— Ты, Мань, не расстраивайся. Может, они завтра придут?

— Или послезавтра. Или через неделю…

— Ну, это ты загнула. Контейнер уже сегодня-завтра вывезут на свалку. Поэтому тем ребяткам, если они хотят что-то найти, следует поторопиться.

— Твои слова да им бы в головы! Я могу сделать только один вывод: им не нужна та железяка, я ошиблась, и вообще… Лучше уж начну крестиком вышивать или вязать научусь!

Мне было искренне жаль Маруську. Она ведь без своего адреналина, как конь без овса, зачахнет совсем. На рынке этого адреналина — хоть отбавляй, поэтому с работы Манька всегда возвращается довольная и счастливая. Но сейчас для нее настало время вынужденного безделья, оттого понадобилось искать иные пути получения допинга.

Последующие пятнадцать минут тоже прошли впустую. Что ж, сегодня нам не повезло. Будем надеяться, что затея с объявлениями принесет хоть какие-то результаты. В противном случае нам придется отказаться от мысли разобраться в этом деле.

Под печальные вздохи Маньки я завела двигатель и, аккуратно обогнув контейнер, медленно поехала в сторону арки, ведущей на проспект.

Внезапно меня ослепил свет фар въезжающей машины.

— Урод! — выругалась я, давя на тормоз.

Ситуация сложилась пикантная: сдать назад я не могла — мешал злосчастный контейнер, и вперед проехать тоже не могла — там, по-прежнему слепя нас фарами дальнего света, стояла машина.

Задняя дверца распахнулась. Из салона выскочил парень и, отчаянно жестикулируя, подскочил к нам.

— Бли-ин! Я так и знал, что баба за рулем! Слышь, кошелка, освободи дорогу!

От такого хамства я слегка растерялась, а потом разозлилась и заорала:

— Придурок! Разуй глаза, убогий! Я не могу проехать — мусорка мешает!

Не поверив на слово, парень поскакал проверять. Наверное, увиденное его расстроило. До слуха донеслось замысловатое ругательство, а следом за ним недовольный вопль:

— Чалдон! Сдай назад, пусть эти курицы проедут…

Водитель мешавшей нам машины отъехал назад, освобождая дорогу, но я не спешила воспользоваться его любезностью по той простой причине, что все тело словно сковал лед.

«Это они! — стучала в голове мысль. — Чалдон! Он был главным. Как же он называл своих дружков? Что-то с кувшином связанное… Жбан! Точно, Жбан! А второй — Михей. Все-таки приперлись, субчики!»

Пришла я в себя от крика:

— Что стоишь, швабра?! Проваливай отсюда, пока фотографию не испортили!

— Хам трамвайный! Лишенец! — с достоинством ответила я, трогаясь с места.

Чалдону, видать, не терпелось попасть на место преступления: он не стал дожидаться, когда я проеду, а рванул вперед, едва капот моей машины поравнялся с задней дверцей его джипа. Раздался противный скрежет металла о металл, ввергший меня в состояние дикой ярости. Машину свою я очень люблю, досталась она мне собственным трудом, и допустить, чтобы какие-то бандюги вот так, за здорово живешь, ее калечили, было просто невозможно.

Плохо соображая, что творю, я влупила по тормозам, выпрыгнула из машины и взяла курс на джип, из которого вылезали два парня. Третий уже поджидал их возле мусорного контейнера. Разница в весовых категориях между ними и мной была очевидна. Но что может остановить разгневанную женщину?!

— Ты чего себе позволяешь, трасформер-переросток?! — набрасываясь с кулаками на водителя, зарычала я. — Думаешь, если ездишь на этом крокодиле, — в сердцах я пнула ногой колесо джипа, — то можно маленьких обижать? Не выйдет, не на ту напал. А ну, быстро гони документы, выкидыш капитализма!

Чалдон, а это, несомненно, был он, поскольку вылез со стороны водителя, округлив глаза, отступал назад мелкими шажками, пока не уперся спиной в собственную машину.

— Жбан, убери от меня эту психическую, а то без глаз оставит, к едрене-фене!

Сию же секунду меня сзади схватили какие-то клещи и поволокли прочь от Чалдона. Само собой, этот факт мне не понравился, я принялась громко ругаться, употребляя фразеологические обороты, в которых преобладали слова ненормативной лексики. Пару раз удары ногами достигли цели. Жбан охнул, разжал свои клещи, и я шмякнулась на асфальт, больно ударившись пятой точкой. Представив, как нелепо выгляжу, должно быть, со стороны, я неожиданно разревелась. Чалдон с опаской сделал крохотный шажок в мою сторону и, присев на корточки, участливо поинтересовался:

— Больно?

— Угу, — шмыгнула я носом.

— Ну, извини. Ты же разбушевалась, как Фантомас. Чего хотела-то?

— Справедливости-и… — Я быстро сообразила, что слезы в данной ситуации идут на пользу, и подпустила еще порцию трагизма в голос.

— Иди ты! — не поверил Чалдон. — Это ты ради справедливости так кулаками махала? Смелая крошка! А ты уверена, что обратилась по адресу? При чем тут я?

— Ты мне машину поцарапал!

Парни дружно заржали. Вероятно, для них царапина на машине — вовсе не повод для драки. Разумеется, если эту царапину нарисовали они сами. Однако я сдаваться не собиралась и заревела еще громче. Чалдон сморщился:

— Слышь, кончай сырость разводить. Я, конечно, поторопился — нужно было сперва тебя пропустить. Вот тебе двести баксов, и давай забудем эту маленькую неприятность.

Чалдон достал из кармана две бумажки по сто долларов. Увидев деньги, я успокоилась, но лишь для того, чтобы разозлиться.

— Засунь свои доллары себе в… Ты понял, куда? — поднимаясь с земли, прошипела я.

— Чего ж ты хочешь, ненормальная?! — удивился Жбан.

— Тебе сказали, Жбанчик: девочка хочет справедливости, — растянул губы в улыбке парень, который самым первым вышел из машины. Михей, я так думаю.

— Тяжелый случай, — покачал головой Чалдон. — И в чем, по-твоему, справедливость в данной ситуации?

— Сам поцарапал, сам и ремонтируй, — после недолгого размышления заявила я. — Деньги у меня у самой имеются. Тут дело принципа!

— Совсем бабы распустились! — не то возмущенно, не то восхищенно воскликнул Михей.

Мне было не до тонкостей его интонации, я уставилась на Чалдона, ожидая, какое решение он примет.

— Ладно, — наконец произнес он. — Сейчас некогда этим заниматься, да и поздно уже. Я дам тебе номер своего мобильника, позвони мне завтра-послезавтра, лады?

— Хорошо, — со сдержанным достоинством ответила я.

Когда бумажка с номером телефона оказалась в руках, мне ничего не оставалось делать, как убраться восвояси.

В машине меня поджидала Манька. На ее лице застыло выражение отчаяния. Впрочем, оно мгновенно сменилось выражением недовольства, едва только я села на водительское место.

— Ты чего так долго?! Я прямо извелась вся! — набросилась на меня подружка.

— Могла бы и присоединиться…

— Не могла. Я в задумчивость впала, — парировала Маруська. — Зато я номер их джипа срисовала!

— Очень удачно, молодец. А я у Чалдона взяла номер его мобильника.

Несколько секунд Маруська ошалело моргала, а потом восхищенно выдохнула:

— Ух ты! А… зачем он нам?

Я пожала плечами:

— Пока не знаю, но, думаю, пригодится. Во всяком случае, машину он мне отремонтирует.

Мы выехали на проспект, и я уже собралась ехать домой, но тут Манька неожиданно попросила:

— Останови здесь на минуточку.

— С чего бы это? — удивилась я, но остановилась.

— Хочу посмотреть, что там ребятки во дворе делают.

Возразить я не успела — Манька выскользнула из салона и тенью метнулась в арку.

— И они еще говорят, что я сумасшедшая, — неизвестно кому пожаловалась я, принимаясь в волнении грызть ногти.

Сколько прошло времени в томительном ожидании, не знаю: время для меня как бы вообще перестало существовать. А вот воображение разыгралось не на шутку: страшные картины расправы над любопытной Маруськой медленно проплывали перед мысленным взором и заставляли содрогаться в пароксизме страха.

— Досчитаю до десяти и пойду спасать подругу, — заявила я, холодея от собственной смелости. — Раз… Два… Три…

На счете «четыре» справа хлопнула дверца, напугав меня почти до энуреза, и рядом очутилась Манька.

— Порядок, Славик! Парни копаются в контейнере. Значит, железяка та им для чего-то нужна! — довольно потерла руки подруга.

Я завела мотор и поехала в сторону дома.

— А ты уверена, что железяка, которую мы откопали в мусорке, — именно то, что они ищут? — усомнилась я.

— Вообще-то не очень, — смутилась Маруська. — Но в контейнере больше ничего интересного не было. К тому же железка эта, как я уже говорила, сильно отличалась от остального мусора.

Объяснение так себе, но за неимением другого пришлось довольствоваться и этим.

Дома мы с Манькой первым делом взялись рассматривать найденный предмет. Делали мы это очень внимательно и в конце концов пришли к следующим выводам: железка, судя по виду, очень старая (или старинная?), имеет форму ромба, внутри его — небольшая пустота, которую я обозвала дыркой. И все, пожалуй. Хотя нет, не все — внутри этой «дырки» имелся большой металлический штырь толщиной в два пальца и ржавый до черноты, а грани ромба были обмотаны толстой проволокой, тоже ржавой. Нужно заметить, что сам ромб и штырь (гвоздь?) качественно отличались друг от друга по составу, да и по внешнему виду. Штырь выглядел значительно более древним, чем ромб.

— Да-а, занятная хреновина, — глубокомысленно изрекла Маруська, почесывая затылок. — Интересно знать, для чего она нужна…

— Мань, я все-таки склонна думать, что ты ошиблась. Не эту железяку выбросил убитый. Может, он пистолет выбросил? Или ножик?

Подруга вскочила и забегала по комнате, где мы сидели, роняя по ходу разные мелкие — и не очень — предметы. Ее это ничуть не смущало: она машинально их поднимала, но только для того, чтобы в следующую секунду уронить снова. Через пару минут подобных физических упражнений моя комната походила на пещеру доисторического человека, в которой ни разу в жизни не убирались.

— Ты подумай, что ты говоришь! — на мгновение остановившись, всплеснула руками Манька. — Если бы у убитого был пистолет, стал бы он убегать? Пиф-паф — и ой, ой, ой, умирает Жбанчик мой! Ну, и остальные тоже…

— Ворошиловский стрелок.

— Чего? — переспросила сбитая с толку Манька.

— Я говорю, убитый парень должен был быть хорошим снайпером, чтобы на бегу пальнуть в преследователей и всех троих уложить.

Маруська выслушала замечание, попыталась его осмыслить — не вышло. Махнув рукой, она продолжила свою пробежку и горячо залопотала:

— Вот я и говорю — не пистолет это был! И не ножик. Парню нужно было избавиться от какой-то ценной вещи, а в пистолете что за ценность? Сейчас оружие, что огнестрельное, что холодное, у каждого второго имеется. Не-ет, Славка, непростая это железка, ох, непростая!

Я еще раз посмотрела на непонятный предмет, мирно лежащий на журнальном столике, и попыталась понять: что же в нем ценного? Ничего подходящего на ум не шло. Вздохнув, я предложила подружке выпить по чашке чая и разойтись по домам ввиду позднего времени.

За чаем Манька осведомилась о наших планах на завтра.

— Я работаю, — хмурясь, сообщила я.

— Так суббота же! — изумилась подруга.

— Ну и что? Шурка объявил двойной тариф за выходные и праздничные дни, и я намерена их отработать, — твердо заявила я, заметив гончий блеск в глазах Маруськи. После этого заявления она сникла, пожелала мне спокойной ночи и ушла к себе, бормоча под нос что-то малопонятное.

Уже лежа в кровати, я снова вспомнила загадочную железку и попыталась изобрести способы ее применения в повседневной жизни. Можете считать меня особой с мозгами покемона, но ничего более оригинального, чем использование железки для забивания гвоздей и колки орехов, я не придумала. С тем и уснула.

Работа в этот день не заладилась. Нет, клиентов было много, просто я сама пребывала в состоянии полной рассеянности. Причиной тому была загадочная железка, найденная Манькой на помойке. Я уверила себя, что подружка права — находка имеет какую-то ценность, и теперь ломала голову — какую именно, оттого и была крайне невнимательна. Это не могло остаться незамеченным и в конце концов вызывало гнев начальства.

— Ярослава, ты сегодня будешь нормально работать или как? — ворвался ко мне в кабинет Шурка, едва закрылась дверь за очередным клиентом.

— А? — переспросила я, забыв убрать с лица профессиональный оскал.

Шурка вздрогнул:

— Господи, перестань улыбаться, ты меня пугаешь! Ты себя нормально чувствуешь?

Усилием воли я привела лицо в порядок, сосредоточилась на посетителе и ласково произнесла:

— Здравствуйте, мы рады вас видеть. Куда вас послать?

Шурка плюхнулся в кресло для посетителей и, участливо заглянув мне в глаза, повторил свой вопрос:

— Как самочувствие, Славик?

— А-а, Шурка, это ты… Привет, — я наконец сообразила, что передо мной сидит начальство. — Какой-то ты озабоченный. У тебя все в порядке?

Настала очередь шефа впадать в задумчивость, что он и сделал, машинально барабаня пальцами по столу. «Заболел, наверное», — про себя решила я, а вслух мягко сказала:

— Ты чересчур много работаешь, Шура. Может, стоит несколько снизить нагрузку? Возьми выходной, сходи куда-нибудь. В цирк, например. Или даже в зоопарк. Говорят, общение с животными оказывает благоприятное воздействие на нервную систему. А мы тут и без тебя управимся.

— Думаешь? — поднял бровь Шурка.

— Уверена.

— А вот я не уверен, — нахмурился шеф. — Если все мои сотрудники будут работать, как ты сегодня, мне придется лечить свою нервную систему не в зоопарке, а совсем в другом месте.

Я смутилась и виновато заморгала. Шурик какое-то время наблюдал, как я хлопаю глазами, но, поняв, что никаких слов оправдания от меня не услышит, в третий раз поинтересовался:

— У тебя все в порядке?

На этот раз вопрос достиг моего сознания, и я обеспокоенно заерзала в кресле:

— А что такое? Я плохо выгляжу?

— Да нет, — пожал плечами Шурка, — выглядишь ты, как всегда, обворожительно, а вот работаешь из рук вон плохо. Зачем-то отправила одного клиента в Тунис вместо Турции, а влюбленную парочку — в Вену вместо Венеции. Хорошо, все трое вовремя спохватились. Ты что, соскучилась по скандалам? Не хочешь работать — не работай, я никого за уши не тяну. Но ведь можно этот вопрос решить по-человечески! Позвонила бы мне да спокойно сказала: так, мол, и так, Шура, я сегодня не в форме — дамские неприятности, то да се. Нешто я без понятия?

— Я даже о дамских неприятностях должна тебе сообщать? — сконфуженно хрюкнула я.

— Ярослава! — возвысил голос Шурка.

— Молчу, молчу. Извини. У меня все в порядке, и я готова трудиться в поте лица на благо клиентов и во имя процветания нашей фирмы.

Начальство просверлило меня строгим взглядом, словно прикидывая, под силу ли мне справиться с данным обязательством. Я соорудила на лице выражение готовности лечь костьми на поприще туризма. Видать, Шурик впечатлился: он кивнул и сдержанно произнес:

— Хорошо. Работай, Ярослава, и будь повнимательнее, пожалуйста.

Тут мне в голову пришла идея, и я окликнула шефа, уже переступившего порог кабинета:

— Шура, у тебя случайно не найдется среди знакомых какого-нибудь антиквара?

— Антиквара? — удивился шеф. — Вроде нет… Хотя постой, есть у меня приятель один… Но он скорее коллекционер, антикваром его не назовешь, мелковат пока. А зачем тебе?

— Шурик, будь другом, познакомь, а? — взмолилась я, игнорируя вопрос. — Очень нужно!

— Ну-у, попробую. Только сперва скажи, для чего тебе антиквар понадобился? У тебя же все в стиле модерн, неужто решила старую швейную машинку продать?

Я молчала. Шурка уяснил, что делиться сокровенным я с ним не собираюсь, хитро прищурился и заявил:

— На нет, как говорится, и суда нет. Значит, не очень-то и надо.

Интересно, все начальники такие любопытные, или это только мне достался такой эксклюзивный? Врать я как-то не научилась, но говорить, что мы с Маруськой рылись в помойке, а теперь хотим опознать находку, было неудобно. Тогда я постаралась придумать историю, максимально приближенную к истине.

— Понимаешь, — краснея, заговорила я, — Манька на днях вернулась из Грибочков. Ты же знаешь, у нее там дом, по наследству достался от бабули… — Шурка знал, поэтому кивнул, а я, вдохновившись, продолжала: — Манька решила на чердаке порядок навести. Барахла там скопилось видимо-невидимо. Большую его часть Манька, конечно, выбросила, но кое-что осталось. Вот подружка и решила проверить: вдруг эти безделушки имеют какую-то ценность?

По-моему, вышло вполне толково, но, главное, правдоподобно. Шеф помолчал немного, а потом согласно кивнул:

— Ясно. Давай так договоримся: ты спокойно работай, а я позвоню Серафиму Карловичу и попытаюсь договориться, чтобы он вас принял…

— Ура! — взвизгнула я, но Шурка меня одернул:

— Ты погоди радоваться. Мужик он капризный, неизвестно еще… В общем, работай, Ярослава.

Легко сказать — работай, если внутри все дрожит от нетерпения?! Позвонила Манька. Я ей рассказала о намерении встретиться с антикваром. После этого подружка звонила каждые пятнадцать минут и справлялась, когда же произойдет историческая встреча. Звонки Маруськи меня нервировали и мешали сосредоточиться на работе. Призвав подругу к порядку, я потребовала прекратить трезвон, пообещав немедленно с ней связаться, как только что-либо станет известно. Манька обиженно посопела в трубку, но донимать меня перестала.

Незадолго до конца рабочего дня ко мне заглянул Шурка и таинственно подмигнул. Я поспешила закончить все формальности с тучной теткой, решившей погреть свои телеса на берегу моря. Тетка никак не могла определиться с цветом моря и, шевеля мясистым носом, в который раз вопрошала:

— Девушка, какое вы мне море посоветуете?

«Белое», — мысленно посоветовала я, страдая от невозможности огреть даму чем-нибудь тяжелым, чтобы одним ударом разрешить ее сомнения. В конце концов женщина, колыша бедрами, удалилась, так и не решив, какое море осчастливить своим присутствием. Едва тетка закрыла за собой дверь, я ураганом сорвалась с места.

— Ну?! Договорился? — с трудом затормозила я перед столом Шурика.

— Конечно, разве могло быть иначе? — самодовольно улыбнулся шеф. — Серафим Карлович примет нас завтра в семнадцать ноль-ноль.

— Нас?! — изумилась я.

— А ты как хотела? Я же говорил, Карлович — мужик капризный, он согласился с вами встретиться лишь при условии, если я лично буду при этом присутствовать. Антиквары и коллекционеры — люди серьезные и подозрительные. Они очень не любят посторонних и крайне неохотно соглашаются принимать у себя незнакомых людей. Поверь, Славка, мне было нелегко его уговорить. Я в данной ситуации выступаю гарантом вашей благонадежности. Кстати, — Шурка нацелился в меня указательным пальцем, — предупреди свою чокнутую подружку, чтобы поменьше рот раскрывала. Серафим Карлович больной человек, его нервная система может не выдержать такой нагрузки.

Кабинет начальника я покинула в сильнейшем замешательстве. Никак не получалось сообразить — это хорошо, что Шурка пойдет с нами, или, наоборот, не очень? Если честно, я подозревала шефа в неуемном любопытстве, хотя, может, он и говорил правду. Кто их знает, этих антикваров? Имея дома несметные сокровища, поневоле станешь даже самого себя подозревать в коварных намерениях.

Мысли о предстоящей встрече с Серафимом Карловичем несколько развлекли меня, поэтому я напрочь забыла позвонить Маруське. Когда я въезжала во двор, подруга с нетерпением вышагивала возле подъезда, пугая местных старушек и котов громкими возгласами.

— Славка! — бросилась ко мне Манька, заламывая руки. — Ты меня в могилу сведешь! Почему не позвонила? Мобильник не отвечает, я уж и не знаю, что думать!

Мобильник я выключила, когда Маруська достала меня своими звонками, да так и не включила. Впрочем, я об этом ничуть не жалею.

— Ну, как? Антиквар согласился? — заглядывая мне в глаза, спросила Манька.

— Согласился, — кивнула я. — Завтра в семнадцать ноль-ноль. Только…

— Чего?

— Шурка с нами пойдет, без него никак. Подруга в досаде хлопнула себя по ногам:

— Я так и знала! К чему нам лишние свидетели? Твой начальник, Ярослава, слишком любопытен для мужчины. И где только ты его взяла?

— Начальников, как и родину, не выбирают! — расправив плечи, пафосно заявила я. — Ты лучше послушай, что я придумала, чтоб в случае чего разногласий не было…

Коротко пересказав историю, придуманную для Шурки, я собралась проследовать домой, но была остановлена возмущенным Манькиным воплем:

— Славка, ты куда?!

Немного растерявшись, я внимательно осмотрела дом (мало ли, в волнении могла и перепутать), пришла к выводу, что доставила себя точно по адресу, и смущенно ответила:

— В принципе домой…

— Как — домой?! Как — домой? — взвилась подруга. — А кто же будет дело делать?

Мне очень хотелось есть, поэтому я не сразу сообразила, что именно имеет в виду Маруська:

— Какое, Мань?

— Мы же решили поискать объявления на «Авиамоторной»!

— А-а… Поищем, чего ж, раз собирались, только я сперва домой заскочу, кушать хочется!

— Не делай из еды культа! — наставительно изрекла Маруська, загружаясь в салон «Фиата». — Я куплю тебе мороженое. Поехали, Славик, что-то мне неймется!

С Маруськой спорить бесполезно, особенно ежели ей неймется. Вздохнув, я уселась за руль и покатила в сторону «Авиамоторной».

— Это ж надо, сколько столбов понаставили, — ворчала Манька.

Вот уже полчаса мы с подругой, подобно собакам, внимательно изучали фонарные столбы, остановки общественного транспорта, стены домов и доски объявлений. В голове у меня образовалась жуткая каша из бесполезной информации: окна, двери, куплю — продам, сдам — сниму, курсы английского, испанского и прочая, прочая, прочая чепуха. Однако нужное нам объявление пока не обнаружилось. Я уже теряла терпение, к тому же есть хотелось все сильнее. Маруська, как водится, забыла о своем обещании купить мне мороженое. На данный момент у подружки было более неотложное дело. Сама я, конечно, могла купить чего-нибудь съедобное, но не делала этого из принципа, надеясь, что в Маруське проснется-таки гражданская совесть. Еще через какое-то время я пришла к выводу, что затея отыскать похожее объявление с треском провалилась.

— Мань, поехали домой, а? — принялась канючить я.

Не обращая внимания на мое нытье, Манька прилипла к очередному столбу. Я предприняла еще одну попытку воззвать к разуму подруги:

— Может, парень вовсе не здесь отрывал листочек от объявления. Он мог к другу зайти или с девушкой встретиться… А когда возвращался домой, купил в метро билет…

— Угу. А в вагоне неожиданно наткнулся на тех бандюгов, испугался и решил от них убежать. Так, на всякий случай. И уж совсем неожиданно в кармане у парня оказалась загадочная железка, от которой он поспешил избавиться, как только понял, что нехорошие дяди хотят его зачем-то догнать. Ты сама-то понимаешь, что говоришь? — усмехнулась Манька, приступая к обследованию следующего столба.

Вообще-то высказанное мною предположение отнюдь не казалось мне самой лишенным смысла. Стоило попробовать убедить в этом Маруську:

— Мань, ты ведь не собираешься изучать все московские столбы и остановки?

— Если потребуется, я готова на этот подвиг, — упрямо сдвинула брови подруга.

— А вот я, пожалуй, еще не готова пойти на такие жертвы. Ты продолжай, Мань, глядишь, годика через три управишься, хотя… Строят сейчас много и быстро…

— Ладно, — сморщилась Манька, — поехали. Три года жизни тратить на подобное занятие действительно жалко.

Уже в машине подруга горестно вздохнула:

— И все-таки где-то же оно должно быть! Слушай, Славик, притормози возле подземного перехода. Там полно объявлений на стенах. Это последний раз, честное слово, — заметив мое недовольство, торопливо пообещала Манька.

Верить ее обещаниям — все равно, что верить в коммунизм. Я уже хотела ответить категорическим отказом, но Маруська смотрела так жалобно, что пришлось все-таки остановиться.

— Ты со мной? — заискивающе заглянула мне в глаза Манька.

— Вот еще, — фыркнула я и, заметив неподалеку небольшое симпатичное кафе, кивнула: — Туда приходи, я пойду с голодом бороться.

Маруська согласно пискнула и испарилась, а я отправилась в кафе. Свободный столик нашелся быстро. Миловидная официантка приняла заказ, мне оставалось запастись терпением в предвкушении сокрушительной победы над голодом. В глубине души теплилась надежда, что вкусный ужин заодно и поднимет мне настроение. Причиной скверного расположения духа, помимо голодных спазмов в животе, стал провал операции под кодовым названием «Объявление».

«Глупо было надеяться на удачу, — нещадно бичевала я сама себя. — Глупее вообще придумать что-либо невозможно: среди тысяч объявлений искать одно-единственное! И потом, допустим, нам повезло, и мы его отыскали. Что дальше?»

Вопрос поставил меня в тупик, я огорчилась, потом разозлилась и залпом осушила стакан минералки.

Повар в кафе оказался на редкость расторопным и умелым. Я получила ни с чем не сравнимое удовольствие от ужина и уже приступала к десерту, когда в помещение ворвалась Манька. Не обращая внимания на посетителей кафе, она завопила во всю силу легких:

— Славка, я его нашла! Тут такое!..

Я втянула голову в плечи и сделала вид, что эта ненормальная девица вовсе не входит в число моих знакомых.

Маруська ринулась ко мне. По ходу она налетала на столы, стулья и на отдельных граждан, но извинениями себя не утруждала. Преодолев все препятствия, подруга шлепнулась на стул. Я глазом не успела моргнуть, как мой десерт и кофе обрели свой последний приют в желудке у Маньки.

— Вот, полюбуйся! — Маруська положила на стол какую-то бумажку.

На ней я прочитала довольно интересное объявление:

«Настоящий индийский брамин Сандхан сделает вашу жизнь по-настоящему счастливой: почистит чакры; настроит свадхистану; откроет третий глаз. Стопроцентная гарантия! Результат вы почувствуете сразу. Запись по тел.: 360-20-81. Нинель Викентьевна».

Низ бумажки был порезан на полоски, на каждой из которых красовался тот же телефонный номер и имя этой Нинели. Одной полосочки не хватало. Эту хитрость я знаю: обычно расклейщики объявлений лично отрывают один-два лепестка, чтобы привлечь внимание потенциальных клиентов. Впрочем, возможно, что кому-то и в самом деле захотелось почистить чакры или поморгать третьим глазом. Что такое свадхистана, где она находится и почему ее надо настраивать, чтобы стать по-настоящему счастливым, было загадкой.

Пока я с интересом разглядывала листок, Манька сделала заказ, не слишком скромничая. Оно и понятно, платить-то мне придется.

— Что скажешь? — с аппетитом уплетая запеченную семгу, пробубнила Маруська.

— Ты о рыбе?

— Нет, об объявлении.

— Занятное объявление.

— Я тоже так думаю. Надо позвонить этому бармену.

— Брамину, Мань!

— Одна фигня, — отмахнулась подруга. — Думаю, у него не так уж много клиентов, потому что редкий дурак купится на такую чушь. Этот быр-быр наверняка помнит каждого посетителя в лицо — и нашего покойничка с помойки тоже. М-м… семга великолепная! Ты поела, Славик?

— Брамин-то, может, и помнит, — усмехнулась я, игнорируя вопрос, — а ты? Ты сможешь описать парня?

— Приблизительно, — призналась подруга. — Темно же было…

— Вот-вот.

— Ну и что? Все равно надо туда позвонить! — упрямо насупилась Манька.

— Хочешь генеральную уборку в своих чакрах провести? — не смогла я удержаться от того, чтобы не съязвить.

— Можно, конечно: что-то, мне кажется, в них страшный бардак. Вдруг этот бармен и впрямь меня осчастливит. Может, и тебе поможет счастье обрести. Я имею в виду семейное…

Было решено — позвонит господину Сандхану Маруська, и произойдет это завтра, когда я буду засылать наших туристов в разные части света. Работать в выходной день страсть как не хотелось. Может, позвонить Шурику да и намекнуть на дамские неприятности? Нет, нельзя. Завтра мы едем к Серафиму Карловичу, нужно отблагодарить начальство за оказанную услугу. А что может быть для него лучше, чем неуемное рвение в работе?

Расплатившись, мы покинули кафе. Всю дорогу до дома Манька взахлеб рассказывала о том, как ей удалось отыскать объявление. Особенно подружка напирала на свою фантастическую интуицию — если бы не она, проехали бы мимо того перехода, так и не узнав о брамине.

— Представляешь, меня как изнутри тюкнуло, — заходилась от восторга Маруська, — иди, мол, Маня, проверь переход. Ну, я и пошла. А там — мама моя! Все стены уделаны, в смысле оклеены. Да еще лампочки горят через одну. В общем, попросила я одного юношу зажигалкой посветить, а сама к стенам прилипла. Господи, какой только ерунды там нет! Не поверишь: один придурок предлагает создать фонд помощи домашним тараканам!

Я неопределенно пожала плечами: по мне, так и брамин, и тараканы находятся примерно на одном уровне глупости.

Манька не унималась, продолжая пересказывать своими словами содержание объявлений. Вскоре от ее трескотни у меня случился приступ головной боли, и я вежливо попросила подругу заткнуться. Она умолкла, но, к сожалению, ненадолго. Одна радость — мы уже подъезжали к родному жилищу.

Деятельная натура Маньки никак не желала успокаиваться. Пришлось мне под предлогом мигрени и просто нечеловеческой усталости захлопнуть дверь перед самым носом подружки. Конечно, это некрасивый поступок, но, не сделай я этого, уже и остаток вечера был бы загублен окончательно.

Теплый душ привел меня в чувство. Я выпила таблетку аспирина и с комфортом устроилась перед телевизором с кружкой горячего чая в руках. На столике стояла вазочка со сладостями, и через пять минут я пришла к выводу: жизнь, в общем-то, забавная штука, а порой — даже интересная.

Какое-то время я исправно пялилась в телевизор, пытаясь вникнуть, почему на экране все время что-то взрывается, бабахает и разные люди палят друг в друга без зазрения совести. Однако сосредоточиться мне мешало смутное беспокойство. В глубине души зрела уверенность, что какое-то важное дело осталось незавершенным. Сбитая с толку неприятным ощущением, я растерянно огляделась, словно ища поддержки у родных стен.

— Просто безобразие! — пожаловалась я телевизору. Он ответил очередным взрывом.

И тут мой взгляд упал на трубку радиотелефона, валявшуюся на диване.

— Нет, только не это! — вырвался наружу стон.

Вы не поверите, но мне не хватало… Маруськиного общества! Это открытие выходило за рамки здравого смысла, поэтому я некоторое время гипнотизировала взглядом трубку, а потом руки как-то сами собой набрали Манькин номер. У подружки было безнадежно занято. Хмыкнув, я сбегала на кухню, приготовила себе еще чаю, а потом предприняла вторую попытку дозвониться до подруги. Из трубки доносились короткие гудки.

— Птица Говорун, блин! — раздраженно изрекла я, отшвыривая от себя трубку. Но тут же схватила ее снова. — Все равно не смогу спокойно уснуть! — неизвестно перед кем принялась оправдываться я. — А так хоть время с пользой проведу. Чего до завтра ждать? Нервную систему беречь надо…

Успокоив себя подобным образом, я набрала номер брамина Сандхана.

На другом конце провода долго не желали отзываться. Это в принципе понятно — часы показывали без четверти одиннадцать. Я уже хотела отключиться, как трубку сняли.

— Алло? — без тени раздражения произнес глубокий женский голос. Подобной выдержке можно только позавидовать. Если б мне кто-либо позвонил в это время, то услышал бы о себе много нового и интересного.

— Добрый вечер, — вежливо поздоровалась я. — Извините за поздний звонок. Можно пригласить к телефону Нину Викентьевну?

— Нинель Викентьевну. Это я. Что вам угодно?

Вопрос поставил меня в тупик. В самом деле — чего мне угодно? Как я уже говорила, врать не научилась, все время краснею, когда говорю неправду, а в особенно тяжелых ситуациях даже заикаться начинаю. Хорошо, что Нинель Викентьевна сейчас не видит мою смущенную физиономию цвета наваристого украинского борща!

— Кхм, здрассти… Я, собственно… — начала мямлить я, но взяла себя в руки и единым духом выпалила: — Я по объявлению. Хочу почистить третий глаз и стать абсолютно счастливой. Да и женишка неплохо бы подыскать. Страдаю я без любви-то!

Нинель Викентьевна рассмеялась. Ее смех звучал так завораживающе, что у меня даже дыхание перехватило.

«Вот до чего индийские йоги дошли! — мысленно восхитилась я. — Уже на расстоянии научились гипнотизировать!»

— Вы немного неправильно сформулировали свое желание, но я все поняла. К сожалению, господин Сандхан в ближайшие две недели принимать не будет.

— Как так — не будет? — обалдела я. Такой поворот событий меня совсем не устраивал: счастья хотелось немедленно и в неограниченном количестве, поэтому я принялась жалобно канючить: — Нинель Викентьевна, миленькая, мне очень, очень надо! Последние события моей непутевой жизни совершенно выбили меня из колеи. Я просто не знаю, что делать дальше…

Последовал судорожный вздох, пара громких всхлипов, а затем печальный выдох. Нинель Викентьевна терпеливо выслушала этот маленький спектакль и сочувственно произнесла:

— Поверьте, голубушка, мне очень жаль, но… Господин Сандхан сейчас в Индии. В Россию он вернется лишь через две недели.

— Это невозможно! — простонала я, на сей раз совершенно искренне, потому что не желала еще две недели томиться в неизвестности. Нам непременно нужно было установить личность убитого парня, и брамин мог нам в этом помочь. Хотя и Нинель Викентьевна, возможно, тоже, поэтому я несмело предложила:

— А может, у вас есть какие-нибудь талисманы, обереги? Они бы мне здорово помогли, пока не вернется господин Сандхан…

— Увы, — вздохнула женщина. — Все талисманы и обереги имеют силу лишь тогда, когда мастер лично настроит их на ваши чакры.

— Черт! — выругалась я и отключилась.

Ждать целых две недели! Ну уж нет, нужно попытаться найти другие способы, чтобы опознать убитого. Есть у меня кое-какие идеи на этот счет, но не думаю, что Манька придет от них в восторг. От одной, по крайней мере, точно не придет.

Я тупо уставилась в телевизор. Он работал без звука — перед тем, как звонить Нинели, я его отключила. На экране пронеслась заставка новостей, следом за ней симпатичная дикторша о чем-то заговорила, тревожно хмурясь. Картинка сменилась, и вместо дикторши появилась усатая физиономия полковника милиции. Он шлепал губами, при этом его усы топорщились и шевелились, как два толстых червяка. Следующий кадр привел меня в состояние, близкое к обмороку. На экране крупным планом показывали фотографию железки, очень похожей на ту, которую Манька откопала в мусорном контейнере! Пару секунд я хлопала глазами, пытаясь прийти в себя, потом бросилась искать пульт от телевизора, перепутала его с трубкой телефона, матюгнулась и едва сдержалась, чтобы не разреветься от досады. В конце концов пульт нашелся. Но когда я включила звук, на экране снова появилась дикторша и сообщила:

— … ведется следствие.

— Флаг вам в руки, — буркнула я, начиная нажимать кнопки пульта в поисках новостей. Однако и тут потерпела неудачу. Половина каналов показывала рекламу, остальные — всякую чепуху, включая Кубок Англии по футболу, боевики и какие-то политические склоки. Тогда я решила навестить Маруську. Во-первых, сообщить о том, что видела, а во-вторых, узнать: может, ей повезло больше и удалось услышать, о чем говорили в новостях.

Подружка открыла сразу, словно стояла под дверью, ожидая моего появления. Она выглядела забавно в легкомысленной хлопчатобумажной пижаме веселенькой расцветки.

— Новости смотрела? — с места в карьер спросила я.

— Вот только новостей мне не хватает для полного счастья, — проворчала Манька. — После них уж точно не уснешь, хуже триллеров, ей-богу. А что?

Почесав нос, я неуверенно произнесла:

— Мне кажется, по телевизору только что показывали нашу железяку. Вернее, не ее, конечно, раз она у нас, а ее фотографию.

— Ух ты! Значит, я была права, эта штучка действительно ценная! — Манька заскакала на месте, радостно хлопая в ладоши. — А чего сказали-то?

— Сказали: ведется следствие.

— Ни фига себе! Круто!

— Мента показывали. Видать, начальник какой-то. Мань, мне это не нравится.

— Железка не простая, ясен пень. Если уж по телику сообщают о ней…

— Вот именно, коль в телевизоре — мент с большими звездами на погонах, значит, опять обещает что-то, а стало быть, искать будут железку.

— Пускай ищут, работа у них такая. А то зажрались совсем! На нас им все равно не выйти, так что не дергайся. Слушай, Славик, а они не сказали, что это за хреновина?

— Сказали, наверное, только я не слышала, у меня звук был отключен. Марусь, я тут подумала… Кроме ментов, железка еще кое-кого интересует. Понимаешь, о ком я говорю? — Я прошла на кухню, заглянула в холодильник и, обнаружив там пакет томатного сока, налила себе целый стакан.

Манька поскребла затылок:

— Пока что не очень.

— Это пижама тебя так расслабляет. Детский сад, честное слово, — покачала я головой. — Марусь, я имею в виду Чалдона с компанией и таинственного Валета.

— Кого? — вытаращила глаза подруга.

— Помнишь, когда они парня замочили, Чалдон обмолвился: мол, Валет теперь им башку снесет, потому что парень нужен был живым? Ну, или что-то в этом роде. Так вот, эти ребята будут искать железку усерднее ментов, можешь не сомневаться.

Маруська затуманилась размышлениями. Я неспешно потягивала сок, с интересом наблюдая за этим процессом. Наконец подруга кивнула:

— Искать-то будут, да найдут ли? Вот в чем вопрос. Скорее всего, мальчики останутся с носом, а если не повезет, то Валет выполнит свое обещание. Зато у меня теперь появилось предчувствие: эта железка сделает нас сказочно богатыми. — Манька сладко зажмурилась и мечтательно протянула: — Куплю себе машину, шубку соболью и бриллиантовое колье…

Признаться, я не разделяла радужных планов Маруськи. В отличие от нее, мое предчувствие буквально вопило, что неприятности уже на подходе. Вздохнув, я поделилась с подругой еще одной новостью:

— Можешь завтра не звонить брамину. Он в Индию отбыл, явится только через две недели.

— Знаю, — отозвалась Маня, — я звонила Викентьевне, не утерпела. Не беда, что-нибудь придумаем.

Я посчитала разумным пока не сообщать ей, что у меня имеется парочка идей, — чего человека раньше времени травмировать? Вместо этого пожелала подруге спокойной ночи и удалилась к себе.

Утром первым делом я включила телевизор в надежде, что повторят вчерашнюю новость про нашу непонятную находку. Однако по всем каналам муссировали подробности очередной «цветной» революции в одной из бывших республик СССР.

— Мне бы их проблемы, — вздохнула я, жуя бутерброд. — А то маешься тут от неизвестности! Нескладно как-то у нас получается: парень неизвестен, железка неопознана, брамин в Индии. Словом, куда ни кинь… Пожалуй, Манька права — когда господин Сандхан вернется, нужно будет свадхистану настроить, глядишь, счастье-то и привалит.

Лелея надежду, что так оно и будет, я отбыла на работу.

По прибытии в офис я обратила внимание на странное поведение коллег. Все они старались говорить шепотом, выглядели несколько подавленными и передвигались по помещению практически на цыпочках. Клиенты, заглянувшие к нам в это утро, поддавались общему настроению, стремились как можно быстрее совершать свои сделки и покинуть офис. Озадачившись, я решила выяснить причину столь странного явления.

— Кать, — сплавив очередного туриста, заглянула я в соседний кабинет, — чего случилось-то? Никак Шурка объявил о сокращении штатов?

Катерина зябко передернула худенькими плечиками и, широко раскрыв глаза, залопотала:

— У босса гость! Вроде как дружок его закадычный. Только сомнительно это. Ох, Славик, он как вошел, я прям в столбняк впала. Рожа! — Катька закатила глаза. — Я такие только в самых страшных фильмах ужасов видела. Плечи — во! Как Китайская стена, рост — примерно с Останкинскую телебашню, а уж кулачищи — каждый с голову бизона. Шурка с ним в кабинете сидит, а мы даже близко подойти боимся. Но самое интересное знаешь что? Он в милицейской форме! — Катька понизила голос почти до шелеста: — Я что думаю, Славик: это бандит, ей-богу! А форма так, для отвода глаз. Таких милиционеров не бывает, точно тебе говорю.

Я совсем не разделяла Катькиных страхов. Наоборот, довольная улыбка расцвела на моем лице, взгляд затуманился, и я загадочно молвила:

— Отлично! На ловца и зверь бежит. Маня, прости, но в интересах дела придется пойти на этот решительный шаг.

Подмигнув Катерине и заверив ее, что теперь все будет тип-топ, чем ввергла ее в еще больший шок, я решительно направилась в кабинет Шурки. Краем глаза я заметила, как Катька трижды перекрестилась.

Наверное, следует кое-что прояснить. Закадычным дружком моего шефа является некто Игнат. Внешний вид у него в самом деле вызывает оторопь: и рост, и плечи, и кулаки вполне соответствуют Катькиным описаниям. Лицо тоже с первого взгляда кажется лицом гориллы, находящейся в поисках жертвы. Комплекция Игната… м-м… Поверьте на слово, одна его фотография весит килограмм двести. Самое пикантное, что Игнат — капитан милиции. Мало того, служит он в убойном отделе. Впрочем, серая форма уродует его до неузнаваемости.

Однако сейчас все это крайне несущественно. В конце концов, природа должна на ком-то отдыхать! Кстати, моя Маруська чуть было не вышла за Игната замуж. Правда, этого не случилось. Уж и не знаю, к счастью или нет, но… не вышло.

В тот день, когда счастливые влюбленные решили отправиться в ЗАГС, чтобы подать заявление и навеки соединить свои судьбы, я расстаралась и приготовила праздничный ужин. Манька вернулась домой одна и была мрачнее тучи. Она молча проследовала в комнату, где был накрыт стол, откупорила бутылку мартини и, игнорируя мои нервные судороги, в одно мгновение осушила ровно половину.

— Марусь… — робко произнесла я, пугаясь до синевы.

— Сволочь! — пожала плечами подруга.

После непродолжительных раздумий я пришла к выводу, что оскорбление адресовано все-таки не мне, и осмелилась прошептать заветное имя:

— Игнат…

— Даже не напоминай мне об этом динозавре! — прорычала подруга. — Это ископаемое не явилось! Мы договорились встретиться у ЗАГСа. Я, как дура, приперлась за десять минут до условленного времени. Счастье буквально распирало меня изнутри, и целый час я терпеливо ждала жениха. На втором часу ожидания в душу закрались сомнения. Я позвонила этому типу на мобильник, и… — Манька страдальчески сморщилась. Я не знала, что думать, поэтому лишь неопределенно хмыкнула. Подружка уперлась лбом в стену и всхлипнула: — Этот гомо дебилус на задании! У них, видишь ли, очередное убийство, и ему необходимо лично присутствовать на месте преступления, на допросе и еще бог знает где. Можно подумать, он один в своем убийственном отделе работает! За что мне это, а, Слав?

Я попыталась утешить несчастную, а про себя подумала, что лучше уж буду дожидаться своего суженого всю жизнь, чем выйду замуж за кого попало. Заметив в глазах подруги слезы, я обняла ее за плечи и сочувственно вздохнула:

— Не расстраивайся! Ты же знала, за кого замуж идешь. У моей знакомой муж в ФСБ служит, так она супруга своего неделями не видит.

— Она, по крайней мере, хоть замуж за него успела выйти. — Манька горько заплакала.

Я решила, что слезы принесут подруге облегчение, поэтому ничего больше говорить не стала, а просто села рядом и погладила бедняжку по голове.

Вечером появился Игнат. Он смущенно топтался на пороге, не решаясь пройти в комнату, откуда время от времени доносились попеременно то печальные всхлипы, то страшные угрозы в адрес несостоявшегося жениха.

Игнат покачал головой и прошел в комнату, как на эшафот. На всякий случай я не последовала за ним, а шмыгнула в ванную да еще заперлась изнутри. Зная Манькин характер, можно было не сомневаться, что разборки предстоят нешуточные.

Сперва ничего не было слышно. Потом началось! Маруська орала так, что даже у меня уши закладывало. Игнату иногда удавалось что-то пробубнить, но уж лучше бы он молчал, честное слово! Звуки голоса бывшего жениха распаляли Маньку еще сильнее.

В общем, выгнала Маруська суженого и строго-настрого меня предупредила: даже имени его при ней не упоминать! Она еще целый месяц дрожала от бешенства при виде любого милиционера в форме. На данный момент Маня, конечно, угомонилась, но про Игната все равно думать не желает. А между тем его помощь сейчас нам бы пришлась очень кстати. Поэтому я, на секунду замерев перед дверью Шуркиного кабинета, все же вошла внутрь с широкой улыбкой на лице:

— Привет, мальчики!

Мальчики среагировали на мое появление по-разному. Шурка приветливо махнул рукой, а Игнат буркнул: «Здорово» — и почему-то обиженно насупился. Выглядело это нелепо и несколько комично, как если бы вдруг обиделась какая-нибудь гора средних размеров.

— Шур, никак твой дружок в отпуск собрался? — кивнув в сторону Игната, спросила я. — Видать, премию получил. Я права, товарищ капитан? Что за подвиг вы совершили на этот раз? Удалось раскрыть тайну убийства Дж. Ф. Кеннеди?

Товарищ капитан сердито засопел. Верный Шурка поспешил заступиться за друга:

— Не ерничай, Ярослава. Ты по делу или зашла в остроумии поупражняться?

— По делу, кивнула я. — Только не к тебе, а вот к нему. Игнат, когда освободишься, загляни ко мне. Базар есть.

— Опять расследование затеяли! — забыв про обиду, ахнул Игнат.

Еще раз улыбнувшись, я неопределенно пожала плечами. Манька страшно ненавидит этот жест и безуспешно пытается меня от него отучить. По ее словам, передергивать плечами в ответ на вопрос — ужасное свинство, которое выводит собеседника из себя. Я согласно кивала, но с «дурной привычкой» расставаться не желала.

— Так ты зайдешь? — уточнила я, пристально глядя в глаза Игнату.

— Куда ж от тебя денешься? Зайду, конечно, — вздохнул капитан.

Я обрадованно пискнула и аккуратно прикрыла дверь в кабинет начальника.

Подозреваю, Игнат приперся к нам не из-за того, что безумно соскучился по другу Шурке, и уж, конечно, не путевку на курорт покупать. Скорее всего, капитан не оставлял надежды выдать за себя мою Маруську и пришел к дружку просить о содействии. Что ж, и этот факт мог сыграть нам на руку, нужно только умело построить разговор и произвести некоторые действия, которые в народе почему-то называют некрасивым словом «шантаж». Лично я предпочитаю более нейтральное выражение — взаимовыгодное сотрудничество.

