Лейла

Выданная замуж насильно

Мне было лет семь-восемь, я уже привыкла то и дело слышать в свой адрес крики отца и матери: "Лейла! Накрой на стол! Лейла! Смотри за братом! Лейла! Вымой посуду! Лейла! Стой на месте! Лейла! Ты что творишь?"

Подойди. Не выходи на улицу. Наведи порядок. Когда ты вернешься из школы? Прибери в комнате. Помоги матери. Не разговаривай с этой девочкой. С кем ты была?... Моя голова была утыкана наставлениями и запретами, как подушечка для иголок. Моя жизнь на самом деле не была моей. Я была их инструментом, и они контролировали каждый мой шаг.

Я смотрела в зеркало - и никого там не видела. Я пришла в этот мир, у меня были тело и голова, глаза, чтобы видеть, сердце, чтобы чувствовать, но я не могла их использовать. В самом сердце Франции меня воспитывали в марокканских традициях, и единственным местом, где можно было свободно дышать, являлась школа. Там я жила. Там я была. Там я была личностью. Мой разум наслаждался собственной полезностью. На переменах я могла бегать и смеяться, как остальные. Я любила школу, но стоило мне выйти за её пределы и отправиться домой, как я снова переставала существовать.

"Не слоняйся без дела, после школы - сразу домой! Посидишь с братьями!"

Я - единственная девочка в своре мальчишек. Каждый раз, когда моя мать была беременная, я стояла в больничном коридоре и всем сердцем надеялась на чудо, как высшей милости ожидая слов: "У вас девочка!"

Но это уже превратилось в ритуал: двое младших братьев, потом ещё двое, и так до тех пор, пока их не набралось десять.

В детстве я часто ревела, отчаявшись увидеть на руках у матери кого-то, похожего на меня. Все свое детство до самого взросления я провела, мечтая о сестре, как о даре Божьем. Казалось, что эта бесконечная череда братьев, появляющихся из утробы моей матери, стала наказанием мне за что-то. Жить среди них было ещё большим наказанием.

Али и Брахим, Карим и Милуд, Мухаммед и Хасан, Мансур и Слиман, Идрисс и Рашид. Мать рожала чуть ли не каждый год, и персонажи, играющие не последнюю роль в моей жизни, как титры кинофильма прокручивались перед глазами, пока я, одна-одинешенька, оставалась за кадром, невидимая и обремененная домашним хозяйством. В конце каждого дня я с завистью смотрела вслед своим школьным подругам: их родители приезжали за ними на машинах, обнимали и целовали их, встречая у школьных ворот. Дети были им дороги. А моя мама не прекращала производить на свет сыновей. В доме непрерывно слышался детский плач, который не смолкал и ночью. Вся её жизнь была сущим рабством.

Понятно, что с малых лет я должна была помогать матери по дому, но быть служанкой десятерым своим братьям я отказывалась решительно. Мать могла таскать меня за волосы, делать со мной все что угодно, но я не выполняла практически ничего из того, что она требовала. По её разумению, ожидать помощи от единственной дочери было вполне естественно - так её воспитали в деревне. Мать жила там до переезда во Францию, чужую страну, где она никого не знала и не умела даже говорить по-французски. В начале восьмидесятых, когда я только родилась, семей из Северной Африки в нашем квартале можно было по пальцам перечесть, а когда приехала она - не было ни одной. В стране, где солнце никогда не светит ярко, моя мать, постоянно продолжала рожать, оказалась заключенной в четырехкомнатной квартире, в которой едва хватало места для одиннадцати детей, и не могла отважиться даже просто пройтись по магазинам. Все дела за пределами дома улаживал отец. Он зарабатывал деньги, вкалывая на заводе, и тратил их на продукты, которые всегда покупал сам. Вопрос о предохранение никогда не затрагивался. Никто никогда даже не слышал такого слова - "контрацепция". Аллах посылал им сыновей. Позже я задумывалась, не вызвало ли неуемную страсть моего отца к продолжению рода то, что он слишком рано потерял своего отца.

Оказавшись во Франции, моя мать наблюдала, как за её окном на третьем этаже жизнь проходила мимо. Она покидала дом только для того, чтобы произвести на свет очередного ребенка или сопроводить куда-нибудь отца, волоча за собой выводок мальчишек. Я была изолирована так же, как и она. Братья подрастали, и им разрешали бегать на улице без присмотра, а мне - нет. Иногда за мной заходили жившие поблизости девочки - узнать, не хочу ли я погулять на улицею и спросить: "Мы хотим поиграть в резиночку, ты с нами?" Тогда я отвечала: "Нужно спросить у папы, но мне он, скорее всего, не разрешит. Попросите вы за меня. Вам он, может, не откажет, а уж мне-то - наверняка".

Ответ был неизменно одним и тем же: "Хочешь подышать свежим воздухом - ступай на балкон". Я не вникала в это и даже не осмеливалась спросить, почему. Нет означало нет. Это было нечестно. Я и сейчас вижу, как стою на этом балконе - узница какого-то неведомого закона, и мне не остается ничего, кроме как смотреть на играющих подруг. А я лишь была маленькой девочкой, ещё не окончившей начальную школу, что опасного в том, чтобы спуститься вниз по лестнице и выйти на свежий воздух?

Со временем по соседству появились и другие семьи - сначала из Магриба, а потом и со всей Африки. В школе мы перемешивались с французскими детьми, и конфликтов никогда не возникало. Сурия, моя лучшая подруга, играла с другими девочками в резиночку; Фарида, Жозефина, Сильвия, Малика, Алия и Шарлотта резвились на улице - без меня. Почему?

Отец воспитал всех своих детей так, что они трепетали перед ним. Если кто-нибудь из нас имел неосторожность встретиться с ним взглядом, когда он спрашивал о чем-нибудь, то тут же получал пощечину, после чего всегда слышал? "Глаза долу!"

Никаких теплых слов или знаков одобрения. Никогда я не запрыгивала к нему на колени, он ни разу не целовал меня утром или перед сном. Как далек был этот жесткий порядок от той жизни, про которую я слышала от других ребят, будь они из Франции или откуда угодно.

Когда я была маленькой, его методы воспитания просто сводили меня с ума. Я помню, как в последнем классе начальной школы организовали поездку. Мне сразу запретили ехать. Учитель пришел к отцу и вежливо объяснил ему: "Ваша дочь в полной безопасности. Девочки будут жить отдельно от мальчиков". Но отец стоял на своем. Он беспокоился, сто, пока он не будет следить за мной между мальчиками и девочками может быть определенный контакт, не смотря на изоляцию. Хотя в 10 лет дети совершенно безобидны. Я не видела ничего плохого в том, чтобы общаться с мальчиками.

Дома же я спала в одной комнате с братьями, и это отца не беспокоило. Меня - да. Он даже не предполагал, что в его собственном доме я подвергалась риску. Он не знал, что один из моих братьев - намного старше меня, ещё не наигравшийся в куклы, - на всю жизнь вызвал у меня отвращение к проживанию мальчиков и девочек вместе. Я была в ужасе от мысли, что мне придется остаться с ними наедине. Моему обидчику все сошло с рук - он прекрасно знал, что мне будет стыдно рассказать о произошедшем, и я никогда не посмею выдать его. Брат был прав. Конечно, он не лишил меня девственности. В мусульманской семье девичья невинность священна. Но есть не мало других чудовищных способов надругаться над маленькой девочкой, какой я тогда была. Подобно другим таким же образом оскорбленным детям, я держала язык за зубами. И до сих пор держу, хотя от этой грязи нет спасения. Почему я не позвала на помощь? Почему стерпела? Почему я должна все время чувствовать себя виноватой, в то время как он живет, не капли не раскаиваясь? Я стала мишенью его сексуальной энергии, просто подвернулась под руку. Всего-то...

Это была кара за какое-то неведомое прегрешение. Я оказалась никчемной, трусливой, подпорченной, достойной разве что выгребной ямы. И я сделала все, чтобы похоронить жалкие воспоминания в глубине своей памяти, - я заблокировала их. Я стала агрессивной, непослушной и эмоционально нестабильной. В тюрьме, где только глава семьи имеет право голоса и мужчины всегда правы, я была обречена на молчание, и это сводило меня с ума. Поэтому я поклялась себе, что буду хорошо учиться, чтобы сделать потом карьеру. Я выйду замуж только тогда, когда у меня возникнет желание, но как можно позднее и, самое важное, не стану рожать дюжину детей. Встречу человека, который мне действительно понравится, которому не захочется мстить за мою нелегкую жизнь.

А пока я ждала, стоя на балконе, как одинокая, покинутая всеми принцесса, грезившая о своем прекрасном принце из телесериала. Я болталась со своими школьными подругами, рассказывая им о порках, пощечинах и других попытках выбить из меня дурь, наказать за дерзкое неповиновение.

Я просто хотела спокойно жить, хотела немного заботы и внимания. Я не требовала много. Красивая одежда и куклы меня не интересовали. Я мечтала, чтобы меня любили, целовали по утрам и вечерам, забирали после школы. Поскольку ничего этого в моей жизни не было, меня не оставлял вопрос: была ли я в самом деле дочерью своего отца? Мне казалось, будто я единственная, с кем она обращается так бессердечно. Его властность распространялась и на братьев, но все они словно сговорились против меня. Я всегда была неправа - даже моя мать соглашалась с этим. Каждый раз, когда я спрашивала у нее разрешение погулять с друзьями, выйти в город или отправиться к кому-нибудь в гости послушать музыку и просто посплетничать по-девичьи, завязывался спор.

- Лейла, ты не можешь уйти в среду днем! Ты должна научиться печь хлеб и готовить. Пока ты ничего не понимаешь, но вот увидишь, когда ты выйдешь замуж, то проведешь с супругом не больше одной ночи. На следующий день ты снова будешь здесь, потому что твой муж откажется от тебя.

Эти угрозы были для меня пустым звуком - они относились, казалось, другим временам. А по средам я, злорадствуя, выводила мать из себя.

- Так ты меня не отпускаешь? Ладно, остаюсь дома.

И я плюхалась перед телевизором. В конце концов, мой отец перед уходом на работу стал угрожать мне:

- Предупреждаю: если мать вечером скажет, что ты не исполняла ее требований, тебе крупно не поздоровится.

- Конечно-конечно.

- Я к тебе обращаюсь, Лейла! Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, а не на телевизор!

- Ты уж определись: когда я смотрю на тебя, ты говоришь опустить глаза, а когда нет - велишь смотреть. Что же мне делать?

- Я тебя предупреждаю, не то получишь хорошую порку ещё до вечера!

- Как угодно, пап, я не возражаю, пожалуйста, нет проблем.

А про себя я думала: "Да-да-да!"

- Лейла, время накрывать на стол!

Мне приходилось подавать обед братьями, пока они невозмутимо смотрели телевизор, и это совсем выводило меня из себя. Никакие хлопоты их не касались. Они садились за стол, ели и затем вставали, не ударив пальцем о палец. Убирать посуду было тоже моей обязанностью. Убирать посуду было тоже моей обязанностью. Покончив с этим, я собиралась идти гулять, а мать вставала передо мной, загородив дверь.

- Ты не собираешься вымыть посуду?

- Нет.

- Лейла! Помяни мое слово, отец тебя убьет!

- Да-да-да.

Я хлопала дверью и уходила, провожаемая потоком брани. Поступая так, я знала, что меня ждет серьезное наказание от отца. Мать могла дать мне пощечину или оттаскать за волосы - ничего серьезного, я легко переносила это; но отец поступал совсем иначе. Его действия можно описать различными формулировками: избить до полусмерти, устроить взбучку, вытрясти дурь - все это означает, что дело кончалось распухшим лицом в синяках и кровоподтеках, не говоря уже обо все остальном.

Один раз отец даже связал меня по рукам и ногам за то, что, возвращаясь из школы, я выкурила сигарету. Меня поколотили. Из-за такого пустяка на мне не осталось живого места. Каждый его тяжелый удар оставлял след и приносил невероятную боль. Однажды он даже сломал мне руку. Это никого не волновало, только мой учитель по французскому попытался поддержать меня.

- Если что-то не так, Лейла, знай, что ты всегда можешь поговорить со мной об этом.

Я гордо взглянула на него.

- Все в порядке. Я упала на баскетболе и вывихнула плечо.

Я, может, и не заслуживала такого жестокого обращения родителей, но мне было стыдно говорить с ним о своей жизни.

Когда отцу и матери приходилось куда-то идти, я занимала место перед телевизором, где обычно сидел отец и переключал каналы, руководствуясь одним принципом: никаких мелодрам, никаких поцелуев на экране, ничего, что может нанести на молоденькую девушку на всякие мысли.

Телевизор был моей отдушиной, сном о том, что отсутствовало в моей жизни. Перед экраном я переставала быть пятнадцати- или шестнадцатилетней Лейлой, узницей третьего этажа и становилась героиней сериалов. Отец не потерпел бы даже такого бегства в те редкие случаи, когда я оставалась одна дома.

Мать:

- Лейла, я оставляю кастрюлю на плите. Не спускай с неё глаз! Будем обедать, когда вернемся!

Отец:

- Имей в виду: если что-нибудь случится, это будет твоя вина!

- Хорошо.

Мать:

- Лейла, ты не можешь никуда идти в среду после обеда!

Отец мог повторять бесконечно:

- Если я хоть раз услышу, что о тебе судачат... Имей в виду!

Я знала наизусть все эти реплики: "Имей в виду... Если хоть раз... Где ты была?"

Миллионы раз я слышала это "где ты была?" В промежутке между восемью и двенадцатью годами мне была запрещено выходить из дому, бегать и играть в мяч. Мне казалось нелепой несправедливостью стоять на этом несчастном балконе, но тогда я ещё не осознавала, что была в тюрьме. Когда я подросла, родители стали называть это не запретом, а защитой. Лейла - бунтарка; мы должны защитить её, она ведь такая упрямая! Только чем больше меня "защищали", тем больше я бунтовала - молча или скандаля.

Говорить со мной было все равно, что говорить со стенкой. Мать могла давать мне указания, отец повторял их, но я только отвечала: "Да-да-да", - чтобы они замолкли, и все равно поступала так, как хотела. Им это казалось возмутительным: я не подчинялась правилам, обязательным для девушек вроде меня, то есть француженок, родившихся во Франции и росших во французских культурных традициях в школе, и девушек, появившихся на свет в Северной Африке, заточенных дома в вечном услужении у семьи, лишенных свободы и индивидуальности.

- Что скажут люди, если ты часто будешь выходить из дому? О тебе пойдет дурная слава!

Дурная слава....

Когда я родилась, по соседству жила не так много север африканцев, но некоторое время спустя их семьи и дети были уже повсюду, и нас окружали правила, которые неукоснительно соблюдались сообществом. Как и все вокруг, мои родители должны были подчинить меня общему закону, но они никогда не пытались поговорить со мной, чтобы разъяснить его, - было лишь жестокое давление, которое не могло не привести к конфликту.

В школе я блистала. Я была одной из лучших учениц в классе. Правда, в средних классах я оказалась на волосок от беды, потому что чем старше я становилась, тем деспотичнее казались мне правила.

Я должна была все время проводить дома, быть полностью в распоряжении родителей и братьев. На мне висела вся домашняя работа, я готовила и меняла пеленки младенцам. Не родив собственного ребенка, я уже была матерью. Я должна была взрослеть и в то же время слепо всему покоряться. Но я не могла так строить свою жизнь и решила подорвать сам её фундамент. Я была обижена на целый мир за то, что  являлась единственной дочерью в своей семье.

Я убиралась в доме по утрам, пока братья ещё спали. Они сопели во сне, а я мыла полы и проклинала их, я ожесточилась на них. Вместо того  чтобы спокойно говорить: "Просыпайтесь, я мою пол", - я кричала: !Вставайте! Вы что, считаете, мне больше нечем заняться? Я вам не прислуга!"

Все, что мне было нужно, - это "пожалуйста, Лейла" или "сделай одолжение", и я бы все делала для них гораздо охотнее. Но от братьев никогда не услышишь "пожалуйста" и тем более "спасибо". Я могла разобраться с одним, двумя и даже четырьмя братьями, но когда они все разом набрасывались на меня, требуя свои выглаженные брюки, рубашки и начищенные ботинки...

Ещё когда я была подростком, у меня над душой ежедневно стояли восемь братьев от шести до двадцати лет. Это была шеренга балбесов: мальчишек, которых нужно было одеть, подростков, разбрасывающих по комнате свои носки и кроссовки, юношей, требующих рубашки и джинсы. Эти лоботрясы распоряжались мной как рабыней. Если же я упрекала их, то получала пощечину.

Поначалу они обращались со мной как хотели, и я никак не реагировала. Потом я стала постепенно терять терпение. Я даже была готова снести серьезное наказание, но не собиралась прощать своих обидчиков. В тринадцать лет я уже не давалась так просто. Они бежали к отцу, и я всегда оказывалась во всем виноватой.

- Она меня ударила! Она старше и бьет меня сейчас, что ж будет потом?

- Я его не била! Он сам начал! Я только защищалась.

Естественно, никто не ставит под сомнение слова сына. Один раз мне пришлось терпеть побои даже за то, что я просто толкнула Милуда или ещё кого-то - мне было уже все равно. Пускай в споре я и проигрывала им, но, по крайней мере, наносила удары. Со временем я разработала свою собственную стратегию по борьбе с рабством. По утрам я должна была готовить завтрак остальным, ещё до того как позавтракаю сама. Но я вставала в последнюю минуту, чтобы успеть только умыться, одеться и выскочить в школу с победным криком: "Я опаздываю!"

Оторопев, они стояли посреди кухни и закипали от злости. 0, это было высшее блаженство для меня. Едва переступив порог, я начинала дышать свободно - долгожданное возвращение в настоящую жизнь!

Итак, школа была единственным местом, где я могла расслабиться. Но даже там я стала враждебно относиться ко всем: дралась с другими ребятами, отказывалась слушать увещевания учителей. Я чувствовала себя отвергнутой, обиженной, ощущала разлад с самой собой.

Я старалась изо всех сил, чтобы выжить, но у меня не очень-то получалось. Позднее, несмотря на побои, я стала время от времени курить - просто чтобы нарушить очередное табу. Я научилась скрывать это. Отец или кто-нибудь из братьев обязательно устраивал мне "тест", проверяя мое дыхание, и друзья научили меня: я всегда предусмотрительно вооружалась ментолом и держала ухо востро. Прежде чем купить пачку сигарет в табачной лавке, я бегло оглядывала магазин, чтобы убедиться в отсутствие поблизости друзей отца ли приятелей братьев и прочих знакомых. При малейшем признаке опасности, я просила лишь трех франковую марку и, в конце концов, с помощью продавщицы отточила свои приемы до совершенства. У меня не было лишних денег на коллекционирование марок, которые мне никогда не пригодятся, но продавщица понимала, почему я покупала их. Она откладывала для меня пачку сигарет до тех пор, пока я не вернусь, чтобы обменять на неё марку.

Другие африканки немногим отличались от меня. Они учились быть изворотливыми, учились лгать и молчать. Девочки изловчались встречаться после занятий, врали про расписание, были настороже на случай, если братья станут шпионить, чтобы потом с ликованием донести о маленькой оплошности сестры. До определенного возраста речь шла о пустяках - проболтать четверть часа с девчонками, просто пощебетать о пустяках. Меня нельзя было назвать кокеткой или распущенной девицей.

Позднее, в шестнадцать-восемнадцать лет некоторые девушки начинали тайком краситься в коридоре или носить какую-то запрещенную родителями одежду. Я была не из их числа, поскольку не видела смысла в том, чтобы осложнять себе жизнь ещё больше. Я была рассудительной. Не обращала внимания на мальчиков, избегала их, как заразы, убежденная в том, что должна беречь свою репутацию и невинность. В возрасте, когда обычно бегают на первые свидания, я была не на одной волне с девушками, которым можно было делать все, что хотелось. Встречаться с шестнадцатилетним юношей, держаться за руки и время от времени целоваться - это было не для меня.

В это время у меня появились несколько подруг из Северной Африки, которым жилось ещё горше, чем мне. Я знала, что некоторым из них годами приходилось терпеть инцест и молчать об этом. Мы не задавали друг другу неприятных вопросов; мы проживали свои жизни в молчании. У нас не было выбора, кроме как смеяться, рассказывать анекдоты и шутить надо всем вокруг и над самими собой. Это стало способом выживания.

С годами семейного заключения я превратилась в девушку, в которой не угадывалось ничего от меня настоящей. Меня вынуждали быть покорной - и я стала бунтаркой. Я металась, как муха, пойманная в стеклянную банку. Сквозь стекло я видела свободу и настоящую жизнь, но ежеминутно натыкалась на прозрачные стены.

В уме я вела свой дневник. Запиши я все на бумаге, его могли бы украсть. Так, задавая вопросы самой себе и не находя ни единого верного ответа, я едва не свихнулась и оказалась на грани самоубийства. Я была канатоходцем, остолбеневшим от головокружения; я шла по тонкой проволоке над бескрайнем пустым пространством. С одной стороны - марокканка Лейла, с другой - француженка Лейла; с одной стороны - девушка, заключенная под стражу своими родными, с другой - беглянка.

Во мне существовало две личности: одна не смела проронить и слова о собственных страданиях, другая кричала о них. В тринадцать я пробовала покончить с собой. Я заперлась в ванной комнате, сделав вид, что принимаю ванну. На самом деле я хотела умереть. Мне казалось, что нигде на свете я не смогу окончить дни хуже, чем здесь. Я верила в Бога и надеялась попасть в рай, поскольку Он простит меня, даже несмотря на то, что самоубийство - грех. Это случилось после того, как я впервые убежала из дома. По возвращении меня избили так сильно, что я уже не видела смысла жить.

Член руководства комитета школьной дисциплины привела меня в офис и отхлестала по щекам - восемь быстрых ударов. Несмотря на сочившуюся из уха кровь, я упрямо протестовала:

- Вы не имеете права бить меня! Я расскажу обо всем отцу!

- А я тебе наперед скажу: это только начало. Дома тебя ждет кое-что похуже. Может, ты удивишься, но твой отец лично поручил мне хорошенько наказать тебя!

Никто даже не попытался выяснить, почему я сбежала. Да я бы и не смогла выразить это словами. Оглядываясь назад, я понимаю, что просто хотела расстроить отца, заставить его поволноваться. Он не защищал меня, не заботился обо мне. Я надеялась привлечь его внимание, требовала его любви. Побег был попыткой испугать его.

Мы улизнули в эту поездку вместе с друзьями - небольшой интернациональной компанией. Прогуливали занятия за городом. Нас было человек десять ребят и девушек из Франции, Марокко, Алжира, Туниса и других стран Африки, мы организовали себе четырехдневные весенние каникулы. Все просто делали вид, что уходили в школу и возвращались домой. Наши родители ни о чем не подозревали. Мы сбежали из нашего квартала с многоэтажными домами и смотались в ближайший пригород; ныряли в реку, не снимая одежды, и валялись в траве, хохоча до упаду. Меня как будто освободили из-под стражи, я была на другой планете.

Когда мы промокли до нитки, девчонки зашли домой к француженке из нашей компании, которая предложила нам сменную одежду. Все джинсы и свитера были похожи. Родители замечают, как одеты их дочери, только если юбка чересчур короткая, а топ слишком подчеркивает фигуру, - в остальном можно надевать что хочешь.

Молодые люди отделились от нас. В течение этих четырех безумных дней, наполненных смехом, удалось даже съездить в Париж. Мы якобы должны были обязательно посетить музей, и экскурсия заранее была внесена в наши школьные графики. А мои родители подписали подделку: "Обязательный поход в Лувр...Взнос 50 франков".

- Пятьдесят франков! Дороговато, - сказал отец.

- Да, но ничего не поделаешь. Как видишь, здесь написано "обязательный".

У нас было пятьдесят франков в кармане, мы ждали от нашей вылазки в Париж настоящих приключений и, прибыв на Лионский вокзал...там и остались. Никто не знал, чем заняться, куда пойти, потому что к пяти вечера, когда заканчиваются занятия, нам нужно было оказаться дома. Так что все остались на вокзале, называли друг друга бродягами и истерически смеялись. Весь день мы провели там. Какое приключение! Да мы и не питали никаких особых надежд - просто поиграли во взрослых, убежали, передохнув от дома, школы, многочисленных квартир, от соседей, где каждый знает всех и никто не занимается своим делом.

Свои деньги мы, конечно, полностью истратили. Мы их проели, а потом оказалось, что нечем платить за проезд обратно. Мы молились, чтобы не наткнуться на контролера, - иначе все выплывет наружу, и тогда нам не избежать наказания от родителей за воровство.

Последний день мы провели, пробравшись в местную среднюю школу. Расчет был такой: войти, смешаться с учениками, пообщаться с ним, сделав вид, что мы из одного класса, поболтаться по кафетерию и так далее в том же духе. Школьные ворота были закрыты, но кто угодно мог пройти внутрь, и нас даже не спрашивали, откуда мы.

Наша банда сачковала со вторника до пятницы; в понедельник нужно было возвращаться в школу или, по крайней мере, просто вернуться домой. Я же позволила себе ещё одно утро полного одиночества. Мне это было необходимо, потому что я обычно никогда не оставалась одна. То тихое утро, проведенное в размышлениях о разном, было очень важно для меня, поскольку я знала, что мне предстоит.

Все эти четыре дня, уезжая утром, я снимала телефонную трубку с рычага и клала ее на место перед тем, как приходил домой отец. Если со школы все это время не могли связаться с моими родителями по телефону, то этим утром должно было прийти письмо. Я любовалась рекой, травой и росой, смаковала каждую минуту тех последних нескольких вырванных часов свободы, которая потом мне дорого обошлась.

В полдень настало время держать ответ. Я опоздала, но мне хотелось выглядеть спокойной, когда я подходила к школьным воротам. Меня за волосы втащили в кабинет и с позволения моего же отца влепили в наказание пощечины, а потом дома, как и было обещано, я получила ещё. Отец хлестал меня по щекам, лупил и стегал всем, что только попадалось под руку. Он избивал мое онемевшее тело. Отец мог переломать хоть все мои кости, пока окончательно не вышиб бы из меня дух - мне было все равно. Ни ему, ни матери было не понять моего ужасного состояния - мое молчание даже саму меня сводило с ума. Во всем всегда была виновата я. Мне хотелось, чтобы отец позаботился обо мне, расспросил, попытался понять, из-за чего я расстроилась, и успокоил.

Он же лишь избил меня, и я заперлась в ванной, желая проглотить все, что смогла стащить из медпункта. Я отключилась, а назавтра, все ещё живая, практически в коматозном состоянии, шатаясь, поплелась в школу. Но в классе я все-таки потеряла сознание, и мне вызвали "скорую". Я очутилась на больничной койке, и все во мне кипело гневом. Я ненавидела весь мир, ненавидела отца и Бога.

Отца рядом не было, Бог не отвечал, зато мне прислали психолога, который сказал: "Лейла, давай немного поговорим."

Абсолютный внутренний барьер. Я почувствовала себя ещё более одинокой. Мне не нужен был психолог. Мне нужен мой отец. Это он должен был стоять сейчас рядом со мной и спрашивать: "Что произошло? Зачем? Ты несчастлива? Расскажи, что тебя беспокоит. Расскажи мне обо всем, я защищу тебя. Ты моя дочь, я люблю тебя." Его голос я хотела слышать, а не твердый, профессионально сочувственный тон специалиста по мозгам, говорящего: "Тебя не отпустят домой, пока мы не поговорим. Я здесь, чтобы выслушать тебя"

Поначалу я только стискивала зубы, но на следующий день, не желая больше оставаться там, я состряпала незатейливую историю, признавшись, что чувствовала себя несколько подавленной, но сейчас уже все позади, и я в порядке. Отец не пришел навестить меня.

Психолог клюнул. Он сказал моим родителям, что у меня просто кризис переходного возраста. Три дня в голове царила сумятица, я была прикована к кровати, обиженная на всех и на себя в том числе - я даже не знала, как умереть, чтобы, наконец, освободиться. Я поняла, что никогда не смогу говорить о своем глубоком чувстве вины, о том, что я приговорена навечно быть узницей. Я предпочитала фиглярничать перед друзьями. Я была профи по части превращения унизительных семейных сцен в занимательное театральное представление - к таким увеселениям у меня был талант. Я и сейчас от случая к случаю веду себя как печальный клоун, обреченный смешить публику, чтобы отчаяние не просочилось наружу. Все остальное я тщательно скрываю в себе.

В тот день, когда у меня впервые начались месячные, мне было очень страшно, ведь ни моя мать, ни какая-либо другая женщина никогда не говорили со мной об этом. Так что однажды утром я просто проснулась и чуть не умерла от осознания катастрофы. "Меня убьют! Меня убьют! Мама решит, что ко мне кто-то прикасался там!" Неужели моя девственность могла просто так взять и исчезнуть, без предупреждения?

- Ты всех задерживаешь, - ворчала мать из-за двери ванной. - Поторапливайся!

- М-м-м, э-э... - замялась я.

- Открывай дверь!

- Нет! Я не могу! Не могу!

Никто из девчонок в школе никогда не говорил на подобные темы. Будь у меня старшая сестра, она наверняка рассказала бы мне об этом, но в тот момент меня просто охватила паника. В конце концов, мать все же вошла в ванную, открыв дверь маленькой ложечкой, а потом расхохоталась, но от этого мне почему-то не стало легче.

- Ничего страшного не случилось. Я дам тебе все, что нужно... Теперь, девочка моя, тебе нужно быть внимательнее. У тебя будет такое каждый месяц. Тут уж ничего не поделаешь.

По какому ещё поводу мне нужно быть внимательнее?!

Позднее, на уроке биологии, учитель рассказывал о том, как устроено человеческое тело, и тогда я поняла, что со мной происходило. Однако после материных слов только две вещи засели в моем сознании: "каждый месяц" и "внимательнее".

Конечно же, отец был немедленно оповещен - таков был заведенный порядок для дочери, за которой нужен глаз да глаз. Разговор немногим отличался от всех остальных.

- Осторожнее с соседями! Предупреждаю тебя!...

- Ну что еще, не волнуйся, я ничего не сделала!

- Если выданная замуж дочь не будет невинной, клеймо позора ляжет на всю семью, так что поосторожнее!

Ни у кого из нас в квартире не было собственной комнаты. В каждую было втиснуто по три-четыре человека. Я не могла допустить, чтобы мужская половина семьи хоть раз наткнулись на мои прокладки. Когда мне понадобился бюстгальтер, я не могла просто сказать: "Мама, я уже достаточно взрослая, чтобы носить лифчик". Не думаю, что ей самой приходила в голову такая мысль. Не уверена даже, что она сама их когда-нибудь надевала.

К тому времени, когда возникла необходимость самой справляться с возникшими женскими проблемами, я уже окончательно превратилась в пацанку, которая умела драться лучше, чем подбирать подходящее для своего возраста нижнее белье.

Моя подруга, белая француженка, отдавала мне свои старые лифчики. Я увязла в средневековье, живя в 1990-х годах во Франции, - в отличие от других девушек, чьи родители не были похожи на моих ни в общественном, ни в культурном плане.

Мало-помалу я узнавала о собственных корнях, проводя каникулы в глубине Северной Африки. Но эти поездки только ещё больше сбивали меня с толку, вместо того чтобы помочь в самоопределении. В младшем возрасте я не раз спрашивала себя: кто я - берберка или арабка?

Моя мать - арабка, отец - бербер, а я - француженка. Что выбрать? Я ощущала себя скорее арабкой - по той простой причине, что отец учил нас говорить только по-арабски. И все-таки по-французски я говорю легче, чем по-арабски, поскольку родилась во Франции и учила этот язык в школе. Мне, впрочем, также приятно осознавать себя берберкой, потому что женщинам там, несмотря на их покорность мужчинам, дано больше свободы. На праздниках и свадьбах они танцуют с мужчинами, их не заставляют покрывать голову платком, и в обществе к ним больше уважения.

Моя мать ходила в школу до восьми или девяти лет. Потом ее мать решила оставлять дочку дома, потому что та становилось слишком красивой, чтобы свободно гулять по горной деревушке. Моя мать училась быть примерной хозяйкой; ей было запрещено покидать дом даже на семейные праздники. Нельзя было ни с кем заговаривать и даже просто брать воду из колодца. Уже когда ей исполнилось восемь или девять лет, мужчины начали свататься к ней. Когда мать рассказала об этом, я даже поверить не могла в то, что такое вообще возможно. Она и не мечтала о другой жизни - вне стен собственного дома.

- Я очень благодарна своей матери, - часто говорила она. - Не будь она так строга со мной, из меня не вышло бы такой хорошей жены.

Держаться подобного жизненного пути для меня было неприемлемо.

На протяжении многих лет я видела деревню своей матери такой: несколько домов гнездятся среди оливковых деревьев, кругом прекрасные пейзажи, но нет ни водопровода, ни электричества. Сегодня жизнь там тоже отнюдь не сахар. Мать проводила целые дни, перемалывая зерно, давя масло из оливок, варя обеды и подметая полы, ползая на четвереньках, - тогда не знали о такой вещи, как веник, и ей приходилось пользоваться маленькой щеткой высотой лишь до колена. Мне и самой случилось подметать ею, и всякий раз я бросала это занятие из-за убийственной боли в спине.

Моя мать ни в сем не нуждалась материально - ее семья считалась богатой. Она всегда была хорошо одета, имела украшения, но, как и я, являлась домашней служанкой, единственной дочерью среди множества сыновей. Ее красота была в деревне притчей во языцех, и отец воспринимал ее как ценнейшие сокровища. Она никогда не покидала стен дома.

Мой отец попытался разузнать, кто же такая эта загадочная красавица. Он вместе с другими юношами прятался в ветвях деревьев, нависающих над колодцем, надеясь хоть краешком глаза увидеть её, когда она придет набрать воды. Увы, ей не было позволено даже этого. Но однажды, когда моей матери было пятнадцать, она упросила мою бабушку отпустить ее на чью-то свадьбу.

Уступив, бабушка завалила ее указаниями.

- Стой в самом дальнем углу зала, подальше от прохода! И не открывай лицо! Я тебя предупреждаю: если мне скажут, что тебя видели рядом музыкантами или другими мужчинами, если я услышу о тебе хоть одно дурное слово, клянусь, я убью тебя!

И моя мать пришла на праздник, закутанная в хаик - традиционное белое покрывало, скрывающее все, кроме глаз. На дворе были шестидесятые, и женщины в их деревне все ещё носили хаик. Вот тогда мой отец, наконец, увидел ее, завернутую в ткань с головы до пят, тихо стоящую в углу. Мой дед придумывал тысячу предлогов, чтобы его дочь, которую он берег как зеницу ока, подольше не покидала отчий дом. Однако её поклонник не унимался почти год. После долгих прений дед, в конце концов, сдался перед такой настойчивостью. Начались свадебные приготовления.

- Я не хочу замуж, я его даже не знаю! - без конца повторяла мать.

- Тем не менее, ты будешь его женой, - отвечал ей отец.

Все деревня вознегодовала, когда обнаружилось, что прекраснейшую из девушек отдают какому-то чужаку. Люди готовы были убить моего отца, но тут вмешался его будущий тесть, авторитет которого, к счастью, привел к мировой. Он публично заявил местным возмущенным Казанковым:

- От него ничего не зависит. Это было мое решение! Он хотел ее - таков ее удел. Она моя дочь, и я отдам ее тому, кому пожелаю. Если кто-то из вас захочет прийти на свадьбу - приходите; если же нет - признайте свое поражение.

Пока этот мезальянс грозил обернуться гражданской войной в арабской деревушке, такие же бои кипели на берберской стороне. Будущая свекровь моей матери зашла довольно далеко, чтобы не дать браку состояться. Она даже заплатила кому- то, чтобы тот поухаживал за невестой в отсутствие моего отца, тем самым скомпрометировав ее. Попытка провалилась.

Уже после празднования свадьбы мужчины из арабской деревни даже послали к новобрачной шпиона, ее собственного младшего брата, с таким сообщением: "Если ты оставишь бербера и выйдешь за такого-то, он купит тебе все, что только пожелаешь. Он шлет тебе этот серебряный пояс".

К счастью, новобрачные уже переехали в другую деревню. Мать, как мне кажется, просто приучила себя любить моего отца. Будучи подростком, я никак не могла понять, как могла она быть счастлива с ним.

Отец мой никогда особенно не распространялся по поводу своего прошлого. Все, что я знаю о его детстве, открылось мне слишком поздно для того, чтобы хоть как-то помочь понять его поступки. Сам он никогда не получал той любви, которой я требовала от него, как должного. Его отец умер, когда ему было всего несколько месяцев от роду, мать его бросила, и воспитала отца женщина, которая превратила его жизнь в пытку. Старшего брата, который был ответственным за него, к сожалению, почти никогда не было рядом. Отец самозабвенно вгрызался в гранит науки, но по вечерам, когда он собирался заниматься, она выключала свет со словами: "В этом доме не ты оплачиваешь счета за свет!" И он сидел при свете свечей. Отец не любил рассказывать об этом времени в своей жизни, но говорил нам ещё в детстве, что эта женщина заставляла его спать в какой-то каморке. Его брат, единственный человек, способный тогда прийти к нему на помощь, был далеко. Так мальчик выучил суровые уроки неласкового детства и, став отцом сам, начал, в свою очередь, требовать беспрекословного подчинения. Через одного из своих родственников он нашел работу и обрел пристанище во Франции. Думаю, ему непросто было покидать пост государственного служащего. Здесь ему пришлось поступить рабочим на завод, однако так он мог обеспечить всем нам лучшую жизнь, нежели в родной стране.

Если бы родители раньше рассказали мне о своей прежней жизни, я могла бы лучше понять их нынешних, но, к сожалению, и тогда это вряд ли сказалось бы на моем будущем. Я волокла на себе бремя двух разных культур, каждая из которых защищала традицию подчинения женщины. Мое знакомство с родиной отца и матери происходило только во время каникул, под жарким летним солнцем. Я люблю Марокко. Я не поворачиваюсь спиной к своим корням. Я верующая. У меня никогда и в мыслях не было заигрывать с мальчиками - они меня даже не интересовали, - но мне лишь хотелось, чтобы это решала я, а не они. Я слышала немало рассказов о договорных браках, но рассказы эти никоим образом не затрагивали меня. Я жила не в далекой горной деревне и не испытывала особого желания прислуживать мужчине. Для меня было совершенно очевидно, что братья могут накрыть на стол и убрать за собой ничуть не хуже, чем я, могут что-нибудь делать сами, а не слоняться по дому, обвиняя меня во всех грехах, стоит сделать им малейшее замечание. Не все они были жестоки и агрессивны - некоторые вели себя мягче других, - но меня всегда подавляли, потому что отец был неизменно на их стороне. Он поощрял этот мужской шовинизм, вместо того чтобы отсечь его и адаптироваться к новой культуре. Среди моих друзей было несколько парней родом из Северной Африки, и далеко не все они вели себя подобным образом. Да и не каждый отец походил на моего: не все избивали своих дочерей.

И все же, несмотря на мое бунтарство, на отказы подчиняться, так называемым правилам, у меня не было иного выхода, кроме как мириться с этим или обходить острые углы, чувствуя себя преступницей. И я была не единственная такая.

Моя лучшая подруга Сурия была настоящей красавицей, и, как ни удивительно, ей всегда удавалось выглядеть одетой как с иголочки, по ее выражению. Она изворачивалась, как могла и врала, чтобы получить возможность жить по-своему. Сурия прятала одежду, красилась на лестничной клетке и смывала макияж, перед тем как вернуться домой, устраивала хитрые

свидания со своим бойфрендом, о котором не знали ни ее братья, ни соседи, и по непонятным причинам имела дурную репутацию.

Нам исполнилось семнадцать, потом восемнадцать, двадцать, но ничего не менялось ни в ее, ни в моей жизни. Постоянно преследуемая своими братьями, будто какая-то воровка, под непрестанным надзором матери - что лишь подливало масло в огонь, - Сурия мечтала только об одном: получать удовольствие от жизни, как и подобает девушкам ее возраста. Как и я, она расплачивалась за свое беспечное поведение, но с ее лица, несмотря ни на что, никогда не сходила натянутая улыбка.

Я не была так беспечна, как Сурия. Я не пользовалась косметикой, не носила короткие юбки, и у меня не было бойфренда. Моя повседневная жизнь дома была наполнена насилием. Когда мальчик впервые пригласил меня на свидание, я инстинктивно дала ему пощечину. Насилие было естественной моей реакцией.

- Да за кого ты меня принимаешь?

Подруги смотрели на меня с непониманием.

- Что с тобой? Он же ничего плохого не сделал. Он милый, симпатичный... Почему ты его ударила?

Мне было всего четырнадцать. Приглашения мальчика заставило меня почувствовать себя униженной и опороченной. Я увидела в нем лишь ловушку, потому что слишком часто мне приходилось слышать такие слова: "Где ты была? Если я хоть раз увижу тебя там... Если хоть раз услышу пересуды о тебе... Если ты потеряешь невинность..."

Эта навязчивая идея сохранить девственность удерживала меня от любых отношений с парнями, даже от дружбы, и была непонятна во Франции двадцать первого века. Если бы я только знала...

Я рождена для того, чтобы быть счастливой и получать от жизни удовольствие. Уж в этом-то я уверена. До сих пор не могу понять, почему мне не довелось урвать и клочка счастья до тех самых пор, пока однажды акушерка в больничном коридоре не объявила: "У вас девочка! " Младшая сестренка. Кто-то такой же, как и я! Я думала, меня обманывают. В голове крутились различные мысли: "Это невозможно! Они отнимут ее у меня, они одолжили ее на время. Ни в коем случае нельзя к ней привязываться - она здесь не насовсем". Мне было шестнадцать. Я немногим могла поделиться с ней, но рассказывала о своих горестях, обо всем, от чего мне было паршиво. Ей было всего несколько недель, когда я заперлась с ней в ванной и сказала:

- Сиринн, я доверяю тебе. Тебе я могу рассказать обо всем, и ты никому не выдашь мой секрет. Я не знаю, стоит ли радоваться, что ты пришла в этот мир, но я всегда буду рядом и защищу тебя. Обещаю, когда ты станешь старше, ты не повторишь мою жизнь.

Я баюкала ее и проводила с ней так много времени, что мы стали ближе, чем кто бы то ни было. Я обожала ее, и она меня тоже. Сестра взрослела и, кажется, вовсе не протестовала против подчинения отцовскому слову. Если он говорил: "Сделай", она выполняла все без малейшего возражения. Удивительно, но она добилась того от него, чего я так и не смогла добиться, - привязанности и, как результат, взаимопонимания. Из чего я сделала вывод, что это я со своим скверным характером поступала неверно. Сиринн могла иногда сказать ему "нет" не переходя на крик, что никогда не получалось у меня, и ей был предоставлен кусочек свободы, чего я не имела. Я страдала от непрекращающейся борьбы отца и дочери, неспособных признать свою схожесть в том, сто они упорно не желают отступиться от этого поединка, основанного одновременно на любви и взаимном неприятии.

Я наблюдала за отцом, когда он возвращался вечерами домой, вымотанный своей "дерьмовой" работой на "дерьмовом" заводе, которая позволяла сводить концы с концами и обеспечивать семье нормальное существование. У него это получалось - мы не были ни бедны, ни богаты, как многие другие семьи в округе. Мне так хотелось, чтобы он рассказывал мне о своих проблемах, но ни о чем таком он никогда со мной не говорил. В общем-то, отец совсем не замечал меня, особенно после того, как я попыталась свести счеты с жизнью, - ведь это грех. Самоубийство - это не халяль, оно запрещено Кораном. Иногда он все- таки обращался ко мне, но только чтобы, пригрозить избиением или избить.

А я представляла себе его другим в отношении ко мне: "Все образуется. Твои братья оставят тебя в покое. Они считают себя королями, но я всем разъясню, что в нашей большой семье все должны уважать друг друга. Они перестанут разбрасывать свои вещи, будут убирать со стола и никогда больше тебя не обидят. И я тоже не обижу. У тебя будет своя комната - только твоя, и ты сможешь приводить туда своих друзей, тебе можно будет свободно выходить из дому, в город или в кино. Ты моя дочь, я тебя люблю и доверяю тебе. После школы можешь выбрать любую профессию, которая придется тебе по сердцу, и я всегда буду гордиться тобой. А когда ты полюбишь хорошего человека и захочешь выйти за него замуж, я буду только радоваться. А если ты почувствуешь себя несчастной, то сможешь всегда поделиться со мной. Я помогу стать тебе независимой, счастливой женщиной. Мне больше ничего не надо - только чтобы тебе было хорошо".

