Сергей Дышев

Андрей Дышев

ПОЧТИ ЖИВЫЕ

ПЛЮШЕВЫЙ ВОЛЧОНОК

ГЛАВА 1

Серебряная ложка, сточенная с одного бока, словно идущий на убыль месяц, мелодично звякает о край стакана. Казалось, мама с интересом смотрит, как на поверхности чая юлой вращается долька лимона.

— Мне приснился нехороший сон, — говорит она бесцветным голосом, не поднимая глаз.

И долгая пауза. Ольга привыкла к тому, что мама всегда пересказывает ей свои плохие сны. Где-то мама вычитала, что надо обязательно пересказать близкому человеку содержание такого сна, чтобы он не сбылся. «Как это скучно и неинтересно!» — думает Ольга, но виду не подает, и мама молчит ровно столько, сколько считает нужным.

— Мне приснилось, что ты спускаешься по лестнице в ночной рубашке…

— Что ж здесь нехорошего?

— …в ночной рубашке, насквозь пропитанной кровью. И смеешься…

Ольга быстро забывает об утреннем разговоре и плохо скрытом беспокойстве мамы. На работе готовятся отмечать юбилей директора, и веселая суета напрочь выметает из ее сознания все тягостные мысли.

* * *

Он долго стоял у витрины, и Ольга успела рассмотреть его. Сухощавый, стрижка почти под «ноль», лицо загорелое, очень спокойное — казалось, этот парень никогда не суетится, не кричит, не выплескивает эмоции. Над правой бровью — шрам.

Наконец он нашел, что искал, — кожаные перчатки без пальцев. Ольга спрашивает:

— Вам для велосипеда или для атлетики?

Он отвечает:

— Для «Калашникова».

Она не поняла его, дала первые попавшиеся. Он расплатился и ушел.

* * *

Глеб прикатил на новой машине. Какая-то накрученная модель «БМВ» — с телевизором, бортовым компьютером, сиденья, как живые, под пассажира подстраиваются, люк над головой, кондиционер. Глеб был очень гордый. Пока Ольга магазин опечатывала и ставила на охрану, он ходил кругами вокруг машины — то так на нее посмотрит, то этак, ногой по колесу постучит, какую-то невидимую пыль с капота смахнет.

Они сели. И тут началось! Глеб надулся, как индюк, стал такой важный, самовлюбленный. Мчится как угорелый, всем сигналит, на встречную выезжает. Какого-то несчастного «Запорожца», который ему вовремя дорогу не уступил, так обматерил, что Ольга от стыда чуть сквозь сиденье не провалилась.

— Тридцать тысяч цена, — говорит Глеб. — Одна лампочка для фары двести баксов стоит.

За полчаса он все уши прожужжал, сколько чего в этой машине стоит, какая она крутая и для каких важных персон предназначена. Ольга сидела молча и удивлялась: как транспортное средство может изменить человека! Да и машина-то не новая…

У метро «Рязанский проспект» она попросила его остановиться. Соврала, что должна в поликлинику зайти. Домой доехала на метро.

* * *

Фантастика! Ольга смотрит телевизор, пьет чай с пончиками. Показывают репортаж про наших ребят в Чечне. И вдруг она узнает того парня, который у нее перчатки покупал. Перед камерой позирует группа бравых парней в тельняшках, в черных платках, с автоматами наперевес. А он сидит в середине группы, какой-то малозаметный, в нелепой коричневой пижаме с белым воротничком, очень бледный. Корреспондент протягивает ему микрофон, и он говорит:

— Передаю привет своей любимой девушке Катюше. Я скоро вернусь…

Ольга вскочила, кричит:

— Мама! Иди сюда! Я этого парня в магазине видела!

Но пока мама пришла, уже про погоду началось.

Ольга долго еще была под впечатлением.

— Вот, — говорит, — как мир тесен. Парень с войны вернулся, а я об этом даже не догадывалась. Если б знала, то повежливей бы с ним разговаривала.

Мама как-то странно взглянула на нее и спрашивает:

— А с Глебом-то у тебя как? Он тебе предложение еще не сделал?

— Нет, — отвечает. — У Глеба теперь другая подружка. «БМВ» ее зовут. Иностранка.

Мама чуть в обморок не хлопнулась. Пошла на кухню за валидолом.

* * *

Этот парень снова в магазин пришел. Кладет перчатки на прилавок.

— Извините, малы оказались. У меня ладонь широкая.

— Сейчас поменяю, — говорит Ольга. — А я вас по телевизору видела.

Он кивнул:

— Запоздал репортаж. Я уже три дня как дома.

Она поглядывает на него уже с любопытством. Нарочно долго ищет перчатки нужного размера.

— Ну и как? — спрашивает она. — Страшно там?

А он без всякой рисовки:

— Страшно.

Ольга представила, как бы Глеб ответил на этот вопрос: «Да ты че, подруга! Мы там всех мочим налево и направо…» Впрочем, о чем это она? Сравнивать начинает?

Парень тоже не спешит уйти. Стоит, рассматривает ее лицо.

— Что это вы на меня так странно смотрите? — спрашивает она.

— Красивая, — отвечает он. — Я по красоте соскучился. Война — уродина. Как вспомнишь, так с души воротит.

Ей вдруг жалко его стало. Спрашивает:

— Как вас зовут?

Он представился по-армейски:

— Сергей Рябцев. Сержант разведроты.