В приподнятом настроении я обслужила парочку клиентов, выпила кофе, поболтала с Катькой, пытаясь развеять ее страхи, связанные с появлением Игната в офисе, и даже сбегала в ларек за мороженым. Когда я вернулась к себе в кабинет, там уже сидел Игнат и внимательно изучал модель земного шара, то есть глобус.

— Ищешь белые пятна на карте мира? — улыбнулась я капитану.

Он шумно вздохнул:

— Разве они еще остались?

— Ну, если поискать хорошенько, можно, наверное, что-нибудь найти. По Маруське еще страдаешь или все, завяли помидоры? — без перехода спросила я, решив воспользоваться фактором внезапности.

Игнат как-то напрягся внутренне, словно ожидая подвоха. Фактор внезапности явно не сработал.

— А что? — осторожно поинтересовался он. — Это она тебя послала?

— Что я — посылка, что ли? Никто меня не посылал, я сама. Проявила, так скажем, инициативу. Вижу ведь, как ты мучаешься!

— Неужели так заметно? — печально усмехнулся Игнат.

— Невооруженным взглядом, можешь поверить. Небось и на работе не все ладно… Угадала? Можешь не отвечать, и так понятно. Так вот. Я могу помочь. Хочешь, замолвлю за тебя словечко перед Маруськой?

Игнат надолго замолчал. Он прекрасно понимал, что у моего предложения имеется некий скрытый смысл. Капитан также знал: если он согласится, то я потребую от него множество мелких услуг, связанных с его профессиональной деятельностью. Мне оставалось только дождаться, что перевесит: чувство долга или чувство любви к Маньке? Любовь победила.

— Ну, и что от меня требуется? — несколько мрачновато спросил Игнат.

— Как приятно иметь дело с понимающим человеком! Значит, так. На днях в проходном дворе неподалеку от нас был убит юноша. Его застрелили. Мы с Манькой попытались установить личность убитого, но — увы! — ничего не получилось. Ты уж, пожалуйста, узнай, кто он. И еще…

— Стоп, стоп, стоп. Не так быстро, — бесцеремонно перебил меня Игнат. — Ты хочешь очень многого за еще не оказанную услугу. Вот сперва поговори со своей подружкой, а там посмотрим. Кстати, Ярослава, — взгляд Игната обрел милицейскую твердость. — Откуда про убийство знаешь? Это, надеюсь, не ваших рук дело? Вы тут никаким боком не замешаны?

Я пунцово покраснела до корней волос и смущенно пробормотала:

— Никого мы не убивали. Просто случайно оказались поблизости, ну и… Заинтересовались, естественно.

— Естественно, — кивнул Игнат. — Говорят, любопытство сгубило кошку. Ох, Славка! Ваши авантюры рано или поздно обернутся крупными неприятностями.

Я покраснела еще больше, хотя это казалось невозможным: слова нашего милицейского друга удивительным образом совпадали с моими тайными мыслями.

— Не твое дело! — сердито буркнула я.

— Как же не мое? А вытаскивать вас из этих неприятностей кто будет?

— Вот когда надо будет вытаскивать, тогда и будешь мне мораль читать. А сейчас проваливай, у меня работы по горло.

Отчего-то я здорово рассердилась и даже затопала ногами в бессильной злобе. Игнат рассмеялся, но ушел, бросив на прощанье: «Звони, если что».

Едва за ним закрылась дверь, в кабинет ворвался Шурка и с порога убежденно заявил:

— Тебя убьют! Либо Манька, либо Игнат.

— Ты подслушивал! — догадалась я.

— Нет, не подслушивал, просто слышал. Дверь ты не закрываешь, а я шел мимо…

— Вот и шел бы… — проворчала я, всем своим видом демонстрируя страшную занятость. С этой целью даже уткнулась в бумаги, беспорядочно наваленные у меня на столе.

Шурка хмыкнул, ничуть не впечатляясь моими актерскими способностями, плюхнулся в кресло и жестко спросил:

— Зачем ты мне наврала?

— Не понимаю, о чем ты… — втянула я голову в плечи, а про себя подумала: «Ай, яй, яй, как нехорошо! Надо срочно учиться врать, иначе совсем беда!»

Шеф тем временем продолжил допрос:

— Все ты прекрасно понимаешь, Ярослава. Скажи, ваше стремление встретиться с антикваром как-то связано с убийством, о котором ты говорила Игнату? Имей в виду, Серафим — дядька ушлый. Не дай бог, что… Даже думать не хочу, что может с нами случиться. Инквизиторские пытки просто детский лепет по сравнению с проблемами, которые могут возникнуть.

Испуганно икнув, я совсем увяла, но еще пробовала сопротивляться:

— Н-нет… Оно, в смысле, это… стремление, никак… Ты ошибаешься… Мы того… На чердаке в Грибочках…

Шурик и тут не поверил. Он покачал кучерявой головой, вздохнул, словно о чем-то сожалея, и вышел, оставив меня обмирать от страха и гадать, что значит его: «Ну-ну». Впрочем, скоро данный вопрос перестал тревожить мою душу, потому что возникла проблема, гораздо более серьезная. Как помирить Маруську с Игнатом, если подружка даже имени его слышать не желает?

Работать в таком «нервическом» состоянии положительно невозможно. Поэтому я ловко «сплавила» супружескую чету, желавшую отдохнуть на горнолыжном курорте, Катерине и пошла к Шурке. Туманно намекнув шефу на дамские неприятности и связанное с ними плохое самочувствие, я потребовала отпустить меня домой. Как водится, Шурик немного побушевал, но в конце концов безнадежно махнул рукой: мол, иди, все равно от тебя сейчас толку никакого. Начальник напомнил о сегодняшнем визите к Серафиму Карловичу и «благословил» какими-то смутными словами о распущенности подчиненных.

По дороге домой я честно пыталась придумать, как сказать Маньке про Игната. Думалось плохо — мысли все время сворачивали не в ту сторону: не давали покоя слова Шурки и пророчества Игната.

«Вляпались мы, — думала я, стоя в безнадежной пробке на Яузской набережной. — На этот раз по-крупному. Имеется убитый парень, загадочная железка, банда Валета под предводительством Чалдона, умный Карлович… и еще брамин Сандхан. Если первые элементы этого уравнения между собой связаны, то каким боком сюда можно прилепить индуса?»

Части мозаики никак не хотели складываться. Я разозлилась и решила провести себе шопотерапию. В связи с этим, не обращая внимания на гневные сигналы других водителей, развернулась и поехала по направлению к одному из столичных супермаркетов.

Прогулка вдоль рядов с продовольствием внесла некоторое успокоение в мою душу. У прилавка с морепродуктами, где я выбирала королевские креветки, по плечу меня аккуратно похлопали:

— Здравствуйте…

Голос был женский, поэтому я обернулась с приторной улыбкой на устах. Передо мной стояла прилично одетая женщина с удивительно знакомым лицом.

— Вы, наверное, меня не помните, — робко произнесла женщина. — Мы с мужем недавно покупали у вас путевки в подмосковный санаторий, а потом я их вернула…

— Да-да, конечно, — я вспомнила эту женщину, жену профессора-историка. — Как ваш супруг себя чувствует?

— Врачи говорят, все обойдется. Запретили даже малейшее волнение. Да разве это возможно? Мишенька каждый день спрашивает, нашли ли экспонаты…

Мое воспитание не позволило попрощаться со словоохотливой профессоршей и уйти. Я рассеянно слушала женщину, с тоской кляня тот миг, когда в мою голову пришла идея заглянуть в этот магазин. Удовольствия от шопинга уже не было, а вот глухое раздражение все нарастало. Улучив небольшую паузу в плавной речи жены профессора, я скороговоркой извинилась и поспешила покинуть супермаркет, даже не прихватив облюбованные креветки.

— Черт побери! — выругалась я уже в машине. — Мне казалось, что моя Манька — первейшая болтушка. Да по сравнению с этой дамочкой Маня — просто великий немой! Несчастный профессор! Такой милый дядечка, а жена досталась — не приведи господи…

Нужно ли говорить, что домой я приехала в скверном настроении. Очень хотелось принять душ, но по закону подлости в кране не оказалось воды. Вообще никакой: ни холодной, ни горячей. Ругаться с коммунальными службами я не испытывала ни малейшего желания — дело это бесполезное и крайне волнительное, а мои нервы нынче и без того взвинчены.

Я позвонила Маньке. Подружка несказанно удивилась моему столь раннему возвращению домой и уже через полминуты была у меня. В руках она держала две пятилитровые пластиковые бутыли с питьевой водой.

— Опять авария, — с порога сообщила Маруська, — воду отключили, изверги! У-у, чума на их головы! Но я о нас побеспокоилась. — Маня тряхнула бутылками и пожаловалась: — Два раза в магазин бегала… А ты чего это в неурочный час домой явилась?

— Я Шурке на плохое самочувствие намекнула. Слушай, Мань, — я смущенно подергала себя за ухо, — тут такое дело…

Манька насторожилась, а заметив, как я старательно отвожу глаза в сторону, нахмурилась:

— Кажется, я догадываюсь, какое именно. Насчет Игната даже не заикайся. Все равно ничего слушать не буду.

— Я ж не предлагаю тебе еще раз замуж за него идти. Игнат, между прочим, милиционер. Его помощь нам не помешает, хотя бы для того, чтобы выяснить личность убитого парня.

Скептическая ухмылка скривила Маруськины губы:

— Насколько я понимаю, ты с этим… уже успела поговорить.

Вздохнув, я кивнула и решила, что небольшая лесть не повредит:

— Поражаюсь твоей догадливости, Маруся!

— Я тоже. И что тебе ответил товарищ капитан?

— Он согласен помочь.

— Да-а?! Вот удивительно! Неужто вот так просто и согласился? Безвозмездно? Ни за что не поверю.

Я решила вступиться за Игната. Во-первых, потому, что обещала, а во-вторых, потому, что знала: Манька хоть и хорохорится, но в глубине души все же любит нашего непутевого мента и мается не меньше, чем он.

— Мне кажется, Мань, Игнат испытывает угрызения совести. Ему очень хочется как-то реабилитироваться перед тобой, поэтому он и согласился помочь. Даже и не выпендривался почти. Марусь, давай твое сердце на время смягчится, а? К слову сказать, он страдает…

— Как же, страдает он! — грустно покачала головой подруга и совсем неожиданно всхлипнула: — Мог бы и позвонить, страдалец, блин!

На самом деле. Игнат первое время только и делал, что звонил. Маруська к телефону не подходила, вечерами отсиживалась у меня, «чтобы не видеть его бесстыжие ментовские глаза». Но Игнат не был бы Игнатом, если бы не разгадал тактический ход подруги: он принялся трезвонить мне, а однажды проторчал до позднего вечера под моей дверью, ожидая возлюбленную. Возлюбленная огрела бедолагу тапкой, вознеслась к себе на этаж со сверхъестественной скоростью и, выкрикнув на прощание грязное ругательство, забаррикадировалась у себя в квартире. Игнат просидел у меня всю ночь, заливал горе водкой и доводил меня до нервной икоты своими жалобами на судьбу-злодейку.

Вытолкать Игната удалось лишь под утро. Он ушел, мрачный, страдающий, гордый, а вместо «спасибо — до свидания» злобно бросил:

— Все вы одинаковые! Стервы, одним словом!

Конечно, я сначала рассердилась на Игната за то, что он причислил меня к отряду стерв. Однако, подумав, пришла к выводу: трепетное сердце храброго милиционера разбито, он обиделся на всех женщин мира и теперь долго будет подозревать их во всех смертных грехах.

Между тем Манька, к немалому моему удивлению, разразилась настоящим водопадом слез. Она всхлипывала, хрюкала, терла покрасневший нос и изредка бормотала невнятные ругательства в адрес любимого. Я облегченно перевела дух: раз дело дошло до слез, значит, есть надежда на примирение сторон.

Оставив Маруську наедине с ее чувствами, я пошла на кухню, чтобы приготовить себе и подружке чаю с лимоном. Говорят, чай оказывает благотворное влияние на нервную систему. Вскоре мы уже сидели за столом и вполне спокойно обсуждали предстоящий визит к Серафиму Карловичу. О Манькиных страданиях напоминали лишь ее заплаканные глаза и припухший нос.

— Как еще с этим Карловичем все пройдет? — обеспокоенно вопрошала подружка, откусывая кусок от невероятных размеров бутерброда с вареной колбасой. — Предвижу трудности.

— Какие? — удивилась я.

— Если железка окажется и в самом деле какой-нибудь ценностью, сразу возникнет вопрос: откуда она у нас? Что тогда?

— Скажем правду: нашли, дескать, на помойке…

— Где это видано, чтобы ценность, которую, между прочим, даже по телевизору показали, на помойке валялась? Вдруг Карлович ментам стукнет? Они же ищут эту железку, а тут мы, как по заказу, еще тепленькие. Ментам, известно, лишь бы перед начальством отчитаться, никто даже пальцем не шевельнет, чтобы до истины докопаться. Вкатят нам срок по полной программе! Иначе нельзя, дело-то показательное будет — вот что ожидает расхитителей исторических раритетов! И все, отправят нас в солнечный Магадан!

Для полной убедительности перспектив «солнечного Магадана» Маруська даже пропела что-то про Владимирский централ и тяжелую жизнь за решеткой. Перспективы, что греха таить, безрадостные, я бы даже сказала, страшные. Чудилась в словах Маньки какая-то правда.

— Может, не все так безнадежно, Мань? — с тайной надеждой спросила я. — Мне почему-то кажется, антиквару самому не захочется иметь дело с милицией…

Маруська криво усмехнулась:

— Кажется ей… Шурка твой что говорил? Карлович — мужик непростой, подозрительный. Кто знает, что у него на уме?

— Нет, — твердо ответила я после некоторых раздумий, — в милицию он не пойдет, а вот стать обладателем железки может захотеть. В этом случае я нам не позавидую.

— Почему? — с перепугу Маруська даже забыла о бутерброде.

Ответить мне помешал звонок в дверь.

— Шурка явился, — сообщила я и пошла открывать.

— Ну, готовы? — спросил Шурка и, бесцеремонно отодвинув меня в сторону, прошел на кухню. Там он самостоятельно налил себе чаю, соорудил такой же огромный, как у Маньки, бутерброд. Подружка, видя, с каким аппетитом мой шеф уплетает монументальную композицию из хлеба и колбасы, сляпала еще одну точно такую же, пододвинула ее поближе к Шурику и озабоченно поинтересовалась:

— Шура, а твой дружок, часом, не стукач? В ментовку доносить не побежит?

— Дружок? — озадачился начальник.

— Серафим Карлович.

— Во-первых, он мне вовсе не дружок, просто хороший знакомый. А во-вторых, почему он должен бежать в милицию и доносить на вас? Разве на чердаке твоего дома в Грибочках имелось что-то криминальное?

— На каком чердаке? — растерялась подруга.

— Что значит на каком? — в притворном изумлении вскинул брови Шурка. — Славка говорила, что ты желаешь оценить бабулино наследство. Или я что-то путаю?

Маруська, казалось, совсем забыла выдуманную для Шурки сказку про чердачный хлам. Чтобы освежить память, я с чувством ущипнула Маньку в бок.

— Ай, больно же! — воскликнула она.

Шурка снисходительно рассмеялся:

— Ярослава, перестань издеваться над девушкой. Все равно я ни минуты не сомневался, что ты сочинила версию про наследство бабушки с одной целью — чтобы выйти с моей помощью на надежного антиквара. Ладно, показывайте, что у вас, да поедем уже. Карлович ждать не любит.

Я принесла загадочную железку и положила ее перед начальником. Он внимательно осмотрел находку со всех сторон, а потом глубокомысленно изрек:

— Забавная вещица. Старая. С чего вы решили, что она имеет какую-то ценность?

— А ее по телику показывали, вместе с ментом. Вон Ярослава видела, — радостно сообщила Манька.

Шурка присвистнул:

— Во дела! Это правда, Славик? И что мент?

— Не знаю, — буркнула я, кляня про себя Маруськину болтливость. — Полковник какой-то…

— Да бог с ним! Что он говорил-то?

— А я не слышала, у меня звук был отключен. Сначала железку показали, потом полковника… Пока я пульт нашла, в телевизоре уже только дикторша была. Она сказала, что, мол, следствие ведется.

— Растяпа ты, Ярослава! Сейчас бы уже знали, что это за железка, и к Карловичу не пришлось бы ехать.

— А что такое? Дядька ненадежный? — насторожилась Манька.

Шурка сморщился:

— Не в этом дело. В милицию он не побежит, не волнуйтесь. Просто… Ни к чему лишние свидетели. В смысле, не свидетели, а просто посвященные в нашу маленькую тайну.

— В нашу — то есть в мою и Манькину, — уточнила я. Мне представлялось, что Шуркино участие в этом деле ограничится лишь поездкой к Карловичу. — Ты здесь ни при чем. Это наша железка и наша тайна. Отвези нас к Серафиму, и на этом покончим.

— Не выйдет, Ярослава, — поцокал языком коварный шеф. — Согласен, железка ваша, зато антиквар — мой. И поверь, я вовсе не слабое звено, я — ваш первейший помощник и друг! Судя по всему, вы на пороге больших неприятностей, и дружеская поддержка лишней не покажется. Хочу еще заметить — только прошу без обид! — девицы вы увлекающиеся, эмоциональные… Если войдете в раж, запросто сможете устроить всемирный хеллоуин. Должен же хоть кто-то вас контролировать?! Так что, дамочки, вы расскажете, как все было, а уж я решу, как и что…

Мы с Маруськой обменялись многозначительными взглядами, кивнули друг другу, и я, тщательно подбирая слова, рассказала шефу историю появления загадочной железки у нас.

— Кислое дело, — подвел итог Шурка, когда я умолкла. — Как я и думал, менты — это не самое страшное. Кто такой этот Валет, на что он способен? Славка, ты, кажется, говорила что-то о телефоне этого… как его…

— Чалдона, — с готовностью подсказала Манька. — Телефончик у Славки имеется, а зачем он тебе?

— Пока не знаю. Но уверен: он нам пригодится, я обязательно что-нибудь придумаю. А сейчас — поехали, — велел Шурка и первым поднялся. Мы с Маруськой последовали его примеру.

Я, признаться, сильно сомневалась, что мы правильно поступили, рассказав Шурке правду. Но… Теперь-то уж чего мучиться, раз дело сделано? Вот так, давя в душе сомнения, я загрузилась вместе с Манькой в Шуркину машину, и мы покатили на встречу с антикваром.

Серафим Карлович жил в микрорайоне Жулебино, в доме элитной постройки со всеми полагающимися в таких случаях элементами богатой жизни: ухоженным двориком, подземным гаражом и консьержем в будке из бронированного стекла. К слову сказать, сам дом был почему-то круглый. Я подивилась этому обстоятельству и озадачилась: куда же мамаши ставят своих провинившихся детишек? Не скажешь ведь малому дитятке: «Ты наказан, встань за правый поворот»? И еще вопрос, возникающий при виде сего чуда архитектурной мысли: мебель в квартирах тоже круглая?

— Значит, так, подружки закадычные, — проговорил Шурка, подходя к нужному подъезду, — рот открывать только по моей команде, с откровениями к Карловичу не лезть, не грубить, не острить и пальцами в непонятные предметы не тыкать с идиотским вопросом: «Ой, а что это за штучка?» Слушайте, а может, вы в машине меня подождете? — спросил Шурка, впрочем, без особой надежды.

— Вот уж фиг тебе! — Маруська соорудила из трех пальцев кукиш и сунула его под нос моему шефу. — Наша железка — и все тут! Мы, конечно, много говорить не будем. Можем вообще молчать, но весь разговор будет происходить на наших ушах, то есть, я хотела сказать, в нашем присутствии.

Кивком головы я подтвердила полное согласие с ее словами. Шурик безнадежно махнул рукой и распахнул перед нами подъездную дверь.

Как я и предполагала, в «аквариуме» из бронированного стекла вместо уютной бабульки с вечным вязанием в руках сидел крепенький паренек, явно из бывших спецназовцев, с коротким ежиком темных волос и совершенно зверским выражением лица. При виде этого «сторожа» мне захотелось плюнуть на Карловича и побыстрее убраться отсюда. Манька тихо охнула, схватилась за грудь, а глаза подружки сами собой скатились к переносице. Из нас троих только Шурка выглядел невозмутимым. Он спокойно сообщил консьержу:

— Мы в девяносто девятую квартиру. Серафим Карлович ждет нас.

Бывший спецназовец попробовал приветливо улыбнуться. Вышло как-то неубедительно — парень сразу сделался похожим на акулу доисторического периода — забыла, как она называется, — обнаружившую очередную жертву.

— Господи! — прошептала Маруська, вцепившись в мою руку, словно голодный энцефалитный клещ.

Консьерж, довольный произведенным эффектом, улыбаться перестал и немного хрипловатым голосом попросил:

— Минуточку, господа! Я сообщу Серафиму Карловичу о вашем визите.

В устах бывшего спецназовца набившее оскомину слово «господа» звучало так же нелепо, как негритянский рэп в исполнении Кобзона. Однако дежурная фраза вывела нас с Маруськой из ступора.

— Проходите, пожалуйста, — после недолгой беседы с телефонной трубкой сообщил консьерж. — Девятый этаж.

Шурка солидно кивнул и прошагал мимо стеклянной будки, следом за ним шмыгнула я. Манька торопливо перекрестилась, резко вдохнула, будто собиралась нырнуть на большую глубину, зажмурилась и так быстро промелькнула мимо парня, что тот только обалдело крякнул.

Бесшумный лифт, хромированный с головы до ног, с зеркалом во всю стену и большими круглыми кнопками, плавно вознес нас на девятый этаж. Двери разъехались в стороны с механическим достоинством. Вдоль стены, отделанной не то «под дуб», не то настоящим дубом, стояли небольшие банкеточки, между которыми возвышалась пальма. Не искусственная какая-нибудь, а самая что ни на есть живая. На подвесном, судя по всему, потолке, в милом художественном беспорядке горели встроенные точечные светильники.

— Живут же люди! — завистливо вздохнула Маруся, вспомнив, видимо, наш обшарпанный подъезд с вечно перегоревшими лампочками.

На этаже было всего две квартиры. Дверь в девяносто девятую оказалась приоткрыта.

— Стойте! — прошептала я, останавливаясь.

— Ты чего, Славка? — удивился Шурик.

— Там труп, — я указала дрожащим пальцем на дверь.

— Опять?! — простонала Маня.

Шурка хлопал глазами, силясь понять, кто из нас троих сошел с ума.

— Откуда там взяться трупу? — наконец выдавил из себя босс.

— В кино всегда так: если дверь открыта, значит, в квартире покойник! Мы сейчас войдем, и сразу менты появятся. Попробуй потом объяснить, что это не мы его… того! Ох, что же делать-то? Пропадем ведь! — Подруга схватилась за щечки и приготовилась реветь.

Шурик потряс головой, пытаясь отогнать наваждение, а потом, когда его мозги встали на место, негромко воскликнул:

— Ничего не понимаю! Почему труп? Чей? Откуда?!

— Да чего тут непонятного?! Дверь открыта? Открыта. Следовательно, внутри покойник. Теперь ясно? — Маруська смотрела на Шурика с искренним сожалением.

— Не-а. Я никак не могу уловить связь между открытой дверью и покойником. По мне, так все гораздо проще: консьерж снизу сообщил Карловичу, что мы уже поднимаемся, вот он и открыл дверь заранее.

Желая подтвердить свои слова, Шурка решительно схватился за латунную ручку и громко крикнул:

— Серафим Карлович, разрешите?

Мы с Манькой вытянули шеи в ожидании ответа. Сначала ничего не было слышно. Потом из недр квартиры раздался скрипучий старческий голос:

— Вы опоздали на десять минут, молодой человек. Я слишком дорожу своим временем, чтобы позволить себе роскошь ожидания. Входите же скорее!

— У-у, фашист дряхлый! — проворчал Шурка, переступая порог квартиры антиквара.

Мы с подружкой почувствовали заметное облегчение оттого, что не придется иметь дело с трупом, и тоже вошли внутрь.

Я с любопытством осмотрелась. Вопреки ожиданиям, стены оказались вовсе не круглыми, а самыми обычными. Зато обстановочка впечатляла! Думаю, не каждый музей может похвастаться такими экспонатами: бронзовые статуэтки, золоченые часы, картины в тяжелых рамах, которые сами по себе производили внушительное впечатление. Конечно, я не эксперт в области живописи, но почему-то у меня возникло ощущение, что работы Репина, Серова, Левитана и других мастеров, которые мне не удалось опознать, — подлинные. С потолка свисала тяжелая люстра — сплошь хрусталь и позолота. Мебель тоже была в порядке, в том смысле, настолько антикварная, что даже подходить к ней было страшно. В голове моментально всплыла табличка: «Руками не трогать». Возле изящной низенькой кушетки в агрессивной позе застыло чучело черной пантеры.

— А-а… — начала было Маруська, но под строгим взглядом Шурки осеклась, зажав рот ладошкой.

— Проходите в кабинет, — позвал все тот же скрипучий голос. — Можете не разуваться.

Я посмотрела на свои полусапожки, потом на афганские ковры ручной работы. Неловко как-то топтать произведения искусства сапогами, пусть даже эксклюзивного испанского производства. Сразу вспомнился фильм, где разъяренные матросы и солдаты шлепали кирзачами по мраморным лестницам и ценнейшему паркету Зимнего дворца. Шурка с Маруськой, похоже, сомнениями особенно не терзались. Они смело двинулись на зов хозяина. Со вздохом сожаления, чувствуя себя вандалом, я последовала их примеру.

В кабинете антиквара одна стена все ж таки была полукруглая, та, которая с окном, а вот мебель — все тот же антиквариат.

«Вот бы в туалет заглянуть», — возмечталось мне, но вовсе не потому, что приспичило. Просто было интересно: может, у Серафима Карловича и горшок в стиле «Людовик какой-то»?

Хозяин дома-музея, мужчина лет шестидесяти, встретил нас, сидя в инвалидной коляске. Ноги антиквара окутывал шерстяной плед в черно-желтую клетку. Он совсем не был похож на Плюшкина — именно так, по моему мнению, должен выглядеть любой антиквар. Этот же и выглядел, и вел себя как император на пенсии. Бархатная домашняя курточка пурпурного цвета с атласным воротником и манжетами выгодно оттеняла благородную седую шевелюру Карловича. Из-под мохнатых и тоже седых бровей сверкали совсем не стариковские глаза. На мизинце левой руки дядечки таинственно поблескивало кольцо с бриллиантом, по виду ужасно старинным и дорогим.

«Антиквариат! — восхищенно подумала я и покосилась на Шурку: — Ничего себе друзья у моего начальника! А говорил, он просто коллекционер. Если это коллекционер, то я — королева Англии!»

— Ну-с, господа, — разлепил тонкие губы Серафим Карлович, — я готов вас проконсультировать. Расценки, надеюсь, вам известны.

Я с изумлением посмотрела на Шурку: ни о каких расценках он, по-моему, не говорил. Шеф сделал успокаивающий жест рукой, из которого следовал однозначный вывод — все расходы он берет на себя. Маруська извлекла из своей сумочки пластиковый пакет с таинственной железякой.

— Положите на стол, — велел антиквар. Подруга с готовностью исполнила приказание.

Серафим Карлович подкатил на своей коляске к столу, извлек откуда-то тонкие резиновые перчатки, с величайшей осторожностью вытащил из пакета нашу находку и погрузился в ее изучение.

Минут пять Манька, я и Шурик дышали через раз, зато сердца наши колотились, как сумасшедшие. Потом мы с подружкой стали нетерпеливо попискивать, а Маруська даже рискнула произнести:

— Ну?!

Шурка снова метнул в нее гневный взгляд, но тут Карлович поднял на нас глаза и сипло спросил:

— Откуда у вас ЭТО?

Лицо антиквара выражало целую гамму чувств: от испуга до неподдельного восхищения. Шурка немного растерялся. Думаю, он впервые видел своего приятеля в таком состоянии. Сообразив, что никто не собирается отвечать Карловичу, я, пожав плечами, неуверенно молвила:

— Кхм… Нашли на чердаке старого дома.

Серафим Карлович как-то нервно рассмеялся:

— Старого дома?! Ха-ха-ха… Позвольте узнать, насколько старого? Ему должно быть около двух тысяч лет, и расположен он явно не в Подмосковье.

— Какое это имеет значение? — подала голос Маруська. — Лучше скажите, что это за штуковина и имеет она хоть какую-то цену или нет?

Антиквар снова уткнулся в железку и опять надолго замолчал. Мне внезапно захотелось взять статуэтку какой-то дамочки с собачкой в руках и запустить ею в Карловича. Ну и что, что безделушка антикварная, зато с виду очень тяжелая! Может, удар по седой башке заставит ее обладателя заговорить! Глаза Маньки горели хищным огнем дикой пантеры, вроде той, что стоит в гостиной этого дома. Даже мой начальник, выдержке которого могли бы позавидовать профессионалы преферанса и покера, задергал щекой. Это я посчитала верным признаком нетерпения. И вот, когда силы мои уже были на исходе, а намерение использовать статуэтку в качестве метательного ядра окрепло, Серафим Карлович внятно проговорил:

— Это копье Лонгина.

Манька восхищенно закатила глаза, шмыгнула носом и выдохнула:

— Ух, ты! А что это?

Антиквар обвел сочувственным взглядом наши удивленно вытянувшиеся лица и усмехнулся дремучести, свойственной отдельным гражданам.

— Помните, как казнили Иисуса Христа? — задал неожиданный вопрос Карлович.

— Ka-кажется, его распяли, — заикаясь, ответила я. — Или историю уже переписали?

— Нет, нет, все правильно. По приказу Пилата и решению Синедриона Христа распяли. Голгофу, место, где проходила казнь, охраняла римская сотня. Командовал ею Гай Кассий Лонгин. В задачу Лонгина входило уколоть казненных в бок, дабы убедиться в их смерти… — Серафим Карлович умолк, пожевал губами и продолжил: — Н-да, так вот. Этот самый Лонгин страдал катарактой. Он случайно попадает Иисусу не в бок, а в сердце. Кровь брызжет Лонгину в глаза, и он чудесным образом исцеляется. Ну, Лонгина позже причислили к лику святых, а само орудие убийства объявили святыней. Легенды, кстати, наделяют копье потрясающими свойствами. Во-первых, его нельзя ни сломать, ни затупить, а во-вторых, обладатель копья получает неслыханное могущество и власть над миром. К примеру, египетские фараоны. Пока копье было у них, Египет достиг невиданного расцвета. Потом копье «всплывает» у императора Константина Великого. Кстати, по его приказу копье видоизменяется — к нему добавляется гвоздь с креста Иисуса. Изменение внешнего вида святыни позже вошло в привычку у ее владельцев. Отсюда и серебряные пластины, и золотые нити. Правда, гвоздь никто не трогал… В результате внешний вид копья довольно сильно изменился. Потом была какая-то запутанная история, которую я не помню, честно говоря. Знаю, что копьем обладал и Карл Великий, основатель Первого рейха, одержавший, между прочим, немало исторических побед; и Наполеон владел этой реликвией. Примечательно, что перед походом в Россию копье у Бонапарта выкрали…

— А что потом? — зачарованно прошептала я. Рассказ антиквара меня увлек: страсть как хотелось услышать продолжение.

— Хм… Последним владельцем копья был Адольф Гитлер. В 45-м след копья вновь теряется. Одни говорят, будто немцы, убегая из Рейхстага, прихватили копье, хранившееся в подвалах; другие — что копье наши нашли… В общем, темная история. В следующий раз оно появилось в 1957 году в Зале сокровищ венского дворца Хафбург. С тех пор там и хранится. Если мне не изменяет память, копье Лонгина лишь раз покидало музей. Его возили в Ватикан на какой-то праздник… Впрочем, все, что я рассказал, всего лишь версия. Можно в нее верить, можно не верить.

— Значит, оно с пятьдесят седьмого года хранится в этом… венском музее, — задумчиво протянула Манька.

— По крайней мере, оно там было еще три года назад. Я лично имел честь его там видеть. Но вот что я вам скажу, девочки и мальчики: нужно быть сумасшедшим, чтобы решиться на кражу копья. Человек, решившийся на этот… подвиг, явно болен психически. Он верит в силу копья и, желая завладеть им, наверняка подумывает и об абсолютной власти над миром. Этот тип может быть весьма и весьма опасен. Ему самое место в отдельной палате психиатрической лечебницы.

При упоминании о венском музее какая-то не ясная мысль замаячила на моем мысленном горизонте. Я наморщила лоб, пытаясь нечто вспомнить, но не преуспела и решила отложить воспоминания до более благоприятного времени.

Маруська, сперва обалдевшая от услышанного, пришла в себя. Она нервно сглотнула и задала вопрос, мучивший ее, как видно, давно:

— Сколько копье стоит?

Меня до глубины души возмутила меркантильность подруги: такая историческая ценность, святыня, можно сказать, и вдруг — презренный металл! Однако Карловичу было не привыкать соединять несоединимое. Он, не раздумывая, заявил:

— Копье бесценно.

— Ну, это вы бросьте! — недоверчиво улыбнулась Маня. — Все имеет свою цену, даже мумия дедушки Ленина. Вопрос в том, кто ее купит.

Антиквар согласно кивнул:

— Вы правы. С копьем Лонгина то же самое. Это не изделие каких-то известных мастеров. Копье, как сейчас принято говорить, эксклюзивный раритет. Другой подобной вещи в мире нет, нет даже копий, подделок… Назвать цену святыни? Сколько стоит плащаница Александра Невского?

— Нисколько, — пожала плечами Маруська.

— Верно, нисколько. И в то же время безумно дорого. Хотелось бы мне посмотреть на покупателя святыни… — Серафим Карлович, прищурившись, вновь поинтересовался: — Так я что-то не понял, откуда у вас копье? Вы ограбили музей Вены?

— Мы производим впечатление похитителей раритетов? — вопросом на вопрос ответила я.

— Кто знает, кто знает… В тихом омуте, знаете ли… — хмыкнул антиквар, упаковывая копье обратно в пакет. — Надеюсь, я удовлетворил ваше любопытство?

Я так поняла, что аудиенция окончена: пора убираться восвояси. Шурка это тоже понял — он достал из бумажника сто долларов и протянул их Карловичу. Купюра мгновенно исчезла во внутреннем кармане бархатной курточки.

— Что ж, если у вас больше нет никаких… м-м… забавных штучек, не смею больше отнимать ваше драгоценное время. Еще раз хочу предостеречь вас от встречи с похитителем копья. Если, конечно, это не ваших рук дело…

Скомканно попрощавшись и поблагодарив Серафима Карловича, мы покинули его дом-музей.

— Ни фига себе расценки у твоего дружка, — проворчала Манька, тыча пальцем в кнопку лифта. — Мог бы и скидку сделать… Кстати, Шурик, а почему ты этого Карловича фашистом обозвал?

— Так ведь он немец. Обрусевший, правда. Бирнбахер его фамилия, — охотно отозвался Шурка. — Послушайте, хочу еще раз кое-что пояснить для особо умных: Серафим Карлович не мой дружок. Я его вижу впервые в жизни. Чего ты таращишься? — неожиданно разозлился шеф, заметив, как округлились у меня глаза. — Да, первый раз. Это Игнат вывел меня на Карловича.

— Игнат?! — в один голос воскликнули мы с Манькой. Она презрительно, а я удивленно.

— Ну, да, Игнат. Чему тут удивляться? Антиквар проходил у него по какому-то делу как свидетель. Хотя Игнат говорил, что по Серафиму тюрьма плачет. Но… Слабая доказательная база, — важно закончил Шурка.

Маруська что-то неразборчиво пробормотала. Я уловила только «сам» и «в гробу я видала». Подъехал модерновый, суперсовременный лифт.

— Как они их делают? — заинтересовалась я механизмом. — Почему, скажите мне, наши лифты тарахтят и застревают, а буржуйские ездят годами и не ломаются?

Не успела я закончить мысль, как чудо инженерной капиталистической мысли нервно дернулось и застыло. Свет медленно растаял, как мороженое в жару.

— Что это? — испугалась Маруська.

— Чубайс опять балуется с электричеством, — попыталась я пошутить.

— Да нет, — встрял Шурка. — Это Славка накаркала. Я давно подозревал, что она ведьма. Одни глазищи ведьмацкие чего стоят — зеленющие, как болото. Так и затягивают, так и затягивают…

Последние слова шеф произнес зловещим шепотом, отчего у меня вдоль позвоночника проползли колючие мурашки. Манька взвизгнула:

— Дурак! У меня и так сердце в штаны упало. Зачем девушек пугаешь?

— Вас испугаешь, пожалуй. То у них убийство, то экспонат венского музея… Чисто банда, ей-богу!

— А при чем здесь мы?! — взвилась Маруська, моментально выходя из себя. В таких случаях она начинает отчаянно жестикулировать. Руки у нее длинные, в темноте лифта избежать с ними столкновения невозможно, поэтому я благоразумно присела на корточки. Манька продолжала бушевать:

— Нет, Славка, ты только послушай своего начальника! По его словам, мы с тобой просто крестные матери какие-то! Якудза, блин, Коза Ностра!

Они еще долго могли препираться, грозя перегрызть друг другу глотки, если бы я не закричала:

— Ну, хватит! Разорались, как два петуха в одном курятнике. Чего не поделили-то? Лучше обсудите ситуацию и решите, каким образом нам отсюда выбираться.

В стане спорящих повисла пауза, затем послышалась какая-то возня, а следом — звуки неопределенной этиологии. Некоторое время я прислушивалась, но разобрать что-либо было невозможно, поэтому я нащупала в своем рюкзачке сотовый телефон. В неверном голубом свете удалось разглядеть, что… Манька с Шуркой целуются самым бессовестным образом!

— Вы с ума сошли! — простонала я.

Подружку и начальника отбросило друг от друга, словно две одинаково заряженные частицы, которые внезапно столкнулись лбами.

— А что такого? — неестественно спокойным голосом спросила Манька. Шурка смущенно кашлянул и невнятно пробормотал:

— Надо связаться с диспетчерской и сказать, что мы застряли.

— Действуй, — разрешила я, а сама погрузилась в размышления по поводу только что увиденного.

Ну, Шурка наш — волокита еще тот, это всем известно. От ухаживаний шефа нас, сотрудниц фирмы, спасает только им самим выдвинутый постулат: никаких романов на работе. В свободные минуты Шурка с удовольствием хвастается сокрушительными победами на любовном фронте. По правде сказать, мы уже давно заблудились в его Милочках, Леночках, Валечках, да и сам любитель «сладенького» несколько раз забывал или путал имена своих красоток. Тогда я посоветовала боссу звать их киска, рыбка, пупсик — клички универсальные, забыть или перепутать невозможно, а девушкам приятно. Интерес к Маруське со стороны шефа более или менее ясен. Но Маня?! Буквально несколько часов назад она лила водопады слез по Игнату и готова была простить своего непутевого любимого. И вот, пожалуйста, — целуется с его лучшим другом! Господи, да как же эта парочка будет смотреть в глаза Игнату?! А я что ему скажу? При мысли, что придется разговаривать с Игнатом, я издала тихий протяжный стон.

— Славка, ты плачешь, что ли? — Манькины руки нащупали мою голову. — Почему это ты уменьшилась в размерах?

— От стыда скукожилась. Как вы могли так поступить?

— Я и сама не знаю, как это получилось… Случайно как-то. Но я обещаю, подобного больше не повторится.

— Почему же? — подал голос Шурка. — А мне очень даже понравилось, я бы повторил!

— Перебьешься! Это была минутная женская слабость, а ты подло ею воспользовался, — огрызнулась Манька.

До меня донесся тяжелый вздох, говоривший, должно быть, о глубине разочарования любимого шефа.

— Ты связался с диспетчером? — спросила я, чтобы направить Шуркины мысли в нужное русло.

— Никто не отвечает. Черт, русское разгильдяйство царствует даже в элитных домах! — досадливо бросил Шурка. — Придется ждать…

— Чего ждать-то? Пока мы состаримся и умрем в этом долбаном лифте?! — завопила Маруська. — Звони давай Шойгу, пускай вытаскивает нас отсюда!

— Самому Шойгу? Боюсь, его и в Москве-то нет. Спасает себе народ где-нибудь в Занзибаре, а до несчастной Маруси, застрявшей в лифте, ему и дела нет. Ты, Мань, лучше помолчи, не жги кислород понапрасну — неизвестно, сколько мы тут просидим, — заметил мой босс.

Манька, вняв совету Шурика, испуганно умолкла. Я немного подумала и внесла интересное, на мой взгляд, предложение:

— Пусть Шойгу в Занзибаре, но ведь его ведомство все равно функционирует. Давайте все-таки позвоним в Службу спасения.

— Молодец, Ярослава, мыслишь верно. Объявляю тебе благодарность! — похвалил меня шеф и принялся набирать на мобильнике заветный номер.

— Лучше бы зарплату повысил, — проворчала я себе под нос.

Вскоре наша маленькая компания с грустью констатировала: сидение в заморском лифте ничем не отличается от сидения в нашем, «родном». Манька с Шуркой в течение всего времени вынужденного заточения продолжали переругиваться, но как-то вяло и неинтересно.

Спасатели приехали лишь через два часа. Когда здоровые ребята до нас добрались, мы были потные, уставшие и совсем без сил.

— Эй вы, страдальцы! — раздался сверху молодой бодрый голос. — Вы еще живы? Спасать-то есть кого?

— Есть, есть! Нас спасайте! — обрадованно заорала подруга.

— Ладненько. Живы, значит. Это хорошо. Ну, ждите, ща достанем, — пообещал все тот же бодрый голос.

Вытаскивали нас по одному через люк в потолке лифта — отдельное спасибо заморским производителям за его наличие. Спасатели оказались парнями веселыми и вовсю развлекали нас анекдотами, шутками и прибаутками. Оказывается, на какой-то подстанции приключилась авария, пол-Москвы осталось без электричества. В общем-то, нам даже повезло. Некоторые бедолаги застряли в метро. Пришлось этим несчастным топать по темным тоннелям до станций, а оттуда — к выходу.

К несчастью, испытания в этот день для нас не закончились. По дороге домой мы два с половиной часа простояли в пробке по причине все той же аварии: светофоры не работали, троллейбусы выстроились длинной вереницей, мешая движению. Шурка — обычно, как я уже говорила, человек выдержанный и хладнокровный — матерился, как последний тракторист. Если бы у меня остались силы, я бы непременно удивилась глубине его познаний в области ненормативной лексики.

В конце концов до дома мы добрались. Я проявила свойственный мне альтруизм и пригласила шефа подняться, принять душ и поужинать. Шурка от приглашения отказался. На уговоры тратить время я не стала, а вместо этого испросила на завтра выходной, мотивируя просьбу пошатнувшейся нервной системой и подорванным здоровьем. Шеф буркнул что-то вроде: «Работнички хреновы», — но выходной все-таки разрешил.

Еле переставляя ноги, мы с Манькой дотащились до моей квартиры. У ее дверей нас ожидал сюрприз в виде Игната. Он сидел на корточках, прислонившись спиной к стене, и меланхолично курил. Маруська покраснела, вспомнила, наверное, «случайный» поцелуй в лифте. Она скороговоркой пробормотала:

— Я только переоденусь, — и быстренько шмыгнула к себе.

Игнат проводил ее насмешливым взглядом.

— Входи, — обреченно пригласила я милиционера. — Будь другом, сообрази чего-нибудь поесть, а я быстренько душ приму…

Игнат согласно кивнул и ушел хозяйничать на кухню. По счастью, наш район энергокризис миновал, поэтому и вода, и свет имелись в наличии. Стоя под веселенькими струями воды, я мысленно благодарила человека, придумавшего душ, потому что каждой клеточкой ощущала, как жизнь и силы постепенно ко мне возвращаются, а вместе с ними и возможность соображать. Я даже улыбнулась своему отражению в зеркале.

Наконец свежая и благоухающая, я появилась на кухне. Стараниями Игната на столе исходили паром толстенькие сардельки; помидоры с огурцами, нарезанные аккуратными кусочками, соединили свои жизни в салатнице; в центре стола стояла тарелка с тонкими, почти прозрачными кружками сырокопченой колбасы. При виде еды мой желудок болезненно сжался. Неудивительно, что на сей раз чувство голода взяло верх над любопытством. Я понимала, Игнат выполнил просьбу, и теперь личность убитого юноши перестанет быть для нас тайной, но кушать хотелось невыносимо! «В конце концов, — решила я, — никакая, даже самая важная, информация натощак не усвоится. Игнат никуда не денется, так что сперва утолим голод телесный, а уж потом — информационный».

Едва я, довольно урча, приступила к трапезе, в дверь позвонили. Конечно же, явилась Манька. Увидев подружку, я подавилась сарделькой и мучительно закашлялась.

— Никак «мисс Краса подъезда» явилась? — простонала я, утирая проступившие слезы.

За относительно небольшой промежуток времени подруга привела себя в порядок: нацепила парик с тугими кудряшками интенсивно-рыжего цвета, облачилась в свое «лучшее» платье, купленное на рынке по сходной цене (Манька утверждает, что это «настоящий Диор», но я не очень-то верю). Ярким пятном, причем в прямом смысле слова, во внешности подруги был макияж: его вечерний вариант. Вообще-то отсутствием вкуса Маруська не страдает. Думаю, этот маскарад она затеяла с какой-то определенной целью. Возможно, за вызывающим «прикидом» Маня хотела скрыть свой стыд за досадную случайность в темном лифте, а может, ей просто хотелось эпатировать Игната. Как бы там ни было, капитан пребывал в шоке: так и сидел на табуреточке, держа в руках вилку с остывающей сарделькой, и обалдело хлопал глазами.

Довольная произведенным эффектом, Манька растянула в улыбке густо накрашенные губы, уселась за стол и принялась поглощать ужин с невероятной быстротой. Мне это не понравилось — чего доброго, я останусь голодной! Пришлось приналечь на еду. Друг-милиционер внимательно наблюдал за нашим состязанием, изредка покрякивая. Он даже не пытался стать третьим участником, потому что быстро понял: его шансы поужинать сегодня равны нулю. «Кулинарный поединок» между мной и Маруськой продолжался совсем недолго. Вскоре все тарелки опустели. Игнат только покачал головой и торопливо доел сардельку, которую ему удалось зацепить еще в начале ужина.

— Цирк! Шапито, блин, — хохотнул капитан, когда мы с Манькой одновременно сыто икнули. — Вас с детства не кормили? Мань, а ты на карнавал в Бразилию сегодня отбываешь или завтра? Мне кажется, ты там будешь вне конкуренции.

— Спасибо, — зарделась подруга. — Только я сначала за тебя замуж выйду, а там можно и в Бразилию. Буду возить тебя из города в город в качестве музейного экспоната да их песеты, или что там у бразильцев, зашибать. А на афише крупными буквами напишу: «Кинг-Конг жив!» И твоя фотография во весь рост. Только непременно в форме — она уродует тебя до неузнаваемости.

Игнат нахмурился. Предчувствуя грозу, я поспешила перевести разговор на другую тему:

— Товарищ капитан, условия договора с моей стороны соблюдены. — Я таинственно подмигнула милиционеру так, чтобы Маруська не заметила. — А с вашей?

Вместо ответа капитан бросил на стол зелененькую бумажку, исписанную чьим-то корявым почерком. Пока я исследовала шифрограмму, Игнат, тщетно пытаясь скрыть усмешку, произнес:

— Парни в отделении анекдоты рассказывают о каких-то двух бомжихах. Мол, ковырялись в мусорном контейнере на месте преступления. Ребята сказали: девчонки вроде симпатичные, даже культурные в некотором роде, но воняло от них, не приведи господи! У дежурного даже приступ астмы приключился.

Манька мгновенно закипела:

— Какие бомжихи?! Вполне приличные девушки случайно попали в мусорный контейнер, а органы, — подруга многозначительно посмотрела на капитана, — сразу делают выводы. Впрочем, удивляться тут нечему, раз в штат этих самых органов входят оборотни в погонах. Я даже знаю одного из них…

Стороны вступили в прения по поднятому вопросу. Цитировать тезисы их выступлений, а также факты, приводимые оппонентами, в силу своей воспитанности я не стану. Замечу только, что значения некоторых слов, используемых спорящими сторонами, стали для меня открытием.