Этой мечте не суждено было осуществиться. Я чувствовала себя несчастной и однажды, давно убедившись в том, что он меня не любит, выкрикнула:

- Я сомневаюсь, действительно ли я твоя дочь! Неужели я твоя дочь?

Отец был поражен. Он смотрел на меня, не моргая, и в глазах у него стояли слезы.

- Действительно ли ты моя дочь? Когда ты родилась, я поднял тебя к небесам и сказал: "Ты -  мое солнце!" Ты была моей единственной дочерью, и я хотел дать тебе весь мир. Чего тебе недостает?

А я не могла вымолвить не слова, несмотря на то, что мне хотелось сказать: "Папа, я люблю тебя! Скажи, что ты тоже любишь меня, и я больше никогда не захочу умереть".

А мать только прочитала мне нотацию:

- Это грех - пытаться совершить самоубийство. Почему ты хотела покончить с собой? У тебя есть все необходимое. Не забывай, что многим людям приходится куда тяжелее, чем тебе. Если ты покончишь собой, твоя душа не попадет в рай, ни даже в ад. Ты ведь не хочешь навек затеряться в лимбе?

Я наблюдала за матерью, поглощенной приготовлением таджина (блюда из тушенного мяса с овощами). Она отчитывала меня за плохую уборку, невыглаженное белье, плохо вымытый пол, а мне нужно было готовиться к тесту по математике. Вот бы она сказала хоть одному своему сыну: "Твоя сестра занимается. Если нечем заняться, поставь грязную посуду в посудомойку и посиди с младшими братьями. Пусть не кричат так громко."

Когда мне было шестнадцать - семнадцать, я так хотела услышать от неё нечто наподобие: "Если у тебя есть молодой человек, приводи его к нам познакомиться". Моему старшему брату можно было приводить к нам девушку. Никто не считал это возмутительным, так почему же мне нельзя? Я знала ответ. Это девушка - француженка, иными словами, белая, не мусульманка. Она согласилась принять ислам, так что никаких проблем. Если не считать неприятностей с ее семьей, которая выставила ее за дверь.

К кому обратиться? Кирпичная стена. Вот я и разговаривала сама с собой. Были ещё подруги, но почти у всех те же проблемы, что и у меня. За исключением одной, довольно благополучной. ЕЕ родители были чиновниками; она могла свободно гулять по городу, приглашать нас к себе, ходить в кино, на свидания и обсуждать проблемы со своей матерью.

Впервые у меня было короткое увлечение около семнадцати лет. Я тогда проводила лето в Марокко. Он был немного старше меня и жил во Франции далеко от нашего района. Я никогда не встречалась ни с кем из моего города, не говоря уже о районе: не дай Бог, кто-нибудь наткнется на меня днем и донесет родителям. Он был моей первой любовью. Два лета подряд мы встречались в строжайшей тайне. Наши отношения все равно были обречены, ведь он был из Алжира. Я - то не делала никаких различий между алжирцами, марокканцами, тунисцами или французами, но родители никогда бы его не приняли. Марокканка может выйти замуж только за марокканца, он должен быть известен семье, являться родней родни или выходцем из той же деревни. Иначе - война. Про себя я думала, что скоро девушек и вовсе будут заставлять выходить замуж только за мужчин из своего окружения или из того же дома, с одного этажа.

К 17 годам я ещё ни разу не целовалась. Сначала я просто осадила его, как обычно, потому что он ехал за мной на своей машине. Я гуляла с двоюродной сестрой и услышала: "Мадемуазель, можно с Вами познакомиться...."

По привычке говоря резко, чтобы удержать на расстоянии всех парней, которые вздумают клеиться, я ответила:

- Отвали и прихвати с собой свои грязные намеки. Ты когда последний раз видел себя в зеркало?

При этом мне пришлось взглянуть на него. У него были темные волосы, матовая кожа и изумрудно-зеленые глаза. Я не замедлила шаг, но подумала, что сильно сглупила, а моя сестра тут же словно озвучила мои мысли.

- Ты с ума сошла? Такой симпатичный парень!

Он преследовал меня всю дорогу туда и обратно. Я совсем вышла из себя и даже попыталась пригрозить:

- Ты все никак не уймешься? У меня 10 братьев, так что лучше тебе быть осторожнее.

Он рассмеялся, ничуть не испугавшись, а по пути домой уже и мы вместе с сестрой начали хихикать.

- Этот парень какой-то уж слишком настырный. Сколько времени он убил на то, чтобы кататься за мной на своей машине?!

Хотя признаваться в этом мне не хотелось, но я была польщена, особенно когда моя двоюродная сестра заметила, что симпатичные мальчики "западают" на меня, а не на неё.

В Марокко повседневная жизнь была совсем другой. Ощущение каникул, сознание того, что никто из знакомых не стоит за спиной, позволяли мне чувствовать себя немного свободнее, хоть малость... Но мне исполнилось семнадцать, а парень был действительно привлекательным, хорошо воспитанным, раскованным, и, самое важное, он не собирался просто так сдаваться.

С балкона тетиного дома, где мы остановились на лето, я смотрела на маленькое уличное кафе, в котором собирались ребята. Я могла видеть все. А он знал, что я живу напротив, и каждый вечер сидел там и ждал, глядя вверх. Я все время стояла на балконе и смотрела, как мне казалось, отсутствующим взглядом.

Однажды он прислал к нам в дом посыльного, подкупив одну из моих младших кузин.

- Лейла, тебя внизу спрашивает какой-то мальчик.

- Чушь какая! Кто спрашивает? Скажи ему, пускай найдет себе другое место для игр.

Я просто преклоняюсь перед тетей. Она уже довольно пожилая, а с тех пор как развелась, была предоставлена самой себе. Тетя самостоятельная, независимая берберка, и с ней я могу говорить о многих вещах.

- И почему ты так упорно отказываешь ему во внимании? - Она вышла на террасу и посмотрела на юношу, который стоял напротив нашего дома и смотрел вверх. - Ты знаешь, что там внизу тебя дожидается очень милый мальчик?

- Вы сами прекрасно знаете: я не могу выйти. Мне запрещают!

- Ну и чего же ты ждешь, милая моя? Когда родители против твоей воли приведут для тебя жениха?

Она заставила меня увидеть проблему, над которой я никогда прежде не задумывалась серьезно. Я знала, что договорные браки существуют, но не хотела сознавать, что и мои родители когда-нибудь поступят так со мной. Только не со мной! Я - француженка!

- Слушай меня, Лейла. Не жди, пока они найдут тебе кого-нибудь... Живи собственной жизнью.

В ней говорил её жизненный опыт. Дважды она выходила замуж, дважды разводилась. Теперь ей за семьдесят, и она осталась одна, напрочь лишенная любви. Она понимала в этом куда больше меня.

Я не бросилась вниз сломя голову только из-за родителей и передала ответ с посыльным, сказав, что встречусь с ним, но вдали от дома.

- Скажи ему, что все кончено, если он не окажется вовремя на месте. Пусть лучше сразу думает.

Когда я добралась до условленного места, он был там уже минут десять.

С ним я чувствовала себя уютно. Он был очень обходителен. В какой-то момент я чуть не забылась, но тут же опомнилась и поняла, что творю. Тогда я схватила свой велосипед и поспешно оставила его в недоумении. После этого мне не хотелось снова встречаться с ним - я очень боялась поддаться искушению. Целую неделю он выжидал перед домом, чтобы поговорить со мной. В конце концов, чаша его терпения переполнилась, и он позвонил в дверь тетиного дома.

- Скажите Лейле, что я хочу увидеть её.

И тут моя тетя провернула трюк, надо сказать, совершенно неожиданный.

- Послушайте, молодой человек, я не буду ничего ей говорить. Отправляйтесь в кафе и ждите нас, - предложила она. - Я её приведу, и тогда можете выяснить отношения!

Меня же она только спросила, не откажусь ли я выпить с ней колы.

- Вы хотите пойти в кафе, в вашем возрасте?

- Я разменяла восьмой десяток. Не понимаю, почему я не могу сходить с племянницей в кафе попить лимонаду! Кроме того, в этом кафе ещё и чай подают.

В Марокко женщины не разгуливают по кафе. Молодые девушки бегают туда тайком. Мне в голову даже закралась такая мысль, не хочет ли она таким образом проверить меня, выяснить, порядочно ли я себя поведу...

- Серьезно? Вы, правда, хотите пойти в кафе?

- Я же сказала, да! - Она схватила меня за руку. - Ну, давай, пошевеливайся, я хочу пить! - смеясь, как девчонка сказала она.

Когда я увидела, кто сидел на террасе, до меня дошло, что на самом деле сделала тетя. Она подтолкнула меня вперед со словами:

- Давай, иди уж! Я тебя здесь подожду.

Она невозмутимо уселась за столик со своей колой, а когда мы отправились прогуляться, проводила нас самодовольным взглядом человека, которому удалось обвести вокруг пальца целый свет.

Со слезами на глазах я объяснила герою-любовнику свое поведение.

- Я поняла, что готова сделать глупость, о которой потом буду жалеть до конца своей жизни. Ты - то парень - тебе терять нечего.

Он обхватил меня руками.

- Ты права, - сказал он. Я ничего не потеряю, а ты можешь потерять многое. Но если когда-нибудь мы сделаем это, то по всем правилам. Обещаю!

Теперь я, по крайней мере, знала, что он меня любит, ведь относится ко мне с уважением.

Минуты счастья, нежные поцелуи и романтические велосипедные прогулки, о которых я и словом ни с кем не обмолвилась, кроме моей заговорщицы-тети. Она была единственной, кто по-настоящему доверял мне. Тетя искренне надеялась, что девушки нового поколения смогут, наконец, жить самостоятельно, делать свой выбор и быть счастливыми.

К сожалению, эти краткие интерлюдии прекращались с окончанием каникул. На протяжении всего года у нас не возникало даже мысли о том, чтобы связаться по телефону или написать письмо. В год моего восемнадцатилетние финансовые затруднения вынудили нас отказаться от каникул в Марокко. У отца были проблемы на заводе, и из-за неполной занятости ему пришлось искать другую работу на полставки. Мои братья обходились ему очень дорого и, если не считать двоих, которые обеспечивали себя сами, мало чем могли помочь. Так что в следующий раз я увидела свою первую любовь, только когда все уже было безнадежно упущено. Слишком поздно для любви.

В школе я успешно преодолела первый год бакалавриата по экономике и общественным наукам и перешла на второй курс, надеясь получить степень бакалавра. Отец полагал, что я могу стать "кем-нибудь", как он выразился, хотя день ото дня я не видела от него ничего, кроме унижений и обвинений в том, что дома от меня нет никакой пользы.

Я решила подтвердить, что от меня нет никакой пользы, и на втором году обучения перестала что-либо делать - и дома тоже. Естественно, на меня посыпалось ещё больше оскорблений - это был порочный круг, вырваться из которого невозможно. "Никакой пользы" означало для отца запустить учебу и все делать из-под палки. Он не мог заставить меня не склонить голову перед ним, ни уступить, поскольку не понимал, что от него требуется только совсем немного любви и сочувствия.

К сыновьям он никогда не имел претензий, а вот дочь, по его мнению, ни на что не годилась. Увидев мои школьные оценки, он мог забрать меня из школы, запереть дома и приговорить к домашней работе, а вместо этого перевел меня в частный колледж, тем самым накинув ещё более тугой поводок. Теперь я училась на секретаря и бухгалтера. С девятого класса до того момента, когда настало время выбирать профессию, все решения за меня принимал отец. Он считал, что я получила по заслугам, лишившись степени бакалавра, которая могла расширить мой выбор. Два года мне не нужно было прикладывать ни малейших усилий. Отпала всякая необходимость заниматься, и вплоть до одиннадцатого класса мне ставили только отличные отметки. С восемнадцати до двадцати лет я получала оценки буквальной одной левой. Французский и английский давались мне легко, но меня отнюдь не прельщала идея стать бухгалтером или секретарем и торчать в каком-нибудь паршивом офисе. Мне хотелось быть социальным работником, помогать людям, общаться с ними, видеть лица, а не тратить время на составление цифровых колонок на мониторе компьютера. Меня совершенно не интересовала карьера конторской крысы, которую назначили мне против воли.

В восемнадцать я уже взрослый человек, разве нет?! Но возраст дочери ничего не значит для семьи. Будь она хоть трижды замужем, женщина никогда не станет взрослой в глазах своего отца, братьев ли мужа. Младший брат всегда подглядывал за мной, а соседи были начеку день и ночь. Каждый вечер на протяжении Рамадана я выходила на балкон, чтобы выкурить сигарету после поста. Я по-прежнему рисковала и играла с огнем. Там мог оказаться кто угодно. Мои братья годами пытались подловить меня. Целый месяц я выкуривала единственную сигарету в день, стоя на закате в тишине и покое. И вот вечером накануне праздника в честь окончания Рамадана я в очередной раз наслаждалась сигаретой, держа в кармане ментол и освежитель дыхания на случай внезапной проверки.

Обычно я осторожно тушила окурок о пол и затем засовывала его в спичечный коробок. Я никогда не смотрела вниз с балкона, чтобы меня ненароком не заметили с улицы. В тот вечер мои братья должны были пойти на футбол. Я так была уверена в этом, что бросила окурок через перила, ни о чем не беспокоясь.

На беду братья со своими дружками как раз стояли внизу. Горящий окурок и брякнувшие на моих руках браслеты выдали меня. Вдобавок я, вместо того чтобы спрятаться за развешанным на балконе бельем, высунулась посмотреть, куда упала сигарета, и они меня, конечно, заметили. Один из братьев поднял на меня торжествующий взгляд: дескать, наконец-то тебя поймали с поличным!

Поясню: если брат уличил сестру в неподчинении правилам, это дает ему возможность грязно шантажировать её.

- Умоляю! Пожалуйста, не рассказывай маме и папе! Пожалуйста! - Я даже встала на колени, повторяя: - Умоляю тебя, умоляю!

Брат ничего не сказал родителям, но сделал мою жизнь невыносимой на целый месяц. Он растягивался на диване, похрустывая суставами, и говорил: "Эй, принеси-ка мне стакан воды!", "Эй, дай мне мои тапочки!", "Эй, сделай то, подай это!"

Однажды, когда я была уже сыта всем этим по горло, я просто ответила ему: "Отвали!"

Но что мне могло грозить в самом худшем случае? Очередная порка? Я привыкла. Возможно, будет просто самую малость  хуже, чем обычно, и все.

- Уж лучше донеси на меня, чем я дальше буду оставаться твоей прислугой. Собираешься рассказать ему - тогда вперед, иди и рассказывай!

- Ты этого хочешь?

- Именно! Пускай лучше отец изобьет меня в кровь или совсем убьет, чем я буду изображать тут перед тобой комнатную собачку!

Я мыла посуду во время этого разговора. Он, конечно, предпочел бы видеть меня во мне рабыню, а не врага.

Наши возбужденные голоса услышала мама.

- Что происходит? - вмешалась она. - Оставь сестру в покое для разнообразия! Вечно ты ее ругаешь!

- Ты, стало быть, думаешь, что твоя дочка - пай-девочка. Так, мама?

- И она не без греха. Но это неважно. Оставь мою дочь в покое.

- Что? Твою дочь? Твоя дочь курит! Как тебе это? Курит сигареты! Я ее засек!

Его прервал голос отца:

- Лейла, быстро в спальню! И ты! Вы оба!

С раннего детства я ненавидела эту комнату. Там за запертой дверью на меня покушался мой братец и издевался надо мной отец. В этой чертовой комнате я узнавала, что такое несчастье. Спальня родителей - единственная комната, которая запиралась на ключ. В ней всегда проходили все ссоры.

- Ты курила?

С одной стороны стоял брат, с другой - отец. Скажу "да" - получу от одного. Скажу "нет" - от другого.

Началось с пощечин. "Ты курила?" Удар. "Ты курила?" Удар. "Ты курила?" Удар. "Ты курила?" Удар.

Я молчала. Я не склонила голову, а продолжала смотреть отцу прямо в глаза, от чего он приходил в ярость ещё больше. Братья опустили бы взгляд, но только не я. Удары причиняли мне боль, но весь мой вид кричал: "Бей, если тебе так хочется! Тебе все равно ни за что не задеть моих чувств!"

Отец бил, пока у меня не помутилось в глазах. Я больше не могла держать голову прямо и наконец, я закричала, почти теряя сознание:

- Ну да, я курила! И что? Я не такая хорошая, как тебе хотелось бы?!

Мама сидела на кухне. Она набрала в кружку воды, пришла и плеснула мне в лицо, а потом швырнула туда же и кружку. Затем побои стали ещё страшнее. Они били меня, словно помешанные, но, как ни странно, я не чувствовала боли.

Никто из нашего квартала никогда не жаловался на побои. Девочки, которых колотили их родители и братья, держали рот на замке - ведь на карте стояла честь семьи. Они настолько привыкли, что это казалось им нормой, правда. Если бы одна из таких девочек посмела пожаловаться социальному работнику, учителю или кому-нибудь из властей, она была бы опозорена. Полиция вообще не вмешивалась в такие дела. Никто и не подумал бы вызвать полицию, как, впрочем, и я сама. Даже робкая попытка обнародовать акт насилия в семье предупреждалось угрозой: "Если ты хоть слово об этом скажешь, клянусь, я перережу тебе горло и выпью твою кровь!"

Так принято. Может, человек, рожденный на Западе, не воспринимает всерьез эти слова, но мы верим, мы убеждены в том, что нам перережут горло и церемониться будут не больше, чем с овцой, которую готовят к празднику Аид аль-Кабир.

Ничтожный поступок закончился трагедией. Дело было, конечно, не в желании уберечь мои легкие. Я не могла считаться заядлой курильщицей и не причиняла большого вреда своему здоровью. От редкой, выкуренной тайком сигареты серьезного вреда не будет. По мнению родителей, важно было только одно - неподчинение их законам.

За дочерью или женой, которая посмеет курить, закрепляется слава дурной женщины, а проще говоря - шлюхи. Но я пойду на все, чтобы и дальше попирать эти законы. Если надо, я стану засовывать голову в мусоропровод на кухне, чтобы в квартире не пахло дымом. Я не позволю им полностью меня контролировать. Поспешно затягиваясь за их спинами, я успокаивала свое острое раздражение. "Они в соседней комнате, я курю прямо у них под носом, и никаких улик, - думала я, дымя в мусоропровод. - Они думают, что такие умные и могут запретить мне все, а я поступаю по-своему!" Это было моей тихой местью.

На следующее утро я первым делом купила две пачки "Верджинии". Я прогуляла колледж и в знак одинокого протеста отправилась в свою старую школу.

Я никогда не ходила с распущенными волосами, но в тот день правая сторона моего лица была лиловой от синяков, и мне пришлось распустить волосы, чтобы прикрыть щеку.

Я была сама не своя, и друзья заметили мое странное поведение.

- Что с тобой?

- Ничего! Ничего особенного. Просто не выспалась. Наверно, подхватила грипп.

Я пришла туда, потому что чувствовала потребность открыться кому-нибудь, но, как обычно, замкнулась на первом же вопросе.

Никто не знал, что в тринадцать лет я пыталась покончить с собой. Никто, кроме нашей семьи, не знал.

Друзья не могли помочь мне. Я вернулась, как путешественница, охваченная ностальгией, чтобы вдохнуть аромат бакалавриата и утраченных по моей собственной вине иллюзий. Я все кружила и кружила в своем несчастье, почти наслаждаясь им.

- Увидимся, - попрощалась я и направилась в дальний конец гигантского здания, чтобы спрятаться на заднем крыльце. Здесь, предоставленная сама себе, я закурила - одну, другую сигарету, - размышляя о своей жизни и по привычке разговаривая сама с собой.

"Когда все уже сказано и сделано, ты не понимаешь, почему стоишь здесь. Лейла, тебе восемнадцать лет, ты уже взрослая! Ты можешь уйти из дому, начать свою жизнь где-нибудь в другом месте. Ты просто трусиха!"

Но тогда вмешался тихий голос, который сказал: "Но если ты уйдешь, ты сожжешь все мосты, связывающие тебя с семьей. Они причиняют тебе боль, но они все равно твоя семья. Семья - это все, что у тебя есть"

Я прокручивала это у себя в голове целое утро (уйти? остаться?), отчаянно куря сигарету за сигаретой, пока не зашлась кашлем. В этот момент ко мне подошел Карим, мой друг. Он единственный знал, что я всегда пряталась здесь, когда мне бывало плохо.

- Что случилось, Лейла?

- Ничего. - Я держала руку у волос, так что он ничего не мог увидеть.

- Неужели? Даже прическа у тебя необычная.

- Да вот, решила распустить волосы, дать им отдохнуть.

- Хватит гнать. - Он отвел руку в сторону и убрал с лица волосы, открывая синяки.

Тут я сорвалась и закричала в истерике:

- А что ты хочешь от меня услышать? Что моя жизнь отстой?! У меня есть три варианта: покончить с собой, сбежать к чертовой матери или оставить все в своей гребаной жизни как есть! Я просто курила - вот и все! А мой брат настучал на меня!

- Да перестань! Ты хоть знаешь, в какой стране живешь?! За сигарету? Так нельзя!

- И что я, по-твоему, должна сделать? Если я расскажу, не исключено, что у них заберут младших детей! Разрушенная семья, дети под опекой государства и весь этот позор!

Я никому не желала причинять боль, не хотела, чтобы распалась моя семья. В любом случае мне не избежать позора.

Братьям даже доставалось - например, когда кто-нибудь из них приходил домой выпившим. Но их наказывали не так строго. Меня же били за все: за то, что я о чем-нибудь забыла, за дерзкий ответ, опоздание. Я никак не могла избежать наказания.

- Ты ведь не натворишь никаких глупостей? Обещаешь?

- Не натворю, не беспокойся.

Но я уже решила уйти и никому не сказала об этом, даже ему. Я слабо представляла, куда можно отправиться. Один мой знакомый, не из нашего квартала, умудрился найти для меня на неделю номер в гостинице за тридцать - сорок километров от дома. Я сказала ему, что мне нужна передышка, и я больше не могу оставаться дома, но не стала вдаваться в подробности, а он не спрашивал. Подсознательно я боялась, что, если позволю себе быть откровенной с кем-нибудь, меня не поймут до тех пор, пока я не расскажу все, а этого нельзя допустить. Потому я и держала язык за зубами, но от этого было не намного легче.

Всю ту неделю одиночества я только и делала, что ревела и ничего не ела. Я ушла, не взяв с собой ничего из вещей, даже документы, - они хранились у отца. У меня не было возможности действительно сбежать: я не имела ни денег, ни документов, ни места, куда пойти. Мой друг попросил своего брата заплатить за гостиницу, но долго это не могло тянуться. С его стороны было очень мило помочь мне. Но, к сожалению, как-то вечером он захотел остаться на ночь. Я решительно запротестовала: мне не нужна была такая помощь. Он все понял.

На следующий день я собрала вещи и с тяжелым сердцем вернулась домой. Другого выбора не было. Моя попытка бегства провалилась.

Отец пришел в бешенство. Вне себя от гнева и унижения, он не взглянул на меня и не проронил ни слова. Для него я умерла. Мне показалось, что он меня убьет, даже если я открою рот, чтобы извиниться.

Мать ругала меня, на чем свет стоит.

- Где ты была?! Шлюха! Просто взять и уйти! Где тебя носило, целую неделю?! Что ты там ещё натворила?! Завтра ты идешь к врачу!

Избежать унижения было невозможно. Мне пришлось пройти проверку, чтобы родители, наконец, успокоились.

- Все в порядке, она ещё девственница.

Я чувствовала себя так, будто меня изнасиловали. Они не верили мне, не понимали, не уважали меня. Единственное, что их волновало, - это моя чертова девственность. Если бы кто-нибудь сказал: "Но отец и братья бьют ее! Она была права, сбежав из дому", - уверена, что отец, мать и братья ответили бы в один голос: "Бьют?! Это она так говорит? Какой позор!"

У меня не выходили из головы проблемы поведения в обществе, а также одержимость девственностью. Это сводило меня с ума. Если бы я смогла понять традиции, которым следовали мои родные, то внутренне примирилась бы с ними. Однако мне не кажется, что здесь возможно логическое объяснение. Это попросту неприятие женской независимости.

Таков порядок вещей, ничего не поделаешь. Остается только идти по намеченной для тебя дороге. Позиции не должны и не могут измениться. Позиции не должны и не могут измениться. Твоя девственность находится под ответственностью отца и братьев, а затем - мужа. Им принадлежит женское тело, а голова от их  "право на собственность" болит у тебя. Отцы защищают свою честь не там, где нужно, но отказываются признавать это. Дочери находятся под постоянным надзором. Родители копаются в мыслях своих детей, в личных вещах, пытаясь найти нечто запретное. Пачка сигарет? Она развратница! Компактная пудра, тушь, губная помада, красные трусики? Она развратница! Записка от парня? Она развратница! Тампон? Немедля к врачу - выяснить, не стала ли она слишком взрослой! Таблетка? Она обречена, и от нее отрекутся.

Отец, братья, кузены, дядюшки, тетушки, свекрови... Они обращаются с нами не как с людьми. Видят в нас не женщину, а вещь - вот что так раздражало меня, вот почему я бунтовала. Кроме меня, есть тысячи девушек, которые тихи и покорны, поскольку понимают, что отдельно от семьи, близких им не выжить. Если только не стать так называемой развратницей. Когда девушка бежит, она разрывает связь с семьей. Если она поднимается по социальной лестнице, устраивается на работу, делает карьеру, значит, она придерживается либеральных взглядов. И неважно, что девушка принадлежит ко второму или к третьему поколению иммигрантов.

Отец запретил семье говорить со мной.

- Посмеете заговорить с ней - прибью!

И сам он тоже со мной не разговаривал. Меня не существовало. Игнорирование со стороны братьев не слишком меня беспокоило, но ничего не было хуже, когда отец проходил мимо меня, словно я пустое место. Молчание длилось полтора месяца. Я считала дни.

Со мной заговорила только мать, и то лишь из необходимости: сделай то, сделай это.

Я так и не вернулась в колледж - заболела. Я перестала есть, потому что меня мучила боль в животе. Им пришлось везти меня в больницу. Из-за этого я не смогла сдать экзамены. Никто не понимал, что физически происходило со мной. А я знала. Я заблокировала свое сознание, вот мой организм и отвечал чувствам, не принимая те крохи, которые заставляли меня проглотить. Никто не объяснил мне, что это все из-за депрессии и происходит только у меня в голове. Меня отправили домой, всего лишь прописав бесполезные лекарства, то есть, фактически позволив мне заболеть опять.

Я хотела обратно в больницу. Мне было намного лучше вдали от дома, даже если доктора лезли от злости на стенку. Просто я искала внимания, надеялась, вдруг кто-нибудь заметит и поймет, что дома мне угрожает опасность.

Поскольку обследования ничего не показали, у меня заподозрили аппендицит. Меня отправили в операционную и вырезали аппендикс, но с ник как раз все было в порядке. У меня была небольшая киста яичника - ничего серьезного, но раз уж я все равно в больнице...

Мне нравилось быть пациенткой. Как ребенок, отказывающийся идти в школу, я пускалась в самые невероятные ухищрения, чтобы оставаться в центре внимания. Например, один раз синькой нарисовала на ноге жуткий синяк. Отец отвел меня в больницу, но рентген ничего не показал, и врачи решили, что это растяжение. Три недели я провела в гипсе и была очень счастлива, потому что братья приходили навещать меня и поневоле вели себя прилично. Теперь я могла сказать им: "Я ничего не могу, и вам придется делать все самим". К уловке с растяжением я прибегала три раза.

Больной живот также многое позволял мне - до тех пор, пока удавалось убеждать всех, что у меня ещё и температура. Они снова заботились обо мне. Об экзаменах, которые мне предстояло сдавать по возвращению в колледж, я беспокоилась меньше всего: нужно было всего ничего, чтобы сдать их. Да и вообще, это выбор моего отца, а не мой.

Я всегда боролась с отцом. Он управлял моей жизнью, моим будущим. Эта мысль изводила меня даже в ночных кошмарах. Мне хотелось бежать... Но куда? У меня не было сил на это. Однако именно отец однажды помог мне обрести силы.

Родителей не было дома. Мне поручили следить за приготовлением таджина, но я была погружена в свои мысли и смотрела кино по телевизору. Естественно, я забыла о горшке, и кухня наполнилась дымом. Я выбросила все и на скорую руку переделала таджин, но запах гари стоял повсюду. В отчаянии я взглянула на часы. Отец меня убьет! Перед уходом он трижды повторил: "Предупреждаю тебя: если что-нибудь случится с обедом..."

Услышав шаги на лестнице, я решила соврать. В конце концов, я приготовила новый таджин, более-менее похожий на прежний, с теми же овощами и мясом...

- То есть ты глаз с плиты не сводила?

- Да.

- Ты уверена, что ничего не случилось?

- Конечно, что могло случиться?

- Определенно ничего?

- Конечно, да.

Он вцепился в мою руку и сунул её в горшок.

- Понюхай только! Ты принимаешь меня за идиота?

отец схватил метлу и бил меня ею, пока она не сломалась. Он повредил мне предплечье.

Я не жаловалась. Вывихнутая рука болела и была покрыта лиловыми отметинами. Так я легла спать.

На следующий день я отправилась в колледж, по-прежнему не говоря ни слова. Учительница заметила, что написание слов дается мне с трудом.

- Что с тобой?

- Ничего, просто повредила руку.

Она захотела взглянуть. Рука распухла, став втрое больше обычного.

В комнате для больных повторила все ту же официальную версию: я упала...

Медсестра позвонила отцу и попросила приехать его в колледж. При ней он ничего не сказал мне. Он даже не беспокоился, зная, что я все равно промолчу. Однако по пути в больницу он предупредил:

- Если на самом деле с тобой все в порядке, я переломаю тебе обе руки, и на сей раз по-настоящему.

В машине я молилась: "Господи, пожалуйста, пусть медсестра не ошибется... Пусть у меня действительно будет сломана рука!"

У меня оказалось смещенным локтевой сустав, и мне загипсовали руку. Тогда я и решила убежать из дома совсем. Еще когда он бил меня, я думала: "Давай, продолжай, бей меня, потому что это в последний раз!"

Приготовления заняли два-три дня. Я сходила к Мартине, знакомой социальной работнице, и рассказала ей, почему хочу уйти из дома, по-прежнему не вдаваясь в подробности. Несмотря на то, что она была единственным человеком, кому я безоговорочно доверяла, я не могла сказать её даже того, что отец меня бьет. Я просто выпалила в слезах: " Я устала до смерти от всего этого, я больше не выдержу!...Я должна уйти! Я уже взрослая! В этот раз я так просто не отступлюсь, иначе сойду с ума!"

Мартина понимала меня. Это была ее работа - решать проблемы девушек, не задавая лишних вопросов, чтобы не настраивать их против себя. Она наблюдала за мной, пыталась защитить меня от суицидальных наклонностей. В тот день она просто спросила, точно ли я готова, и есть ли у меня деньги.

- У меня нет вообще ничего, но я скорее буду спать на улице, чем останусь там.

- Но куда ты собираешься направиться?

На юге Франции жила моя приятельница, которая как-то на каникулах сказала, что я могу приезжать и оставаться у нее в любое время. У нее была квартира-студия, парень, работа, и только она могла меня приютить.

Первую ночь я провела в хостеле на окраине города, где меня взяла под свое крыло другая женщина-соцработник. Она долго беседовала со мной, пытаясь разобраться, чем плох дом моих родителей и действительно ли я уверена в правильности своего решения. Я отвечала неясно. У меня не доставало смелости сказать больше, а рука была в гипсе. Женщина понимала, что я убегу, если она станет копать слишком глубоко. Побои - это очень унизительно. И все же я должна была рассказать обо всем, а не замыкаться в себе.

Оглядываясь назад, сегодня я понимаю, как глупо, по-детски вела себя тогда, несмотря на свои восемнадцать лет. Единственно правильное решение было - согласиться на разговор. Мой разум твердил: "Я несчастна" Я никого не слышала, не пыталась ухватиться ни за ниточку, брошенную мне, и предпочитала одиноко скитаться, веря, что справлюсь сама. На самом деле это было мне абсолютно не под силу.

Позднее мне пришлось связаться ещё с одной знакомой, чтобы одолжить немного денег и заплатить за перелет. Третья встречала меня в аэропорту. Я три дня не ела и  почти не спала; при мне была лишь небольшая сумка с двумя свитерами, сменные джинсы и удостоверение личности, которые я выкрала у отца.

За всю свою жизнь я впервые летела на самолете - в Марокко мы обычно добирались на машине. Я была вымотана, чувствовала себя так, словно только что преодолела штурмовую полосу. Я не строила никаких серьезных планов, а просто хотела приземлиться дома у своей подруги, как уставшая бабочка.

Последний раз мы виделись с ней летом. Неподалеку от нее жили и другие мои знакомые, так что мне не грозило затеряться в огромном чужом городе, как молоденькой девочке из Северной Африки. По крайней мере, один ориентир у меня был: Мина. Это девушка двадцати лет, родом из Алжира. Она свободно жила со своим парнем - я видела их вместе на каникулах в Марокко. Казалось, что на юге Франции девушки храбрее наших.

Я не имела ни малейшего представления, что будет потом. Прежде всего, мне нужен был отдых. Я должна была обрести волю к жизни, убедить себя, что все будет в порядке, хоть пока и неизвестно, каким образом.

Я была слишком наивной, никогда не выезжала одна за пределы своего района, не путешествовала (за исключением Марокко) и не видела ничего, кроме соседей и колледжа. Я даже не представляла, как живут другие люди. Я не осознавала, насколько оберегали меня родители. Они отгородили свою дочь от внешнего мира, чтобы держать ее около себя. Тогда я ещё не понимала, что невозможно устроить жизнь проще. Сейчас я не совершила бы такой ошибки, бесцельно сбежав и доверившись посторонним людям. Незнакомая с внешним миром, я оказалась в ещё большой опасности, в чем скоро и смогла убедиться.

Я была уверена, что обратный путь мне заказан.

Мине, которая приютила меня, я сказала лишь, что приехала на каникулы, а моя загипсованная рука - результат несчастного случая. Я лгала себе и всем вокруг. Иногда мне казалось, что я раздваиваюсь. В большинстве случаев возникало глубокое презрение к себе за трусость не нежелание принимать действительность. Я завидовала Мине, которая не была замужем и жила с мужчиной, могла свободно позволить мне жить у неё, ни перед кем не оправдываясь. Что было у нее и чего не было у меня? Сила характера - вот чего мне катастрофически не хватало. Она была из тех девушек, которые в глазах моего отца были девицами с дурной славы. Однако она жила независимо, и я завидовала ей, хотя и понимала, что неспособна вести себя так же. Впрочем, позже оказалось, что это только к счастью для меня, и все мои иллюзии вскоре разбились вдребезги.

В день моего приезда в ее квартире неожиданно появились незнакомые ребята. Одного из них, с которым я уже сталкивалась на каникулах, Мина представила как своего приятеля. С ним было ещё трое молодых людей, вид которых меня несколько настораживал. Следом пошли ещё две девушки и трое парней.

С самого начала я чувствовала себя неуютно, однако, желая произвести хорошее впечатление, отвечала на их вопросы как нельзя более вежливо, но уклончиво, врала из предосторожности. Чтобы никакие сведения обо мне не достигли родителей, я сказала, что живу в Париже, хотя фактически знала в этом городе лишь Лионский вокзал и теперь ещё аэропорт.

Все явно чувствовали себя комфортно, опустошали одну за другой бутылки пива и громко разговаривали. К таким компаниям я не привыкла, к тому же все время чувствовала опасность. Вид ребят говорил сам за себя: сомнительные типы с городских окраин, с развязной походкой, словно говорящей "нам все нипочем", - они стремились доказать свою крутизну. Я знала этот тип - соседская молодежь бродила по окрестностям точно с таким же напускным пофигизмом. Однако дома все рани знали меня, мы росли вместе, и с ними никогда не было проблем. Здесь я оказалась на чужой территории. Я внимательно наблюдала за подозрительной компанией, и все время оставалась начеку. Один из них завел разговор со мной.

- Ну и что ты здесь делаешь?

- Да просто заехала - у меня короткие каникулы.

Все пили, кроме меня. Я в жизни не притрагивалась к алкоголю и чувствовала беспокойство, наблюдая, как приятели Мины то прикладываются к бутылке, то затягиваются косяком. Моя подруга прекрасно понимала, что я чувствовала себя не в своей тарелке и пугалась, но и я понимала, что ей никто не позволил бы возразить и прекратить эту попойку - главным тут был ее парень. И все же, она мягко попыталась вмешаться.

- Послушай, она моя подруга, ты мог бы говорить с ней повежливее.

В ту же минуту бойфренд наотмашь ударил ее по лицу. Щека Мины стала пунцовой, и моя заступница притихла. Тогда я по-настоящему испугалась, но не подала виду. Я продолжала тихо и настороженно наблюдать за сборищем.

- Эй, Мина, что с твоей подружкой? - поинтересовался один из этих хамов, посмеиваясь. - Она нас боится!

Я уверенно посмотрела на него и возразила, хотя мой живот в тот момент свело от страха:

- Чушь какая! С чего ты взял, что мне страшно? Да кто ты такой?! Я из Парижа, так что за меня не беспокойся! Там улицы кишат такими сопляками, и по сравнению с ними ты ноль.

К счастью, я за словом в карман не лезла. У меня был настоящий дар пускать пыль в глаза. В общем, мой язык выдержал испытание с большим достоинством, нежели ноги, которые дрожали. Я спряталась в кухне, помогая Мине приготовить перекусить. Остальные с пивом и планом развалились на полу в ожидании, когда их обслужат. Очевидно, Мина попала в ту же ловушку, что и многие другие девушки: она стала служанкой мужчин, если только этих тварей можно так назвать.

Так как я все равно не могла уйти - мне просто негде было провести ночь, - я решила смотреть себе тихонько телевизор, пока остальные налегают на выпивку. Внезапно я услышала за спиной какой-то шум.

Двое придурков забавлялись с помповыми ружьями. Все стало ясно. Я просто онемела от ужаса. На самом деле мне ничего толком не было известно о Мине. Я лишь проводила с ней время на каникулах, и у меня даже мысли не возникало, что она может оказаться в тусовке психов и наркоманов с оружием. Она находилась под каблуком у отвратительного чудовища, который бил ее и держал в страхе. Мина оказала мне услугу, приняв у себя, но было очевидно, что она сама живет под постоянной угрозой. Подруга не работала и получала пособие по безработице. Мне она говорила, что её парень помогает материально, но это субъект был не иначе как наркодиллером. Он просто завис в ее квартире с бандой своих головорезов. Я такие пушки раньше только в кино видела.

Меня трясло, и я повторяла себе, что нужно непременно выглядеть спокойной. Один из них нарочно рисовался, пихая ствол мне под нос. Я встала напротив него.

- Неужели ты действительно считаешь, что твои игрушки меня впечатлят?

- Ах да, мы же парижане! Да ты хоть слышишь, как говоришь?!

- Я говорю отлично!

Тип понял, что я с характером, и оставил меня в покое, но его дружок не сводил с меня липкого взгляда, как бы размышляя: "А не примериться ли мне к этой столичной штучке?"

Я бы никогда не позволила ему и пальцем ко мне притронуться, но как я могла сбежать оттуда незамеченной? "Лейла, - сказала я себе, - в этой чертовой квартире семь подонков с винтовками. Все они нахлестались и обкурились, повсюду свинарник. Лучше уж страдать в доме родителей, чем околачиваться здесь. И что теперь делать? Как выбраться отсюда? Моя сумка в другом углу комнаты; если я попытаюсь взять ее, тот болван преградит мне путь".

Я сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и немного отодвинулась, пытаясь сосредоточиться на телевизоре, чтобы нахал забыл обо мне. Случайно мой взгляд упал на парочку, распластавшуюся у всех на виду, прямо на  полу. Я никогда бы не подумала, что такое возможно. Широко раскрыв глаза, наивная, я побелела от стыда и испуга. От дыма травки пощипывало в носу, от запаха пива уже подташнивало, и мне, окруженной бандой наркоманов, пришлось стать невольной свидетельницей грязной сцены. Девушка явно сама хотела этого. А что, если тип сзади схватит меня и захочет изнасиловать? Я запаниковала, а потом начала молиться про себя: "Всемогшущий Аллах, где я очутилась? Прошу тебя, Аллах, помоги мне!"

Исподтишка я поглядывала на дверь: она была заперта на двойной замок, и ключа не было. В паре метров от меня бесстыжие любовники только что оторвались друг от друга, но девушка все ещё лежала, распластавшись на полу, а место ее партнера занял другой парень.

Это было омерзительно. Я подумала, что, если немедленно не уберусь оттуда, остальные наверняка набросятся на меня. Я медленно встала и, стараясь говорить как можно непринужденнее, выдавила из себя:

- Мне нужно в туалет.

Трясущейся рукой я отворила дверь крохотной ванной и поспешила закрыться изнутри на задвижку, для надежности перегородив вход маленьким шкафчиком с туалетными принадлежностями. Я скорее умру от голода и жажды, чем позволю прикоснуться ко мне!

- А девочка-то занервничала! - раздался чей-то невыносимо мерзкий голос. - Эй, милая! Открой-ка дверь!

Милосердный Аллах привел меня сюда, чтобы наказать - не иначе! Я попыталась говорить с Ним, сев на унитаз и обхватила голову руками. " Ты делаешь это, чтобы наказать меня, - теперь я понимаю! Клянусь, я все поняла, только помоги мне убежать из этого притона!"

Единственным выходом из квартиры была дверь, ведущая в широкий холл. Я оказалось запертой в коробке одной из сотен муниципальных квартир. Было ещё окно в гостиной, но вряд ли я отважилась бы прыгнуть с пятого этажа. Разве что в самом крайнем случае. Ещё в комнате я посмотрела из окна вниз и подумала: "Ну и ладно. Если этот тип полезет ко мне, я выпрыгну".

Изнасилования я боялась больше смерти. Если бы это произошло, мне не осталось бы другого выхода, кроме как умереть. Для этого ли я бежала от отца?

Он был прав: мир полон опасностей, и Бог повернулся ко мне спиной, потому что я поступала дурно.

Теперь я корчилась на полу, оперевшись спиной о шкафчик, чтобы укрепить свою оборону, и беззвучно рыдала. Страх парализовал меня.

- Открой же мне дверь, а... давай, - настаивал голос. - Не бойся, никто тебя не обидит...

Я не отвечала. Они не услышат от меня ни звука. Пусть я умру здесь, но никому не открою. Потом я услышала голос Мины (вероятно, ее подбил на это приятель).

- Лейла, успокойся, все в порядке.... выходи, не бойся.

- Нет, Мина, - ответила я. - Ни за что!

- Выходи, поешь немного.

- Ни за что!

Я оставалась там две долгие ночи один бесконечный день, и за все это время они не могли принять душ, ни сходить в туалет. Они могли выломать дверь, но не сделали этого. Слава Богу! В первую ночь, проведя взаперти несколько часов, я сидела то на кафельном полу, то на сиденье унитаза. Иногда я открывала кран, чтобы умыться холодной водой, потому что мое лицо не просыхало от слез отчаяния и страха. В итоге, устав без конца прислушиваться к каждому шороху, шагу, смешку, я провалилась в сон прямо на полу у шкафчика. Время от времени я просыпалась и улавливала обрывки разговоров. "Вы были не очень-то любезны", - донесся до меня голос Мины. В ответ последовал резкий звук пощечины. Гостиную и ванную разделяла лишь тонкая стенка: я могла пересчитать все пощечины, сыпавшиеся на нее каждый раз, когда она пыталась договориться о моем освобождении.

Потом я услышала голос парня Мины, требовавший отдать ему ключи. Она протестовала:

- Но входная дверь и так закрыта!

- Какая разница?! Давай сюда ключи! Я тебе не доверяю!

Они боялись, что Мина поможет мне сбежать, а я устрою им немало проблем, поскольку видела у них оружие. На этот раз у меня буквально не было выхода. Я надеялась, что под покровом темноты мне удастся незаметно выскользнуть из ванной и открыть дверь, но это было практически нереально. Я оказалось замурованной, приговоренной к смерти. Крохотная сидячая ванна, тазик, полотенце, грязное белье в углу, унитаз... И я лежу перед дверью, как дворняга.

Я прислушивалась и ждала тишины, на которую так рассчитывала, но они кутили всю ночь напролет. Уже занимался рассвет, а компания все ещё гоготала, пила, курила и ещё много чем занималась - к счастью, я не могла это наблюдать.

Внезапно снова раздался стук в дверь, послышался все тот же мужской голос.

- Ну, хватит уже, все нормально! Выходи, не бойся!