Оставив богу — богово, кесарю — кесарево, а Маньке с Игнатом — удовольствие от общения друг с другом, я углубилась в дальнейшее изучение зашифрованного послания на зеленом листочке. А еще говорят, что у врачей корявый почерк! Да менты пишут так, что каракули медиков кажутся образцом чистописания, ей-богу. После некоторых усилий и пары тысяч сгоревших нервных клеток мне удалось-таки разгадать шараду.

«Корнилов Сергей Владимирович, — гласила она. — Родился 18 мая 1982 года в Москве. Место жительства: Москва, ул. 4-я Кабельная, д. 24/2, кв. 36. Не судим».

— И это все? — подняла я удивленные глаза на Игната.

Он не обратил на мои слова никакого внимания, потому что был сильно увлечен общением с Маруськой. Наблюдая за их «милой семейной» беседой, я внезапно ощутила укол зависти: когда же мне выпадет счастье вот так вот, полюбовно, побеседовать с моим суженым? Спор тем временем уже достиг той стадии, когда остро встает вопрос: «А ты кто такой?» Далее следует либо полное примирение сторон, либо кулачный бой. Лично меня устроил бы первый вариант, но, судя по всему, Маня была близка как раз ко второму. Размахивать кулаками подружка любит, делает это со вкусом и от всей души, а Игнат… Что — Игнат? У него такие габариты, что стоит ему неосторожно двинуть рукой или ногой, и моя кухня превратится в очень живописные развалины.

Сначала я попыталась вразумить Маньку с Игнатом, но скоро сообразила — они меня не слышат. Пришлось устроить друзьям прохладный душ из минералки.

— Что? Что такое?! — взревел Игнат. Посуда, имевшаяся на кухне, тревожно звякнула.

— Спокойно, это всего лишь минералка, — сообщила я, на всякий случай отступая в коридорчик. — У меня возник один вопрос. Ответишь на него, и можете продолжить дискуссию. Только, пожалуйста, не на моей кухне.

— Ну? — недовольно спросил капитан.

Я потрясла зелененькой бумажкой в воздухе:

— Это все, что удалось узнать об убитом? Маловато будет.

— А ты чего хотела? Подробное жизнеописание с перечнем всех перенесенных болезней и результатами последних анализов? Нет, я могу, конечно, все бросить и узнать об этом парне все, вплоть до цвета любимого горшка в детском садике…

— Черт тебя возьми! Ты где работаешь? В убойном отделе или в цветочном ларьке? Убили человека, неужели, кроме паспортных данных, о нем больше ничего не удалось раскопать? За что убили, кто? Ну, кто убил, мы, допустим, и сами знаем… — Я осеклась, сообразив, что сболтнула лишнее.

— Интере-есно… И кто же?

— Бандиты, — торопливо пояснила сообразительная подружка. — Разве законопослушные граждане станут палить в живого человека? Следовательно, и убитый был бандитом, и те, кто его убил, — тоже.

— Вы даже в курсе, что его застрелили, — раздумчиво протянул Игнат.

Было очевидно, что мы с Манькой у него, как говорится, «под колпаком». Капитан определенно знает больше, чем говорит. Думаю, он догадался, что две бомжихи из контейнера, о которых судачит все отделение, сидят сейчас перед ним. Ну, разумеется, раз в отделении лежат протоколы задержания и допроса нас с Манькой, да еще подписка о невыезде в придачу! Зря я затеяла этот разговор, ох, зря! Подумаешь, только паспортные данные. Можно ведь и самим все выяснить… Сейчас суровый капитан начнет сетовать на неуемное любопытство некоторых девушек, влекущее за собой целую кучу проблем.

В ожидании нравоучений я, втянув голову в плечи, со вздохом опустилась на табуретку. Однако Игнат не спешил наставлять нас на путь истинный. Вместо этого он почесал за ухом и неожиданно произнес:

— Ну, пойду я, пожалуй. Мне еще на работу надо заглянуть. Мань, проводишь?

Маруська скривилась, но провожать все-таки пошла. Хлопнула входная дверь, и в квартире повисла тишина.

— Все ясно, — констатировала я, — проводы затянутся, скорее всего, до утра. Что ж, мавр сделал свое дело…

Пока я наводила порядок на кухне, мысли крутились вокруг рассказа Серафима Карловича о копье. Вещица занятная, что и говорить. И история у нее богатая. Только вот как она в России оказалась, да еще в кармане у Корнилова Сергея Владимировича, несудимого уроженца Москвы? Насколько помню, Карлович говорил, будто копье хранится в каком-то там замке сокровищ в Вене… При воспоминании о Вене у меня в голове опять что-то щелкнуло, как и на встрече с антикваром, но ни во что толковое оформиться не успело.

— Безобразие! — разозлилась я и даже топнула в досаде ногой. — Просто какая-то старая склеротичка. Интересно, какие таблетки надо принимать от памяти, вернее, для памяти?

Перемыв всю посуду, я вдруг обнаружила, что совершенно не знаю, чем себя занять. Телевизор смотреть? Было бы что, а то там одни сериалы с одними и теми же актерами и похожими сюжетами. Книжку почитать? Боюсь, я не смогу сейчас следить за хитросплетениями даже самого простенького сюжета. Может, заняться каким-нибудь рукоделием?

Тут взгляд мой упал на зелененький листок бумаги, одиноко лежавший на столе. С минуту я на него моргала, а потом все-таки решилась:

— Поеду. А что тут такого? 4-я Кабельная рядом, Маньке сейчас не до меня, — надеюсь, у них с Игнатом процесс примирения идет полным ходом. Не сидеть же остаток вечера дома?!

Сборы не заняли много времени, и вскоре я уже ехала в направлении дома убиенного юноши.

Дверь мне открыла пожилая женщина в черном платке. Ее лицо носило явные признаки слез. «Наверное, это бабушка Сергея, — догадалась я. — Уже знает, что внука убили. Неудобно как-то! У человека такое горе, а тут я приперлась. Но ведь не ехать же обратно»?

— Вы к кому? — негромко спросила женщина.

— К вам, — печально улыбнулась я и, не дожидаясь приглашения, переступила порог.

Обстановка в квартире была очень скромная. Я бы даже сказала, нищенская, да и сама квартира всеми своими стенами молила о ремонте. Зеркало в прихожей закрывал кусок темной материи.

— Проходите на кухню, пожалуйста, — пригласила женщина.

В крайнем смущении я приняла приглашение. На кухне царила та же бедность, но было очень чисто. Видно, хозяйка изо всех сил старалась обустроить дом и поддерживать в нем чистоту и хотя бы видимость уюта, даже несмотря на явную нехватку средств.

Женщина устало опустилась на облезлый деревянный стул.

— Присаживайтесь, — указала она мне на точно такой же.

Когда я пристроила свои кости на жесткой деревяшке, хозяйка пристально посмотрела мне в глаза:

— Вы насчет Сереженьки пришли?

— Да…

— Но вы не из милиции.

— Нет…

— Значит, из этих. Маруха, — таинственно молвила женщина.

Я, признаться, почувствовала себя тупее амебы. Из кого это «из этих»? И кто такая маруха? Судя по презрительной интонации, с какой было произнесено слово, это все-таки что-то малоприятное, поэтому я сочла возможным оскорбиться.

— Послушайте, я, конечно, понимаю, вы расстроены гибелью внука. Поверьте, искренне вам сочувствую. Но не думаю, что скорбь по внуку дает вам право оскорблять незнакомых людей.

Высказавшись, я осуждающе уставилась на бабушку Сергея, ожидая, что она сию секунду выставит меня за дверь и никакого разговора не получится. Но женщина неожиданно расплакалась.

— Простите, простите, ради бога! Я никак не хотела вас обидеть. Просто ко мне за последнее время столько народу приходило, что в голове сплошная каша образовалась. И милиционер, и бандиты, и священник… Еще кто-то, сейчас даже и не вспомню. Откуда мне силы взять?

Женщина так горько плакала, что я испугалась: как бы дело не закончилось сердечным приступом.

— У вас есть какое-нибудь успокоительное? — озабоченно поинтересовалась я. — Может, водички вам налить?

— Нет, спасибо, лекарства в меня уже не лезут, да и помогают мало. Вы хотели о Сереженьке поговорить… Вы его подруга?

— Нет. Я видела Сергея один раз в жизни при весьма… м-м… печальных обстоятельствах. Видите ли, моя подруга и я стали случайными свидетелями убийства вашего внука.

— Сына. Сереженька — мой сын, — снова всхлипнула женщина. — Вы хотите найти его убийц?

Вот тебе раз! А чего их искать-то? У меня даже телефончик одного из них имеется. Но несчастной матери, только что потерявшей сына, знать об этом вовсе не обязательно. Пусть думает, будто я собралась искать негодяев.

— Хочу.

— Пожалуйста, девочка, найди этих подонков! На милицию, известное дело, надежды мало. Только… Заплатить я не смогу — всех моих сбережений едва хватит на скромные похороны. Я ведь в Историческом музее работаю, в хранилище. Зарплата там чисто символическая. К тому же нас совсем недавно ограбили. Может, слышали? А тут еще с Сережей беда! Думала — все, не переживу…

Женщина вновь приготовилась заплакать, но быстро справилась с эмоциями и нашла в себе силы продолжить:

— Сережа у меня поздний ребенок. Мы с мужем уже отчаялись иметь детей, как вдруг — такое счастье! Муж, правда, через полгода после рождения сына умер — инсульт. Я одна Сереженьку поднимала. Он болезненным рос, слабеньким. Кажется, всеми болезнями переболел: от ветрянки до скарлатины, — лицо хозяйки немного просветлело от счастливых воспоминаний. — Трудно было, конечно, но ведь это мой сын, долгожданный и единственный!

— Сергей где-нибудь работал? — быстро спросила я, всерьез опасаясь, что сейчас начнется подробное повествование о милых шалостях подрастающего сына. Пришлось сразу переключить воспоминания женщины со счастливого, но трудного прошлого на мрачное настоящее.

— Были у него заработки какие-то: мороженым торговал, почту разносил… Месяца два назад устроился куда-то объявления расклеивать.

— И много он получал?

— Ну-у… Рублей триста, пятьсот…

— В день?!

— Что вы! В неделю.

— Ему хватало? Он же молодой парень, наверное, хотелось и в кино сходить, и девушку мороженым угостить…

Мать Сергея грустно улыбнулась:

— Да вроде хватало. А девушки никакой не было. Не успел мой мальчик… Он и денег-то никогда у меня не спрашивал. Я сама, бывало, суну ему то пятьдесят рублей, то сотню, а он все время отказывался: мол, есть у меня, мать, не надо.

— Вы друзей его знаете? — задала я очередной вопрос.

— Какие друзья, так, приятели. Они почти совсем у нас не бывали. Правда, последние две недели к нему ходили какие-то парни. Я почему-то сразу подумала: бандиты.

— Сколько?

— Чего? — не поняла женщина.

— Сколько их было, этих бандитов?

— Трое. Они-то и приходили, когда… Когда Сережи не стало. Всю комнату сына вверх дном перевернули. Видать, искали что-то.

Конечно, искали. Я даже знаю, что именно. Только облом вышел, господа бандиты! Копье-то Сережка «скинуть» успел, а мы с Манькой его нашли. Теперь это наша добыча.

— Вы говорили, у вас много гостей было, — я снова приступила к допросу. — Можете подробнее о них рассказать?

Несколько секунд женщина напряженно хмурилась, пытаясь, видимо, восстановить в памяти события последних дней.

— Милиция была, — наконец заговорила она, — паренек молоденький совсем. Недолго посидел, кое-чего спросил и ушел. Потом эти трое пришли. Они ничего не спрашивали — протопали в Сережину комнату, все там перевернули и так же молча ушли. А вчера священник был. Сперва утешал, а потом заявил: надо, мол, комнату сына от бесовских сил очистить. Они, говорит, эти силы, страшно терзают душу невинно убиенного. Велел мне на кухне сидеть, а сам — к Сереженьке. Через пятнадцать минут вышел, как-то невнимательно благословил меня, и все. Знаете, мне почему-то кажется, не настоящий это священник! Он хоть и в рясе был, но рожа у него уж больно страшная, не благостная. И глаза злые. Да, еще две девицы заходили. Размалеванные, как клоунессы, и, по-моему, пьяные. Тоже Сереженьку спрашивали. Я их выгнала.

Женщина умолкла. Рассказ о погибшем сыне отнял у нее много сил. Что ж, вроде бы я узнала все, что нужно, можно и уходить. Тем более время позднее…

— А можно мне посмотреть комнату Сергея? — неожиданно для самой себя попросила я. Интересно, что там можно найти?

Мать Сережи согласно кивнула и проводила меня в глубь квартиры.

За обшарпанной, с облупившейся кое-где краской дверью оказалась небольшая комнатка. Узкая кровать с панцирной сеткой, застеленная стареньким покрывалом; никаких ковров ни на полу, ни на стенах не было. На письменном столе стоял древний, еще советских времен, двухкассетный магнитофон и круглый аквариум, в котором вяло шевелили плавниками три золотые рыбки. Мать Сергея, думаю, навела здесь идеальный порядок, ликвидировав следы пребывания посторонних. И что я рассчитывала здесь увидеть?

На шифоньере лежала какая-то яркая коробочка. Внутри ее обнаружился обычный детский пластилин. На некоторых брусочках я заметила какие-то непонятные оттиски.

«Батюшки мои! — мысленно ахнула я, внимательно всмотревшись в оттиски. — Да это же слепки с какого-то ключа! Мальчик тренировался. Одного бруска не хватает… Веселая картинка, ничего не скажешь. Что же это за ключик? И какую волшебную дверцу он открывает?»

Незаметно я сунула один брусок пластилина, на котором оттиск ключа казался наиболее четким, в рукав.

— Ну, — вздохнула я, еще раз обводя взглядом комнату, — мне пора. Вас, простите, как зовут?

— Любовь Александровна.

— Меня — Ярослава. Любовь Александровна, я оставлю вам номера своих телефонов… Если что-то вспомните или появятся какие-то новости, звоните в любое время. Держитесь, Любовь Александровна, — я погладила женщину по плечу, заметив, что она готова опять разрыдаться. — Сережу уже не вернешь, вам придется привыкать к этой мысли и учиться жить без него, хотя это невероятно трудно.

— Да, да, конечно. Спасибо вам, Славочка, — всхлипнула Любовь Александровна. — Вы уж найдите тех сволочей, прошу вас! Правда, я не представляю, что с ними делать, когда вы их найдете…

— Я тоже, — честно призналась я и покинула Любовь Александровну. Уже из-за закрытой двери донеслись ее сдавленные рыдания.

Сидя в машине, я приступила к подведению итогов. Пока было ясно одно: Сергей связался со своими убийцами совсем недавно. Или они с ним. Если предпочесть последний вариант, возникает закономерный вопрос: что понадобилось бандитам от сына бедной — во всех смыслах — служащей Исторического музея? Денег, судя по всему, матери с сыном едва хватало на жизнь. Стоп!!! От внезапного озарения мои ладони мгновенно стали влажными. Я так разволновалась, что пришлось остановиться на обочине.

Хранилище Исторического музея на днях ограбили. Там находились экспонаты из венского музея. Об этом (я вспомнила!) мне сообщила жена профессора-историка. Ее Мишенька из-за этого ограбления угодил в больницу с обширным инфарктом. Дамочка вернула нам путевки в Подмосковный пансионат. Копье Лонгина — из венской экспозиции, ежу понятно.

Чалдон со товарищи знали, что мать Сергея Корнилова служит в хранилище Исторического музея, и… Что — и? Может, чем-то пригрозили парню, может, денег пообещали, но Корнилов втихаря стянул у матери ключ от хранилища и сделал с него слепок. А как копье оказалось у него? Он, что же, принимал непосредственное участие в ограблении? Возможно, и так. А может, как в поговорке: «Вор у вора дубинку украл». Теперь вот еще что: кому понадобилось копье? Ясно же, продать его невозможно. Тогда зачем оно нужно? Хм… Копье могли прихватить случайно, вместе с другими экспонатами. Воры не знали, что это за железка такая, но раз она в музее, значит, ценная. Нет, не сходится. При таком раскладе бандиты едва ли стали бы преследовать Сергея. Скорее всего, они даже не заметили бы исчезновения железяки. Не-ет, кто-то заказал именно копье Лонгина! По телику только его показывали.

Впрочем, все равно надо будет узнать, что еще украли из хранилища. И поможет нам в этом милый профессор. Надеюсь, его состояние улучшилось настолько, что он сможет со мной поговорить.

Составив таким образом нехитрый план действий на ближайшее время, я успокоилась и с чистой совестью покатила домой. Ну, или почти с чистой. Не давала покоя таинственная личность священника, «изгонявшего» бесов из комнаты Сергея.

В родных стенах у меня возникло стойкое желание поделиться добытой информацией хоть с кем-нибудь. Не обращая внимания на поздний час, я набрала Маруськин номер. Он отозвался длинными гудками. Мобильник механическим голосом сообщил, что аппарат абонента отключен. Тогда я пошла на хитрость и позвонила Игнату. Снова неудача! Однако она меня не огорчила, а, наоборот, обрадовала.

— Консенсус достигнут, мирный договор подписан, можно готовиться к свадьбе, — резюмировала я и отправилась спать.

Во сне я видела священника в джинсовой рясе «Москино», с массивной золотой цепью на шее и не менее массивным крестом.

«Бесы тебя одолевают, Ярослава», — грозно вещал батюшка.

«Ох, одолевают», — со слезами на глазах кивала я. Во сне почему-то казалось, что еще немного — и бесы одержат надо мной окончательную и бесповоротную победу.

«Покайся! — гремел джинсовый священник. — Тебе скидка будет!»

Я совсем собралась было каяться, но мысль о том, что данную фразу уже где-то доводилось слышать, удержала меня от опрометчивого шага. Видя мое замешательство, батюшка озверел окончательно:

«Ты не хочешь каяться»?!

«Не хочу», — икнула я.

Тогда священник вонзил палец в небо:

«Берегись гнева его! Я — его наместник на земле, и я тебя накажу!»

Откуда ни возьмись, в руках батюшки возник солдатский ремень с рельефной пятиконечной звездой на пряжке. Насилие с детства противно моей свободолюбивой натуре, тем более что точно такая же звезда не раз оставляла следы на моей детской попке (спасибо, бабуля!). Поэтому я быстренько проснулась, посчитав это решение самым разумным в столь пикантной ситуации.

— Кошмар какой-то, — тряхнула я головой, усаживаясь на кровать по-турецки. — Может, в церковь сходить? Свечку кому-нибудь поставить… Нельзя такие сны нормальному человеку показывать. Хм… Интересно, что означает подобный сон?

С этим вопросом следовало обратиться к Маруське. У нее весь дом завален гороскопами, сонниками и прочей оккультной литературой. Подруга безоглядно верит во все приметы подряд. К примеру, если черная кошечка перебежит дорогу, Маня начинает истово плевать через левое плечо, поворачивается спиной по ходу движения и таким вот образом, задом наперед, пересекает «оскверненное» кошкой место. Если тринадцатое число выпадает, не дай бог, на пятницу, никакая сила не в состоянии выгнать Маруську из дома, даже до ближайшего магазина. В общем, махровое суеверие — самая яркая особенность характера моей подруги.

Я уже потянулась за трубкой, как телефон разразился требовательной трелью. Удивительно, но я всегда различаю, когда звонит Манька, а когда кто-нибудь другой.

— Славка, я снова замуж собралась! — не здороваясь, огорошила меня новостью подруга.

— Доброе утро.

— Что? Какое утро? Да я еще не ложилась! Ты была права, Славик, Игнат страшно страдал. Он даже похудел, бедненький…

Что-то я не заметила особой стройности у капитана, но Маньке видней, как-никак ночью она имела возможность исследовать каждый сантиметр крепкого милицейского тела. Быстренько поздравив счастливую невесту, я задала волнующий вопрос:

— Маня, к чему священники снятся?

— Священники? — удивилась Маруська, но тут же озаботилась: — А что они делали?

— Он один был. Зато в джинсовой рясе. Сперва каяться предлагал, а потом грозил отлупить меня солдатским ремнем.

Повисла пауза, и висела она довольно долго. Я терпеливо ждала. Наконец подруга подала голос:

— Сейчас приду. Готовь завтрак.

Вскоре Маня сидела на моей кухне, счастливо жмурилась и, дрыгая ногами, уплетала яичницу с помидорами. Пока Маруська завтракала, я со всеми подробностями пересказывала сон.

— Забавное виденье, — с набитым ртом пробормотала Манька. — Может, тебе и правда стоит покаяться?

— В чем? — искренне удивилась я. Не спорю, ангелом меня не назовешь, но ничего такого, за что полагается телесное наказание солдатским ремнем, я не совершала.

— Ну… Не знаю. В твоем шкафу никаких скелетов не завалялось? Молчу, — заметив мой гневный взгляд, осеклась подруга. — Слушай, Славка, если серьезно, вспомни, какое событие могло вызвать в твоем подсознании образ священника? Фильм какой-нибудь, статья в газете? Может, говорила с кем-нибудь…

— А ведь точно, Мань! — воскликнула я, припомнив свой вчерашний визит к Любови Александровне. — Когда вы с Игнатом ушли мириться, я решила съездить по адресу, который раздобыл твой возлюбленный. И вот что мне удалось узнать…

Маруська внимательно слушала, изредка задавала вопросы, порой даже толковые.

— Дела-а, — протянула она, когда я закончила рассказ. — Теперь понятно, откуда взялся священник в твоем сне. Славка, ты думаешь, он тоже что-то искал в комнате Сергея?

— Уверена. Поверить в тот бред, что он нес, могла только убитая горем мать.

— Копье?

Я пожала плечами:

— Возможно. Думаю, нам надо выяснить, какие еще экспонаты украли из хранилища музея. Вполне вероятно, копье — не единственная добыча воришек… Давай-ка подведем кое-какие итоги. Итак, имеется копье, которое Сергей Корнилов украл. Парень явно действовал по чьему-то заказу…

— Я знаю, кто заказчик. Чалдон, — влезла Манька.

— Не обязательно, — возразила я. — Чалдон говорил о каком-то Валете, помнишь? А еще этот священник…

— Ну, уж священник-то — божий человек. Не мог он на кражу решиться. Если, конечно, это настоящий служитель церкви.

— Так или иначе, его нельзя сбрасывать со счетов. Мань, меня беспокоят два момента. Первый: что нам делать с копьем? Может, в милицию отнести? Они ведь его ищут. Если найдут у нас… — Я многозначительно покачала головой и печально вздохнула.

— Глупости. Неужто ты наших ментов не знаешь? Посадить, может, и не посадят, но допросами замучают до такой степени, что мы сами признаемся во всех преступлениях. Нет уж, не станем мы им такого подарка делать! Что тебя еще волнует?

— Мы знаем, кто убил Корнилова, — немного помявшись, ответила я.

— Ну и что?

— Может…

— Опять собралась в ментуру бежать?! — всплеснула руками Маруська. — Просто мания какая-то: чуть что, сразу к добрым дядям в серой форме!

— Марусь, но ведь Чалдон с компанией действительно убийцы, — робко напомнила я. — Кроме того, мы можем и не ходить в отделение, а просто намекнуть Игнату. Убийства, кажется, — это как раз его специализация.

Маруська вскочила и забегала по кухне.

— О, благословенный Глеб Жеглов! — воздела подружка руки к потолку. — «Вор должен сидеть в тюрьме!» Неужели ты не понимаешь, Ярослава, только через Чалдона мы можем выйти на таинственного Валета! Или ты рассчитываешь, что Игнат станет нам рассказывать, как продвигается следствие?

Не станет, это факт, и даже Манькины прелести, к которым Игнат вернулся после долгой разлуки, не развяжут ему язык. Скорее всего, капитан посадит нас под домашний арест и строго-настрого запретит совать свои носы куда не следует. Я малодушно решила, что так-то, может, было бы и лучше. Во всяком случае, безопаснее. Однако, глянув на Маньку, полную решимости вплотную заняться раскрытием сразу двух серьезных преступлений, я отогнала крамольную мысль и твердо пообещала себе никогда к ней не возвращаться.

— Ладно, — вздохнула я. — Сейчас попробую узнать, в какой больнице наш профессор. Ох, до чего ж у него жена разговорчивая! Боюсь, головная боль после беседы с ней мне обеспечена.

Благодаря тому, что на нашей фирме хранятся ксерокопии документов туристов, которые обратились к нам за услугами, фамилию, имя, отчество, домашний адрес и телефон профессора узнать было несложно. Я всего лишь позвонила Катерине и попросила найти в моем кабинете нужные бумаги. Буквально через несколько минут мы с Манькой внимательно слушали длинные гудки, несущиеся из телефонной трубки.

— Может, она на работе? — предположила Маруська.

— Где ты видела, чтоб профессорские жены работали? Она могла в магазин выйти, могла пойти выгуливать любимую кошечку. В конце концов, возможно, она отправилась навестить мужа в больнице. Если так, — я положила телефонную трубку, — неизвестно, когда профессорша вернется. Попробуем пойти другим путем.

— Каким это? Будем обзванивать все больницы города?

Я снисходительно потрепала подругу по плечу:

— Зачем же так сложно? Сейчас свяжемся с единой справочной и узнаем, в какую больницу оформили уважаемого профессора.

— Гениально, Славка! До чего ж у тебя голова светлая! — восхитилась Маруся.

Похвала мне понравилась, но я сочла необходимым скромно поправить:

— Голова обычная, просто я умею правильно ею пользоваться.

— Действуй, — кивнула Манька.

Не такое это простое дело, скажу я вам, дозвониться до единой справочной. У меня создалось впечатление, что половина Москвы и, по меньшей мере, треть Московской области пытаются выяснить судьбу своих близких или не очень близких людей. Через полчаса безуспешных попыток связаться со справочной я уже рычала, как голодный крокодил. Манька прониклась сочувствием и сменила меня на телефонном посту.

— Да что они там, переговоры с султаном Брунея ведут в прямом эфире? О закупке одноразовых шприцев с золотыми иглами? — довольно скоро закипела Маруська. — Надо самим ехать…

— Куда? — заинтересовалась я неожиданным предложением.

— Ну, в справочную эту. Конечно, народу там сейчас полно, но ничего! Отсидим пару-тройку часов в очереди, зато узнаем, где твой профессор. Возьмем с собой побольше кроссвордов, чтоб не просто так время проводить, а с пользой для интеллекта.

— Мань, как ты себе представляешь справочную? — я изо всех сил старалась не рассмеяться.

— Обычно. Помнишь, раньше стояли такие будочки, в которых сидели бабульки и раздавали справки? У нас возле института стояла такая будочка. Только бабка там была ужасно вредная и вечно сердитая…

Маня загрустила, вспоминая светлые студенческие годы, а я сменила ее возле аппарата.

Терпение кончалось, зато крепло желание перегрызть все телефонные кабели. В конце концов короткие гудки сменились длинными, и томный женский голос с каким-то очень уж сексуальным придыханием протянул:

— Ал-ле…

Соблазн высказать этой справочной тетке все самые сокровенные мысли о качестве ее работы был велик. Лишь опасение, что тетка бросит трубку и тогда придется начинать сначала наши телефонные страдания, остановило естественный порыв моей души. В общем, довольно скоро удалось выяснить: профессор Лужин Михаил Петрович госпитализирован в Кардиологический центр имени Бакулева. Что ж, Бакулева так Бакулева, решили мы с Маруськой и, вдохновленные успехом, поехали с неофициальным визитом в это серьезное заведение.

В холле больницы было прохладно и тихо. Во всяком случае, так казалось после шумных московских улиц и проспектов. Бледные пациенты со следами страданий на лицах сидели на диванах, вполголоса беседуя с родственниками. Беседовали, разумеется, те больные, которые были на это способны.

— Господи, как детей много! — жалостливо пропищала Манька. — До чего довели народ эти демократы…

Я не уловила связи между демократами и детьми с пороками сердца. Впрочем, размышлять на эту тему не стала, потому что заметила на одном из диванов милого профессора. Он сидел, откинувшись на спинку, и, прикрыв глаза, слушал свою супругу. Даже издалека было видно, что профессорша не умолкает ни на секунду.

— Вон он сидит! — сообщила я подружке, кивком головы указывая на супружескую пару.

— Это тот, который на Чехова похож? — уточнила Маруська.

— Ты тоже заметила? Пошли…

Мы нацепили на лица приветливые улыбки и приблизились к историку, изнемогавшему от трескотни своей второй половины. Заметив нас, тетенька мгновенно переключила свое внимание:

— Здравствуйте, девочки! Как мило, что вы пришли навестить Мишеньку, я хотела сказать, Михаила Петровича. Мы очень рады. Надеюсь, ваш визит не связан с какими-нибудь неприятностями? Врачи категорически запретили Михаилу Петровичу волноваться. Знаете, он до сих пор переживает из-за проклятой кражи. Боже мой, страшно подумать, что я могла остаться вдовой из-за каких-то подонков, решившихся ограбить музей…

Слова вылетали изо рта профессорши со скоростью пулеметной очереди. Сам профессор, заинтересовавшись, видимо, сменой объекта интереса своей супруги, открыл глаза. Блеснули стекла пенсне, и историк тепло улыбнулся:

— Добрый день, барышни! Людмилочка, будь любезна, помолчи пару минут. Или вот что: дойди, пожалуйста, до газетного киоска, купи «Аргументы» и что-нибудь еще на твое усмотрение.

Людмилочка согласно кивнула, заботливо поправила шерстяной платок, наброшенный на профессорские плечи, и, царственно покачивая бедрами, удалилась. Я с облегчением перевела дух. Заметив это, Михаил Петрович негромко рассмеялся:

— Моя Людмилочка обожает общаться. Это она так называет свой бесконечный монолог. Иной раз вставить хотя бы слово очень сложно. Ну-с, барышни, вы по какому вопросу? Что у вас: курсовая, диплом или «хвост»?

Манька, услыхав знакомые слова, незаметно три раза сплюнула через левое плечо, а я поспешила ответить:

— Нет, нет, ничего такого. Слава богу, с учебой мы покончили. Мы по поводу кражи из хранилища музея. Вы уж извините, вам нельзя волноваться…

— Я уже отволновался по этому поводу, — махнул рукой профессор. Он пристально на меня посмотрел и признался: — А вас, барышня, я вспомнил. Вы в турфирме работаете.

— Ага, — радостно кивнула я. — Михаил Петрович, вы нам поможете?

— С удовольствием. Только удовлетворите любопытство старика: почему эта кража вас так заинтересовала, что вы даже пришли ко мне в больницу? — Историк хитро посмотрел на нас через стекла пенсне.

Маруська, похоже, прониклась доверием к душке-профессору, поэтому, заговорщически оглядевшись по сторонам, доверительно прошептала:

— Мы затеяли частное расследование.

Михаил Петрович ничуть не удивился. Он сразу сделался очень серьезным, кивнул и негромко сказал:

— Молодцы. Только… это, наверное, опасно?

Чтобы не волновать профессора, Маруська смело соврала:

— Не-ет, вовсе неопасно! Ну, может, совсем чуть-чуть.

Я покраснела, потому что была абсолютно уверена в обратном: еще как опасно! Чалдон, Валет, милиция, сомнительный священник… Разве всего этого мало, чтобы ощутить реальную угрозу для жизни?

— Что вы хотели узнать? — настоящим профессорским тоном поинтересовался Михаил Петрович.

— Прежде всего скажите, что-нибудь еще пропало, кроме копья Лонгина? — быстро спросила я, заметив приближающуюся жену профессора. К счастью, она встретила какого-то доктора и о чем-то оживленно с ним заговорила.

— Да, конечно. Украдены порядка пяти-шести наименований экспонатов. Но по-настоящему ценно только копье. Впрочем, ценность — понятие относительное. Копье ценно не с материальной точки зрения, а скорее с духовной… Милиционеры, оказавшие мне честь своим визитом, заявили, будто копье похитил кто-то из работников музея, потому что никаких следов взлома не обнаружилось, да и шифр сейфа знали только свои.

— А что же охрана? Разве в хранилище нет охраны?

— Есть, разумеется, — кивнул Михаил Петрович. — Но, как сказал милицейский майор, они были нейтрализованы.

— Как так? — растопырила глаза Манька.

— Одного убили на месте, второй умер от ран по дороге в больницу, не приходя в сознание. Майор говорил, что ребята могли быть соучастниками кражи… Но я так не думаю. Дверь-то хранилища они могли открыть, но шифр сейфа им неизвестен.

— А кому известен? — Я так напряженно слушала профессора, что на лбу проступили капельки пота.

Немного подумав, Михаил Петрович ответил:

— Шифр знаю я и еще три сотрудника хранилища.

— Вот с этого места подробнее, пожалуйста, — строгим голосом потребовала Маруська. — Имена? Адреса? Телефоны?

Игра в сыщиков явно увлекла подружку. Я бросила укоризненный взгляд в ее сторону, но все же уставилась на профессора в ожидании ответа. Наверное, воспоминания о чрезвычайном происшествии дались историку нелегко: он все время тер рукой левую сторону груди и иногда страдальчески морщился.

— Заведующая архивом, Любовь Александровна Корнилова, Константин Макарович Онищенко и Ирина Юрьевна Попова. Все они знают шифр сейфа, откуда копье и украли. Но уверяю вас, это милейшие люди, беззаветно преданные своему делу. Они не могли… Не могли пойти на подобное преступление! — заверил профессор.

«А вот тут, дорогой профессор, вы ошибаетесь! Вы даже не представляете, на что способен самый замечательный человек, доведенный до отчаяния. Учитывая особенности нашей действительности, до отчаяния у нас доведен каждый второй гражданин», — подумала я.

— Так вы адресочки этих сотрудников не припомните? — поторопила историка Манька. Она, как и я, заметила, что профессорша закончила разговор с врачом и теперь приближается к нам с неотвратимостью стихийного бедствия. Михаил Петрович тоже обратил на это внимание. Он опять сморщился и скороговоркой проговорил:

— Адресочков я не помню. Но мы поступим следующим образом: вы вечерком позвоните мне домой. Я дам Людмилочке поручение. Уверяю вас, она с ним справится: подготовит для вас координаты сотрудников и продиктует вам по телефону. Устроит вас такой вариант?

— Вполне, — просияла Манька.

Подошла Людмилочка и продолжила «общение» с того места, на котором ее прервал Михаил Петрович.

— … И вообще, как можно грабить музеи? Мы же не в Америке! А потом, в музеях хранятся величайшие исторические ценности, можно сказать, история человечества! Как можно поднять руку на святое…

Профессор подмигнул нам с Манькой и снова откинулся на спинку дивана. Торопливо попрощавшись, мы почти бегом припустили к выходу.

— Господи, хорошо-то как! Тишина, покой! — оказавшись на улице, вздохнула Маруська. — Бедный старичок! Как он живет с этой лесопилкой? Она же не умолкает ни на минуту!

— По-моему, он уже адаптировался и научился не обращать внимания на словоохотливую супружницу, — предположила я.

— Дай-то бог, — философски молвила подружка и задумчиво уставилась в окно.

Полагаю, она в который раз озаботилась прелестями семейной жизни, предстоящей ей с Игнатом. В ее глазах читался классический вопрос: быть иль не быть? В том смысле — идти замуж или не идти? По мне, так непременно! И чем быстрее, тем лучше. Очень надеюсь, что, выйдя замуж, Маруська оставит мне больше времени для себя, любимой, и, уж это точно, Игнат не позволит нам с подругой нарываться на неприятности криминального в основном толка!

Возле подъезда, там, где я обычно оставляю машину, сверкал перламутровыми боками длинный лимузин.

— Вот козел! — выругалась я. — Раскорячился тут, ни пройти, ни проехать! К кому, интересно, этот БТР приехал?

— К нам, наверное, — странно напряженным голосом заявила Манька.

Отчего-то я сразу поверила подруге. Жалкая улыбка появилась у меня на лице, предчувствие неприятностей заворочалось в области желудка и обреченно шепнуло: «Начинается!» Все еще не желая верить происходящему, я жалобно спросила:

— Ты уверена, что это действительно к нам?

Очень хотелось, чтобы Маруська рассмеялась и весело сообщила, что это была глупая шутка. Подружка ткнула пальцем в лобовое стекло:

— Смотри…

Из лимузина два парня характерной наружности телохранителей осторожно извлекали инвалидную коляску, в которой восседал Серафим Карлович собственной персоной. Маруська, с интересом наблюдавшая за процессом, зло бросила:

— …! Ух, блин! А этой каракатице чего от нас нужно?!

— Надеюсь, сейчас узнаем, — со вздохом ответила я, выбираясь из машины. Что-то мне подсказывало: не просто так антиквар явился пред наши светлы очи! К гадалке не ходи, у Карловича «бубновый интерес» имеется, и интерес этот связан с копьем.

Серафим Карлович нас заметил и, сделав знак своему служке, покатил навстречу. При этом на благородном лице антиквара играла многозначительная улыбка.

— Приветствую вас, девушки, — поздоровался Карлович. Он даже изобразил легкий поклон, что нелегко сделать, сидя в инвалидной коляске. — Вижу, вы удивлены визитом старого антиквара?

— М-м… — нечленораздельно промычала Маруська.

— Не очень, — призналась я. — Более того, я была почти уверена, что мы с вами еще встретимся.

Карлович, приподняв седую мохнатую бровь, саркастически хмыкнул:

— В проницательности вам не откажешь.

— Ага. Только вот непонятно: еще вчера вы утверждали, что копье никакой ценности — материальной, разумеется, — не имеет. И вдруг сегодня лично являетесь к нам, чтобы купить копье. Ну, и сколько же, по-вашему, стоит эта бесценная ценность?

— Миллион, — спокойно ответил антиквар. — Долларов, разумеется.

Маруська как-то сдавленно крякнула и зажмурилась от нахлынувших эмоций. Думаю, она уже видела себя на шикарной яхте где-то посреди Атлантического океана. Жаль огорчать подругу, но, боюсь, пока что яхте придется бороздить океанские просторы без Маруськи. Тонко улыбнувшись, я снисходительно произнесла:

— Ну-у, Серафим Карлович! Это несерьезно, честное слово…

— Три.

— Ч-чего три? — непослушными губами пролепетала Манька, на этот раз округлив глаза до невозможных пределов.

Я охотно пояснила:

— Марусь, господин антиквар желает купить копье за три миллиона долларов. Как ты думаешь, может, еще поторговаться? Вдруг удастся загнать святыню «лимонов» эдак за десять?

— Не удастся, — покачал головой Серафим Карлович. — Три миллиона — хорошая цена. Прошу заметить мою тактичность: я не спрашиваю, откуда у вас копье. Впрочем… Сережа!

Телохранитель, стоявший в метре от коляски Карловича, извлек из кармана белый конверт. Я заметила, как напряглась Манька. Вероятно, она решила, что в нем лежат те самые три миллиона долларов, причем одной бумажкой. Легко представить всю глубину Маруськиного разочарования, когда вместо бумажки приятного зеленоватого цвета Карлович извлек из конверта несколько фотографий и протянул их нам:

— Прошу вас, взгляните. Думаю, эти личности вам знакомы.

Еще бы! Я каждый день имею удовольствие видеть эти личности: одну в зеркале, другую в офисе, а третью… Третья личность стоит сейчас рядом и очумело таращится на фотографии. Серафим Карлович, убедившись, что мы с Маруськой себя опознали, удовлетворенно кивнул:

— Так я и думал. И знаете, что? На днях наши СМИ сообщили занятную новость. Какие-то подонки ограбили хранилище Исторического музея. Там находилась коллекция венского дворца Хофбург. Коллекцию как раз готовили к экспозиции, а тут такая неприятность: украли самый ценный экспонат, копье Лонгина. Ну, воришки, конечно, еще кое-что прихватили, так, мелочевку всякую… Наша милиция на всю страну объявила, что, мол, непременно найдет тех, кто совершил это дерзкое преступление, и покарает их со всей строгостью закона.

— И вы, как честный, а главное, законопослушный гражданин, горите желанием помочь родной милиции, — предположила я. Карлович развел руки в стороны: дескать, это его долг. Я покрутила снимки в руках: — Картинки хорошие. Особенно вот эта, где Манька передает мне пакет с копьем. Только где гарантии, что это не фотомонтаж?

— Голубушка, вы меня удивляете! Снимки подлинные, любая экспертиза это подтвердит.

— А почему вы сразу не пошли в милицию?

— По нескольким причинам. Во-первых, вы мне симпатичны, и не хотелось бы, чтобы такие милые девушки оказались в тюрьме. Во-вторых, признаюсь, я сам ментов не люблю. С ними свяжешься, потом не отвяжешься. Ну, и в-третьих… Если вы помните, я антиквар. А какой антиквар откажется заполучить в свою коллекцию такой, с позволения сказать, исторический шедевр? Вот я и решил встретиться с вами, побеседовать, и очень надеюсь, что вопрос будет улажен мирным путем. Три миллиона долларов за древнюю безделушку — это много, поверьте старику.

— Охотно верим, — кивнула Манька. — Целых три миллиона долларов! Вслушайтесь только! Звучит как песня! А когда мы получим наши денежки?

Я во все глаза смотрела на подругу и пыталась определить: это она так шутит или блеск жирного золотого тельца и в самом деле затмил Маруськин разум? Серафим Карлович состроил козью морду и поцокал языком:

— Утром стулья — вечером деньги, вечером стулья — утром деньги… Иными словами, деньги в обмен на раритет, с рук на руки. В присутствии двух свидетелей: одного с моей стороны, другого — с вашей. Как видите, я играю честно, и никаких тузов в рукаве, — антиквар поднял вверх руки, — у меня нет.

— У нас тоже, — горячо заверила Манька. — Ну, разве только какая-нибудь шестерка пиковая.

— Не понял?!

— Я ж говорю, копья в данный момент у нас нет…

Настала моя очередь обалдело заморгать. Если мне не изменяет память, копье находится у Маньки. Она где-то вычитала, как следует хранить реликвии, и теперь копье покоится в холодильнике подружки, в отделении для овощей. Оно заботливо обернуто ватой и герметично упаковано в пищевую полиэтиленовую пленку.

Серафим Карлович окаменел, глаза его хищно блеснули, и он деревянным голосом произнес:

— Это не слишком удачная шутка.

— Христос с вами! Какие ж тут шутки?! — Манька испуганно прижала ладошки к груди. — Нешто мы посмеем с вами шутить? Я сейчас все объясню. Когда по телевизору показали копье и милицейский майор пообещал страшные кары тем, кто осмелился стырить… я хотела сказать, украсть священную реликвию, мы со Славкой здорово струхнули. Оно, конечно, менты — ленивые черти, но вдруг им повезет? Согласно теории относительности Эйнштейна, удача иногда случается даже у полных идиотов. Вот мы и обезопасились: увезли копье в Гр… Словом, в надежное место. И нам требуется пара-тройка дней, чтоб за ним съездить.

Взгляд Маруськи был чист и честен настолько, что даже я поверила в сочиненную ею легенду, хотя и была уверена на сто процентов, что это ложь. У Карловича выбора и вовсе не было.

— Хорошо, — недовольно сморщившись, согласился он. — У вас есть четыре дня. Хочу предупредить: играть со мной не стоит! Вы ведь понимаете, что по истечении оговоренного срока ваши фотографии окажутся на столе у следователя по особо важным делам. Впрочем, это не самый худший вариант. Вы запросто можете оказаться в… в несколько разобранном состоянии: руки отдельно, ноги отдельно, а головы — вообще где-нибудь в Саратове.

Серафим Карлович сделал знак своему телохранителю, и тот покатил коляску антиквара обратно к лимузину. Мы с Маруськой проводили глазами шикарный автомобиль. Когда он скрылся за поворотом, я, уперев руки в бедра, грозно надвинулась на подругу:

— Ну! Назови мне хотя бы одну причину, по которой я тебя не убью сию минуту? Ты чего тут нагородила, Андерсен ты мой доморощенный! Карлович — дядька суровый, шлепнет нас, как тараканов. Мне, по правде говоря, не улыбается перспектива найти собственную голову в Саратове!

— Ты глупая, Ярослава, как пробка от шампанского! — покачала головой Маруська. — Я выторговала для нас четыре дня жизни, а ты еще и недовольна! За эти четыре дня ты наверняка что-нибудь придумаешь!

— Почему опять я?! У тебя что, своей головы нет?

— Есть, только я неправильно ею пользуюсь, — Маня хитро подмигнула, показала мне язык и скрылась в подъезде.

Усмехнувшись, я последовала за ней, терзая душу вопросом: почему я не пошлю Маруську к черту? До своего этажа подружка не добралась, она нервно переминалась с ноги на ногу возле двери, ведущей в мою квартиру. Я глубоко вздохнула: возникло стойкое ощущение, что в ближайшем будущем Маруська переедет ко мне на постоянное место жительства, прихватив в качестве приза свой любимый кактус. Кактусы я не жалую, потому предприняла робкую попытку отстоять свое право на частную жизнь:

— Мань, а тебе домой не надо зайти?

— Зачем?

— Ну… Не знаю. Душ принять, ужин Игнату приготовить… Он ведь сегодня придет?

— Придет, — согласилась Манька. — К тебе. Мы так договорились. У меня все равно в холодильнике мышь висит, да и грустно мне без тебя как-то. Менту нашему я об этом сообщила, и он предложил встретиться на твоей территории. Но ты, Славик, не бойся, — успокоила Манька, заметив гримасу недовольства на моем лице, — Игнат принесет с собой продукты, а уж мы что-нибудь сообразим.

Оптимизму подруги можно было только позавидовать! Габариты храброго милиционера предполагали наличие у него прямо-таки зверского аппетита. Обычный мамонт в остром соусе плюс средних размеров кит под шубой — это как раз то, что могло бы удовлетворить Игната. Но ни мамонта, ни кита он, разумеется, не поймает: мамонты вымерли сорок тысяч лет назад, а киты в наших водоемах отродясь не водились. Следовательно, капитан притащит три килограмма пельменей или сосисок, слопает их в одну минуту и останется голодным и злым. А злой мужчина, как подтверждает мировой женский опыт, да еще мент, — хуже эпиляции.

Внезапно во мне вспыхнуло острое чувство жалости к Маруське: ее медовый месяц закончится уже утром после первой брачной ночи, когда Игнат томным голосом протянет: «Дорогая, я бы съел чего-нибудь. Что у нас на завтрак?» Маруська, конечно, тоже не подарок, но из чувства сострадания ко всем замужним женщинам я, пару раз шмыгнув носом, широко распахнула дверь и торжественно пригласила:

— Входи.

Манька подозрительно на меня покосилась, негромко пискнула и прошмыгнула внутрь квартиры.

— Воды нет, — через минуту сообщила подружка. — Душ отменяется. Давай чайку сообразим, обмозгуем ситуацию.

— Ну, приготовь, — вяло согласилась я, уже жалея о своем альтруистическом порыве.

Пока Маруська оживленно суетилась на кухне, я доплелась до спальни, плюхнулась на кровать носом в подушку и затихла.

«Хреново, братцы! Карлович просто так не отстанет. Очень уж ему хочется заполучить копье, настолько сильно, что даже сам приперся с визитом. Хм… А он знает наш адрес? — озадачилась я, но тут же сама себе и ответила: — Подобному типу, очень скользкому, надо заметить, ничего не стоит выяснить, где живут две дурочки. Вопрос в другом: нам уже пора сдаваться или подождать, пока телохранители Карловича (по совместительству — хладнокровные убийцы) не определят нас с Манькой на новое место жительства? Боюсь, оно будет не слишком комфортным. Как это называется у шахматистов? Кажется, вилка… я бы даже сказала, вилы! Откуда у меня взялось ощущение, что антиквар завладеет копьем, чего бы это ему ни стоило? Причем — абсолютно бесплатно. Может, попросить помощи у Чалдона? Не напрямик, конечно, а просто намекнуть: знаю, мол, что вы потеряли, и готова вам помочь в поисках пропажи…»

Идея меня увлекла. Я принялась усиленно ее обдумывать, но тут в спальню заглянула Манька:

— Ярослава, ты, часом, не спишь? Пошли, все готово.