Я не ответила, хотя внутри все у меня кричало: "Нет! Нет! Нет!"

В моей жизни бывали моменты, когда было по-настоящему страшно, но так, как в тот раз, - никогда. Другой, злой голос кричал:

- Да хватит уже! Выходи оттуда, черт тебя подери! Совсем рехнулась?! За идиотов нас всех держишь?!

Я продолжала молчать. Даже когда Мина бралась меня уговаривать, я не произносила ни слова, понимая, что ее заставляют это делать. Для них я стала опасным свидетелем: видела оружие, травку... Меня спокойно могли прикончить. Единственным спасение было упорное молчание. В голове беспрестанно крутилась одна мысль: "Для тебя все кончено, ты уже труп". Изнасилуют меня или просто пристукнут - так или иначе, я буду мертва. Как сейчас вижу себя сидящей на унитазе и плачущей навзрыд в тесной каморке без окон. Я задыхаюсь от ужаса. Весь следующий день я провела в ванной. Ночью я так много плакала, что утром потеряла сознание. Очнувшись, я поняла, что праздник все ещё продолжается и они по-прежнему под кайфом. Ночь, день, еще одну ночь и день без крошки во рту...

Упрямо не открывать рта и готовиться умереть... Меня будто постепенно парализовало; губы уже не кривились от слабого плача. Даже если бы по ту сторону двери оказалось помощь, я уже не смогла бы подать голос.

Это была уже не я, а другая девушка, ставшая чьей-то жертвой в ночном кошмаре. Мне хотелось проснуться - казалось, такое не может происходить на самом деле. Я удивлялась тому, что не в состоянии раскрыть рта. "Почему ты это сделала? Какая же ты тупица! Прав был отец, когда говорил, что ты идиотка, от которой никакого толку!.. Дура!" Временами я даже переставала дышать, чтобы не издать абсолютно никаких звуков.

Утром субботы из гостиной больше не доносились голоса, и я рискнула выйти, несмотря на то, что вконец обессилила и уже не держалась на ногах. Насколько я могла судить, они все-таки свалились от усталости. Пришло время выпутываться из этой переделки.

Я не спеша отодвинула шкафчик - ровно настолько, чтобы только приоткрыть дверь, - и осторожно просунулась в щель. Они и вправду все спали, кроме Мины, которая сидела в другой комнате. Подруга заметила меня и знаком показала мне не высовываться. Она подошла на цыпочках, проскользнула ко мне в ванную и тихо прикрыла за собой дверь.

- Не выходи пока отсюда, я сейчас достану ключи. Скажу, что мне нужно сходить за покупками...

Мина протиснулась обратно и подождала, пока я не запру за собой дверь, после чего я ясно расслышала, как она обратилась к своему парню:

- Эй, проснись! Дай ключи! Я хочу купить круасанов к завтраку - в доме вообще нечего есть!

Он пробормотал что-то в ответ, и потом снова все погрузилось в тишину. Я снова открыла дверь своей темницы. Мина ждала меня у входной двери. Как только она повернула ключ в замочной скважине, я подбежала к ней и в следующую секунду в одних носках выскочила из квартиры в длинный коридор. Я не стала тратить время даже на то, чтобы обуться, взять пальто и сумку с документами, деньгами и вещами. Моя сумка осталась в гостиной, но я решила не рисковать. Мина вышла из квартиры следом и поравнялась со мной у лифта. Там она начала плакать.

- Лейла, мне так жаль! Я не хотела, чтобы ты оказалась втянутой в эту грязь!

- И это твоя жизнь?! Ответь мне! Это твоя жизнь, Мина?!

Она не ответила. Это была не та Мина, которая гуляла со мной солнечными летними деньками, вместе со своим парнем-марокканцем, свободная от всякого давления. Она верила этому подонку, она угодила в тиски опасного наркодельца и его банды наркоманов.

У подъезда мы попрощались. Мина действительно собиралась за круасанами для этих скотов, а я не имела ни малейшего представления о том, куда можно податься. Я даже не знала, где нахожусь. Теперь я лишилась вещей, документов и денег, зато шкура моя была цела. Я не стала далеко уходить - оказаться на улице, дышать свежим воздухом на тот момент было для меня уже в радость, так что я просто села на скамейку неподалеку от дома подруги. Повсюду были люди, так что, если за мной придут и попытаются забрать силой, достаточно лишь закричать. И все же я беспомощно озиралась вокруг. Если бы я прихватила записную книжку, когда покидала дом, то позвонила бы другим своим местным знакомым - Рашиду или его двоюродным сестрам, Найме и Моне.

Рашид был милым парнем. Он работал, находился в разводе и часто виделся со своим сыном. На его помощь вполне можно рассчитывать. В отчаянии я уставилась на телефон-автомат в нескольких метрах от меня. Я не только не могла вспомнить ни одного телефонного номера, но и не имела при себе телефонную карточку или пении на звонок.

Так в одиночестве я сидела минут десять, все больше переживая из-за отсутствия этой несчастной записной книжки. Я бормотала себе под нос: "Если бы только мимо прошел какой-нибудь знакомый... Ты такая дура, такая глупая девчонка - ведь это просто невозможно в таком городе... Он огромен... Я навсегда потерялась здесь... Аллах, помоги мне... Пусть кто-нибудь пройдет мимо..."

Внезапно передо мной возникла фигура молодого человека, который вошел в телефонную будку. Я не могла поверить своим глазам! Рашид?! Неужели Рашид? Как будет стыдно, если я подойду, а он окажется незнакомцем...Но если это действительно он, а я позволю ему уйти!..

Я подошла ближе, обошла кругом телефонную будку и наклонилась посмотреть: это действительно был Рашид! Я встретила своего знакомого - вот так просто наткнулась на него, хотя это был один шанс из миллиона! Спасибо Тебе, Аллах! У меня точно есть ангел-хранитель! Спасибо!!!

- Как тебя сюда занесло?!

- Я была у Мины.

- Где ты была?!

- У Мины.

- Да ты с ума сошла! Почему мне не позвонила?!

- Я попала в такой притон!...

- Неудивительно, раз ты была у нее дома! Бери свои вещи, и пойдем отсюда.

- У меня нет вещей - все осталось там.

- Тогда садись в машину и жди меня. Я поднимусь и заберу все, что нужно. Скажи, что именно брать.

Это не заняло много времени - мне пришлось ждать всего несколько минут. Все взбесились, когда он пришел, но Рашид был знаком с ними через третьих лиц. Он спокойно объявил, что хочет забрать вещи Лейлы.

- Как она выбралась отсюда?

- А что? В этом есть какая-то проблема?

- Да, пташка была здесь. Парижская штучка. Мина отперла для нее двери, и я проучил ее, конечно. Не стоило этого делать.

- Она моя родственница!

- Родственница?! Мина! Почему ты не сказала, что она его родственница?

Он тут же сменил тон: родственница человека, которого знают и уважают в квартале, защищена. Никто не посмеет тронуть тебя, иначе начнутся разборки. Пока я была незнакомкой, мне грозила настоящая опасность. И Мина ничего бы не поделала. Уладить все способен лишь мужчина. Только он может защитить тебя. В данном случае я, в общем-то, была этому более чем рада. Рашид - ещё один мой летний приятель, но он совсем не такой, как эти отморозки, он не имел с ними ничего общего; просто так уж получилось, что они из одного квартала. Без посторонней помощи мне было бы ни за что не выбраться из этого бездушного лабиринта, из этого гетто, населенного исключительно северо-африканцами и состоящего из рядов одинаково уродливых блочных башен. Квартал, где жила я, выглядел совсем не так.

Забрав вещи, Рашид повез меня к своим друзьям, а по пути отчитал.

- С твоей стороны было безумием останавливаться у такой девицы! Все знают этот притон! Почему ты не позвонила мне? И что, в конце концов, ты вообще здесь делаешь?

- Я просто приехала сюда на каникулы, и все. Я не знала, что Мина живет вот так.

- Теперь знаешь!

Наконец-то я оказалась в безопасности, рядом с нормальными людьми! Сестры Рашида были тихими девушками, которые жили с надежными молодыми людьми. Они все работали - ничего особенного, но все-таки честно зарабатывали себе на жизнь. Глядя на мой гипс и несчастное выражение лица, слушая про так называемые каникулы, они вскоре поняли, что все на самом деле не так, как я рассказала. Раньше всех догадался, конечно, Рашид, который лучше знал меня.

В один из дней, когда я уже провела у них около двух недель, он посмотрел мне прямо в глаза и спросил:

- Не хочешь позвонить родителям?

- Нет. Да ты не беспокойся, я уже звонила им!

- Лейла, сейчас нет каникул! И теперь ты расскажешь мне все, как есть! Какого лешего ты делала у Мины? К ней не приезжают пожить на каникулах!

Я не хотела сознаваться, что выбрала Мину, поскольку она не была марокканкой, и никто из моих знакомых не смог бы узнать от нее, где я скрываюсь. Я начала плакать, и наш разговор, естественно, прервался. Рашид не стал давить на меня.

- Ладно, пока оставим эту тему. Пойдем, прогуляемся все вместе - отвлечешься.

У меня пропал аппетит, и я таяла буквально на глазах. Даже если мои родители страдали, не получая вестей обо мне, думаю, я все равно мучилась в три раза больше. Я почти все время плакала  и друзья, конечно же, видели, как я переживаю. Стало невозможным и дальше скрывать от них свое положение - у меня на лбу было написано: сбежала. Но я долго не решалась заговорить об этом, и они ни на минуту не оставляли меня одну, надеясь выудить хоть слово.

- Лейла, ты переживаешь, но и твои родители сейчас наверняка переживают не меньше. Ты должна позвонить им. Что случилось?

- Я уже достаточно натерпелась, хватит с меня!

- А мы достаточно насмотрелись на твои рыдания. Мы делаем то, что в наших силах, но все зря. Тебе нужно им позвонить!

- Не сейчас!

Тогда Рашид и его приятель решительно приволокли меня к телефону-автомату, сунули в руку карточку и затолкнули в кабинку.

- Ты не выйдешь отсюда, пока не позвонишь родителям и не успокоишь их. Тебе самой станет легче.

Я закричала на них. Теперь я даже ещё больше боялась родителей, потому что ушла из дому недели две назад и за все это время ни разу не дала о себе знать. Что мне сказать отцу, чтобы он не проклял меня, и матери, чтобы она не стала умолять вернуться?

С другой стороны, расстраивая их, я переживала сама, поскольку, сбежав, порядком умножила и без того огромную дистанцию между нами. Как можно быть такой дурой?! Мусульманка без высшего образования, без родственников, к которым можно обратиться в случае чего, даже в восемнадцать лет не может долго оставаться целой и невредимой. Я чувствовала себя как муха, пойманная в банку: карабкаюсь к иллюзорному выходу наверху, скольжу по стенке и падаю. В будке телефона-автомата я словно была в ловушке.

Рашид и его друг желали мне только добра. Они поступали правильно. Как и многие другие девушки, я была неспособна бежать из родительского дома. Они не знали всю мою историю, потому что я так и не рассказала. Если бы я доверилась им, они, вполне возможно, ответили бы: "Ну, потрепали тебя немножко, и что из этого? Это ведь родители..." Просто прокричать: "Я уже достаточно натерпелась!" - недостаточное объяснение для них. Я уже сотни раз это говорила и никогда не позволяла себе большего.

Итак, убежденные в том, что оказывают мне услугу, друзья подперли спинами дверь будки, разворачивая всех, кто становился в очередь к телефону.

- Занято! Поищите другой телефон!

Меня держали там без малого 3 часа, но и спустя все это время, я не знала, что мне делать, - смеяться или плакать.

- Откройте дверь, не смешите людей!

- Нет!

- Как вам будет угодно! Мне, в общем-то, и тут нравится. У меня целых два охранника - я в безопасности!

- Тебе так только кажется! Мы можем оставить тебя здесь на всю ночь: запрем дверь снаружи, а сами отправимся куда-нибудь веселиться. Хотя, конечно, это получше ванной Мины - по крайней мере, есть окно.

Слушая этот вздор, я сначала нервно посмеивалась, а потом разразилась потоком слез. В конце концов, они все-таки победили: я решилась снять трубку. Меня переполнял страх. Что я скажу? Единственное, от чего становилось чуточку легче, - это уверенность в том, что в это время дня отца точно не бывает дома.

Для марркканской девушки жизни вне семьи, вне клана, без родителей и без мужской защиты не существует.

В Европе у белых девушек, которые уходят от родителей в восемнадцать лет, будь они француженки, шведки или бельгийки, другие возможности. Для них есть общежития. Девушке достаточно прийти в полицию и заявить, что отец или брат избивает ее. Ей не составит особого труда привести жизнь в порядок. В нашем же обществе ненормальной считается сама мысль обвинить в чем-либо свою семью. Никто чужой не поймет, каким позором это может обернуться для девушки. Мы пытаемся неуклюже обороняться, но в итоге все равно сдаемся, потому что больше никто и никогда нам не поможет. Всегда возвращение на исходную позицию.

Я уставилась на синий телефон, равнодушный к моей панике. Оказалось, что это чертовски сложно - поднять трубку. Я трижды пыталась позвонить. Сначала я повесила трубку после первого же гудка. На следующий раз - после двух гудков. В третий раз послышался голос матери:

- Алло, алло! Это ты, Лейла?

Я оцепенела. Она сразу подумала обо мне!

- Алло, Лейла! Пожалуйста, поговори со мной, девочка моя, я очень тебя прошу! Скажи, что это ты, скажи, что ты жива, Лейла!

Я не могла сдержать слез, и она услышала мои всхлипывания.

- Да, мама, - только и смогла выдавить я из себя, - это я.

- Где ты, где ты? Где бы ты ни была, мы приедем и заберем тебя!

- Нет, нет! Я не скажу тебе, не надо!

- Но где же ты? Скажи, чтобы мне хотя бы стало легче!

- Не волнуйся, теперь все хорошо. Я в семье, я в порядке. - Я пообещала перезвонить и быстро повесила трубку на рычаг.

Ребята торжествующе открыли дверь. Я и вправду почувствовала себя свободнее, потому что мне удалось успокоить маму, но по-прежнему не собиралась возвращаться домой. Я предполагала, что отец будет в ярости, поскольку я не сказала, где нахожусь. Наверняка он на придумывал бог весть, каких гадостей про меня. В первую очередь он, конечно, наверняка решит, что я живу с мужчиной. Я пыталась представить, как отец объясняет соседям мое отсутствие, чтобы не запятнать ни свою репутацию, ни мою честь. Вина, которую я и так чувствовала постоянно, стала только сильнее ощущаться вдали от него.

Наверное, мне придется ползти домой без чьей-либо помощи, поджав хвост. Он наверняка позволит мне вернуться, но в душе будет считать меня посторонней, чужой. Никакой душевности, никакой привязанности - одни обычаи, чертова авторитарная традиция, которая подавляет любые протесты. Меня обвиняли в недостаточном уважении к родителям, бегстве, непочтении и бог знает, в чем ещё.

Мне было не по себе, я находилась на грани истерики. Я уже больше не рыдала, а громко говорила и смеялась. Девушки решили, что я пришла в себя, и взяли меня с собой в город немного расслабиться. Никакого бурного веселья - одним вечером мы просто выбрались подальше от дома выпить лимонаду в кафе в центре города.

Было около десяти. Все шло прекрасно, но когда мы пересекли террасу кафе, я заметила странную, ярко накрашенную девушку, на которой была кофточка, открывающая грудь, и очень короткая юбка, больше походившая на пояс. Раньше я никогда не видела проституток. Я словно очутилось на Марсе - чего нельзя было сказать о моих спутницах.

- Ничего удивительного: в той стороне район красных фонарей.

Не знаю, что меня поразило больше, но не успела я это обсудить это с ними, как к нам приблизился мужчина и шлепнул меня по заднице. То же самое он проделал и с моей подругой. Я закричала, меня тут же бросило в дрожь, а затем я потеряла сознание и очнулась уже в больнице.

Врач долго осматривал меня. У меня было сильное кровотечение. Месячные начались внезапно и оказались очень болезненными.

- Вы прежде сталкивались с подобной проблемой?

- Нет.

- В вашей жизни все в порядке? Расскажите мне.

- Все хорошо. Я на каникулах - нечего рассказывать.

- Подобные заболевания возникают на нервной почве. Вы уверены, что все в порядке? Никаких стрессов? У вас никогда не было приступов спазмофилии, эпилепсии, судорог?

- Нет, никогда. У меня все нормально.

- Я так не думаю. Вы похудели? Сильно?

- Да нет, не особенно.

Я лгала. Я стала тощей, как курица в марокканской деревне, совсем не ела и ночью не могла сомкнуть глаз. Это, наверное, было очевидно для опытного врача. Да и кто падает в обморок от вида проститутки или безобидной по сути выходки идиота.

Я не сказала больше не слова и не воспользовалась случаем попросить о помощи. Подсознательно я догадывалась, что молчание, а также травмы детства, побои отца отравляли мое существование, поэтому мое тело время от времени, как могло звало на помощь. Но тогда я ещё не понимала всего этого. Как ни парадоксально, именно скрытность поддерживала во мне силы и позволяла двигаться дальше: рассказав обо всем, я бы раскисла.

Я не видела связей между своим страхом изнасилования, одержимостью девственностью, видом проститутки и оскорбительным шлепком ниже талии. Если бы кто-нибудь указал мне на это, я бы рассмеялась ему в лицо. Я всегда умела смеяться над проблемами, но действительно серьезных вещей никогда не замечала. Я истеричка? Допустим, и что?

- Все в порядке… Я здесь на каникулах.

Широкая улыбка врачу, легкий смех с приятельницей – и я успешно прохожу все испытания. Но я была доведена до предела и боялась, не произойдет ли со мной что-нибудь по-настоящему страшное.

Я снова позвонила матери, сказать, что хочу вернуться домой, но совсем не имею денег. Она попросила назвать адрес, на который можно их переслать. В итоге я снова летела на самолете домой, раздавленная очередным провалом. Все мои попытки прорваться к свободе были такими жалкими. Казалось, я прикоснулась к аду вдали от семьи, но, возвращаясь домой, снова направляюсь прямиком в логово хищника.

Я не знаю, может, именно тогда отец и принял решение о моем замужестве. Такая мысль должна прийти ему на ум. Но он должен был знать наверняка, осталась ли я девственницей. Вскоре мне должно было исполниться девятнадцать, я на корню загубила все его планы насчет моей профессии бухгалтера – куда не глянь, сплошное разочарование. Поэтому отец не мог не задуматься о том, чтобы избавиться от меня раз и навсегда.

Обратный путь походил на возвращение под арест. Мама крепко обняла меня.

- Слава Аллаху, ты жива-здорова!

Отец ещё не вернулся с работы. Братья не проронили ни слова. Я поняла, что глава семьи как обычно сделал указания на мой счет: не задавать вопросов, не разговаривать. Отец пришел - я поздоровалась, но он не ответил. Меня снова не существовало. Когда он поступал так со мной, мне хотелось сжаться в комок в углу и умереть. Я готова была терпеть побои, лишь бы меня перестали игнорировать. Он не представлял, до какой степени это убивало меня. Любимой фразой отца, когда речь заходила обо мне, была: "Лучше бы я воспитывал сотню мальчишек, чем одну такую дочь."

Я не получила свой диплом об общем профессиональном образовании, но отец так этого не оставил. Он был решительно настроен на то, чтобы я сдала экзамены и стала вольным слушателем. "К черту, - подумала я. - И не собираюсь". А вслух произнесла:

- Да, конечно, сдам, когда осенью вернусь в колледж. Не волнуйся, я узнавала: регистрация открыта и в сентябре.

Я снова хитрила - невольно станешь врать напропалую, если захочется немножко свободы. Я была готова даже клясться на Коране, да простит меня Аллах. Лучше уж обманывать, чем терпеть одну порку за другой.

Я понимала, что не смогу оставаться дома. Мне нужна была работа: даже самый бесперспективный вариант стал бы глотком свежего воздуха и сделал меня материально независимой. Я зарегистрировалась в нескольких агентствах временного трудоустройства, названивала и дважды в день посещала их, чтобы они не вздумали забыть про меня. В перерыве между моими звонками они не успевали даже включить компьютер. Я хотела быть первой в списке, чтобы ухватиться за малейшую возможность. Даже если мне пришлось бы мести полы, оставаться дома не было больше сил. В итоге я нашла работу на сборочном конвейере на заводе. Ничего сногсшибательного. Отец хотел запрятать меня куда-нибудь в офис - так он представлял себе успех дочери, - но весь мой энтузиазм пропал, хотя я и не махнула свое будущее рукой. Было очень важно не остановиться, продержаться на ежедневной работе, несмотря на его сопротивление. Я стала регулярно приносить в дом деньги, от которых отец не мог отказаться, пока ждал моей сдачи экзаменов на вольного слушателя.

Фортуна мне улыбнулась, и вскоре подвернулась ночная работа с девяти вечера до пяти утра, что удваивало мой заработок. Я согласилась не раздумывая. Но как уговорить родителей позволить мне такое? Дочь, работающая по ночам!

Я начала с матери.

- Предупреждаю: с завтрашнего дня я буду работать с девяти вечера до пяти утра, иначе меня уволят!

Очередная ложь.

- Но твой отец ни за что не согласится!

- Или я буду работать, или мое место займет кто-нибудь другой.

Отец, естественно, разворчался. Девушка не должна одна слоняться где-то по ночам!

- Ты можешь отвозить меня туда вечером и забирать в пять утра. Тогда ты будешь видеть, что я работаю, а не зависаю в каком-нибудь ночном клубе.

В районе, где я работала, действительно был ночной клуб, и я ни разу не показалась там. Мне хотелось посмотреть, что он с собой представляет, а заодно нарушить очередное табу. Поначалу отец добросовестно возил меня на работу и обратно, но я знала: рано или поздно ему надоест, и у меня появится свободное время, чтобы осмотреться и пару раз посетить с друзьями это злачное место.

Днем я высыпалась. Однако  это не мешало родителям нагружать меня работой по дому. Кроме того, все шумели и хлопали дверями, то и дело заходили в комнату, не обращая на меня внимания, и иногда это невероятно бесило меня. В моей комнате жили ещё три брата - об одиночестве оставалось только мечтать. В детстве я мирилась с таким положением дел, но теперь с каждый днем становилась раздражительнее. Я мечтала иметь отельную комнату или хотя бы крохотную каморку. В 19 лет большинство моих ровесниц имели свои комнаты и личные шкафы.

Мне всегда приходилось закрывать глаза на нарушении моего личного пространства. Братья могли рыться в моем школьном рюкзаке, в сумочке, в моей голове  и сейчас всем было наплевать на то, что я сплю. В общем, даже когда меня будили, я притворялась, что ничего не слышу. Я добиралась до кровати в шесть, братья собирались в школу в семь, а по выходным - в десять. Только после их ухода можно было немного отдохнуть. По выходным и на каникулах мне приходилось тяжелее всего. Тогда я работала дополнительное время, чтобы получить побольше денег и, самое главное, провести дома как можно меньше времени. Все годы, проведенные в школе и колледже, мои родители знали, чем я занимаюсь, или думали, что знали, поскольку я врала им. Иногда уроки после полудня отменяли, и это позволяло мне выиграть несколько часов свободы.

Я врала и насчет своих заработков. Кое-что я отдавала отцу, но не говорила, сколько точно зарабатываю.

Я бережно прятала все чеки в своем шкафчике на заводе. Однако с тех пор, как мне пришлось открыть счет в банке, отец хранил мою банковскую карточку дома. " Тебе не нужна карточка, чтобы ходить на работу!"

Он знал мой пин-код и, как только нужны были деньги, мог использовать карту. И старший брат тоже. Это вообще, даже не предупредив меня, снимал деньги со счета, чтобы купить подарок одной из своих девушек.

Я пахала, как ломовая лошадь, и в месяц зарабатывала двенадцать тысяч франков, но, несмотря на все усилия, никогда не могла сэкономить и тысячи. У меня была возможность сдать экзамены на права и накопить денег на небольшой автомобиль, но он никогда не принадлежал бы мне одной. На машину немедленно наложили бы руки братья, и я отказалась от этой идеи.

вскоре мне должно было исполниться 20. Один раз мне даже удалось выбраться с Сурией на дискотеку - не без помощи приятеля, который был мне, можно сказать, как старший брат. Он сопровождал нас, хотя мы и не являлись его сестрами.

Ночной клуб оказался ужасным: шум, дым и пьяные люди. Я была разочарована и чувствовала себя неуютно. Мы сидели, словно две деревенские девчонки, которые приехали в большой город поглазеть на ночную жизнь.

Сурия была симпатичной светлокожей блондинкой. Она ничуть не походила на африканку, и я не уставала повторять, как ей повезло. Внешность позволяла ей без проблем выбираться в город. Незнакомые люди принимали ее за француженку и не трогали. Мы сочли очень забавным, когда в тот вечер к ней подходили знакомиться.

Я не танцевала: было невыносимо ощущение того, что на меня глазеют. Не танцевала и Сурия. Мы будто попали в зоопарк и наблюдали за какими-то неведомыми дикими животными.

На обратном пути я переживала, вдруг произойдет какое-нибудь происшествие, и полиция расскажет все родителям

Так случилось с моей знакомой из колледжа, которая снимала жилье вдали от своего дома. Она заявила, что в Рамадан никак не сможет приехать домой на выходные, поскольку необходимо готовиться к экзаменам, а сама отправилась в ночной клуб. Тогда-то и произошло роковое событие: по пути на вечеринку та девчонка погибла в автокатастрофе. Про себя я думала: что, если я погибну в такой аварии? А если выживу, то как все объясню родителям?

Жизнь – это приключение, полоса препятствий, марафон лжи. Сурия, например, как и я, решила проколоть уши. Вообще-то девушки из Северной Африки носят серьги чуть ли не с самого рождения, но мы хотели сделать дополнительные проколы, чтобы носить три сережки в одном ухе. Две недели мы обсуждали это, прежде чем решиться, ведь пирсинг делают в основном «плохие девчонки», которые курят и танцуют в ночных клубах.

Наконец мы созрели. Ни я, ни она не осмелилась бы сделать это поодиночке. В салоне пирсинга мы поклялись не бросать друг друга, если что.

- Ты ведь не сбежишь?

= Клянусь своей жизнью и Кораном!

Если вторая дырка уже считалась неприличной, то третья была просто неприемлема. Мы вышли с красными, пылающими ушами, нервно посмеиваясь. Я знала, что если отец заметит, то опять будет «выбивать из меня дурь». У Сурии началась икота.

- Ты понимаешь, что нас изобьют до потери сознания, и смеешься!

- Ну а что же мне делать? Плакать, пока ещё ничего не случилось? Мы совершили огромную глупость. Остается только признать это и довести выходку до конца.

Сидя на скамейке в центре нашего квартала и ощущая, как горят уши, мы умирали от хохота, а жизнь вокруг нас шла своим чередом.

- Взгляни-ка на того парня: он думает, что такой красавчик, а на самом деле – настоящая деревенщина.

Проколоть уши было с нашей стороны настоящей провокацией. Я жутко боялась наказания и, как всегда в таких случаях, безудержно хохотала. Сурия – тоже. Мы нуждались в подобной в подобной психологической разрядке. И все же пора было отправляться домой. Это перестало казаться нам таким забавным, хоть мы по-прежнему шутили.

- Пока, Сурия! Встретимся в следующий раз на том свете – может, даже в раю.

Мне удалось скрывать проколы дольше, чем ей. Я носила платок, чего обычно не делала, и мать не задавала никаких вопросов. Она просто решила, что я беру с неё пример. Сурию мать поймала два дня спустя и оттаскала ее за волосы, приговаривая:

- На кого ты похожа! Что люди подумают, увидев эти дырки! Ещё бы нос проколола!

Конечно, мать назвала ее развратницей. Сурия потом позвонила мне, чтобы рассказать об этом. Трубку сняла моя мать. В подобных случаях крайней важно соблюдать так называемый этикет, что и сделала Сурия.

- Здравствуйте! Как у Вас дела? Как Ваши дети? Как здоровье? Как добралась до дома бабушка? Передавайте от меня привет всей Вашей семье… - Типичная прелюдия перед тем, как попросить меня к телефону.

- Значит, ты все ещё держишься! Поклянись жизнью своей матери, что не врешь! Как тебе удастся?

- Ношу платок.

- Ты носишь платок?! – Ей даже в голову это не пришло. А гвоздики нельзя снимать, по меньшей мере, месяц, чтобы уши зажили.

Однако и меня скоро вывели на чистую воду. Я перестала носить платок и просто прятала уши за распущенными волосами. Когда я накрывала на стол, отец уставился на меня.

- Что это у тебя в ушах?

-0 Ничего.

- Убери волосы.

Мать пронзительно вскрикнула, но почему-то в этот раз меня не стали бить.

- Ничтожная девчонка, ты меня в гроб вгоняешь!

Я приносила домой деньги, платила за квартиру и никогда не отказывалась поделиться своим заработком - так я покупала для себя спокойствие. Хотя от случая к случаю мне перепадала пощечина, наказания становились все реже, а метла давно уже пылилась в комоде.

Сурию избивали до синяков, как и в детстве. Ее могли ударить даже сестры - образцовые девушки, которые носа не казали на улицу, не выходили даже на балкон и до замужества оставались чистыми, как утренний снег. Они не понимали, почему Сурия не такая.

Я старалась не привлекать к себе внимания. Макияж мой всегда был сдержанным, Сурия же, напротив, злоупотребляла косметикой и носила облегающие джинсы. Она была очень хорошенькой и любила пококетничать, что портило ее отношения с семьей, но значительно облегчало существование в обществе. Никто не принимал ее за североафриканку.

В те дни нас, неразлучных подруг-ровесниц, было трое: я, Сурия и Надя. Однажды неожиданно для всех Надя убежала из дома. Ее родители, тогда как раз отправились в Мекку - она были хаджи. В их семье было четверо мальчишек и три девчонки. Старшая сестра капитулировала: насильно выданная замуж за юношу из родного Марокко, она теперь носила платок. Это случилось после того, как ее родители обнаружили фотографию, на которой девушка была в купальнике в бассейне.

Средняя дочь встречалась с молодым человеком. Они были влюблены, не скрывали этого и хотели пожениться, но на их пути стояли родители. Мама юноши сказала: "Май сын никогда не возьмет вашу дочь, потому что она развратница: она не прячет лицо, когда находится с ним!" Мать девушки парировала: "Это у вашего сына нет никаких шансов взять ее в жены!"

Надя будто растворилась в воздухе. Позднее я встретила свою подругу. Наде удалось получить свободу, но какой ценой: она не вышла замуж, но родила ребенка и порвала все связи с семьей.

Мы часто вспоминали истории о вынужденных браках.

- Слышала - Хадижа вышла замуж за кого-то абсолютно незнакомого с родины! И она ещё твердила, что никогда не выйдет за парня из Марокко.

- Я никогда не соглашусь на это!

- Заниматься любовью с чужим человеком! Представь, что на ее месте ты, которая так носится со своей девственностью!

- Ни за что.... Я тогда сбегу или умру!

Мы рассуждали как дети, разговаривали об этом словно о мыльной опере. Давая волю воображению, мы держались на расстоянии от действительности.

Наступило лето. Мне нельзя было уехать и на каникулы, потому что предстояло ещё целый месяц работать. Я дала родителям денег на поездку, поскольку у отца было туго со средствами, но жить дома одной мне не позволили. Чтобы следить за моим поведением, со мной остались двое братьев: старший, который пока ещё жил с нами, и тот, что постоянно шпионил за мной и не раз ловил с сигаретой. Он вечно корчил из себя святошу, но однажды я застала его за курением. Он, кстати, даже успел пристраститься к травке, однако перед родителями всегда притворялся образцовым сыном.

- Не хочешь дыхнуть?

- Да, я курю, и что?

- А ничего! Теперь слушай меня: я сейчас выйду на балкон и выкурю сигарету, раз уж в кои-то веки, могу сделать это открыто. Если ты посмеешь открыть свою пасть, я обещаю: если буду тонуть, потоплю и тебя!

С тех пор мы стали сообщниками. В том году он даже сходил со мной в ночной клуб.

Почти все лето свободы я пыталась сделать свою жизнь немного ярче. Мне хотелось жить на полную катушку. Для белой девушки моего возраста это не так уж много: три сережки в ухе, поездка на море, полдюжины вечеров в ночном клубе без танцев и флирта да поход в луна-парк. Я полюбила американские горки - там я чувствовала себя абсолютно свободной, как будто парила надо всем. Почему нам не разрешали ходить в парки развлечений, было для меня загадкой.

Я работала, но почти все каникулы провела без постоянного надзора. Я словно доживала последние отпущенные мне на этом свете дни. Пульт от телевизора принадлежал только мне - это тоже была свобода. Прежде единственный раз я смотрела телевизор одна только в тот день, когда сожгла таджин. Теперь я даже настолько обнаглела, что коротко подстриглась.

Сурия отнеслась к этому скептически.

- И тебе не страшно?

- Ну, побьют меня... Что сделано, то сделано. Обратно их уже не приклеишь.

Я даже решила записаться к дорогому стилисту, за что выложила целое состояние. Я не узнавала себя: с гладкими волосами до плеч я стала похожа на настоящую женщину.

Когда родители вернулись, отец избил меня до полуобморочного состояния, а мать, негодуя, оттягала за волосы. По традиции девушке нельзя ходить с распущенными волосами, поэтому даже короткие волосы я закалывала наверх. Вокруг было полно других короткостриженых девушек, и их матери, все без исключения, презирали их за это.

- Посмотрите-ка не нее со спины - не отличишь от мужика!

Длинные волосы символизируют нравственную и физическую чистоту женщины. Я никогда не носила платок и не понимала девушек, которые надевали его, даже когда матери не настаивали на этом. Кругом одни парадоксы: у тебя должны быть длинные волосы, но нужно прятать их под платком, а после стрижки отращивать снова. Хотя я, в конечном счете, и отрастила волосы, однако не из послушания, а потому что не могла позволить себе часто навещать стилиста.

В то лето, когда мне исполнилось двадцать, все было замечательно, но мне не оставляло странное беспокойство...

- У меня плохое предчувствие, - как-то раз сказала я Сурии.

- Предчувствие чего?

Я не знала. Возможно, оттого, что моя свобода кончится, когда вернутся родители. У меня была работа, и конечно, я думать не думала о браке. Никто не упоминал об этом, и все равно я поклялась, что никому не позволю обладать мною.

Однажды отец позвонил из Марокко рассказать, что у них нового.

- Передаю трубку матери, - услышала я.

После всех семейных новостей она сказала:

- Лейла, девочка моя, догадайся, кто пришел нас навестить!

- Без понятия. Как только вы приезжаете, сразу слетаются все. И целый месяц живут за ваш счет.

- Твой дядя! Вместе с твоим двоюродным братом!

- Каким братом?

- Абделом!

- А, да.

Я слышала его имя, и только. Меня это действительно нисколько не интересовало.

- И он пришел не один...

- Вот как.

- ...а с другом, который живет в Испании. Его зовут Муса.

- И?

- Очень милый молодой человек!

Я все ещё не понимала, к чему она клонит.

- Лейла, ты уже достаточно взрослая, чтобы выйти замуж. Немногие поклонники приходят к нам просить твоей руки.

- Слушай, мама, прекрати сейчас же! Речи не может быть о таких поклонниках, которых я даже ни разу не видела! И вообще мне ещё рано - я только начала работать! У меня даже постоянной работы нет! Абсолютно исключено!

- Ладно, ладно, хорошо!

Каких только интриг они не наплели без моего ведома. И все же я почему-то не увидела связи между моим предчувствием и этим разговором. Я и не предполагала, что мои родители способны зайти так далеко. Я была совершеннолетней француженкой, имела документы о гражданстве, работала и надеялась, что когда-нибудь у меня хватит смелости поселиться в небольшой квартирке неподалеку от своей семьи - но самостоятельно.

На самом деле я стала идеальной добычей для любого марокканского холостяка, который не прочь поселиться во Франции. Я все ещё не понимала, что это был лишь огромный рынок, вполне легальная, частная организация.

Я уже не была мухой, попавшей под стекло, - теперь я трепыхалась в сети паука.

Мать, следуя заведенным порядкам, начала брать меня с собой на свадьбы, когда мне не было ещё и пятнадцати.

- Не поднимайся со своего места. Держись рядом со мной. Не танцуй...

Свадебные торжества - это возможность развесить ценники на всех кандидаток в невесты. Обо всем обычно договариваются матери и свекрови. Отцы находятся "за кулисами" и наблюдают за танцами, чтобы не преминуть вставить то или иное замечание.

- Гляньте вон на ту девицу! Танцует с самого начала вечера, пытаясь привлечь к себе внимание!

- А дочь Мулы скромно сидит подле матери.

Это своего рода бесплатный каталог. С одной стороны - плохие девушки, с другой - те, на которых можно жениться.

Я могла вести себя как плохая девочка и привлекать к себе внимание, чтобы никто не захотел брать меня в жены, но тогда пришлось бы терпеть побои. Да я ещё и не подозревала ни о чем. Кроме того, у меня бы все рано не получилось. Я могла вести себя как угодно наедине со своими друзьями, но на публике держалась робко и сдержанно.

Марокканская свадьба - это прекрасное, восхитительное зрелище, но все-таки палка о двух концах. Переговоры проводят в основном женщины. Есть ещё свахи - это тети или дальние родственницы, которые выступают посредниками. Если юноша из Марокко ищет себе невесту, потому что ему нужны документы, но у него нет прямого контакта с семьями во Франции, ему достаточно попросить одну такую женщину посодействовать и найти для него девушку из хорошей семьи.

Беспечная Сурия на свадьбах обращала на мальчиков больше внимания, чем я. Она хотела, чтобы я нашла себе парня, как она. На одном таком празднике она сказала:

- Я тебе говорю, здесь есть горячие ребята!

- Все лучшие - специально для тебя!

- Да ну, прямо-таки! Подумай хоть раз о себе!

- Я не для того здесь. Меня это не интересует.

Меня окликнул приятель моего брата. Мать знала его, так что я могла остановиться на пару минут поболтать с ним и не заработать себе этим черную метку. Подошел ещё один парень и присоединился к разговору. Он был привлекательным, однако я никогда не встречала его раньше. С ребятами, которых не знает твоя семья, вообще-то запрещено разговаривать.

Мать уже сверлила меня взглядом. Я попробовала говорить только со своим приятелем и решительно отвернулась от незнакомца, но он упорствовал.

- Так ты работаешь по ночам?

- Да.

- Твоя семья нормально относится к этому?

- Пока да. Так я больше зарабатываю и могу побыть немного в тишине и покое. Кроме того, целые дни свободны.

- Ты не замужем?

- Нет.

В этот момент я почувствовала свирепый взгляд матери и поспешила закончить разговор.

- Приятно было с тобой познакомиться. Меня зовут Кадер.

- Лейла.

То, как он напрямую заговорил со мной на вечере, обернулось немалыми проблемами. Если поблизости твои родители и знакомые, нужно потупить взгляд и отойти в сторону. Я должна была оставить его там, не удостоив ответом. Девушки с кухни уже смотрели на меня. Да и вообще, я разговаривала с двумя ребятами одновременно, а мою репутацию уже подмочил тот факт, что я курила. Я сильно рисковала.

- Не волнуйся, он мой двоюродный брат, - попытался успокоить меня приятель брата. - Это сестра моего друга, она из очень хорошей семьи, - добавил он, обращаясь к  Кадеру.

Обязательно нужно назвать происхождение, семью, лейбл и торговую марку. Вслух говорят: "Из хорошей семьи" В уме пишут: "Хорошая партия " Молчание могут истолковать следующим образом: "Даже не думай" или "Плохая партия".

Абду хорошо относился ко мне, он уважал меня как сестру своего лучшего друга. Кроме того, он знал - хотя я и не говорила ему, - что ни с кем не встречалась.

Отталкивая от себя парней, я невольно производила впечатление целомудренной девушки. Это происходило не потому, что я потакала родителям. Просто не хотелось лишних проблем, а так моя девственность была в безопасности. Я боялась влюбиться, потерять над собой контроль и слишком много позволить мужчине, рискуя всем. Если я окажусь в такой ситуации, победят мои родители, поскольку я действительно поведу себя как развратница. И вообще я не была готова к отношениям с противоположным полом. Мое детство не позволяло мне повзрослеть. Я автоматически отстраняла парней, все они казались мне опасными трусами. Я раз и навсегда запретила себя влюбляться.

Абду по этикету подытожил разговор так, чтобы его брат знал, с кем он разговаривал. Я поспешила уйти, но тут меня подозвала к себе мать.

- Лейла! Кто это был там с тобой?

- Это Абду, ты знаешь его!

- Да, но кто второй юноша?

- Его двоюродный брат. Я разговаривала с Абду, мама, не с ним.

Она недоверчиво посмотрела на меня.

- Ступай на место и никуда не уходи.

На свадьбах полагается сидеть, смотреть по сторонам и ждать. И я сидела. Смотрела, как девушка выходила замуж за парня, который благодаря браку с ней вскоре получит французские документы. Все понимали, что и происходит. Это была уже, наверное, четвертая подобная свадьба, на которой я присутствовала. Довольно печальная формальность. Случаются, конечно, и счастливые свадьбы, но сомневаюсь, чтобы их было хоть сколько-нибудь больше.

Кадер присел напротив меня, и я намеренно игнорировала его, несмотря на то, что Сурия слегка толкнула меня локтем и сказала:

- Он самый симпатичный парень на этом вечере, и он твой! Говорю тебе! Он с тебя глаз не сводит!

Хотя все девушки поглядывали на него, мне не льстило его внимание. Но все время показывать безразличие получалось довольно неестественно. Я старалась не встретиться с ним взглядом: нельзя, чтобы он подумал, будто я им заинтересовалась.

Я не очень-то понимаю, почему вела себя так. С одной стороны, я мечтала о безумной любви, с другой - заставляла себя относиться ко всем ребятам с агрессией.

Кадер вел себя благоразумно. Мой отец уже ушел, а из гостей только Абду удостаивался чести бывать у нас дома, поэтому мама отправила меня найти его и попросить отвезти нас.

- Сначала я должен доставить домой свою мать и сестер, - дружелюбно ответил он на мою просьбу. - Я вернусь через десять-пятнадцать минут.

Кадер ухватился за такую возможность и предложил свою машину к нашим услугам. Я отошла передать маме его предложение.

- Не волнуйтесь, тетя, он мой двоюродный брат. Он вас отвезет, - добавил Абду.

Неудивительно, что мама согласилась. Как на "брата лучшего друга старшего брата" на Кадера вполне можно было положиться. Так он узнал, где я живу.

Несколькими днями позже на рынке я столкнулась с Абду.

- Лейла, мне нужно поговорить с тобой. Я тебя ищу уже, бог знает сколько. Знаешь, мой брат Кадер серьезно запал на тебя. Я не должен тебе это говорить, но он очень хочет с тобой встретиться!

Я была ошеломлена.

- Абду, за что ты так со мной? - ответила я. - У тебя хватает наглости говорить такое! Это безумие! За кого он меня принимает?

- Прекрати! Я сказала ему, что ты из хорошей семьи. Он будет относиться к тебе с исключительным уважением.

- Посмотрим.

- Позвони ему, - сказал он, протягивая мне его номер телефона.

Когда я поведала обо всем Сурии, она была на седьмом небе от счастья.

- Как ты собираешься поступить?

- Звонить ему я не стану.

- Ты не позвонишь? Почему? Ты же видела его! У него есть работа, он очень милый. Лейла, ну какой вред может быть оттого, что ты выпьешь кофе с этим парнем? Только кофе! Это не значит, что он в ту же минуту схватит тебя и начнет целовать!

- Я не верю парням! Ты знаешь, что значит довериться? Закончится все тем, что я окажусь в ловушке, из которой нет никакого шанса выбраться.

- Ой, да хватит уже! Ты просто напугана!

В общем, так или иначе, она уговорила меня. Я решила согласиться, но только чтобы доказать Сурии, что не боюсь. Я надеялась на какую-нибудь выходку со стороны моего кавалера, которая оправдает пощечину в его адрес и окончательное прощание. Это был единственный способ заткнуть мою подругу.

Я не позвонила ему на следующий день. Позвонил он. Он так извел своего брата, что тот дал ему мой номер вместе со строгими указаниями, как себя вести, если на звонок ответит мать.

- Здравствуйте, мадам, вас беспокоят из компании ИКС. Мы бы хотели поговорить с нашей сотрудницей, мадемуазель Лейлой З....

Взяв трубку у матери, я услышала, как он затараторил:

- Привет, это Кадер. Я бы хотел снова с тобой встретиться. Ты не откажешься выпить со мной чашечку кофе?