Еще раз пожалев о приступе филантропии по отношению к Маруське, я со вздохом оторвала себя от кровати. «Терпи», — сочувственно шепнул внутренний голос. Мне ничего не оставалось делать, как с ним согласиться.

За чаем, под непрестанные Маруськины многозначительные вдохи и выдохи, я укрепилась в мысли связаться с Чалдоном. Тем более что царапина на моем «Фиате» по-прежнему не радовала глаз.

Манька, доведенная до изнеможения моим молчанием, в конце концов не выдержала:

— Не томи, Славка! — взмолилась она. — Я же вижу, что в твоей гениальной голове уже копошатся не менее гениальные идеи. Выкладывай уже, иначе я сию секунду скончаюсь от неизвестности! Что ж за удовольствие — издеваться над любимой подругой?!

Удовольствие, конечно, так себе, но все же, по-моему, стоит насладиться этой маленькой радостью. Какое-то время я довольно жмурилась, но скорее от вредности, чем от удовольствия, а потом словно нехотя сообщила:

— Будем звонить Чалдону.

Сообщи я Маньке, что решила сделать операцию по перемене пола, она удивилась бы меньше. Подружка похлопала глазами, а потом растерянно залопотала:

— Чалдону?! Ну да, конечно… Я и сама об этом думала… Угу… Только никак не могу понять, зачем. Может, ты объяснишь?

— Объясню, — кивнула я, дивясь актерским талантам Маруси. Она отодвинула в сторону кружку, в которой плескался уже остывший зеленый чай, и приготовилась внимать.

Выдержав паузу почти по Станиславскому, я приступила к объяснениям:

— Чалдону нужно копье. Карловичу тоже. Разница в том, что первый не знает, где оно, а второй — знает. Что из этого следует?

— Что? — крохотным эхом отозвалась Манька.

— Чалдону мы сможем диктовать собственные условия игры. Судя по всему, он парень крутой, как вареные яйца. Антиквар откровенно издевается над нами, навязывает свои условия. В такой ситуации союз с Чалдоном может сыграть нам на руку. Предложение Карловича, как ты понимаешь, прямым ходом ведет в морг. Вот я и думаю: что будет, если столкнуть лбами Чалдона и Серафима Карловича?

— В каком смысле? — не врубилась Маруся.

— В прямом. Мы звоним Чалдону и говорим: так, мол, и так, вещица, которую вы случайно потеряли, находится у господина антиквара, проживающего там-то и там-то. Естественно, что собственных имен мы не называем. Пусть Чалдон думает: кто это такой… благодетель?

— Не катит, — после недолгих размышлений покачала головой Манька. — Чалдон — не менты. Карлович предъявит ему наши фотографии, да еще с удовольствием покажет, где мы живем.

Толк в словах подруги, несомненно, присутствовал. Чалдон с Карловичем запросто могут сперва «подружиться» против нас, а потом, когда кто-нибудь из них завладеет реликвией, разобраться между собой. Только мы вряд ли узнаем, кто окажется победителем.

Перспектива, что и говорить, безрадостная. Я даже поежилась, представив, как над двумя могильными холмиками печально шелестят березки и каркают вороны. Наши жизни, как ни крути, все-таки дороже самой ценной реликвии. Пускай даже остаток этих жизней пройдет за решеткой! Рассудив так, я, пряча глаза, в очередной раз предложила:

— Может, все-таки в милицию?

Реакция Маруськи заставила меня задуматься о произнесенных только что словах. Более того, я даже втянула голову в плечи и изо всех сил зажмурилась. Возможный гнев Карловича, помноженный на недовольство Чалдона с его шестерками, показался мне невинным стрекотом кузнечиков в жаркий летний полдень. Манька будто бы даже стала выше ростом.

— Если еще хотя бы раз я услышу слово «милиция», то выдам тебя замуж за Игната! — пообещала подруга. — И будет у тебя персональный мент, которому ты сможешь изливать душу с утра до вечера. Честное слово, я принесу эту жертву!

В роли жертвы я почему-то очень отчетливо представила себя, прониклась и жалобно всхлипнула. Маруська, кажется, сообразила, что перегнула палку, и дала задний ход:

— Славка, я же добра нам желаю. Ну, что, что мы скажем ментам?

— Истину…

— «А что есть истина?» — процитировала подруга Понтия Пилата. — Первое, чем заинтересуются менты: почему мы сразу не признались? В тот момент, когда нас извлекали из помойки. Значит, решат они, мы хотели скрыться. А если хотели скрыться, следовательно, в чем-то виноваты. Вероятно, и юношу Корнилова мы завалили, а от пистолета избавились каким-то очень хитроумным способом. Что же получается в результате? Убийство вкупе с двойным грабежом, — подвела печальный итог подруга.

— Почему с двойным? — икнула я.

— А как же?! Сперва мы в компании с Корниловым обчистили музей, потом решили избавиться от подельника, убили его, а сами завладели копьем… Если я ничего не путаю — хищение исторических ценностей приравнивается к краже в особо крупных размерах. Срок до пятнадцати лет лишения свободы с полной ликвидацией, то есть конфискацией, — поправилась Маруська, заметив, как я побледнела. — Славка, давай договоримся: в милицию обратимся в самом крайнем случае.

— А разве сейчас не крайний, Мань?

— Что ты, глупенькая?! Мы же еще живы!

Действительно, как же я об этом не подумала? Вот когда убьют, тогда и пойдем в милицию, а так — чего зря людей беспокоить? У них и без нас забот по горло.

— Ладно, — махнула я рукой, — будем разруливать неприятности по мере их поступления.

Маруська просияла:

— Вот это правильно! Слушай, Славка, я тут подумала: а может, ну его, это копье? Отдадим Карловичу — и забудем. Зато богатство обретем! Мне на днях снилось, будто я в навозе плаваю. А навоз — это к деньгам. Ей-богу, к деньгам! Уйду с рынка, буду вести богемный образ жизни: визажисты, массажисты, стилисты… По миру поезжу, народ посмотрю, себя продемонстрирую! Ох, мама моя, красота-то какая!

Слушая, как подружка строит планы на ближайшее светлое будущее, я лишь качала головой. Однако не перебивала: пусть хоть несколько минут поживет богемной жизнью, хотя бы воображаемой.

Когда Манькины фантазии забросили ее в Калифорнию, на виллу по соседству с Сильвестром Сталлоне, я решила, что пора возвращать мечтательницу из Калифорнии в мою малогабаритную квартиру.

— Марусь, дружеские посиделки за тульским самоваром в компании со Сталлоне придется отменить. Серафим Карлович не собирается покупать у нас копье. Он его просто так заберет.

— Но… Как же… Он говорил… Три миллиона… И навоз снился…

— Это потому, что мы в него попали по самый маникюр. А на обещания Карловича можешь плюнуть.

— Как плюнуть?

— Обыкновенно. Слюной. Как ты думаешь, кто мы для Карловича? Не спеши с ответом, — остановила я Маруську, уже открывшую рот. — Сначала вникни… Две дурочки случайно стали обладательницами бесценной реликвии. Именно случайно, потому что антиквар ни секунды не сомневается, что к ограблению музея мы непричастны. Серафим Карлович на все сто процентов уверен — на три миллиона долларов мы клюнем, как рыбка на жирного червяка. Но! Червяк окажется обманкой, а рыбка — уже на крючке. Какое-то время она еще трепыхается, но конец все-таки наступает. Причем обманка остается в целости и сохранности.

— Ты мне совсем голову заморочила своими рыбаками и рыбками. Ты хочешь сказать, что три «лимона» баксов — обманка? И Карлович не собирается с ними расставаться?

Я кивнула.

— А что будет с нами? — не унималась Манька, сильно обеспокоившись нашей судьбой. — Карлович нас убьет, что ли?

— Разумеется. И нас, и Шурку. Думается, у нас есть единственный шанс выпутаться, не прибегая к помощи милиции. Это Чалдон. Пока не знаю, как это сделать без вреда для нас, но что-нибудь обязательно придет в голову. На данный момент я уверена в одном: Чалдон работает на серьезного заказчика, того самого, который — псих, и нам надо как-то на него выйти… Марусь, ты займись чем-нибудь, а я пойду поразмышляю.

Лучше всего мне думается в ванной и в спальне. В данный момент ванная отменяется по причине отсутствия воды, поэтому я ушла в спальню, улеглась на кровать и прикрыла глаза. Но едва голова коснулась подушки, мысли куда-то разбежались, и спустя минуту я уже крепко спала.

Разбудило меня ощущение, что стены дома вот-вот рухнут. Спросонья я не разобрала, в чем дело, и громко завопила:

— Караул!

На зов никто не откликнулся, что, в общем-то, неудивительно: квартиру наполняли звуки более громкие, чем мой одинокий глас. Я прислушалась. Через полминуты удалось опознать грозный рык Игната и возмущенное тявканье Маруськи.

— Милые бранятся — только тешатся, — успокоилась я. — И это еще только начало семейной жизни. Что же будет дальше? Не-ет, я замуж не пойду, целее буду. А Манька-то, кажется, нашла себе постоянный источник адреналина. Вот уж воистину: когда господь хочет наказать, он исполняет наши желания. Ну, ну, надеюсь, до смертоубийства у молодоженов все-таки не дойдет.

Эпицентр семейного скандала традиционно находился на кухне. Маруська с Игнатом были настолько увлечены процессом, что мое появление осталось незамеченным. Несколько минут я слушала, не вмешиваясь, и вскоре причина ссоры стала ясна: Игнат принес на ужин батон «Докторской» колбасы, десяток пакетов с чипсами и три двухлитровые бутылки пива. В качестве подарка для любимой капитан выложил на стол плитку белого шоколада. Эта плитка стала той самой последней каплей в чаше Манькиного терпения: белый шоколад она терпеть не может.

— Я тебя убью! — привела решающий аргумент подруга, хватая в руки батон колбасы. Но потом, видно, прикинула, что с таким оружием угроза невыполнима, и пообещала: — Ну, хоть покалечу…

Игнат покосился на колбасу и, не желая себе такой печальной участи, проревел:

— Положь продукт на место!

Я решила, что пришло время вмешаться, в противном случае был риск остаться даже без такого незамысловатого ужина.

— Брек! — скомандовала я и ловким движением выхватила из рук подруги толстенький батон.

Колбаса пахла совершенно одуряюще. Есть захотелось еще сильнее.

— Маруська, уймись, — велела я, борясь с усилившимся слюноотделением. — Вареная колбаса с картофельными чипсами в качестве гарнира — не так уж плохо. Легкий диетический ужин. У меня в холодильнике есть банка кукурузы и кетчуп. Игнат, а тебе, как будущему счастливому супругу, следует знать несколько важных моментов. Во-первых, пиво портит фигуру, во-вторых, белый шоколад Манька терпеть не может, потому я сама его съем, в-третьих…

— Стоп, стоп, стоп, — поднял руки Игнат, — ты мне на бумажке все напиши, а я выучу это как «Отче наш», обещаю. А сейчас… давайте уже ужинать, а?

Манька, все еще клокоча, как потухший вулкан, принялась сноровисто распечатывать пакетики с чипсами, я резала колбасу, а Игнат ловко вскрыл банку с кукурузой и разлил пиво по бокалам. В общем и целом ужин прошел в теплой, дружественной обстановке. После первой бутыли пива Манька с Игнатом скрепили мирный договор затяжным поцелуем, к середине второй поклялись друг другу в вечной любви, а к началу третьей наш милиционер неожиданно спросил:

— Ну и как продвигается ваше расследование?

— Какое расследование? — поперхнувшись кукурузой, простонала я. В голове сразу вспыхнул красный фонарь тревоги: как много знает дотошный мент?

Игнат рассмеялся:

— Ты дурочку-то из себя не строй. Думаешь, я не сообразил, зачем вам понадобились данные убитого Корнилова? Опять ищете приключения на собственные задницы?

— Не выражайся! — слегка повысила голос Маруська. — Мы с Ярославой просто хотели удовлетворить нормальное женское любопытство.

— Ага. Вполне объяснимое желание. А в помойке вы тоже из любопытства отсиживались? Или у вас там была засада организована? Ах, да, простите убогого мента, запамятовал! Вы же колечко золотое искали…

Мент над нами явно издевался. Мне это не понравилось, я сурово свела брови к переносице, а Маруська шарахнула кулаком по столу:

— Не ерничай! Сказано — кольцо искали, значит, так оно и было. И вообще, не нарывайся на неприятности в моем лице.

— Не буду, — покорно согласился Игнат. — Более того, попытаюсь частично удовлетворить ваше неуемное любопытство.

Наше с Маруськой изумление было настолько велико, что примерно с минуту мы обе очумело моргали. Капитан делится служебной информацией! Это ж интереснее консерватории, ей-богу!

Первой очухалась подружка:

— Ух, е-мое! Это с чипсов тебя так плющит? Слушай, я торжественно клянусь: буду кормить тебя одними чипсами и «Докторской»!

— Еще пивом, — напомнил Игнат. Он поочередно смерил нас с Манькой пристальным взглядом и предупредил: — Только не думайте, что моя откровенность превратится в систему. Скорее наоборот. Я лишь хочу, чтобы вы поняли: убийство Корнилова — не просто убийство из-за долга в пятьдесят рублей. Тут дело очень серьезное, и такие простофили, как вы, запросто могут оказаться по соседству с Сергеем Владимировичем. Я имею в виду в морге.

— Не пугай. Пуганые уже, — буркнула я и призадумалась.

Игнат вовсе не склонен сгущать краски. Когда мы с Манькой затеваем какое-нибудь частное расследование, он, конечно, ругается, трясет кулаками, но, в общем-то, смотрит сквозь пальцы на наше невинное хобби. И если сейчас капитан говорит, что дело серьезное и опасное, значит, так оно и есть. Впрочем, это я давно поняла, но отступать все равно уже поздно, поэтому придется как-то бороться за место под солнцем, а заодно и распутывать преступление. Я имею в виду кражу копья из музея.

— В общем, есть все основания считать Корнилова причастным к похищению какой-то коллекции из Исторического музея, — сказал Игнат. — Из похищенного особенную ценность представляет одна штуковина…

— И что это за штуковина? — притворно-равнодушно поинтересовалась Маруська.

— Не помню, честно говоря. Какой-то наконечник какого-то копья. Эта кража грозит перерасти в международный скандал.

— Почему? — насторожилась я. Международный скандал нам сейчас совсем ни к чему, своих дел хватает.

— Экспозиция принадлежит музею города Вены. Наши историки три года уговаривали австрийцев, чтобы они привезли ее в Россию. Коллекцию древностей только готовили к показу, а тут такое… Управляющий венского музея пригрозил крупными неприятностями министру культуры России, тот позвонил нашему министру, и закрутилось. Даже из посольства Австрии звонили. В общем, кража этой хреновины может закончиться едва ли не разрывом культурных отношений между нашими странами. — Игнат глубоко вздохнул, словно культурные отношения двух государств — его личная заслуга и результат титанической работы. — Ну, министр устроил эмвэдэшным чинам нахлобучку, а они, соответственно, и нам. Велели в кратчайшие сроки разобраться. Даже приказ вышел: всех, кто хоть каким-то образом причастен к краже или просто интересовался пропавшими экспонатами, задерживать немедленно и «колоть» до полной победы. Все подразделения МВД сразу подняли «в ружье», объявили «Вулканы», «Перехваты»… Словом, ЧП государственного масштаба!

— Кошмар какой! — простонала я. Игнат вперил в меня подозрительный взгляд, и я быстренько поправилась: — В том смысле, что при таком раскладе воров очень скоро отыщут и примерно накажут. Слушай, Игнат, а что им будет?

Капитан очень выразительно чиркнул пальцем по горлу. Маруська побледнела:

— Смертная казнь?

— Господь с тобой, смертная казнь у нас давно отменена. Но ребятам мало не покажется, это факт.

На лице подруги появилась блуждающая улыбка, я тоже растерялась и почувствовала, как нервно задергалась левая щека. Схватившись за нее рукой, я огромным усилием воли заставила себя справиться с эмоциями и даже почти спокойно спросила:

— Это Корнилов ограбил музей?

— Да, скорее всего, он. Его мать работает в хранилище Исторического музея, и у парня была прекрасная возможность сделать слепки с ключей от хранилища…

Тут я вспомнила о брусочке пластилина, который прихватила, будучи в гостях у Любови Александровны. Еще раз порадовавшись своей блестящей дедукции, я высказала давно придуманную версию:

— Сергей не мог сам придумать это ограбление: ему копье ни к чему. Следовательно, парень действовал по чьему-то заказу.

— В точку, Ярослава! Заказчик непременно имеется. Этот человек, как мне кажется, просто сумасшедший, а психи, как известно, изобретательны сверх меры. Нормальный человек вряд ли решится на «кражу века».

— Конечно, заказчик — псих, — согласно кивнула Манька. — Или… Или ему очень нужно копье. А кому оно нужно?

Игнат пожал плечами и предупредил:

— Лучше вам не лезть в это дело. Заказчик опасен! Он убрал исполнителя, не моргнув глазом. Уберет и ненужных свидетелей.

— Хорошо, — неожиданно легко согласилась Маня, чем несказанно меня удивила. — Только ты уж, пожалуйста, держи нас в курсе расследования, ладно? Очень интересно, чем все это закончится! Ну, пожалуйста, дорогой, — принялась канючить подруга, заметив, как закаменело лицо капитана. Я молча присоединилась к Маруськиной просьбе и даже налила Игнату полный бокал пива и заботливо подложила еще пару кусочков колбасы на тарелку доброго милиционера.

— А вы точно не станете заниматься самодеятельностью? — недоверчиво уточнил Игнат.

— Клянусь нашей свадьбой! — воскликнула Манька.

Глубокий вздох невольно вырвался из моей груди: кажется, мне и на этот раз не удастся выдать подругу замуж. Капитан клятвой остался доволен и вопросительно посмотрел на меня, ожидая, вероятно, какой-нибудь подобной клятвы и с моей стороны. Я густо покраснела — опять приходится врать! Если так пойдет и дальше, вранье станет для меня нормой жизни. Незаметно скрестив пальцы на обеих руках, я все-таки кивнула:

— Никакой самодеятельности.

— Договорились, — широко улыбнулся Игнат.

Мы снова приступили к ужину. Вернее, приступили подружка со своим женихом, а вот мой аппетит бесследно исчез. Ему можно было только позавидовать. Если б я могла, то тоже исчезла бы, не задумываясь! Во-первых, потому что было стыдно за ложь, а во-вторых… Мне активно не нравилась ситуация, в которую мы с Манькой попали: менты будут носом землю рыть, чтобы сохранить культурные отношения с дружественной Австрией. Стоит Карловичу предъявить в милиции фотографии, как нас тут же «упакуют» в камеру, «повесят» обвинение в краже, а заодно — в убийстве Корнилова и двух охранников хранилища. Особенно стараться никто не будет, чтобы доказать нашу невиновность, и даже вмешательство Игната вряд ли поможет. Отдавать копье Серафиму Карловичу нельзя… «А что можно?» — озадачилась я. Ответа на этот вопрос не нашлось. Вывод однозначен: надо искать заказчика. Легко сказать — «искать», а где? Как?

— Славка, о чем ты думаешь? — коснулся моего сознания Маруськин голос.

— А?

— Бе! Я уже раз пять пытаюсь тебя спросить…

— О чем?

— Чего не ешь, говорю? Пивка еще налить?

— Не хочу, — отказалась я. — Игнат, сотрудников хранилища уже опрашивали?

— Разумеется.

— И что?

— Да ничего. Работники хранилища, в том числе и один профессор-историк, курирующий музей, настолько трепетно относятся к историческим ценностям, что при одном упоминании о них впадают в экстаз. Как только стало известно о краже, всем сотрудникам хранилища враз поплохело. А профессор так и вовсе в больницу загремел с инфарктом. Вряд ли кто-то из них мог решиться на кражу из венской коллекции. Но наблюдение за работниками хранилища все же установили. На всякий случай.

— И за профессором тоже? — затаив дыхание, спросила Манька.

— Медикам дано указание — сообщать обо всех, кто будет его навещать. В палате, кстати, тоже глаза имеются: под видом больного одного майора милицейского положили. Повезло мужику, — с завистью вздохнул Игнат. — Пока только жена с сыном приходили, да парочка студенток нерадивых. — Игнат допил пиво и поднялся: — Пора мне. И помните об обещании!

Капитан погрозил пальцем на прощанье и вышел. Манька пошла его провожать, а я принялась приводить кухню в порядок.

— Как мы его, а?! — радостно щелкнула пальцами вернувшаяся подруга. — Развели мента, как кролика. Теперь мой дорогой женишок будет отчитываться перед нами, как перед начальством.

— Угу, — кисло отозвалась я.

— Да ты, гляжу, не рада, Славка?

— А чему, собственно, радоваться? Тому, что Игнат будет держать нас в курсе расследования? Интересно, конечно, даже где-то полезно, но это не поможет нам выпутаться из той бяки, в которую попали: международный скандал, Карлович с его угрозами, менты и эти их «вулканические перехваты». Безнадега, Мань…

— Неужели все так серьезно? — жалобно протянула подруга.

— Даже еще серьезнее.

Маруська вскочила и принялась скакать из угла в угол. Ее лицо меняло выражение каждую секунду — от полной растерянности и отчаяния до дикой ярости, и наоборот. Беготня продолжалась минут пять. У меня уже в глазах зарябило, а Манькин «энерджайзер» никак не кончался.

— Придумала! — наконец остановилась подружка. — Раз уж такое дело, надо подкинуть копье ментам. Анонимно, разумеется. Они угомонятся и прекратят поиски. Ну, как? Годится такой вариант?

— Не очень. Мне почему-то кажется, менты все равно будут воров искать, хотя и не так интенсивно. Тут вопрос еще и в Карловиче. Он ни за что не поверит, что мы вот так запросто отказались от трех миллионов баксов и добровольно сдали копье в милицию. И тогда…

— Он нас или сам грохнет, или сдаст в ту же милицию, — догадалась Маруська. — Что же делать, Славик? Слушай, а вдруг Игнат все придумал? Специально, чтобы мы не играли в Шерлока Холмса…

— Ерунда. Такое не придумаешь. Да и по телевизору копье показывали.

— Ты права, — понурилась Манька. — Наверное, надо во всем признаться Игнату. Он что-нибудь придумает. Во всяком случае, от своих коллег «отмажет»…

— А как быть с антикваром? Карлович не отстанет.

Однако Маня, кажется, не воспринимала Серафима Карловича как реальную угрозу. Она махнула рукой и небрежно бросила:

— Ерунда. Выкрутимся как-нибудь. Ты лучше скажи: мы совсем устраняемся от расследования или как?

— Или как. Вот разрулим международный конфликт — и приступим к поискам заказчика.

Подружка залилась счастливым смехом, а я, глядя на нее, подумала: как все-таки в человеке велико желание ломать голову над разного рода загадками! Иначе откуда у нас взялось бы столько кроссвордов? Впрочем, иногда жизнь предлагает такие загадки, что всерьез опасаешься за собственное светлое будущее. Но… Тем увлекательнее и интереснее процесс поиска верного ответа. Пока я предавалась философским размышлениям, Манька связалась с Игнатом и пригласила его заглянуть ко мне завтра вечером. Это она правильно сделала, потому что я твердо решила утром отправиться на работу. Шурка хоть и отнесся с пониманием к сложившейся ситуации, но злоупотреблять расположением шефа все-таки не стоит.

— Ну, и что дальше? — спросила Маруся. Кажется, она признала во мне предводителя, и теперь, естественно, ответственность за дальнейшее развитие событий ложилась на мои хрупкие плечи. — Может, позвоним жене профессора? Она уже должна быть дома и, наверное, подготовила для нас кое-какую информацию.

Я ничего не имела против, поэтому мы с комфортом устроились в комнате у телефона и приготовили ручку с блокнотом.

Профессорша, как и предполагалось, была дома. Она быстро подняла трубку, словно находилась рядом с телефоном. Я представилась. Женщина, казалось, искренне обрадовалась звонку и привычно затараторила. В бесконечном потоке слов удалось разобрать, что по просьбе Мишеньки (то есть своего супруга-профессора) она приготовила список сотрудников хранилища с указанием их адресов и телефонов. Затем тетка дала краткую характеристику каждому их них. Слушая трескотню профессорши, я медленно, но верно наливалась бешенством. Маруська это заметила, выхватила у меня из рук трубку и что было сил завопила:

— Да замолчите же, наконец!

Даже мне было слышно, как в телефонном эфире повисла тишина. Полагаю, Михаил Петрович никогда не перебивал жену, поэтому сейчас женщина молчала, сбитая с толку неожиданной грубостью малознакомой, в общем-то, девицы.

— Говори, — шепнула Манька, протягивая трубку.

На этот раз профессорша без лишних слов продиктовала адреса. Я вежливо ее поблагодарила и с невероятным облегчением нажала кнопку отбоя. Подруга хихикнула:

— Тетка теперь долго молчать будет! Глядишь, и профессору жизнь легче покажется. Ладно, Славка, пойду-ка я баиньки. Глаза слипаются, просто сил нет. Это пиво на меня так действует. А ты подумай пока: что стоит рассказывать Игнату, а о чем следует промолчать.

С этими словами Маруська меня покинула. Но не прошло и пяти минут, как она снова позвонила в дверь.

— Маруська, что с тобой?! — испугалась я.

И было отчего: подруга выглядела ужасно! Бледная, глаза совершенно безумные, бескровные губы что-то бессвязно бормочут, а трясущиеся руки как-то сами собой совершают бессмысленные на первый взгляд движения.

Бережно обнимая Маньку за талию, я довела ее до своей спальни и попыталась уложить на кровать. Но ничего не вышло: Маня, как неваляшка, вскакивала и начинала лопотать что-то непонятное. Мне стало по-настоящему страшно. А ну, как она сойдет с ума? Наверное, именно эта мысль заставила меня залепить подружке увесистую оплеуху.

— Ай, ты чего это меня лупишь? — возмутилась Маруська, розовея буквально на глазах. Взгляд ее приобрел осмысленность, а руки перестали беспорядочно двигаться.

— Что случилось-то, Мань?

Вместо ответа Маруська схватилась за волосы и завыла:

— Ой, мамочка моя! Что ж теперь с нами будет? И где я буду жить? Ну, это ладно, к тебе перееду, да вот надолго ли? Ох, горюшко-горе!

Я по-прежнему ничего не понимала, но обещание подруги поселиться у меня взволновало не на шутку.

— Да ты толком объясни, убогонькая! — гневно воскликнула я. — От твоих причитаний у меня лихорадка начинается.

— Когда ты узнаешь, что произошло, то лихорадка покажется райским наслаждением, можешь не сомневаться.

— Мария!!!

Я редко называю подругу официальным именем, данным ей родителями при рождении. Но в таких случаях Манька понимает, что терпение мое уже на исходе и вскоре настанет черед весьма решительных действий. Маруська уловила приближение грозы и, понурившись, тихо произнесла:

— Копье пропало.

Появись сейчас передо мной пресловутый призрак коммунизма, я испугалась бы намного меньше. Исчезновение копья — это не просто неприятность. Это — мучительная смерть для меня и для Маруськи, международный скандал и… В общем, можно прямо сейчас искать подходящую веревку и мыло. А чего время тянуть? Однако такое развитие событий в мои планы не входило. Я сгоняла на кухню, налила в высокий стакан холодной воды, разбавила ее корвалолом и вернулась в спальню. Маня все еще дергала себя за волосы, но уже не так активно.

— Рассказывай, — велела я, осушив полстакана волшебного зелья.

— Я лучше покажу. Пошли, — подруга залпом допила пойло, и мы поднялись к ней.

Более жалкого и одновременно страшного зрелища мне видеть не доводилось. Нельзя сказать, что вся мебель была перевернута вверх дном — ее вообще не стало. Нет, мебель была, но в очень разобранном состоянии. Вещи из шкафов валялись в художественном беспорядке по всей квартире, включая туалет и ванную. На кухне неизвестные тщательно изучили содержимое всех баночек и коробочек. Даже мусорное ведро было опрокинуто. Все, что в нем находилось, кучкой лежало рядом с содержимым ящика для овощей. Холодильник радовал глаз прямо-таки вселенской пустотой: продуктов нет и копья, хранившегося в нижнем отделении, тоже.

— Мне кажется, — растерянно молвила я, — здесь кто-то был…

— Потрясающая дедукция! Я сама ни за что бы не догадалась, — съязвила Манька. Она уже пришла в себя, и к ней вернулось обычное чувство вредности. — Интересно узнать, кто именно. Не подскажешь, Славик?

После некоторых сомнений я все-таки утвердительно кивнула:

— Скажу. Серафим Карлович. Точнее, не он сам, а его люди. Кроме него, никто не знал, что копье у нас. Ну, разве только Шурка. Но за шефа я ручаюсь. Думаю, антиквар потерял терпение и решил действовать, нарушая им самим назначенные сроки. Что ж, это не самый худший вариант для нас с тобой…

— А если это не Карлович? Что тогда?

— Не знаю, но, пожалуй, стоит навестить антиквара, — решилась я. — Только очень тебя прошу, Мань, помалкивай. Нам ни в коем случае нельзя дать понять, что копья у нас нет. Договорились?

— Нешто я без понятия? — проворчала подруга, немного обидевшись.

Мы махнули рукой на вывороченный с корнем дверной замок: тащить из Маруськиной квартиры уже нечего. Да и какой уважающий себя вор станет грабить уже ограбленное жилище? Впрочем, Манька, желая успокоить свою страдающую душу, оставила в коридоре записку примерно следующего содержания: «Уважаемые господа воры! Все самое ценное из этой квартиры уже вынесли ваши коллеги. Если хотите, можете взять дешевое золотое колечко. Оно лежит на туалетном столике в спальне. Только, пожалуйста, не ломайте уцелевшую мебель! Заранее благодарна вам за понимание. Жертва». На мой взгляд, глупее ничего нельзя было придумать, но Марусе стало спокойнее. И я, махнув рукой, направилась к выходу.

К круглому дому Серафима Карловича мы подъехали в начале двенадцатого. Несмотря на поздний час, возле него царило почти рождественское оживление. У подъезда, где жил антиквар, стоял милицейский «газик», машина с надписью «Прокуратура» и «Скорая помощь». Все три автомобиля озаряли округу импульсами синего цвета. Толпа, тоже топтавшаяся у подъезда, возбужденно гудела.

— Чего это, а? — Манька испуганно вжалась в спинку сиденья. — Ментов, что поганок в лесу. Славка, напомни мне, пожалуйста, зачем мы сюда приехали?

— Хотели поговорить с Карловичем насчет украденного копья, чтобы понять, не его ли это рук дело.

— И что? Наши планы не изменились? Может, в другой раз заглянем?

В общем-то, я была не против, но любопытство, сгубившее кошку, взяло верх и надо мной.

— Мань, ты посиди тут, а я узнаю, в чем причина этого полночного пикника! — не давая подруге возможности возразить, я нацепила бейсболку, всегда валявшуюся в машине, надвинула козырек почти на глаза и пошла в народ.

В любой толпе всегда найдется кто-то, кто знает все и про всех. Обычно это пенсионеры или владельцы собак. Я приметила невысокого плотного мужчину, стоявшего несколько поодаль. Одной рукой он мял незажженную сигарету, а в другой держал широкий поводок, к которому был пристегнут средних размеров теленок. Размеры животного немного смущали, но я подумала, что пес все-таки с хозяином, и подошла к мужчине.

— Добрый вечер! Какой милый у вас мальчик! — польстила я, зная, что хозяева собак млеют, когда хвалят их питомцев. — А я как раз жениха подыскиваю для своей Чары… Проезжала мимо, гляжу — такой красавец! Не могла не остановиться.

Мужчина усмехнулся в густые, «чапаевские» усы:

— Это не она, часом, на переднем сиденье «Фиата» скукожилась? Вынужден вас огорчить — данная порода нас мало интересует. К тому же моя Полли — девочка.

Пес что-то проворчал и презрительно отвернулся. Я растерянно заморгала. Хорошо хоть темно и мужчина не видит, как краска стыда заливает мои щеки.

— Послушай, девочка, я хоть и пенсионер, но не идиот. Ты ведь хотела узнать, что здесь произошло, — скорее, утвердительно, чем вопросительно, произнес мужчина.

— Угу, — шмыгнула я носом. Дядька мне понравился, и врать как-то сразу расхотелось.

— Все в этом мире меняется, кроме женского любопытства! — вздохнул пенсионер и, отшвырнув так и не прикуренную сигарету, сказал: — Антиквара грохнули. Туда ему и дорога, прости, господи! Жучила еще тот был, хоть и инвалид.

Не могу сказать, что я удивилась, мое мнение об антикваре было примерно таким же.

— Почему вы думаете, что его убили? — спросила я. — Ведь антиквар был инвалидом, наверняка у него имелся целый букет болезней.

— Ха, да с таким букетом он до Страшного суда дожил бы! У Карлыча только ноги были парализованы, а так он — живее всех живых. Почему думаю, что убили? А ты сама посмотри: и менты, и прокуратура — все в гости к нам! Ну, менты-то, господь с ними. А вот прокурорские только на убийства выезжают.

— Вы говорили, что убитый — жучила… — напомнила я.

— Еще какой! Из-за приглянувшейся безделушки шел на любые уловки: подкуп, шантаж, угрозы. Об обычном обмане я уж и не говорю. Видно, кто-то из облапошенных клиентов Карлыча не смог простить старика, вот и… — Пенсионер многозначительно крякнул. — Ну, а тебя он тоже, как я понимаю, кинул?

— Обокрал.

— Вот козел! Я всегда ему говорил, что он плохо кончит. Как видишь, был прав.

— То есть как говорили? — удивилась я. — Вы знали Серафима Карловича?

— Фима — мой сосед. Был. Иногда заглядывал ко мне, иногда я к нему заходил.

— Почему же вы в милицию не обратились? Раз у вас была уверенность в… нечестном бизнесе соседа, не проще было бы…

— Настучать? Можно, конечно. Да ведь Карлыч с его деньгами откупился бы.

— А может, вы просто испугались? — подмигнула я дядечке.

— Девочка, разведчика, хоть и в отставке, трудно чем-нибудь напугать.

— Какого разведчика?

— Разрешите представиться: Шахов Александр Александрович, можно Сан Саныч. Генерал-майор КГБ в отставке, — мужчина несколько церемонно поклонился.

— КГБ в отставке? — ляпнула я.

— Мы с ним оба в отставке, — вздохнул Сан Саныч.

В этот момент из подъезда вынесли черный пластиковый пакет и без особых церемоний загрузили в машину «Скорой помощи». Через минуту все милицейские и прокурорские работники укатили, оставив у подъезда лишь любопытных обывателей.

— Отбыть изволили, — прокомментировал генерал отъезд представителей органов. — Ну, и нам с Полли пора.

— Сан Саныч, извините… Можно еще один вопрос?

— Валяй.

— Вы ничего подозрительного сегодня не заметили? Может, слышали что-нибудь?

— Слышать у нас в доме невозможно. Это не хрущевка, где слышно до первого этажа, как писает сосед с пятого. Тут звукоизоляция на высшем уровне. А вот насчет видел… Мы с Полли гуляем три раза в день часа по два — и ей, и мне свежий воздух только на пользу. Так вот. Сегодня в четырнадцать часов мы отправились на вторую прогулку и уже подходили к лифту, как его дверцы раскрылись. Два парня, по виду абсолютные отморозки, вышли и направились к двери Карлыча. Впрочем, это сейчас кажется подозрительным, а тогда… К Фиме иногда приходили какие-то люди. Некоторых я по нескольку раз примечал. А этих — нет, не видел, стало быть, впервые они здесь появились. У подъезда стоял черный джип — «Мицубиси», года 98-го, точнее не скажу. На левом борту со стороны водителя свежая царапина. Номерной знак джипа — «о 600 ер 90». За рулем сидел парень. Мне почему-то показалось, что он из той же компании. Как долго парни пробыли у Карловича, не знаю, мы с Полли далеко ушли, а когда вернулись, уже никого не было. Тебя как зовут? — шевельнул усами генерал.

— Ярослава…

— Славка, значит. Вот что, дочка. Ты сейчас домой отправляйся, больше ничего интересного здесь не будет. Да и подружка твоя, того и гляди, разрыв сердца заработает от волнения и любопытства. Завтра, я думаю, ко мне менты нагрянут. Я с ними покалякаю по-стариковски… А послезавтра, коли у вас будет интерес и желание, милости прошу ко мне на чаек, а то и на что покрепче. Живу я в девяносто восьмой квартире, — Сан Саныч хитро подмигнул и, скомандовав Полли: «Домой», — неторопливо удалился.

— Не стареют душой ветераны, — растрогалась я, провожая взглядом бывшего разведчика. Впрочем, разведчики не бывают «бывшими». Сан Саныч и на пенсии сохранил остроту ума и профессиональную наблюдательность. Это могло нам пригодиться, так же как и советы матерого профессионала.

Я вернулась в машину. Манька, начавшая уже не просто скулить, а по-настоящему выть, набросилась на меня чуть ли не с кулаками:

— Ярослава, ты жестокая, холодная женщина! Никакого сострадания к ближнему. Ничего удивительного, что тебя замуж никто не зовет! У-у, язва прободная, вот ты кто! Гангрена подколодная, аппендицит в теле общества… Пфуй! — негодующе сплюнула Манька.

Я рассмеялась, и, странное дело, напряжение, не отпускавшее меня последние полтора часа, куда-то пропало.

— Мань, а ведь я тебя за бордоского дога чуть было не сосватала.

— За кого-о?! Это за того Чапаева, что ли, с которым ты битый час разговоры разговаривала, бросив меня одну в машине на произвол судьбы?

— Ох, Маня, до чего ж ты темная, несмотря на высшее образование, — покачала я головой. — Этот Чапаев, как ты говоришь, между прочим, генерал-майор КГБ в отставке, а бордоский дог — это порода его собаки.

— Ну, из собак я знаю овчарку и таксу, а остальные для меня все на одно лицо, то есть на морду. Я их и не замечаю вовсе. И о чем же тебе этот генерал так долго рассказывал? Никак о своем боевом прошлом?

Не обращая внимания на ехидство подруги, я пересказала ей содержание нашего разговора с Сан Санычем. Узнав, что Серафим Карлович убит, Маруська сперва обрадовалась, а потом вдруг испугалась:

— Славка, а вдруг менты найдут у Карловича наши фотографии с копьем?! Что ж тогда с нами будет?

Что-то в последнее время Манька совсем раскисла: все ноет, ноет, вместо того чтобы предложить что-нибудь толковое.

— Вот когда найдут, тогда и будешь хныкать! — зло ответила я, остервенело давя на педаль газа. Машина возмущенно рыкнула и рванула вперед, взвизгнув шинами.

Маруська испуганно охнула, но больше не скулила. Пока мы ехали, злость моя испарилась, зато возникло ощущение полной безысходности — не иначе от Маруськи передалось! В словах подружки все-таки чудилась какая-то правда. Если менты найдут фотографии, доказать нашу непричастность ко всей этой истории будет очень затруднительно, да практически невозможно. Еще и убийство Карловича на нас повесят! А что? Раз уж мы такие махровые злодейки — на нашем «счету» Корнилов, два охранника из хранилища, — почему бы нам не «замочить» еще и антиквара за компанию? Правда, логики в этом никакой, но разве ментам нужна логика?

А все-таки интересно, кто с Карловичем разделался? И за что? Сан Саныч говорил о каком-то джипе…

— Мань, тебе номер автомобиля «о 600 ер 90» о чем-нибудь говорит? — спросила я у подруги, обиженно смотревшей в окно.

— Я не ГИБДД, — буркнула она, но тут же поинтересовалась: — А что?

— Генерал видел джип с этим номером у подъезда Серафима Карловича…

— Какой, говоришь, номер?

Я повторила. Несколько мгновений Маруська сосредоточенно сопела, ковыряясь, вероятно, в закоулках своей памяти, а потом очень тихо произнесла:

— Это номер машины Чалдона.

Опаньки! Вот это номер! Я имею в виду — стечение обстоятельств. Что же получается, Чалдон убил Серафима Карловича?! Почему? Неужели из-за копья? Но Чалдон не мог знать, что антиквар вышел на след реликвии. Если только… Я похолодела: если только Карлович сам не сообщил бандитам об этом! Нет, попыталась я усмирить свою буйную фантазию, такого не может быть. Антиквар был сам заинтересован в приобретении копья, а Чалдон работает на какого-то Валета, не менее сильно, чем Карлович, желающего заполучить ценную железяку. Следовательно, Серафим Карлович и Валет — злейшие конкуренты. Наверное, они что-то не поделили между собой, вот Валет и рассудил, что настало время окончательно разобраться с беспокойным антикваром. Только вот что меня беспокоит: Карлович ведь мог перед смертью поделиться с Чалдоном, где и у кого находится копье, а в качестве доказательства представил наши фотографии. Антиквар умер, а снимки остались у Чалдона. Он непременно станет нас искать. И ведь найдет, черт его побери! Или уже нашел? Может, ограбление Манькиной квартиры — его рук дело?

— Ищут пожарные, ищет милиция, ищут бандиты нашей столицы… Последним, кажется, повезло больше, — вздохнула я, заруливая во двор.

— Ты о чем? — заинтересовалась Маня.

— Так, мысли вслух.

— Что-то не очень веселые мысли.

— Какие есть. Ну что, Маруся, спать пойдем? Мне ведь завтра на работу.

— Стахановка, блин! Паша Ангелина, — проворчала подруга, выбираясь из машины. — Как, интересно, ваша фирма будет работать, когда тебя посадят? Или вообще…

Что такое «вообще», я слушать не стала: Маруськино нытье, помноженное на пессимизм, мне уже порядком надоело. Сколько можно, в самом деле?! Сама втравила меня в историю, и сама же теперь стонет от безысходности! Гордо задрав подбородок, походкой императрицы в изгнании я проследовала в подъезд.

Милый дом встретил меня с распростертыми объятиями. В том смысле, что дверь в мою квартиру была распахнута настежь. Забывчивостью я не страдаю и могу точно сказать — когда мы уходили, дверь была заперта.

— Ого, знакомый пейзаж! — отчего-то весело присвистнула Маруська, глядя, как я ошалело хлопаю глазами, уставившись на открытую дверь. — Значит, и тебя не миновала чаша сия? Не расстраивайся, Славик, это должно было случиться рано или поздно.

Хорошее утешение, ничего не скажешь! Но я все равно не понимала — почему? Почему забрались ко мне, если копье уже нашли у Маньки? Может, искали другие вещицы из венской коллекции? Господи, да что же там было?!

Тем временем Маруська куда-то испарилась. Слабо удивившись, я с замиранием сердца переступила через порог своего дома, всегда казавшегося мне надежной крепостью.

— Есть здесь кто-нибудь? — задала я довольно бестолковый вопрос. В самом деле, если в квартире кто-то и есть, едва ли он станет радостно размахивать руками и кричать: «Сюрпрайз!» А если никого нет, то и спрашивать нечего.

Разумеется, мне никто не ответил. Отчего-то я побоялась включать свет и продолжала двигаться в полутемном пространстве, освещаемом лишь тусклой лампочкой с лестничной клетки. «Странно, а лампочку почему-то не вывернули», — отстраненно подумала я и тут же почувствовала, как на мое плечо легла чья-то тяжелая рука. Я зажмурилась, а отожмуриться не смогла, — наверное, сознание потеряла. Впрочем, мое «небытие» продолжалось недолго. Словно из самовара до меня донесся знакомый голос, отдаленно напоминавший Маруськин:

— Ты чего в темноте сидишь, Славик? А у меня послание от воров! Гуманные люди, честное слово — больше ничего не сломали. Правильно говорил Леонов в «Джентльменах удачи»: вежливость — лучшее оружие против вора. Вот смотри, что написали: «Кольцо нам без надобности, можешь обменять его на литр молока». Ну, это они, пожалуй, загнули. Колечко, пожалуй, на пару литров хорошей водки потянет. Так я не поняла, ты почему свет не включаешь?

Щелкнул выключатель. Сквозь мои веки просочился свет, но я не спешила открывать глаза. Боялась, наверное, увидеть печальную картину разрухи.

— Это несправедливо, — разочарованно протянула Маруся и совсем по-детски обиженно шмыгнула носом: — Все-таки несправедливо устроена жизнь: одним все, а другим — хрен с прованским маслом!

Слова подруги меня заинтриговали, и я осмелилась приоткрыть один глаз. Второй незамедлительно распахнулся сам. Не поверите, но квартира была целехонька! Ни тебе развороченной мебели, ни вывернутых наизнанку шкафов, ни мусора на полу. Даже хвостик «Докторской», оставшийся от ужина, уцелел! Именно это обстоятельство почему-то напугало меня больше всего.

— Мань, что же это, а? — жалобно спросила я, едва сдерживаясь, чтобы не разреветься. — Ничего не понимаю. Почему здесь порядок, а дверь открыта? Может, их спугнул кто? Или мы сами ее не… того, не закрыли?

— Глупости! — фыркнула Манька. — Не знаю, как ты, а я провалами в памяти пока не страдаю и точно помню, что мы ее запирали. Да и замок у тебя такой — его запирать надо ключом с обратной стороны.

— Ну да, ну да, — бормотала я, понимая, что Маруська права. — Но тогда почему…

— Потому что на этот раз искали не ЧТО-ТО, а КОГО-ТО!

В животе у меня сразу образовалась какая-то тоскливая пустота. Уже заранее зная ответ, я все-таки поинтересовалась:

— А кого?

— Не будь божьей коровой, Ярослава! — рассердилась Манька. — Искали нас.

Икнув, я медленно сползла по стене и с комфортом устроилась на полу.

— Мань, я ничего не понимаю. Зачем кому-то нас искать, если копья уже нет? Тех, кто его украл, мы не видели, значит, свидетели из нас никакие, убирать нас ни к чему. Да и кому это надо? Вернее, кто мог это сделать? Карлович убит, его люди самодеятельностью заниматься не станут…

— А Чалдон?

— Ну, если только он, больше некому. Но тогда получается, что… Я совсем запуталась!

— Это от усталости и потрясений. Надо поспать, а утром все встанет на свои места. Помнишь, как народ говорит? Утро вечера мудренее. А народ зря болтать не станет, как-никак мудрость веков!

— О чем ты говоришь, Маруся?! — взорвалась я. — Где спать?! Мы на крючке, как два глупых пескарика! Нас ищет милиция. Ну, это фигня, менты как раз не самое страшное. Нас уже кто-то нашел, и мой дом перестал быть моей крепостью. Впрочем, и твой тоже. Мы влезли в ужасную историю, выход из которой только один — отдельное койко-место в морге. Что-то мне подсказывает: именно с этой целью неизвестные гости навестили сегодня мою квартиру. Они надеялись застать нас мирно спящими в своих кроватках. Но, — я пожала плечами, — парни никак не предполагали, что наши с тобой деятельные натуры не знают покоя даже по ночам. Знаешь, что это значит? Это значит, что они непременно вернутся, чтобы закончить свое «благородное» дело. Может быть, они уже поднимаются…

Манька сдавленно вскрикнула и бросилась проверять.

— Никого, — оповестила она, вернувшись. — Надо убираться отсюда поскорее, а то есть вероятность, что твои прогнозы сбудутся, и очень скоро.

— Куда?

— Да хоть в Грибочки! А что? Там-то уж нас точно не найдут. А расследование можно вести и оттуда. Колеса, слава богу, имеются.

При слове «расследование» я дернулась, как от удара электрическим током. Но, в общем-то, нервный шок у меня уже прошел, и вернулась способность мыслить трезво.