Я промолчала, убедившись, что мать занята разговором с соседкой по лестничной площадке, и ответила, что он звонит слишком поздно и мне уже пора на работу.

- Да ладно, хватит тебе! Ты начинаешь в 9, а сейчас только 3. Неужели тебе так далеко добираться?

- Мне нужно ещё привести себя в порядок. Я устала - вчера легла очень поздно.

- Я все равно знаю, где ты живешь. Если не хочешь, чтобы я пришел и ждал тебя под окнами, скажи да!

И я согласилась встретиться с ним на нейтральной территории - там, куда заглядывают по большей части белые, но не мусульмане. Чтобы оттолкнуть его, я специально оделась неряшливо: старый спортивный костюм, потертые кроссовки, грубая толстовка. На лице отсутствовал макияж, который скрыл бы мешки под глазами, возникшие от недосыпания, волосы были растрепаны. Я словно насмехалась над ним: "Ты это хотел видеть? Не стоило того, правда?"

У меня всегда появлялось это безжалостное стремление к самоуничижению, нездоровое отвращение к себе, когда парень был очарователен и не находилось никакой причины отказывать ему. Моя личная жизнь пострадала от этого.

" Сейчас он смоется, - думала я. - или выкинет что-нибудь непростительное. Тогда можно будет вмазать ему и убраться восвояси".

Глядя ему в глаза, я не могла избавиться от ощущения опасности. А он как назло вел себя безупречно. Не к чему было придраться - ни малейшей ошибки с его стороны. Сначала разговор крутился вокруг работы, а потом он набрался смелости и спросил:

- Если ты выйдешь замуж, как поступишь? Ведь редкий мужчина закроет глаза на то, что его жена работает по ночам.

- А ты бы закрыл глаза?

- Нет. Мне бы не хотелось все вечера проводить в одиночестве. Точно так же, как и женщине, которой приходится сидеть одной в течение дня. Нередко это становится причиной разводов.

- Да я и не собираюсь замуж - итак неплохо себя чувствую.

Слово за слово - и вот мы уже вовсю разговариваем. Мне нравилось, как Кадер рассуждал о женщинах: он считал обязательным проявлять уважение к ним, потому что без женщин в мире было бы несладко.

Кадер первый говорил со мной так. Когда пришло время прощаться, я снова пристально и настороженно посмотрела на него. Но он просто сказал:

- Скоро встретимся. Очень скоро, я надеюсь? - именно так, с ударением на "очень".

Даже после десяти свиданий он неизменно соблюдал все приличия, был всегда пунктуален, открыт, дружелюбен и привлекателен. Это был невинный роман. Мы часто гуляли по паркам, встречаясь обычно у дома Сурии. По вечерам я старалась побыстрее разобраться с делами, чтобы увидеться с ним ненадолго, а то и поужинать. Он уже заглядывал вперед, в будущее.

- Представь нас в недалеком будущем: мы едем в отпуск в Марокко в своей машине, с двумя детьми.

Я не могла вообразить этого - идея обзавестись собственной семьей пугала меня до полусмерти.

- Эй-эй, попридержи коней! Ты уже видишь меня с детьми? В таком случае вряд ли у нас что-нибудь получится!

- Почему ты всегда так категорична?

Когда я была с ним, мое сердце начинало биться быстрее, а значит, я все время рисковала поддаться соблазну и совершить настоящую глупость. Поэтому порой я грубо себя вела. Кадер лишь однажды чуть не пропустил свидание.

- Я не могу встретить тебя - мне нужно помочь матери, - извинился он.

Это разозлило меня. Мне захотелось довести его до крайности, удостовериться в его чувствах, ну и просто покомандовать тоже.

- Послушай, я не могу и дальше ждать у Сурии - ее родители вот-вот объявятся и удивятся, почему я у них! Так что, если не приедешь вовремя, ищи себе другую. Это все. - И я повесила трубку.

Сурия стояла рядом, раскрыв рот. Она решила, что я совсем спятила. Я разговаривала словно испорченная девчонка и в глубине души чувствовала себя ужасно, хотя подруге сказала, что мне вообще все равно, придет он или нет. К любви я относилась как к войне, в которой должна была выиграть.

Тем вечером я с беспокойством поглядывала в большое окно, осматривая автомобильный парк, где была назначена наша встреча. "Прошу, Аллах, - молилась я про себя, - пусть он приедет! Это заставит меня замолчать". Вдруг я услышала автомобильные гудки, мое сердце бешено застучало.

- Давай! - сказала Сурия.

- Да нет, это не может быть он! Ехать за полсотни километров, оставлять мать одну, когда ей нужна помощь, просто для того, чтобы увидеть меня?!

Но это оказался он, и я кинулась к входу. Вдогонку прозвучал крик Сурии:

- Дура, ты же влюблена - это и слепой увидит!

Я не признавалась себе в своих чувствах. Заставив подчиниться одного мужчину, я ощущала себя победительницей всего мужского пола.

Позже до меня дошло, до какой степени отношения между арабскими юношами и девушками испорчены необходимостью лгать. Встречи, скрываемые от родителей, друзья или родственники, которые знают обо всем, но никому не выдают секрета... Арабские районы - те же арабские деревни, где отношения прячут под завесой тайны, а люди лгут. В результате ты не можешь быть честной с самой собой. Кто я? Чего ищу? какова моя настоящая личность? Я принадлежу отцу, который не любит меня - так как же я, в свою очередь, должна научиться любить и, самое главное, признаться в своих чувствах другому человеку? Как можно держать под контролем свою страсть в обществе, отрицающем силу этой страсти. Как сделать так, чтобы тебя при этом не затянуло в пучину разочарования?

Среди моих французских друзей одни понимали это, но другим казалось, что мы, мусульмане, живем на другой планете и просто отказываемся меняться. Выбраться в центр пройтись или сходить в библиотеку - подумаешь! Так ведь? Или открыто встречаться со своим парнем. Для них это норма, для нас - табу. Они не в состоянии увидеть преграды, встающие на нашем пути, и находят проблему, например, в тесных спальнях на четырех человек. Они не знают ничего о том, что на самом деле происходит за порогом наших домов.

Иные девушки, живущие в загородных особняках, которые мы считаем верхом роскоши, вообще не понимают нас. Они считают, что все наши табу просто ничтожны, а когда все же пытаются разобраться в этом, мы сами их одергиваем: "Да ладно, тебе просто не понять".

Все оттого, что мы стыдимся жить так, как живем. Даже перед своими лучшими друзьями. Мы стыдимся нашего положения, личной жизни, того, как скрываем свое тело. Другие девушки и не думают тревожиться из-за своей девственности, а мы испытываем глубочайшую вину за самый невинный поцелуй. Малейшее проявление симпатии со стороны мужчины истолковывается нами как оскорбление.

В тот вечер я не была французской влюбленной девочкой. Кадер приехал, и я торжествовала. Я была гордой арабкой. Если бы я прислушалась к своему сердцу, оно бы точно со мной не согласилось. Вернувшись домой, я все ещё оставалась девственницей. Я знала, что не поддамся соблазну.

На следующий день от Сурии ничего не было слышно. Обычно она звонила мне наутро после свидания, чтобы разузнать все подробности. Я решила позвонить подруге сама.

- Ее сейчас нет, - лаконично сообщила ее мать.

Воскресенье, три часа до полудни - а ее нет? Она не заглянула ко мне и не позвонила - это на нее не похоже. Вечером ее по-прежнему не было, но я не стала беспокоить ее мать. Никогда нельзя нарушать так называемый этикет, который включает в себя расспросы обо всей семье, сочувствие каждому, пока, наконец, не доберешься до нужной информации. Случилось что-то серьезное, и, если я буду слишком настойчива, впредь нам запретят видеться. Однако весь вечер я сильно переживала и поэтому все-таки перезвонила.

- Нет, Лейла, ее нет. Вообще-то, она ушла проведать свою сестру.

Точно, что-то случилось. Сурия не ладила со своей сестрой, которая была слишком строга и безкомпромиссна. Когда происходило что-нибудь серьезное, родители всегда отправляли девочек подальше, и конечно, к кому-нибудь очень строгому. По тону ее матери я поняла, что она не хотела лишних звонков. Три дня спустя я предприняла ещё одну попытку: ни Сурии, ни объяснений - ничего. Я попыталась связаться с ее другом, а поскольку никто не отвечал, решила дождаться его у квартиры.

- Лейла, - подошел он ко мне, - есть новости о Сурии?

- Нет, я потому и пришла!

- Ты не знаешь, что было в прошлую субботу?! Но ты же виделась с ней тогда, разве нет?!

- Да, но в начале вечера - потом я ушла! А что, что случилось?

- Мы оба повели себя глупо.

Сперва я подумала, что они переспали и об этом узнали ее родители. Так нет же!

- Только ты ушла, я проходил под ее окнами, и, поскольку Сурия была одна, она сказала мне подняться на 5 минут. Но 5 минут будто пролетели, и заявился ее брат.

- Это она попросила тебя подняться? Или ты настаивал?

- Нет! Это была ее идея! Она предложила - и я поднялся!

- И вы вдвоем были в квартире ее родителей, наедине?

- Пять минут! Мы вообще ничего не делали! Когда ее брат вошел, я спрятался за дверью дальней спальни, но Сурия так нервничала, что он заподозрил неладное. Брат обнаружил меня, и мы подрались. Я пытался объяснить, что хочу жениться на его сестре, но он выгнал меня взашей. И я не знаю, где она теперь!

Вот он, бесчестье. Он заскочил на пять минут к своей невесте, когда никого не было дома, и был пойман наедине с ней. Моя подруга неимоверно рисковала. Даже я на такое не осмелилась бы. Девушка не должна сама решать, открывать ли дверь мужчине. Только отец или брат может впустить в дом постороннего человека.

Сурия объявилась только через две недели, заметно исхудавшая. Ее отец пять дней продержал ее привязанной к кровати, распластанную на животе. Сурию кормили как собаку, она не могла повернуться или пошевелиться, поэтому практически ничего не ела. Когда она просилась в туалет, мать насмехалась: "Почему бы тебе не сходить под себя? Сразу полегчает!"

Ее родители приехали из тех краев Марокко, где дочерей, говорят, могли приносить в жертву, чтобы воздать почести Аллаху. Понятно, почему они запрещали ее парню встречаться с ней и даже смотреть на нее. О браке теперь и речи быть не могло. Не только потому, что они оба поставили под угрозу честь семьи. Было еще одно отягчающее обстоятельство: избранник Сурии - кабил из Алжира. У матери Сурии имелись и свои причины отказать ему - причины до нелепого смешные, но они, увы, уже учитывались. Сестра парня Сурии вышла замуж, и мать Сурии пекла пирожные на свадьбу, так как была знакома с матерью невесты. Теперь мать Сурии решила, что семейство парня насмехается над ней.

- Меня попросили испечь сдобу, так? Все было устроено, чтобы их сын мог встретиться с моей дочерью! И все об этом знали, кроме меня!

Но дело, конечно, было не только в этом. Сурия влюбилась в него, едва только увидела. Его семья даже не подозревала об их романе, а они по-настоящему любили друг друга.

Сурия совершила серьезный проступок, бесстыдно пригласив в родительский дом мужчину. Теперь ее девственность была под вопросом. Девушка, способная на такое, берет на себя огромную вину. Привести в дом мужчину - это не халяль, это уже харам. Аллах позволяет халяль, но харам - грех. Так что Сурия была грешницей.

Получив обратно свободу, Сурия "выела матери все мозги". В переводе с местного жаргона это означало, что она, наконец, убедила мать разрешить ей подрабатывать, как я, и отдавать все заработанные деньги ей. Скандал сошел на нет.

После этого Сурия стала крайне осторожна, потому что ее братья всюду следовали за ней по пятам. Один из них был буквально не в своем уме - даже я боялась его. Если бы он поймал меня, когда я "совершала харам" - курила или говорила с посторонним мужчиной, - он бы запретил Сурии общаться со мной. Чтобы подстраховать нашу с Сурией дружбу, пришлось еще больше держать ухо востро. Если, зайдя в табачную лавку, я видела ее брата, то немедленно выходила с маркой за три франка в руке.

Невозможность открытого общения с юношей даже в двадцать лет привела у моему разрыву с Кадером. Однажды он попросил меня позвонить ему домой в назначенное время.

- Ладно, но я не хочу, чтобы на звонок ответил кто-нибудь другой. К сожалению, ответила его сестра - или какая-то другая женщина.

Я запаниковала и бросила трубку в ярости, что меня чуть не поймали из-за него. Когда я перезвонила, история повторилась.

- Здравствуйте, вежливо начала я на арабском, простите за беспокойство, не могли бы вы попросить к телефону Кадера?

- Позвольте узнать, кто хочет поговорить с моим братом?

- Э-м-м, просто коллега. Нужно задать ему пару вопросов по работе. Он дома?

В этот момент до меня донесся голос его матери: - Кто эта дрянь, которая спрашивает Кадера?! Кто эта дрянь, которая вокруг него ошивается?! - она выхватила трубку и завопила: - Ты и вправду думаешь, что мой сын женится на тебе?! Меня будто грязью из ушата окатили. Я повесила трубку. Она не заняла меня, и я не могла представиться, потому что была им чужой. Я для нее - лишь женский голос, который спрашивает ее сына, поэтому неудивительно, что она так необоснованно оскорбила меня. Девушка не должна звонить парню, это харам.

Я стояла в телефонной будке вне себя от злости. Его сестра говорила со мной словно с собакой. Мать, ничего обо мне не зная, назвала меня дрянью. И этот человек говорил мне, что любит меня и собирается жениться на мне?! И завести детей?! И возить в отпуск в Марокко?! Это было слишком. Две семьи, живущие в пятидесяти километрах друг от друга, да к тому же незнакомые. Мы никогда не добьёмся от них согласия на брак, нет никакого смысла преодолевать препятствия. Кроме того, мы из разных краев. Его мать уже вполне четко высказалась, да и отец не позволит мне жить в такой дали, люби не люби....

Я решила не отвечать, если он позвонит, и позволить отцу подойти к телефону. Кадер повесит трубку, услышав его голос. Так и вышло. Однако он не сдавался, и телефон трезвонил каждые двадцать минут, пока отца не начло покидать терпение.

- Эти звонки мне надоели. - Он как-то странно посмотрел на меня. - Наверное, кто-то звонит тебе и бросает трубку, потому что отвечаю я?

- Не может быть! Кроме Сурии, мне никто не звонит. Может, это девушка звонит кому-нибудь из братьев! Почему сразу я? - И я незаметно сняла трубку с рычага.

Всю ночь мне не спалось. На следующий день телефон зазвонил, когда отца не было дома. Я сказала матери: "Я отвечу, это должно быть, Сурия", - и заперлась в столовой.

- Что случилось? Я пытался связаться с тобой со вчерашнего вечера!

- Все кончено. Оставь меня в покое. Отвали, я больше не хочу тебя видеть!

- Ты не можешь так со мной поступить! Это не я обидел тебя, а моя мать. Мне плевать и на мать и на сестер! Забудь о них, это не важно. Просто я единственный сын, и они оберегают меня! Я пытался поговорить с мамой, сказал ей, что она не имеет никакого права говорить с тобой в таком тоне, ведь ты девушка из хорошей семьи! Моя мать жила своим умом, и я буду жить так, как хочу, с той девушкой, с которой хочу!

- Кадер, в таджин еще ничего не положено, а он уже сгорел. Если бы мы решили пожениться, мне пришлось бы разорваться на две части!

У него на шее сидели пять сестер и мать: пять потенциальных невесток и сварливая собственница-свекровь. Ничего бы не вышло. Разумнее вовремя свернуть с этой дороги, пока я не влюбилась в него окончательно и не оказалась, в конце концов, отвергнутой его семьей.

- Я хочу провести с тобой всю свою жизнь! Не думай о моих родственниках!- Будет лучше, если ты забудешь меня, Кадер.... Оставь меня.

До самого лета, пока мои родители не уехали в Марокко, он не прекращал попытки связаться со мной. Он предложил провести вместе выходные и разобраться во всем. Я отказалась. Выходные наедине, за несколько километров от дома - это слишком рискованно. Я могла не устоять. Но мне было очень тяжело. Я ходила как в воду опущенная, бормоча про себя: " Лейла, ты трусиха... Ты должна была обсудить это с родителями, должна была сказать, что он - любовь всей твоей жизни. Должна была заставить их выслушать, бороться за него, ведь он так искренен!" Однажды, только однажды, я попробовала поговорить о нем с мамой, и она ответила: - Он из тех краев, верно? Это не очень хорошо, дочка! Ни он, ни я не могли выбирать, если бы только не решили порвать с нашими семьями и жить отдельно. Однако на такое в состоянии отважиться немногие из нас. Мой роман длился всего лишь несколько месяцев. В том году мне исполнилось двадцать. Мое сердце больше ни для кого так не билось. Наступил август. Родители отправились в отпуск, и я осталась одна. Я, муха, оттолкнула то, что казалось мне возможным, и теперь поняла, что попалась в наихудшую из всех паутин в мире.

Мои родные вернулись из поездки и уже не упоминали о гостях, которые наверняка стаями слетались к дверям нашего дома в Марокко. Конечно, дело было давным-давно решено. Мать только сказала, что мы ожидаем гостя. Отец добавил, что мы должны постараться угодить ему. Моя жизнь текла своим чередом, я продолжала ходить на работу, не придавая особого значения всем этим разговорам о госте, и к началу осени все еще была не в курсе дела. Он объявился в одно воскресенье вечером. Это было как раз в то время, когда за роман с мусульманином пассию одного из моих братьев собственные родители выставили за дверь. Отец принял девушку у нас, не моргнув глазом; а попроси я о подобном, мне страшно вообразить его реакцию. Полный бред: юноша-мусульманин может встречаться с девушкой другой веры, но девушка - никогда! Все же Мелисса приняла решение сменить религию. Она была послушна, подчинялась семейным правилам и ездила с ними в отпуск в Марокко. Впервые в жизни под одной крышей жила моя подруга. Спала она вместе со мной - она еще не была женой моего брата. Все, и я в частности, приняли Мелиссу как родную. Было здорово делить с ней домашние хлопоты. Как-то поздней осенью раздался телефонный звонок, и мужской голос попросил к телефону моего отца. - Папа, это тебя. Какой-то Муса. Мама внезапно засуетилась. - Муса? Он точно назвался так? Это тот человек, который приезжает из Марокко.

Мужчина звонил сообщить, что приезжает сегодня вечерним поездом. Мать немедленно забрала меня на кухню, и мы стали готовить угощение словно для какого-то важного гостя.

- Муса - это молодой человек, который хочет просить твоей руки и жениться на тебе этим летом.

- Вот как.

Хотя я и пыталась вести, как ни в чем не бывало, внутри у меня все перевернулось. До этой минуты упоминания о любых помолвках и браках не касались меня лично. То ли я была еще слишком мала, то ли родители не считали партию подходящей, но я не обращала никакого внимания на эти разговоры. Теперь у меня возникло предчувствие, что я попала в настоящую западню. Я отправилась спать, дрожа и умирая от тревоги. Зачем он отправился в такую дальнюю дорогу? Может, родители уже пришли к какой-то договоренности с ним, не сказав ничего мне? Или он приехал изучить меня досконально, убедиться в качестве товара? Если это так, я сделаю все, чтобы оттолкнуть его. Едва я собралась лечь в кровать, как послышался крик матери: - Лейла! Иди сюда. Помоги мне! Нужно встретить его получше!

- Нет, я не буду помогать.

- Сию минуту ступай сюда, Лейла! Я приказываю тебе подойти и помочь!

- Не-а, я устала, мне завтра на работу.

Мать делала приготовления самостоятельно, ворча себе под нос. Ей не хотелось злить моего отца до приезда мужа по всяким пустякам на кухне, так не принято. Потому она в одиночку накрыла на стол, достойный короля. Ароматы кушаний достигали моего носа, и мне становилось все хуже от нарастающего беспокойства.

- Да плевать я хотела, - куражилась я перед Мелиссой. - Я спать хочу!

Около полуночи отец уехал, чтобы встретить Мусу на станции. Мама вошла в комнату и разбудила меня.

- Подъем, подъем! Тебе еще нужно одеться и привести в порядок волосы. Ты должна его встретить!

Я медленно перевернулась на другой бок, по-прежнему изображая равнодушие.

- Прости, но ни за что! Ему нет нужды видеть меня, а мне его - тем более! Оставь меня!

- Нет, ты встанешь! - На этот раз мать повысила голос. - И пошевеливайся! Твой отец скоро вернется с ним! И предупреждаю, Лейла: тебе предстоит сильная взбучка, сели ты не будешь готова к их приходу!

Никогда еще я не видела мать такой взволнованной. Сама торопясь одеться, она так схватила меня за волосы, что я, отпрянув, снова вскрикнула: "Нет!" Мелисса решилась как можно мягче вмешаться.

-Лейла, почему ты не хочешь сделать хоть шаг навстречу? Встретишься с ним, все успокоятся, а потом скажешь: " Нет, я не хочу выходить за него замуж".

- Ты не понимаешь! Ты их не знаешь, если я соглашусь на встречу, то все пропало!

- Не глупи, о чем, ради всего святого, ты говоришь?

- Я знаю, что говорю! Если он увидит и захочет меня - я пропала!

В семье Мелиссы никого не вынудили выйти замуж за незнакомца. Конечно, ее отец потребовал от нее выбора: мой брат или ее семья. Она осталась с моим братом и ужилась с нами. Но у нее хотя бы был выбор!

Мне такой свободы не видать. Отец скорее запрет меня где-нибудь. Я знаю, как это бывает с такими, как я. Мне исполнилось двадцать, я уже дважды убегала из дому, была непокорной, любила гулять, курить, работала по ночам и пыталась покончить с собой - отнюдь не идеал дочери. Родители не стали бы рисковать в случае, если мой кавалер передумает. Они хотели выдать меня замуж, пока мне не взбрело в голову махнуть рукой на всякую осторожность и на девственность. В то время как я судорожно вцепилась подушку с твердым намерением не сдаваться, моя мать поприветствовала посетителя в своей обычной манере, тремя поклонами.

- Добро пожаловать, проходите, чувствуйте себя как дома...

"Если ты высунешься, Лейла, - думала я, все кончено".

Я сильно сомневалась, что у меня есть возможность отказаться. Было ясно, что, если я предстану перед гостем, мои родители и он сам примут это за фактическое согласие. И потом исправить все будет по-настоящему проблематично.

- Лейла, ступай, завари чаю!

Во мне закипала беспомощная ярость. "Завари чаю и принеси ему на блюдечке с голубой каёмочкой!" Показатель покорности благовоспитанной дочери, готовой обслуживать первого же болвана, представшего перед ней, потому что так решила ее семья.

Сколько себя помню, я всегда прислуживала мужчинам, но сей раз я словно продавала себя человеку, которого даже не желала знать. Мое дурное предчувствие оправдалось. Воспоминания о детских годах вновь накатили на меня, как тошнота. Я была рождена, чтобы страдать, - этому не видно конца. Нечего было, и надеяться получить хоть немного покоя, зажить своей жизнью и избавиться от постоянных забот о моей девственности. Я вовсе не собиралась продавать ее по дешевке. Я будто кричала: "Вот она! Если бы я могла, повесила бы здесь красный фонарь! Он сменится на зеленый, только когда захочу! Пока не придет время, я не желаю ничего и ни с кем делать!"

Как я могла заставить их прозреть? Хотелось крикнуть им: "Не беспокойтесь, моя плева все еще нетронута! Так оно будет и впредь! неужели вы не понимаете, что с самого детства ее оберегаю? Что последнее, чего я хочу, так это переспать с кем-нибудь! И тем более с незнакомцем! Отстаньте вы от меня! Дайте мне мечтать, любить, делать выбор!"

Мои родители были невосприимчивы к такого роду аргументам. Замужество - вершина воспитания девочки. И роль родителей - расположить ее к замужеству. Выданная замуж, дочь переходит под ответственность супруга. Отец освобождается от своего долга - его миссия окончена.

Я не купила бы свободу даже за деньги. Я думала, что заработок будет некой страховкой от брака, но мои надежды абсолютно не оправдались.

- Да ладно тебе, все не так уж и плохо, - пыталась подбодрить меня Мелисса. Ее больше всего на свете пугало то, что мой отец может дать мне пощечину при всех. Я все же уступила матери, но, прежде чем позволить бросить меня в пасть льва, хотелось узнать, какой он.

- Мелисса, будь другом, сходи в гостиную, посмотри на него.

- Может, подскажешь, под каким предлогом?

- Тогда просто забери что-нибудь из сухих вещей из балкона, а там погляди через окно.

- Ты спятила?! Знаешь, какая там погода? Твоя мать обязательно спросит, что я там делаю!

- Ну, пожалуйста!

Не повезло: окна запотели, и Мелисса ничего не смогла разглядеть, кроме спины моей матери. Она вернулась, хихикая.

- Твоя мать встала прямо перед ним. Ничего не поделаешь! Послушай, хватит паниковать, ступай туда. Посмотришь на него, он на тебя посмотрит, потом взвесишь все и скажешь "нет"!

Я решила приготовить чай, как требовал того этикет, и поднести его гостю. Я испытывала злорадное удовольствие, бросив заварки втрое больше, чем листьев мяты, и насыпав мало сахару, чтобы чай был горьким. Он решит, что я даже чай не умею заваривать, - тем лучше.

Мать заставила меня надеть гандуру. Она хотела еще, чтобы я прибрала волосы и наложила макияж, но я вышла с обычным пучком на голове.

- И вправду отвратительный чай, посмеялась Мелисса.

Не знаю почему, но, прежде чем появиться в гостиной с подносом, на котором стояли чашки, чайник и кексы, я вышла, чтобы посмотреть на его обувь. Как и все гости, он снял ботинки в прихожей. И тот час решение, принятое мною задолго до этого, превратилось в моей голове в гигансткое НИКОГДА!

Маленькие невзрачные туфли из черной кожи на шнуровке, в какую-то сеточку, с декоративными дырочками наверху. Они были омерзительны. Отец был куда старше гостя, но имел отличный вкус. У суженого моего чувства стиля отсутствовало напрочь, в этот момент я осознавала, за какого типа меня хотят выдать, я метнулась обратно в кухню, все еще держа поднос дрянного чая

- Ни за что, Мелисса! Ты видела его туфли?

- Что за чушь! Ты что, ходила смотреть на его обувь?

Она рассмеялась до слез, я же не видела здесь ничего забавного.

- Он не для меня - это очевидно!

- Да как ты можешь говорить! Ты же его еще не видела, только туфли!

- Эти крестьянские башмаки на шнурочках говорят сами за себя. Держу пари, у него и физиономия им под стать.

- С тебя не убудет просто пойти и посмотреть. Остынь, нельзя судить по одним только туфлям. Это смешно.

- Мне не нравятся его туфли, значит, и он тоже! Я уперлась, как осел. Меня возмутил вид его жутких башмаков. Этот человек был просто мужланом. Чертовы ботинки - пыльные, старомодные, бесформенные - выдавали его с потрохами.

- Мелисса, они подцепили североафриканского крестьянина из дального захолустья! Как они могут всучить меня первому попавшему мужику, который так одевается?

Я и без того чувствовала себя униженной, потому что меня заставили принимать участие в этом дедовском представлении. Теперь и того хуже - меня попросту дурачили. Увидев дорогие туфли от Диор, я бы подумала, что меня словно шлюху продают какому-то пижону. Если бы парень пришел в кроссовках, я бы его окрестила безработным, который будет высасывать из меня деньги и просаживать их в барах. Меня не устроила бы никакая обувь. Я ни за кого не хотела выходить замуж. Мужчина моей мечты не носил обувь. Она была эфемерна, как и он сам.

Незнакомец был самым страшным моим ночным кошмаром, и эти жуткие ботиночки только подтверждали мои опасения. Родители расстилались перед этой безобразной парой туфель, раскланиваясь и расшаркиваясь. Они готовы были навсегда разрушить мою судьбу.

Меня будто затягивала в водоворот. Чертовы недели нервов и боев за слово "нет". Родители явно не были настроены просто так отказываться от сделки.

Я внесла поднос. Думала наклонить чайник в момент, когда он посмотрит на меня, но сама даже не подняла глаз. Я поздоровалась, глядя в сторону, едва прикоснулась к его руке, не улыбнулась и покинула комнату также быстро, как и вошла. На кухне мать в бешенстве приперла меня к стенке.

- На сей раз ты зашла слишком далеко! Ты могла бы присесть, по крайней мере!

- Присесть где?

- Ты хоть взглянула на него?

- Я не хочу на него смотреть. Не хочу видеть! Он меня рассмотрел, не так ли? Разве не этого вы хотели?

Тем вечером я его больше не видела. В нормальной ситуации это было бы оскорбительно для араба. Я хотела разозлить его, не произнося не единого слова, ясно показать свои чувства к нему, чтобы он убрался отсюда ко всем чертям. Но он не убрался. Катастрофа приобрела пугающий размах, он специально приехал из Марокко, так что все уже было оговорено.

Мы с Мелиссой плакали в спальне. Кроме нее никто не мог понять меня.

- К черту все! Я не хочу замуж, не хочу!

- Не переживай, Лейла. Твои родители уже поняли, что ты против. Не заставят же они тебя...

- Ты так ничего и не поняла. Ты - наивная француженка. Ты сама выбрала моего брата, сама отвернулась от своих родных, но я никогда не смогу пойти против семьи. Куда мне деться?

Она пыталась обратить все в шутку.

- Ты хоть видела его лицо? - подтрунивала она.

- Нет. Плевать я хотела на его внешность! Я уже видела, что он за человек, по его обуви!

Я стала будто одержима теми туфлями. Стоило мне упомянуть о них, все вокруг смеялись, как Мелисса.

- Наша золушка хочет найти туфельку, укомплектованную принцем!

Мне и самой оставалось только смеяться над этим.

Когда я осталась одна той ночью, ворочаясь и мечась по кровати, я говорила сама с собой, словно безумная: "Этого не может быть, я не верю, не верю, не верю..." Потом я молилась. Я просила Аллаха о помощи, но не достучалась даже до Его автоответчика. Его не было, и Он не оставил сообщения.

Наутро, встав с постели, я немного успокоилась. Зная, что он должен был остаться у нас на некоторое время, я решила, что лучше запереться в комнате, чем рисковать наткнуться на него. Прежде чем выходить, я отправляла Мелиссу на разведку.

- Проверь, нет ли его в коридоре.

Таким образом, мне удавалось избегать его в собственном доме целых две недели.

- Сходи, поговори с ним сама! Скажи, что ты категорически против. Посмотри ему в глаза и прямо скажи: я не хочу быть твоей женой, так что отвали!

Почему нет? Почему я не могу противостоять мужчине? Не получится вечно от него прятаться. Наверное, я втайне надеялась, что мои родители все же выбросят эту идею из головы; что их любви ко мне достаточно, чтобы понять мои чувства. Его присутствие - это их вина, значит, отправить его паковать чемоданы тоже должны были они. Как последняя трусиха, я жила надеждой...

Я использовала работу как повод уйти, хотя как раз тогда моя временная работа закончилась. Я брала уроки вождения и готовилась сдавать экзамен на права, лишь бы избегать встреч с Мусой.

Две недели спустя мать, выступая в роли посредника, зашла в комнату, чтобы серьезно поговорить со мной.

- Твой отец начинает терять терпение. Ты должна выйти и встретиться с Мусой. Он не какой-нибудь пес, ты должна относиться к нему как к важному человеку, и тебе нужно прийти с ним к соглашению.

- К соглашению на счет чего? Зачем?

- Лейла, все это очень плохо закончится.

От братьев тоже не стоило ждать помощи.

- У тебя все равно нет выбора! Ты не можешь заставить мужчину слоняться так, пока ваше высочество не снизойдет до разговора с ним! Так нельзя!

В довершение всего мой отец обратился ко мне по-арабски - это было верным признаком того, что он крайне рассержен.

- Послушай меня, девочка. Давай-ка разложим все по полочкам. Муса здесь уже две недели терпеливо ждал. Теперь ты окажешь мне такую услугу: ты выйдешь в гостиную, сядешь рядом с ним и обо всем договоришься.

В тот день всем моим уловкам пришел конец. Я даже не могла скрыться, потому что отец велел мне не покидать дом. Не было возможности бегства - они так пристально следили за мной, что наверняка сразу поймали бы. За каждым моим шагом следили. Старший брат шпионил за мной круглые сутки. Мне оставалось лишь прикидываться распущенной дурочкой, которую не захочет взять в жены ни один мужчина. Сидя рядом с ним в комнате, я смотрела в пол, по сторонам, словно его здесь и в помине не было. Я разглядывала, комнатные растения матери. За десять-пятнадцать минут я не произнесла ни слова.

- Так как твои дела, Лейла?

- ...

- Ты знаешь, зачем я здесь?

- ...

- Да ты хоть посмотри на меня! Посмотри на меня!

Меня захлестывала злость, ненависть и отвращение, я чувствовала неконтролируемое желание оскорбить его, сказать: "Уходи, исчезни! Хочу, чтобы ты убрался из моей жизни! Не желаю смотреть на тебя! Чтоб ты провалился!" Но скажи я все это - и я труп. Отец немедленно задаст мне порку, которая наверняка будет в десятки страшнее всего, что мне довелось испытать. Сценарий был уже ясен: побои, домашний арест, побои... Он вынудит меня капитулировать, если только я не убью себя раньше. Когда отец выходил из себя, нельзя было предугадать, как далеко он зайдет на этот раз. Это была финальная схватка между ним и мной. Он был вооружен своей властью, я же была беззащитна. Оставалось только надеяться, что удастся раз и навсегда поставить Мусу на место, чтобы он, наконец, оставил меня. Но в любом случае мне не избежать порки. Я бы посрамила семью, растоптала честное имя своего отца.

В комнату вошла мать. Мне все же пришлось взглянуть на него. Поскольку она осталась посмотреть, как я буду вести себя. Она присела, как ни в чем не бывало и вежливо, почти нежно обратилась ко мне, словно подталкивая: "Ну же. Скажи что-нибудь, позволь ему услышать твой голос".

- Ну, Лейла, о чем вы беседуете?

Можно подумать, мы с этим парнем лучшие приятели!

- Ни о чем особенном.

Он сидел, слегка подавшись вперед. С головы до пят он выглядел на свои 35. Я подумала, что этот человек ужасен и в высшей степени глуп, раз хочет жениться на совершенно незнакомой девушке и продолжает упорствовать, даже когда каждый мой жест выдает безразличие. Думаю, мое поведение должно ранить его гордость. Если бы я вела себя так с местным парнем, он мог бы рассердиться, с этим же типом я будто расшибала лоб о кирпичную стену. Позже я много думала об этом. С одной стороны, он просто следовал традиции. Мнение девушки не в счет, даже если она упирается; учитывается только желание отца. Но с другой - Муса просто хотел жениться во Франции, чтобы получить французское гражданство.

Он был высоким, крепким, плечистым и вовсе не таким безобразным. Одет, конечно, не по моде, но Муса приехал из Северной Африки - это было смягчающим обстоятельством. Он даже не мог заставить меня принять его - такое право имел лишь мой отец. Жених хотел получить отцовское благословение и вступить в брак со мной. Лично против него я даже ничего не имела. Парень просто делал то, что постоянно делают еще сотни парней. Он лишь представился моей семье в Марокко и заявил о намерении взять в жены марокканку из Франции.

Ужасно не иметь возможности поговорить по-человечески, сказать: "Послушай, пожалуйста, не поступай так со мной. Я знаю, это обычай. Я знаю, девушки выходят так замуж, но только не я. Прояви же сострадание!" Но подобным образом нельзя говорить с гостем, выбранным отцом, а то и глазом моргнуть не успеешь, как тебя припрут к стенке и будут лупить по лицу, пока не сдашься.

Когда я сейчас думаю об этом, мне хочется ударить себя. Я повторяю: "Лейла, какая же ты трусиха! Тогда, в гостиной, ты должна была сказать "нет", даже если бы тебя побили. Ты могла найти себе работу, пока еще был шанс. Сберечь мечту о свободе и счастливом браке по любви, вместо того, чтобы терпеть оскорбления от тех, кто считает тебя ничтожеством и спешит сбыть первому же встречному". Мой отец хотел, чтобы я согласилась не на что иное, как на изнасилование.

Я тогда всех ненавидела. Ненавидела этот обычай. Почему я рождена девочкой? Почему я не мальчишка? Я хотела быть арабской женщиной, почитающей Аллаха так, как это делают мужчины. Будь я мужчиной, моя жизнь не была бы похожа на нынешний кошмар, и я бы никогда не заставила женщину выходить за меня.

Я кожей чувствовала, как паутина все туже и туже стягивает мое тело, меня хотел проглотить даже не один паук; их была целая туча: родители, братья, соседи - все они таились, поджидая маленьких мушек вроде меня. Они парализуют меня, обовьют своими нитями и превратят в мумию - специально для этого человека, который проглотит меня в нашу первую брачную ночь.

Было слишком трудно решиться вскочить, распахнуть дверь и пуститься наутек, оставив все - семью, документы, свою жизнь. Куда бы я пошла тогда? В полицию? Это было совсем не по их части. Насколько я знала, ни одна семья в районе не приютила бы меня. Не было и социального работника, который взял бы меня под свое крыло. Это дело семейное, и всем наплевать.

Я была взрослой француженкой. Если я позволила поймать себя в западню договорного брака, то в этом только моя вина. Раз суженый выбрал меня, то он мог жить во Франции и получить документы. Почему не считать подобную практику естественной, обычной и даже традиционной?

Он говорил моим родителям, что согласен жить, где я пожелаю, - в Испании, Италии или Франции. Гамбит, призванный внушить им, что получение гражданства не является единственной целью брака. Он как бы давал им понять, что не откажется от меня, а по разумению моего отца, нет ничего хуже, чем отвергнутая дочь. Лучше уж тогда ей вовсе оставаться в старых девах.

Некоторые мужчины женятся, а потом, едва получив на руки все бумаги, делают ноги. Я не думала, что Муса был из их числа, но не сомневалась, что без последствий все это не обойдется.

Я ненавидела его лютой ненавистью. Ненавидела себя и своих родителей. Подходила к концу бесславная жизнь молодой женщины с Запада. Меня ломала традиция, которая открывала перед мужчиной новые горизонты: жена = документы = социальное обеспечение = доход.

Все детство ты надеешься уклониться от освященного веками обычая договорного брака, слушаешь чужие рассказы, словно это легенды времен Античности. Однако реальность такова, что тебя все равно толкают на это, даже если ты сама не хочешь. Теперь все вернулось к условности. Такие браки - в порядке вещей. Браки между родственниками - еще лучше.

Отец вызвал меня к себе в комнату сразу же после этой беседы. Он и слышать не хотел ни о каких дискуссиях и компромиссах.

- Это будет он, и точка. Выбора у тебя нет.

У меня перехватило дыхание. Я задохнулась от отчаянья.

Братья подхватили ту же песню:

- Лейла, соглашайся. Нормальный ведь мужик. Лучше ты все равно не найдешь. У тебя нет выбора.

Кузен, который выступал в этом деле как посредник, звонил из Марокко. Звонили и другие родичи со всей Франции - некоторых из них я не никогда не видела. Телефон просто разрывался, и все твердили одно и тоже: " Какая удачная партия!" Тем временем отец, который знал меня как никто другой, играл на моих чувствах, ведь, несмотря на все что они делали со мной, я любила свою семью. Я бы и рада "перерезать пуповину", лишиться коней, но я не могла, и по сей день не могу. Несмотря на всю ненависть, отец оставался моим отцом, а мать моей матерью. Такой уж я уродилась.

Я была еще молода, но в двадцать лет ощущала себя, по меньшей мере, на сорок. Почти все девушки в моем возрасте общались со своими друзьями, бегали на свидания, ужинали в ресторанах, ходили в кино, флиртовали, если не были замужем, учились, путешествовали, а я отличалась от них - едва распрощавшись с полной разочарований юностью, я угодила в паутину.

Моему нареченному супругу дали хлеб и крышу над головой и не забывали стирать его шмотки. Для него наступили сладкие времена: он не тратил ни пенни из собственного кошелька, а просто ждал, когда ему преподнесут его новые документы и все остальное заодно.

Злоба вынудила меня сменить тактику. Девушка, которая никогда не пользовалась макияжем, стала размалевывать лицо, как уличная проститутка, - отчаянная контратака с использованием кричащей помады, черных теней, туши, склеивающей ресницы, и тройного слоя тонального крема. Теперь я использовала все, за что прежде смеялась над Сурией: в ход шли и коротенькие топы в обтяжку, и распущенные волосы, и три сережки в ухе. Но я все равно только глубже копала себе могилу, поскольку будущий супруг находил меня чрезвычайно привлекательной. Ему вовсе не казалось, что это все привлекательно. Даже курение не помогло. Я выходила на лестничную клетку, а затем возвращалась, чтоб ненароком дыхнуть на него. Никакого эффекта.

Однажды он предложил просто поужинать в ресторане, чтобы узнать друг друга поближе.

- Нет, спасибо, у меня дела, - отказалась я.

Тогда он предложил просто пропустить вместе по стаканчику, сходить в боулинг, куда я только скажу.

- Да нет же! Спасибо, но мне нужно работать.

Я пришла к отцу. В глазах у меня стояли слезы.

- Делай, как считаешь лучше для меня, - произнесла я, надеясь, что он еще раз взвесит.

Если он любит меня, то отправит этого типа восвояси. Пару секунд я думала, что может... Но он вцепился мне в плечо и отчеканил:

- Он тот, кто тебе нужен, дочка. Не волнуйся, все будет в порядке.

На сей раз я действительно сделала то, чего отец от меня ждал, и удовлетворила его, перечеркнув свою жизнь, свое будущее. Он верил, что действует мне во благо, оберегает меня и защищает нашу честь, черт бы ее побрал.

До самого конца октября этот человек с благословления моего отца чувствовал себя у нас как дома. Однажды я столкнулась с ним в центре города. Я была с Сурией. Он пригласил нас посидеть в каком-нибудь кафе вместе с моим братом. Я отказалась, а когда Сурия спросила меня, кто это был, отрезала:

- Приятель брата. Так, никто.

Мне было неловко признаваться во всем подруге, поскольку я громче всех кричала: "Да ни за что!" Я все еще надеялась на какое-нибудь чудо: он передумает, его поезд сойдет с рельсов...

Мелисса, заботясь обо мне, отважилась поговорить с ним, и теперь пыталась подбодрить меня.

- Лейла, он неплохой человек; с ним ты, может, будешь счастлива.

В конце концов, он уехал, потому что до весны нужно было решить все вопросы со свидетельством о браке в Марокко, а там - немедля возвращаться во Францию, подписывать бумаги. Я стану отнюдь не первой женщиной нашего квартала, которая предстанет перед мэром зареванной, с опухшими глазами. Никакого мошенничества - просто система, не дающая сбоев.

Но, может, мне удастся до того момента придумать путь к отступлению? Какие только идеи я не прокручивала в голове, упорно желая избежать замужества. Например, найти другого мужчину и выскочить за него. Однако я была совершенно неспособна осуществить такой гнусный план и нанести отцу подобное оскорбление. Далее: отдаться первому встречному, после чего сознаться во всем семье? Это уже вряд ли. Тогда я влипну в неприятности до конца своих дней. Если даже я когда-нибудь полюблю, никто не захочет иметь со мной дела.

Мой мозг кипел. Дни и ночи слабая муха неистово боролась за свою свободу. Прошло только дней десять с отъезда Мусы, когда он позвонил моему отцу.

- Я обо всем подумал. Чем раньше мы уладим все вопросы с мусульманским свидетельством о браке, тем лучше. По крайней мере, тогда можно будет ни о чем не беспокоиться и заняться свадьбой здесь.

Мой отец считал, что Муса слишком торопит события, но его больше заботила финансовая сторона вопроса, а жених средств не жалел.

- Я плачу поездку, приеду во Францию, и мы вместе оправимся в Марокко, там и решим вопросы со свадьбой.

Я слышала все это только потому, что телефон находился в коридоре. Отец даже не потрудился рассказать мне о подробностях.

- Приготовься ехать в Марокко. Мы с твоей матерью отправляемся туда через две недели.

- Зачем это?

- Ты выходишь замуж.

- Подожди-ка, пап. Он разве не говорил, что это будет весной? К чему такая спешка? А братья - разве не будут присутствовать?

- Чем быстрее мы покончим с этим, тем лучше для всех. Тогда можно будет перестать беспокоиться.

С той минуты до самого отъезда в Марокко в моих глазах стояли слезы. Две недели... Какой выход я найду за две недели? Да уж, сорвала я себе джек-пот своим поведением. Он, небось, думает, что если не приберет меня к рукам сию же минуту, то я придумаю, как вырваться из его когтей...