Смысл в предложении подруги определенно был. Грибочки — родная Манькина деревня, где она «росла и расцветала до семнадцати годов». Находится деревенька в Ярославской области, довольно далеко от эпицентра страшных событий. Найти нас там будет, на мой взгляд, сложно, хотя и возможно. Это, конечно, облегчит нам жизнь, но значительно затруднит расследование. Вот если бы схорониться где-нибудь в Подмосковье! И с глаз долой, и до Москвы рукой подать… Я поделилась мыслями с Маруськой. Она ненадолго задумалась, а потом хлопнула себя по лбу и счастливо рассмеялась:

— Кажется, есть такое место! У моей приятельницы, Женьки Зайцевой, имеется дача в Кратове, это сорок километров от Москвы. Дача, конечно, одно название — ветхий домик без удобств. В смысле, туалет на улице, горячей воды нет, ванной тоже. Зато баня есть… Думаю, это вариант. Они там сейчас не живут.

— Почему? Сезон вроде бы начался.

— Женька ребенка ждет. Ей без удобств никак нельзя. Ромка, это муж ее, бизнесмен крутой, а раньше, между прочим, простым гаишником работал, коттедж снял под Истрой. Вот там удобства: бассейн, садовник, прислуга и даже собачья конура с евроремонтом. Хотя это без надобности: Женькин Рудольф, такса по породе, у нее на кровати живет. Совсем пса избаловала, — покачала головой Маруська. — Я им сейчас позвоню.

Подружка сорвалась с места так быстро, что я даже не успела напомнить ей о правилах приличия: уже поздно, неудобно как-то беспокоить беременную женщину в это время. Впрочем, в нашей ситуации думать об условностях этикета было бы чересчур легкомысленно.

Пока Маруся договаривалась со своей Женькой, я по мобильнику связалась с Шуркой.

— Черт побери! Какой козел… — начал возмущаться (и справедливо!) шеф, но я его торопливо перебила:

— Шурик, ты можешь меня уволить, но мне нужен краткосрочный отпуск. Дней пять…

— Ярослава! — грозно рыкнул Шурка. — Ты обнаглела!

— Я знаю, Шурик. Но тут такое дело… В общем, Серафима Карловича убили, копье у нас украли, квартиру мою вскрыли. Короче говоря, хотим мы с Маруськой на время из столицы смыться. Сам знаешь, береженого бог бережет.

Начальник несколько секунд сердито сопел в трубку, а потом неожиданно спросил:

— Ехать-то есть куда?

— Ага. Маня сейчас свою знакомую окучивает. Шур, так как насчет отпуска? — робко напомнила я.

В ответ понеслась тирада с использованием местных идиоматических выражений, из которой мне удалось выловить нечто, напоминающее согласие. Я невнятно бормотнула: «Спасибо» — и отключилась. Тут появилась Маня, сияя, как новый тульский самовар.

— Порядок, Славка! — Она довольно потерла ладошкой о ладошку. — Надо только заехать к Женьке за ключами.

— Под Истру?! — испугалась я.

— Не-ет, в Раменское, это недалеко. Они еще не переехали. Повезло нам.

Везенье, честно говоря, сомнительное, но выбора все равно не было, пришлось ехать.

На дачу в Кратово мы прибыли, когда ночь позорно сдавала свои права. Петляя по поселку, я неожиданно выехала к небольшому озеру, над которым клубилась предрассветная дымка. Несколько одиноких фигурок в брезентовых плащах дремали над удочками. Солнце еще не встало, но его появление уже угадывалось по розоватым оттенкам неба, на котором еще теснились неяркие точки звезд.

Манька выскочила из машины и восхищенно задохнулась:

— Ух, красотища-то какая! Вот когда ощущаешь полное единение с природой!

Мне невыносимо хотелось спать, поэтому я, плюнув на единение с природой, категорически заявила Маруське, что намерена немедленно забраться в кровать, и потребовала, чтобы подруга указала мне верный путь.

Дачный домик оказался не таким уж старым и ветхим, каким рисовала его Маруся. Обычный двухэтажный дачный дом, в подвале которого почему-то расположилась кухня. Туалет типа сортир уютно притулился среди трех вековых сосен в нескольких метрах от бревенчатого домика без окон. Видимо, это и была баня.

— Еды, конечно же, нет, — констатировала Маруська. — Ну, ничего, потом сгоняем, тут недалеко магазинчик имеется…

Мне, признаться, было уже все равно. Я поднялась по крутой деревянной лестнице наверх. Там в небольшой, но уютной комнатке обнаружилась кровать, на которую я рухнула, не раздеваясь, и мгновенно провалилась в крепкий сон без сновидений.

Яркое солнце било в глаза. Я недовольно хмыкнула и отвернулась, намереваясь поспать еще немного, но вскоре поняла, что ничего из этой затеи не выйдет, и окончательно проснулась. На соседней кровати, свесив руку до пола, сопела Маруська. Во сне подружка причмокивала губами и забавно морщилась. Выходило довольно умилительно. Стараясь не производить лишнего шума, я спустилась в полуподвальную кухню.

Еды, как справедливо заметила накануне Манька, в холодильнике не было. Зато в шкафчиках обнаружился молотый кофе, сахар и баранки с маком. Электрический чайник, слава богу, работал, холодная вода в кране имелась.

— Завтрак аристократа, — удовлетворенно кивнула я.

Когда мы сюда приехали, в глубине двора я приметила скамеечку. Туда я и направилась, прихватив с собой незамысловатый продуктовый набор. Высокие сосны вокруг скамейки совсем по старушечьи кряхтели, жаловались, наверное, друг другу на свои давние болячки.

Кофе оказался на удивление вкусным. Я немножко помечтала о спокойной жизни, подумала и о том, что неплохо было бы, чтобы мой долгожданный принц появился непременно сию минуту и обязательно — на белом коне, а потом мысли как-то сами собой свернули к нашим проблемам. Маруська оказалась права: на свежую голову думалось гораздо легче.

Кто же украл копье? Сначала я думала, люди Карловича, хотя и не видела в этом смысла. В самом деле, зачем красть копье, если через три дня мы бы сами его принесли? Может, Карлович, изнывая от нетерпения, хотел ускорить ход событий? Допустим. Антиквар — единственный, кто знал, что копье у нас. Ну, еще Шурка, но он не считается. Когда мы наслаждались ужином в компании Игната, люди Серафима Карловича навестили Маруськину квартиру и умыкнули раритет. Потом кто-то убивает самого антиквара. Скорее всего, это дело рук Чалдона и его парней. Они забрали копье, а заодно прихватили наши фотографии, и пока мы с Маруськой околачивались возле дома Карловича, чалдоновцы нанесли визит ко мне с четко определенной целью — избавиться от ненужных свидетелей. Свидетелей чего? Не знаю, но избавиться от нас они точно хотели, и что-то мне подсказывает — до сих пор хотят. Пока все вроде бы сходится. Непонятно одно: как Чалдон узнал, что копье у Карловича? Следил за антикваром? Возможно. Я вот что думаю: в Москве не так много «черных» антикваров, таких, как наш Серафим Карлович. Как только стало известно о похищении копья, они оживились, засуетились и принялись рыскать по городу в его поисках. Валет, хозяин Чалдона, вполне мог дать указание своим людям присматривать за каждым из возможных покупателей копья. План, конечно, громоздкий, но, тем не менее, он все же принес плоды. Стало быть, копье вернулось к Валету. А что с ним будет дальше? Я имею в виду копье, разумеется. Оставит Валет реликвию у себя или передаст истинному заказчику? Чтобы ответить на эти вопросы, нам надо искать Валета. Найдем его, найдем и копье, а заодно и узнаем, кто заказчик. Естественно, едва копье окажется у нас, мы, как добропорядочные граждане, вернем его государству австрийскому. Жаль только, Чалдон нам теперь не помощник. А как же тогда искать?

За размышлениями над этим вопросом меня и застала Маруська. Выглядела она бодрой и отдохнувшей. Свежий воздух определенно пошел подружке на пользу.

— Ну, что у нас плохого? — вместо приветствия спросила она. — Кофейком балуешься? Молодец! Как тебе природа?

— Природа как природа, — пожала я плечами.

— Это ты из вредности, на самом деле здесь замечательно. Славка, каков план наших дальнейших действий? Ты придумала чего-нибудь?

— Да все как-то не получается, Мань, — вздохнула я и печально посмотрела в глаза подруге. — Все, что случилось с нами за последнее время, более или менее можно объяснить. А вот что делать дальше, ума не приложу…

После того, как я выложила Маруське свои умозаключения, она надолго замолчала. Я тоже молчала, с тоской и завистью наблюдая за воробьями, купавшимися в песке.

— Знаешь, Славка, — наконец заговорила Маня, — будем придерживаться первоначального плана. Какая нам разница, есть копье или нет…

— Я б тебе сказала, какая разница, да воспитание не позволяет! — отчего-то разозлилась я. — Какого плана, Мань? Мы ведь хотели через Чалдона на Валета выйти. Теперь к Чалдону нам соваться не с руки — завалит как пить дать. А как самим искать Валета, я не знаю. Это первое. Теперь второе. Игнат. Хотели ему во всем покаяться да копье предъявить — в качестве вещественного доказательства. И что теперь? В чем каяться?

— А тебе только бы каяться, ну, чисто Мария Мандарина…

— Магдалина…

— Без разницы. Только Игнат — не господь бог и грехи отпускать не намерен. Скорее наоборот: взгреет нас хорошенько, а потом посадит. Хорошо, если под домашний арест. Но поскольку наши с тобой дома, как ты сама сказала, уже не наши крепости, то небольшая, но уютная камера подойдет как нельзя лучше. Да и Игнату так будет спокойнее.

— Все это так, — кисло возразила я на пламенную речь подруги. — Однако ты не можешь не признать, что от первоначального плана остался только пшик.

— Как это — пшик?! А сотрудники хранилища? А генерал? Он один дорогого стоит… Ты, Славка, не расслабляйся, воздухом чистым подыши, глядишь, и хандрить перестанешь. А насчет Игната я так скажу: не в чем нам перед ним каяться, вот так! Нет копья — нет дела. Все! И больше об этом даже не думаем. Оно и к лучшему, что дело так обернулось…

Продолжая что-то невнятно рокотать под нос, Маруська пошла готовить себе завтрак, оставив меня наедине с воробьями. Они уже выкупались и теперь радостно щебетали в кустах сирени.

В словах Маньки, несомненно, имелось что-то разумное. От назойливого внимания Карловича мы избавились, за что спасибо большое Чалдону с его товарищами. Конечно, они теперь сами заинтересовались нашими персонами, но отсюда, с лона природы, этот факт не казался очень уж пугающим.

Вернулась Маруся. В одной руке она держала кружку с кофе, в другой — блокнот, а в зубах сжимала пакет с баранками.

— Шмотры, тут адреша шотрудников, — прошамкала она. — Вожми же пакет! Да, так вот. Здесь адреса. Подумай, кому мы нанесем визит в первую очередь.

Я послушно открыла блокнот. Каюсь, в настоящее время я пребывала в состоянии небольшой депрессии, поэтому легко признала за Манькой право руководящей роли. На некоторое время, разумеется.

Список работников хранилища состоял всего из трех человек. У Любови Александровны Корниловой, заведующей хранилищем, я уже была. Едва ли она лично замешана в краже. Думаю, она даже не верит в причастность Сергея к ограблению. Несчастной женщине и в голову не приходит, что ее горячо любимый сынуля снял слепок с ее личных ключей от хранилища. Хм… А это, пожалуй, можно поставить под сомнение. Когда я была у Корниловой, преследовала совсем иные цели: нужно было кое-что узнать о ее сыне. Мне даже в голову не пришло, что Сергей мог быть частым гостем на работе у матери, и в принципе у него была возможность снять слепок с чьих угодно ключей. Кроме того, профессор говорил, что никаких следов взлома не обнаружили, а сейф открыт. Код знали четыре человека: сам профессор, Любовь Александровна и еще двое. Могу заявить со стопроцентной уверенностью — в краже замешан кто-то из служащих хранилища. Профессор исключается. Любовь Александровна тоже. Остается гражданка Попова и некто Онищенко. Сегодня мы съездим к господину Онищенко Константину Макаровичу. Тем более этот господин живет в Люберцах, а это от места нашего нынешнего пребывания совсем рядом.

Приняв решение, я перевела взгляд на подружку. Она пила кофе, счастливо жмурясь, подрыгивала ногами и время от времени косилась в мою сторону.

— Ну, что? — довольно спросила она, заметив, как я оживилась. — Ох, Славка, как же мне нравится смотреть на тебя, когда ты думаешь! Лицо сразу такое одухотворенное делается, ну чисто секс… как ее… мадонна!

— Сикстинская, Мань. Кажется, пора заняться повышением твоего культурного уровня…

— В музей пойдем? — оживилась подруга. — Дело! Только, чур, в Исторический. Что-то меня на историю нынче потянуло.

— На приключения тебя потянуло, а не на историю, — проворчала я. — В музей не поедем. Там, наверное, суета страшная: менты, эксперты, австрийцы. Все волнуются, ищут чего-то… Нам туда соваться не с руки, мало ли что… Мы так поступим: раз судьбой нам уготовано это благословенное место жительства на ближайшие несколько дней, — я обвела взглядом участок, — мы сейчас наведем здесь порядок, а вечером, когда сотрудники музея разбредутся по домам, навестим некоего Константина Макаровича Онищенко. В Люберцах он живет, совсем рядом.

Весь день мы с Манькой мыли, чистили, убирали, наводили порядок, — словом, обустраивали быт с максимально возможным комфортом. Я съездила в поселковый магазин и на местный рынок, так что с продуктами у нас теперь все было в порядке.

Маруськина приятельница, хозяйка дачи, позвонила, поинтересовалась, как мы устроились, и посоветовала чувствовать себя как дома. Пару раз мне звонил Шурка, спрашивал, где мы и не нужно ли нам чего-нибудь. Уже прощаясь, начальник неожиданно «вспомнил»:

— Да, Ярослава, тут к тебе приятель какой-то заходил.

— Какой еще приятель? — вздрогнула я.

— Ну, а я-то откуда знаю?! — раздраженно бросил Шурик. — Не представился, знаешь ли. Явился, спросил, где ты, и ушел. Ты прекращай это дело, слышишь? Пусть твои дружки к тебе домой ходят, а не на работу. Развела, понимаешь, балаган в офисе…

Ясно, Шурка не в духе. Наверное, клиент не прет, вот шеф и цепляется за что ни попадя. Никакие друзья-подруги никогда ко мне в офис не приходили, если, конечно, не желали приобрести путевку на какой-нибудь курорт. Поэтому сообщение начальника о неожиданном госте повергло меня в легкий трепет. Перебив недовольное бурчание Шурки, я взволнованно спросила:

— Как он выглядел?

— Я здесь не для того сижу, чтобы твоих ухажеров рассматривать! — окончательно вышел из себя Шурка и отключился.

Боюсь, сегодня моим коллегам придется нелегко. Чтобы выяснить личность таинственного незнакомца, я позвонила Катерине. Голос у Катьки был какой-то пришибленно-испуганный. Видать, гнев начальника уже успел обрушиться на головы наших девчонок.

Через пять минут я получила точное описание лжеприятеля и головную боль в придачу, потому что все приметы указывали на одного из чалдоновцев. Насколько помню, товарищи называли его Жбан.

— Ну вот, началось, — пожаловалась я белому облачку, похожему на пуделя.

— Чего? — это оживилась Маруська, а не пудель-облако.

— Чалдоновец приходил ко мне на работу. Судя по описаниям Катьки, это был Жбан.

— Быстро работают ребятки! Молодцы!

Казалось, Манька искренне радовалась активности бандитов. Меня это насторожило.

— Что это тебя так веселит, интересно? — подозрительно прищурилась я.

— Приятно иметь дело с достойным противником. Да ты не волнуйся, Славик, — миролюбиво произнесла подруга. — Все равно нас здесь не найдут. И потом, какими бы шустрыми и умными чалдоновцы ни были, мы все равно их переиграем. Мозгов-то у нас с тобой поболе будет!

— Уверенность — это хорошо. Если, конечно, она не перерастает в самоуверенность, — вздохнула я.

Мы еще немного поработали, но уже как-то вяло и без прежнего энтузиазма. Мне не давал покоя визит Жбана, а Манька… Она вообще ленива от природы и при любом удобном и неудобном случае старается увильнуть от работы. В конце концов я отправила подругу готовить обед, а сама уселась на кухне и принялась вдохновенно руководить процессом. Маня ужасно злилась и из-за вредности характера все делала наоборот. Результат — подгоревшее мясо, пересоленный салат. Хорошо, что сок нельзя испортить, а то подружка с успехом сгубила бы и его.

— Ну, я наелась, — сообщила Маруська, поглаживая себя по животу. — Славик, ехать-то не пора еще? А то я с удовольствием прилягу.

— Я тебе прилягу! Расслабилась совсем на природе. Давай-ка уберем все да поедем к господину Онищенко…

Октябрьский проспект, где проживал вышеупомянутый господин, являлся центральной улицей Люберец, поэтому нам не пришлось долго искать нужный дом.

Константин Макарович обосновался в обычной пятиэтажке из серого кирпича. Небольшой дворик, беспорядочно засаженный чахлыми деревцами и еще какими-то неопознанными кустиками, тоже безжизненными, жил своей обычной жизнью. В куче песка, символизирующей песочницу, сосредоточенно ковырялись карапузы, за которыми зорко следили две старушки, сидящие тут же, на покосившейся скамейке. Три мужика, шатаясь и громко переговариваясь, шли в направлении коммерческого ларька. Кошки гоняли голубей, собаки — кошек, в общем, жизнь текла точно так же, как и в любом другом дворе, и наше появление ничуть ее не нарушило. Если, конечно, не считать тех самых трех мужиков, с чувством обматеривших всех, «кто ездит тут на своих драндулетах». Мой «Фиат» — вовсе не драндулет, но спорить с нетрезвыми аборигенами я не стала: троица явно недобрала градусов, оттого находилась в агрессивном состоянии.

— Козлы! — не удержалась от комментария Манька. Как ни тихо она высказалась, а один из мужиков ее услышал. Он развернулся по какой-то замысловатой, лишь ему понятной траектории, не удержался на ногах и шмякнулся на асфальт. Уже оттуда донесся его возмущенный вопль:

— За козлов ответишь!

В воздухе отчетливо запахло скандалом. Я с чувством ткнула Маруську под ребра и поспешила предупредить конфликт:

— Извините, пожалуйста. Глупенькая она у меня, лопочет, сама не зная что. И вообще, она никого не имела в виду. Давайте не будем волноваться. Надеюсь, пятьдесят рублей загладят нашу неловкость?

— Стольник, — потребовал пострадавший, который не без помощи своих приятелей вновь занял вертикальное положение.

— Козлы — это серьезное оскорбление, — покачал головой другой мужичок. — Тут сум… суммой меньше двух сотен никак не обойтись.

— Сто, — твердо заявила я, протягивая деньги.

Мужики смекнули, что могут остаться без халявы, выхватили купюру у меня из рук и еще проворнее зашагали к ларьку.

— Мань, ну почему твой язык работает быстрее, чем голова?! Такое ощущение, что весь мозг у тебя в спине или в каком-нибудь другом малоразвитом месте…

— Ладно тебе, Славка. Ну, не сдержалась, подумаешь! С кем не бывает? А алкаши меня страсть как раздражают. Зачем ты им деньги дала? — набросилась на меня подруга.

— Здрасте! Я еще и виновата. Если бы я не дала им деньги, то мы сейчас обе любовались бы на фонари под глазами друг у друга и на собственные зубы на асфальте. Так что, дорогая, уймись. И впредь, будь любезна, прежде, чем что-либо сказать, активизируй свою мыслительную деятельность!

Рубанув для убедительности кулаком воздух, я шагнула в подъезд.

Квартира номер один, где обитал Константин Макарович, на требовательные звонки в течение пяти минут ответила тишиной и молчанием. Зато из соседней, второй, высунулась востроносая физиономия щупленького дедули. На голове любопытного старичка красовалась женская панама в крупный красный горох.

— Вы к Макарычу? — хитро прищурилась панама.

— Да. К господину Онищенко Константину Макаровичу, — подтвердила я.

Дед ухмыльнулся:

— Ишь, к господину! Этот господин только что с дружками своими отбыть изволил.

— По делам? — уточнила Маруська.

— Ага, точно. У Макарыча каждый вечер дела в ближайшем гастрономе. Деловой человек, едрена мать! А вы с работы его, что ли?

— Почти, — ответила я.

Старичок в задумчивости поскреб панаму, а потом неожиданно пригласил:

— Входите. Макарыч раньше чем через пару часов не вернется. Пока выпьет, пока с ребятами потолкует… Мы с вами покуда чайком побалуемся.

Мы с Манькой нерешительно переглянулись, но в гости к деду все-таки зашли. Мой жизненный опыт подсказывал, что такие вот старички очень наблюдательны и о соседях своих могут рассказать немало интересного.

— Сюда, на кухню проходите, — суетился дед. — Рассаживайтесь, дамочки, сейчас чайку соображу. А может, вы кофею желаете? Нет? Ну, и ладно…

Дед лопотал очень быстро и так же быстро двигался по просторной кухне. Надо заметить, что кухня не выглядела бедной или убогой. Наоборот, обставлена она была по последним достижениям дизайнерской мысли и техники: гарнитур из какой-то светлой древесины со встроенным двухкамерным холодильником, варочной и духовой панелями и даже вытяжкой. Прочая электроника, как то: СВЧ-печь, электрочайник, кофеварка, тостер тоже присутствовали. Вся обстановка настолько не вязалась с внешним обликом хозяина, что мы с Маруськой растерянно озирались по сторонам. Дед, довольный произведенным эффектом, счастливо захихикал:

— Нравится? Это сынок мой решил подарок отцу сделать. Так и сказал: ты, говорит, батя, всю жизнь по баракам да по коммуналкам обитал, а теперь, говорит, поживи в комфорте, в окружении буржуйской техники. Сперва хотел даже меня к себе забрать — у него свой дом за городом. Да я отказался: родился в Москве и помирать в ней, голубушке, хочу. Да-а… Так по какой надобности вам Макарыч понадобился? По личной или по казенной?

— По личной!

— По казенной, — одновременно ответили мы с Маруськой.

— Это как посмотреть, — добавила подруга, ерзая на месте.

Повисла неловкая пауза, за время которой на столе волшебным образом появились ароматный чай, лимон, нарезанный прозрачными кружочками, клубничное варенье, вазочка с конфетами и французский багет с хрустящей аппетитной корочкой. Я пожалела, что некоторое время назад вкусила Манькину стряпню, плюнула на разного рода условности и щедро намазала кусок французского батона вареньем, зорко следя, чтобы на квадратный сантиметр хлеба приходилось максимальное количество вкусных ягодок. Манька, большая любительница сладкого, напихала за щеки множество конфет и теперь походила на счастливого хомяка. При взгляде на подружкины щеки я понимала — что такое закрома родины и где они находятся.

Наш гостеприимный дедуля некоторое время с умилением наблюдал за нами, а потом вдруг спохватился:

— Простите, дамочки! Я не представился. Николай Федорович я, Глухов. Вдовец, раньше работал на сталелитейном заводе, а нынче — обычный пенсионер. А вы, я так думаю, не иначе как насчет кражи в музее к Макарычу прибыли?

Настала моя очередь нервно ерзать на стуле, дивясь проницательности деда. Маруська закашлялась (видно, микс из конфет не в то горло попал) и попыталась как можно безразличнее выдавить:

— С чего это вы решили?

А я подумала, что-то уж очень много у нас в государстве проницательных пенсионеров — сначала генерал, теперь вот бывший сталевар… Или пенсионеры все такие… мудрые?

Николай Федорович, усмехаясь, пил чай совсем по-деревенски, шумно прихлебывая из блюдечка и откусывая небольшие кусочки конфеты.

— Хо-хо, — изрек дед, снова почесывая панаму, — много тут ко мне народу приходило, и все о Макарыче выспрашивали. Менты, тип какой-то — якобы из прокуратуры, но очень подозрительный, теперь вот вы… Самого-то Макарыча трезвым после работы трудно застать, вот и прут все ко мне. А вы, дамочки, кто же будете?

— Мы сами по себе, — заверила я Николая Федоровича. — Но соседом вашим интересуемся именно в связи с происшествием в музее. Вы можете нам что-нибудь сказать? Я имею в виду не те общие фразы, которые вы говорили… м-м… официальным лицам, а такое… — Я сделала в воздухе неопределенный жест рукой. — Словом, нас интересует, что за человек ваш сосед? Какой он?

Николай Федорович впал в задумчивость. Пока он соображал, я с успехом расправилась с вареньем, а Маня, довольно жмурясь, доела конфетное ассорти. А чего ж не воспользоваться щедротами принимающей стороны?

— Хм… Ну, что я могу сказать о Макарыче? — заговорил дед, ставя пустую чашку на блюдце вверх дном. — Мужик он честный, хоть и выпить любит. Да пьет-то он на свои кровные. Конечно, в его музее много не заработаешь, но Макарычу хватает. Горе у него, дамочки, — вздохнул Николай Федорович, отчего не только панама, но и тельняшка, прикрывавшая его хилый торс, пришла в движение. — Дочку его с женой в позапрошлом годе убили. В Турцию они отдыхать ездили, а когда, стало быть, домой возвращались, самолет террористы захватили. Слыхали, может? Тогда пять человек заложников погибли и стюардесса одна, да второго пилота ранили… Макарыч, когда узнал, словно умом тронулся: вроде и смотрит на меня, к примеру, а как бы и не видит. После похорон пять дней взаперти сидел, никого к себе не пускал. С утра выбирался вон до палатки нашей, водку покупал и обратно домой. Только через месяц оклемался. Но не в том смысле, что окончательно в себя пришел. Просто… Понял, наверное, что горе-то среди людей легче прятать. Но пить, однако, не бросил. Втянулся. Мне, говорит, так легче жить. Днем на работе среди всяких древностей, а вечером — с ребятами и с водкой. — Дед помолчал немного. — А вообще-то Макарыч — нормальный мужик. Менты тут все с подозрением выспрашивали насчет его благонадежности… Да я так скажу: Костян в жизни чужого не взял бы! Он и пьет-то только на свои. Нет, если халява какая, то запросто! А как же? Втянулся ведь. Но украсть чего-нибудь — ни-ни! Кристальной души человек… — Николай Федорович еще немного подумал и твердо заявил: — Даже не сомневайтесь, Макарыч в краже из музея никаким боком не замешан. Горе он свое баюкает, прошлым живет. Грабануть родной музей? Нет, не смог бы. Деньги ему не нужны, разве только на водку. А чтоб ограбить музей, мозги требуются. Макарыч свои-то пропил уже. За полтора-то года…

— Скажите, а к Константину Макаровичу никто не приходил? Я имею в виду кто-нибудь незнакомый? Женщина, может, парень какой молодой, или мужчина неизвестный… — полюбопытствовала я.

Ни секунды не думая, дед отрицательно покачал головой:

— Не, никто не ходил. Сперва, правда, сестра его Валентины — жены, значит, — заглядывала. А потом переехала куда-то, и все. Теперь даже не пишет. Эх, пропадает мужик!

— В каком смысле? — деловито уточнила Маруська.

— В обычном. Пьет. Не так, чтобы каждый день в стельку или чтобы чего-нибудь из дома таскать… — Николай Федорович понизил голос до шепота и таинственно сообщил: — В бога Макарыч уверовал.

При этих словах я вздрогнула: связываться с верующими не очень хотелось. Как правило, эти люди немного со странностями, а уж если вера помножена на хронический алкоголизм, смесь получается поистине адская. Впрочем, может, в случае с Макарычем не все так запущено?

Тут в разговор вступила Манька и задала разумный, на мой взгляд, вопрос, что неудивительно: после сладкого она неплохо соображает:

— Константин Макарович вам сам рассказал о краже из музея?

— Сам, — кивнул Николай Федорович.

— И что он говорил?

— Да ничего особенного. Ну, сперли там чего-то, железку какую-то очень ценную. Макарыч не особенно и убивался по этому поводу. Вот менты… Эти да, вертелись, как собаки блохастые. Очень им, видно, хочется это дело раскрыть.

Еще бы им не хотелось! В противном случае очень многие милицейские начальники со скандалом вылетят из своих мягких кресел.

Николай Федорович посчитал, что сказал достаточно по интересующему нас вопросу, и приступил к обычному для пенсионеров делу: он начал ругать наше правительство оптом и в розницу. Досталось всем, а особенно министру здравоохранения и министру труда. Манька внимательно слушала, изредка вставляя какие-то реплики, — словом, поддерживала светскую беседу с гостеприимным и словоохотливым хозяином. Оба были увлечены разговором, и у меня появилась возможность проанализировать сведения, полученные от Николая Федоровича.

Честно говоря, сложилось впечатление, что Константин Макарович не замешан в краже из хранилища. У мужика свое горе, и участвовать в осуществлении чьих-то хитроумных планов в отношении венской коллекции он едва ли стал бы. Однако мне не понравилось, что господин Онищенко вдруг уверовал в бога. В принципе это как раз понятно: гибель жены и дочери, нервное расстройство, шок… При таком раскладе в кого угодно поверишь. Но почему-то этот факт не давал мне покоя. Кто бы еще объяснил, почему?

— …А то как в кино получается: белые пришли — грабят, красные пришли — грабят. Куда простому мужику податься? — с чувством воскликнул Николай Федорович. В пылу дискуссии он сорвал с себя смешную панаму, под которой обнаружилась обширная плешь с редкими островками седого пуха. Внезапно дед поднял вверх крючковатый палец и, прислушавшись, со значением произнес: — О! Макарыч вернулся. Вы идите, дамочки, а то он спать завалится, тогда и домкратом не подымешь бедолагу.

Мы послушались совета мудрого старца. Через полминуты дверь первой квартиры открылась, и перед нами очутился… один из тех троих мужиков, обматеривших мой «Фиат». Во время стычки этот дядька молчал, участия в конфликте не принимал, исподлобья наблюдая за своими приятелями. Тогда в глазах Макарыча я не заметила ни капли интереса. Казалось, его взгляд был обращен куда-то внутрь себя. И сейчас на нас смотрели те же остекленевшие глаза без тени интереса или любопытства.

— Вам кого? — заплетающимся языком проговорил Константин Макарович.

— Вас, — радостно сообщила Маруська.

— Да? А зачем?

— Поговорить бы надо…

— Кому надо?

— И нам, и вам, — веско произнесла подруга.

Константин Макарович презрительно скривился:

— Насчет вас не знаю, а мне точно не надо. Извините, но я интервью не даю.

Господин Онищенко хотел захлопнуть дверь, но я воспрепятствовала этому, просунув ногу между косяком и дверью. Больно, конечно, а что поделаешь?

Видя такую жертвенность, Макарыч усмехнулся, пожал плечами и пригласил:

— Ну, входите, раз так надо.

Вслед за хозяином мы миновали полутемный коридор и очутились в небольшой комнате. В ней тоже было довольно темно: окно наглухо закрыто плотными шторами, а помещение освещала одна-единственная толстая свеча, стоявшая на столе. Здесь же, на столе, был сооружен своеобразный алтарь из бесчисленного количества иконок и фотографии в рамке, наискосок перевязанной узкой черной лентой. Со снимка улыбались две женщины. Это и были, вероятно, трагически погибшие жена и дочь Макарыча. В трех шагах от стола-алтаря смутно светлела смятая кровать, второпях прикрытая не то коротким покрывалом, не то длинным полотенцем.

Онищенко плюхнулся на кровать, мы с Манькой остались стоять посреди темной комнаты, испуганно озираясь. Жутковато, что и говорить, почти как в Мавзолее дедушки Ленина, только траурной музыки не хватает.

— Так о чем вам нужно со мной поговорить? — Константин Макарович выделил голосом слово «вам». Получилось иронично и как-то презрительно. Мне не понравился тон хозяина. Нахмурившись, я официально сообщила:

— О краже из вашего хранилища.

— А чего о ней говорить? Кража явно заказная. Продать украденное невозможно…

— Это нам известно. Кроме того, есть основания полагать, что к краже причастен кто-то из сотрудников хранилища. Кто бы это мог быть, а, Константин Макарович?

— Пустышку тянете. Я здесь ни при чем.

— Конечно, ни при чем, — пожала я плечами. — Вас никто и не обвиняет. Пока. Нас вот что сейчас интересует: сын Любови Александровны, вашей заведующей, часто бывал в хранилище?

— Серега? Почти каждый день. Иногда он даже помогал нам… Ну, когда описи составляли или коллекцию какую-нибудь к экспозиции готовили. А что, вы думаете, это Серега?

Мы с Маруськой дружно вздохнули. Онищенко немного помолчал, а потом задумчиво протянул:

— Знаете, вот вы сейчас сказали… Что-то в этой версии, пожалуй, есть. Последний месяц Серега сам не свой был, молчаливый какой-то, мрачный. Любаша часто плакала, а однажды обмолвилась: мол, сын с компанией нехорошей связался. Даже пьяный несколько раз домой возвращался. Любовь Александровна говорила, плакал Серега хмельными слезами и твердил, что скоро все будет хорошо и он отвезет мать на самый модный курорт и от души накормит ее черной икрой.

«Эффект подозрения» хорошо знаком всем сыщикам на свете. Суть его такова: при расследовании любого преступления имеется определенный круг подозреваемых лиц. Стоит сыщику проявить повышенный интерес к кому-нибудь одному из этого круга, как остальные начинают выискивать что-нибудь подозрительное в поведении и поступках этого человека. Причем в другое время ни поведение, ни поступки не вызвали бы никаких подозрений. Поэтому слова Макарыча не стоит, пожалуй, принимать на веру. К тому же… Кто знает? Вдруг Онищенко просто пытается свалить вину на покойного Сергея, в то время как сам причастен к краже?

— Константин Макарович, в какую церковь вы ходите? — совсем неожиданно даже для себя самой спросила я.

Удивился и хозяин.

— Да тут недалеко… — растерянно пробормотал он. — На Малаховку поворот знаете? Вот там у дороги и стоит церквушка. Сразу за постом ГИБДД. А что?

— Ничего. Просто спросила. Спасибо, что уделили нам время. Мы пойдем. Всего доброго и… Постарайтесь завязать с водкой. Боль в бутылке не утопишь… А вот жена с дочерью были бы огорчены вашим прогрессирующим алкоголизмом.

Константин Макарович уныло кивнул, но провожать нас не пошел, а так и остался сидеть на кровати, свесив руки с колен и понурив голову.

— Мутный мужик, — подвела итог нашему визиту Маруська, усаживаясь в машину. — Хотя его можно понять: потерю сразу двух любимых женщин нелегко пережить.

Выразив свое согласие с данным резюме невнятным мычанием, я с облегчением тронулась в обратный путь. Я очень устала от общения сперва с умным соседом Онищенко, а затем и с ним самим, оттого хотела поскорее вернуться на дачу и, ни о чем больше не думая, уснуть.

До дачи мы добрались, когда уже совсем стемнело. К счастью, Кратово — цивилизованный поселок, потому фонари горели почти повсеместно, за исключением, разумеется, нашего участка. Наверное, оттого темный дом выглядел немного зловеще.

Где-то громко вскрикнула ночная птица.

— Ух, мать твою! Прям как в дремучем лесу из тридесятого царства! Того и гляди, какой-нибудь леший выскочит… Славка, ты покуда фары-то не выключай — я дверь пойду отопру. Не по себе мне что-то!

Вздрагивая не то от страха, не то от ночной прохлады, подруга метнулась к дому. Вскоре во всех комнатах и даже в полуподвальной кухне горел свет. Я загнала машину на участок, закрыла ворота и присоединилась к Мане. Она, заботясь о нашем здоровье, приготовила по стакану теплого молока.

— Пей, Ярослава, — подружка заботливо пододвинула ко мне большую кружку, — божественный напиток: нервы успокаивает, сон нормализует… Эх, Славка, интересные дела у нас с тобой намечаются!

— Куда уж интереснее! Не знаешь, с какого боку копать. Любовь Александровну сразу можно исключить из числа подозреваемых. Пока я не могу со стопроцентной уверенностью сказать, что Макарыч непричастен к ограблению. Да и личность заказчика ограбления по-прежнему остается для нас темным пятном. Ладно, Мань, пошли спать, а то я уже не в состоянии ни о чем думать, кроме кровати. Мне нужно срочно бросить себя в горизонтальное положение…

Какое-то неясное ощущение разбудило меня почти сразу, как только я провалилась в сон. По крайней мере, мне так показалось. Довольно долго я лежала, прислушиваясь к незнакомым звукам чужого дома. Все настораживало: и скрип половиц, и шум деревьев за окном, и отдаленный грохот железной дороги. Я попыталась привыкнуть ко всем этим звукам и даже как-то их классифицировать.

И тут на кухне щелкнула кнопка электрочайника, а следом хлопнула дверца шкафа. Без сомнения, в доме кто-то был!

— Ой! — прошептала я, натягивая одеяло на голову. Впрочем, страусиная политика в данном случае не годилась: так, чего доброго, можно пропустить все самое интересное.

Вынырнув из-под одеяла, я бесшумно скользнула к кровати, на которой безмятежно дрыхла Манька. На секунду где-то в глубине души оживилось чувство зависти: мне тоже хотелось спать, а не рыскать по дому в поисках незваного гостя. Прогнав эти некрасивые мысли, я зажала Маруське рот ладошкой и вполголоса позвала:

— Мань! Маня, просыпайся, слышишь?

Подруга дернулась и что-то страстно замычала. Если бы рот у нее был свободен, мычание прозвучало бы гораздо громче и походило бы на вопль Тарзана, впервые увидевшего человека.

Я плотнее прижала ладошку к губам подруги:

— Не ори, сирена ты моя сладкоголосая, а то до утра не доживешь!

Сирена, кажется, неверно истолковала мои слова. Она зажмурилась и попыталась укусить меня за руку. Ничего у подружки не вышло, а вот я разозлилась:

— Не делай глупостей, дура! Я не собираюсь тебя убивать, это за меня сделают другие. Они как раз сейчас в доме!

Маня замерла, испуганно растопырив глаза. Значит, поняла все как надо. Следовало закрепить полученный результат:

— Я сейчас уберу руку, а ты будешь молчать, как невеста на выданье. И только попробуй пикнуть — лично задушу! Уяснила?!

Маруська, соглашаясь, задергалась.

— Отлично. Раз, два… — на счет «три» я убрала руку.

Маня взвилась на кровати и горячо зашептала:

— Ты точно знаешь, что в доме кто-то посторонний? Может, это просто вор? Как он сюда попал? Неужели я дверь на ночь не заперла?! Вот растяпа!

На мой взгляд, если человеку позарез надо попасть в какое-нибудь помещение, то никакие замки его не остановят. А уж такого профессионала, каким, несомненно, являлся наш гость (или гости?) — и подавно.

Маня продолжала негромко, но с чувством бушевать:

— Что ты сидишь, как памятник?! Мы позволим этому гаду вот так запросто разделаться с нами, как с какими-то барашками?! Надо что-то делать, Славик!

Желая подтвердить свои более чем серьезные намерения, Маруська схватила с подоконника цветочный горшок. Вообще-то горшков здесь имелось в изобилии, но все они почему-то были без цветов, зато доверху наполнены сухой землей. Подружка выбрала самый большой и по виду тяжелый горшок, мне всучила поменьше, и мы с замиранием сердца двинулись вниз.

На кухне было тихо. Странно, может, мое больное воображение ошиблось и в доме никого, кроме нас с подружкой, нет? Сомнения разрешились, когда я, изнывая от ужаса, заглянула в кухню.

За столом устроилась необъятная мужская фигура с опущенной на руки головой и не подавала никаких признаков жизни. В темноте кухни, освещаемой лишь естественным лунным светом, опознать посетителя не представлялось возможным. Да этого и не требовалось, потому что в гости мы никого не ждали, следовательно, намерения у типа, расположившегося за столом, были самые коварные. Интересно только, почему он не торопится с их осуществлением? Может, сморило бедолагу? Или он из гуманных соображений решил дать нам с Маней выспаться перед смертью, а заодно и самому вздремнуть перед выполнением ответственного задания?

Предаваться размышлениям над этим вопросом было некогда — визитер мог в любую минуту проснуться. Маруська первая шагнула на кухню; стараясь держаться несколько позади нее, я сделала то же самое. Так, друг за другом, мы приблизились к фигуре.

— Ага, попался! — завопила Маня, опуская цветочный горшок на голову гостя. — Не стой, Славка, добей гада!

Это мы запросто! Тем более что гад еще подавал признаки жизни, а это нам совсем нежелательно. Свой горшок я тоже опустила на уже пострадавшую голову гостя. Больше никакого оружия у нас не имелось, поэтому оставалось только ждать результатов военных действий. Гость передумал подниматься, дернулся и затих.

— Мань, кажется, мы его убили, — пролепетала я спустя несколько секунд.

— Ну прям, убили! Разве такого бугая убьешь какими-то горшками? Здоровый, как мамонт, блин! — воскликнула подружка. Вдруг она напряглась и каким-то механическим, как у робота, голосом произнесла: — Слава, мне эта фигура кого-то напоминает. Ну-ка, освети поле боя…

— Чего? — не поняла я.

— Свет включи! — гаркнула Маруська.

Я выполнила пожелание и… перепугалась еще больше. За столом, вернее на столе, лежал Игнат, припорошенный землей вперемешку с керамическими осколками. Маня поморгала с минуту, а потом расхохоталась, правда, смех вышел немного нервным:

— Ха-ха-ха! Ну, дела-a, женишка моего мочканули! Кто бы мне сказал, не поверила бы!

Мне было совсем невесело: стоило лишь представить гнев капитана, когда он придет в себя, как желание смеяться пропадало. Дай бог, чтобы Игнатушка отдыхал как можно дольше!

— Что делать-то, Мань? — жалко улыбаясь, спросила я подругу. Она перестала смеяться и теперь быстро-быстро икала. Пришлось отпаивать несчастную невесту водой с лимоном.

— Давай перетащим его наверх? Там диванчик есть… Уложим капитана, и пусть себе спит до утра. А утром скажем, что так и было, — предложила Маня.

Хотелось бы верить, что такую глупость она сморозила на почве нервного потрясения. Тащить бесчувственное тело Игната наверх — задача, не выполнимая ни при каких условиях. Это равносильно попыткам муравья перетащить какой-нибудь утес поближе к родному муравейнику.

— Может, лучше реанимируем мента? Он придет в чувство, мы расскажем о нашем благородном поступке, и он не станет лютовать… Как тебе такой вариант, а, Марусь?

— Точно! — оживилась подруга. — Скажем, что нашли его без сознания на кухне и оказали первую медицинскую помощь. Получится даже как-то героически!

— Думаешь, поверит? — усомнилась я.

— Конечно, куда ж ему деваться? Будем напирать на презумпцию невиновности. Игнат сильно ее уважает… Меня интересует, как он здесь оказался? Мы ведь никому…

— Вот придет в себя твой суженый и сам нам расскажет. Очень на это надеюсь!

Осторожно, стараясь не потревожить счастливое забытье капитана, мы с подружкой убрали с него все улики, подмели пол и уселись за стол, печально глядя на дорогого друга. Прошло довольно много времени, а приходить в себя он почему-то не спешил. В душу стали проникать прежние сомнения: не слишком ли крепко мы приложили капитана? Я поделилась своим беспокойством с Маруськой, но она лишь беспечно махнула рукой:

— Ерунда! Ему еще не так доставалось. Знаешь, мне почему-то кажется, что первичный обморок плавно перешел в глубокий сон…

«Вот и славно! — подумала я. — Пусть себе спит на здоровье. Я бы тоже с удовольствием последовала его примеру, да, боюсь, не уснуть уже». Однако Маруська имела свои планы насчет любимого. Подруга схватила чайник и, прежде чем я успела возразить или остановить ее, вылила на бедовую головушку Игната.

Разъяренный вопль огласил мирно спящий поселок. Не знаю, что подумали соседи, наверняка разбуженные страшным криком, не берусь угадать, о чем думала побледневшая подруга, но я решила, что так звучат трубы конца света. К счастью, длился вопль недолго, каких-то минут пять. Я прикинула, сколько соседей получили сердечный приступ от испуга. Выходило — немного, и я успокоилась. На Маруськино лицо вернулись обычные краски, а очухавшийся Игнат смерил нас с Манькой тяжелым взглядом. Мы обе смущенно потупились.

— Что здесь происходит? — очень тихо, а оттого зловеще спросил капитан.

— В каком смысле? — пискнула я.

— Что ты имеешь в виду? — поддержала меня подруга.

Игнат набычился, но пока еще спокойно ответил:

— Я имею в виду две простые вещи: почему вы здесь и за что вы шарахнули меня по башке? Стоп, — поднял вверх ладонь капитан, заметив, что невеста собралась излагать одной ей известную версию. — Единственная просьба: не врать! Постарайтесь, чтобы я вам поверил с первого раза.

Маруська захлопнула рот, видно, сомневалась в своих силах. Пришлось мне взять на себя груз ответственности.

— Нас ограбили, — сообщила я чистую правду. — Вернее, ограбили Марусю, а меня только попытались, но, к счастью, не преуспели. Мы испугались. Решили, что воры могут повторить попытку, вот и… спрятались здесь. Сам понимаешь, воры, застав нас дома, могли и убить!

Пока Игнат, кажется, был удовлетворен объяснениями. Главное, чтобы он не начал задавать вопросы: это капитан делать любит, а главное, умеет. Запросто может припереть к стенке.

Но, наверное, сегодня был не мой день. Игнат мрачно произнес:

— Допустим. Хотя я не представляю, что у вас можно украсть. А когда злодеи явились грабить, где были хозяева?

— А мы в это время у Ярославы ужином угощались. Незамысловатым, правда: колбаска «Докторская», чипсы картофельные… У нас, между прочим, и свидетель имеется. Не желаешь с ним побеседовать? Можем устроить вам очную ставку.

Игнат смущенно кашлянул, но в силу своего неуемного любопытства тут же задал еще один коварный вопрос:

— Почему хотели ограбить именно вас?

— Спроси об этом воров. Если, конечно, поймаешь, — съязвила Манька.

— Ладно, с этим разобрались. А второй раз, когда Ярославу грабили, где вы были?

Этот вопрос мне совсем не понравился. В самом деле, не говорить же Игнату, что в это самое время мы с Маруськой наблюдали, как Серафим Карлович покидает свой дом в виде трупа? Я, как обычно в таких случаях, густо покраснела и нагло соврала:

— Мы ездили записываться на прием к брамину Сандхану.

У капитана брови поползли вверх, как два живых мохнатых червяка.

— Ку-куда?! — изумленно прокудахтал Игнат.

Маруська залилась радостным смехом:

— Темнота! Индус это, что-то типа колдуна или экстрасенса. Мы со Славкой хотим почиститься, открыть третий глаз и настроить эту… как ее… Славик, чего там настроить-то надо?

— Свадхистану, — вздохнула я, украдкой поглядывая на Игната.

С лицом милиционера происходили какие-то странные метаморфозы: оно бледнело, краснело, покрывалось пятнами, и затем все повторялось снова, но только в обратном порядке. При этом оба его глаза совершенно несинхронно моргали, в смысле закрывались и открывались вразнобой. Думаю, еще ни один преступник не доводил нашего капитана до подобного состояния. Манька наблюдала за возлюбленным с плохо скрытым торжеством. Наконец Игнату удалось справиться с лицом. Оно приобрело нормальную окраску, а глаза заморгали, как и положено природой.

— Я чего-то не понял, — Игнат задумчиво потер переносицу. — Чего вы собрались чистить?

— Чакры, — охотно пояснила я.

— А-а, ясно. А третий глаз вам зачем? Двух, что ли, мало? Вы и двумя-то видите то, чего вовсе не следовало бы видеть, — проворчал Игнат, заметно успокаиваясь. Похоже, он нам поверил и счел подобное желание очередной дамской блажью. Однако на всякий случай Игнат уточнил: — Ну, и как? Записались?