Внезапно он вернулся во Францию. Все заняли свои места в семейном автомобиле. Он разместился на переднем сиденье рядом с моим отцом; мать с братом сидела посередине, а сзади была я одна - как можно дальше от всех остальных.

Весь путь через Францию и Испанию я проспала. Они не услышали от меня ни звука, и все это время я не ела ни крошки. Мне снилась автокатастрофа, которая отправила бы нас в иной мир; там я, по крайней мере, не буду так страдать. А еще лучше, если я окажусь единственной, кто выживет... Или хотя бы он будет единственным, кто погибнет. Семьи немного погорюют, и его имя никогда больше не всплывет даже в разговоре. Вдова, так и не ставшая женой. Тихо, медленно я впадала в забытье; мне никогда не получить ничего, что я хотела от жизни. Ни отцовской любви, ни уважения со стороны мужчин, ни принца на белом коне, который увезет меня с собой в далекие края, который разделит со мной все, позволит родителям приезжать к нам на отдых, а в остальное время мы будем... просто жить.

Я хотела, чтобы Аллах позаботился обо всем для меня, проявил милосердие, отведя злой рок, чтобы я перестала чувствовать себя виноватой во всем, пойманной, нелюбимой, мотающейся по волнам житейского моря, как забытый кем-то поплавок. Но Он все не проявлял себя, как я ни молилась.

Если не считать моего молчания, атмосферу в машине можно было назвать спокойной. Отец явно нашел с Мусой общий язык. Моя мать была горда и довольна. Они не слышали от меня никаких возражений, и их это устраивало. Когда мы сели на корабль в Алжире, "месье" Мусе казалось, что все идет отлично, мы празднуем, ему позволят поцеловать меня, мы будем вести себя как двое влюбленных. Несколько раз, с какой-то страстью во взгляде, он предлагал мне прогуляться с ним по палубе.

- Нет! Мы еще не женаты!

Этот ответ, не допускающий возражений и соответствующий строгой традиции, на самом деле означал: не приближайся и не прикасайся ко мне! Последнее, отведенное мне время - мое, и я хочу побыть одна.

Я не позволял ему даже присесть рядом со мной на палубе, хоть там и было свободно. Я вцепилась в младшего брата и буквально притянула его на соседнее место.

- Тут занято. Здесь сидит мой брат.

Это беспомощное противостояние выглядело по-детски отчаянно. Не сегодня так завтра мне придется позволить этому чужому человеку дотронуться до меня, поцеловать, уложить в свою постель. Я старалась не думать об этом. Он физически отталкивал меня. Он был неглуп и недурен собой, ясно понимал мою позицию и никогда не забывал об этом; но он был просто воплощением системы. Некоторые женщины рассказывали мне, как научились любить своих мужей, выйдя замуж по настоянию родителей. Для меня это было исключено. Переизбыток ограничений все эти годы, запретов и атак превратили меня в недотрогу, которая сдастся лишь по своей воле и любви.

Прохождение таможни всегда связано с какими-нибудь проблемами. Ты провозишь два ковра, а не один, который тебе официально разрешили, и тем самым надуваешь госслужащих на несколько монет. Настоящий бизнес, который должен был казаться мне забавным, но ранил до глубины души.

- Мама! Зачем нужно было покупать ковры во Франции? Два-то зачем?

- Для помолвки! Один нам, один для семьи Мусы! Это традиция!

- Ну, уж нет! Этот тип нагрубил мне! Он мне не нравится; если что-нибудь случится...

- Стоп, мам! И даже не думай царапать себе лицо!

Мне хотелось врезать кому-нибудь, хоть бы ей, чтобы осознала, чего мне стоило не заорать: "В Марокко ковры куда красивее! Зачем ты делаешь это ради куска дерьма, купленного на рынке за вшивых 300 франков? промышленной акриловой тряпки?"

Но это был ее ковер. В конце концов, отец все же заплатил за него. Выбора у него не было, иначе мы проторчали бы там бог весть, сколько времени и с ковром распрощались. И отец тоже без конца обсуждал это, и свадьбу, и семью, и то, и это... Мне хотелось стукнуть его по голове, чтобы он понял, наконец, что только уважение удержит меня от слов: "Зачем так разоряться, когда ты и так знаешь, что все равно раскошелишься! Очередное правило этикета? Они думают, раз мы приехали из Франции, то непременно богаты!"

Мать все привезла с собой. Машина была набита под завязку: апельсиновый сок, фрукты, конфеты... И ее дочь - еще один гостинец.

Когда мы приехали, церемонии начались еще больше. Родители будущего мужа приходили в наш дом, чтобы сделать предложение руки и сердца официально. Свекровь оказалась той еще стервой. Даже моя мать недоверчиво косилась на нее. Цветной шарф, тату на лбу, носу и подбородке. Коварная, злая женщина, которая оценивающе смотрит на всех - в данном случае на меня.

Его отец был одет в джеллабу, шляпу и белые турецкие сандалии и выглядел очень дружелюбно. Они были богаты, но при этом держались просто, и мой свекор, как я обнаружила, был на редкость общительным и миролюбивым человеком. Мои будущие деверья также были милы, и я вообще не находила к чему придраться. Муса женился последним из их семьи. Его старший брат, не успев жениться, находился в процессе развода, потому что мать была настроена против его избранницы. Дурной знак, она была из тех свекровей, которые ненавидят всех невесток без исключения. Скоро я разузнала кое-какие семейные секреты о ней. После того как первый муж отказался от нее, ей посчастливилось снова выйти замуж за этого прекрасного человека, приходящегося родней ее семье, потому что фамильную честь требовалось восстановить. Это, наверное, был ее способ расквитаться за свое унижение, и она убеждала сыновей отказываться в свою очередь от жен.

Она пристально изучала меня с головы до пят. Казалось, ее колючий взгляд ощупал каждый сантиметр моего лица. Моему отцу было не по себе рядом с ней. Ему она тоже не понравилась. По ее лицу было ясно, что она крайне язвительна. Однако свекор был полной противоположностью своей жены, он вел себя безупречно и очень почтительно. Мне сразу понравился этот человек.

Я приветствовала всех - таков порядок. Затем я поспешила подняться на верхний этаж тетиного дома, и больше они меня не видели. Все равно в таких переговорах никто не станет говорить с дочерью, пока не будут подписаны бумаги в присутствии адулов - исламских нотариусов, которым платят за проведение всех административных актов. Они оговаривают вопросы, связанные с деньгами, драгоценностями, коврами, едой, но только не невестой.

К счастью, мы отправились в горы навестить моего дедушку - этот перерыв вернул мне радость жизни, потому что я очень любила деда. Целый день и всю ночь я провела на территории берберов. Шел дождь, в горах было грязно, наша машина застряла, а мама вывихнула ногу и потеряла что-то из драгоценностей. Нам пришлось задержаться, хотя нужно было возвращаться и продолжать свадебные приготовления. Будь я суеверной, сказала бы, что эти знаки не сулят ничего хорошего.

Той ночью мне приснился странный сон. Во сне передо мной стоял человек - с ног до головы закутанный в белое, с длинной седой бородой и тюрбаном на голове. Он обратился ко мне:

- Не бойся, Лейла. Я здесь, чтобы защитить тебя. Будь что будет.

- Уже слишком поздно меня защищать.

- Не бойся. Все образуется.

На следующее утро золотое кольцо, которое перед сном было у меня на безымянном пальце левой руки, оказалось на правой. Должно быть, я так надела его во сне.

Деревню деда я покидала с ощущением, что эти два дня стали последним праздником моей жизни. Я любила укромную берберскую горную деревушку. Жить там было невыносимо - слишком уж я привыкла к такой роскоши, как электричество и водопровод, - но я чувствовала защищенной, когда находилась рядом с этим гордым, волевым стариком.

- Он хороший человек, твой жених?

- Он из хорошей семьи, дедушка.

И вновь уважение к старику не позволяло мне жаловаться. Да он и не помог бы мне. Я была ему всего лишь внучкой, и вся власть надо мной принадлежала только моему отцу.

Когда мы вернулись в город, оказалось, что к свадьбе нужно решить множество дел. Муса повел меня выбирать кольцо и прочие украшения, который по традиции жених должен дарить невесте. Я была измождена своим горем, люди, которые видели меня, не могли этого не замечать, но все вели себя так, словно ничего не происходило. Стоило мне оказаться рядом с отцом, я вновь и вновь принималась твердить, что не хочу того или иного.

- Я не хочу идти с Мусой, пуская он сам с этим разберется! Мне все равно плевать! Я не могу больше.

- И как ты хочешь, чтобы он сделал это? В конце концов, это тебе надевать кольцо на свой палец!

- Да плевать мне, повторяю! Делайте что хотите. Мне начхать.

Все это я вытворяла при тете. Отец слишком уважал ее, чтобы ударить меня при ней. И, кстати, по его же милости я уже была обручена, так что он больше не имел права бить меня, тогда как Муса еще не имел права...

- Лейла, одевайся! Я сам отвезу тебя на встречу с Мусой. Ты должна пойти и выбрать кольца!

- Если тебя так волнует кольцо, то вот, оно мне впору, пускай он использует его как образец. А остальное мне не интересно.

- Ты поедешь!

Несмотря на помолвку, я рисковала подвергнуться к побоям. Отец был зол и прекрасно понимал, что мне действительно плевать на его слова. Тетя благоразумно подала знак согласиться, но я наотрез оказалась одна идти с Мусой по ювелирным магазинам.

- Сколько себя помню, ты, не умолкая твердил, что мне нельзя оставаться наедине с мужчиной! Мне нужно сопровождение!

Я хотела избегать всякого контакта с ним как можно дольше, до самой последней минуты.

- Больше ни слова не желаю слышать! Ты все равно поедешь!

Он толкнул меня на сиденье такси рядом с будущим супругом. Меня пришпилили к нему, одну - впервые за все время, - и от напряжения у меня сводило все мышцы. Он приложил немалые усилия, чтобы попытаться изменить мое мнение и произвести на меня хорошее впечатление. Его нельзя было узнать: он был элегантен и даже всюду таскал с собой зонт, видимо, рассчитывая выглядеть джентльменом.

Думаю, он понимал, насколько я его презираю, каждый раз, когда он подходил ко мне немного ближе, у меня на лице появлялась гримаса отвращения. Он был настолько близко, насколько это было допустимо в такси, и мне едва не стало дурно. До этой минуты между нами всегда был кто-нибудь - брат или дядя. До самого замужества мужчина не должен даже слегка касаться женщины. В такси я была тесно прижата к нему. Если бы он пошевелился, я влепила бы ему оплеуху, хотя и знала, что бежать не куда.

Одна из невесток Мусы согласилась сопровождать нас в поездке по ювелирным магазинам. Она была обеспеченной женщиной среднего класса, подлой, привыкшая помыкать прислугой, и смотрела на меня свысока, всем своим видом вопрошая: "Это что, на ней собрался жениться Муса?" С тем же успехом она могла просто сказать: "Что это?" Если бы только я могла высказать ей все, что о ней я думаю!

Будучи дочерью заводского рабочего, которая появилась на свет во Франции, я вряд ли являлась бог весть каким сокровищем для этих людей с их богатством. Она была учительницей и дочерью ректора университета. Этакие утонченные интеллектуалы, связавшиеся с дворовой девчонкой, которая приучена мыть тарелки, а не принимать подношения ан серебряном блюде. Но именно через меня Муса хотел дотянуться до кое-чего куда более заветного, чем фамильное столовое серебро, - французское гражданство.

Ни поесть, ни попить, меня все больше мучила жажда. Перед тем как отправиться по магазинам я смогла лишь сделать пару глотков чая. Наша миссия: найти кольцо, которое придется по вкусу мне и, сверх того, будет одобрено моей будущей невесткой, нам никогда не дадут полного права выбирать, ничто нам не принадлежит; на подарок кто-нибудь обязательно должен поставить печать "одобрено". Вскоре я поняла, что реальной целью моей невестки было удостовериться, что за меня будет заплачено как можно дешевле. Мой нареченный супруг был, конечно, богат, но прижимист. На все, что мне нравилось, он отвечал "нет". И я подумала: "Это ведь ты меня хочешь, не я. Так что давай раскошеливайся! Приготовь бумажник".

Продавец назвал цену, и я скорчила мину.

- А у вас есть что-нибудь еще? Не страшно, если будет несколько дороже.

Муса стоял в стороне, а его сестра изображала недовольство при виде кольца за 4000 дирхем.

- Нет, оно уже вышло из моды; посмотри лучше это.

Она хотела просто сэкономить ему 2000 дирхем, но я стояла на своем, и мы покинули магазин. Перед следующей витриной она сделала выбор.

- Вот это неплохое! Пойду, спрошу его цену, подождите меня здесь! - Она вышла, еще сильнее укрепившись в решении. - Оно идеально!

Я разглядывала витрину.

- Простите, но мне оно совершенно не нравится, - сказала я небрежно.

Какое было удовлетворение заставлять их лезть на стенку! Я втянулась в игру и начала свою партию. Пускай платит - деньги стали основной этой мелочью ювелирной войны между ним и мной. Это была единственная территория, на которой я могла выиграть, потому что Муса очень скупился.

Я осталась довольна собой, выбрав одно их самых дорогих колец на помолвку - с бриллиантом, и еще обручальное кольцо с маленькими алмазами. Итого почти 6000 дирхем - это огромные деньги в Марокко, куда больше самого приданного. Хуже я вряд ли могла поступить в данной ситуации. Если бы мы заглянули в "Картье", он бы вообще отправил меня назад к матери. А еще браслеты и серьги...

Я взяла семь золотых браслетов, самых дорогих, и уйму серег. Восточные домашние туфли и халаты, расшитые золотом. Я понимала: чем больше я буду усердствовать, тем сильнее будет удар по его кошельку. Согласно традиции, за его обручальное кольцо платить должна я. Мне говорили об этом, но я намеренно не взяла с собой ни гроша. Вообще порядочный мусульманин не надевает золотое кольцо, а ограничивается благородным серебряным. Я же выбрала золотое за 200 дирхем, вместо серебряного за 30, и он в итоге платил за себя, так как я пролепетала: "Мне жаль, я не знала".

Мы вернулись в дом тети, и я покинула Мусу, даже не поблагодарив его и не попрощавшись. Возмутительно!

Той ночью я не могла уснуть - рыдала в объятиях тети. Она тоже рыдала.

- Я не хочу замуж!

- Если бы я могла тебе помочь...

На следующий день голова у меня раскалывалась. Меня отправили к парикмахеру и в хаммам. Я пошла туда одна, что было вопиющим нарушением правил. Хотелось немного побыть одной, пока не началась финальная сцена.

А после я снова искала убежища в тетином доме. Там я на некоторое время оказывалась в безопасности. Моя мать ухаживала за гостями. Слышались возгласы и хохот моей свекрови. Все были счастливы и думали, как это странно, что я заперлась ото всех - наверное, я не рада.

Меня называли скромной девушкой, расстроенной расставанием со своими родителями. Это было удобнее, чем говорить о моих страданиях и очевидном нежелании выходить замуж. Я была овцой, которую привели на заклание к фестивалю Аид аль-Кабир: после того как меня заколют в уголке, кто-нибудь достанет нож и выпотрошит меня.

Все происходило без моего участия. И нечему удивляться, невеста обычно хранится в безопасном месте, словно неприкосновенное сокровище. Она предстанет перед публикой лишь в самый последний момент. Муса робко вошел в комнату, стал рядом со мной и, когда тетя покинула комнату, попытался вырвать у меня поцелуй.

- Нет! Прости, но мы еще не женаты!

- Я не понимаю тебя, но это пройдет.

Казалось, ему это уже надоело. Он ушел, и я снова расплакалась. Он думал, что после всех этих драгоценностей я принадлежу ему: наверное, решил, что раз заплатил, то теперь имеет право прикасаться ко мне.

Потом пришел отец, я умоляла его, целовала руки, лоб, ноги, я бросилась перед ним на колени.

- Папа, заклинаю тебя, я не хочу выходить замуж... Папа, я не хочу замуж... Папа, я не хочу замуж...

Я заливалась слезами, валялась в его ногах, как рабыня перед своим господином. Это была финишная прямая перед линией, за которой не будет возврата.

- Не бойся, дочка. Все будет хорошо.

Он вышел из комнаты, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Он не любил меня. Никто не любил. Я снова вспомнила Кодера, которому я была нужна, а я, дура, отказалась от него из-за страха соперничества с вздорной свекровью, страха бросить вызов родителям и оставить свой родной дом. Свекровь, которая веселилась внизу, доставит мне массу серьезных хлопот, как и ее сын.

Кадер... Этой паники не было бы, если бы внизу меня ждал Кадер. Он был красивым, заботливым, внимательным, с ним я стала бы счастливой.

Поздним вечером, я брошенная наедине с собой, одетая, причесанная, как кукла, вытащенная из коробки, ждала, когда за мной придут и заберут отсюда. Я была совершенно обезличена. Я не была собой. Я почти готова была признать, что настоящая Лейла умерла. Все, что осталось - несчастный призрак. Мои тетушки и прочая родня в восторге восклицали, когда я проходила мимо. Младший брат нес зажженную свечу. Я опустила глаза, не желая смотреть на людей вокруг.

Все глазели на меня, на мой кафтан, украшения - те, которые дал мне отец, поскольку еще не время было надевать подаренные женихом. Женщины пересчитали все камешки на мне и прикидывали теперь, во сколько меня оценивает мой отец.

На всякий случай мама решила жать на все кнопки: моих пальцев не хватало, чтобы нацепить все браслеты и кольца. Хна была у меня на руках и ногах. Хотя родным, по моему настоянию настоянию, пришлось свести украшения к минимуму, меня все равно увешивали безделушки.

Если бы я согласилась на обычную церемонию, то здесь были бы музыка, песни и маленькие девочки, пляшущие вокруг меня. Чтобы наслаждаться пышностью традиционной марокканской свадьбы, нужно быть счастливым человеком.

Адулы читали Коран. Они уже понесли стул к месту, где стояла я, чтобы подписать свидельство о браке. Мне нечего было сказать. Оставалось только подписать их треклятую бумагу - единственный действительный в Марокко документ, которую уполномочены составлять эти законники.

Все было предварительно записано на арабском: "Дочь такого-то и такой-то заявляет, что является незамужней и девственницей, переходит во владение сына такого-то и такой-то в обмен на выкуп в размере...."

Восемьсот пятьдесят дирхем за меня. Дирхем равен приблизительно одному евро. Не очень дорого. Затем следуют вопросы:

"Согласны ли вы отдать свою дочь этому человеку?"

"Согласны ли вы на выкуп в восемьсот пятьдесят дирхем?"

"Муж знает, что его невеста является девственницей. Подпишитесь здесь."

В последнем заявлении мужчина никогда не уверен на все сто процентов. Если женщина не девственница, потому что уже состояла в браке, то факт фиксируется как дефект: "Не девственница". Мне кажется, это ужасно.

Первым подписывает счастливый отец, потом дочь. Мать ничего не подписывает. В завершение свою подпись ставит муж.

Мне вручили пачку купюр, представляющую выкуп. Больше всего хотелось швырнуть их Мусе в лицо. Вспоминая эту сцену, я всегда спрашиваю себя, почему в этот момент - последний шанс - я не вскочила и не закричала: "К черту вас всех" я не хочу иметь с ним ничего общего!" Этот вопрос будет преследовать меня до конца моих дней.

Муса подписывает документ с довольной улыбкой на лице. Я же держала ручку дрожащей рукой. Затем выступил фотограф. Было особенно важно не испортить этот кадр. Я была выжата до последней капли. Одна нога у меня непроизвольно дергалась, я не могла ее контролировать. Внутри ощущалась пустота, какой я никогда не испытывала. Мое тело существовало, но внутри все было мертво. На протяжении неизбежной фотосессии со всеми членами семьи, от меня ждали лицемерия и притворных улыбок, но я не могла выдавить из себя и тени улыбок. Все снимки - со следами девичьего горя.

Праздник длился до четырех утра. Я переоделась в один из подаренных Мусой кафтанов и надела расшитые туфли. Меня окружали четыре маленькие подружки невесты. Женщины шутили: "Лейла, ты будешь приносить одних девчонок, знаешь, как говорят? Если невеста окружена маленькими девочками, то будет дарить мужу одних девочек. Твоя мать рожала одних мальчиков, а ты будешь рожать одних девочек!"

Меня усадили на стул во главе стола, покрытого белой скатертью, а он сел рядом со мной: король и королева дня на приличествующих им тронах. Он надел мне на палец кольцо, и мне преподнесли молоко и финики - знак благополучия и плодородия.

Во всем этом кошмаре нашелся только один момент, когда я смогла выдавить из себя жалкую натянутую улыбку. По обычаю муж должен немного откусить от финика, который предложит ему невеста, этот клоун съел его целиком. Я сдержала нервный смешок, потому что в любой момент готова была разреветься.

Церемония инициации навсегда связала меня с этим человеком. Все было кончено - я вышла замуж. Происходящее казалось неправильным и ненастоящим, возможно, потому что я еще могла отказать ему и сохранить девственность для другой церемонии - крупного приема, который мои родители организуют к лету. В конце концов, меня ждала тягостное брачная ночь

Я была бы самой счастливой из всех девушек и невест, если бы с самого рождения видела, что отец любит меня. С отрочества я старалась изо всех сил убедить своего отца в том, что мне можно доверять, - ведь я такая же верующая, как и он, и выросла в уважении к религии. Вероятно, я выбрала неверный подход. "Оставь меня в покое, отстань от меня! Мне не нужно, чтобы за мной постоянно следили, проверяя, как я собираю волосы, с кем разговариваю, и какое белье на мне надето!"

На меня, как на многих других девушек, давило бремя нашего пола. Женское тело - это врожденный грех. Дочь в глазах отца - лишь домашняя прислуга, которую нужно держать взаперти, лишь девственность в подарочной обертке, которую он позже вручит кому-нибудь по своему выбору. К счастью, я была не из числа тех девушек, кто по принуждению или по доброй воле покрывает голову, получая за это немного тишины и покоя. Однако моя жизнь все равно являлась воплощением преисподней. Да и вся моя борьба, в конечном счете, оказалась тщетной: меня выдали замуж.

Мне было так стыдно, что я не рассказывала об этом ни лучшей подруге, ни кому бы то ни было, и даже по возвращении во Францию продолжала вести себя как незамужняя.

Меня быстро захомутали брачным контрактом, подписанным перед адулами. В Марокко, чтобы развестись, все еще требуется согласие мужа. Если муж отказывается от жены, он может вышвырнуть ее хоть через окно - без гроша за душой, лишенную социального статуса и всеми презираемую. Иногда ее могут даже лишить собственных детей. Она взваливает на свои плечи все бесчестье и презренье со стороны семьи и окружающих. Новый закон, принятый в 2004 году по предложению короля Мухаммеда VI, признает развод по просьбе жены и гарантирует ей все права, но, когда я выходила замуж, его не было и в помине.

Даже если допустить, что я откажусь видеться с мужем, которого мне навязали - что было теоретически возможно (пока хватит сил убеждать отца), - Муса может добиться в Марокко постановления, предписывающего мне вернуться в супружеский дом. Меня станут искать, и однажды, приехав навестить своих родных в Марокко, я предстану перед магистратом. Муса будет волен или приехать, чтобы забрать меня и запереть подальше от глаз или отказаться от меня. Настоящая паутина. Я заблудилась и безрезультатно искала выхода.

Муса периодически позванивал, прощупывая почву, и изображая мужа.

- Как жизнь?

- Нормально.

- Тебе что-нибудь нужно?

- Нет.

Естественно, мне ничего от него не было нужно. Он писал мне любовные письма по-французски, пересыпанные фразами "люблю тебя" и "страшно скучаю". У него был хороший французский. Когда приходило письмо, отец торжественно вручал его мне, а мать все твердила: "Ты должна ответить Мусе! Ты не можешь не ответить, это нехорошо! Ему будет приятно узнать, что у тебя нового!"

Я могла и ответить. Четыре строчки, незатейливая глупая записка, сложенная пополам: "Все хорошо. Родители передают привет. Чао!"

Я чувствовала себя вполне счастливой, пока он был далеко. Я опять работала на заводе, а однажды набралась достаточно мужества и призналась Сурии, что меня выдали замуж. Я несколько отстранилась от нее, желая скрыть происшедшее, но мы всегда делили между собой наши беды и маленькие радости. Теперь моя семья пыталась прервать наши отношения, поскольку замужней женщине не подобает дружить с девушкой, у которой дурная репутация.

- Мама, я ухожу.

- Куда ты?

- Подышать свежим воздухом.

- Только не долго, и не ходи никуда!

Очаровательная фраза! "Недолго, и никуда не ходи". Я была запрограммирована на подчинение, но теперь уже не обращала на это внимание.

Сурия жила в моем квартале, в пяти минутах ходьбы от моего дома.

- Лейла! Куда ты пропала? Ты болела?

- Нет, просто работа... и перепалки с предками... ничего особенного...

- От тебя вообще не было ничего не слышно!

- Я объясню. Это довольно нелегко.

Прежде чем нам удалось спокойно поговорить наедине, мне пришлось потратить пять минут на болтовню с ее матерью и сестрами, как требовали того приличия. Шепотом Сурия рассказала мне о своем парне, с которым продолжала тайно встречаться. Я не проронила ни слова, пока она выдавала мне подробнейший отчет о своей двойной жизни, и где-то в глубине души позавидовала ее мужеству. Мы десять раз проверяли, не подслушивает ли кто под дверью, ведь вынюхивание секретов дочерей - одно из любимых занятий родителей.

Сурия была в порядке. Она устроилась на работу, сдала экзамены на права и купила машину. Это просто море свободы. Я слушала ее и думала: "Вот и все... Для меня все кончено. У нее были нелегкие времена, но она прорвалась, а я нет -".

- Ты какая-то странная, Лейла, очень странная. Что с тобой? Ты мне собираешься рассказать, что произошло, или как? Ты изменилась. Даже смотришь по-другому. Раньше мы разговаривали, смеялись... Это не та Лейла, которую я знаю.

Я раздумывала, с чего начать рассказ о своем поражении.

- Ты в курсе? Я ездила в Марокко.

- Почему ты мне не говорила? И зачем ты поехала туда зимой?

- В общем... знаешь... я вышла замуж.

- Так, теперь еще раз, помедленнее...

- Сурия, я вышла замуж.

- Да ты гонишь!

- Нет, Сурия, я замужем.

Мне стало стыдно, и я начала хлюпать носом. Я сказала так, будто это было мое желание: "я вышла замуж", а не "родители выдали меня замуж". Но она не купилась.

- И где ты его откопала? Ты ничего о нем не рассказывала!

Я продолжала врать.

- Мы с ним виделись каждое лето, встречались некоторое время. В этом году я снова влюбилась в него, и, собственно, вот... Он сделал мне предложение.

- Ага... да... но... ты никогда о нем не рассказывала.

- Это были просто летние встречи... Мы знакомы уже целую вечность.

Она хмуро смотрела на меня, пытаясь понять, действительно ли это любовь, но я больше ничего не сказала, а у меня в глазах, несмотря на все старания, стояли слезы.

- И... ты теперь счастлива, так?

- Конечно, счастлива.

Ужасно осозновать, что тебе никогда не очиститься от этого стыда. Стыдно, когда тебя бьют, стыдно, когда держат под замком, стыдно, когда выдают замуж. Стыдно врать счастливым людям. Стыдно не найти мужества сказать: "К черту!" - и уйти, хлопнуть дверью, когда тебе двадцать лет.

Сурия сделала вид, что верит мне, и больше не заговаривала об этом. Ее мать заметила следы хны на моих руках и кольцо на пальце, а затем выразительно посмотрела на свою дочь.

- О, да ты вышла замуж! Прими мои поздравления! Я позвоню твоей матери, чтобы и ее поздравить! Ты видела, Сурия? Ты видела? Лейла вышла замуж! - Она словно хотела сказать, что теперь никто не скажет обо мне дурного слова - не то, что о ее дочери.

Отец Сурии все время проводил в мечети и не знал, чем целыми днями занимается его дочь. Зато вечерами распекал ее за каждую оплошность: макияж, наряд, прическа... И братья тоже не отставали. Один из них открыто следил за сестрой с тех пор, как ее привязали к кровати за тот страшный проступок. Из-за него теперь она всегда была на волоске от срыва.

И все же Сурия отличалась от меня, поскольку нас по-разному воспитывали. Ей удавалось вполне благополучно выживать в этом мире "инквизиции". "Лейла, не позволяй этому затронуть тебя!" - любимое выражение Сурии. А я годами позволяла всему меня затронуть. Я хотела оставаться в одиночестве как можно дольше, особенно на работе. Лгать себе получалось так же просто, как дышать. Даже когда Муса остановился у нас на два месяца, я вела себя так, словно его не существовало или словно он был неким другом семьи.

- Выйди и поговори с мужем, - повторяла мне мать.

- Он мне еще не муж. И кстати, когда я должна вручить ему свою девственность?

- В день вашей свадьбы.

- Тогда извини, мы еще не женаты.

- Правильно. И ни в коем случае не позволяй ему ничего до свадьбы! Если он примется уговаривать или скажет, что ты его жена, не слушай его!

- Не буду, мама, не беспокойся.

Очередной парадокс: ступай к мужу, но если он захочет, чтобы ты стала его женой по-настоящему, откажи. Хоть в этом родители сошлись со мной, и то только потому что, воспользовавшись мной, Муса все еще мог отречься от меня. Пока данный аргумент позволял мне держать дистанцию, если он предлагал мне переспать с ним.

- Теперь мы муж и жена. Не имеет значения, сделаем мы это сейчас или позже.

Тогда я использовала садистские приемы.

- Ты меня любишь?

- Да.

- Так сильно, что готов целовать мне ноги?

- Да, я буду целовать твои и все, что пожелаешь.

- Тогда вперед, я разрешаю!

И он сделал это, болван. В тот самый момент в комнату вошла мама.

- Ты хоть представляешь, как сильно он тебя любит, раз целует твои ноги?!

Бедная мама. Я ни на секунду не поверила в эту его любовь.

Мои родители не думали, что Муса женится на мне только ради бумаг, - пусть это будет им оправданием. Он снова повторил: "Она сама решит, будем мы жить во Франции или в Марокко", - но на сей раз воздержался от упоминания Испании, где, по его словам, ему доводилось работать. Я так и не узнала, чем же Муса там занимался; во всяком случае, вида на жительство у него точно не было.

Я отправляла его спать в другое место, но он повторял свои попытки достаточно часто, зная, что я не побегу жаловаться, поскольку девушке не пристало говорить на "такие" темы с отцом. Отражать его наступления мне приходилось в одиночку.

- Я пока не твоя жена, так что не прикасайся ко мне! Что я буду делать в нашу брачную ночь, если твоя мать потребует показать ей кровь?

- Об этом не беспокойся - все решаю я, и никто другой.

К счастью, нас нечасто оставляли одних. Я по-прежнему работала, правда, только в дневное время - ночная работа закончилась, и теперь я чередовала утренние и послеобеденные смены. По утрам я уходила в половине пятого и возвращалась в половине второго. Во вторую смену я уходила в полдень и возвращалась не раньше девяти вечера. Но, когда он вновь принимался приставать ко мне, перспектива пресловутой первой брачной ночи ужасала меня. Как всегда, я просто старалась отогнать мысли о грозящем мне несчастье.

Официальная, роскошная свадьба в Марокко была назначена на лето, поскольку у моих родителей не было времени организовывать ее зимой. Свадебное торжество стоит уйму денег, и нередко семьи влезают в долги, чтобы сделать это событие незабываемым. Для некоторых девушек день свадьбы становится лучшим в их жизни. Но для меня здесь не было ничего радостного.

Все в церемонии оценивается: жених, невеста, как они встречают друг друга, качество угощений, украшений и нарядов. Гостям интересно разузнать подробности торжества, чтобы потом было что рассказывать другим. В любом случае вы навлекаете на себя поток строжайшей критики. Даже если вы подадите кушанья на блюдах из чистого золота, гости все равно найдут, к чему придраться, - хоть к тому, как нарезан хлеб. Они все разберут досконально, тем более, если им незнакомы жених или невеста. Гости пересчитают каждый волосок. Он красив, она страшна как смертный грех, или наоборот. Наконец они вынесут свой приговор, а семьи тем временем будут подсчитывать свои расходы.

Вот так создается репутация: что скажут о свадьбе - то и разлетится среди народа. Иногда после этого репутация матерей оказывается загубленной напрочь, ведь именно они несут ответственность за "товарный вид". "Эта женщина устроила третьесортную свадьбу! На ее месте, признаться, я бы и вовсе не стала ничего затевать!" Или еще: "Она организовала свадьбу во французском стиле! Лучше бы вообще ничего не делала!"

"Во французском стиле" означает, что торжество было скромным, тогда как свадьба в "марокканском стиле" словно сошла со страниц "Тысяча и одной ночи".

Я ожидании официальной церемонии жертвоприношение вкупе с первой брачной ночью я поняла, что могу без труда давать отпор своему бумажному супругу и его откровенным поползновениям. Но в итоге я все же сорвалась - иными словами, у меня случился нервный срыв.

Последней каплей стало несчастье в семье подруги детства. Она потеряла отца, которого я глубоко уважала. По традиции я пришла, чтобы выразить соболезнования, - это был первый раз, когда я видела так близко мертвого человека. Я знала его всю жизнь, и мне казалось, что вместе с ним умер и старый мир надежды.

Семья покойника всегда принимает у себя огромное количество людей. Гостям, которым постоянно прибывают и уезжают, предлагают чай, и все девушки неустанно помогают убирать со столов, мыть и вытирать посуду. На кухню приносили стаканы, а мне стало казаться, что я схожу с ума. Никто и не заметил, что мне нехорошо. У меня закружилась голова, я начала задыхаться, мне нужно было глотнуть свежего воздуха. Я попыталась пошутить по поводу своего состояния.

- Мина, - обратилась я к подруге, - у меня энергия просто через край бьет! Кто-то, наверное, подсыпал мне допинг, который принимают велосипедисты!

Она засмеялась, но заметила, что я слишком бледная, и вывела меня из квартиры немного отдохнуть. Но, сидя на ступеньках, я почувствовала страшную дурноту. Моя голова становилась все тяжелее и тяжелее, пока не стала такой тяжелой, что я с трудом могла ее удерживать.

- Мина, мне нехорошо, мне нехорошо...

- Прекрати, ты меня пугаешь.

Она начала шутить, болтать о джиннах, духах умерших, которые отнимают мой рассудок.

Вдруг я начала истерически хохотать. Отчетливо помню то ощущение, когда я стала терять связь с реальностью. В голове помутилось, ноги больше не держали меня, я не могла встать и идти сражаться дальше за свое выживание, я дошла до края. Мина запаниковала, глядя на меня, и отвела меня обратно. Как зомби, я доплелась до ванной, чтобы умыться.

Попытавшись поднять голову от раковины, я почувствовала, что меня будто резким порывом ветра отбросило к стене; я рухнула на пол. Это было невыносимо. Я свернулась калачиком и стала кричать, но при этом не могла произнести ни слова - мой рот словно находился где-то в другом месте. Это поразило меня сильнее всего. Кроме того, я больше не чувствовала своих ног. Впервые в жизни у меня был приступ тетании, приступ, который продолжался до конца дня и всю ночь, потому что никто не вызвал врача. Окружающие и вправду подумали, что я стала жертвой духов. Имам прочитал надо мной Коран, меня обрызгали водой, пока я бредила, и все решили, что я одержима злым духом. В бреду я и правду твердила о мертвых, говорила, что они окружают меня, что их нужно остановить, пока они не украли мою душу.

Сейчас мне кажется, что подсознательно я хотела умереть и освободиться от этой жизни, которая не приносила мне ни мира, ни радости, которых я ждала. Я не пыталась вникнуть в это с точки зрения психологии, иначе мне понадобилось бы лечение, о котором и речи быть не могло. По поводу одержимости духами не очень-то проконсультируешься с врачом...

Обо всем этом мне потом рассказала Мина, так как сама я не помнила ничего, кроме своего падения и начала судорог. Когда я пришла в чувство, я все еще была напугана этим жутким происшествием и надеялась, что больше никогда не повторится. К несчастью, позднее это произошло вновь. Я думала, что помешалась. Было стыдно идти к врачу, потому что он стал бы расспрашивать меня, пытаясь выяснить, что же не так в моей жизни, а врач знал моих родителей и всю семью. Но он не знал, что меня силой выдавали замуж и что я боялась, как бы о родителях не подумали плохо.

Я сама вгоняла себя в стыд и унижение, не смея мечтать о помощи извне - не мусульманам этого никогда не понять. Они попросили бы о помощи профессионального медика, который поставил бы мне диагноз - психосоматическая реакция, нервный срыв, дефицит кальция и магния, прописал бы помощь психотерапевта. К сожалению, мы все еще верили в джиннов, проклятия и дьявольские чары, которые одолевают телами непокорных женщин. Тогда мой приступ еще не имел медицинского звания. Я просто была уверенна, что схожу с ума, а семья - что духи хотят заполучить мою душу.

Окружение объясняло мое состояние тем, что я обручена, но не выдана замуж. Они советовали мне впредь не входить дома покойников. Непорочная дева - легкая добыча демонов, которые обязательно пожелают овладеть ею. Говорят даже, что демон может "взять в жены" тело такой девушки.

Злые духи бывают мужского и женского рода. Люди приписывают духам то, что удобно придумать им самим. Если у человека сдали нервы и ему необходима помощь врача, говорят, что бедняга одержим. Такова наша культура. В Марокко есть психиатры, но они лечат только по-настоящему помешанных людей, которых держат в психушке. Те, кто находится в такой глубокой депрессии, не может говорить и тихо угасает, - это одержимые.

Теперь некоторые женщины корили мою мать: "Как ты ее отпустила? Как ты позволила ей поцеловать покойника в лоб?"

Мне пришлось бросить работу. Я дошла до точки. У меня началась анорексия, и я даже перестала пить, со мной случалось по две-три истерики в неделю, и я, втайне от всех, решила сходить к врачу. Причина: переутомление. Диагноз: нервный срыв.

Антидепрессанты помогли мне восстановиться очень странным образом. Я постоянно находилась под их действием, и меня больше ничто не беспокоило. Мне было уютно в моем тихом мирке - остальное меня не касалось. Я все время спала, чувствовала себя счастливой, а моя голова была одурманена - я совершенно отключилась от всего. Более того, я худела на глазах: от меня уже ничего не осталось - одна кожа да кости. Родителям я сказала, что врач назначил мне принимать витамины. Они бы ни за что не согласились с диагнозом, и я боялась, что отец отнимет мои лекарства - это волшебное зелье, высвобождавшее мой дух. Он считал все антидепрессанты наркотиками. Такой вещи, как депрессия, для него не существовало.

Я вынуждена была врать и прятать таблетки, которые помогали мне вернуть мой рассудок, но я теряла его так стремительно, что уже даже не могла ничего есть. Как-то раз у меня случился совершенно невероятный приступ истерики. Мама и папа отнесли меня в свою комнату, чтобы я отдохнула немного одна, - в эту проклятую комнату, связанную с такими унизительными воспоминаниями. Люди толпились у нас в доме - под предлогом проведать меня они приходили смотреть на умирающую женщину и хотели своими глазами удостовериться, действительно ли мной овладели злые духи. Я лежала в кровати, отчаявшаяся, несчастная, прямо напротив меня на двери висело мое свадебное платье. Многочисленные свадебные подарки расставлены вокруг, словно ожидая того знаменательного дня, когда я стану женщиной.

Я не сводила глаз с дорогущего платья. Один раз, желая покарать это платье, я как зомби вышла в кухню и достала нож, но мать заметила меня и отвела обратно в спальню. Я уже держала подвенечный наряд, готовая искромсать его на лоскутки, но она перехватила мою руку и позвала на помощь отца. Меня пытались сдержать пять или шесть человек, которые вцепились мне в руки и ноги. Я брыкалась и лягала все, до чего могла достать. Мне было нужно только одно: изорвать это чертово платье в клочья. Я хотела его смерти, чтобы мне больше не пришлось его видеть.

В этот день я действительно пала жертвой черной магии. Уже никто не говорил, что в меня вселились демоны, - теперь решили, что на меня наложили проклятие. Проклятия занимают важное место в нашей культуре, никто не сомневался в их реальности, и говорят о них только шепотом. Никто не знал, кем я была проклята, но теперь меня нужно было отдать в руки экзорциста, который был властен отвести от меня злые чары. Кто накладывает на людей проклятия? Это может быть свекровь, которая хочет избавиться от неугодной невестки, служанка, которая хочет выйти замуж за своего хозяина, - да кто угодно. Проклясть может любой.

В моем случае некого было даже заподозрить. Но для всех стало очевидно: настоящей Лейлы больше не существует. Я не могла контролировать свое тело и разум - ими управлял дьявол.

Тем временем мое вовремя спасенное платье спрятали в безопасное место, и я, в конце концов, успокоилась и забылась тяжким сном. Мать рассказала мне, что за ночь я просыпалась несколько раз, и она застала меня выбирающейся на балкон. К счастью, мать постоянно следила за мной. Отец запер балкон, и после этого меня держали под присмотром.

Именно тогда отец, роясь в моих вещах, нашел таблетки. Он позвонил врачу и тот серьезно сказал:

- Месье, у вашей дочери пик серьезного нервного срыва. Ей необходимо принимать эти препараты.

- Никогда! Это наркотики! Моя дочь никогда не станет глотать эту дрянь!

Врач ничего не мог с этим поделать.

Я утратила связь с реальностью и смутно различала происходящее вокруг. Казалось, что я умерла, и никто этого не замечает. Муха не могла даже смотреть сквозь стекло, все это было слишком для нее. По мере приближения свадьбы я становилась все безумнее. Мне не хватало жажды жизни и спасительной злости, я растворилась в депрессивном безумии. На следующий день у меня случился очередной приступ, но теперь под рукой не было лекарств. У меня проявилось раздвоение личности.

Все это происходило накануне роскошного свадебного торжества в Марокко. Муса приехал за нами. Родители во что бы то ни стало, хотели скрыть от него мое состояние, иначе он мог бы отменить свадьбу и отказаться от меня. Это избавило бы меня от величайшего несчастья, но на кону стояла честь семьи. Разведенная, отвергнутая - это будет занесено в толстую книгу адулов, и никто уже не сможет поклясться, что я девственница. Об этом страшно было подумать, и я плакала в тишине, никто не слышал меня.

Я прекратила всякое общение с друзьями, все реже и реже виделась с Сурией. До свадьбы я встречалась с людьми, жила. Теперь я замкнулась в себе, припадки становились чаще. Один из них спровоцировал отец. Он только попытался проявить нежность, молча обняв меня. Не знаю, о чем он думал или что хотел сказать, потому что я завопила: "Не прикасайся ко мне! Не смей прикасаться ко мне!"

Я оттолкнула его с невероятной силой, несмотря на то, что сама была тяжелее пушинки. Как же я злилась на себя потом, ведь именно этого я хотела: отец обнимал меня, утешал, защищал, проявлял свою любовь. Однако было слишком поздно. Теперь в меня будто действительно вселился бес. Потом я хохотала, стонала и кричала: "Мама! Папа!" Просила ли я их о помощи? Проклинала ли их? Понятия не имею. Если бы только отец просто сел рядом со мной и сказал: "Мы все отменим. Я никогда не заставлю тебя выходить замуж за кого бы то ни было". Мама и братья подоспели на помощь. Они набросились на меня и повалили на пол. Я задыхалась от слез и от смеха одновременно. Казалось, что-то снизу засасывало меня.

Когда одна наша знакомая медсестра увидела меня в таком состоянии, она сказала отцу, что меня необходимо отвезти в больницу.

- У нее полное обезвоживание, и, кроме того, явные истерические припадки.

- Нет, что вы, не о чем беспокоиться, мы все держим под контролем!

Мать сразу же отправилась на кухню приготовить мне поесть, чтобы заставить проглотить хоть кусочек. Ничего не помогало. Я позволяла себе загибаться, и медсестра поняла это, родители решили не отвозить меня в больницу, они были уверенны, что врачи не смогут исцелить меня. Мое состояние было за пределами их понимания. Они делали все, что могли, веря в правильность своих действий. Я не выносила их и часто испытывала ненависть, злость по отношению к ним. Я словно растворялась, умирала от голода, отчаяния и беспомощной борьбы. Не знаю, доводилось ли кому-нибудь испытать такое бредовое чувство, когда тебя настигает жуткий страх умереть, исчезнуть под землей.

На помощь пришли соседи. Когда-то они насильно выдавали дочь замуж, и она сорвалась. Они отвели дочь к имаму, который был целителем. Меня тотчас решили тоже отвести к нему. Эта поездка была какой-то сюрреалистичной, хотя и происходило на самом деле. Я видела, что отец страдает, - он плакал; но для меня было слишком поздно. Я была безумна и полна ярости; он упорно продолжал уничтожать меня. Слезы отца нисколько не тронули меня. Я пришла в себя только в доме того знаменитого имама, который сразу же принялся проявлять заботу обо мне. Он провел меня в комнату, куда запретил входить родителям. К несчастью для меня и других девушек, которых он брался исцелять, этот выдававший себя за религиозного мужа человек оказался озабоченным аферистом.

Он велел мне лечь на пол, а сам достал саблю. Он попросил меня обнажить живот и немного ниже. Служитель религии никогда бы не позволил себе такого, но он знал, что ему ничего не грозит: двери были закрыты, а девушки обычно не рассказывали о таких вещах.

Мошенник прижал саблю к своему животу настолько плотно, что вот-вот готова была показаться кровь, и принялся читать какие-то заклинания. Я ни слова не поняла из того, что он произносил. Он бросил на жаровню немного трав, чтобы напустить дым, потом сел верхом на мою грудь и начал больно и методично хлестать меня по щекам, выкрикивая по-арабски: "Ты выйдешь из ее тела! Ты мусульманин? Еврей? Христианин? Может, ты атеист?" Он не прекращал бить меня изо всей силы, приказывая после каждого удара: "Покинь ее тело, а не то я подожгу тебя!"

После этого он зацепил раскаленные угли длинными щипцами и приблизил их к моему животу. Не знаю почему, но в этот миг все предстало передо мной в совершенной ясности. Больше я терпеть не собиралась. Мое лицо покраснело от ударов, на коже остались отпечатки огромных лап маньяка, из носа струилась кровь. Даже отец никогда так не бил меня. Мало того, ему еще и заплатили за это. Я видела щипцы и докрасна раскаленный уголь, который вот-вот оставит на мне ожог, а имам заходился в крике: "Выйди из тела!"

- Да, да! - воскликнула я, в ответ, говоря за духа.

Это получилось инстинктивно. Я же не понимала, что происходит, просто защищалась, как могла.

- Ты обещаешь, что покинешь ее тело?

- Да... да... я ухожу!

Настоящее безумие. Он что, действительно думал, будто говорит с духом? Единственный способ уйти от его гнилых ногтей - подыграть ему, иначе мне бы не поздоровилось. Я боялась смерти, боли, боялась, что он станет жечь или продолжит бить. Поэтому я встала и вышла из комнаты. Он не пытался меня остановить.

Эта возня с демонами не особенно помогла мне. Моя мать, верившая в это, встретила меня в слезах.

- Ах, моя дочь! Мне вернули мою дочь!

Этот мерзавец нашел золотую жилу - мать отдала ему тысячу франков.

Родители спросили, не нужно ли привести меня снова. Очевидно, отказываться ему не хотелось. После этого нелепого эпизода у меня в голове немного прояснилось, но я все еще была измождена. Я едва волочила ноги, от малейшего звука у меня раскалывалась голова. Я не заметила, чтобы его приемная была битком набита народом, готовым раскрыть пошире свои кошельки.

Мой отец ждал нас с соседями и их дочерью Азрой. Увидев, как я выхожу, она рухнула в обморок, и мошенник не мог упустить такого случая.

- Ваша дочь все еще одержима духами, - сказал он ее отцу. - Вы должны снова показать ее мне.

Из меня он сделал отбивную: я не узнавала своего отражения. И все же к нему меня несли, словно тюк муки, а обратно я уже шла сама, так что очко было в пользу извращенца. Меня унизили, и я должна была вернуться туда до полного исцеления.

Я никого не хотела видеть, по-прежнему ничего не ела и едва притрагивалась к питью; мое тело было готово к смерти. Через два дня меня снова вытащили из постели и отправили к имаму. Я уже знала, на что он способен, и была все время начеку.

- Как твои дела?

- В порядке.

Потом он говорил с родителями, которые, конечно, выложили ему все обо мне.

- Кто-то наложил на нее проклятие, чтобы конечно заставить отказаться от своего мужа! Я позабочусь об этом. Но в следующий раз принесите в жертву черного петуха. Отведите свою дочь к мосту, пусть она выбросит его в поток. Ей нужно повернуться спиной к реке и бросить его через плечо.

Мне было непросто вообразить себя на мосту Сены швыряющей над головой истекающую кровью птицу. Потом меня снова оставили с ним в той комнате, где на этот раз стояла широкая кровать.

Он говорил, споря сам с собой; мне хотелось лишь поскорее убраться из этого места поскорее.

- Ложись, - внезапно сказал он.

- Нет, мне не так плохо... Мне не нужно ложиться.

Я осторожно присела на краешек кровати. Он стоял передо мной

- Теперь встань. Ты любишь своего мужа?

- Конечно, люблю.

- Неужели? Не уверен. Кто-то заставил тебя возненавидеть его, я же хочу сделать так, чтобы ты его полюбила. Ты посмотришь на меня и увидишь во мне своего будущего супруга. - Он придвинулся ближе ко мне и взял меня за плечи. - Ты видишь во мне своего мужа?

Имам приблизился ко мне плотную, я почувствовала его запах. Он поцеловал меня в губы. Меня парализовал страх, и я не могла закричать. В приемной было пятнадцать человек и мои родители.

Что кричать? Насилуют? Да кто же мне поверит! Такие как этот, не насилуют девушек. Он знает, что я должна оставаться девственницей, но ничего не сможет удержать его от овладения девушкой - еще и денег попросит. Никогда мусульманка не выбежит из комнаты, чтобы пожаловаться на такое родителям.

Это была крайняя степень унижения. Мерзкий старикашка, в своем белом джеллабе, с тюрбаном на голове, это так называемый служитель Аллаха, которому мои родители доверились настолько, что, толком не зная его, отдали ему в руки свою дочь, пытался изнасиловать меня. Почему меня? Опять? Что я сделала, ради всего святого, всем этим мужчинам?!

Затем он велел мне лечь и повторил весь этот вздор с саблей, прижатой к низу живота. Теперь я поняла, что он был способен лишь на то, чтобы вскочить на меня сверху, и как старая свинья, пускать сальные взгляды. Тогда же я была вынуждена подчиниться его оскорбительному поведению молча, мечтая лишь перерезать горло.

В приёмной я заметила четырнадцатилетнюю девочку со своими родителями. Я слышала, как они говорили моей матери: "На нее наложили заклятие, чтобы она начала встречаться с мальчиками, запятнала нашу репутацию и лишилась невинности". Еще одна женщина была здесь, потому что от нее ушел муж, и она хотела приворожить его, чтобы он вернулся. Бедняжке наверняка придётся пройти через то же, что и мне. Были там и другие, но вряд ли он стал бы покушаться на замужних женщин.

Я задохнулась от отвращения.

- Ладно, а теперь мы можем позвать твоих родителей.

Я никогда никому не рассказывала об этом. У старика был карт-бланш: он служил в мечети, проводил молебны, слыл порядочным мусульманином и страстным фундаменталистом. Если бы я решила пожаловаться на него, то навлекла бы на себя больше неприятности. Чтобы не случилось, чтобы с нами не сделали, нам положено молчать и такие, как он, это знают.

Выходя, я поймала взгляд юной девушки, которая должна была зайти следующей - с ней он наверняка собирался проделать то же  самое. Меня чуть не вырвало от отвращения и позора.

Пришлось терпеть этого сексуального маньяка пять посещений. На третий раз он заставил меня выпить какое-то зелье - вонючую, горьковатую, коричневатую водицу на травах. Я проглотила три бутылки этой дряни - без малого полтора литра. Меня сильно рвало, так плохо мне никогда не было.

В четвертый визит он завел свою старую пластинку: "Ты видишь во мне своего мужа?" Я мгновенно сказала "да". Затем на заднем дворе он перерезал петушку горло, дав крови стечь в таз, окунул бедную птицу в кровь и сказал отцу отвести меня к мосту для совершения ритуала.

- А вы, - обратился он к моей матери, - возьмите ведро и вымойте мой задний двор и весь дом.

Заклятие, по его словам, должно было сойти вместе с водой, выжатой из тряпки. Мерзавец обзавелся уборщицей, которая еще и платит ему.

Когда мы ушли, отец начал искать мост, подходящий для того, чтобы кинуть с него окровавленного петушка. Это оказалось не так просто - везде ходят люди, даже на окраинах. Даже моему отцу было страшно.

В конце концов, мы припарковались в пустынной местности, и отец заставил меня одну выйти из машины. Держа петушка за ноги, я медленно пошла, то и дело, оглядываясь, а потом выбросила птицу в Сену. Так и вижу себя: стоящую на мосту перепуганная девчонка, разбитая, тощая, бледная, как привидение, швыряющая в реку омерзительный труп птицы. Сейчас я могу посмеяться над этим...

Тем временем во Францию приехал мой будущий муж и остановился у нас дома. На пятый сеанс Муса отправился вместе с нами, потому что мошеннику потребовалось посмотреть, как он выглядит. К счастью, одурачить Мусу ему не удалось. Я его не любила, но вынуждена признать, моего супруга было не так легко провести. Он просто подыграл.

- Запомните, вы должны внимательно присматривать за ней; она из хорошей семьи.

- Да... да, хорошо.

Мне хотелось схватить имама за горло и врезать ему по роже. Муса насмешливо посмотрел на него. Он увидел, как моя мать вручает ему деньги, и похлопал ее по плечу.

- Я вижу, он нашел золотую жилу.

Муса понимал, в каком ужасном физическом состоянии я нахожусь, и даже, наверное, немного жалел. Меня трудно было узнать - так он сказал моим родителям. Однако он не стал отказываться от свадьбы. Муса даже не мог себе вообразить, что со мной вытворял этот ублюдок. Я подозреваю, он женился бы на мне и на носилках...

Чародей, который понял, что мой муж не купился на этот бред, сказал родителям: "Проклятие было наложено на них обоих, и может быть они расстанутся после свадьбы, если вы не сделаете так, как я говорю. В день бракосочетания зарежьте агнца, сохраните его голову и повесьте ее в доме, где будет проходить свадьба, так, чтобы она смотрела на молодых. Положите вот этот клочок бумаги ему в пасть, под язык, и молодожены будут защищены". Позднее в холле отеля, где проходило свадебное торжество, я увидела окровавленную овечью голову с высунутым языком, украшенным запиской-талисманом, на которой мошенник написал бог знает что. Кровь, секс, дерьмо и безумие... Даже в Марокко я никогда не слышала о подобной ерунде.

Несмотря на мой физический и моральный кризис, я не смогла сдержать смеха, когда мы вышли от имама, и мать сказала мне:

- Мы должны, должны сделать это.

- Да это же чушь собачья!

- Вовсе нет, ты должна верить, чтобы все прошло гладко.

Мать так и не утратила веру в способности этого шарлатана. Потом она даже пыталась встретиться с ним снова, но он словно растворился, не оставив нового адреса. Надеюсь, черт его побрал.

Муса прекрасно знал о моем отчаянном нежелании выходить за него, но явно не собирался уступать мне. Теперь на его стороне был закон: нравилось мне это или нет, перед лицом адулов я стала его женой. Я была вынуждена оправляться от нервного срыва самостоятельно, чтобы избежать новых встреч с этим извращенцем, который бил меня. Мало-помалу, я стала заставлять себя есть, но мне нужно было настоящее лечение. Хотелось поговорить с кем-нибудь нормальным, кто не станет объяснять мои истерики проклятием.

Подходило время подготовки свадьбы и отправления в Марокко.

- Тебе вообще запрещено покидать дом, - строго сказал отец. - Ты обручена!

Мне нельзя было показываться на людях, так что две недели я провела под надзором, пока не настал час свадебного пиршества, который грозил довести мою семью до разорения. Кроме меня и моих родителей, никто не сомневался, что это счастливый, всеми желанный брак. В то время я непрестанно ревела. До финала оставалось недолго, а отец все продолжал допекать меня: "Не выходи на балкон. Не выходи на террасу - тебя не должны видеть".

Однажды - помню, это была среда - мои родители отправились навестить деда в горы, а меня оставили смотреть за домом. Муса воспользовался ситуацией, чтобы провести у нас ночь. Он был моим хозяином и господином и мог приглядывать за мной. Я вышла на террасу выкурить сигарету, а когда вернулась, села рядом с ним, пока не выветрился запах табака. Я даже поцеловала его, чтобы он почувствовал вкус сигареты. В Марокко женщине не подобает курить - это считается там еще неприличнее, чем в моем квартале. Я хотела вывести его из себя, хотя на самом деле уже бросила курить, но он ничего не сказал, правда, был в плохом расположении духа.

На следующий день он все же заявил:

- Я думал, ты девушка из приличной семьи, а ты куришь!

- Да, какой позор, верно? Я забыла предупредить тебя.

- Завтра это прекратится. Моя жена не будет курить.

Так хотелось закричать ему в лицо: "Вот и отлично! Я буду выкуривать по четыре пачки в день, пока ты не сбежишь отсюда, сверкая пятками!" Это был проблеск надежды.

Вернувшись, родители спросили:

- А где Муса?

- Ушел. Мы повздорили немного. Он больше не хочет, чтобы я была его женой.

Отец метнулся к телефону, и Муса разоблачил меня.

- Ваша дочь не та, за кого я ее принимал. Я думал, она получила приличное воспитание, а оказывается она курит. Вчера она курила прямо при мне.

Отец был вне себя от гнева. Он попросил Мусу приехать вместе с отцом и братьями. Я ждала в кухне, забившись в угол, где он и достал меня: пощечины, удары, пинки. Меня наказывали - совсем как раньше.

- Развратница!

Семейный совет. Опять меня вызвали на суд мужчин, и снова у меня случился приступ тетании. Муса раньше не видел меня в таком состоянии, и был этим несколько напуган. Они перенесли меня в спальню и продолжили обсуждать свои дела, в то время как мама сидела рядом со мной. Меня избили, а Муса все равно не собирался аннулировать брак. Он просто хотел показать моему отцу, что его дочь недостойно себя ведет, он хотел унизить его, заставить просить прощения за меня. Это была лишь игра.

Конечно, никто не рассказывал мне об их разговоре. Отец просто зашел в комнату, чтобы пригрозить:

- Предупреждаю тебя, если ты не прекратишь это безобразие, я перережу тебе горло. Перережу горло!

Он пытался поставить меня на место. Родители знают, какую власть имеют над дочерьми слова, которые подбирают, часто жестоки. Но мне все равно было любопытно, хватит ли у него силы совершить такое.

Он притащил меня к алтарю, как овцу к мяснику.

Наступила та злополучная пятница - день моей свадьбы. Меня привезли в отель, в котором отец снял зал; роскошное празднество уже готово было начаться и у меня не осталось никаких сил защищаться. Я дулась и отказывалась говорить со своим женихом.

- Прекрати, все же видят.

- Если я хочу, я буду дуться. Кому какое дело:

Во мне все кипело: "Я хочу всем показать, как я тебя ненавижу, даже если ты и получаешь то, чего хотел".

Он оставил меня с помощником, который наряжали меня, а также со стилистом и парикмахером. На протяжении одного вечера я должна была сменить девять нарядов. И еще ничего - некоторым приходится переодеваться по двадцать раз. Сперва на меня нацепили белый кафтан, тиару с фальшивыми бриллиантами и серьги. Меня провели в другое помещение так, чтобы никто не видел невесту до ее торжественного появления на золотом паланкине. Это было по-королевски: меня несли, как прекрасную принцессу из сказок "Тысяча и одной ночи",

Жена должна излучать красоту, даже если она дурна собой. Она не ступает, а плывет, расточая улыбки направо и налево. Я чувствовала себя глупо и неловко. Если бы я любила, то была в восторге от этого события, которое стало бы самым волшебным в моей жизни. Нарядная, красиво накрашенная и увешанная драгоценностями - все восторгались мною. Это должно было смотреться восхитительно, но я сидела, как идиотка с натянутой улыбкой и думала, какого черта я здесь делаю.

Меня тяготило это внезапное погружение в мир обрядов, которых я более-менее успешно избегала во Франции, где могла ходить в школу, носить джинсы и кроссовки. Теперь я была вынуждена демонстрировать разнообразные платья: голубое, белое, розовое, зеленое, а кроме того, индийский и египетский костюмы. Последнее платье я запомнила надолго: оно весило килограмм двадцать - не меньше, и в нем я чувствовала себя ослепительным петухом. Все платья создала женщина-дизайнер, которую наняли со всей командой и коллекцией нарядов.

Костюм фараона стал последним перед тем свадебным платьем, которое обошлось моим родителям в целое состояние и, которое я едва не изрезала в клочья. Выходя к гостям в последний раз, невеста разбрасывает со своего паланкина сладкий миндаль. После этого уединяется со своим мужем. Брачная ночь наступает наутро после целой ночи представлений, лицемерных улыбок и восторженных восклицаний.

Моим французским подругам, приглашенным на свадьбу, роскошь и изобилие церемонии казались волшебной сказкой. Они никогда не узнают обратную сторону медали. Конечно, все считали, что я выгляжу просто изумительно, - даже Муса, проронивший: "Ты прекрасна!"

Под конец этой долгой, изнурительной ночи, на самой заре, меня проводили к небольшому автомобилю, который отвез меня в другой отель, - в одном из его номеров я, в конце концов, должна была позволить этому, в сущности, чужому мне человеку "сорвать бутон моей невинности". Едва я забралась в машину, ко мне, держа руки в карманах, подбежал младший брат с выражением любопытства на лице.

- Куда ты едешь?

Я не знала, как на это ответить десятилетнему мальчику, и залилась слезами.

- Я еду в город, в гостиницу.

- Уже утро, все собираются спать, почему ты не идешь домой?

- Потому что я вышла замуж.

- Но тебе нельзя уйти просто так! Ты спросила разрешения у папы?

У него на глаза навернулись слезы.

- Знаешь, мне больше всего хотелось бы сейчас остаться.

- Но ты же вернешься домой.

- Конечно, вернусь. Только не теперь.

Чистое дитя, он единственный, кто заплакал обо мне.

Моего отца не было, когда пришло время уезжать. Я не знала, что он был измотан настолько, что случайно задремал. Я отчаянно оглядывалась, выискивая его глазами, плакала, как маленькая, звала его прийти и помочь мне. В последнюю минуту он появился и сжал меня в объятиях так, как никогда прежде не делал. Плача, я обмякла в его руках. Эта сцена тронула всех, потому что со стороны казалось, будто добродетельная девушка горюет оттого, что покидает отца - своего верного защитника.

Вскоре я оказалась в роскошном номере отеля, за запертой, к моему ужасу, дверью. Пути назад не было. К счастью, он вел себя не грубо....

Два дня спустя после брачной ночи, крови почти не было, я очнулась утром в залитой кровью кровати. Прошлой ночью Муса куда-то ушел, оставив меня одну в доме своей семьи, где, как требовал обычай, я должна была теперь жить. Живот у меня не болел, я не чувствовала ничего, но потеряла огромное количество крови, несмотря на то, что время месячных еще не подошло. Меня трясло в ознобе, я была в полубессознательном состоянии. Меня испугал вид крови, я не знала, что и делать. Свекровь не поднялась ко мне, но пришел и помог мне свекор, который забеспокоился, почему я не появляюсь. Он позвал братьев Мусы, и они обернули меня какими-то одеялами, но меня по-прежнему знобило. Тогда он отправил одного из сыновей за доктором. И он, и мои деверья были добрыми людьми, они делали все, чтобы помочь и поддержать меня. Доктор не смог прийти домой, поэтому меня повезли к нему на такси. В конце концов, показалась и моя свекровь, разозленная на мужа.

- Что ты сделал с одеялами? Они совершенно новые! Зачем ты принес их ей? - Кажется, я ей не сильно нравилась.- Такси? Еще чего! Она здесь всего-то два дня! А вдруг с ней что-нибудь случится? Позвони ее родителям - пускай сами с ней возятся!

Они ушли, а когда моя бедная мать в спешке вбежала в их дом, она споткнулась и рухнула прямо на спину. Ей было так больно, что отец вышел из себя.

- Невероятно! То одно, то другое! Я чертовски устал от всего этого!

Увидев лужу крови, мама ударилась в панику, решив, что я умираю. Гораздо позже она призналась мне ( давно так было),что сама задумывалась, был ли этот брак такой уж хорошей идеей. Слишком много дурных предзнаменований. Моя свекровь считала, что я вела себя очень невежливо. За то время, пока я находилась в комнате, я не спустилась вниз повидать ее. Я была сердита на свадьбе, а ее муж разорвал пластиковые пакеты на семи новых одеялах, чтобы извести их на меня, она была сыта по горло. Пускай я помру, но не в ее доме.

Врач сделал мне укол, чтобы остановить кровотечение, причина которого была ему неясна. Моя мать хотела знать, не был ли зять слишком груб со мной в первый раз, но никаких следов насилия не было. По крайней мере, мне повезло не стать жертвой насильника. Пускай я не любила его, но и обвинить мне его было не в чем.

Пять дней мне пришлось не вставать с постели, и мужу запретили прикасаться ко мне как минимум две недели. Мне дали отпуск, предписанный врачом. Это был единственный шанс побыть в постели одной. Наверное, мое тело поступило так, потому что наилучший способ проложить дистанцию между тобой и нелюбимым мужем - это кровь.

Меня вновь вернули в семью мужа, и свекор решил положить меня в гостиную на нижнем этаже - он был уверен, что так будет лучше для меня.

- Хватит изолировать бедную девочку. Пусть будет ближе к нам.

Но это был не мой дом. Мать с радостью поухаживала бы за мной, но теперь я вышла замуж и должна жить в семье мужа - с чужими мне людьми, которых я, в общем-то, и знать не хотела. Особенно свекровь.

Вошла пожилая женщина и прилегла на мою кровать - это была бабушка Мусы по материнской линии.

- Ты жена Мусы? У тебя все хорошо?

- Более-менее.

- Знаешь, они не очень-то добры.

- Почему?

- Потому что они не очень добры. Просто так.

Она взяла мою руку и стала рассматривать позолоченное кольцо, которое не имело особенной ценности.

- Красивая вещь... А знаешь, я никогда не носила колец на руках.

- Тогда можете взять это.

Я надела кольцо ей на палец.

- Спасибо, милая, - поблагодарила она, - спасибо тебе.

Она пустилась в рассказы о своей дочери - моей свекрови. Я понимала, что никто не обращает на нее внимания, потому что она слишком стара, плохо видит и только обременяет всех. После этого разговора моя неприязнь к свекрови только усилилась. Если человек не любит собственную мать... Ко мне, чужой она подавно не будет добра.

Потом она рассказала мне о своей внучке, сестре Мусы.

- Отвратительное создание - лучше держись от нее подальше; настоящая злодейка. Ты еще натерпишься от нее. Она все сделает, чтобы ранить тебя, так что будь осторожна, девочка моя, внимательна и осторожна.

В этот момент она увидела ее через стеклянную дверь.

- Ш-ш-ш, негодница идет.

Я притворилась спящей, пока та ругалась со своей бабушкой.

- Какого черта ты тут делаешь? Вали в свою комнату!

- Да нет, мне и здесь хорошо.

Внучка заметила кольцо на ее руке и поспешила доложить об этом матери, что привело к нелепой разборке тем вечером. Муса подошел ко мне и присел на кровать.

- Лейла, это ты дала бабушке кольцо?

- Да, я. Это подарок.

- Понимаю, но это чревато проблемами, так что моя мама забрала кольцо.

- Забрала кольцо! Может, чтобы избежать проблем, просто пойдешь и скажешь, что это Лейла надела кольцо на палец старой женщины, и забудем об этом?

С той поры свекровь начала смотреть на меня с еще большей враждебностью, и я считала дни до того момента, когда смогу вернуться домой к своей семье.

Немного оклемавшись, я отправилась к своей семье, а потом, не спросив ни у кого разрешения, пошла в парикмахерскую и подстриглась. Это вылилось в конфликт.

- Ты обрезала волосы! Тебе следовало спросить разрешения мужа!

- Все ваши невестки делают стрижки, и ничего...

- Да, но всегда нужно сначала спрашивать, а потом делать.

Свекор оборвал ее.

- Не суй нос не в свои дела. Пускай живут своей жизнью. Они сами во всем разберутся, если это действительно того стоит. Отстань от нее.

Первый раз в жизни я получила поддержку от мужчины, правда, с тех пор у нас со свекровью началась лютая вражда.

Я чувствовала себя лучше с короткой стрижкой, но Мусе это не понравилось. Подозреваю, что мать настроила его против меня, сказав нечто вроде: "Она всего неделю как стала твоей женой, а уже своевольничает. Обрезала волосы, ходила к своим родителям, не спросив твоего разрешения. Когда тебя нет, она должна спрашивать меня! Ты же не можешь контролировать ее все время!"

он был на взводе, когда вошел в нашу комнату.

- Кто позволил тебе обрезать волосы?

- Когда мы впервые встретились, волосы у меня были короткие, помнишь? Я отрастила их к свадьбе, потому что меня попросили. Свадьба позади, и у меня снова короткие волосы.

- Теперь ты замужем и должна убирать волосы.

- Возможно. Хочешь попробовать привязать их обратно?

Он продолжал читать нотации. Мне нельзя было навещать родителей, не получив на то разрешения от него или его матери. Я начала спорить, а потом совсем вышла из себя.

- От твоей матери? Я за кого вышла замуж - за тебя или твою мать?

- Это не имеет значения! Когда меня нет, будешь спрашивать ее!

- Прошу прощения, но я подписала контракт с тобой! Если твое высочество не доверяет своей жене, это твоя проблема!

С самого начала я решила не давать ему спуску. Ни он, ни его мать не смеют мне указывать. Мною уже достаточно командовали. На протяжении трехнедельного медового месяца, на побережье Средиземного моря я распрощалась со своим разочарованием, одержав ряд мелких побед. Пусть расплачивается или раскошеливается. Очередное колечко, сережки, куча одежды... Он выбрал скромный отель, а я хотела более дорогой и добилась своего. Или так, или вообще никак.

- Ты меня за кого принимаешь? За министра какого-нибудь?

Я была требовательна и безразличной. Я хотела выпотрошить его бумажник до дна. С тех пор как меня продали этому человеку - я воспринимала свой брак именно так, - он должен был платить. Это выглядело глупо, но улучшало мое самочувствие. Море, солнце, узкие улочки без машин и базары старого городка - я отдыхала в этом притягательном месте и наслаждалась его красками и запахами. Я знала, что мое возвращение во Францию будет нелегким.

Нам придется жить вместе с моими родителями в части гостиной, отгороженной занавеской, пока не будет произведен размен. Он не сможет устроиться на работу, пока не получит вид на жительство. Мне было интересно, чем же он планирует заниматься? Выкачивать средства из моих родителей?

Мы направились в мэрию. Я поднялась по ступенькам городского муниципалитета и с тяжелым сердцем и произнесла "да". Это было необходимо сделать, но я чувствовала большую печаль. Потом пришлось оформлять необходимые ему бумаги: сначала вид на жительство, которое он получил без труда, а потом, после года совместного проживания, он подал заявление на получение французского гражданства. Год - не так уж и долго, чтобы стать французом.

Год прошел без катастроф. Я искала работу, потому что одними пособиями по безработице не помочь родителям свести концы с концами, но как назло ничего не подворачивалось, и я вынуждена была сидеть дома с еще одним шпионом, который несказанно бесил меня.

Однажды во мне возродилась надежда, что я все-таки смогу избавиться от него. Мы открыли в банке совместный счет, и он обычно проверял почтовый ящик... Отрешенно таращась на банковский баланс, который он положил как-то на стол, я заметила строчку: "Платеж от мисс такой-то в размере..." Я не успела толком рассмотреть. Раньше я ни в чем его не подозревала, но он так быстро сложил счет вдвое, что это заронило во мне подозрения, и я ухватилась за эту возможности.

- Дай сюда!

Я вихрем влетела в комнату отца с криком:

- И это честно? Это верность? Он получает деньги от какой-то потаскухи!

Если бы я осмелилась на такое до свадьбы, не миновать мне хорошей трепки, но теперь отношение отца ко мне изменилось, он больше  мне доверял. Он подумал то же, что и я: муж, вероятно, не был мне верен. Муса сидел в гостиной и молча злился. Мать, все еще переживая из-за того, что муж может отречься от меня, попыталась меня успокоить:

- Ну, будет тебя. Он и так уже злится.

- Он злится на меня?! Его подружка вносит деньги на его счет. Я не знаю, откуда она взялась. И кто я после этого? Безмозглая идиотка!

Я вернулась, решив расспросить его. Следом вошли мои родители. Я думала, что на сей раз, они решили поддержать свою дочь, ведь у меня были основания.

- Дорогой, если ты хочешь быть вместе с этой дамочкой, как ее там, которая тебе платит, скатертью дорога. Я возражать не стану.

Но против меня выступил брат.

- Ты не должна говорить с мужем в таком тоне. Можешь попытаться разобраться, но будь поласковей.

Муса, запинаясь, выдавил какое-то безумное объяснение, мол, друг задолжал ему денег, а его сестра заплатила их вместо него. Я ни на секунду не поверила.

- Ах, вот и объяснение! Что ж ты меня за дуру держишь?

- Лейла, ты должна верить мужу!

Мама... Я люблю свою мать, но не в силах терпеть эту постоянную безропотность перед мужчиной, эту потребность боготворить его во всем. Правильно, мы должны им доверять, верить, даже когда они лгут, чтобы они не захотели сбежать и не оставили нас на произвол судьбы, отвергнутых, сопровождаемых насмешками соседей, семьи, страны, предков.

Спустя год муж так и не принялся за поиски работы, мне же удалось найти место. Я устроилась няней в одну французскую семью. Работа была с проживанием, и впервые я целую неделю жила вне дома. Я возвращалась только на выходные.

Ожидая оформления бумаг, Муса получал карманные деньги от моей матери и жил у нас на полном пансионе. В конце концов, он все же решил перебраться ко мне, в маленькую квартиру-студию, которую я занимала по работе, и проводил дни, слоняясь по парижским улочкам. Я пыталась привыкнуть к нему, даже притворялась, что испытываю какие-то чувства, желая проверить, можно ли ему довериться. Какое-то время я обманывала себя, убеждая в том, что мне нужно научиться любить его. Это ни к чему не привело.

Он захотел посещать курсы. У него не было ни цели, ни планов на будущее. Все, о чем он беспокоился, - это о том, чтобы пересылать деньги своей матери, пока я из кожи вон лезла на работе. Однажды он решил поехать к ней в гости - очень уж он по ней скучал. Время от времени она звонила ему. Как-то раз, когда его не было дома, я ответила вместо него. После обычных любезностей, я вежливо поинтересовалась о ее самочувствии.

- Милая... У меня так ужасно болит колено, дочка! Мне нужно провериться у специалистов. - Подтекст такой: если у вас есть хоть копейка, было бы неплохо прислать ее мне.

- Это не страшно.

- Знаю, но это такая чудовищная боль, я так мучаюсь! Передай сыну, что я звонила.

- Да, конечно. Передайте всем от меня привет.

Я повесила трубку и забыла сказать Мусе о звонке, когда он вернулся. Только когда мы сели ужинать, я вспомнила о нем.

- Ах, я не сказала тебе: звонила твоя мать. У нее жидкость в колене, и ей нужно вывести ее.

Можно было подумать, будто я сказала, что его мать при смерти. Он отодвинул тарелку, обхватил голову руками и начал плакать.

Моя мать уставилась на него, широко раскрыв глаза. Отец посмотрел на меня краешком глаза и стиснул зубы. Я не понимала в чем трагедия.

- Ну и что? Жидкость в колене - это не смертельно! Это можно вылечить!

Наступило тяжелое молчание, и я только усугубила ситуацию.

- Мама, у Саиды, твоей подруги, было то же самое. Она ведь не умерла.

- Замолчи! - не выдержал отец, - или эта тарелка окажется у тебя на голове!

- Ешь, Муса, - успокаивающе произнесла мама.

- Нет, что-то аппетит пропал.

- Почему ты не ешь? - возмутилась я. - Что за чушь, твоя мама не умирает!

Я продолжала спокойно есть, а он тихо встал из-за стола и отправился страдать в нашу комнату. Невероятно! Моя мама рассердилась.

- Ты довольна? Теперь ты довольна?

- Но мама, это просто высосано из пальца! Просто высосано! У нее же не рак, в конце-то концов!

- Не в этом дело! Ты могла подождать, пока он поест, а не оповещать его об этом при всех!

- Ступай к мужу! - Отец был зол.

- Да все с ним в порядке... Рыдает там на постели.

- Я тебе приказываю: ступай к мужу. Ступай и посмотри, как он!

- Немедленно иди к нему! - присоединилась мать. - Он не поел, даже куска хлеба не взял! Бессердечная ты!

Поворчав, я пошла к нему. Растянувшись на животе, он громко стонал: "Мама, милая мамочка. Я скоро потеряю тебя, а меня даже нет рядом, мама". Больное колено у матери - вот трагедия! Опять я все сделала неправильно. Во-первых, нужно было сказать ему обо всем после ужина, а во-вторых - наедине, не при всех.

Но так убиваться из-за колена...! Я была в полном недоумении. Что делать, когда сталкиваешься с взрослым человеком, заливающимся слезами не хуже младенца? То ли он ломал комедию, то ли был больной...

- Мама, мама!

- Муса, повернись, поговори со мной.

Я не знаю, как быть нежной и заботливой по отношению к взрослому человеку, - меня не научили. Он слишком раздражал меня своими соплями и горем, из-за которого не мог даже говорить. Я развернула его к себе и увидела, что его лицо распухло от слез. Ну, все, с меня хватит! Я вышла из комнаты, возмущаясь: "Черти что! Черти что...! Так убиваться из-за болячки! Черти что..."

Отец ударил кулаком по столу.

- Ты подойдешь к телефону, снимешь трубку, дозвонишься до его матери и дашь мужу поговорить с ней, чтобы заслужить прощение! Поняла?

Моя свекровь победила. Она хотела, чтобы сын ей перезвонил, прислал ей денег на лечение или даже приехал и позаботился о ней. В любом случае она победила.

Звонки в воскресенье вечером стоят совсем дешево, и все в Марокко в это время перезваниваются друг с другом, поэтому нужно запастись терпением, чтобы дозвониться. Прошел час, а я все еще не могла пробиться. Вместе с телефоном я плюхнулась на пол; из комнаты все еще доносились вопли: "Мама, любимая мама, зачем ты меня оставляешь!"

Последней каплей стало то, что, когда я все-таки дозвонилась и спросила его мать, как она себя чувствует, та ответила мне самым радостным тоном:

- Прекрасно!

- Вы уверены, что все в порядке.

- Да, да! Как никогда!

Учитывая то, что на звонок сначала ответил свекор, я подумала, не пришлось ли ей притворяться перед ним.

- Я позову к телефону вашего сына.

- Правда?

Он отказался говорить с ней.

- Нет, мне нехорошо. Я не могу говорить с ней в таком состоянии.

- Минуточку, ты же бог весть, сколько пускаешь из-за нее сопли! Теперь она ждет у телефона; просто поговори с ней и ты убедишься, что все в порядке. Побыстрее, это ведь денег стоит!

Я слышала каждое слово.

- Здравствуй, мой милый мальчик! Я так скучаю! Не знаю, как мне справиться без тебя.

Она хотела, чтобы он приехал домой. Теперь, когда он получил все, что хотел - документы, защиту во Франиции, работающую жену, - она нашла способ вернуть его. Они оба плакали, но о колене речь даже не зашла. Мои родители, которые тоже слышали, - я включила громкую связь, - стали свидетелями этого представления.

Так вот мне не повезло: свекровь-собственница и муж, который никогда не вырастет.

Вскоре Муса нашел себе учебу в провинции. Вечером пятницы он возвращался, и в воскресенье снова уезжал. Все шло отлично. Я решила, что мы можем снять небольшую квартиру, чтобы дать вздохнуть родителям свободнее. Он зарабатывал 2000 франков, но откладывал их на машину. Моя же получка шла на оплату жилья и покупку еды, а то, что оставалось, я не могла даже потратить - он как хотел, распоряжался деньгами. Мне пришлось побороться, чтобы оставить квартиру: он ничего не хотел покупать - даже комода. Он хотел только машину, чтобы вернуться в Марокко и там покрасоваться.

Мои родители обеспечили нас мебелью и посудой. Когда я захотела купить диван, Муса наотрез отказался. Чаша моего терпения переполнилась - в конце концов, я фактически зарабатывала на нас двоих. Я стала отлучаться из квартиры, когда мне вздумается, и у нас начались постоянные ссоры.

Свекровь подливала масла в огонь: "Почему Лейла до сих пор не беременна?" Затем посеяла в нем сомнение: а что, если я принимаю таблетки? Я не хотела детей. Чтобы положить конец спорам, заявила, что записалась на прием к гинекологу, и он скажет, могут ли у меня быть дети. Однако хотя гинеколог и был мусульманином, он все же оставался мужчиной. Я была с ним знакома - он вручил моим родителям два подтверждения моей девственности, и еще одно - перед самой свадьбой. Он знал о моих приступах тетании и анорексии. Но Муса не хотел, чтобы ко мне прикасался мужчина.

- Или он, или никто! - заявила я.

Я доверяла этому врачу как себе, и, придя на прием, попросила:

- Хабиб, Муса считает, что я бесплодна. Ты должен это как-то выяснить.

Он засмеялся.

- Хорошо, как-нибудь выясню. А как на счет него? Он уверен, что не бесплоден?

Со мной все было в порядке. После проверки Хабиб в шутку сказал:

- Беги домой - у тебя овуляция! Если сейчас не выйдет, то проблему надо искать в нем.

У Мусы, по его собственным словам, все было в порядке. Он заявил: "Просто Аллах не хочет давать нам ребенка. Пока не пришло время". Я конечно, никуда не спешила, но в итоге он все же решил пройти обследование, хотя и был слишком горд, чтобы рассказать об этом мне. Оказалось, что небольшая проблема, требующая лечения, у него все же была, но он не стал обсуждать это со мной. Как-то раз я случайно наткнулась на упаковку таблеток и подумала: "Ну-ка, ну-ка! Неужели он принимает лекарства?"

- Что это такое?

- Так, проблемы с кишечником.

На самом деле его болезнь действительно не позволяла ему некоторое время иметь детей, но он ни за что бы в этом не признался ни мне, ни своей матери. Куда проще было обвинить во всем меня. Я узнала об этом благодаря врачу. Неделя приема антибиотиков - и он мог стать отцом. На протяжении всего этого времени моя мать, родственники и друзья твердили в один голос, что, если я не рожу ребенка, моя жизнь пойдет под откос.

Однажды, когда я как раз говорила одной из своих кузин, что вовсе не тороплюсь забеременеть, я внезапно побледнела, к горлу подкатила тошнота, и я рванулась в ванную. Она с улыбкой посмотрела на меня и ответила традиционной арабской шуткой: "Что, муху проглотила?"

Если принять во внимание все симптомы, то беременность можно было предположить: сонливость, дурнота... Но я упрямо продолжала отметать мысли об этом. Нет, не я, не сейчас. Я еще слишком молода, передо мной целый мир. На самом деле я никогда не буду одинока и нелюбима в этом мире.

В тот день, когда я пошла в аптеку купить тест, меня трясло от волнения. Я даже не стала следовать инструкции, в которой рекомендовалось отложить тест до следующего утра. Мне нужно было сделать это немедленно. На палочке, которую я робко, словно боясь чего-то, держала в руках, должна была появиться тонкая розовая линия. Я ждала, сидя в ванной, мое сердце тяжело стучало. В конце концов, полоска появилась, но она была такой бледной и тонкой, что я даже не могла толком рассмотреть ее. Я задержала дыхание, а потом подбежала к окну, чтобы рассмотреть тест при дневном свете.

Потом я решила сбегать в аптеку и спросить, верно ли мое предположение. Выскочив на улицу, я наткнулась на Сурию, которая подумала, что ее подруга спятила. Она побежала со мной аптеку, громко смеясь. Я не могла сразу осмелиться обратиться сразу фармацевту. Он очень удивился, увидев меня так скоро, и решил, что я испортила тест. Сурия нетерпеливо подтолкнула меня.

- Давай, покажи ему!

- Тут люди вокруг!

- Какая разница, ты замужняя женщина! Давай, покажи ему тест! Месье, вы не подскажите, это означает, что она беременна?

- Да, возможно, - ответил он.

Что-то необъяснимое разлилось внутри меня, я ощутила совершенно незнакомое чувство. Это было счастье. Тот день был самым замечательным в моей жизни.

Когда анализ крови подтвердил результат тестирования, я села на крыльце лаборатории и заплакала. "Спасибо, спасибо Тебе, Аллах, - говорила я, - за это счастье!" Как стрекоза, я порхала по городу, шла, будто не касаясь земли. Моя голова была словно в облаках, ничего вокруг не существовало. Я никогда не пребывала в таком пьянящем состоянии. Я чувствовала свой живот, разговаривала со своим ребенком, который еще не родился, но уже был всем для меня.

- Наконец-то у меня все будет хорошо! Теперь мы вдвоем - я и ты!

Я прибежала к родителям со своей драгоценной новость.

- Как бы вы отнеслись к тому, что у вас будет внук или внучка?

Они были счастливы и горды. Мои братья и младшая сестренка ожидали этого малыша с таким же нетерпением, как и я. Муса тоже был горд; он заявил, что это будет мальчик! Мы даже очень мило повздорили по поводу имени: он хотел назвать сына Мухаммед, а я Риад. Он все-таки разрешил мне поступить по-своему. В этот самый момент меня охватила безмятежность, о которой я так давно мечтала. Я была замужем, ждала ребенка и с каждым делилась своим счастьем - с братьями, сестрой, родителями, мужем. Наконец у меня началась настоящая жизнь - она принадлежала мне. Если родится девочка, ей никогда не придется испытать тот кошмар, через который прошла ее мать. Я поклялась себе в этом. Если родится мальчик, я сделаю все, чтобы его не воспитали шовинистом с взглядами сторожевого пса.

Я сохранила маленький тест, как фотографию, запечатлевшую первое в моей жизни счастье. Полупрозрачная розовая полоска, ребенок, свет в конце тоннеля. Я не сомневалась, что вместе со своим малышом возрожусь сама.

Невестка ухаживает за своей свекровью; она встает раньше нее, готовит ей завтрак, стирает ее грязную одежду, убирает в доме, выполняет поручения и помогает принимать ванну - таковы, вкратце, основные требования матери Муссы. Она приехала "помочь" с рождением своего внука и заняла всю нашу маленькую квартиру. Его мать полностью игнорировала тот факт, что я ждала ребенка, была вымотана и взвинчена из-за сложной беременности. Каждый день появлялись новые проблемы.

- Представляешь, сынок, я у вас в гостях, а она даже не проснулась пораньше, чтобы приготовить завтрак!

Я ее не приглашала. Это Муса навязал ее мне. Она спала в гостиной, и мне было непросто не сталкиваться с ней - разве что оставаться в спальне или на кухне. Ей не давало спать тиканье часов, и мы вынуждены были снимать их каждый вечер со стены, запирать в буфете на ночь, а утром вешать обратно. Она не переносила света уличных фонарей - мы держали шторы плотно закрытыми, а в кухне пришлось повесить двойные занавески. Она не покидала гостиную, зато бдительно следила за всеми моими движениями и критиковала меня при любой возможности. Особенно нелегко мне давался ритуал принудительного купания. Она уверяла, что я плохо мою ее и притом нарочно.

В первый день она попросила меня одолжить ей расческу и некоторые другие туалетные принадлежности, уверяя, что у нее не было времени, как следует собраться в дорогу. Желая угодить ей, я купила полной набор для ванной: щетка, гребешок, шампунь, гель для душа и все остальное. Она взяла пакет, смерила меня взглядом и небрежно отложила его в сторону, как будто это было унизительно для нее, а затем обратилась к сыну:

- За кого меня принимает твоя жена? Я попросила ее расческу, но она не дала! Почему? Что она о себе думает? Что я ее сглажу?

Этого не случилось, но кто знает...?

Я была совершенно сбита с толку ее требованиями. Эта женщина являлась воплощением злобы. Она хотела, чтобы я была ее тихой, ловкой и проворной рабыней, звала своего сына всякий раз, чтобы засвидетельствовать мое неумение прислуживать ей.

Она привезла нам то, что должно было стать подарком для меня и ребенка, - черную гандуру. На свадьбу моя невестка тоже пришла закутанная в черное с головы до ног. В наших краях черное не надевали на радостные мероприятия. Надеть черное или преподнести в качестве подарка равносильно пожеланию болезни.