— Не-е, он в Индию уехал. Вот приедет через две недели, может, тогда… — махнула рукой Маруська.

— Понятно. По голове меня зачем ударили?

— Так ведь мы не знали, что это ты! Решили, что воры нас нашли. Самооборона это чистой воды! Лучше скажи, как ты здесь оказался? — перешла в наступление подруга.

Из рассказа капитана выяснилось следующее. Как и договаривались, вечером он пришел ко мне в полной уверенности, что мы с Маруськой ждем его с нетерпением и обильным ужином. Игнат очень удивился, обнаружив открытую дверь и полное отсутствие хозяев. Волнуясь, капитан пару раз обежал квартиру, заглянул во все шкафы и даже под кровать и в холодильник. Напрасные хлопоты! Тогда он решил подняться к Маньке — вдруг мы, вопреки договоренности, засели у нее? Что творилось в Маруськиной квартире, напоминать не буду — тошно уж очень. Сердце милиционера сжалось в страшном предчувствии. Он быстренько обежал соседей, горя желанием выяснить, куда же подевались его непутевые подруги. Кто-то из соседей видел, как мы поздно вечером, почти ночью, поспешно загрузились в машину и отбыли в неизвестном направлении. Дальше все просто: Игнат с моего телефона, в котором есть функция сохранения последнего звонка, позвонил Маруськиной приятельнице и выяснил адрес дачи. Рассудив, что с нами все в порядке, капитан решил-таки наведаться в Кратово с неофициальным визитом на следующий день после работы. Поскольку рабочее время в убойном отделе не нормировано, милиционер явился в Кратово ближе к ночи. На участке стояла моя машина, света в доме не было, значит, решил Игнат, мы спим. Тревожить наш сон он не стал, тем более что дверь в дом оказалась незаперта. (Все-таки Манька растяпа!) Убедившись, что мы с подружкой мирно сопим в кроватках, Игнат окончательно успокоился и захотел побаловать себя чайком, а потом тоже лечь спать. Да вот беда — сморило беднягу прямо за кухонным столом. Что произошло дальше — известно.

Игнат умолк и, поморщившись, потер рукой пострадавший затылок.

— Больно? — участливо спросила невеста своего покалеченного жениха.

— Шишка теперь будет, — пожаловался тот.

Подружка принялась его утешать, а я, желая загладить нашу вину перед Игнатом, сноровисто собрала для него легкий ужин. Милиционер с удовольствием покушал, сразу подобрел и, нежно глядя на Маньку, промурлыкал:

— Ты хотела о чем-то поговорить?

Маня поперхнулась бананом. Оно и понятно: мы хотели покаяться менту, показать ему копье и объяснить, как оно к нам попало. Теперь копья у нас нет, стало быть, каяться не в чем.

— Мы хотели обсудить с тобой фасон моего свадебного платья. И вообще, поговорить о предстоящем мероприятии, — прокашлявшись, заявила Маруся.

— Да? И больше ничего?

— Больше ничего! — подружка посмотрела в глаза жениху таким чистым и честным взглядом, что даже я на секунду поверила в ее намерения. Игнат тоже поверил, обнял любимую за шею и игриво произнес:

— Ну, пойдем. Обсудим мероприятие!

Манька довольно натурально изобразила восторг, но ухитрилась подмигнуть мне украдкой: мол, порядок, Ярослава, мы его сделали! Парочка, воркуя, удалилась. Уже на выходе я услышала, как капитан, стесняясь, спросил:

— Мань, а зачем эту настраивать… свадхистану?

— Не знаю, — отозвалась Маруся. — Но Славка говорит, помогает.

— Помогает?

— Ага. С правильно настроенной свадхистаной жить легче, а главное, счастье так и прет прямо в руки. А я страсть как хочу счастья…

Слов Игната я уже не расслышала, но, судя по заливистому смеху подруги, жених пообещал ей счастья целый мешок и кучу детишек в нагрузку. Скажу по секрету: четыре сыночка и лапочка-дочка — сладкая мечта нашего капитана. Похвально, конечно, но непонятно, на что он намеревается содержать такой букет цветов жизни? Уж не на милицейскую ли «зряплату»?!

Небо за окном понемногу светлело. Мне вдруг нестерпимо захотелось прогуляться до озера, посмотреть на воду и подумать о чем-нибудь приятном, а может, даже помечтать.

— Все равно не усну, — сказала я вслух, чтобы хоть как-то оправдать внезапный душевный порыв.

В небольшом коридорчике на вешалке обнаружилась мужская куртка. На озере наверняка свежо, поэтому я влезла в нее и вышла из дома, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Едва я оказалась за воротами дачи, как тут же пожалела о своей затее. Во-первых, прохладно, а во-вторых, страшно. Понять, что наступает утро, можно было, только задрав вверх голову. Высокие сосны и еще какие-то деревья с пышной листвой совсем не пропускали робкий свет начинающегося утра. Поэтому выходило, что на небе уже утро, а на земле — еще ночь.

«Может, вернуться?» — с тоской подумала я. С тоской, потому что было стыдно за собственное малодушие. Я упрямо тряхнула годовой и решила не возвращаться. В самом деле, что может со мной приключиться хуже того, что уже случилось?

Когда через пять минут я вышла к озеру, все страхи куда-то исчезли. Фигурки рыбаков, так же, как и вчера, стояли на берегу. В нескольких метрах от любителей рыбалки меланхолично щипали траву настоящие коровы! Очень хотелось подойти к ним поближе и как следует рассмотреть, но рога животных производили грозное впечатление, и от желания пришлось отказаться. Кто их знает, этих коров!

Немного постояв на красивом каменном мосту и полюбовавшись небольшим водопадиком, я уселась на скамейку неподалеку от детской площадки. Что ж, самое время помечтать о чем-нибудь приятном или романтическом, тем более обстановка очень к этому располагала. Я прикрыла глаза, чтобы лучше мечталось…

Во всех преступлениях мотивов, как правило, два: деньги и власть. Если копье нельзя продать, то зачем его красть? Кому это надо? Чего там Серафим Карлович о силе копья говорил?

— Тьфу, пропасть! — досадливо сплюнула я, открывая глаза. — Никакого в тебе романтизма, Ярослава! Прямо противно, честное слово! Другие девушки в твоем возрасте о принце на белом коне мечтают, а ты все о преступлениях думаешь!

Посчитав, что процесс самобичевания окончен, я глубоко вздохнула, печалясь об отсутствии у меня романтизма, и вновь вернулась к мыслям о копье, раз уж о принцах мечтать мне не дано.

Так как Карлович говорил: «Кто владеет копьем, тот владеет миром»? Так, кажется, или что-то в этом роде. Еще антиквар рассказывал, будто копье побывало в руках у Карла Великого, и у Наполеона, и у Адольфа Гитлера. У шизиков, одним словом. Шизики-то они шизики, а власть имели немалую. Теперь вот кто-то из наших захотел «миром владети». Кто бы это мог быть, интересно? Правительство и олигархов, думаю, трогать не будем. Больные на голову среди них, конечно, не редкость, но власть они все и так имеют немалую. Вряд ли кто-нибудь из них мог решится на кражу копья, зная, что это вызовет международный скандал и разрыв культурных отношений со старушкой Австрией. Кто же тогда? Какому психу понадобилась безграничная власть? Зачем вместе с властью приобретать головную боль и проблемы с законом?

— Почему жизнь состоит из одних вопросов? Так хочется, чтобы она состояла из одних ответов! — вслух произнесла я.

— Тогда было бы не так интересно жить, — услышала я за спиной красивый мужской баритон.

От неожиданности я подскочила на месте и поспешно оглянулась.

Позади скамейки стоял мужчина лет сорока в красивом спортивном костюме. Пахло от мужчины очень дорогим одеколоном, да и весь вид дядечки свидетельствовал о неплохом достатке. Густые черные волосы, элегантно подстриженные «каре», были собраны на затылке в «хвостик» и подчеркивали правильные черты смуглого лица. Фигура мужчины излучала спокойствие, уверенность и силу.

Я смотрела на неожиданного собеседника во все глаза и лихорадочно подыскивала слова для достойного ответа. Но, как назло, все умные слова затерялись в извилинах мозга, а вместо них в голове, словно назойливая муха, вертелась одна-единственная мысль: «Вот и дождалась ты, Ярослава, своего принца!» Мне было совершенно ясно, что принцы выглядят именно так. Правда, белого коня поблизости не оказалось, но он наверняка стоит где-нибудь в стойле поблизости. Я по-прежнему молчала, вглядываясь в свою судьбу и пытаясь отыскать хоть какой-нибудь изъян. Бесполезно! Принц был совершенен!

Красавец, ничуть не удивленный такой реакцией, тонко улыбнувшись, спросил:

— Так какие же вопросы не дают вам покоя? Может, я знаю на них ответы?

Я окончательно смутилась, потому что голос мужчины показался мне райской музыкой. «Сейчас растаю и стеку в озеро отвратительной лужицей», — испугалась я. Наверное, только это соображение заставило меня сконфуженно буркнуть:

— Нет, вы тоже не знаете.

— Наверное, что-то романтическое? — не унимался дядечка.

— Послушайте, какое вам дело?! Я хочу побыть в одиночестве, посидеть на берегу озера и разобраться в своих мыслях. Надеюсь, смогу с этим справиться без посторонней помощи.

Мое раздражение очень легко объяснялось: я просто представила, как смотрюсь со стороны в старой мужской куртке, доходившей до колен, в вытертых джинсах и с измученным бессонницей и невеселыми мыслями лицом. А дядька был просто вызывающе красив классической античной красотой. На фоне этого Аполлона я выглядела клоунессой из цирка шапито. И еще злил тот факт, что мужчина начинал мне активно нравиться. Не хватало только влюбиться в самом разгаре расследования!

Объект моего раздражения засмеялся, обнажив ровные, ослепительно белые зубы. «Вставные!» — со злорадством подумала я.

— Вижу, вы смущены моим вниманием. Что ж, не стану больше докучать своей назойливостью. Всего доброго, прекрасная леди!

Мужчина слегка поклонился и неторопливой походкой греческого бога, возвращающегося на Олимп, направился в сторону моста.

— Пижон! — прошипела я, снова усаживаясь на скамеечку.

Однако мысли не желали возвращаться к копью Лонгина, а с упорством маньяка крутились вокруг персоны прекрасного незнакомца. Вскоре стало ясно, что ни о чем другом я думать уже не смогу, по крайней мере, в ближайшие несколько часов. Мне ничего не оставалось делать, как отправиться обратно на дачу, кляня свою несчастливую судьбу.

Возвращалась я той же дорогой, поэтому неудивительно, что на мосту встретила ЕГО — Аполлона, полубога, красавца, — словом, мужчину моей мечты. Сердце на мгновение остановилось, а потом застучало неприлично громко и быстро.

«Влюбилась! — мысленно ахнула я и попыталась немедленно взять себя в руки: — Он — подлец, как пить дать. Хорошие люди не могут быть такими совершенными. Точно, подлец! Зло всегда обаятельно… Мама моя, какая у него улыбка! Надо срочно выбросить эту чепуху из головы. В таких типов не влюбляются, с ними пропадают. Влюбляться следует в гиппопотамов типа нашего Игната. Ну и что, что наш мент — не красавец? Зато с ним спокойнее. А с этим — что за жизнь меня ждет? Сплошная нервотрепка, а не жизнь! Так и с ума недолго сойти. Ох, а глаза… Просто омут!»

«Прынц» при виде меня оживился:

— Это судьба, моя прекрасная леди.

— Какая еще судьба? — нахмурилась я.

— Я имею в виду нашу встречу. Мне вообще-то несвойственно гулять рано утром в одиночестве. Пусть даже в таком мирном дачном поселке. Раскрою вам страшную тайну: мне удалось сбежать от своей охраны! Через забор! — Казалось, дядька был в восторге от своей мальчишеской выходки.

— Поздравляю. А вам не приходило в голову, что наша встреча совсем не случайна? Вдруг я наемный киллер и сейчас вас… ну, скажем, утоплю в озере?

— Ничего у вас не выйдет: я хорошо плаваю. Да и на киллера вы совсем не похожи…

— Много вы знаете, как они выглядят! — фыркнула я.

— Знаю, — кивнул дядька. — И со всей ответственностью заявляю: вы — не он! Вы больше похожи на маленького мышонка, напуганного кошкой.

— Скорее, львом. Даже целым стадом львов.

— Львы живут прайдами. Я правильно понял — у вас проблемы? Чем могу помочь? У меня большие возможности.

В глазах мужчины появилось что-то, отдаленно напоминающее тревогу и сострадание. Я вдруг отчетливо осознала, что безнадежно влюбилась. А кто бы устоял? Красивый мужчина, богатый, судя по всему, мужественный и к тому же настоящий джентльмен, готовый ради прекрасной дамы и «коня на скаку», и «в горящую избу»… Разве не об этом мечтает каждая вторая девушка в моем возрасте? Но то — мечты! А реальность, к сожалению, сурова. Вполне вероятно, что со дня на день меня могут убить, так зачем тратить силы на новые чувства?

— Знаете, что? — подняла я глаза на мужчину моей мечты. Хотела сказать ему очень многое, но вместо этого из груди вырвался отчаянный вопль: — Идите вы к черту!

Очень хотелось уйти эффектно. С этой целью я резко дернула «молнию» на куртке и, гордо задрав подбородок, поспешила убраться. Как нарочно, под ноги попался не то какой-то булыжник, не то корень дерева — и я совсем не эффектно шмякнулась на четвереньки. В носу сразу защипало от обиды, и я, тихо скуля, по-жабьи доползла до ближайших кустов. Там я приняла вертикальное положение, отряхнулась и громко заявила, напугав какую-то раннюю птаху:

— Все! Пойду домой и спокойно умру от сердечного приступа.

Маруська с Игнатом крепко спали со счастливыми улыбками на усталых лицах, поэтому у меня появилась неплохая возможность осуществить задуманное. Однако сердце разрываться от горя и безответной любви не спешило. Вместо этого на меня навалился крепкий здоровый сон. «Стало быть, так надо», — неспешно проплыла философская мысль, и я заснула.

Снилась мне белая корова. Она стояла на мосту и страстно мычала. Животное держал за рога мой Аполлон. На сей раз он был облачен не в спортивный костюм, а в сверкающие одеяния тореадора. Я, вся такая красивая, тоже во всем белом, счастливо улыбалась. «Я спасу тебя, любимая! — вещал Аполлон. — Приди в мои объятия!» Я уже хотела выполнить просьбу принца, как неожиданно корова заговорила человеческим голосом, странно похожим на Маруськин: «Нельзя тебе в объятия, Ярослава! Сперва копье найди! И к господу обязательно обратись!»

С этим напутствием я и проснулась. Денек удался на славу: солнышко, птички, голубое небо, свежий воздух — практически все, что нужно человеку для счастья. Если б рядом сидела не Маруська, а мужчина моей мечты, я, пожалуй, могла бы назвать себя абсолютно счастливым человеком.

— Как же ты меня достала! — простонала я, отворачиваясь к стене. — Даже коровы твоим голосом разговаривают…

— Хреново дело, Славик, — ни капли не обидевшись, а, вероятнее всего, даже не услышав меня, сообщила подруга. — В приватной беседе с Игнатом выяснилось, что гражданка Попова Ирина Юрьевна скончалась. Причину смерти установит вскрытие.

— Кто такая Попова? — зевнула я.

— Сотрудница хранилища…

Сон как рукой сняло. Даже образ Аполлона растаял, словно эскимо в знойный полдень. Я подпрыгнула на кровати:

— Где мент?

— На службу отбыл. А перед отъездом сообщил о смерти этой самой гражданки Поповой. Славка, дела-то какие разворачиваются! — кажется, Манька была в восторге.

Чего не скажешь обо мне. Я не выспалась, оттого чувствовала себя разбитой. Воспоминания о встреченном рано утром Аполлоне хорошего настроения не добавляли. А тут еще и смерть этой самой Поповой… Стоит ли удивляться, что в душе моей немедленно поселилась обида на весь мир?

— Дурацкая корова! — воскликнула я в сердцах.

— Кто корова? Я — корова?! — сразу взвилась Маруська.

Я поморщилась, как от зубной боли:

— Не ори, Мань. При чем здесь ты? Во сне мне корова приснилась, ясно? Правда, говорила она все-таки твоим голосом. Ты не знаешь, к чему коровы снятся?

— К неприятностям, — уверенно ответила подруга.

— Почему сразу к неприятностям?

— Хм, а чего нам еще от жизни ждать? — глубокомысленно изрекла Маня и тут же проявила интерес: — Что она говорила-то?

— Кто? — рассеянно уронила я, витая в облаках, то есть предаваясь воспоминаниям.

— Да корова же!

— Ах, корова… Ну, она сказала, что копье искать надо. Еще посоветовала к господу обратиться…

Манька как-то затуманилась, размышляя, видимо, над советом парнокопытной скотины, а потом, глядя куда-то в пространство, раздумчиво произнесла:

— А что? Дельный совет, как мне кажется. Слав, может, послушаемся Буренку да в церковь заглянем? Кто знает, вдруг снизойдет на нас какая-нибудь благодать или просветление в мозгах случится? Высшие силы — дело темное, никогда не знаешь, когда на помощь явятся. А помощь нам сейчас не помешала бы…

Маруська умолкла и выжидающе уставилась на меня, ожидая ответа. Вообще-то подружку нельзя назвать религиозным фанатиком, но порой на нее накатывают приступы любви к господу нашему. Обычно это случается не чаще двух-трех раз в год и в особо критических ситуациях. В такие моменты Маня разучивает молитвы, в основном, конечно, одну — «Отче наш» (которую, кстати, забывает сразу по окончании «приступа»), ходит в церкви, ставит свечи всем святым подряд и все время норовит исповедаться и получить отпущение всех грехов. Да вот беда — перед исповедью следует три дня соблюдать строгий пост. А с этим у Маньки серьезные проблемы. Один день она еще выдерживает, а потом… Короче говоря, так и живет Маруська со своими грехами. На мой взгляд, неплохо живет, но говорить с ней на эту тему бесполезно — не верит!

Сейчас, судя по всему, наступил момент очередного кризиса.

— В церковь, говоришь… — Я почесала за ухом. — Что ж, можно и в церковь. Собирайся, подруга!

Радостно взвизгнув, Маруська чмокнула меня в макушку и побежала собираться. Оставшись одна, я снова вспомнила о принце, но усилием воли развеяла его образ и сказала вслух, закатив глаза к потолку:

— Господи, сделай так, чтобы я о нем больше не думала! Это отвлекает от работы. Заранее спасибо. Да, и отпусти Маруське грехи — пусть она уже успокоится. Аминь?..

Заключив сделку, я пошла выгонять «Фиат» с участка.

Вскоре мы с Манькой уже катили по направлению к церкви. Не знаю, почему, но ехали мы именно в ту церковь, куда ходит господин Онищенко. Может, все-таки белая корова виновата?

У подружки настроение было самое что ни на есть благостное. Она млела от предстоящего свидания с господом, а я все пыталась понять, какая сила направила меня именно в эту церковь? Ответа на этот вопрос не нашлось, равно как и какой-нибудь пригодной стоянки, куда можно было бы приткнуть машину. Впрочем, это обстоятельство меня ничуть не расстроило. Неподалеку, как и говорил Константин Макарович, находился стационарный пост ГИБДД. Именно там, на штрафной стоянке, я оставила автомобиль по соседству с разбитым «Вольво». Немолодой сержант с сильным украинским акцентом за чисто символическую плату любезно согласился присмотреть за моим транспортным средством.

— Только недолго! — поднял вверх полосатую палку инспектор.

— Ага! — хором ответили мы с Маруськой, на ходу повязывая на головы платки.

В маленьком церковном дворике нас ожидал сюрприз. Позади церквушки, неподалеку от едва приметной двери, стоял большой черный джип. Как он умудрился въехать в игрушечный дворик, являлось загадкой. Но совсем не это обстоятельство заставило нас с Маруськой замереть на месте с открытыми ртами. Номер на машине оказался знакомым до боли: все тот же — «о 600 ер 90»! Мы стояли посреди двора, рискуя в любую минуту быть замеченными и узнанными, и тупо моргали.

Первой пришла в себя Манька:

— Поправь меня, если я ошибаюсь: это ведь машина Чалдона и его приятелей?

— Угу, — мотнула я головой.

— Клево! Оказывается, и бандитам благодать не чужда. Впрочем, это легко понять: грехов на них — что песку в пустыне.

Последнее замечание насчет грехов сомнений не вызывало, а вот стремление бандитов к благодати небесной… Что-то сомневаюсь я! Не похож Чалдон со своими дружками на людей, измученных осознанием греховности совершенных ими пакостей и стремящихся к раскаянию. Скорее всего, они выискивают здесь чего-нибудь, что можно украсть. Архиглупое занятие! В двухстах метрах от церкви, как уже было сказано, пост ГИБДД. А гаишники — это почти милиционеры, менты наполовину, так сказать. Нужно быть полным идиотом, чтобы совершать преступление практически у них на глазах.

Тут меня поразила новая догадка, от которой по голове и вдоль позвоночника проскакал табунчик мурашек.

— Маруся, они сюда приехали вовсе не грехи замаливать…

— А чего ж тогда? — удивилась подруга.

— Мне кажется, они хотят продать копье…

— Ну да?! Не-ет, не может быть. Ты сама говорила, что продать его невозможно. Карлович нам, помнится, миллионы баксов предлагал. И чего не согласились сразу, дуры? А где такой церквушке столько денег взять? Тут приход-то — раз, два и обчелся.

Резон в словах подруги был. Но тогда зачем сюда Чалдон явился?

Я нацепила на нос солнцезащитные очки, благо, день выдался солнечным, и, коротко скомандовав Маньке: «За мной», — независимой походкой праздношатающегося туриста направилась к джипу наших врагов.

От машины шел мощный поток тепла. Автомобиль здорово нагрелся, стоя под палящим солнцем.

— Давно приехал, — сообщила догадливая подружка, деловито ощупывая капот. — Движок остыть успел, а сама машина, наоборот, равномерно нагрелась. Внутри никого. В церкви все, должно быть…

Внутри было прохладно и сумеречно. Несколько старушек в темных одеждах деловито сновали по помещению, молодая мамаша с ребенком на руках о чем-то разговаривала с благообразной бабулькой в платочке возле небольшой деревянной конторки.

Маруська, войдя в церковь, умилилась, пару раз всхлипнула и принялась истово креститься, что-то негромко бормоча. Ее религиозный экстаз сейчас оказался совсем некстати, потому что в правом дальнем крыле, возле большого распятия, стояла очень живописная группа товарищей. Группа состояла из уже ставших нам почти родными Чалдона, Михея и Жбана. Беседовали они с довольно молодым священником в черной рясе. Вернее, говорил только Чалдон, Михей и Жбан стояли, смиренно потупив очи. Священник внимательно слушал, и выражение его лица при этом было совершенно зверским: глубоко посаженные глаза в свете свечей гневно сверкали, а тонкие губы, сжатые в ниточку, совсем терялись в аккуратно подстриженной бородке с усами. Вообще-то мне всегда казалось, что служители культа должны обладать бесконечным терпением и выдержкой и вызывать доверие у своей паствы. Этот же тип производил впечатление сильного зверя, всегда готового к нападению. Как такому исповедоваться?

Черт, вот бы услышать, о чем вещает Чалдон! Но у меня не было ни малейшей возможности приблизиться, потому что однажды я имела глупость засветить свое прекрасное лицо перед бандитской троицей. На солнцезащитные очки, честно говоря, надежны мало: они у меня почти прозрачные, по последнему писку моды. Так что шанс быть узнанной достаточно велик.

Я покосилась на Маруську. Она, сложив ладошки на груди, с умилением смотрела на икону с ликом грустной Девы Марии. Группу товарищей, к которой было приковано мое внимание, подруга, казалось, даже не заметила. Хм… А очки-то у Маруськи, пожалуй, как раз то, что надо: темные, почти черные, с огромными окулярами. Такие очки в сочетании с платком на голове могли дать неплохой результат. Будем надеяться, что Чалдон сильно увлечен разговором со священником и потому не обратит внимания на «сирую калеку».

Дернув подругу за юбку (по авторитетному заявлению Маньки, в церковь в штанах, то есть в брюках или джинсах, являться нельзя), я прошептала:

— Мань, дай-ка мне твои очки…

Маруся не обратила внимания на мою просьбу, беспрерывно бормоча под нос «…иже еси на небеси». Очевидно, она снова забыла продолжение молитвы. Без особых церемоний я сдернула с Манькиного носа очки, водрузив на их место свои. Проделав эту нехитрую операцию, я ссутулилась, надвинула платок почти на глаза и, слегка прихрамывая, стала продвигаться в направлении интересующей меня группы. Время от времени я останавливалась перед иконами и неумело клала поклоны. В конце концов я приблизилась к цели, но, кажется, было уже поздно. Чалдон умолк, а священник негромко произнес:

— Все это должно закончиться в ближайшие два дня. А сейчас, — батюшка широко перекрестил нечестивую троицу: — Ступайте с миром, дети мои. Господь благословил вас на благое дело…

Чалдон кивнул и повернулся лицом к выходу. Я поспешно шлепнулась на колени и замерла, задрав вверх пятую точку. Все трое прошли мимо меня настолько близко, что я даже почувствовала запах жуткой смеси из трех разных одеколонов.

— Вот, блин, фанатики, — проворчал кто-то из троих, переступая через мои ноги.

Уж и не знаю, шестым чувством или пятой точкой, но я ощутила, что Чалдон, Жбан и Михей покинули церковь. Поднявшись с колен, я метнулась к Маруське, все еще твердившей про «небеси».

— Слушай, подруга, они вышли. Быстро дуй во двор и проконтролируй, как и что, о чем базар… Словом, действуй, Маня!

Отправив подругу на задание и убедившись, что она приступила к его исполнению, я с замиранием сердца поспешила к батюшке, который крестился на огромный иконостас, занимавший центральное место в церкви. Поп, кажется, собрался скрыться за тщательно замаскированной дверью посреди золоченого иконостаса. Меня это никак не устраивало, поэтому пришлось по возможности жалобно воскликнуть:

— Батюшка, подождите! Я к вам по личному вопросу! Отпустите мои грехи. Жить с ними не могу. Хочу покаяться, отче наш!

Наверное, мне не удалось толково выразить свои желания. Священник изумленно оглянулся, но, к счастью, оставил свои попытки скрыться в глубинах церкви.

— Слушаю тебя… — В голосе священника сквозило недоумение.

Я никогда в жизни не каялась перед настоящим батюшкой, совершенно не представляла, как это делать, а потому немного растерялась. Однако, вспомнив, как это делали в кино, взяла себя в руки и с энтузиазмом снова пала на колени, стукнувшись на всякий случай лбом о ступеньки алтаря.

Батюшка на сей раз испугался по-настоящему. В глазах его я заметила смятение и для усиления эффекта еще пару раз шарахнулась головой об пол. Священник наконец справился с эмоциями. Он собрался было немедленно поднять меня с пола, но я схитрила и согнула ноги в коленях.

— Батюшка, грешна, видит бог! — заныла я. — Хочу исповедаться, да только поститься не могу. Грех чревоугодия точит, аки червь!

— Господь простит! — пропыхтел священник, тщетно пытаясь поставить меня на ноги.

Тем временем я лихорадочно вспоминала оставшиеся грехи, но на ум пришел только грех прелюбодеяния. В этом я замечена не была уже давно, но батюшке все же пожаловалась.

— Господь простит! — повторил священник и в отчаянии воскликнул: — Да встань же ты, блаженная!

Не тут-то было! Насколько я помню, смертных грехов семь, а мне отпустили только два. Поэтому я продолжала висеть, поджав ноги, на руках у батюшки. Ему, похоже, надоело сражаться с непокорной паствой. Батюшка аккуратно опустил меня на ступеньки и сам сел рядом. Я растянула губы в довольной улыбке и попыталась вспомнить, с какой целью разыграла весь этот спектакль.

— Тебя как звать-то, блаженная? — устало поинтересовался слуга господа.

— А вас? — не осталась я в долгу.

— Отец Валентин.

— Мария, — неизвестно почему, назвалась я именем подруги и немедленно заканючила: — Отец Валентин, грешна я!

Священник, поняв, что все начинается сначала, поспешил меня заверить:

— Я помолюсь за тебя, Мария. Господь наш милостив, он всегда прощает искренне раскаявшихся.

Подобный вариант меня вполне устраивал. Выходило, что все Манькины грехи господь отпустит заочно. Однако следовало соблюсти и личные интересы.

— Батюшка, те люди, что к вам приходили, темные. Совесть у них нечиста, — напустив на себя придурковатый вид, таинственно произнесла я. — Им покаяться нужно. Иначе гореть им в этой… геенне огненной, вот!

В глазах отца Валентина мелькнуло что-то похожее на подозрение, но я продолжала улыбаться улыбкой тихого идиота, и подозрение сменилось раздражением:

— Они раскаиваются, Мария. Искренне, — уловив, как я недоверчиво сжала губы, заверил священник. — А я молюсь за них. Ты иди, иди, дочь моя. Господь простит…

— Ага, ага… — Я поднялась с колен и ринулась к выходу, забыв хромать и сутулиться.

На крыльце, нетерпеливо поскуливая, меня поджидала Манька.

— Ну, Маня, считай, все твои грехи отпущены, можешь начинать грешить по новой, с чистого листа, так сказать. Отец Валентин день и ночь станет за тебя молиться, — обрадовала я подругу. — А где Чалдон со своими шестерками?

— Уехали.

— Куда?

Маруська усмехнулась:

— Не сообщили. Забыли, наверное.

— О чем говорили, удалось услышать? — не отставала я.

— Немного. Про мочалки говорили.

— Про мочалки? — Я посчитала, что подружка что-то неправильно поняла.

— Ну да. Сказали, что их надо непременно найти, иначе Валет поубивает их всех. О чем это они, Славик, ты не знаешь?

На месте господа я бы внесла в список смертных грехов еще и грех временного тупоумия. Ясно же, как божий день: мочалки — это мы с Манькой, отец Валентин дал задание Чалдону отыскать именно нас! В голове моей что-то совсем отчетливо громыхнуло. Мозги, что ли, на место встали? Я устало опустилась на землю и без выражения произнесла:

— Маня, отец Валентин — это Валет. Копье у него. Думаю, именно он велел Чалдону украсть копье из хранилища. Чалдон вышел на Серегу Корнилова. Ну, дальше ты знаешь. Не могу сказать, запугали они парня или денег ему посулили, но он повелся, как молодой бычок. А потом Корнилова убрали, чтобы, значит, концы в воду. Теперь, стало быть, наш черед настал.

— А Карловича зачем убили?

— Он же понял, кто копье заказал. В криминальном мире все друг друга знают. Серафим-то наш — «черный» антиквар. Был. Теперь Валет будет всех, кто что-либо знает о копье, убирать одного за другим. Он псих, Мань, это сразу видно. В первую очередь — сотрудников хранилища. Совсем не обязательно, что все они причастны к краже. Валет убьет их просто потому, что они могли что-то заметить или заподозрить. Он и нас найдет, Мань, рано или поздно, но все равно найдет…

Манька отмахнулась от моих слов. Ее легкомыслию можно было только позавидовать. Я же ясно представляла себе ближайшую перспективу и никаких иллюзий не питала.

— Славка, зачем Валету, в смысле отцу Валентину, копье? — задала самый главный вопрос подруга.

Разумеется, ответить на него я не могла. Впрочем, одно предположение все-таки имелось. Его я придумала сегодня утром, когда сидела у озера за несколько мгновений до роковой встречи с Аполлоном.

«Тьфу, тьфу, тьфу, чтоб тебе провалиться!» — мысленно пожелала я давешнему красавцу, а вслух сказала:

— Помнишь, Серафим Карлович говорил, о могуществе того, кто владеет копьем? Мне кажется, Валету захотелось безграничной власти над миром…

— Он псих? Я имею в виду Валета? — удивленно заморгала Манька.

— Очень на то похоже, — пожала я плечами. — Чего-то ненормальное в нем имеется. Особенно в глазах.

Немного помолчав, Маруська робко поинтересовалась:

— Послушай, Славка… Ты только не сердись, ладно? А… Отец Валентин — точно Валет?

— Я почти уверена в этом. Но ты права, уточнить все-таки следует. Предлагаю проследить за батюшкой.

— С ума сошла? — округлила глаза подруга. — Священники, как правило, не покидают свой приход и живут при церкви. Для них специально даже домики строят. Как мы будем за ним следить? К тому же сразу за церковью кладбище. Бр-р! Не, Славик, на этот раз ты дала маху.

— Вот сейчас мы это и проверим! — бросила я, взбегая наверх по ступенькам обратно в церковь.

По счастью, отца Валентина внутри не оказалось. Я подошла к служащей, сидевшей за прилавком с разложенными на нем религиозными атрибутами. Купив иконку неизвестного мне святого, который, по словам бабульки, приносит удачу в любви и исполняет желания, я напустила на себя простецкий вид и приступила к расспросам.

Через некоторое время выяснились весьма интересные моменты.

Домик для священника действительно существует. Однако отец Валентин пользуется им крайне редко. В основном по большим праздникам, когда в церкви проходит всенощная служба. В остальное время Валет, то есть отец Валентин, скромно проживает на съемной квартире на Кутузовском проспекте. Я смиренно кивала. Все знают, что по скромности Кутузовскому проспекту уступает только Рублевское шоссе, где люди влачат свое жалкое существование.

— А когда ближайшая всенощная? — спросила я у бабульки.

— Завтра, — охотно подсказала она. — В семь начало.

Далее бабка назвала какой-то праздник, название которого я не смогла бы пересказать даже при наличии огромного желания. Да и к чему, собственно? Все, что нужно было выяснить, я уже выяснила. Ну, почти все. В запасе имелся еще один вопросик:

— Скажите, пожалуйста, во сколько обычно отец Валентин с работы уходит?

Бабушка почему-то обиделась:

— Это на заводе работа, а у нас служба.

«Прямо как во внутренних органах», — подумалось мне. Я еще раз повторила вопрос, заменив термин «работа» другим, на мой взгляд, не самым благозвучным. На этот раз бабка подозрительно прищурилась:

— Тебе зачем?

— Понимаете, у меня есть подруга. Так вот, она вбила себе в голову, что замуж выйдет только за священника. Или, говорит, за батюшку, или в монастырь. А тут мы на днях церковь вашу посетили. Так подружка моя как глянула на отца Валентина, так сразу покой и потеряла. Не ест, не пьет… Усохла вся. Вот я и подумала: коли ваш батюшка не женат, почему бы им не соединить свои судьбы? — придумав эту чепуху, я густо покраснела.

Бабулька призадумалась. Бог знает, какие мысли бродили в ее старческой головке? Размышляла старушенция довольно долго, а потом неожиданно спросила:

— Мирская?

— Что? — не поняла я.

— Подружка твоя, говорю, мирская? — заметив, что я бестолково хлопаю глазами в поисках правильного ответа, бабуля терпеливо пояснила: — Жизнь какую ведет? Мирскую или предпочитает духовную?

Вспомнилось почему-то, как Манька который год безуспешно разучивает «Отче наш». Но, с другой стороны, церковь-то она посещает, редко, конечно, но все же… К тому же сегодня отпущение грехов получила.

— Духовную. Мирская жизнь ей противна до глубины души. Молится каждый день, даже песни церковные распевает… — Тут я снова покраснела.

В Маруськином репертуаре первое место занимают «Иванушки» переростки и грудастая «Виа Гра».

Кажется, мои побасенки убедили бдительную старушку. Немного пошлепав губами, она наконец сообщила, что отец Валентин покидает храм в девять часов вечера. Еще бабулька предложила свою помощь в деле сватовства батюшки, но я благоразумно отказалась и вышла из церкви.

«Чудные дела твои, господи! — думала я, косясь на семенившую рядом Маруську. — Еще десять дней назад Манька вообще не собиралась замуж, а сегодня — сразу два завидных жениха. Игнат и Валет. Правда, они из разных лагерей, находящихся в состоянии затяжной войны. Да, еще ведь есть собачка Полли…»

Усатый инспектор при виде нас нахмурился:

— Долго же вы, однако.

— В церкви были, — пояснила Манька со смирением.

— От молодежь! — шевельнул усами инспектор. — В бога не веруют, а в церковь ходят. Как же — модно это нынче…

— Мы веруем, очень сильно веруем. Спасибо вам большое и до свидания! — Я загрузилась в машину. Подружка, перекрестившись на церковные купола, последовала моему примеру.

По дороге на дачу я поведала Маруське, как обстоят дела, и поделилась планами на сегодняшний вечер. Ей предстояло весьма ответственное задание: нейтрализовать Игната. Не в том смысле — снова горшком по голове. Дело в том, что капитану понравилась дачная жизнь, и он решил какое-то время пожить вместе с нами.

— Да и мне так спокойнее, — добавил Игнат, ввергая невесту в состояние нервного шока.

Мента следовало удержать дома. С этой целью я разрешила подруге использовать любые способы. На себя я брала наблюдение за отцом Валентином.

Манька внимательно меня выслушала и проворчала:

— Как всегда, мне достается самое трудное. Разве же Игната удержишь, коли он что-нибудь заподозрит?

— Вот и сделай так, чтобы он ничего не заподозрил. Ублажай его, корми, да хоть танец живота танцуй, Мань! Главное, убеди своего мента, что я поехала… Ну, скажем, на день рождения к школьной подруге.

— Легко сказать, убеди. Сама знаешь, женишок мой за версту брехню чует. Разве только… Может, его еще разок по башке шарахнуть? Как думаешь, Славик?

— Только без насилия! — строго предупредила я кровожадную подружку. — Ты же потом не «отмажешься»! И вообще, ты бы поменьше о греховном-то думала. Господь тебе только-только грехи отпустил.

Подруга фыркнула, но заткнулась, что дало мне возможность хорошенько обдумать план предстоящего мероприятия. Боязно как-то в одиночку следить за отцом Валентином. Если мои предположения верны и он и есть Валет, то становится понятной степень опасности. Не дай бог попасться на глаза этому «батюшке»! Разложит на молекулы!

Ладно, что это я, в самом деле, сама себя запугиваю? Буду крайне осторожна, авось повезет!

Загонять машину на участок я не стала, оставила перед воротами, потому что очень скоро мне предстояла дальняя дорога. Маруська отомкнула дверь, ведущую в дом, и первая вошла внутрь.

— Ого! Здесь, кажется, побывал барабашка! — присвистнула подружка, проникнув на кухню.

— Чебурашка! — передразнила я Маньку.

Однако желание шутить пропало, едва я переступила порог кухни. Посреди обеденного стола стояла огромная корзина с белыми розами. Цветы были потрясающе красивы и распространяли одуряющий аромат. Мы с Маруськой, потрясенные совершенством и красотой букета, буквально приклеились к полу.

— Матерь божья! Это цветы? Розы, да? — простонала Маня, протягивая дрожащую руку к корзине.

— Во всяком случае, точно не рождественская елка.

— А разве у роз бывают такие огромные бутоны?

— Как видишь…

— Заморские, сразу видно. Наши ботаники еще не научились разводить такие шедевры. Но как сюда попало это чудо?

— Игнат, наверное, приволок, — пожала я плечами, впрочем, не особо в это веря.

Такая корзиночка «тянула», по меньшей мере, на две капитанские зарплаты. К тому же мне доподлинно известно — Манькин жених сейчас на пике финансового кризиса: аванс уже кончился, а зарплата еще не начиналась. Маруся говорила, что сегодня утром Игнат выклянчил у нее пятьсот рублей «на дорогу». Уж и не знаю, на чем он собирался ехать на службу, но, судя по сумме займа, на вертолете как минимум. Можно, конечно, предположить, что капитан стал брать взятки. Однако это предположение чересчур абсурдно и так же далеко от реальности, как жаба от принцессы.

— Не говори глупости, Ярослава! Откуда у Игната такие деньги? Это во-первых. А во-вторых, ключи от дачи имеются в единственном экземпляре и находятся они у меня. — Маруська продемонстрировала связку ключей на смешном брелоке в виде пушистого розового зайца. — Следов взлома я не заметила, окна закрыты… Говорю же, барабашка!

На всякий случай я проверила дверной замок. Действительно, никаких признаков того, что кто-то проник в дом при помощи отмычек. Чудеса!

— Эй, Славка, — послышался Манькин радостный вопль, — барабашка-то культурный попался! Гляди, карточку оставил.

Я ринулась обратно на кухню. Подруга вытащила из небольшого нежно-голубого конверта карточку такого же небесного цвета.

— Что там? — нетерпеливо воскликнула я.

— «Прекрасной леди, стремящейся к познанию мира и желающей отыскать философский камень», — прочитала Манька. — Ничего не понимаю! Какие еще камни?

А вот я, кажется, поняла, кто прислал цветы: тот самый Аполлон, который встретился мне на берегу озера. Вспомнив о красавце-мужчине, я смущенно зарделась. Манька это заметила.

— Что такое, Славик? Что это ты краснеешь, как будто нашкодила? — Подруга сузила глаза и подошла ко мне вплотную. — Уж не хочешь ли сказать, что знакома с этим барабашкой и эти цветочки — для тебя?

Глубоко вздохнув, я согласно кивнула и не слишком охотно поведала подруге историю своего утреннего приключения.

— Ух, ты! Ну, прямо как в сказке! — восхищенно протянула Маня. — А этот, Аполлон твой, и правда такой красавец?

— Даже лучше.

— Здорово! Только я не поняла, что за камень ты искала?

— Философский, — еще раз вздохнула я.

— Это как Гарри Поттер? А зачем он тебе? Я имею в виду камень, естественно… Ты бы лучше копье искала. Унеси этот веник отсюда — дышать нечем!

Ворча себе под нос, Маруська приступила к приготовлению изысканного ужина для своего любимого. Мне кажется, она просто позавидовала такому шикарному подарку от незнакомого, в общем-то, мужчины, оттого и злилась.

Дожидаться возвращения Игната со службы я не стала. Он запросто мог заподозрить меня в неискренности и категорически запретить поездку.

Кроме того, могли возникнуть вопросы по поводу корзины роз. Они, конечно, и так возникнут, но лучше уж пусть это произойдет позже, после того как я вернусь с ответственного задания.

А вот ехала я на задание с тяжелым сердцем и мрачными мыслями. На то было несколько причин.

Первое, что меня беспокоило: откуда я стану вести наблюдение? Церковь расположена на обочине довольно оживленной дороги. Не то, чтобы трасса международного значения, но машины шли почти сплошным потоком. Поставить «Фиат» куда-нибудь, откуда церковь была бы хорошо видна, невозможно, как ни старайся. Значит, придется опять оставлять его на штрафной стоянке ГИБДД. Усатый инспектор наверняка нас запомнил, и вторичное появление моей машины может показаться ему подозрительным. Ну, допустим, с этим я как-нибудь разберусь. Теперь другой волнующий фактор: вдруг Чалдон будет встречать Валета? Маловероятно, конечно, потому что Чалдон с коллегами заняты активными поисками нас с Манькой, но полностью исключить вероятность встречи с бандой нельзя.

И, наконец, самое главное. Отец Валентин покидает свое рабочее место в девять часов. В это время еще достаточно светло, а мой автомобильчик — очень приметный. В прошлом году я перекрасила его в ядовито-салатовый цвет, а знакомый парень — в прошлом художник, а ныне — известный мастер-аэрограф — изобразил на капоте… кобру. Каюсь, устроила приятелю грандиозный скандал. Я-то хотела что-нибудь более романтическое! Но горе-художник заявил, что у моей машины именно такой, змеиный, характер. Пришлось смириться с коброй. Не заметит ли отец Валентин столь необычную машину, неотвязно следующую за ним по пятам?

Если первые два момента не слишком сильно меня напрягали, то последний заставлял всерьез беспокоиться о реальности выполнения задуманного и о собственной безопасности. Остается надеяться, что Маруська, не обнаружив меня утром на даче, поднимет тревогу. Хотя вряд ли, ведь я строго-настрого запретила ей это делать. Что ж, придется как-то самой выкручиваться. Как говорил незабвенный Остап Сулейман Берта Мария Берндербей? «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих», так, кажется.

— Займемся самообслуживанием, — вслух произнесла я и, приняв такое решение, как ни странно, немного успокоилась.

Оставлять машину на штрафной стоянке ГИБДД не пришлось. Улучив момент, когда в сплошном потоке автомобилей образовался небольшой просвет, я самым наглым образом пересекла сплошную белую линию и, взвизгнув тормозами, остановилась возле автобусной остановки. Разумеется, мое появление не осталось незамеченным: несколько пенсионеров, дожидавшиеся автобуса, высказались на тему распущенности современной молодежи, а те, которые посмелее, и вовсе обозвали меня нехорошими словами. Вступать в диалог с пожилыми гражданами России, наверняка заслужившими покой и уважение, я не стала, потому что их упреки все-таки справедливы. Зато от остановки сквозь кованые ворота дворик церкви очень хорошо просматривался.

Минут десять ничего не происходило. Мне, признаюсь, было очень трудно усидеть на месте — мешал беспокойный характер и неясные предчувствия.

Тут к остановке подъехал автобус. Пенсионеры оживились, образовав галдящие группки возле обеих дверей. Из переполненного нутра общественного транспорта выпали всего два человека: крупная женщина с полуразвалившимся бюстом и с двумя хозяйственными тележками на колесиках, доверху набитыми неизвестно чем. Из одной сумки воинственно торчали острые пики зеленого лука.

— Здрассти… — ехидно произнесла я себе под нос при виде второго пассажира. — Какая волнующая встреча, не так ли, господин Онищенко? А не поздновато ли вы явились с господом общаться? Кажется, сегодня приема уже не будет…

Константин Макарович торопливо проследовал к церкви. Был он трезв, собран и деловит. Мне очень хотелось посмотреть, как Онищенко проникнет в закрытую церковь. Однако никуда проникать он не стал. В нескольких метрах от крыльца Константин Макарович остановился и нетерпеливо огляделся.

— Дядька кого-то ждет, — негромко сказала я. — Уж не батюшку ли?

Как в воду глядела! Отец Валентин, одетый все в ту же черную рясу, появился откуда-то из-за церкви и подошел к Константину Макаровичу. В руках священник держал обычную пластиковую бутылку с прозрачной жидкостью. Отец Валентин что-то терпеливо втолковывал господину Онищенко. Тот внимательно слушал, время от времени смиренно кивая. Эх, много бы я отдала, чтобы узнать, о чем беседует эта парочка! Впрочем, беседа не затянулась. Батюшка передал бутылку Константину Макаровичу и, широко перекрестив его, скрылся на заднем дворе своей церкви.

Сам Онищенко, совсем как Манька сегодня, перекрестился на купола, а затем ходко потрусил к остановке, бережно прижимая к груди заветную бутылочку.

Я пожала плечами:

— Святая вода, наверное. Только зачем она Онищенко? Если верить соседу, то Макарычу впору святую водку покупать…

Тем временем из-за церкви выехала старенькая пыльная «Нива», за рулем которой удалось заметить отца Валентина. Интересно, где он прятал свою карету? Я почему-то во время первого визита ее не заметила.

«Нива» выехала со двора, но, вопреки моим предположениям, направилась не в сторону Москвы, а совсем в противоположную, то есть в область.

— Занятно, — буркнула я себе под нос, выруливая с остановки. За то время, которое я там простояла, собралась новая кучка пенсионеров. Они хоть и были «новыми», но слова, сказанные в мой адрес, были теми же.

Очередной раз помянув приятеля-художника, превратившего мой «Фиат» в произведение искусства, я втиснулась в поток машин, стараясь не попасться в поле зрения батюшки и в то же время не упускать его из виду. Первое время это неплохо получалось. Но когда в Малаховке отец Валентин свернул на проселочную дорогу, я растерялась: уж тут-то он меня наверняка обнаружит! К счастью, следом за батюшкой на эту же дорогу свернул грузовичок «Газель». Правда, были в этом и свои неудобства: из-за «Газели» не было видно «Ниву» отца Валентина. Но стоило только глянуть на клубы пыли перед грузовиком, как становилось ясно, что святой отец по-прежнему рулит впереди.