По ночам я больше не могла спать. Я должна была родить три недели назад, но ребенок оказался слишком большим, а шейка матки не раскрывалась, словно я отказывалась отпускать свое дитя. Врач был обеспокоен, и мне пришлось пройти болезненную процедуру, чтобы раскрыть шейку матки. Сватки были ужасными. Я не хотела видеть ни Мусу, ни его мать - только своих родных. Мне казалось, будто ко мне подступает приступ тетании, я была зажата, как в самые тяжелые дни, и только мама знала, как делать мне массаж, чтобы я почувствовала себя лучше.

Мне хотели дать возможность родить ребенка естественным путем, как я того хотела, но когда подошел анестезиолог, чтобы сделать эпидуральную анестезию, я возблагодарила Аллаха. Муса ждал меня в коридоре больницы и не упустил возможности улизнуть.

- С тех пор как тебя привезли сюда, моя мать там совсем одна. Я не могу оставлять ее одну!

Я была совершенно разбита. Если бы он сказал: "Я устал, мне нужно немного отдохнуть - потом я вернусь", - я бы поняла. Тогда между нами появился первый серьезный разлом.

У ребенка возникли трудности с дыханием, и моя температура поднялась до сорока градусов. Мне решили экстренно делать кесарево. Я потеряла сознание, когда Риад родился. Его отец оказался последним, кто видел ребенка.

Мне была неловко оттого, что отец Риада предпочел свою мать сыну. Никто не мог найти его, чтобы сообщить о рождении сына. Все было не так, как я планировала. Врачи забрали у меня Риада и поместили его в инкубатор на четыре дня. У меня на руках осталась только фотография, и я не могла поверить, что этот кусок бумаги и есть мой сын. Это было как во сне. У меня не сразу появилось молоко.

Первое, что сын узнал в своей жизни, была резиновая соска. Я чувствовала себя несчастной, опустошенной... Его уже не было в моем животе, я не могла больше разговаривать с ним, как это делала на протяжении всей беременности. Теперь ко мне зашел наш семейной доктор, я заплакала и рассказала, что меня поглотила депрессия.

Моя свекровь сердилась, потому что мои родители приехали раньше нее. Она считала, что была вправе заправлять тут всеми. Риад был ее внуком - не их. Муса ненадолго навестил сына: она запрещала ему оставлять ее одну из-за нас.

- Понимаешь, вчера она ждала меня. Меня слишком долго не было, и она не ела. Ей стало не по себе.

И все это из-за меня. Приехав с ним, она снова довела меня до слез своим ядовитыми обвинениями.

- Даже родить нормально не могла! Как ты дошла до того, чтобы делать кесарево? Ты какая-то ненормальная! - Она взяла на руки Риада. - Выглядит как алкоголик. Даже глаза не раскрыл - она не называла его по имени - только "он". - На, возьми. Купи ему что-нибудь, - она протянула мне сто франков, но потом вмешался Муса.

- Отдай мне эти деньги. Ты не должна была принимать их - я дал их своей матери.

По моим подсчетам эти сто франков, так или иначе, были из моего кармана, потому что семью кормила я. А Муса дал их своей матери, которая вручила их мне, но по правилам, я должна была отказаться. Не принято принимать деньги от своей свекрови. Деньги кочевали с моего счета к Мусе, от Мусы - к его матери, а от его матери ко мне. Я должна была поблагодарить и отдать их обратно свекрови. Я платила за них, а муж даже не принес мне цветок.

Когда меня пришла навестить моя подруга из колледжа - модная девушка из Касабланки, одетая в мини-юбку, на высоких шпильках, со спортивной короткой стрижкой и высветленными прядками, - которая притащила огромной букет цветов, духи и целый пакет детских вещичек, я думала, свекровь задохнется от негодования. Садия подошла к колыбели.

- Так ты произвела на свет маленьких чудо, да? Ну, разве не красавчик! Просто прелесть!

Моя свекровь тотчас начала приставать к ней с расспросами.

- Откуда вы приехали? Ваши родители из Марокко? Вы живете во Франции? Где вы познакомились с Лейлой? Вы работаете? Где вы живете? Вы замужем? А, так вы не замужем...

Садия отвечала, но я понимала, что она чувствует себя неловко. Мы пытались говорить по-французски, но свекровь все сильнее хмурила брови.

Когда я вернулась домой с заштопанным животом, заботливости в ней не прибавилось. Она даже сказала: "Теперь я твоя мать! Ты принадлежишь не своей семье, а нашей". После моей выписки она велела мне съехаться с моими родителями, чтобы ей остаться наедине с сыном: "Можешь возвращаться в дом своих родителей, а то кто будет заботиться о тебе и твоем сыне?"

Ну, уж точно не она! Я была в полной физической форме, Риад не спал ночами и постоянно плакал, и я вместе с ним. Меня продержали в клинике две недели, но я все еще плохо себя чувствовала. Доктор, который знал о моей ситуации, однажды подозвал Мусу.

- У твоей жены депрессия. Она перестала есть и спать. Я вас предупреждаю: если по какой-либо причине она вернется к нам, вам придется иметь дело со мной. Дайте ей немного тишины и покоя и все необходимое для нее и ребенка.

Кроме того, в кругу марокканцев доктор отпускал по-арабски колкости: "Правду говорят, что в ваших краях люди неохотно расстаются с монетой?"

Муса был задет этой шуткой.

- Кем этот жалкий подонок себя возомнил?

Врач выписал мне кое-какие препараты и перед выпиской вызвал ко мне психолога, но я расплакалась и не смогла ничего из себя выдавить, кроме: "Я больше не могу выносить этого".

Мама посоветовала мне не слушать свекровь и не переезжать к ним.

- Лейла, не надо. Завтра она поставит тебе это в укор, и так до конца твоих дней.

- Но почему? Она же сама сказала!

- Свекровь всегда говорит невестке обратное тому, чего она хочет.

Это была какая-то проверка, которую мне сложно понять, поскольку мое воспитание было отчасти западным. Я отправилась на нашу квартиру, но не чувствовала себя там как дома. Это было больше похоже скорее на один из кругов ада.

- Почему ты не вернулась к родителям, как я сказала тебе?

- Они живут слишком далеко, там нет аптек, а здесь до аптеки рукой падать. - Этот ответ подсказала мне мама.

Ночью Риад не спал, зато высасывал по бутылочке молока каждые два часа. Муса спал. Его мать тоже храпела. Я вскакивала каждые полтора часа. На цыпочках в темноте я пробиралась через гостиную, прикрывала дверь в кухню, чтобы свет их не побеспокоил, и готовила бутылочку, пока Риад заливался криком. Свекровь ворчала, а Муса спал, как ни в чем не бывало.

Я не могла качать сына и готовить одновременно - мои швы слишком натягивались, когда я держала его, и кастрюльку. Кроме того, нельзя было забывать прятать каждый вечер эти злополучные часы, закрывать шторы, подниматься ни свет, ни заря, готовить завтрак и купать свекровь. Дома это делала другая невестка. Она прекрасно справилась бы сама, но просто не хотела. Очередное правило: ты живешь вместе со свекровью, которая старше тебя годами, и поэтому трешь ей спинку. Бесполезно было покупать мочалку, чтобы она делала это сама. Муса бросил ее мне прямо в лицо.

Я чувствовала, что он изменился. Теперь я вообще не могла общаться с ним. Он не работал, а тут вдруг стал истово молиться и читать Коран. Я верю в Аллаха, соблюдаю Рамадан, но я не фанатична. Как и мои родители. Муса теперь все время говорил с матерью о религии; он даже раздобыл где-то аудиокассеты с записью Корана, и они молились вместе. Я не представляла, что перевернулось у него в голове, почему он так изменился. Я так и вижу их вдвоем, рассевшихся в комнате.

Я больше не могла даже смотреть телевизор. Она ругала меня за то, что у нас нет спутниковой антенны для приема арабских каналов. Еще одним поводом для конфликтов была смена пеленок Риаду. Пеленальный столик стоял в гостиной - мне больше некуда его поставить, а моя свекровь не выносила вида пеленок: "Они воняют, отнеси их в мусорку!"

Мы жили на третьем этаже, так что каждый раз, когда ребенку пора было менять подгузник, мне приходилось спускаться вниз, чтобы выбросить его в мусорный бак. В квартире имелось и мусорное ведро, и герметичные пакеты, но этого было недостаточно. Подгузники нельзя было оставить до вечера - их нужно было обязательно выносить сразу.

Свекровь почти не прикасалась к Риаду. А в те редкие случаи, когда она брала его в руки, он начинал плакать.

Однажды она решила приготовить еду - это было тогда, когда у меня начался очередной приступ анорексии.

- Лейла, иди, поешь.

- Нет, спасибо, я не очень хорошо себя чувствую, я не голодна.

Вечером Муса попросил мать приготовить на ужин.

- О, нет, ноги моей больше не будет в вашей кухне. Твоя жена мне не доверяет, она боится, что я ее сглажу.

- Это не так. Я не хотела есть.

- Нет, она не обедала именно потому, что я готовила. Она мне не доверяют, и я теперь палец о палец не ударю.

Она определенно пыталась внести разлад между нами, намереваясь вернуть сына себе. Теперь у него были документы - зачем я ему.

- Сынок, малыш все время плачет, мне страшно спать одной в этой комнате. Поспи со мной, пускай твоя жена будет с ребенком. Ты хоть отдохнешь немного.

Он так и делал. Спать в гостиной с матерью вошло у него в привычку. И это в тридцать пять лет! Он привел очень странное оправдание: "Я сплю с матерью, потому что она скоро уедет, и пока я хочу воспользоваться возможности побыть с ней."

Конфликты становились все острее. Свекровь очень часто доводила меня. Я думаю, она делала это, чтобы однажды уничтожить меня в глазах своего сына.

Однажды она в очередной раз попросила меня помочь ей искупаться, однако сложность была в том, что у меня по-прежнему болел живот и жуткий шрам воспалился. Молча я вымыла ее плечи и спину.

- Ниже потри!

Это было чересчур. Подмывать зад взрослому человеку - такого мне еще не приходилось делать. Малышам, младшим братьям, - да, но пожилой восьмидесятикилограммовой свекрови - ну уж нет!

- Я не могу наклониться ниже. У меня сильно болит живот, - вежливо ответила я и спокойно вышла.

Она вылезла из ванной, вихрем ворвалась в гостиную и прокричала сыну, которой молча наблюдал за нашей перепалкой:

- Твоей жене противно мыть меня!

- Вовсе нет... Просто я не могу сейчас.

- Ты не хочешь!

- Я не могу наклоняться. Вы мне не верите? Посмотрите на шов!

Я показала ей страшный гноящийся шов, и ей пришлось признать, что мой отказ не был капризом. Я говорила и действовала разумно, и моя свекровь не понимала этого. Что я вытворяю: в присутствии своей свекрови обнажаю свой живот.

Муса вышел, предоставив нам разобраться самим. К счастью, он имел возможность уйти и не слышать воплей своей матери. У меня не было путей к отступлению, но я долго терпела, чувствовала смертельную усталость, не высыпалась и все еще была ослаблена. Она доводила меня до ручки. Я укрылась в спальне, хлопнув дверью со словами: "Черт, как же мне все это осточертело!"

Когда вернулся Муса, она принялась вопить и причитать:

- Ни на минуту здесь больше не останусь! Твоя жена не обращает на меня внимания! Я не для того уехала за три тысячи километров, чтобы меня так унижали! Я тут не для того, чтобы со мной обращались как с собакой. Ты ничего не понимаешь, сынок! Она проявляет неуважение ко мне, командует, поворачивается ко мне спиной! Она считает меня занозой в заднице!

Я пыталась растолковать все Мусе. Я ей показывала живот, а не спину, сказала "черт", а не называла ее занозой в заднице. Но в любом случае я не стала бы мыть зад матери. И кстати, раз уж зашел такой разговор: она могла бы набирать ванну один раз, а не пять кряду, потому что горячая вода стоит недешево. Она забиралась в воду, отмокала там, словно гиппопотам, сливала воду и снова набирала. Так повторялось четыре-пять раз подряд - просто ради удовольствия. А платить приходилось мне. Я постоянно находилась в этом аду, вместо того, чтобы быть счастливой рядом с сыном. Она указывала мужу на мои недостатки, заставляя признать, что я нехорошая жена.

- Твоя жена никого не слушает, она делает все, что вбредет в голову; ты ее муж, она должна отчитываться перед тобой в том, куда направляется. Зачем ты позволяешь ей надевать штаны?

- Где ты была? - начинал после всего выпытывать у меня Муса. - Куда ты идешь? Чем ты занята?

Всю жизнь мне приходилось мириться с бесконечными препонами, и я не была настроена на повторение всего этого еще и с ним. В общем, я высказалась.

- Послушай, давай разберемся, если тебе что-то не нравится, убирайся и прихвати с собой свою мать - это меня полностью устроит! У меня есть работа, дом, сын - ты мне совершенно не нужен! Да ты хоть раз сделал что-нибудь ради меня?

- Ради тебя? Я сделал тебя уважаемой женщиной! Ты жена!

- Но я никогда не любила тебя и не полюблю!

- Неужели? Так почему у ребенок от меня?

- Это у тебя ребенок от меня! Риад здесь, и он мой сын. Я о нем забочусь! Не ты! Так что выбирай - или она, или я!

Я чувствовала, что беспокойство, которое чуть не свело меня с ума, вот-вот готово было снова нахлынуть, и мне было страшно. Теперь я должна была защищать сына; ради него стать сильной. Свекровь не дала замять этот разговор. Она начала кричать, что я груба с ее сыном, затем вошла в нашу спальню и, встав между нами, завопила, что не позволит мне разговаривать с мужем в таком тоне. Я указала ей на дверь.

- Это вас не касается. Это касается только меня и моего мужа.

- Не смей так говорить с моей матерью! Вот позвоню твоему отцу, и мы с тобой позже поговорим.

- Да хоть обзвонись - мне плевать!

Мне было двадцать три, и все начиналось сначала. Если бы эта сварливая баба не вмешалась в нашу семейную жизнь, я думаю, мы могли бы нормально сосуществовать. Чтобы быть справедливой, скажу, что вина за наш разрушенный брак лежит полностью на матери Мусы. Он был пленником правил, которые отводят свекрови основную роль при рождении первенца. Он передал ей исключительные полномочия, потому что привык делать так и никогда не знал ничего другого. Его слабость бесила меня, тогда как я должна была чувствовать к нему жалость.

В итоге судить меня собрались свекровь и отец.

- Ваша дочь ужасно воспитана. Она грубит мужу!

Отец ничего не сказал. Он, должно быть, понимал, что я доведена до предела, кроме того, она ему тоже не нравилась. Меня сначала силой выдавали замуж, а теперь еще и навязали свекровь. Я ждала его реакции.

- Лейла, твоя свекровь говорит правду?

Я рассказала ему обо всем, стараясь сохранять спокойствие, но у меня плохо получалось. Отец отвел меня в сторону.

- Она здесь ненадолго. Тебе нужно научиться контролировать себя. Постарайся для Риада. Не для нее и не для меня - для твоего сына.

Он ушел, попрощавшись с Мусой и его матерью со словами:

- Я прошу у вас прощения за свою дочь.

Я не просила. Ни за что на свете я не собиралась извиняться. Стоило ему покинуть квартиру, как она вновь набросилась на меня.

- А теперь вынеси эти грязные пеленки!

- Нет! Здесь есть мусорное ведро. Так принято во Франции. Когда оно наполнится, я вынесу мешок.

У нее словно подкосились ноги, она присела на корточки и закатила настоящее шоу.

- Меня ноги не держат! Она хочет свести меня с ума! Она хочет свести меня с ума! - свекровь кричала, не умолкая, царапала себе лицо. Она достала свой платок, чтобы проклясть меня. - Лейла, единожды на меня - десять на тебя!

Это значит: если ей скажут дурное слово, мне скажут десять. Я наблюдала за ее спектаклем и думала: "Боже, не может быть! Это все происходит не на самом деле - мне просто снится кошмар".

Я меняла пеленки на пеленальном столике, где и произошла эта невероятная сцена. Откуда ни возьмись, появился Муса и, увидев мать в таком состоянии, тоже начал психовать, он разорвал нас себе рубашку, ударил себя в грудь и расцарапал ее до крови - вот где настоящая истерика.

- Я никогда не прощу тебя! Ты делаешь больно моей матери! Ты хочешь ее смерти!

Я распахнула глаза и с любопытством посмотрела на этих двоих - пожилую мегеру и взрослого мужика. Свекровь вскочила и прижала меня к стене.

- Ты забрала у меня сына! Клянусь Кораном, недолго тебе оставаться его женой. Ты его не заслуживаешь!

В свою очередь и я потеряла самообладание. Похоже, эта истерия была заразна.

- Я забрала вашего сына? Кто кого забрал? Кто пришел просить моего согласия на брак? А кто не хотел выходить замуж? Кто вообще не хотел иметь с ним ничего общего? Да подавитесь вы вашим сыном! Ненавижу вас обоих! Никогда не любила этого человека! У нас нет ничего общего, думаете, ваше дитятко такое замечательное, такое незаменимое? Есть на свете люди и получше, и я достойна именно таких мужчин! А вот он меня как раз не достоин!

Еще я могла добавить, что он использовать меня для переезда во Францию, но уже не думала об этом. Я была накалена до предела. Не так-то просто, оказалось, стерпеть слова о том, что я не заслуживаю этого тупицы. Я накинулась на Мусу.

- А ты, кретин безмозглый, все у меня отнял! Абсолютно все!

Они сводили меня с ума. Перед глазами все плыло. В одной футболке и носках я выскочила из квартиры, сбежала вниз по лестнице и оказалась на улице. Шел снег, и я думала о том, где бы укрыться. Будь там балкон, я, бы запрыгнула бы на него. Сломя голову, я пробежала весь район и укрылась в телефонной будке, откуда позвонила матери.

- Знаешь, мама, пропади все пропадом! Пускай все они катятся в ад! Вы потеряли дочь; потеряли навсегда! Прощай! Только позаботься о Риаде, больше ни о чем я не прошу.

Даже сын не существовал для меня в тот момент. Я бежала к центральному шоссе, говоря себе: "Давай, просто покончи с собой раз и навсегда". Я ждала, что сейчас покажется грузовик и собьет меня.

Удивительно, но в момент крайнего отчаяния на моем пути всегда оказывается кто-нибудь. На дороге появилась машина, за рулем которой сидела Джульетта - знакомое нашей семьи, высокая, добродушная "мамочка", с черной как смоль кожей. Эта женщина была великодушной и волевой. Она узнала меня, дрожащей на обочине, увидела, что все мое лицо в крови (я билась о стекло телефонной будки).

- Лейла? Что ты тут делаешь? Что с тобой?

Меня душили слезы, я не могла говорить - слова застревали в горле. Она попыталась усадить меня в машину, но я молча упиралась. Я не желала ни говорить, ни садиться. Мне хотелось только броситься под колеса грузовика, который размажет меня и мою дерьмовую жизнь.

Она видела, что мне грозит опасность.

- Ты все равно сядешь в машину! Если для этого мне нужно будет ударить тебя, я ударю! Садись!

Я оттолкнула ее, но она схватила меня за шиворот и приподняла, как перышко. Я была такой тощей, а она такой сильной, что ей это не составило особого труда. Джульетта пристегнула меня на заднем сиденье.

- Не двигайся! Я отвезу тебя к себе.

Она уложила меня в своей спальне. Я смогла лишь выдавить из себя несколько слов:

- Никому... не говори... одна... одна...

Я была растеряна и хотела остаться совсем одна, мой мозг отказывался работать.

- Ладно, оставлю тебя пока, но дверь запру на ключ. Я буду в соседней комнате и никуда не уйду. Плачь, кричи, но даже если тебе придется провести тут весь день, ты никуда не уйдешь, пока не начнешь говорить четко и мыслить ясно.

Она ушла, а я забралась в кресло и стала плакать, уставившись в пространство. Слезы мешали мне нормально дышать, они не иссякали.

Между тем мать успела всех оповестить и отправила братьев разыскивать меня. Они кружили между домами. Один из них позвонил в дверь Джульетты.

- Нет, я ее не видела. А что? Что-то случилось?

- Моя сестра пропала... если увидишь ее, сообщи нам.

Джульетта сомневалась, говорить ли ему, поскольку не знала, кто довел меня до такого состояния. Она думала, я сбежала. Джульетта не поняла, что я пыталась броситься под машину.

Весь день я провела в ее квартире. Ко мне постепенно вернулась способность мыслить. Я не могла принять такую жизнь, но другие девушки, выданные замуж, как и я, мирились с этим, они не использовали свою возможность жить свободно в свободной стране. Я казалось себе жалкой в своих безумных порывах от приступов отчаяния к побегам, от тетании - к суицидальным депрессиям. Я не переставала бороться, но никогда и не побеждала. Те, кто привык разглагольствовать об интеграции, никогда не помогут вам - у них недостаточно информации. Нас, девочек, будут бить, а мы ни за что не признаемся в этом. Мы не пожалуемся, что нас против воли выдали замуж за какого-то иммигранта из Северной Африки. Нас сковала система. Наши дочери будут страдать так же. В чем же загадка? Обычаи мусульман во Франции не развивались с самого моего рождения - мы только пятились назад: учась в школе, я не встречала девочек в платках, а сейчас вижу их на каждом шагу.

Что нужно предпринять, чтобы люди восприняли новое и стали развиваться дальше? Стоит ли позволять им обществе с более свободными нравами держать дочерей взаперти? Конечно, нет. Единственным местом, где девушки могут вздохнуть свободно, является школа или колледж. Знание - вот что позволяет раздвигать рамки древних традиций и развиваться.

Когда я вижу девушек, которые по своему желанию ходят в школу в платках, меня одолевают сомнения. Одни, таким образом, пытаются найти свою индивидуальность, но большинство поступают так только затем, чтобы братья оставили их в покое. Если сестра носит платок, можно быть спокойным за нее. Одна девушка говорила мне по секрету: "С тех пор, как я стала носить платок, мои родственники отстали от меня. Теперь я могу ходить куда хочу и делать что хочу. Я встречаюсь с парнями, курю без проблем, потому что никто не заподозрит, - ведь я ношу платок!"

Более того, если во Франции примут закон, позволяющий ходить в школу в платках, то родители будут заставлять своих дочерей носить хиджаб. Некоторых девушек и теперь заставляют носить платок, потому что так легче выдать замуж - всегда найдутся мужчины, которые это оценят.

Зажатая между мужем и свекровью, я ползла вперед как муравей. Я будто снова оказалась в подростковом возрасте. Как только удавалось добиться чего-нибудь от родителей или Мусы, муравей делал шажок вперед. Но сейчас муравьишку чуть было не раздавили башмачком. Я бросила сына, оставила своего малыша с двумя истеричными людьми! И зачем? Чтобы прикончить себя и навсегда оставить его одного? Я заслуживала наказания.

Когда мой младший брат снова позвонил, Джульетта позволила ему войти. Он плакал в прихожей. Мать забрала Риада, корзинку с которым моя свекровь уронила на пол. Едва приоткрыв дверь, она закатила скандал.

- Ах, вы пришли защищать свою дочь? Вы хоть знаете, что она вытворяла?

Свекровь пожаловалась на то, что я отказалась мыть ей зад и как я бессовестным образом показала ей живот. Моей матери проблема показалась надуманной.

- Оставьте их. Моя дочь сделала все возможное, чтобы наладить отношения с Мусой, но тут объявились вы и разрушили их жизнь. Моя дочь здесь не в гостях - это ее дом. Но если она захочет переехать к нам, то заберет сына с собой.

А вот Муса действительно получит по шее.

- А тебя я предупреждаю: ты еще попляшешь, если с моей дочерью или внуком что-нибудь случится!

Я думаю, она смогла бы даже убедить отца подать на него в суд в Марокко. Муса испугался и предложил отправиться на мои поиски. Но если кто и хотел вернуть меня, то только не мать. Она забрала малыша.

- Ты женщина, и ты указываешь в своей семье, что делать? - вопила свекровь.

- Разве не этим ты сейчас занимаешься? - не растерялась мама.

Когда позже она описывала мне эту битву, я почувствовала себя частично отмщенной за все злоключения. Напоследок она заявила свекрови:

- Ты считаешь своего Мусу мужчиной? Он спит не с женой, а с матерью! Это нормально?

- Да как ты смеешь говорить так о моем сыне!

Затем в перепалку вступил сам маменькин сынок.

- Почему вы считаете, что мои мужские способности хоть как-то вас касаются? Кто взял в жены вашу дочь? Кто покрыл ей голову? Кто прекратил всякие сплетни о ней?

- Наихудшая ошибка, о которой я буду сожалеть до конца своих дней, - это решение выдать за тебя нашу дочь!

Разговор был исчерпан, мать и сын продолжили истерику между собой.

- Дорогая мама, я увезу тебя отсюда! Прости меня! Простит ли меня Аллах за то, что я заставил тебя страдать, заставил тебя плакать?

Мама сказала мне, что почувствовала себя словно в каком-то фильме.

Вместе с Риадом я вернулась к родителям, в безопасное место. Я же начинала подумывать о разводе, но пока держала эту мысль при себе. Провести остаток своих дней в этим человеком и позволить ему растить сына казалось невозможным. Мы не смогли бы нормально жить. Мой отец тоже это понимал.

- Ты не вернешься туда, пока она не уедет, - сказал он мне.

И все равно я злилась. Ведь я платила за аренду. Мне не удалось сберечь ни пенни, и если что-нибудь случится с Риадом, я не знала, как быть. Проходил день за днем, и каждое утро отец отвозил меня к себе на квартиру, чтобы приходящая медсестра сделала мне укол, предотвращающий флебит. Она ездила туда, и я не могла заставить ее мотаться еще дальше. Отец ждал меня в машине.

- Самое главное - никаких сцен.

Я заходила, пока они безмятежно спали вместе, шумела, хлопала дверьми, окнами и даже включала музыку.

- Лейла, прекрати шуметь - мама спит!

- А мне все равно. Я ищу кое-что.

Я хотела, чтобы его мамаша убралась в Марокко, желательно вместе с ним.

Однажды я решила позлить их. Я пришла накрашенная, с распущенными волосами, одетая, словно на свидание. Обычно я не имела возможности хоть немного позаботиться о своей внешности. Я надеялась, что после такого вопиющего оскорбления они сдадутся и покинут мою квартиру.

Муса попался на крючок.

- Куда это ты так вырядилась?

- С чего это тебя интересует, чем я занимаюсь? Это что-то новенькое.

- Накрашенная, разодетая, и Риад не с тобой. Куда ты намылилась?

- Тебя это совершенно не касается. Пока, до завтра!

На следующее утро его мать, едва заметив меня, с головой накрылась одеялом. Я заговорила по-французски:

- Вылезай, ты... дура! Какая же идиотка! И правду думает, что я не вижу, как она прячется!

Я знала: свекровь обязательно пожалуется сыну, что я обзывала ее по-французски, а она ничего не понимала. Но он спал и не мог перевести мои слова. Они все время спали. В остальное время мамочка с сыном обсуждали Коран, молились, ели и спали. Все это они делали в моем доме. Муса кормил свою мать за мой счет. Ей хотелось рыбы, и на столе появлялась рыба. Когда во время беременности мне было тяжело, и я мечтала о кусочке рыбы, он сказал, что это слишком дорого. Тогда я взорвалась.

- Ты подонок! Для меня рыба слишком дорогая, а сами сейчас набиваете ею животы! Теперь не слишком дорого?!

- Перестань орать!

- Для мамочки ничего не жалко, особенно из моего кармана!

Свекровь, конечно, воспользовалась моментом.

- Она невыносима! Ты должен бросить ее, сынок! Ты будешь несчастлив с ней! Она даже не может управиться с одним единственным ребенком! Не заводи больше детей, сынок, ни за что!

Как будто мне был нужен выводок детей от ее сыночка! Я ушла, хлопнув дверью.

Через две недели мне надоели мои визиты туда, невозможность пользоваться своими вещами и бесплодные попытки вынудить их убраться. "Лейла, - размышляла я, - ты работаешь, находишься в декретном отпуске и получаешь зарплату, а они этим пользуются. Раз ты ушла из квартиры, значит, победила свекровь. Если и дальше оставаться с родителями, она никогда не уедет, а ты останешься ни с чем. Так что нужно менять тактику. Пора возвращаться".

Это означало войну. Я приняла решение положить конец своей семейной жизни.

Предумышленное убийство.

Пришла пора возвращаться на работу, и мне понадобился один документ, за которым я отправилась в муниципалитет. Там мне сообщили:

- Передайте вашему супругу, что нам по-прежнему не хватает некоторых документов для досье его матери.

- Какого досье?

- Вы подавали заявление по поводу вида на жительство.

- Мне об этом неизвестно!

Так я обнаружила, что муж влез в мои платежные чеки и подал заявление, подписанное якобы им и мною. В нем говорилось, что мы будем счастливы, взять на себя заботу о его матери. Ее он назвал "вдовой без средств к сосуществованию". Мало того что подпись была подделана, так еще и мой свекор находился в полном здравии и мог обеспечить жену. А если и не он, то их дети в Марокко точно были в состоянии прокормить ее.

Муса добыл фальшивое свидетельство о смерти собственного отца. Теперь секретарь внимательно изучал эту бумагу.

- Как он провернул все это? - недоумевал секретарь.

- Не знаю, но сейчас можно достать все что угодно.

- Так просто? Я обязательно разберусь с этим.

- Я бы хотела, чтобы они не знали о моей осведомленности. У нас сложные отношения.

- Не беспокойтесь, все очень просто: я попрошу его предоставить мне семейную книгу - все смерти отмечают в ней.

Конечно, Муса не мог раздобыть настоящую семейную книгу с записью о смерти. Он был зол и не понимал, почему это понадобилось. Моя свекровь распрощалась с видом на жительство, пенсией и соц. пакетом. А ведь их план вполне мог сработать. Я слышала много подобных рассказов. В Марокко посредники платят девушкам из Франции, чтобы состряпать бумаги. Люди привозят во Францию чужих детей, иногда даже новорожденных. Другие поступают еще хуже: они перенаправляют под своей юных девушек, выбранных в качестве прислуги. Я знала таких, которые в итоге бежали - так жестоко с ними обращались. Практически каждый в моем районе знает похожие истории.

Мне противно говорить об этом, но в наших краях можно купить любой документ - свидетельство о смерти или рождении, подтверждение девственности. Один женатый мужчина заплатил девушке-француженке родом из Северной Африки, чтобы заключить с ней фиктивный брак. Получив необходимые документы, он развелся с женой во Франции и ввез в страну настоящую жену и дочь. О таком знают и говорят, но никогда не выдают.

Такие аферы приводят меня в особое негодование, потому что от них часто страдают девушки. Нелегальные иммигранты говорят, что француженки - более легкая мишень, поскольку не нужно беспокоиться о приданном и платить выкуп. Несложно корчить из себя застенчивого влюбленного, играя ее чувствами, чтобы добиться своей цели.

Моя подруга оказалась в такой ловушке.

- Сильвия, одумайся! Ты знаешь его всего два месяца. Он остановил тебя на улице. Вы встречаетесь только в кафе. Он нелегальный иммигрант!

- Нет! Он студент и учится на инженера! У него есть вид на жительство!

Мальчик был высокий, красивый, стройный. Семья Сильвии, особенно брат, беспокоилась за нее. То, что парень обманывает мою подругу, было очевидно.

- Лейла, он любовь моей жизни! Родители не понимают меня. Это любовь с первого взгляда. Он сделал мне предложение!

Я вышла из себя.

- Совершенно незнакомый человек натыкается на тебя на улице в центре Парижа, приглашает тебя в кафе и сразу влюбляется. А ты только того и ждешь. Готова поклясться жизнью своего сына, что попросит тебя выйти за него замуж, пока у него еще не истек вид на жительство.

- Это неправда!

- Нет, правда! Он заметил тебя и понял, что ты мечтаешь о великой любви! Если выйдешь за него, он получит свои бумаги, а потом сделает ноги или отправит тебя назад в Северную Африку или превратит твою жизнь в ад, добиваясь развода.

- Это неправда! Нельзя обо всех судить по своим неудачам!

Как я и предсказывала, роман моей подруги завершился свадьбой до истечения его вида на жительство. Он пообещал ей роскошное свадебное торжество в Алжире - она все еще ждет. После этого моя подруга редко говорила о любви. Но ее же никто не заставлял выходить замуж. Она просто хотела быть любимой, как и все.

Я же решила использовать для борьбы мерзкий нрав, который наверняка достался мне от берберской родни. Одна вещь в особенности выводила меня из себя - машина, которую Муса приобрел на мои деньги. Однако ответственной за нее была я, потому что документы оформили на меня, как и страховку. Муса мог попросить меня наполнить бак, чтобы забрать Риада, с которым, с тех пор как я вернулась на работу, сидели мои родители.

Я боялась оставлять сына наедине с его отцом. Он не смотрел за ним, мог оставить ребенка одного в квартире и уйти пить кофе.

Машина стала причиной первого рукоприкладства с моей стороны. Я не могла видеть, как его мать восседает в машине на моем месте и ее развозят повсюду словно королеву - мне же оставалось все время ходить пешком. Когда однажды его мать вылезала из автомобиля, у меня живот свело от злости. Я подождала, пока она войдет в здание, и приказала Мусе:

- Открой дверцу!

- Предупреждаю тебя, если ты здесь закатишь скандал. . .

- Ты считаешь, это нормально, что твоя мать как пригвожденная сидит в моей квартире и передвигается на моей машине?

- Это не твоя квартира, а наша!

- Нет, моя!

Я набрасывалась на него и свекровь при любой возможности. Один раз он попытался оскорбить мою мать.

- Кем она себя возомнила? Она сказала, что я не сплю со своей женой!

- А ты разве не со своей матерью спишь?

- Может, ты еще скажешь, что я ее трахнул?

Я с размаху ударила его по щеке - это получилось автоматически. Он побледнел.

- Немедленно выметайся из машины!

- С места не сдвинусь.

- Выметайся из машины, или...!

- Нет. Чье имя стоит в документах? Мое! А в страховке? Мое! Так что не пошел бы ты. Если кто и уберется из этой машины, так это ты!

- На, возьми ключи, все забирай - мне не нужна эта машина.

- Благодарю, именно на это я и рассчитывала.

Он выкарабкался и последовал за любимой мамочкой. Я подобрала ключи и позвонила брату, который только что сдал экзамен на права.

- Что еще стряслось?

- Ты же получил права, так? Теперь можешь садиться за руль - у тебя есть машина.

Мой отец пытался меня успокоить.

- Не надо, Лейла. Не заходи так далеко. - На самом деле он не хотел вмешиваться в наши дела, поскольку быстро терял терпение.

Брат уехал на машине, счастливый как никогда. Муса даже не ожидал, что я проверну все так быстро.

- А где машина?

- Уехала! Это моя машина, и я решила ее отдать.

- У кого она?

- Даже не думай! Ты ничего с этим не можешь поделать! Может, пойдешь в полицию и напишешь заявление? Она моя, и никто ее не отнимал.

Тем вечером, забрав Риада у родителей, я предупредила свою соседку-француженку, с которой часто общалась:

- Я отправляюсь домой. Если услышите шум за стеной, не бойтесь - так задумано. Положено начало войне.

- Может, оставишь Риада с моим сыном?

- Если возникнут проблемы, я принесу его к вас. Я пошла. В любви и на войне все средства хороши!

Я увидела свекровь, которая, светясь от счастья, плюхнулась на диван. Она явно была довольна тем, что осталась наедине с ненаглядным сыном, и думала, что победила. Стоило ей увидеть меня, как улыбка тут же испарилась, мегера пристально посмотрела на Мусу, словно гипнотизируя его, а затем проговорила.

- Что ты здесь делаешь? Зачем пришла?

- Потому что - скажу вам по секрету - это мой дом. Ясно? Это моя квартира!

- Могла бы подождать, пока я уеду.

- А вы не перебивайте - я все объясню. Вам придется собирать вещички как можно быстрее.

- Не говори так с моей матерью!

- А ты - живо в комнату!

Не знаю почему, но в какой-то момент я заговорила с ним как отец со мной. Я чувствовала себя сильной и предвкушала победу. Он последовал за мной, не вымолвив ни слова.

- Послушай меня внимательно. Готов?

- Не тяни, чего тебе надо?

- Сегодня среда. Твоей матери должен и след простыть к утру субботы - самое позднее! Мне все равно как, просто сделай это!

- Но как раздобыть денег на билет?

- Ах, да! Чуть не забыла. Теперь мои деньги не будут перечисляться на наш общий счет, так что если у тебя есть какие-нибудь сбережения, самое время пустить их в ход.

- Зачем ты это сделала?

- Потому все свои деньги ты отправлял в Марокко. Я не видела и пенни из твоего пособия по безработице! Сейчас у меня персональный счет. Все кончено, Муса! Сдохла курица, несущая золотые яйца!

- Это мы еще посмотрим.

- Да что там еще смотреть-то?!

- А если мы все еще будем здесь в субботу? Как ты тогда поступишь?

- Ты сильно рискуешь. Либо тихо-мирно отвезешь свою маму в Марокко, где ей ничего не угрожает, либо обнаружишь ее в один прекрасный день примотанной к стене скотчем или болтающейся на люстре. Тебе решать. Но клянусь, если до субботы она не исчезнет отсюда, я разобью ей лицо за первое замечание в мой адрес.

Он странно посмотрел на меня. Я пугала его, он чувствовал себя униженным. Уверенна, он убеждал ее в том, что это его идея - мне она, мне, во всяком случае, ничего не сказала. Но я слышала телефонный разговор Мусы с братом, который недвусмысленно сказал ему:

- В том, что у вас все так запуталось, виновата наша мама.

- Если бы во Францию приехал я, - добавил его отец, - ничего этого не было бы. Твоя мама - несносная женщина. Где бы она не была, там всегда возникают проблемы.

Он не знал, что сын записал его в мертвецы. Кажется, в таких случаях вспоминают Фрейда?

Я слушала с наслаждением. Громкая связь у нас включена всегда, когда кто-нибудь звонил в Марокко, чтобы вся семья могла слышать новости. Моя свекровь несказанно огорчилась.

- Даже мой собственный сын, даже муж не на моей стороне!

Она оказалась жертвой. В пятницу утром Муса объявил, что они уезжают.

- Завтра мы с мамой садимся на автобус. Я везу ее в Марокко.

- Рада слышать. Приятной поездки.

Моя мать, которой я рассказала о своей победе, радовалась не меньше меня. Теперь мы были союзницами. Но я все еще не упоминала о разводе...

Никогда не забуду ту пятницу, когда я вернула себе свободу. Свекровь была в кухне - готовила еду на дорогу. Я ничего не покупала и не готовила. Мусе пришлось ходить по магазинам самому. "Сможешь обойтись и без меня, - думала я. - Это последние часы, которые ты проводишь на моей кухне!"

Я не помогала ей паковать вещи, не стирала ее одежду, не купала ее. И не забыла напомнить, что во Франции ванну набирают только один раз.

- Помоетесь, ополоснитесь - и хватит.

Тогда она промолчала, но за ужином все же высказалась:

- Знаешь что, Лейла, тебе стоило приложить большей усилий в ваших отношениях. Ты уже не принадлежишь семье своего отца, ты принадлежишь семье Мусы.

- Вот что я вам скажу: я дочь своего отца, а мой сын - его внук. Он плод моего чрева, и это ваш сын поместил его туда. У меня есть мать и отец - точно также как и у него.

Я вышла в спальню, хлопнув дверью. В четыре утра они должны были уехать.

- Просыпайся, Лейла! - услышала я. - Хоть выйди, попрощайся.

- Прощайте. И не шумите, а то разбудите Риада. Будете уходить - дверь за собой закройте.

Они ушли. От радости я завопила, как ребенок.

- Ю-ху-у! Наконец-то отдых!

Прошли две недели мира. Мне было легко - ничто больше не беспокоило. Невестка позвонила мне сообщить об их приезде. Она была явно обрадована тем, что мне каким-то образом удалось поставить ведьму на место. Невестка сказала:

- Лейла, хочу предупредить тебя: он уехал и вернется в понедельник на рассвете. Осторожнее!

- Осторожнее? Но мне не в чем себя винить.

- Он имеет зуб на вашу семью, я никогда не видела его в таком бешенстве.

Меня это едва беспокоило. Правда, злило то, что за две недели он ни разу не поинтересовался, как дела у его сына. Мой маленький Риад, мой лучик солнца не знал ни единого дня без тревог и наших ссор с отцом с того дня, как появился внутри меня.

Все выходные я морально готовилась. У меня был дьявольский план. Он придёт домой уставшим и захочет отдохнуть, а пока будет спать, я достану ключи у него из кармана и спрячу. Запру входную дверь, и мы окончательно выясним отношения. Только я и он, за закрытой дверью. Дуэль. Бой не на жизнь, а на смерть.

Я предупредила соседей:

- Он едет! Думаю, ссориться будем несколько часов кряду. Вам предстоит услышать много неприятных вещей. Если буду звать на помощь, приходите спасти меня. Услышите его - не обращайте внимания. - Я нервно засмеялась, хотя и знала, что такие ссоры между супругами иногда приводят к трагическим развязкам.

Он приехал рано утром и удивился, увидев только меня и Риада. Он предполагал, что на разборки съедутся все мои братья. Я притворялась спящей, но исподтишка наблюдала за ним. Он принял душ и лег рядом со мной. Я встала и перешла на диван, взяв с собой сына. Затем подождала, пока Муса крепко уснет, и вышла из комнаты, чтобы просмотреть его бумаги, которые он всегда носил с собой. Я подстраховывалась на случай его решения о разводе. Все нужные документы я сложила в конверт и спрятала под коврик соседям, мягко притворив и заперев дверь. Потом я стащила у него связку ключей, спрятала ее под ковер и вернулась в кровать.

Проснувшись, Муса взял Риада на руки, чтобы покачать.

- Мой маленький, мой малыш...

- Ну конечно, теперь он твой малыш!

Итак, началось. Он стал поливать грязью мою семью. Я парировала с особой грубостью, пока он не отступил.

- С меня хватит!

- Ах, так ты думаешь, что можешь просто взять и уйти? Размечтался!

Он порылся в карманах, ища ключи и повторяя:

- Хватит... хватит... с меня хватит...

- Ищи, ищи! Все равно не найдешь! Нам нужно закончить разговор; не тебе решать, когда тебе уходить. Нам есть, что сказать друг другу, и мы это скажем! Вы с матерью довели меня до помешательства, и ты думаешь, что можешь просто так дать деру?

- Лейла, открой мне дверь или это все окончится слезами! - Атмосфера накалялась на глазах. - Открой дверь, или я выпрыгну в окно!

- А вот это меня устроит я - я останусь не разведенной, а вдовой! И ты не боишься расстроить мамочку?

- Черт побери, я не знаю, что меня останавливает, понятия не имею, что!

Он с силой ударил кулаком в стену. Я испуганно отскочила. Ударь он с такой силой меня, я растянулась бы на полу и нескоро поднялась. Но я на свой страх и риск продолжала давить на газ. Его наглость была неимоверна.

- Ты хоть представляешь, сколько я на тебя потратил, во сколько ты мне обошлась?! Моя мама была мила с тобой, она привезла тебе сто франков!

- Которые были сняты с моего счета! Ты мне сам сказал!

- А того, что я потратил на свадьбу, тебе мало?

До этого момента я пыталась сдерживаться, но сейчас он меня по- настоящему достал.

- Ах, вон оно что!

Я метнулась в кухню, к ящику с ножами, и он струсил.

- Что ты делаешь?

- Не твое дело! Лучше держись от меня подальше - целее будешь!

Я схватила самый большой нож, которым обычно режут овец, вошла в спальню, достала вшивый чемодан, набитый свадебными нарядами, вытащила проклятое свадебное платье и изрезала его на глазах у Мусы на мельчайшие клочки. Он смотрел на платье и на свои деньги, рассыпанные по комнате.

- Ты спятила! Совершенно рехнулась!

- Если ты говорил про деньги - забирай!

Платья, джеллабы, брюки - все, купленное им, становилось грудой тряпок. Туда же отправился и набор простыней, подаренный его матерью. Я знала - это станет последней каплей. Он закричал, но все же побоялся подойти ближе.

- Я принесла набор простыней сынок, - стала кривляться я. - Набор простыней с вышивкой для моего внука! Отвратный набор!

- Не надо, Лейла, не делай этого! Они для Риада, это подарок от его бабушки!

- Катитесь вы все в преисподнюю! Мне ничего от вас не нужно!

- Лейла, отдай их мне!

Я искромсала простыни на куски.