Но всему хорошему, как водится, очень скоро приходит конец. «Газель» свернула в какой-то переулок, и я осталась один на один с объектом слежки. Сначала, конечно, я испугалась, а потом разозлилась:

— Ну и черт с ним! Может, мне просто по пути? Может, у меня здесь гнездо?! Чего ради прятаться?

Однако отец Валентин, казалось, не обращал никакого внимания на «хвост» и продолжал шкандыбать по кочкам и рытвинам проселочной дороги. Ему хорошо! У него полноприводный внедорожник, а у меня машина совсем не приспособлена к таким вот экстремальным условиям езды. Я всерьез опасалась за подвески и целостность картера, потому на каждой колдобине тихо материлась и призывала на голову священника самые страшные небесные кары.

Мои муки завершились возле высокого, метра в полтора, забора, выкрашенного в зеленый, прямо-таки какой-то жабий цвет. Отец Валентин вышел из машины и, по-хозяйски открыв ключом калитку, вошел во двор.

— Хм… Почему-то мне кажется, что это не Кутузовский проспект, — задумчиво протянула я. — И даже не Рублевка. Может, в гости к кому заехал? Хотя нет, едва ли, очень уж уверенно святой отец вошел, как к себе домой. Уж не перепутала ли бабулька что-нибудь? И что мне теперь делать: ждать или уезжать?

Решив все-таки немного подождать, я загнала машину в соседний переулок. Если отец Валентин надумает уехать, мимо меня никак не проскочит — дорога-то одна!

Совсем скоро мою голову посетила гениальная мысль: а что будет, если я незаметно перелезу через забор и так же незаметно попытаюсь заглянуть в окошки? Идея понравилась, и я немедленно приступила к ее реализации.

Какой-никакой опыт по преодолению препятствий в виде заборов у меня имелся. Только было это в глубоком детстве, когда мы с соседскими ребятами воровали незрелые яблоки в дачном поселке. Диарея потом была страшная, но мы упрямо продолжали опустошать сады несчастных дачников. Но, боюсь, к сегодняшнему дню весь приобретенный опыт был утерян: зеленый забор казался мне непреодолимым. Попытавшись пару раз взять его штурмом и потерпев неудачу, я опечалилась.

— Чего грустишь, сестрица Аленушка? — услышала я молодой веселый голос.

На пыльной дороге стоял парень лет двадцати трех и белозубо улыбался.

— Братец Иванушка любовницу приволок, — соврала я, краснея. — В смысле муж. Хочу его с поличным застукать, да никак через забор перелезть не могу. Помоги, а? Я, конечно, понимаю, мужская солидарность, то да се… Но ведь обидно же! — Я вполне натурально всхлипнула.

Парень с полминуты раздумывал, а потом, к моей радости, согласился. Правда, перед этим он взял с меня обещание, что никакого рукоприкладства с моей стороны не будет.

— Я и так мужику не завидую, — хохотнул борец за право мужчин ходить «налево».

— Ни боже мой! — для убедительности я даже перекрестилась.

Парень поверил, кивнул и подставил мне сложенные вместе ладошки, а в качестве ступеньки предложил использовать его колено. Таким вот образом я вознеслась на верхушку забора. Мой добровольный помощник пожелал удачи и ушел по своим делам. Мне же осталось самое «простое» — спрыгнуть вниз с полутораметровой высоты. Страшно, конечно, но не сидеть же на заборе, как курица на насесте!

— На счет «три» прыгаю, — сказала я сама себе. — Раз, два, три…

Приземление было не совсем удачным. Мне показалось, что от удара о землю мои прекрасные длинные ноги стали короче сантиметров на сорок. С такими короткими ногами быстро ходить невозможно, оттого я, кряхтя и охая, присела на корточки и оглядела вражескую территорию. Ничего особенного! Запущенный сад, трава по пояс, полное отсутствие каких либо огородных культур. Посреди дикой растительности, в основном крапивы и лопухов, стоял кособокий деревянный домик в один этаж.

— Нет, это не Кутузовский проспект, — разочарованно покачала я головой, содрогаясь от предстоящей встречи с крапивой.

Первое окно, в которое я заглянула, принадлежало убогонькой кухне. Ее главным украшением служила белая и чистая четырехконфорочная газовая плита. При взгляде на нее не возникало ощущения, что ею часто пользуются. В кухне никого не оказалось. Через два других окна я увидела просторную комнату, обставленную в стиле «а-ля русская изба начала прошлого века». Даже ходики имелись! И что самое удивительное: они работали. В последнее окошко удалось разглядеть крохотную комнатку, служившую, очевидно, спальней. Чудесным образом в ней уместился шкаф, узенькая кровать и книжная полка. Странно, но присутствия людей в доме я не обнаружила, хотя и видела собственными глазами, как отец Валентин вошел на участок. Может быть, он в какой-нибудь хозяйственной пристройке? Оглядевшись, я вынуждена была констатировать, что никаких пристроек здесь не имелось. Разве только туалет. Но дверь деревянной будочки была распахнута настежь. Это давало возможность убедиться в отсутствии внутри кого бы то ни было. Впрочем, буквально через секунду я заметила добротный гараж. Его ворота выходили на соседнюю улицу, поскольку сам дом являлся угловым. Но, насколько я могла судить, в гараже никого не было: дверь закрыта, а изнутри не доносилось ни звука.

— А где же святой отец? — шепотом удивилась я.

Ответом послужил внезапный грохот, раздавшийся из гаража и заставивший меня рухнуть в густые заросли крапивы. Ее «пиявки» мгновенно впились в оголенные участки тела, но я мужественно терпела укусы этого вредного растения. Подобная самоотверженность воздалась мне сторицей: из гаража через неприметную дверцу вышел отец Валентин. Но боже мой! Тип, открывавший сейчас ворота, вовсе не был отцом Валентином! Вернее, лицо-то его, но… Дорогой костюм тысячи за две долларов, дорогие ботинки! Это, к сожалению, все, что мне удалось разглядеть с моего НП. Но все равно — было отчего впасть в столбняк!

Из гаража донесся негромкий рык мощного двигателя. По опыту знаю, так рычат только очень дорогие машины. Подталкиваемая любопытством, я без посторонней помощи преодолела забор и смогла убедиться, что в очередной раз оказалась права. Отец Валентин выгонял из «стойла» шикарный «Ягуар» черного цвета. Скромно живет святой отец, ничего не скажешь! Машинка-то о-го-го сколько стоит!

Пока батюшка пересаживался в «Ниву» и заводил ее в гараж, где еще недавно дожидался своего часа «Ягуар», я пробралась к своему автомобилю.

Все тело зудело и нещадно чесалось от крапивных уколов. Мама когда-то говорила, что крапивой лечат множество самых разнообразных болезней — от радикулита до выпадения волос. Если это действительно так, то, судя по волдырям, покрывавшим тело, я проживу еще лет двести и зарасту густой шерстью с ног до головы.

Пока я чесалась, «Ягуар» пропылил мимо, увозя своего хозяина в неизвестном направлении. Пришлось и мне в спешном порядке покидать переулок. С трудом ориентируясь в пыли, я попыталась догнать мощную машину, но потерпела неудачу.

— Вот, блин! Пыль есть, а автомобиля нет! Мистика какая-то. Впрочем, чего еще можно ожидать от святого отца? Ему положено чудеса творить…

Продолжая раздраженно бубнить себе под нос, я принялась плутать по поселку в поисках таинственно исчезнувшего «Ягуара», хотя особых надежд его отыскать не имела: уже темнело, да и место незнакомое. Кончилось тем, что я окончательно заблудилась. Очень хотелось разреветься, но тут в сумочке зазвонил мобильник. Пришлось отложить переживания на потом.

— Веселишься? — мрачно спросила подруга.

— До слез, — призналась я. — Мань, кажется, я заблудилась.

— В лесу?

— В Малаховке.

— С ума сошла? Как там можно заблудиться? И вообще, чего ты в Малаховке забыла?

— Я следила за нашим батюшкой. У него здесь берлога. Тут такое…

Далее я коротко поведала Маньке и о волшебном преображении отца Валентина, и о его таинственном исчезновении. Не забыла, кстати, рассказать и о лишениях, выпавших на мою долю, а напоследок даже всхлипнула.

— Наплюй, — после непродолжительного молчания посоветовала подруга. — В конце концов, нам теперь известно, где нора Валета. Двигай домой, а то Игнат уже сомневается. Вопросы задавать начал… А я ужасно не люблю, когда он задает вопросы. Все пытался телефон подруги твоей разузнать…

— Это ты при нем так спокойно разговариваешь?

— Нет. Я в туалет отпросилась. Ты, Славик, все-таки возвращайся. Очень уж я сомневаюсь в своих силах.

С этими словами подружка отключилась, а я недовольно проворчала:

— Легко сказать, возвращайся! Кто бы сказал, как мне отсюда выбраться? Да ладно, все равно все пути ведут в Рим. В нашем случае, на дачу…

В истинности древнего изречения я убедилась минут через сорок, когда выехала на нормальную дорогу. Но тут произошло что-то непонятное: вместо того чтобы повернуть направо, в сторону дачи, руки как-то сами собой вывернули руль влево.

— Интересно, куда это я еду? — озадачилась я. Оказалось, в Люберцы. Я вздохнула:

— Инстинкт сыщика!

Беспокоило одно: не слишком ли позднее время для визита к господину Онищенко? Более чем вероятно, что Макарыч уже спит глубоким алкогольным сном. Однако следствие не ведает ни дня, ни ночи, к тому же интерес к беседе между отцом Валентином и Константином Макаровичем был по-прежнему велик.

К дому на Октябрьском проспекте я подъехала в начале первого ночи. В уже знакомом дворе было тихо, что неудивительно: нормальные люди спят или смотрят интересные фильмы, или… Впрочем, не буду углубляться!

На кухне словоохотливого Николая Федоровича, соседа Онищенко, горел свет, а вот окна самого Макарыча, увы, были темны и неприветливы.

— И чего я сюда приперлась? Ехала бы лучше на дачу… — приступила я к самобичеванию и занималась бы этим еще какое-то время, но вновь затрезвонил мобильник. В окошечке высветился Манькин номер.

— Успокой своего мента: со мной все в порядке. Я в Люберцах, загляну к Онищенко — и назад. Так что пусть не психует, — сердито прошипела я в трубку.

— А я и не психую, — спокойно ответил Игнат. Услыхав его голос, я пискнула и заткнулась, а капитан тем временем продолжал: — Я ни на секунду не поверил в мифический день рождения какой-то подружки. Тебя еще не убили?

— Нет, как видишь, — буркнула я.

— Странно. Судя по всему, ты даже на свободе. Что ж, это не может не радовать. Значит, я смогу спокойно отправляться спать. Да, кстати, когда вернешься… Ну, если вернешься, конечно… Постарайся не слишком шуметь…

Высказав это пожелание, Игнат глумливо хохотнул и отключился, а я помянула недобрым словом Маруську — наверняка подружка разомлела после сытного ужина, совсем утратив бдительность. Только так можно объяснить, что Манька допустила своего неуемного жениха до телефона.

Надо заметить, до звонка капитана я совсем уж было собралась отправиться восвояси. Но теперь назло ему вылезла из машины и уверенным шагом направилась к подъезду, одолеваемая решимостью побеседовать с господином Онищенко. Если понадобится — то и с пристрастием!

Перед дверью Макарыча от моей решимости мало что осталось, а вместо нее в душе поселились сомнения. Ну, в самом деле, зачем, спрашивается, я приперлась? Но, с другой стороны, не уезжать же обратно, как говорится, несолоно хлебавши?!

На звонок в дверь хозяин квартиры отозваться не пожелал. Поздравив себя с очередным бестолковым поступком, я на всякий случай позвонила еще несколько раз. Результат — тот же.

— Мне сегодня катастрофически не везет, — вздохнув, повернулась я к выходу и нос к носу столкнулась с Николаем Федоровичем. Вернее, с его головой, торчавшей из приоткрытой двери. На этот раз панама у старика отсутствовала.

— Спит Макарыч, — сообщил дед. — А ты чего вернулась?

— Давно сосед явился? — проигнорировав вопрос, поинтересовалась я.

Николай Федорович энергично поскреб за ухом:

— Не так чтобы очень… Программа «Время» закончилась как раз. Я пошел чайку себе сгоношить, да в окошко и увидел, как Макарыч возвращается. Что примечательно — трезвый. В руках, правда, была бутылка. Только не водка. Минералка какая-то.

— Поня-атно, — задумчиво протянула я.

У Николая Федоровича глаз наметанный: коли сказал, что Макарыч трезвым вернулся, стало быть, так оно и было. Тогда почему он не торопится открывать? Мои настойчивые звонки должны были давно разбудить даже спящую красавицу, не то что трезвого Онищенко. Хотя, вполне возможно, у дядьки в холодильнике стояла бутылочка про запас, которую он благополучно осушил и теперь спит сном праведника.

— Вот что, дед, — поняв, что ловить здесь больше нечего, сказала я, — задание тебе. Государственной важности! Завтра сообщи, как только Макарыч вернется домой. Ладно? Беспокоюсь я что-то за него…

С этими словами я быстро накорябала на клочке бумаги номер своего мобильника и, сунув бумажку в руки округлившего глаза старика, с тяжелым сердцем покатила домой. В смысле на дачу.

Утром, проснувшись, я упрямо не вылезала из кровати, дожидаясь, когда Игнат изволит отбыть в свой убойный отдел. Однако милиционер сегодня на службу не спешил. Его жизнерадостное гудение, изредка прерываемое Манькиным хихиканьем, доносилось сперва из кухни, а потом переместилось во двор.

— Можно подумать, у нас с преступностью уже покончено, — ворочаясь с боку на бок, ворчала я. — Шел бы себе на работу и шел. Так нет! Расслабился, понимаешь, на природе. И вообще, кто его сюда звал?!

Дольше оставаться в постели было невозможно: естественные потребности требовали немедленного выхода. Хмурясь и вздрагивая в предчувствии нелегкого разговора с Игнатом, я поспешила в «удобства».

Жених с невестой самозабвенно целовались на скамейке под яблоней. Случай замечательный! Я попыталась незаметно прошмыгнуть мимо, но ничего не вышло. Легендарная ментовская бдительность Игната не дремала.

— Доброе утро, Ярослава! — весело воскликнул капитан, с трудом вырываясь из Манькиных объятий. Не такое это простое дело, как может показаться сначала! Подружка, горя желанием облегчить мою участь, повисла на женихе, словно репей на штанах. Я воспользовалась моментом и юркнула в деревянный домик.

Конечно, можно было просидеть тут до вечера, но рано или поздно все равно придется выходить! В противном случае Игнат мог вызвать на подмогу спецназ и взять хлипкое убежище штурмом. Я вышла. К этому моменту Игнату удалось освободиться от жарких объятий любимой. Манька сидела рядом с женихом и на всякий случай держала его за руку. Впрочем, капитан, кажется, вовсе не собирался лютовать. Наоборот, он сидел, развалившись на скамейке, и добродушно щурился.

— Слышь, Славка, как продвигается расследование?

— Нормально…

— А почему ты спрашиваешь? — возмутилась подруга. — Между прочим, мы договаривались, что ты будешь держать нас в курсе происходящего. И что же? Со своей стороны, мы держим свое слово: никуда не лезем, ничего не предпринимаем, даже из Москвы уехали… А ты?

— А что я? — поднял мохнатые брови Игнат. Добродушие как-то незаметно сползло с его лица.

— Да из тебя слова по делу клещами не вытащишь!

— Так ведь нечего пока рассказывать, Мань!

Подружка скептически ухмыльнулась:

— Правда?! О как! Дожили: милиция, органы всякие внутренние не могут отыскать каких-то преступников!

Игнат нахмурился, но вопросы задавать перестал. Он поднялся и, не глядя в нашу сторону, проследовал на кухню. Маруська хитро подмигнула мне и ходко потрусила следом за возлюбленным.

Вскоре Манька позвала завтракать. Игнат молчал, но было заметно — это молчание ему нелегко дается. Зато подружка щебетала, словно какая-нибудь беззаботная птаха. Я молча жевала бутерброд, уткнувшись взглядом в свою чашку. Чувство неловкости было всеобщим, но первым не выдержал капитан:

— Славик, я гляжу, у тебя ботаник завелся?

— Какой ботаник? — не поняла я.

— Тот самый, который этот гербарий приволок, — Игнат кивнул в сторону корзины цветов, которую я водрузила на холодильник.

— Это подарок, — несколько невпопад пояснила я и на сей раз даже не покраснела. Да и с чего, собственно? Корзину мне и в самом деле подарили.

Игнат согласно кивнул:

— Я так и подумал. Это подарок для твоей подруги, у которой вчера был день рождения. Но в силу жлобского характера Ярославы букет обрел последний приют на этой кухне.

— Это кого ты жлобом обозвал?! — мгновенно закипела Манька, вставая на мою защиту. — Да будет тебе известно, товарищ капитан, этот букет Славке подарил новый поклонник. Очень богатый, щедрый и внимательный мужчина, между прочим. В отличие от некоторых!

Я сделала вид, что подавилась и изо всех сил закашлялась, сильно толкнув при этом Маньку. Хоть бы типун вскочил на ее длинном языке! Знает ведь, капитан терпеть не может, когда в нашем окружении появляется какой-нибудь новый объект. Особенно в те моменты, когда мы с Маруськой находимся в эпицентре малоприятных историй или затеваем очередное расследование.

— Поклонник, значит… Ну, ну, — Игнат снова кивнул и, чмокнув Маньку в макушку, отбыл на службу.

Подружка пошла его провожать, а я призадумалась. Так ли случайна была моя встреча с Аполлоном? Ну, богатый, ну, красивый… Но это вовсе не значит, что он не может быть махровым преступником. Всем известно — большие состояния нажиты нечестным путем. И корзина цветов, попавшая в дом каким-то таинственным образом, говорит как раз не в пользу Аполлона.

Я совсем по-собачьи встряхнулась.

— Глупости какие! Если так пойдет и дальше, я скоро начну подозревать собственное отражение в зеркале! Влюбился в меня Аполлон — и точка. Мань, как ты думаешь, — обратилась я к вернувшейся подруге, — в меня можно влюбиться?

— С первого взгляда и на всю жизнь, — не раздумывая, ответила та. — Славик, давай-ка выкладывай подробности. Я сейчас умру от любопытства!

Рассказ о волшебном превращении отца Валентина в светского льва вышел очень красочным. Когда я дошла до того момента, как плутала по Малаховке в поисках дороги домой, до нашего слуха донесся мелодичный перезвон моего мобильного телефона. Нехотя поднявшись, я недовольно проворчала:

— Опять мент твой звонит! Забыл, наверное, последние указания дать. И что за человек? Ну, чисто банный лист, прости господи!

Однако звонил не капитан. Голос в трубке принадлежал Николаю Федоровичу, болтливому и любопытному соседу господина Онищенко. Тот факт, что дед звонит с утра пораньше, встревожил меня не на шутку. Николай Федорович долго кашлял, а потом наконец заговорил:

— Але? Это Ярослава? Здравствуй, дочка. С тобой говорит Николай Федорович, пенсионер. Помнишь такого? Ты вчерась вечером просила, чтоб я, значит, позвонил…

— Я помню, — нетерпеливо перебила я деда. — Что-то случилось? С Онищенко?

— Точно. Помер он, спаси господь его душу!

В животе у меня тоскливо заурчало. Странная какая-то история, если не сказать больше. Сотрудников хранилища смерть косит прямо-таки одного за другим! Сперва Попова, которую мы даже не успели опросить, теперь вот Макарыч… Остались только Любовь Александровна да профессор. Впрочем, профессор официально на службе в хранилище не числится, но кто знает? Смерть ведь такая штука загадочная, она не спрашивает трудовую книжку!

— Але, дочка, ты меня слышишь? — забеспокоился Николай Федорович.

Я очнулась:

— Да, да, слышу, конечно. Как все произошло?

— После нашего с тобой вчерашнего разговора я решил покараулить Макарыча. Ты просила сообщить, когда он с работы явится, а я решил проследить еще, как он уйдет, — принялся объяснять дед. — Сел, значит, у окошка — мне оттуда хорошо видно, кто уходит, кто приходит. Все уже вышли: Борисов с третьего, Катька Саенко со второго мальца своего в сад повела, потом бизнесмен, мать его, с пятого уехал, а Макарыча все нет и нет. Ну, я решил: проспал мужик, принял вчера лишнего, ну и… Пошел будить. Минут пять звонил — бесполезно. Тут я забеспокоился, дернул дверь, а она возьми да откройся! Один я не пошел вовнутрь-то. А как же? Кино чай смотрим, знаем, что просто так дверь открытой не стоит! Ну, вот. Сбегал я, значит, за Федотом Егорычем, это участковый наш, в соседнем подъезде живет. Вместе и вошли, — дед снова закашлялся, а я принялась мерить огромными шагами кухню. Маруська с изумлением наблюдала за моими перемещениями, но молчала, хотя давалось ей это с трудом.

— Так вот. Вошли мы с участковым, глядь — Макарыч на кухне лежит! Прямо на полу. А рядом с ним чайник валяется. Хотел, видать, чайку попить, бедолага, да и помер. Федот Егорыч сразу коллег своих вызвал, «Скорую». Я понятым был, — гордо заявил Николай Федорович.

— Ну, и что менты говорят? Онищенко убили? — воскликнула я, заранее зная ответ.

— Зачем убили? Сердце…

Так я и думала! Конечно, сердце, а что ж еще?! Выходит, Константин Макарович, предчувствуя свою скорую кончину от инфаркта, открыл входную дверь, а сам отправился на кухню. Чтобы чайку попить — напоследок.

— Спасибо, Николай Федорович, — поблагодарила я старика и отключилась.

Манька буквально пожирала меня глазами, не в силах вымолвить ни слова.

— Мань, надо ехать к Любови Александровне. Кажется, ей грозит серьезная опасность! Да и профессора не мешало бы предупредить, — взволнованно добавила я, срываясь с места.

Уже в машине я поделилась с подружкой последней информацией, а заодно и своими соображениями.

— Ты думаешь, сотрудников хранилища уже убивают? — клацнула зубами Маня.

— Уверена, — убежденно кивнула я.

— Но зачем?

— На всякий случай. Вдруг кто-нибудь из них что-то заподозрил?

— Господи, что ж тогда говорить о нас? Мы-то знаем почти наверняка, кто стоит за похищением копья!

— Правильно мыслишь, Маруся, — похвалила я подругу. — Будущее наше очень туманно. Да и времени маловато. Насколько я помню, Валет отпустил своим шестеркам во главе с Чалдоном всего два дня на то, чтобы замести следы. Один день уже прошел.

Маруська испуганно притихла. Надеюсь, она разрабатывала план нашего спасения.

Первым делом я решила заехать в Исторический музей. Рабочий день уже начался, и если с Любовью Александровной все в порядке, она должна быть в хранилище.

Последний раз музей я посещала в составе экскурсионной группы лет восемь назад. Мы тогда с однокурсниками прогуливали, кажется, диалектологию — предмет нудный и неинтересный. Бродили, бродили по городу и набрели на музей. Вообще-то зашли мы в него не с целью повышения культурного уровня, а просто погреться. Очень уж холодно было на улице!

Хранилище, а заодно и архив Исторического музея располагались на заднем дворе в добротной одноэтажной пристройке. На входе нас с Манькой встретили два охранника, одетые по всей форме и даже с кобурами на ремнях.

«Интересно, — подумала я, — раз ребятам положено иметь оружие, почему те двое не стреляли, когда их грабили? Не успели? Свои грабили? Или у охранников вместо пистолета в кобуре — огурцы?»

Внутрь хранилища нас, разумеется, не пустили. После ритуальных вопросов: кто, к кому, зачем — охранники позвонили куда-то и пригласили Любовь Александровну на вахту, объяснив, что ее ждут две подозрительные девицы. Напрямую о том, что мы подозрительные, парни не сказали, но по косым настороженным взглядам, бросаемым в нашу сторону, становилось очевидным — в разряд благонадежных граждан мы не попали.

Любовь Александровна вскоре вышла к нам. Увидев ее, я поразилась: как же она постарела и похудела с момента нашей последней встречи! Женщина меня узнала.

— Это вы! Что-то случилось? — взволнованно спросила она, хватая меня за руки.

— Э-э-э… — нерешительно протянула я, прикидывая, знает Любовь Александровна о смерти Онищенко или нет.

Сомнения разрешила Маруська. Она толкнула меня локтем в бок и прошептала в ухо:

— Славик, менты пожаловали… Сматываться надо отсюда!

Подружка была права: сквозь открытые двери я увидела, как по двору вышагивают человек пять в форме. Удалось даже разглядеть большие звезды на погонах одного из них. Милиция явилась в хранилище неспроста: наверняка сообщат сотрудникам о смерти Макарыча, и начнутся долгие, выматывающие душу допросы. Встречаться с «органами» нам с Манькой не очень хотелось, поэтому я отвела Любовь Александровну в сторонку и торопливо заговорила:

— Любовь Александровна, голубушка, послушайте, что я скажу, и постарайтесь в точности выполнить мои указания! Не говорите с незнакомыми людьми — ни лично, ни по телефону; не принимайте ни от кого никаких подарков; не пускайте в свой дом никого, даже священников! Особенно — священников! Если есть возможность уехать куда-нибудь на несколько дней — уезжайте немедленно! Я сейчас не могу вам все объяснить, но поверьте — это для вашей же безопасности! Вот номер моего телефона. Держите меня в курсе событий. И еще: товарищам из милиции, которые идут сюда, совсем не обязательно знать о нашем разговоре.

Сказав все это, я повернулась к выходу и нос к носу столкнулась с милиционерами.

— Черт! — негромко выругалась Маруська.

— Вы кто? — грозно спросил один из ментов.

— Это девочки из Музея Советской Армии, — быстро ответила Любовь Александровна. — Они ко мне приходили насчет экспозиции холодного оружия семнадцатого века в их музее…

— Покиньте помещение… — велел главный милиционер.

Мы с Манькой, радостно кивнув, поспешили выполнить приказание. С заметным, надо сказать, облегчением.

Уже на улице я услышала, как все тот же главный мент задал сакраментальный вопрос:

— Вы — Корнилова Любовь Александровна? Где мы можем поговорить?

— Ох, грехи наши тяжкие! — вздохнула Манька, тоже услышавшая суровый голос милиционера. — Не завидую я тетеньке, честное слово. Этот подполковник совсем не похож на доброго дедушку. Душу наизнанку вывернет! Ну, что, Славка, домой поедем?

Перспектива, что и говорить, заманчивая. Погода прекрасная: солнышко жарит, как в Крыму — самое время вернуться в Кратово и бросить свои изможденные тела сперва в прохладную воду озера, а затем на горячий песок пляжа! Чего еще нужно человеку для счастья?! Не знаю, не знаю. Нормальному человеку этого, может, и хватит. А вот мне не давало покоя логово Валета в Малаховке. Может, навестить его, а? Хозяин наверняка отсутствует, и существует прекрасная возможность поковыряться в чужом доме. Забор, слава богу, уже знаком, крапива — почти родная… Вдруг нам повезет и удастся отыскать в доме чего-нибудь интересное?

Маруське эта идея не понравилась.

— Что ты хочешь найти в этой избушке? — ворчала подруга. — Сама говорила, домишко убогий, почти нищий…

— Зато отец Валентин из этого домишки вышел красавцем писаным, как в сказке. Помнишь, Мань? Ивану надо было сперва в кипящем молоке искупаться, потом — в кипятке, а в конце — в ледяной воде. «Коль себя не пожалеешь, ты опять помолодеешь». Кстати, в таких вот избушках порой много занятных вещиц отыскать удается!

— Ивана Конек-Горбунок спасал все время, а нас кто спасать будет в случае чего? — не унималась подруга.

Ее брюзжание в конце концов меня разозлило, и я приняла неожиданное решение:

— Вот что, Маня. Я сейчас отвезу тебя в церковь. Там, кажется, нынче всенощная, значит, святой отец должен быть на работе, паству свою охмурять. Ты будешь наблюдать за батюшкой и, как только он засобирается домой, позвонишь мне на мобильник. А я тем временем пошурую у отца Валентина в доме. И упаси тебя господь, Мария, позвонить не вовремя! Убивать буду медленно и мучительно, никакой Игнат не спасет!

Манька насупилась:

— Довольно обидно мне такие слова слышать, Ярослава! Нешто я совсем без понятия? Только… Проблемка небольшая имеется…

— Какая?

— Я в шортах.

— Ну и что? — удивилась я, окинув подругу взглядом. Она в самом деле по случаю жары нацепила на себя короткие шорты. Про такие вредные старушки говорят: «по самый аппендицит».

— Так ведь нельзя в храм божий с голой задницей! — воскликнула Маруська. — И платка у меня нет…

— Тогда ты сядешь на паперти и будешь просить милостыню, упирая на неизлечимый душевный недуг. И не забудь сделать умное лицо — так-то правдоподобнее! — рявкнула я, срывая машину с места, отчего немногочисленные граждане, желающие попасть в Исторический музей, испуганно шарахнулись в разные стороны.

Возле церкви царило заметное оживление. Женщины в платках, крестясь на входе, заходили внутрь. Среди богомолок встречались и мужчины, правда, в крайне незначительном количестве. Они тоже крестились и снимали головные уборы, если такие, конечно, имелись. Возле крылечка, так же, как и у кованых ворот, стояли попрошайки. Некоторые из них вид имели совершенно бомжеватый. Вероятно, в честь службы, а может, в силу широты русской натуры подавали им особенно охотно.

— Вылезай, приехали, — скомандовала я Маньке. — Здесь нельзя долго стоять…

Кряхтя и охая, подруга выбралась из машины. Признаться, на какое-то крохотное мгновение мне стало ее жалко. Неизвестно, сколько придется подружке изнывать на солнцепеке в компании сомнительных нищих. Тряхнув головой, я отогнала острый приступ человеколюбия и, пожелав Маруське удачи, покатила в Малаховку.

Долго плутать в поисках нужного дома не пришлось: знакомый забор жабьего цвета я увидела издалека. Будучи абсолютно уверенной в отсутствии хозяина, я решила обойтись без штурма, а спокойно проникнуть на территорию через калитку. С тяжелым засовом удалось справиться без труда, стоило только просунуть руку в небольшое отверстие в калитке и нащупать металлическую скобу.

— Хозяева! Есть кто дома? Пожарный инспектор Добренькая, плановая проверка. Как у вас в смысле пожарной безопасности? Примусов не разжигают? — ступила я на проторенную великим комбинатором дорожку. — Что, нет никого? Вот и славно! Ваше присутствие при плановой проверке совсем не обязательно.

Строя грандиозные планы по обыску хаты Валета, я даже не подумала, что дверь в дом может быть заперта. Тем не менее так оно и случилось. Недоуменно глядя на запертую дверь, я в раздумьях почесывала затылок и выискивала способы преодоления неожиданного препятствия. Как ни странно, но помогла мне Манька. Вернее, не она лично, конечно, а ее привычка оставлять ключ от дома в Грибочках под крыльцом. Домишко, на пороге которого я сейчас стояла, настолько невзрачен, что даже самым жадным воришкам не пришло бы в голову его грабить. В связи с этим логично предположить, что ключ хозяин с собой не таскает, а прячет где-нибудь в непосредственной близости от входа.

Ключ я нашла под второй ступенькой кривого крыльца. Сперва в этой самой ступеньке я увидела небольшую дыру, в которую легко могла пролезть рука. Моля бога, чтобы внутри не оказалась крысиная нора, я просунула свою тонкую холеную ручку в дыру и принялась шарить по земле. Вскоре пальцы наткнулись на какой-то металлический предмет, на ощупь похожий на ключ.

— Хоть в чем-то повезло, — проворчала я, ковыряясь ключом в замке.

Дверь открылась, и я не без внутренней дрожи переступила порог вражеского логова. Вообще-то чистенькие сени мало походили на мрачное логово. Однако я помнила о преображении отца Валентина и решила не поддаваться первому впечатлению, а методично, сантиметр за сантиметром обследовать все помещение. Слава богу, оно было не слишком большим.

Сразу за сенями, отделенная ситцевой занавеской в голубенький цветочек, располагалась кухня. Маленькая, уютная, чистая, без признаков активной жизнедеятельности человека. Первым делом, повинуясь, наверное, многовековому инстинкту, я ринулась к холодильнику. Содержимому морозильного агрегата мог бы позавидовать ресторан «Максим»: тигровые креветки, буженина, несколько сортов сырокопченой колбасы, безумно дорогой (и страшно вонючий!) сыр, холодная телятина… В общем, перечислять содержимое старенького «ЗИЛа» не стану, во избежание нервного стресса — моего и рядовых граждан.

Находиться вблизи подобного изобилия и не подкрепиться — полный нонсенс! Поэтому я, довольно урча, устроилась перед распахнутой дверцей холодильника и приступила к трапезе.

— Скромно живет святой отец! — жуя кусок белого хлеба, щедро обложенного коктейлем из красной и черной икры, заметила я. — Меня цари соблазняли, но такого предложить не могли…

После пары подобных бутербродов и внушительного куска холодной телятины, сдобренного пикантным соусом, я напомнила себе о цели своего визита в дом Валета. И цель эта мало походила на набитый деликатесами холодильник.

Больше часа я самым тщательным образом исследовала жилище святого отца, но ничего существенного не обнаружила.

В крохотной спаленке, в старом рассохшемся шкафу, висела черная ряса священника, рядом с ней совершенно нелепо смотрелся дорогой костюм-тройка от «Гуччи». Пожалуй, он мог бы принадлежать какому-нибудь нефтяному королю или, на худой конец, процветающему банкиру, любящему щегольнуть на досуге на светском рауте. В изголовье кровати висел большой позолоченный крест. Между кроватью и шкафом, непонятно, каким образом, втиснулась колченогая табуретка, служившая ночным столиком. Рядом с часами «Пьяже», массивным браслетом белого золота и такой же печаткой с изображением двуглавого орла я увидела стопочку книг.

Молитвослов, брошюрка с расписанием церковных праздников, еще книжки, связанные с работой отца Валентина… Под ними обнаружился журнал «Медведь», роман Незнанского и толстенный том, аккуратно обернутый в газету. Именно этот том почему-то заинтересовал меня больше всего.

— Да-а, — изумленно присвистнула я, открыв первую страницу. — На «Мурзилку» это не похоже. Уж не эти ли идеи отец Валентин проповедует своим прихожанам?

Заголовок на первой странице пугал своей «новизной»: «История расизма. Правда и вымысел».

Я усмехнулась:

— Хм… Кажется, один шизик однажды занимался этим вопросом… Финал известен. Неужто батюшка пошел по его стопам?

Быстренько пролистав книгу, я пришла к выводу, что Валет очень внимательно ее изучает: об этом красноречиво свидетельствовали пометки на полях и целые абзацы, подчеркнутые красными чернилами.

— «Иметь абсолютную власть над миром, подчинять себе миллионы людей под силу лишь человеку, обладающему острым умом, внутренней силой и чистой кровью», — прочитала я один из выделенных абзацев. — Вот оно что! Валет хочет единолично царствовать и всем владети! Эта книженция является своеобразным руководством к действию, инструкцией по покорению мира. Наверное, здесь падре и вычитал о копье Лонгина и решил, что оно не помешает, а скорее поможет осуществить заветную мечту. Да уж! Все это слишком невероятно, чтобы быть правдой, но тем не менее… Значит, копье все-таки у Валета. Вот только где?

Я еще раз с особой тщательностью обыскала весь дом, но — увы! Опять напрасно. За исключением холодильника и отдельно взятых предметов роскоши, жилище Валета поражало аскетизмом.

— Что ж, остаются еще гараж и квартира святого отца на Кутузовском проспекте, — успокоила я сама себя, запирая дверь дома и пряча ключ на место. — Хочется верить, что обыскивать туалет все-таки не придется.

Никаких сюрпризов в виде кодового или амбарного замка гараж не преподнес. Со стороны участка металлическая дверь запиралась на обычную щеколду, и это факт не мог не радовать: опыта по выламыванию железных дверей у меня не имелось. Я спокойно вошла внутрь, нашарила на стене выключатель и включила свет.

…Вблизи мощный «Ягуар» производил впечатление: ни дать, ни взять — сильный, уверенный в себе зверь на отдыхе. Лампы дневного света робко отражались на блестящих боках шикарного автомобиля. Не удержавшись, я почтительно погладила «зверя» по капоту. Интересно, мне показалось, или «Ягуар» в самом деле снисходительно вздохнул? Еще некоторое время я любовалась дорогой машиной, а потом приступила к обыску. Это, оказывается, не такое простое дело! Все, наверное, знают — найти что-нибудь и в своем гараже, где известен каждый закоулок, проблематично, а уж в чужом-то — и подавно. Господи, сколько же здесь полочек, стеллажей, коробок и даже битком набитых мешков! Целой жизни не хватит, чтобы все осмотреть!

Немного похныкав, я все же приступила к обыску. Начать решила с деревянного стеллажа в дальнем углу гаража. Две нижние полки были завалены жестянками с какими-то малопонятными детальками, среди которых я с уверенностью опознала только гвозди.

— Привет! Нашла что-нибудь интересное? — раздался за спиной голос, заставивший меня похолодеть от ужаса.

Очень медленно, ощущая странную скованность во всем теле, я повернула голову.

На пороге гаража стоял отец Валентин, облаченный в парадно-выходную рясу. Солнечные лучи лежали на плечах батюшки, словно эполеты. Наверное, оттого, что я так и осталась сидеть на корточках, а Валет стоял, позволяя солнцу светить ему в спину, святой отец показался мне страшным великаном.

«Если удастся отсюда выбраться живой, Маньку расчленю без наркоза! — зло подумала я. — Но что здесь делает батюшка? По моим расчетам, он должен быть еще на службе. Неужели я опять что-то перепутала»?

Валет тем временем вошел внутрь гаража и закрыл за собой дверь. Сразу возникло ощущение, что эта дверь отрезала меня от всего мира. Ощущение, что и говорить, неприятное, оттого я со страшной силой затосковала по свободе. Как-то сразу угадывалось, что отец Валентин просто так меня не отпустит.

— Ты скажи, что ищешь-то. Может, я тебе сам отдам? — глумливо предложил Валет.

— Угу, отдашь, как же! Не для того ты столько народу завалил, чтобы вот так запросто копье отдать! — буркнула я, поднимаясь и оглядывая стеллажи в поисках какой-нибудь подходящей штуковины, которую можно было бы использовать в качестве ударного инструмента. Не в смысле барабана, конечно, а в смысле — шарахнуть по голове супостата при случае. О, домкрат, пожалуй, подойдет…

Заметив направление моего взгляда, отец Валентин предостерегающе поднял руку, в которой каким-то злым светлячком блеснуло лезвие ножа:

— Не надо лишних телодвижений, ладно? Я хорошо обращаюсь с этой штуковиной. Дернуться не успеешь — прилипнешь к стене, как бабочка из гербария. Пока все понятно?

Я шмыгнула носом в знак согласия.

— Хорошо. Будем считать, что консенсус достигнут. Теперь дальше. На-ка, держи… — Валет бросил к моим ногам наручники. — Я не хочу, чтобы наше свидание оказалось непродолжительным. Тем более я так долго его ждал! Ты даже не можешь себе представить, с каким нетерпением! Но девушки — такие коварные создания, не приведи господи! Вдруг решишь сбежать? Так что пристегнись к… ну, хотя бы к дверце машины.

— Машину не жалко? Поцарапаю ненароком… — поинтересовалась я, нехотя выполняя приказание.

— Да фиг с ней, новую куплю. Машина — не самое главное в жизни, равно как и прочие материальные блага.

— Однако ты охотно пользуешься этими самыми благами. Покушать вкусно любишь, безделушки дорогие… Часики-то небось тысяч двадцать баксов стоят?

— Двадцать пять, — охотно пояснил Валет. — Грешен, честно скажу. Люблю дорогие вещи. Но… Господь наш милостив, надеюсь, простит мне эти грехи, ибо молюсь я смиренно об этом денно и нощно.

— Похвальное рвение, — кивнула я, с тоской поглядывая на домкрат. — Только, боюсь, господь тебя не услышит, а если и услышит, то вряд ли грехи отпустит — слишком их у тебя много. И все — смертные.

Отец Валентин радостно оскалился:

— А вот ты и замолвишь за меня словечко перед всевышним! Только чуть позже. А сейчас скажи мне, красавица, есть ли у тебя какое-либо последнее желание? Видишь, идеалы гуманизма мне вовсе не чужды. Желай! — великодушно разрешил Валет.

Наверное, нетрудно догадаться: единственным моим желанием в данный момент было следующее — чтобы падре немедленно скончался. Однако этого не происходило: батюшка крепко стоял на ногах, широко улыбался и не собирался умирать. Тяжело вздохнув, я неожиданно произнесла:

— Копье покажи…

— Странное желание. Впрочем… — Валет пожал плечами и вышел из гаража.

Оставшись в одиночестве, я попыталась унять панику в душе и критически оценить сложившуюся ситуацию, а заодно и попытаться отыскать пути к спасению. Хотя какие уж тут пути? Сижу в чужом гараже, прикованная наручниками к дверце машины. Одно радует: машина — «Ягуар». Намерения Валета в отношении меня сомнений не вызывают. Да-а, положение — хуже губернаторского…

Интересно, почему все-таки Манька не позвонила? Об обычной халатности подружки не может быть и речи: при всех своих недостатках Маруська — человек ответственный. Неужели и с ней что-то случилось?! От одной этой мысли мне захотелось завыть во весь голос. Наверное, так бы я и поступила, если бы в гараж не вернулся Валет. Он уже переоделся в цивильное и вид имел довольно озабоченный.

— Вот что, красавица, — сказал батюшка, — придется тебе какое-то время поскучать в одиночестве. Я ненадолго уеду, а когда вернусь, тогда и займемся твоим желанием.

Пообещав это, святой отец торопливо вышел. Я слышала, как проскрежетала задвижка, а потом с улицы донесся звук двигателя.

И тут мне стало по-настоящему страшно.

— А вдруг здесь есть крысы? — прохныкала я, испуганно озираясь. — Они сожрут меня живьем! Это, наверное, очень больно. Господи, что же делать?!

Я поерзала, устраиваясь поудобнее на дощатом полу, и вдруг почувствовала, как в спину с правой стороны что-то уперлось. Свободной от наручников рукой я провела по пояснице… На поясе висела кобура для сотового телефона. Обычно я ношу ее спереди, но сегодня, готовясь к штурму, передвинула назад, чтобы не мешала…

— Господи, спасибо, — поблагодарила я всевышнего за подсказку и расстегнула кобуру. — Черт!

Слово вырвалось само собой, когда обнаружилось, что кобура пуста. Наверное, я, второпях покидая свою машину, забыла переложить телефон с сиденья, где он обычно валяется, в кобуру. Теперь понятно, почему Маруська не смогла до меня дозвониться! Она, может, и звонила, даже скорее всего, да телефона при мне не оказалось. Обидно, конечно, но я сама виновата, тут уж ничего не поделаешь. Я так торопилась обыскать логово Валета, что допустила досадный промах, ставший в конечном итоге для меня роковым. Правильно Манька говорила: поспешность нужна только при ловле блох и при поносе.

Вероятнее всего, я бы еще долго кручинилась по поводу своей бестолковости, но тут до моего слуха донеслась переливчатая трель телефона. Я, прислушиваясь, даже дышать перестала. Все тихо.

— Вот, уже галлюцинации начались! — загрустила я. — Помирать, видно, пора пришла…

Трель повторилась снова. Факт галлюцинации пришлось отмести, потому что два раза подряд одинаковых галлюцинаций не бывает. Во всяком случае, я очень на это надеялась.

На этот раз трель долго не умолкала. По звуку удалось определить, что телефон звонит из салона автомобиля. Я кое-как поднялась и заглянула внутрь.

— Кажется, теперь я знаю, чем мобильный телефон отличается от сотового…

Рядом с рычагом коробки переключения передач мигал приятным голубоватым светом и мелодично трезвонил миниатюрный телефонный аппарат. Это был хоть и маленький, но все же шанс на спасение.

Теперь передо мной стояло две задачи: добраться до телефона, что трудновато в моем положении, и позвонить… в милицию. При мысли об этом я покраснела до слез: приходилось признать — наша милиция является конечной инстанцией в борьбе с криминальным беспределом. Главное, чтобы органы оперативно среагировали на звонок и вовремя приехали на место преступления. Ну, и неплохо было бы связаться с Манькой — ее судьба беспокоила меня ничуть не меньше, чем своя собственная.

Дальнейшие мои действия здорово походили на тренировку начинающего йога. До упражнений женщины-змеи мне, конечно, далеко, да и особенной свободой движений, учитывая наручники, я похвастаться не могла, но кое-что мне все же удалось. Изогнувшись настолько, что сама запуталась, где руки, где ноги, где голова и противоположная часть тела, я кое-как втиснулась в щель между дверцей и салоном автомобиля. Левой ногой поддела витой провод телефона и что было сил дернула его на себя. Конечно, боль в скованной наручниками руке была невыносимой, но страдания в конце концов были вознаграждены: телефонная трубка пала к моей свободной ноге.

— Йес! — радостно воскликнула я, хватая трубку.

Вероятно, в силу неискоренимого недоверия к милиции и вопреки первоначальным планам, первый звонок я совершила в «Службу спасения».

— Добрый день. Оператор Мелкова. Чем могу помочь? — Женщина в трубке оказалась очень доброжелательной. Настолько, что я сразу прониклась к ней доверием и затараторила:

— Здрассти… Меня похитили! Сейчас я сижу в гараже, в Малаховке, пристегнутая к «Ягуару», и с тоской жду, когда вернется Валет, чтобы меня убить. Спасите меня, а? Пожалуйста…

— Хорошо, хорошо, не волнуйтесь, мы вам поможем. Имя, фамилия, отчество? Год рождения, регистрация…

— Вы что, офонарели совсем?! — завопила я. — Какое имя?! Меня с минуты на минуту прикончат! Вы спасение или кто?!

В крайней степени возмущения, не дождавшись ответа оператора, я нажала кнопку отбоя. Общение со «Службой спасения» ощутимых результатов, а также удовлетворения не принесло. Поэтому я, бесконечно скорбя и вздыхая, набрала 02.

— Старший сержант Козлов. Говорите…

— Вы людей спасаете? — раздраженно поинтересовалась я у сержанта козлов.

— Имя, фамилия, адрес…

— Чей? В смысле чья?

— Ну, кого спасать-то?

— Меня, кого же еще?! Я в Малаховке, в гараже. Меня прицепили наручниками к «Ягуару». Скоро меня убьют!

— Адрес! — потребовал сержант.

— Какой?! — простонала я.

— Где вас к животному пристегнули. Зверь не пострадал? Между прочим, ягуары занесены в Красную книгу, и мы, согласно последнему распоряжению министерства, обязаны соблюдать права животных… Природоохрана лютует, — вздыхая, доверительно сообщил Козлов.

— А людей? — упавшим голосом спросила я.

— Людей много. А животных мало. Их беречь надо…

Высказав сей постулат, дежурный повесил трубку.

— Козлов — он и есть Козлов! — раздраженно рявкнула я и тут же опечалилась: — Что же делать? «Служба спасения» спасать не желает, менты животных охраняют, а мне-то как быть?

После некоторого замешательства я набрала Манькин номер. Пусть она свяжется со своим разлюбезным Игнатом — уж он-то должен вытащить меня отсюда! Сама я номера капитана наизусть не помнила.

Однако подружка упорно не желала отвечать. Я раз за разом повторяла попытки, но ответом были лишь длинные гудки. А потом и вовсе телефонная девушка сообщила, что абонент недоступен.

— Да что же это такое, в конце концов! — завопила я. — Мне с огромным трудом удалось достать эту чертову трубку, но она совершенно бесполезна! Ладно, попробуем еще раз поговорить с милицией… Нет, лучше со «Службой спасения». Там, по крайней мере, женщина, она меня должна понять рано или поздно.

Я взяла себя в руки, попыталась упокоиться и по возможности толково объяснила тетеньке из спасения, что со мной приключилось. И еще попросила ее отыскать капитана Строкова Игната, работающего в убойном отделе, и по возможности деликатно сообщить ему о постигшем меня несчастье.

Сперва все шло хорошо: женщина внимательно меня выслушала и даже поверила. А вот дальше начались сложности. На вопрос о местонахождении гаража я с уверенностью могла ответить, что в Малаховке, да еще сообщить о приметном заборе жабьего цвета. Номер дома, как и название улицы остались тайной. Попытки объяснить, как проехать, оператор отмела сразу. Оно и понятно: кто ж поймет ориентиры типа: «Сразу за кустами возле второго дерева поворот направо»?

— Вы меня спасете? — упавшим голосом спросила я.

— Обязательно. Вы только телефон не выключайте. При помощи специальной аппаратуры мы найдем источник сигнала, а заодно сможем контролировать ситуацию…

— Как же вы станете ее контролировать? Вы вон где, а я тут…

— Не волнуйтесь, все будет хорошо. Главное, не отключайте телефон, — еще раз напомнила «Служба спасения».

Мне пришлось снова проделать акробатические упражнения, чтобы вернуть трубку в салон. Конечно, положить ее на место не удалось, да этого и не требовалось. Зато получилось запихнуть ее под пассажирское сиденье. Потом, захлопнув дверцу, я снова уселась на полу и с облегчением перевела дух. Будем надеяться, что Валет не полезет в свой «Ягуар» и фокус с телефоном останется незамеченным.

Ждать возвращения святого отца пришлось довольно долго, я даже задремала. Разбудил меня скрежет щеколды. Дверь открылась…

— Маня! — прошептала я, увидев на пороге гаража подругу. Она стояла, опустив голову и сцепив руки за спиной. Ногой Маруська сосредоточенно ковыряла доски пола. За Манькиной спиной маячила фигура Валета.

— Ну, что же ты застыла? Или не рада встрече со своей подружкой? Проходи, не стесняйся! — Священник подтолкнул Марусю в спину, отчего подруга, получив ускорение, влетела в гараж и устроилась на полу рядом со мной. Только тут я заметила, что Маруськины руки щедро обмотаны скотчем.

— Ты как здесь оказалась? Я что велела тебе делать? — прошептала я в ухо Маньке.

Та лишь неопределенно дернула плечом и, нахохлившись, обиженно засопела. Валет какое-то время молча смотрел на нас, а потом перевернул какой-то ящик, уселся на него и довольно потер руки:

— Вы даже представить не можете, как я рад нашей встрече! Эти олухи, я имею в виду Чалдона, Жбана и Михея, повсюду вас ищут… А мне вот повезло! Впрочем, я был уверен, что мы непременно увидимся. Вы — девицы шустрые, до приключений охочие…

— С чего это ты так решил? — подала голос Манька.

— Ну… Надо быть полным идиотом, чтобы этого не понять. Одно только, что вы копье у себя оставили, а не в милицию отнесли, о многом говорит. Да еще к Серафиму с ним приперлись. Сколько вам этот прохиндей предложил за копье?

— Три «лимона». Баксов, разумеется, — ответила я. Беседа с Валетом пришлась как нельзя кстати: кто знает, сколько нужно времени умной аппаратуре «Службы спасения», чтобы засечь сигнал?

Отец Валентин, услыхав сумму, расхохотался:

— Вот ведь жук, а! Да у него и денег-то таких отродясь не было. А вы молодцы, догадались раритет в холодильник спрятать. Нет, я серьезно, — заметив мою скептическую ухмылку, заверил Валет. — Шедевры и нужно хранить в прохладном темном помещении. А кстати, откуда у вас копье? Да ладно, не стесняйтесь. Я же все-таки священник, имею право грехи отпускать. Так что исповедуйтесь, дети мои!

— На помойке, — нехотя призналась я и покраснела. Воспоминания о том, как мы с Маруськой ковырялись в мусорном контейнере, до сих пор вызывали во мне чувство стыда и брезгливости.

— На помойке?! — не поверил Валет.

— Ну да, а что тут такого? — пожала плечами Маруся. — Cepera Корнилов, которого твои козлы завалили, успел скинуть копье в мусорный контейнер. Вот там мы его и нашли. Слушай, а зачем тебе копье? Ну, Карловичу — это понятно, он все-таки антиквар. А тебе?

— Мань, ты забыла, что рассказывал нам Серафим Карлович? «Кто копье имеет, тот миром владеет». Отец Валентин обладает непомерной гордыней и жаждой абсолютной власти. Собственно, ради достижения этой цели он разработал и осуществил операцию по похищению копья. Задумал он ее, вероятно, давно и готовился действовать в Австрии. А тут — такая оказия: венский музей привез свои сокровища в Россию — об этом все СМИ трубили. Таким образом, все максимально упростилось. Осталось только найти способ проникновения в хранилище, а потом одного за другим убрать всех его сотрудников. Просто потому, что они могли что-то заподозрить. Все верно, батюшка? — обратилась я к Валету.

Он молчал, лицо его при этом напоминало застывшую маску. Мне не удалось прочесть на нем намерения расправиться с нами немедленно, поэтому я продолжала развивать тему:

— Так вот, Марусь, батюшка хочет единоличной власти. Кроме того, он одержим идеями расизма и горячо ратует за чистоту славянской расы. Тебе это никого не напоминает?

Подружка, побледнев, прошептала:

— Гитлера…

— В точку, молодец! У отца Валентина та же мания…

— Да что вы понимаете, невежды! — вскочив, загремел Валет так, что у меня на мгновение заложило уши. — Что вы можете понять своими куриными мозгами?! Оглянитесь! Кругом одни черножопые — от них исходит только зло, и с этим вы не можете не согласиться. Им славяне — словно кость в горле! Весь мир ополчился против России и тихо ее ненавидит! Американцы везде насаждают свой образ жизни, мусульмане истребляют нас, как тараканов… И все молчат, всех устраивает такая ситуация. Но есть, есть еще на Руси люди, которым небезразлична судьба нации. Я добьюсь господства России над целым миром! Все будут нас бояться и пресмыкаться перед нами, аки черви! Мы будем диктовать свои условия — только мы, и никто больше! Гитлер был не так глуп, как мы привыкли считать, но он неверно начал. Жестокость и военные действия — крайняя мера. Только сила убеждения, только вера спасут нацию! И сила копья мне поможет.

В глазах святого отца горел сумасшедший огонь.

— Он псих, — убежденно произнесла Манька вполголоса. Я ей так же тихо ответила:

— Я поняла это, как только увидела литературу, которую он читает. Скажу даже больше: он опасный псих! Слова о силе убеждения и веры — не более чем слова. Рано или поздно Валет решит, что власть можно только захватить. И тогда… Тогда мы будем иметь второго Адольфа.

— Славка, но ведь надо же что-то делать!

— Спокойно, Маня, уже все делается. Во всяком случае, я очень на это надеюсь. На данный момент наша задача — тянуть время…

Валет, увлеченный своими мыслями и до этой минуты бегавший из угла в угол, остановился и посмотрел на нас пустыми глазами. Согласно последним исследованиям в области судебно-медицинской психиатрии, такие глаза бывают у шизофреников в периоды обострения и у маньяков, совершающих очередное кровавое злодеяние. Мы с Манькой здорово перепугались, прижались друг к другу и дружно задрожали в предчувствии скорой и мучительной гибели.

Валет сделал пару шагов в нашу сторону и уже спокойно спросил:

— Ну, души заблудшие, исповедаться не желаете? Как духовное лицо могу отпустить вам грехи.

— Нет на нас грехов, — смиренно ответствовала Маруська. — Но исповедь, конечно, не помешает. Только позже. Сперва скажи нам, как же ты на нас вышел?

Священник посмотрел на подружку грустным взглядом:

— Это настолько просто, что даже стыдно об этом говорить. Впрочем, готов удовлетворить ваше любопытство. Во-первых, уважаемый Серафим Карлович с готовностью сообщил, у кого находится копье, и даже предоставил ваши фотографии вкупе с адресом. Чалдон, кстати, вспомнил, что вы крутились неподалеку от… того места, где убили Корнилова. Я, конечно, приказал обыскать ваши квартиры. Мои олухи нашли копье, а вот вас — нет. Но тут — просто подарок судьбы. Вы самолично являетесь в мой приход…

— Куда? — не поняла Манька.

— В церковь мою, — пояснил отец Валентин. — Ох, и цирк вы там устроили! Особенно мне понравилось, как ты, — Валет кивнул в мою сторону, — молилась на церковную лавку. Ну, а потом за мной увязалась какая-то машина с дурацкой коброй на капоте. Пришлось ехать сюда в сопровождении эскорта. Но я не возражал. Напротив, был только рад этому обстоятельству, потому что знал — вы непременно сюда вернетесь в мое отсутствие. Так оно и вышло. Все просто, как я уже говорил, не правда ли? Вы удовлетворены?

— Вполне, — кивнула Манька.

— Что ж… Тогда вам пора.

— В каком смысле? — холодея, уточнила я. — Мы никуда не спешим.

— Зато я спешу. А вас, кстати, уже заждались там, — Валет многозначительно поднял указательный палец вверх.

Маруська посмотрела на потолок гаража, ничего там не увидела и спросила:

— Где?

Священник не ответил. Он поднял подругу с пола и отконвоировал ее к одному из стеллажей. В отличие от Маньки, я знала, что имел в виду Валет, когда говорил, где именно нас ждут.

«Что-то спасатели задерживаются, — с легкой паникой подумала я. — Если они не появятся в ближайшее время, то скорая встреча с господом нам обеспечена».

Отец Валентин тем временем тщательно привязывал Маньку к вертикальной стойке стеллажа. Маня, кажется, смирилась с судьбой и сейчас издавала лишь жалобное поскуливание, надеясь, наверное, тронуть сердце нашего убийцы.

— Батюшка, а как же мое последнее желание? — в отчаянии воскликнула я.

— Извини. Ничего не получится. У меня через час важная встреча, я никак не могу на нее опоздать.

Сокрушенно вздохнув, Валет подошел к «Ягуару» со стороны водителя. Я замерла: сейчас он обнаружит работающий телефон под пассажирским сиденьем, и тогда можно будет считать, что операция по нашему спасению блестяще провалилась.

Однако ничего не произошло! То ли батюшка действительно спешил, то ли очередной раз задумался о судьбе России, но отсутствие телефонной трубки в гнезде осталось незамеченным. Впрочем, Валет даже не сел за руль. Он просто вставил ключ в замок зажигания и завел двигатель… Я сразу сообразила, какую казнь придумал для нас злодей: мы просто задохнемся от выхлопных газов, и все. А потом, если нам повезет, сам и закопает наши тела прямо на участке. Может быть, даже прочитает какую-нибудь молитву, приличествующую случаю.

— Святой отец, ты нарушаешь главную христианскую заповедь — не убий, — предупредила я Валета. — Да и зачем нас убивать? Ты сам говорил: жестокость — не твой метод, только сила убеждения…

— Все верно, но… Вы знаете, у кого копье, можете кому-нибудь рассказать, а мне это совсем ни к чему. Вы уж не обижайтесь и постарайтесь понять: жертвы неизбежны! — Отец Валентин немного взгрустнул, а потом закончил: — Я помолюсь за вас.

Затем он перекрестил сперва Маруську, потом меня и вышел, тщательно заперев за собой дверь, даже подергал ее для надежности. Мы с Маруськой остались один на один с мягко урчавшей дорогой машиной, в одночасье ставшей для нас убийцей.

— Славка, как ты думаешь, сколько нам еще осталось? — всхлипнула Манька.

Я пожала плечами:

— Понятия не имею. Помещение довольно просторное… Может, пара часов, может, чуть больше…

— У-у-у! — в голос завыла подруга. — И чего мы Игната не слушали? Говорил же он: уймитесь, не суйтесь в это дело… Нам бы последовать совету умного человека!

Думаю, сии кощунственные Манькины слова — влияние момента. Свою подругу я знаю достаточно хорошо и могу смело предположить — сказано это под влиянием минуты. Не имея под рукой никакого другого объекта для вымещения гнева, Манька, естественно, набросилась на меня:

— Ты должна вытащить нас отсюда! Где твои спасатели? Где ОМОН, спецназ, на худой конец?! Ты говорила, нам надо только время потянуть. Потянули, и что? Или ты все наврала, чтобы меня успокоить? Признавайся, Славка, чего уж теперь-то…

— Ничего я не врала, — обиделась я и поведала подружке, как провела время в гараже, пока она не появилась здесь в сопровождении Валета.

Внимательно выслушав меня, Маня не обрадовалась. Наоборот, она опечалилась еще больше:

— Значит, им не удалось определить источник сигнала. Или у телефона батарея «села». А может, в «Службе спасения» оборудование испортилось? Если бы все было нормально, тут уже тусовалось бы с полсотни крепких парней.

— Не волнуйся, Мань! Надо верить. Даже в самых безнадежных на первый взгляд ситуациях. Это только кажется, что нет выхода, а на самом деле он есть. Просто надо его найти… — Очень хотелось верить самой себе, поэтому я старалась говорить как можно убедительнее. Получалось плохо: голос мой дрожал, а интонация звучала скорее вопросительно, чем утвердительно.

Между тем гараж понемногу наполнялся ядовитым газом. Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, я обратилась к подруге с просьбой:

— Марусь, расскажи, как так получилось, что ты оказалась здесь…

— Да, собственно, и рассказывать-то нечего. В храм божий я остереглась входить — в шортах все-таки и без платка… А там неподалеку кустики произрастают, как мне показалось, довольно густые. Ну, я там и устроилась. А что? Вход в церковь видно хорошо, ворота — как на ладони…

Манька умолкла, а я вынуждена была с грустью признать — подруга ошиблась. Она не знала, что в церкви имеется еще и «черный» ход. Впрочем, я тоже виновата, нужно было лучше инструктировать подружку перед ответственным заданием. Маруська, судорожно вздохнув, заговорила вновь:

— Ну вот, сижу я, значит, в кустиках, за входом наблюдаю. Тут колокола зазвонили, и такая на меня благодать снизошла и умиление, что я от избытка чувств глаза на секундочку прикрыла. А когда открыла — передо мной Жбан сидит и гаденько так ухмыляется. «Не спи, — говорит, — царствие небесное проспишь».

— Что дальше? — поторопила я Маруську, потому что она захлюпала носом, собираясь разреветься.

— А что дальше? Принял меня Жбан под белы рученьки и сопроводил до джипа, пообещав прикончить, если я хотя бы помыслю сопротивляться. В джипе нас поджидали Чалдон с Михеем. Чалдон вышел, кому-то позвонил. Пока он говорил, Михей мне руки скручивал. Сноровисто так! Сразу чувствуется: опыт у парня имеется немалый. Потом какое-то время все просто сидели в машине. Я сразу поняла — ждем кого-то. Так и вышло. Приехал этот шизофреник, и вот я здесь.

— Ты мне звонила, Мань?

— Нет. Я же почти все время в джипе просидела со связанными руками. Телефон в сумочке остался, а сумочка — в кустах…

Зря, выходит, я злилась на подругу за то, что она вовремя меня не предупредила: она просто не могла этого сделать в силу объективных причин. А Валет-то был прав: все просто, все до смешного просто! Поэтому вдвойне обидно и стыдно за наши чрезмерные самоуверенность и недальновидность. Я была абсолютно уверена, что наш с Маруськой визит в церковь остался незамеченным, а вышло все наоборот. Именно с того момента начался для нас последний отсчет. Отец Валентин, точно просчитавший наши последующие действия, оставил Чалдона возле церкви, а сам… Не знаю, со службы ли явился или терпеливо дожидался моего визита где-нибудь поблизости от своего логова, но и тут он не просчитался!

— Ему бы в шахматы играть, с таким-то аналитическим умом! — проворчала я себе под нос.

«Ягуар» продолжал утробно урчать, в буквальном смысле слова отравляя нам жизнь. Уменьшение доли свежего воздуха в гараже уже ощущалось. «Интересно, надолго ли его еще хватит?» — закашлявшись, подумала я.

— Ш-ш-ш! — прошипела Маруська, настороженно поводя ушами, совсем как собака, учуявшая дичь. — Ты что-нибудь слышишь, Славик?

Подавив приступ кашля, я тоже прислушалась. На какой-то миг мне показалось, что у входа в гараж происходит некое движение. Примерно с минуту я добросовестно напрягала слух в надежде не обмануться в ожиданиях. В ушах звенело, но никаких звуков снаружи не раздавалось.

— Показалось, — разочарованно протянула Маруська.

Я уже хотела с ней согласиться, как дверь в гараж с грохотом распахнулась, и внутрь ворвались человек пять в камуфляже, с автоматами в руках и в черных шапочках, натянутых на лица. Они выстроились полукругом, поводя дулами «АКМов» по сторонам.

Признаюсь, я несильно люблю людей в форме и не слишком им доверяю. Однако сейчас я была несказанно рада их появлению, так же как и Манька. Радость немного померкла, когда солнечный свет загородила мощная фигура Игната.

— Привет, как дела? — отстраненно, даже несколько равнодушно, словно мы расстались добрыми друзьями накануне вечером, поинтересовался капитан. — Чем занимаетесь?

Ответ был настолько очевиден, что Маруська съязвила:

— В «казаки-разбойники» играем, разве непонятно? Присоединяйтесь, мальчики…

Игнат сделал знак парням, и те приступили к операции по нашему освобождению. Времени это много не заняло. Скоро мы с Маруськой с заметным облегчением покидали гараж.

— Отца Валентина нашли? — опускаясь на зеленую травку и с наслаждением вдыхая свежий воздух, спросила я.

— Угу, — сдержанно кивнул Игнат, буравя нас грозным взглядом.

— А Чалдона с дружками?

— Пока нет, но это вопрос времени. Надеемся на вашу помощь. В качестве свидетелей, разумеется.

— Хорошо, поможем, — радостно согласилась Манька. — Копье у Валета.

— Знаю. В квартире на Кутузовском его нет. Ищем здесь.

Только сейчас я обратила внимание, что в доме Валета очень активно проводится обыск. Усмешка скривила мои губы:

— Ничего вы там не найдете — я все уже осмотрела.

— Ну, конечно, кто бы сомневался! Где Ярослава прошла, там нам делать нечего. Сыщики, блин! — Игнат досадливо сплюнул.

В другое время я, может, и обиделась бы, но сейчас мелькнувшая в мозгу догадка заставила забыть об амбициях.

— Холод! — вскакивая, закричала я. — Валет говорил, что подобные реликвии нужно хранить в прохладном темном помещении. В холодильнике нет, я проверяла. Подпол в доме отсутствует. Нужно искать на участке какой-нибудь самодельный подвал или бункер. Валет — псих, мог для себя, любимого, будущего владыки мира, и бункер соорудить… Кстати, батюшка собирался исполнить мое последнее желание. Угадайте, чего я пожелала? Так вот, он согласился и вышел из гаража, но потом вдруг куда-то заспешил и перенес исполнение желания на потом. Думаю, Валету сообщили, что схватили Маньку. Он за ней поехал… Надо искать здесь, — повторила я и, желая подкрепить слова делом, поползла по траве. Маруська без особой охоты последовала моему примеру.

Игнат с известной долей иронии наблюдал за нами. Правда, длилось это недолго, — видно, чаша терпения капитана переполнилась.

— Встать! — рявкнул Манькин жених.

Два спецназовца, мирно беседовавшие на крыльце дома, вздрогнули и схватились за автоматы, но тут же успокоились, сообразив, что стали свидетелями мирной беседы добрых знакомых.

Мы с Манькой столкнулись лбами, но поднялись, не рискнув перечить разгневанному милиционеру.

— Значит, так, Пинкертонши-любительницы. Сейчас вы отправляетесь на дачу… Под конвоем, прошу заметить! И сидите там, пока я не вернусь. Носа на улицу не высовывать. Цыц! — вновь прикрикнул Игнат, заметив, что Манька собралась возражать. — Или вы предпочитаете даче уютную камеру? Нет? Так я и подумал. Макаров!

На зов явился один из спецназовцев.

— Леха, у тебя будет отдельное и очень ответственное задание, требующее невероятного мужества и выдержки. Ты готов рискнуть?

— Так точно! — задорно отозвался Леха. Он, наверное, уже представлял себя Героем России, совершившим какой-нибудь необыкновенный подвиг.

— Молодец! В общем, так. Вот эти две… м-м… недотепы сейчас отправляются в Кратово. Ты их отконвоируешь, запрешь на даче… Повторяю, именно запрешь! На все замки, которые только там обнаружишь. Ключи привезешь мне. Думаю, мы еще будем здесь. И самое главное: в разговоры с девицами не вступай, на уговоры или какие другие уловки не поддавайся, ибо их хитрости и коварству нет предела. Мой тебе совет, Макаров: оглохни на время! Вспомни печальную историю аргонавтов, охмуренных сиренами. Эти красотки, несмотря на их теперешний покаянный вид, охмуряют покруче сирен! Все понял? — Игнат, закончив свою прочувственную речь, пристально посмотрел в глаза молодого спецназовца. Тот очень внимательно слушал своего начальника, время от времени недоверчиво косясь на нас. Казалось, парень искренне не понимал, как такие хрупкие, почти эфирные существа — мы с Манькой — могут обладать дьявольской хитростью и коварством.

— Макаров, все ясно? — повторил Игнат. — Та-ак, сдается мне, и ты попал под их чары…

— Никак нет, товарищ капитан. Не попал, — очнулся Макаров. — Задание понятно, товарищ капитан, все будет в порядке.

Капитан недоверчиво поднял бровь:

— Да? Ну, ладно. Выполняй!

Пока нас конвоировали к моей машине, так и стоявшей в соседнем переулке, Маруська недовольно ворчала:

— И зачем весь этот спектакль устраивать? Конвой, сирены сладкоголосые… Какие мы сирены? Мог бы по-хорошему попросить. Глядишь, мы и прониклись бы! Нам ведь и самим от стресса оправиться надо, правда, Славик?

— Угу, надо. Мань, представляешь, какая семейная жизнь тебя ждет? — издевательски хохотнула я. — Праздник, именины сердца, Мань! Все, сак положено: побудка, зарядка — это уж непременно! — обливание холодной водой по методу Порфирия Иванова, совместный просмотр телепередач, в основном криминального характера, и отбой ровно в 22.00. Придется, тебе, подруга, научиться варить «армейскую» кашу из перловой крупы. А что? Дешево и сытно. Игнат будет доволен.

Маруська зловеще зашипела, однако промолчала. Мне почему-то показалось, что она всерьез уверена, будто ей по силам перевоспитать капитана, перекроить его ментовскую натуру по своим лекалам.

Леха Макаров приступил к исполнению распоряжения начальства с похвальным рвением. Сурово хмурясь, он уселся на заднем сиденье машины и принялся сверлить мне взглядом затылок, что, согласитесь, не очень-то приятно.

— Слушай, Макаров, ты не мог бы смотреть в окно, а не мне в спину? Волнительно как-то… Так можно и в аварию угодить, — молвила я, раздраженно давя на газ. Перед нашей машиной неожиданно возник какой-то самосвал, и мне пришлось резко крутануть руль влево, чтобы не задеть грузовик ненароком. Впрочем, даже это обстоятельство не заставило Макарова нарушить инструкции. Да-а, надежные кадры служат в спецназе, ничего не скажешь!

— Славик, притормози у палатки — нужно купить лекарство от стресса, — попросила Маруська.

— Не положено, — немедленно среагировал Макаров.

— Отвали, служивый, — развязно ответствовала подруга. — Ты должен выполнять задания начальства? Должен, иначе какой ты мент? Так вот, сейчас я твое начальство, потому что являюсь без пяти минут женой капитана. А жена — это, как известно, самое главное начальство. Так что сиди и не дрыгайся.

— У меня приказ! — запаниковал спецназовец.

— Да плевать мне на твой приказ! Или ты нас пристрелишь за попытку к бегству? — ехидно прищурилась Маруська.

Хохотнув, я остановилась возле коммерческого магазинчика. Манька хмыкнула и выбралась из машины, я же осталась внутри салона.

В рядах Макарова наметилась легкая паника. Парень попытался решить сложную задачу: идти ли ему за Маруськой или остаться со мной? В конце концов победил здравый смысл — бедолага решил, что без подруги я не уеду, выбрался из автомобиля и потопал следом за Манькой, угрожающе потряхивая автоматом.

В магазинчике чудная парочка долго не задержалась. Сквозь витрину я видела, как немногочисленные покупатели любезно пропустили Маруську без очереди. Продавцы тоже не подкачали — невероятно быстро обслужили подругу и облегченно вздохнули, когда она покинула заведение.

Оставшийся до дачи путь Макаров маетно вздыхал. Мне было жаль парня: рассчитывал совершить геройский подвиг, а вместо этого сопровождает двух девиц, одна из которых к тому же является еще и невестой начальника.

— Не горюй, Леха! — в зеркале заднего вида я поймала тоскливый взгляд спецназовца и сочувственно ему подмигнула. — Ты еще будешь генералом! Главное, держись нашего капитана. Он мужик хоть и суровый, но справедливый: зря лютовать не станет, но ежели что серьезное — спуску не даст!

Теперь начала вздыхать и Маруська. Какое-то время в салоне слышались только вздохи. Очень скоро мне это надоело, и я включила на полную громкость любимые песни Земфиры. Уж лучше слушать про пьяного мачо, чем предаваться грусти со спецназовцем Макаровым, так и не ставшим героем, и подружкой, ярко вообразившей свою будущую семейную жизнь.

Как бы там ни было, как бы Макаров ни кручинился, но задание Игната он выполнил в точности: загнал нас в кухню, запер все замки на входной двери и проверил окна. Затем спецназовец отбыл — на моей, между прочим, машине! — а мы с Маруськой уже во второй раз за сегодняшний день оказались взаперти. Впрочем, быть под арестом на даче гораздо комфортнее, чем в гараже в компании с работающим автомобилем.

Стресс, как водится, снимали традиционным способом: коньяк, лимон, шоколад и кое-какая нехитрая закуска.

— Как думаешь, Славик, нашли они копье? — тяпнув вторую рюмку, поинтересовалась Манька.

— А то! Такие молодцы, да под чутким руководством Игната…

— Ой, ладно тебе! Это ты салабону вроде Макарова заливай про душевные качества и чуткость моего суженого. Мент — он и есть мент! И мозги у него ментовские. Ведь если по совести, Славик, так это мы дело о краже копья раскрыли. Рискуя жизнью, между прочим!

— Ордена ждешь? — усмехнулась я.

— Я согласна на медаль, — не осталась в долгу подруга. — Не в наградах дело, хотя, конечно, это приятно. Все дело в справедливости…

— Мань, ты лучше выпей и забудь об этой самой справедливости, ладно? Главное ведь что?

— Что?

— Главное — мы живы, копье, скорее всего, нашли, преступников тоже… А уж казнить их или миловать — проблема правоохранительных органов.

— Ага, — вздохнула Маруська, — наши органы помилуют, пожалуй. Вот хотя бы мой Игнат. Зачем, спрашивается, он посадил нас под замок? Можно подумать, мы горим желанием попадать в передряги! Просто… просто это само собой как-то получается, не нарочно. Но если уж по справедливости, Игнат у меня молодец, я им горжусь и люблю очень.

В глазах подруги и в самом деле светились эти чувства. Я с тоской посмотрела на корзину с цветами, подаренную мне таинственным красавцем. После всей этой истории с копьем, слежкой, угрозой смерти мне очень хотелось простого человеческого внимания и заботы. Может, сходить еще раз на озеро? Вдруг опять встречу Аполлона…

Игнат вернулся на дачу глубоко за полночь. К тому времени мы с Маруськой выиграли сражение со стрессом, благополучно прикончив бутылку коньяка. Маруся повисла на шее возлюбленного и горячо залопотала о своей безграничной любви. Капитан, не привыкший к подобному проявлению чувств, пару минут обалдело хлопал глазами, а потом принялся отдирать от себя невесту со словами:

— Напились! Ну, ни на минуту нельзя оставить без присмотра — обязательно какой-нибудь фокус выкинут. И за что мне такое наказание?!

В конце концов Игнату удалось освободиться от цепких объятий Маньки. Он бережно усадил подругу за стол и, пригвоздив ее к месту гневным взглядом, ехидно поинтересовался:

— С горя или с радости какой надрались?

— Фу, как грубо! «Надрались»! — сморщилась Маня. — Приняли коньячку исключительно в целях борьбы со стрессом. Так сказать, не пьянства ради, здоровья для. У нас, кстати, еще бутылка имеется. Специально к твоему приходу припасли. Знали ведь: вернешься домой уставший, голодный, со следами стресса на… м-м… благородном лице. Накатишь соточку? Тут и закусочка неплохая…

Игнат, усмехнувшись, согласился. Да и где вы видели мента, который добровольно отказался бы от коньяка?!

Пока капитан ел и пил, Маруська с умилением наблюдала за ним, блаженно улыбаясь своим мыслям. Должно быть, она думала, что подобная идиллия будет продолжаться вечно: уставший супруг с аппетитом поглощает ужин, молчит, с нотациями не лезет… Впрочем, я слишком хорошо знаю свою подругу, чтобы подозревать ее в бескорыстии. Она, так же как и я, ждала от Игната рассказа о результатах проведенной операции.

Проницательный капитан, конечно, догадывался о нашем нетерпении, но в силу вредности характера откровенничать не спешил. Вскоре пытка молчанием сделалась невыносимой, и я как бы между прочим спросила:

— Ну, что там с копьем? Нашли?

— С каким копьем? — удивился Игнат.

Удивление вышло каким-то ненатуральным и здорово разозлило Маньку.

— Ну?! — с угрозой воскликнула она, топнув ногой для убедительности.

Пару секунд Игнат осмысливал проявление характера у своей возлюбленной, а потом все-таки «вспомнил»:

— Ах, да, копье! Конечно, нашли. Мои парни все-таки профессионалы… Не то что некоторые.

Теперь уже я возмутилась:

— Это ты на кого намекаешь, мент-переросток?! Да если б не мы, твои профессионалы вообще ничего не нашли бы! Да и что вы можете найти? Только блоху в собственных штанах, и то, если очень повезет. Пфуй, ментяры противные!

Капитан внимательно выслушал мое эмоциональное выступление, криво усмехнулся и… вышел. Маруська тут же набросилась на меня с упреками:

— Ох, и язык у тебя, Ярослава, чисто помело, ей-богу! Теперь он вообще ничего не скажет. Ты ж его профессиональную гордость задела! Думаешь, Игнат сам не понимает, что все их органы облажались по полной с этим делом? Им обидно до глубины души — две взбалмошные девицы раскрыли такое серьезное преступление! Господи, да сейчас вся наша милиция заснуть не может от стыда! Славик, надо извиниться перед нашим капитаном, а то он замкнется в себе насовсем, и мы так и умрем от любопытства.

— Думаешь, Игнат примет мои извинения? — с тоской молвила я, понимая, что Манька в чем-то права.

— Не сразу, конечно. Сперва поломается немного, а потом… Он мужик отходчивый, особенно если с ним по-человечески поговорить. Иди, иди, Славик, с богом. Я тебе помогу в случае чего.

Игнат сидел на бревнах, наваленных возле забора, и курил. В темноте выражения его лица не было видно, но это и к лучшему. Если бы я увидела в глазах капитана хоть тень холодности и неприветливости, то едва ли решилась бы подойти с извинениями.

Усевшись рядом с Игнатом, я принялась проникновенно вздыхать, стараясь придать вздохам как можно больше раскаяния. В кустах сирени, находившихся метрах в полутора от бревен, произошло некоторое шевеление. «Манька, — подумала я. — Решила оказать мне моральную поддержку».

— Дай сигаретку, — попросила я Игната, не зная, как приступить к извинениям.

— Ты же не куришь…

— Да ладно, чего уж теперь. Кусты снова пришли в движение.

— Мань, ты выходи уже, — устало произнес Игнат. — Нечего деревья ломать.

Маруська повиновалась. Она опустилась рядом со мной и ткнула в бок локтем: мол, не тяни, пора приступать к извинениям.

— Игнат… — еще раз глубоко вздохнув, приступила я, но тут же умолкла, потому что совершенно не представляла, какие нужно подобрать слова, чтобы капитан проникся. Манька опять ткнула меня в бок, но я продолжала молчать, словно разом растеряла весь словарный запас.

— Ярослава хотела сказать: она страшно сожалеет о своих словах, — сообразив, что толку от меня никакого, пришла на помощь подруга. — На самом деле мы так не думаем. Наоборот, считаем нашу милицию самой профессиональной в мире. А что влезли в дело о копье, так это мы просто выполняли свой гражданский долг и помогали органам. Честное слово! Ты мне веришь?

Игнат промолчал. Маруська, видимо, посчитала это добрым знаком. Она подсела к любимому, прижалась к нему и попросила:

— Прости нас, а? Мы больше так не будем! Никогда-никогда!

Едва ли Игнат поверил в обещание, но тем не менее он обнял Маньку, чмокнул ее в макушку, а меня почти добродушно спросил:

— Курить-то будешь, Славик?

— Не, теперь уже нет. Это я просто так попросила, чтоб разговор поддержать…

Игнат поднялся:

— Ладно, пошли в дом. Я кое-что вам расскажу. — Капитан широкими шагами потопал к дому, мы с Маруськой радостно потрусили следом.

Устроились в комнате на втором этаже. Подружка примостилась на диване, я уселась рядом с ней, скромно сложив руки на коленях. Наш милиционер предпочел свободу передвижений. Иными словами, он неторопливо вышагивал по комнате, время от времени останавливался и лукаво посматривал в нашу сторону.

— Да-а, — протянул капитан в один из таких забегов, — ну и фрукт этот Валет, доложу я вам! Псих, каких мало. У него в голове сидит один большой таракан, но какой! Господство России над миром, ни больше, ни меньше.

— Знаем, имели несчастье слышать, — кивнула я. — Только маленькая поправочка: в голове у Валета не один, а два таракана. Второй — идея чистоты и главенства славянской нации. Ты вот что скажи: где копье нашли?

Лицо Игната омрачилось:

— Как ты и предполагала, на участке в Малаховке. На заднем дворе, за домом то есть, мы нашли нечто среднее между подвалом и бункером. Так, ничего особенного — три комнатки, две из которых особого интереса не представляют: кабинет и комната отдыха. Все очень скромно, я бы даже сказал, аскетично. Вполне в духе священника, не привыкшего к шикарной светской жизни. А вот третья… Собственно, комнатой ее назвать сложно. Помещение примерно три на три метра, с мягким точечным светом. Пол, потолок, стены — все отделано звуконепроницаемым и влагостойким покрытием и обтянуто темно-синим бархатом. Никакой мебели. В центре — ящик из бронированного, пуленепробиваемого и еще хрен знает какого стекла! А в ящике, на такой же синей бархатной подушке… Угадайте, что?

— Копье? — нетерпеливо предположила Манька.

— Оно самое, — подтвердил Игнат. — Моим ребятам не удалось разбить это чертово стекло, пришлось прямо так, в ящике, и везти… Слушайте, этот батюшка — прелюбопытнейший экземпляр! Начнем с того, что он сидел.

— Сидел? За что? — хором спросили мы с Манькой. Я, признаться, не слишком была удивлена: чего еще можно ожидать от подобного типа?

— Кража. Банальная, казалось бы, статья, но! — Игнат остановился в нескольких шагах от нас: — Любопытная деталь, девочки: он «чистил» церкви и музеи. Очень, видать, дядька неравнодушен к культурным и историческим ценностям. Когда в голове у Валета засела мысль о господстве России в мире, кто его подтолкнул к этому — пока не знаю, допрос еще ведется. Но факт остается фактом… Валентин Петрович Клушин…

— Это еще кто такой? — не поняла Маня.

Игнат охотно пояснил:

— Это мирское имя батюшки, а также имя заключенного Хабаровской колонии общего режима. Так вот, господин Клушин, одолеваемый жаждой власти, по окончании срока сколотил небольшую бандочку единомышленников. Состав ее вам хорошо известен. Кстати, вам предстоят несколько неприятных моментов, связанных с этим обстоятельством: допросы, протоколы, очные ставки…

— А никак нельзя обойтись без подобных формальностей? — сморщилась я. Страшно не люблю официоз!

— Увы, таков порядок. Я продолжу, с вашего позволения. Так вот, сколотил, значит, Валет бандочку и приступил к осуществлению своих планов. Надо заметить, силовой метод захвата власти Валет отмел сразу, предпочитая иные способы. Первое, что он сделал: экстерном окончил духовную семинарию и устроился на службу в уже известную церковь. Впрочем, батюшка понимал — оклад священника слишком мал, чтобы исполнить заветную мечту. Тогда он, не без помощи связей, завязанных на зоне, открывает три фирмы на подставных лиц, но прибыль с этих фирм «стрижет» сам.

— Чем же занимались эти фирмы? — полюбопытствовала я.

— Строительством «под ключ» и продажей коттеджей в ближнем Подмосковье, продажей автомобилей и рекламными делами. Все они, как вы понимаете, приносили неплохой доход. Отсюда и «Ягуар», и двухуровневая квартира размером с ГУМ на Кутузовском, и прочие атрибуты богатого, преуспевающего бизнесмена.

Манька изумленно присвистнула:

— Ни фига себе! Батюшка выбрал самые прибыльные отрасли капиталистического хозяйства.

— Со второй натурой отца Валета все более или менее ясно. Нельзя ли ближе к делу? В смысле к копью и всему, что с ним связано, — попросила я Игната, нетерпеливо ерзая на диване.

— Можно, конечно. Случайно или нет, но к себе на «работу» в банду Валет принял некоего Михеева Сергея Павловича, а попросту Михея. Тот раньше служил охранником в Историческом музее. Потом произошла какая-то некрасивая история, и Михея со скандалом выперли с работы. Этот факт мы возьмем на заметку, а пока вернемся к нашему батюшке.

Жажда власти и идеи нацизма одолевали его со страшной силой и с каждым днем все больше и больше. Однажды по телевизору Валет увидел передачу о копье Лонгина, оттуда же узнал легенду о его невероятной силе. Разумеется, такая штуковина очень бы пригодилась будущему диктатору, и он решил во что бы то ни стало завладеть копьем. Ради этого святой отец планировал даже в Австрию отправиться и «очистить» зал сокровищ в Вене. Благо, опыт в подобных делах у него был солидный. «Цель оправдывает средства», — примерно так рассуждал Валет, разрабатывая план похищения копья. Но тут вдруг становится известно, что через месяц-полтора в Москву приезжает экспозиция венского музея, среди экспонатов которой присутствует и копье. Сей факт значительно упростил первоначальный план, а батюшка решил, будто это знак свыше. Вот тут вспомним о Михее. Он сообщил боссу, что в хранилище свои охранники имеются, а все самые ценные экспонаты находятся в сейфе. Шифр кодового замка сейфа известен лишь сотрудникам хранилища…

Игнат умолк, переводя дух. Манька, слушавшая любимого с открытым ртом, тоже осторожно выдохнула.

— Хотите, я попытаюсь угадать, как дальше развивались события? — предложила я. Манька с Игнатом с интересом посмотрели в мою сторону.

— Попробуй, — усмехнулся Игнат с известной долей скепсиса.

— Хорошо. Михей рассказал Валету о сотрудниках хранилища все, что знал. Отец Валентин — неплохой психолог, с этим вы не можете не согласиться. Он быстро понял: люди в хранилище уже в возрасте, у каждого из них существуют какие-то проблемы, поэтому охмурить их не составит труда. Онищенко потерял жену и дочь, человек морально убит; у Любови Александровны слабое звено — сын-балбес… Я не знаю, что за беда у гражданки Поповой, но уверена, что там тоже имелось что-то малоприятное.

— Ее муж бросил, а дочь больна ДЦП в тяжелой форме, — тихо пояснил Игнат. — Попову убили. Эксперты при вскрытии обнаружили большую дозу рацина. Смерть наступила почти мгновенно. Валет признался, что нередко навещал Попову, став для нее духовником. Однажды он передал женщине бутылку с якобы святой водой. Попова напоила дочь, а потом выпила сама. Умерли обе…

— Не сомневаюсь, что и Онищенко умер по той же причине, потому что я лично видела, как Валет передавал ему пластиковую бутылку с «водой». А на следующий день позвонил сосед Онищенко и сообщил, что Макарыч умер, — я печально вздохнула. — Нам удалось предупредить Любовь Александровну, а профессора, курирующего музей, не успели. Он жив?

Игнат кивнул, успокоив тем самым мою взволнованную совесть. Радостно пискнув, я продолжила:

— Валету нужно было первым делом узнать шифр сейфа и получить ключ от него. Для этого он использовал сына Любови Александровны. Михей знал, что парень часто приходил к матери на работу и что ему постоянно не хватало денег. На эту наживку его и поймали: наверняка пообещали целую кучу «бабок», вот Корнилов и купился. Выведал у матери шифр и сделал слепок с ключей от сейфа. Я сама видела куски пластилина, на которых Сергей тренировался. Корнилов помог Валету, а потом, наверное, испугался того, что наделал. Но — увы! — было уже поздно. А Валет, кстати, лично наведывался к матери Корнилова с целью замести следы и выяснить, как много известно несчастной женщине, а потом — убрать ее так же, как и остальных.

— Пожалуй, я буду просить начальство, чтобы тебя, Славик, взяли к нам на работу, — пробубнил Игнат.

— Ты опять издеваешься? — зашипела Маруська.

Она не меньше капитана была поражена моими логическими выкладками и теперь проявляла крайнюю нетерпимость к ехидным замечаниям Игната.

— Ни боже мой! Я искренне признаю в Ярославе талант криминалиста, честное милицейское слово! Более того, несмотря на ваши заверения о невмешательстве в дела уголовные, я в это ничуть не верю, поэтому обещаю: если вы вдруг снова затеете игру в детективов, буду поддерживать вас и по возможности помогать.

Признаюсь, я никак не ожидала подобного поворота событий, оттого заткнулась и тщетно пыталась угадать, язвит Игнат или говорит вполне серьезно. Маруська, кажется, тоже силилась проникнуть внутрь черепной коробки жениха и прочитать его потаенные мысли. Ничего подозрительного подруга, вероятно, не углядела, потому широко улыбнулась и довольно произнесла:

— Вот это дело! Давно бы так! Ну, что, если больше нет вопросов… Пойдем, любимый, я тоже могу кое-что тебе рассказать. Ты будешь доволен.

Игриво мурлыкая, Манька увела Игната, а я осталась в одиночестве.

«Что ж, дело закрыто, — мысленно подвела я итог. — Однако удивительно, как далеко может зайти человек, обуреваемый жаждой власти. Это ж надо: священник — убийца! Слава богу, все обошлось. Копье вернется в венский музей, международного скандала не будет, а милицейские начальники получат благодарность от правительства Австрии. Мы же получили только моральное удовлетворение. Ну и ладно, хорошо хоть живы остались. А не пойти ли мне прогуляться к озеру? Ночь нынче теплая выдалась, почему бы не подышать свежим воздухом»?

Конечно, я лукавила. На озеро меня тянули тайные мысли о новой встрече с загадочным Аполлоном. Однако — не случилось. Видно, судьба не дарит подарки два раза подряд…

Разбудили меня умопомрачительные запахи, распространявшиеся по всему дому. Полагаю, моя Маруська пребывала в великолепном расположении духа, питала к Игнату самые что ни на есть романтические чувства и желала угодить возлюбленному.

— Доброе утречко, Ярослава! — завидев меня, радостно приветствовала подруга. — Садись завтракать, я блины с мясом соорудила.

— Где Игнат? — зевнула я.

— Отбыл на службу, едва рассвело. С нашей помощью у них теперь работы — непочатый край. Женишок будет рвение демонстрировать. Говорит, звезду майорскую скоро обмывать будем. Как думаешь, повысят?

— А как же! Дело-то международного масштаба…

Я, наверное, сейчас согласилась бы даже с утверждением, что Земля квадратная и покоится на трех слонах, а слоны, в свою очередь, прочно угнездились на трех черепахах — уж больно завтрак был вкусным! Я настолько им увлеклась, что не обратила внимания, как подруга застыла соляным столбом, глядя в полуподвальное окошко.

— Ух, е-мое! — спустя пару секунд выдохнула Маня. — Я такого еще не видела. Вот уж природа постаралась!

— Ты о чем? — запихнув блинный конвертик в рот целиком, пробухтела я.

— Я о том богоподобном мужчине, который вышагивает по направлению к нашему дому с корзиной цветов в руках. А позади него на почтительном расстоянии двое крепких юношей тащат какие-то коробки и пакеты. Кажется, в них годовой запас продуктов питания для какой-нибудь Бурундии!

Блин застрял у меня в горле. Я согнулась пополам, мучительно закашлялась и попыталась утереть проступившие на глазах слезы. В таком плачевном состоянии и застал меня мужчина мечты, мой Аполлон, принц, идеал, — словом, самый-самый.

— Разрешите войти? — умопомрачительно красивым голосом робко поинтересовался гость.

Манька негромко простонала:

— Ага. То есть добро пожаловать. Вы не обращайте внимания на мою подругу. Она просто случайно подавилась, едва вас увидела. Чай, кофе? У нас очень вкусные блинчики с мясом имеются, самолепные… Не желаете отведать?

— Желаю! — с энтузиазмом согласился Аполлон. — Только ведь я тоже не с пустыми руками в гости пришел. Ваня, Федор, быстренько сообразите что-нибудь: шашлычок, рыбку, овощи, фрукты… В общем, действуйте. А пока… — Мужчина моей мечты подошел ко мне вплотную, поставил корзину с цветами у ног и, слегка смущаясь, произнес: — Грачев Артем Захарович, вдовец, сорока лет от роду, профессия — предприниматель. Занимаюсь добычей и переработкой нефти. Характер спокойный, терпение безграничное. Остальное, надеюсь, вы узнаете, когда мы познакомимся поближе. Очень хочу верить, что не разочарую вас. Иными словами, давайте искать философский камень вместе. Каков будет ваш положительный ответ? — заметив мою растерянность, спросил Артем Захарович. Несмотря на солидный возраст и самоуверенный внешний вид, в глазах Аполлона можно было уловить смятение и робкую надежду. Совсем как у школьника, ей-богу!

Манька смотрела во все глаза, беззвучно открывая и закрывая рот. Речь к ней вернулась лишь спустя несколько минут. А вот ко мне — нет. Я по-прежнему моргала то на корзину с цветами, то на ее дарителя.

— А как вы проникли в запертый дом? — Я наконец нашла в себе силы заговорить, потому и задала этот довольно глупый вопрос. — Ведь предыдущая корзина — тоже ваших рук дело.

Артем Захарович широко улыбнулся:

— Пришлось вспомнить детство. У вас на чердаке окошко заколочено железными листами. Я отогнул один лист и… Вы не сердитесь? Я могу остаться на завтрак?

— Оставайтесь, — милостиво разрешила я.

Гость обрадовался и пошел взглянуть, как справляются с заданием его ребята. Едва он вышел, Манька подскочила ко мне со словами:

— Ну, Славка, кажется, ты вытащила козырной туз! Какой мужчина, а?! Ты не теряйся, Ярослава, мужиков надо ковать, пока они горячи! Ох, какой экземпляр, аж зубы сводит!

Мечтательно закатив глаза, Маруська поскакала на помощь Артему Захаровичу, а я, вздохнув, решила: Аполлон, конечно, дядька что надо, но свою свободу я ценю очень дорого. Вот вернется господин Сандхан, проконсультируюсь с ним, попрошу третий глаз открыть. Вдруг да увижу им что-нибудь стоящее?..

Content

Раевская Фаина Фонарь под третий глаз

Фаина Раевская Фонарь под третий глаз