- Пожалуйста. Вот теперь можешь отправлять их к своей маме.

Он никогда прежде не видел меня в таком состоянии, да я никогда и не была такой. Аллах свидетель, я могла вести себя агрессивно, но в этот день я была жестока и чувствовала, что это еще не придел. Настал мой черед торжествовать. Думаю, этот брак все же довел меня до сумасшествия.

- Выпусти меня, дай мне хоть глотнуть свежего воздуха...

- Нет, ты будешь взаперти, как я раньше. Останешься здесь.

Я ждала, когда он сорвется, давила на него как могла, чтобы он ударил меня. Это единственное, что считается поводом для развода. Но он все ходил и ходил по комнате, вымаливая у меня ключи. Шоу длилось целый день. Этот трус не прикоснулся ко мне и пальцем. Я устала и решила отложить ссору на время.

- Если хочешь уйти - ступай. Вот ключ. Но перед уходом положи ключи на стол! Не желаю тебя больше видеть!

Он ушел, но, конечно же, оставил ключи себе - стало быть, вернется.

Когда я рассказала об этом родителям, мама осталась довольной.

- Возвращайся домой, если хочешь - предложила она.

Мне определенно не хотелось.

- Ты поступила неправильно, высказался отец, - Не забывай, у тебя ребенок от него. Если ты перегнешь палку, он подаст на развод.

Выдать замуж разведенную женщину с ребенком очень сложно. Отец уже не имеет над ней власти, а жить открыто одна она не может. Это замкнутый круг. Оплачивая квартиру, я не имею права даже указать мужу на дверь, так как договор заключен на обоих супругов.

Я снова пошла на работу. Мать сидела с Риадом, потому что я не хотела оставлять его с отцом одного. Муса не работал, его курсы подошли к концу, поэтому он сидел дома, спал, почитывал Коран и плевал в потолок. Он не убирал за собой и не мыл посуду. Всю неделю я старалась возвращаться домой как можно позже. Я заходила поболтать к соседям, шаталась без дела как можно дольше, чтобы он, наконец, решил развестись со мной. Однако Муса твердо стоял на своем. Он спал теперь в гостиной, а я - в спальне. Для меня были невыносимы его прикосновения.

Наконец муж отважился ударить меня. Как-то раз он обозвал меня, когда звонил матери в Марокко. Я ответила ему, и он меня ударил. Тогда я решила написать жалобу, и мои родители согласились, но попросили немного выждать.

- Дай ему последний шанс. Подумай о сыне.

Можно было ударить его в ответ, но я весила всего сорок пять килограммов, а Муса больше восьмидесяти. Он без труда размозжил бы мою голову о стену.

Однажды поздним вечером, около полуночи я принимала расслабляющую ванну, забыв запереть дверь. Затеяв ссору, он стоял за дверью и поносил меня и мою мать.

- Обе развратницы! Одна другой лучше. Ты вообще куришь!

На каждое оскорбление у меня находился ответ. Я была уверенна, что нахожусь в безопасности.

- Потаскуха!

- Пускай я потаскуха, главное - не с тобой. Твоя мать не продержалась с первым мужем и пару недель, как он отрекся от нее, не так ли? После этого ее сбагрили твоему отцу, чтобы не обесчестить семейство. А моя мать вышла замуж один-единственный раз в жизни.

Этого семейного секрета он не знал, а мне рассказала все старшая сестра свекрови. Чтобы спасти честь семьи, гостившего в их доме родственника вынудили жениться на ней, потому что он жил и питался за их счет.

Муса сразу же пошел звонить матери. Судя по всему, у меня в руках оказался сильнейший козырь. Громкая связь у его матери как всегда была включена, и мои невестки все слышали. Моя свекровь впала в истерику. Хуже этого ничего нельзя было придумать. Теперь она точно сделает все возможное, чтобы и от меня отказался муж.

Муса был в бешенстве.

- Чертова шлюха, открой дверь!

Он был в кухне, и с той стороны дверь была закрыта, но оставалась открытый с другой.

- Да, я помню, что все мы вплоть до моей прабабушки шлюхи, но твоя мамаша всех переплюнула.

Муса обошел ванную и ворвался ко мне. Он окунул меня с головой в воду и расцарапал себе лицо так сильно, что следы останутся на долгие годы, а потом обхватил меня за пояс и швырнул на пол. Этот зверь бил меня ногами, и в считанные секунды превратил мое лицо в месиво.

- Ты этого добивалась? На, получай, получай!

На мое голое тело сыпались удары, каких я еще никогда не испытывала. Нельзя описать словами, что я чувствовала в тот момент. Полнейший позор, унижение и ужас.

Когда он остановился, я забилась под раковину. Я ничего не понимала. Довольный собой, он вышел из ванной. Через некоторое время я умылась и пробралась на кухню. Мне хотелось всадить в его тело нож. Я была в отчаянии, но тут я заметила то, что заставило меня позабыть о мести, - фотографию моего сына. Я сказала себе: "Лейла, если ты сделаешь это, то пропадешь. Ты потеряешь, все, лишишься сына, а он победит".

Он увидел нож в моей руке, который я взяла бессознательно, и испугался.

- Ты что делаешь? Что ты творишь, черт возьми? - и он заперся в туалете.

Я надела джеллабу и ушла по темноте. Через некоторое время я позвонила в дверь к одному из своих братьев, который жил ближе всех. Когда он увидел, насколько я избита, то захотел сам отомстить Мусе. Но это не входило в мои планы.

Оставь. Ничего хорошего не выйдет, если ты вмешаешься.

На этот раз отец сам сказал мне написать заявление в полицию. Нужно было заключение врача. Муса бил меня так долго, что едва не забил насмерть. Все мое тело было одной сплошной раной. Мне дали справку и в больнице, и в полиции. Дежурный полицейский сказал:

- Это же просто ссора. Подумайте, прежде чем подавать жалобу. Столько людей возбуждают уголовные дела, а потом возвращаются утром и со слезами просят прекратить все.

- Я не уйду отсюда, пока вы не заведете на него дело.

Мне было понятно, что это вызовет массу проблем. Все свалится на меня разом, как вагон кирпичей. Придется получить по шее от родителей мужа и его семьи за то, что я посмела наговорить на него.

Я подписала заявление, и брат отвез меня домой. Он предлагал мне остаться у него, но я отказалась - мой противник не должен считать меня побежденной. К счастью, мой сын никогда не был свидетелем подобных сцен. Я отправилась домой, рискуя опять попасть под горячую руку, но я знала, что делаю. Полиция была предупреждена.

Когда я вошла, он улыбнулся и поспешил навстречу.

- Лейла, милая, иди сюда. Давай я о тебе позабочусь. Это все просто буря в стакане, это только ссора. Все нормально, мы это переживем.

Он был абсолютно счастлив, лечь рядом со мной в постель.

- Где ты собираешься спать? - спросила я.

- В нашей кровати.

Я зашла на кухню, взяла нож и, сжав в руке, пригрозила:

- Приблизишься к моей комнате - зарежу!

Он с недоверием посмотрел на меня.

- Повторяю! Приблизишься к моей комнате - я тебя зарежу!

Я легла спать, положив нож на прикроватный столик. Муса и не пикнул, оставшись в гостиной. Однако я все равно не спала той ночью

- Оставь. Ничего хорошего не выйдет, если ты вмешаешься.

На этот раз отец сам сказал мне написать заявление в полицию. Нужно было заключение врача. Муса бил меня так долго, что едва не забил насмерть. Все мое тело было одной сплошной раной. Мне дали справку и в больнице, и в полиции. Дежурный полицейский сказал:

- Это же просто ссора. Подумайте, прежде чем подавать жалобу. Столько людей возбуждают уголовные дела, а потом возвращаются утром и со слезами просят прекратить все.

- Я не уйду отсюда, пока вы не заведете на него дело.

Мне было понятно, что это вызовет массу проблем. Все свалится на меня разом, как вагон кирпичей. Придется получить по шее от родителей мужа и его семьи за то, что я посмела наговорить на него.

Я подписала заявление, и брат отвез меня домой. Он предлагал мне остаться у него, но я отказалась - мой противник не должен считать меня побежденной. К счастью, мой сын никогда не был свидетелем подобных сцен. Я отправилась домой, рискуя опять попасть под горячую руку, но я знала, что делаю. Полиция была предупреждена.

Когда я вошла, он улыбнулся и поспешил навстречу.

- Лейла, милая, иди сюда. Давай я о тебе позабочусь. Это все просто буря в стакане, это только ссора. Все нормально, мы это переживем.

Он был абсолютно счастлив, лечь рядом со мной в постель.

- Где ты собираешься спать? - спросила я.

- В нашей кровати.

Я зашла на кухню, взяла нож и, сжав в руке, пригрозила:

- Приблизишься к моей комнате - зарежу!

Он с недоверием посмотрел на меня.

- Повторяю! Приблизишься к моей комнате - я тебя зарежу!

Я легла спать, положив нож на прикроватный столик. Муса и не пикнул, оставшись в гостиной. Однако я все равно не спала той ночью - в голове беспокойно роились разные мысли. "Лейла, тебе двадцать четыре, если ты не сможешь отделаться от него сейчас, то навсегда потеряешь право жаловаться. У тебя только два варианта: или действовать, пока перед тобой еще целая жизнь, или отказаться от всякой надежды и загубить свою судьбу и Риада. Этого ли ты хочешь?"

На следующий день отец вызвал меня домой.

- Лейла, мы все обдумали. Ты должна написать письмо прокурору и отказаться от обвинения.

- Папа, ты видел, что он сделал со мной? Хочешь посмотреть еще раз?

- Но он - отец твоего ребенка!

Оказывается, муха все еще трепыхалась в своей стеклянной тюрьме.

Я написала письмо, добавив в конце: "Господин прокурор, я делаю это не для себя, а для своего сына, чтобы дать ему шанс расти с отцом". Может, именно это предложение побудило прокурора отклонить мое заявление. Меня вызвали в полицейский участок. Повестка в суд должна была прийти в течение десяти дней.

После проявления храбрости и агрессии я снова впала в глубокую депрессию. Я всех пугала, потому что стала похожей на скелет. Десять дней Муса не притрагивался ко мне, он решил не связываться со мной, кроме того, с ним переговорил мой брат.

- Слушай, ваши проблемы нас не касаются, но если скажешь хоть одно слово о нашей семье... я перережу тебе горло, выпью кровь, голову отнесу в полицию, а тело отправлю мамочке.

Муса был так напуган, что пришел заявить в полицию на моего брата. Мне было стыдно, что нельзя было без всякого шума просто попросить развода через адвоката.

Через десять дней пришла повестка в суд, где было написано, что против Мусы выдвинуто обвинение в насилии. На предварительное слушание надо было явиться нам обоим. Мы отправились в суд порознь.

Муса сел справа от прокурора, а я - слева.

- Месье, вы когда-нибудь били свою жену?

- Господин прокурор, я мусульманин, а мусульманам, можете в этом не сомневаться, разрешено бить своих жен - таковы законы ислама.

Прокурор косо посмотрел на него.

- Не стоит путать одно с другим. Вы мусульманин - это верно. Но здесь свободная страна, в которой нельзя прикрываться религией, избивая женщину.

- Это неправда, я не бил ее, она все лжет. Ее братья всегда угрожали мне.

- А вы, мадам? Вам есть что сказать?

Я подтвердила, что он меня избил. Перед прокурором лежало заключение врача, да и по мне все было видно. Но Муса прерывал меня каждые две секунды, он опять приплетал религию, которая позволяло наказывать жену, если она того заслуживает.

Прокурор не выдержал и стукнул кулаком по столу.

- Месье, повторяю! Не вмешивайте сюда религию! Дайте даме высказаться, иначе вас выведут! В ваших интересах же интересах быть благоразумнее.

- Она спит с ножом!

Верно, но прокурор не поверил ему; к тому же Муса перебил меня уже в третий раз.

- Вон из зала, месье! Живо!

Он демонстративно вышел и сел у самой двери, чтобы иметь возможность подслушивать.

- Нет, не туда! В заднюю комнату! Офицер, проследите, пожалуйста, за господином.

Теперь Муса уже не был таким уверенным в себе, он, наверное, чувствовал себя униженным. Вид на жительство во Франции не помог ему понять саму идею республиканского государства. В его глазах мужчина всегда был прав, а женщина не считалась равной ему перед законом.

Я рассказала все подробно. Некоторое время прокурор разглядывал меня.

- Я вынужден передать ваше дело в суд.

- Может, это слишком. Я просто хотела, чтобы он понял: во Франции свои законы и им нужно подчиняться.

Мусу снова позвали в зал. Он посмотрел на меня.

- Вас это устроит? - спросил у меня прокурор с выражением. - Мы так и поступим.

Муса не мог вынести таких слов. Это был удар ниже пояса. Я могла говорить, меня слушали, и в какой-то мере именно я выносила ему приговор.

- За проявление насилия в семье вы приговорены к условному сроку - один год. Посмотрите на меня, месье! Предупреждаю вас: если с мадам что-нибудь случится, если тронете хоть один волос на ее голове, вам придется иметь дело со мной!

Он приехал в суд на машине, а я пришла пешком - у меня хватило глупости вернуть ему автомобиль. Я не смогла удержаться и крикнула ему:

- Эй, Муса, можешь подбросить меня домой. Нам все равно в одно место.

- Да пошла ты!

- Пожалуйста! Ты женился на мне из-за документов - и получил их. Так почему теперь ты не провалишь и не дашь мне отдохнуть?

Я думала, он сбежит к маме или найдет себе другое жилье, но этого не произошло. Четыре месяца он работал на полставки, и его график не совпадал с моим, так что меня, наконец, оставили в покое. Почти все время мы виделись лишь мимоходом.

Я подала прошение на содержание, и он не знал об этом. Письмо из магистрата обязало декларировать свои доходы, чтобы понять, какой налог он должен платить за семейные издержки. Он расплакался. Платить за жизнь во Франции, платить за сына - это раньше не приходило ему в голову.

Одним вечером я чуть не пострадала. Не помню, с чего все началось, но он припер меня к стене и уже поднял кулак. Я смело смотрела ему в глаза.

- Муса, год условно, помнишь? Я только этого и жду, так что вперед!

Он отпустил меня, но тот факт, что он не мог ударить жену, когда ему хотелось, взбесил его.

- Как я устал от этой бабы! Я не хочу, чтобы мой сын рос без отца и матери!

Он врезал себе по лицу с такой силой, что щека распухла; смотреть на это не было сил. Муса вел себя как безумный; я запаниковала и попросила его успокоиться. Он не слышал, бился головой о стену, катался по полу, а потом повторял все сначала. Я не могла привести его в чувство - пришлось позвать на помощь соседей, а затем вызвать "скорую". Одна моя соседка работала в больнице, и она никогда прежде не видела подобного приступа.

Муса был в совершенном бреду. Его лицо было разбито и залито кровью, а он все бросался на стену, раздирал себе грудь и рвал на себе одежду. Он мог бы запросто убить меня - я по-настоящему боялась его тогда. Мой муж явно страдал каким-то психическим расстройством. "Скорая помощь" отказалась приехать, когда там поняли, что человек в припадке безумия. Пришлось вызывать полицию и звонить одному врачу. Ему сделали два укола валиума, чтобы он утих, после чего переправили в больницу.

В который раз у меня случился приступ тетании. Я чувствовала свою вину; я зашла слишком далеко. Хотя врач сказал, что Муса мог в таком состоянии убить меня и что это довольно частая реакция на семейную сцену, я все равно продолжала винить себя. Я должна была позволить ему оскорбить меня и промолчать в ответ? Но как может человек молчать всегда?

Оставшись одна, я прокручивала все снова и снова. Ты ни в чем не виновата. Тебе просто пришлось защищаться доступными средствами. Какой у тебя был выбор? Пустить в ход нож и убить его? Я не убийца. Или сбежать с ребенком - но куда? Если бы я пришла в дом отца, он сказал бы мне не заводить дело и не разводиться. Так куда же еще? Неужели я должна остаться в общаге для избиваемых жен в какой-нибудь глуши? С кроватью, ребенком и чемоданом. А что с работой? И квартирой? Позволить мужу жить там, в мире и спокойствии, пока я с ребенком буду ютиться в комнате, перебиваясь на хлебе и воде? Или так, или вернуться к родителям. Вернуться, после того что я сделала для освобождения из этой западни? Слышать непрекращающееся: "Он откажется от тебя! Мы так и знали, он откажется от тебя! Ты куда? С кем? Когда вернешься? Ты курила?"

Я задыхалась. Мне нужно было уйти из квартиры, поговорить с кем-нибудь. Единственным человеком, который приходил мне сейчас в голову, была Маривонн. У нее случилась та же история, но ее муж еще и хотел выбросить ребенка в окно. Она убежала, и он больше никогда не видел ни ее, ни ребенка. Один подарок на память - шрам на всю жизнь.

Маривонн позволила мне поплакать и подождала.

- У тебя был приступ?

- Нет, я не спала.

- Да перестань! Ты вся в синяках!

- Это муж, он сводит меня с ума. На меня иногда находят приступы паники. У тебя есть что-нибудь, чтобы заснуть? Я вообще не могу спать.

До этого я около часа шаталась по окрестностям и действительно выглядела так себе. Я рассказала ей о припадке Мусы т, о том, как сильно испугалась.

- Ты должна сходить к врачу, Лейла. Ты слишком подавлена.

- Завтра я вернусь. Мне давали какие-то таблетки, но они закончились.

Она дала мне полпачки транквилизаторов и посоветовала принимать по четвертинке таблетки.

Я сказала, что мне уже лучше и пошла домой с маленькой коробочкой. Кровь в квартире по-прежнему была на полу, стенах, диване. Я позвонила невестке в Марокко и рассказала о случившемся.

- Думаю, я довела его до безумия. Я во всем виновата! Зачем я это сделала?

- Лейла, послушай, мама и он - известные артисты. Они чокнутые! Не смей из-за этого волноваться! Он в больнице, под присмотром, так что поправится.

Я сделала вид, что она меня убедила, и повесила трубку. Затем я проглотила все содержимое упаковки с лекарством, которое давно дал мне врач, а также таблетки, полученные от Маривонн. Я положила под подушку Коран, желая уснуть и умереть в покое. Мне хотелось перестать думать.

На следующее утро мама подумала, что я крепко сплю, поэтому не стала сразу будить меня. Она пришла убрать в квартире после той дьявольской ночи. Потом мама растолкала меня. Я с трудом разлепила веки, приняла душ, едва держась на ногах, оделась и поплелась в офис. Там я наконец-то присела, но потом, когда пыталась встать, свалилась. Кроме того, я вообще не должна была работать в то утро - я просто забыла об этом.

Я пришла в себя в больнице и услышала голос человека, склонившегося надо мной:

- Она алкоголичка? Наркоманка?

Я открыла глаза и диким взглядом окинула помещение, неужели меня опять заперли?

Я хотела выбраться оттуда как можно быстрее. Ко мне прислали психиатра, но я не издала ни звука. Провалена еще одна попытка самоубийства, и мне противно. Может, я на самом деле сошла с ума? Малика, подруга из моего района, подошла к койке. И она, и родители думали, что у меня случился приступ тетании. Еще один. Так что я молчала и упорно отказывалась, есть в надежде, что доктор отчается и отпустит меня домой. Мусу упекли в психиатрическую лечебницу, и мне рядом с ним определенно не хотелось оказаться.

В палату вошел мой младший братишка, напуганный до смерти:

- Лейла! Поднимайся! Мусу выпустили из клиники. Он звонил домой, сказал, что заедет за Риадом.

Паника. Он собирался забрать у меня моего сына, увезти его в Марокко к своей матери. Я выползла из койки, хотела одеться, но они забрали одежду. Кроме того, я была под капельницей.

- Отпустите меня! - закричала я.

Прибежала медсестра, и следом доктор.

- Я не могу позволить вам просто уйти. Вы слишком больны. Вы так и не поговорили с психиатром, он вернется навестить вас снова.

- Вы должны отпустить меня! Ударю вас, если нужно, но уйду.

Малика попыталась успокоить меня:

- Не бойся, я сама схожу к тебе и выясню, что там происходит.

Она ушла, но меня ничто не могло успокоить. Там ведь был Риад, моя жизнь.

Здесь никто не знал мою историю. Замужем по принуждению. Нет, никогда. Суицид? Что вы! Но сын, маленький человечек, единственное счастье в этой поганой жизни, я не могла оставить его на руках безумного садиста. Он принадлежал мне.

Я выдернула капельницу и оттолкнула врача, не переставая кричать:

- Оставьте меня! Мой сын, он хочет забрать моего сына! - Я рухнула на колени и уперлась руками в пол. - Он хочет забрать сына. Если он сделает это, мне больше незачем жить. Я должна вернуть малыша!

Глядя на них сквозь слезы, я умоляла врача и сестер, цепляясь за их белые халаты:

- Я хочу к сыну, прошу вас!

- В таком состоянии вы не можете подписывать выписку.

- Я подпишу все что угодно! Вы понимаете? Я должна успеть, прежде чем он заберет его!

Спустя добрых полчаса он все же разрешил мне подписать отказ, и я как сумасшедшая выбежала наружу, в тапочках и пижаме, даже не дождавшись, когда принесут одежду. Я неслась вдоль дороги, тяжело дыша, ноги были словно ватные. Вдруг в двух шагах от меня притормозила машина, и кто-то крикнул:

- Лейла, погоди!

- Нет, нет! Мой сын, я должна вернуть сына!

Малика выезда из машины и догнала меня.

- Остановись же! Риад в моей машине. С нами твоя мать.

Дрожь не унималась. Я не слышала ничего:

- Малика, он хочет забрать сына!

Пока я скандалила в больнице, Малика забрала мать и Риада. Ей пришлось влепить мне пощечину, чтобы привести в чувство и заставить услышать: Риад был там , на руках у моей матери. Я обняла его так крепко, что едва не раздавила.

Мне нужно было возвращаться в больницу. Только теперь я поняла, насколько я ослабела. Страх - настоящая болезнь. Я была рождена, чтобы бояться всего: того, что я девушка, потери невинности, моего бунтарства, замужества, а теперь я дрожала и за своего сына. Другими словами, я боялась жить. Временами это так угнетало, что я пыталась умереть или звала на помощь. Муха хлопала крылышками, как могла.

Я отказалась покидать свой дом и перебираться к родителям. Ограниченная свобода, которую я отвоевала, была слишком мне дорога. С семьей я больше никогда ее не получу. Мне также не нужна никакая медицинская помощь или помощь психолога, я убеждена, что должна удержаться на собственных ногах. Но я слабая и отчаянно одинокая анорексичка в этом безумном существовании, застрявшая между страхом жить и страхом умереть.

И мы с сыном поехали домой. Я не могла налюбоваться на Риада, везде таскала его с собой: от спальни до кухни, и даже в туалет - не могла позволить себе снова выпустить его из виду. Сыну тогда исполнился год. Каждую минуту я прижимала его к груди. Чтобы забрать его, вам пришлось бы меня убить .

Отцу Риада удалось выписаться из больницы всего через двое суток. Он объяснил, что припадок был вызван исключительно проблемами с женой, требовавшей развода. Муса представил себя в самом выгодном свете. Почти год я протянула от больничного до больничного под присмотром мужчины, который стал жестоким от невозможности мной управлять.

Мы больше не разговаривали. Два чужих человека под одной крышей. Я продолжала играть роль домохозяйки, стирая ему одежду и готовя ужин, - чистый минимум. Даже по делам не ходили вместе. Я никогда не оставляла его с Риадом, боялась, что он увезет сына от матери. Он зарабатывал, но почти все средства переправлял ей. Осенью Муса вернулся в Марокко, хотя прекрасно знал о своем обязательстве предстать перед судьей и выяснить размер суммы, которую он должен мне выплачивать. Он думал, что отзову свое заявление из страха оказаться отвергнутой.

И я пошла на слушание одна. А муж отправил медицинское заключение своему бесплатному адвокату. Отец моего сына якобы страдал от депрессии и не мог посетить зал суда. Дело отложили до следующего месяца.

Я расплакалась перед судьей, смертельно уставшая от этой затянувшейся комедии. Ни за что не расплачиваться, отбирать все. Такова цель. Взять жену, чтобы получить французское гражданство, а затем выжать из этого максимум. На повторном слушании все повторилась. Судья захотел снова отложить разбирательство, но в этот раз адвокат самого Мусы по этическим соображениям отказался его защищать.

- Я его знаю, он никогда не объявится, всегда найдет способ отпроситься по причине болезни. Этому не будет конца, а страдать придется его жене.

Судья согласился и обязал Мусу выплачивать пособие жене и сыну: двести евро в месяц. Не бог весть, какие деньги, но наш семьянин расценил это решение как удар по кошельку. Он заставил одного из своих родственников позвонить мне, чтобы переубедить; подал апелляцию, потому что решение было принято в его отсутствие, и на всех парах примчался во Францию, но домой не явился. Затаившись где-то на окраине, в реабилитационном центре, Муса уверил всех, что у него нет денег.

В связи с заявлением о разводе меня вызвали в консульство Марокко и поставили в известность, что процедура может проходить только перед лицом адулов и не во Франции. Появилась новенькая повестка в суд Марокко по семейным делам. Теперь Муса обвинил меня в супружеской измене - естественно, без всяких доказательств и по-прежнему, не явился на заседание. Слушание отложили. А я намеревалась получить развод во Франции.

Поскольку развод все еще не был зарегистрирован, родители не прекращали попытки защитить гордость семьи:

- Когда он вернется, ты должна позвонить ему и попросить прощения.

Прощения? Прощения за то, что он против моей воли взял меня в жены? Да ни за что!

Они хотели этого брака; отец бил меня за него, и, несмотря на полный провал и все страдания, которые я перенесла, родители все еще считали отречение худшим, что может со мной случиться. Теперь они пытались восстановить контроль над моим поведением.

Как-то вечером мы с коллегами отправились в ресторан. Домой я вернулась в половине десятого вечера. Позвонил мой брат:

- Допрыгалась! Папа знает, что тебя не было! Он хочет тебя видеть!

Я сказала себе, что нужно перерезать пуповину сейчас - или никогда. Отец поджидал меня, сложив руки за спиной.

- Где ты была?

- Только падшие женщины гуляют в такой поздний час! - присоединилась мать.

Отец велел ей замолчать. Решать такие проблемы было его делом.

- Подойди сюда! Где ты была?

- Ужинала с коллегами в ресторане.

- Как, по-твоему, это подходящее время для ужина?

- Папа, сейчас половина десятого. Подумаешь! Я могу пойти в ресторан и без...

- Нет! Тебе совершенно нечего делать вне дома в такой поздний час. Подойди! Дыхни.

Все начиналось заново. Женщина, которая гуляет и курит, - развратница, даже если ей двадцать четыре и она замужем.

- Ты курила!

Он ударил меня по лицу и обозвал по-арабски:

- Убирайся! Ты ничем не лучше проститутки! Муса был прав во всем; ты просто плохая жена!

- Не мудрено, что он ушел, - добавила мать. - Зачем мужчине жить с тобой? Да сколько бы ты не выходила замуж, ты все равно разведешься. Ты куришь, ты обычная шлюха!

Отец добил меня, еще раз плюнув мне в лицо:

- Ты мне отвратительна!

Меня словно парализовало. Не помню, что хотела высказать им. Наверное: "Какого черта, разве я недостаточно для вас сделала? Дайте мне жить спокойно! Я ничего дурного не совершила! Я не спускала штаны на глазах у всего честного народа! Сходила в ресторан и только!"

Но мозг был заблокирован: я не могла ничего сказать; стояла, сжав кулаки от такой несправедливости: "Это твоя вина, во всем виновата только ты". Я могла выслушать и вытерпеть все, кроме: "Муса был прав. Ты плохая жена".

- Или ты вернешься на прямую дорогу, - подытожил отец, - или будешь сама разбираться со своим сыном. У тебя отныне нет семьи! Никогда не желаю тебя видеть.

Я и по сей день вижу нас в той комнате, лицом к лицу, когда он сказал:

- Ты останешься с ним! С ним, и ни с кем другим - или ты больше не наша дочь!

Он разбил мне сердце. Мне никогда не стать свободной. Они знают, как можно нас удержать. Семья оберегает от внешнего мира, и нам трудно справляться одним. Это происходит потому, что с самого детства мы зависимы и несамостоятельны. А еще, потому что мы любим наших родителей. Девушка из Северной Африки едва ли когда-нибудь сожжет все мосты. Она может этого желать, может все время искать коробок спичек, а потом, в последний момент, страх оказаться покинутой, отвергнутой и одинокой остановит ее поиски. Это пуповина обвивается вокруг нас, душит до смерти, даже если мы родились во Франции. Я дважды уходила из дому и дважды возвращалась. Страх свободы, страх полететь, потому что крылья подрезаны. Я больше не уверена в том кто я такая. Лейла - дочь своего отца, Лейла - жена незнакомого человека, или Лейла мать маленького сына. Только в последнем я была уверенна, но родители не считали меня достойной матерью. "Если ты не вернешься на прямую дорогу... " Это была дорога покорности, а так же всего, что и сопутствует и сводит меня с ума.

Я снова хотела умереть. Действительно хотела. Чтобы окончательно покончить со всем. Я смертельно устала и выбилась из сил - даже мой сын не удерживал меня больше в этой чертовой жизни, где я была виновата во всем, всегда наказанная, всегда запертая.

Взяв в руки Коран, я словно просила Аллаха идти вместе со мной. Я проглотила все антидепрессанты, которые дали мне в больнице, и села читать случайно выбранные стихи в пустой квартире. А после отключилась.

- Лейла, ты меня слышишь? Лейла, ты слышишь меня?!

Я слышала. Глухо, неясно. Мне поставили капельницу. Я провалила еще одну попытку суицида. Когда мать попыталась обнять меня, я гневно оттолкнула ее и закричала:

- Оставь меня! Просто уйди, в жизни не хочу больше видеть!

- Я твоя мать, твоя мама...

- Оставь меня, ты мне не мать, уйди!

Я плакала и кричала одновременно.

- Лейла, да что с тобой? Это твой папа...

- Уйди, уйди...

Только и повторяла "уйди".

Я не понимала, что он был несчастен, искренне желал счастья мне и считал мое поведение совершенно необъяснимым. Нет ничего удивительного в том, какими оказались последствия: отец вновь осудил меня.

- Ты унижаешь нас перед всеми!

Тем вечером я отправила прощальную весточку Мартине, социальному работнику. Она защищала меня, говорила со мной и очень хотела, чтобы я прошла курс лечения.

- Запишись к психиатру, Лейла.

- Нет.

Я думала, она получит мое сообщение только утром, когда я уже умру. Я немного просчиталась.

Все братья сидели дома в гостиной. Подруга оказалась здесь единственной белой женщиной. Им было не просто общаться, но только она смогла возразить им.

- У нее нет права так поступать. В наших краях не разводятся; она должна дождаться возвращения мужа. Она мать, и не имеет права на какую иную жизнь.

- Почему ей это запрещено? Вам не кажется, что она уже заплатила слишком высокую цену? Хотите ее смерти? Вы должны поддержать сестру и помогать ей.

Меня отвезли в больницу, сделали промывание, потом пытались заставить поесть, но я запустила подносом в воздух. Прислали психиатра, но я отправила его обратно и натянула на голову одеяло. Я не желала никого видеть и слышать. Психолог постоял с минуту около моей кровати, а потом вышел и передал доктору:

- Перевезите ее в психиатрическое отделение.

В палату зашел врач. Он попросил медсестру выйти и закрыл за ней дверь.

- Теперь, Лейла, тебе нужно встать. Давай вставай!

Он вытащил меня из койки и заговорил со мной, как будто мы были близкими друзьями, глядя мне прямо в глаза.

- Я мусульманин и врач, я все тебе разъясню. Ты хочешь умереть?

- Да.

- Но у тебя ведь есть сын, так? И ты его любишь?

- Да.

- Ты хочешь его потерять? Если да, то ты идешь верной дорогой, можешь повторить попытку. А теперь будь особенно внимательна: у тебя есть два варианта. Или ты решаешь выздороветь и двигаться дальше, или завтра же тебя перевезут в психиатрическое отделение. Тогда ты потеряешь сына очень, очень надолго. Но если пообещаешь мне исправиться, я сейчас же позвоню твоему отцу. Я тоже мусульманин, и меня он послушает. Что его так беспокоит? Он не хочет, чтобы ты разводилась?

- Это грех! Харам!

- Я ему скажу, что развод - это халяль! Наша религия допускает разводы, если люди больше не любят друг друга. Даже король Марокко решил позволить разводы. Так что ты думаешь? Я уже насмотрелся на тебя на полумертвую! В тот день, когда ты прекратишь разводить вокруг панику, у тебя все получится.

А у меня нет никакого желания видеть тебя в морге. Ну? Решилась? Все в твоих руках.

- Да, хорошо.

- Хорошо? Обещаешь?

- Да, обещаю.

Он тут же позвонил моему отцу и попросил о встрече. Врач догадался, что меня выдали замуж под давлением отца: слишком уж часто я попадалась ему на пути в ужасном состоянии.

- Позвольте, я проясню ситуацию, месье. Я хочу встретиться с вами утром в восемь. Если вы не приедете, то попросту потеряете вашу дочь - ее решено перевезти в психиатрическое отделение! Это будет где-то в 10:30 утра! Спасибо, всего доброго.

Не уверена, что с моим отцом когда-нибудь разговаривали в таком тоне. Если бы он был французом, ничего бы не вышло.

Утром отец пришел во время. Они говорили наедине около часа. В кои-то веки мужчина заступился за меня.

- Все в порядке. Я говорил с твоим отцом; сказал, что у вас ничего не получится с мужем, что развод - это однозначно халяль, и ему придется это признать. Ты тоже должна признать; женщину нельзя обвинить за требование развода. А теперь собирайся. Я не хочу больше тебя здесь видеть ни с чем, кроме вывихнутой лодыжки!

Отец ждал меня у выхода. Он не сказал ни слова, не посмотрел на меня. Мать была дома с моим сыном. Я, зомби, прошла прямо в спальню, задернула занавески и легла спать. Она заглянула в комнату, чтобы разбудить меня и накормить.

- Уходи.

Я даже не видела ее. Просто сказала "уходи" целому миру.

Я никогда не опускалась ниже. Почти три недели я не ела и не пила, и у меня началось обезвоживание. Врач прописал мне только витамины, на случай, если у меня опять будет передозировка. Я позволила себе сохнуть, как верблюд, потерянный в песках. Я не могла вылезти из постели, ни вообще пошевелиться. Я уложила себя в постель, чтобы умереть.

Риад пытался время от времени зайти в комнату, но я не осознавала этого. Рядом всегда была моя мать, она плакала от бессилия, что не может накормить меня, но мне было все равно. Тогда она позвонила Маривонн, чтобы та пришла и спасла меня.

- Я больше не знаю, что делать. Никому нельзя войти в ее комнату, она лежит там, в темноте, не ест, не пьет, моя дочь умирает. Я чувствую, что моя дочь умирает.

Маривонн, добродушная "мамочка", в бешенстве ворвалась в мою спальню.

- Что за чертовщина?

- Уйди, Маривонн, уйди; не хочу тебя видеть.

- Думаешь, так от всего отделаться? Слишком просто!

Она раскрыла шторы.

- Черт возьми, Маривонн! - закричала я, с головой забравшись под одеяло. - Ты не имеешь права вот так врываться ко мне, убирайся!

- А вот что я тебе на это скажу. Сначала встань. Я сегодня же отведу тебя к врачу! Посмотри на себя, я не хочу, чтобы твоя смерть была на моей совести.

Она бесцеремонно растрясла меня и вытащила из кровати. Маривонн весила килограммов восемьдесят, а я была легче перышка.

- Посмотри на свою мать! Посмотри, как она рыдает! Посмотри на сына! Я тоже прошла через это, но я не разваливалась на куски, как ты. Я не позволяла себе умирать, как ты! У тебя сын. Поднимай свою задницу, мы едем!

Наш доктор дал мне пощечину, увидев меня в таком состоянии. Потом грозил отправить в психушку, но вмешались мои друзья, сказав, что тогда меня могут лишить родительских прав. Мне пытались найти палату в больнице - безуспешно. Так что я двинулась домой, волоча ноги, как зомби. Мать заботилась о Риаде по ту сторону двери комнаты, где я пряталась ото всех.

Я поднималась время от времени, чтобы посмотреть в окно. Пустое пространство завораживало, и я любовалась им. Вставала, смотрела и возвращалась в постель. Настанет день, когда мне хватит смелости. Может, завтра. Это был своего рода ежедневный ритуал "А что, если прыгнуть?"

Я усердно принимала витамины, которые дал врач, но никто не мог заставить меня есть, и пить, только намочить водой губы. Глотать стало практически невозможно. Когда опускалась ночь, меня охватывала паника: ужасно принадлежать смерти и не иметь смелости прыгнуть. Однажды я попыталась перерезать себе вены, этого оказалось мало, тогда я почти удавилась поясом. Но около моей кровати стоял беспроводной телефон, он зазвонил, и я машинально ответила.

Если честно, я не хотела умирать, скорее, хотела показать "им", что могу умереть из-за них. "Они" - это мои родители, в особенности отец: тогда бы он осознал, насколько был не прав, и почувствовал себя виноватым. Но каждый раз, когда я пыталась, что-то меня останавливало. Возможно, другая я, притаившаяся в этом анорексичном теле.

Потом мне рассказали: я была так несчастна и настолько ничего не соображала, что даже пыталась сказать своему отцу: "Я хочу умереть, чтобы начать существовать для тебя; я хочу умереть, чтобы быть оправданной".

Потом, после восемнадцати дней паники и анарексии, граничащих со смертью, на которую все-таки решился разум, кое-что произошло. Дверь в комнату приоткрылась, и внутрь проскользнула маленькая мышка - мой сын. Он вскарабкался на постель и забрался на меня, лег на мамину грудь и уткнулся мне в шею.

- Знаешь, мамочка, - услышала я его голосок, - я тебя люблю! Сильно-сильно и всегда буду любить!

Чудесным образом этот голосок достучался - другие, голоса моих друзей и тех, кто думал, что любит меня, не могли достучаться годами. Мне стало ясно: я не имею права поступить так с этим маленьким человечком. Он - моя жизнь, а я - его. Без меня он обречен на страдания. Без меня он станет жертвой того воспитания, против которого я боролась. Мы с ним должны быть вместе всегда, как он сказал. Смерть выпорхнула в окно...

Он нашел и нажал на верную кнопку, чтобы поднять меня на ноги. Я вдруг вспомнила все: день, когда я узнала, что беременна, неподдельное счастье, когда я разговаривала с ним, свернувшимся у меня под сердцем: «Обещаю тебе, чтобы не случилось, я всегда буду рядом. Нас с тобой теперь двое, нас всегда будет двое". Если бы я ушла и оставила его одного, я бы не сдержала слово. Все это время меня удерживал именно он. Риад, мой лучик солнца!

Я взяла его на руки и крепко сжала в объятиях.

- Я тоже всегда буду любить тебя. Всегда-всегда. Не бойся, мама всегда будет рядом.

Сначала я села. Дальше нужно было встать. Если у меня получится, я выиграла. Я вышла в гостиную, напрягая изо всех сил мышцы, чтобы держаться прямо, и включила телевизор. Риад ни на секунду не отходил от меня. Он сел рядышком, и мы вместе смотрели на мелькающее изображение. Вечером мне удалось проглотить кусочек хлеба и медленно запить его стаканом воды, пока он ел свой ужин, сидя напротив меня. Было нелегко держаться, но я устояла перед порывом лечь в кровать. Ради него. Постепенно я снова начала видеть все в цвете, хотя поначалу и это было странно: мир как незаконченная, неяркая акварель.

После долгих месяцев волокиты, возни с бумагами, судебных разбирательств в Марокко и во Франции, то и дело просыпающегося чувства ненависти, я получила свой развод - к великому разочарованию отца и матери. Отец больше не высказывал этого так жестко, но все равно оно никуда не ушло.

Позже, много позже я пыталась получить прощение отца, вернуть его уважение и в особенности любовь.

- Между нами говоря, ты-то знаешь, что я никогда не хотела за него замуж!

- Это дело прошлое, дочка, время назад не воротишь.

- Но, папа, если бы ты послушал меня тогда, до этого никогда бы не дошло! Муса стал французом, и больше ему ничего не было нужно. Он и тебя использовал точно так же, как и меня. Что ты выиграл? Хоть кому-нибудь из нашей семьи стало лучше?

И, в конце концов, я услышала слова, которых я ждала так долго.

- Это было ошибкой!

Я отвоевала Риада, но у меня так и не появилась возможности жить спокойно. Брак по принуждению остался семейным секретом. Я по-прежнему верила, что Аллах не поддерживает традиции, которые убивают любовь между людьми. Девушки, насильно выданные замуж, не осмеливаются признать это. Они лгут всем вокруг, притворяются, что всю жизнь любили человека, которого выбрал для них отец. Ложь, притворство, молчание, подчинение, отчет за каждую мелочь в своей жизни, семья, соседи - мне была невыносима сама мысль о подобном будущем.

Я не была ни достаточно смелой, ни беспечной, как другие девушки, чтобы сбежать от родителей. Я их любила, хотя они причинили мне боль. Мне хотелось заставить их изменить свое мнение, доказать матери, отцу, братьям, что мы рождены для того, чтобы быть свободными, жить и любить. У меня ничего не вышло, потому что я упорно делала все сама.

Я осталась в живых благодаря Мартине и друзьям, которые никогда не давали упасть на дно. Тогда это была единственная моя победа. С тех пор я одержала множество новых. Я научилась быть независимой и не причинять никому боль. Я люблю своего отца - всегда его любила. И моя история - способ рассчитаться с ним. Я точно знаю, когда нужно было набраться смелости и сказать: "Папа, я очень тебя люблю, но не хочу за него замуж". Так надо было поступить в самом начале: не идти в гостиную с подносом чая, не хитрить и не провоцировать его. Следовало принять помощь, которую предлагала Мартина и мои друзья, чтобы добиться своего. Требовалось сразу твердо и решительно поговорить с отцом. В городе всегда найдется тот, кто поможет тебе разобраться со своей проблемой. Единственный важный совет - не молчать!

Мои родители стали шире смотреть на многие вещи. Они продвинулись вперед и осознали, что обычай выдавать дочерей замуж насильно только заставляет их страдать.

Отец никогда не обращался со своими сыновьями так нежно, как с Риадом. Дедушка и внук просто обожают друг друга, они все время вместе. Своим появлением Риад осчастливил его. И я тоже счастлива, что подарила своему отцу такое чудо.

Мои отношения с родителями сильно изменились. Я никогда не общалась с ними так, как сейчас. Они всегда любили друг друга, и отец делал все возможное, чтобы обеспечить нам хорошую жизнь. Он никогда не поднимал руку на маму, и я не слышала, чтобы они ругались как, например, мы с Мусой. Родители слепо следовали традициям и не понимали, что губят жизнь дочери. Заслуга моей трудной, нелепой борьбы заключается, возможно, в том, что они, наконец, осознали это. Я уверенна, моей младшей сестре не придется походить тот же путь.

Иногда я вспоминаю утро после моей свадьбы, перед брачной ночью. Отец плакал, обнимая меня. Он любил меня и не хотел, чтобы мне было больно. Я боролась не против него, а против традиции, но подошла к этому не с той стороны. Страх и ярость помутили мой рассудок.

Еще одна победа - далеко не последняя по значимости - состоит в том, что я живу сейчас в собственной квартире со своим сыном, хотя и не далеко от родных.

Последнее испытание, которое мне еще предстоит пройти, - воспитание Риада. Однажды мне придется рассказать ему об отце и объяснить, что Муса придерживался традиционных взглядов на семью и вовсе не заслуживал за это ненависти. Мы оба были жертвами.

Риад, сын мой, я расчистила тебе тропу. Ты не будешь женоненавистником или рабом своей матери. Когда-нибудь ты сам выберешь женщину, которую полюбишь, и я обещаю, что никогда не буду строптивой свекровью.

Я прошла курс психотерапии, который был мне необходим. Теперь я лучше понимаю себя и соответственно, других людей. Всем сердцем я желаю быть достойной любви сына. Как и раньше, я боюсь будущего. Особенно мужской любви. Она так влечет меня и пугает в равной степени.

Я и сейчас бываю той испуганной мухой, но теперь меня поддерживает сын. Тем не менее, я могу рассказать свою историю только анонимно. В том, что я правдиво описала, кто-нибудь обязательно увидит вызов обычаям, поэтому я должна уберечь от осуждения тех, кого люблю. Пусть пройдет время. Однажды - надеюсь, при моей жизни, - эта история станет лишь преданием!

Конец.

Content

Лейла
Выданная замуж насильно