* * *

Что с ней? По вечерам она не пропускает ни одного репортажа из Чечни. Смотрит затаив дыхание. Мама в эти минуты закрывается на кухне. У нее от телевизора давление подскакивает. А Ольге интересно. Раньше она воспринимала эту войну, как песчаные бури на Марсе. А лишь познакомилась с Сергеем, в ней что-то перевернулось. Внутренний голос бормочет: «Все это чепуха. Мимолетное увлечение. Тебя всегда привлекали экзотика и экстремальные виды спорта. Чечня — это что-то отдаленно похожее». Она с этим голосом не спорит. Смотрит, и все.

* * *

Погода — ужасная, мокрый снег с дождем, порывистый ветер. У людей зонтики наизнанку выворачиваются. А у Ольги, как назло, ни зонтика, ни плаща. Выходит из магазина, стоит на крыльце и не знает, что делать.

И тут видит Сергея. Они кивают друг другу, как старые знакомые.

— Что? — спрашивает Ольга. — Опять перчатки малы?

Он смеется:

— Нет. Просто тебя хотел увидеть.

Они идут под его зонтиком к метро. Ольга пытается разговорить Сергея на чеченскую тему, вытягивает каждое слово клещами.

— Зачем тебе это? — спрашивает он.

— Хочу понять, обманывает телевидение или нет.

Он подумал и отвечает:

— Я ведь тебя тоже обману.

И тут вдруг у нее с языка срывается:

— А любимую девушку Катю ты тоже обманываешь?

Уже через мгновение она пожалела, что спросила об этом. Сергей остановился, и Ольга почувствовала, как напряглись его бицепсы. Порыв ветра поднял воротник на ее курточке, она отвернулась. Но все же успела заметить, какое выражение было на его лице. Гримаса боли, будто она ударила его по открытой ране.

* * *

Глеб рассказывал, как он вчера ходил в казино, где проиграл полторы «штуки» баксов. Ольга слушала, слушала, а потом нечаянно зевнула. Его покоробило.

— Тебе что — неинтересно со мной?

Она молчит, а он все допытывается: интересно или нет. Ольга разозлилась и как крикнет:

— Неинтересно!

Он пожал плечами и пробормотал:

— Ну, подруга! Я уж и не знаю, чем тебя еще развлечь! Может, ты влюбилась?

— Может!

* * *

Наверное, мама увидела из окна, как Сергей провожал Ольгу до подъезда.

— Оля, — говорит она. — Кто этот молодой человек?

Она отвечает:

— Сергей Рябцев, сержант разведроты. Он недавно приехал из Чечни.

Мама тотчас встала в свою любимую позу, подбоченясь.

— Замечательно! Просто замечательно! Потрясающе!

Ольга сыграла удивление:

— А чего ты так волнуешься?

Мама взмахивает руками:

— Конечно! Волноваться нет причины! Мало тебя судьба потрепала? Ты хочешь еще и молодой вдовой стать? А ты ему сказала, что у тебя есть дочь?

Она затыкает уши и громко поет. Мама и дочь расходятся в разные комнаты, весьма недовольные друг другом. Через полчаса сидят в обнимку на диване и плачут.

* * *

Она умеет слушать, и потому, наверное, все подруги любят поплакаться ей в жилетку. Серега тоже почувствовал в ней благодарного слушателя. Он рассказал, как они зачищали Гудермес. Потом — про Сержень-Юрт. Потом — про площадь Минутка. Разволновался, глаза блестят.

— Не повстречал бы я в своей жизни этих ребят, — говорит он, — никогда бы не знал, как был богат и как много потерял, когда они погибли… Обидно. Таких друзей можно встретить только на войне.

Она хотела возразить, но не нашла веских аргументов. Молча сидела и смотрела на его руки.

* * *

Она стоит с Сергеем у метро. Вдруг подходит рослый парень.

— Серега! Здорово! Как хорошо, что я тебя встретил!

Обнимаются. Сергей представляет Ольге парня:

— Это Дима Новиков. Мы с ним в первую чеченскую войну Грозный брали.

Парень бережно пожимает ей руку:

— Если не ошибаюсь, вы — Катя?

Ольга отвечает:

— Ошибаетесь! Я Оля.

Парень язык прикусил, а Серега вмиг помрачнел.

— Ну и ладно! — торопливо говорит Дима, стараясь смягчить неловкую ситуацию. — Какая разница — Катя, Оля?

— Действительно, — отвечает Ольга. — Никакой разницы… Да, Сережа?

Она выжидающе смотрит на него, а он молчит, как воды в рот набрал. В ней вдруг все вскипело, она повернулась и пошла по улице. Он догоняет, берет под руку.

— Отпусти! — кричит она.

А он спокойно:

— Оля, нам надо объясниться.

— А зачем? Ты хочешь узнать, что я уже была замужем, что у меня трехлетняя дочь и больная мама? А я узнаю, что у тебя в каждом районе есть своя Катя или Маша, которым ты с упоением рассказываешь про свои подвиги, а потом передаешь им приветы с экрана телевизора?..

Он дает ей пощечину. Ольга — девушка не из робкого десятка, тоже замахивается, и тут вдруг между ними вырастает Дима:

— Олюшка, давайте обойдемся без разборок. У Сереги весь живот шрамами исполосован, он только из госпиталя. А вот через пару месяцев можно, тогда и дадите ему сдачи.

Она так и застыла с поднятой рукой.

* * *

— Куда ты меня везешь? — спрашивает она у Глеба.

Он искоса смотрит на нее и загадочно улыбается. От него пахнет дорогим одеколоном, прическа — волосок к волоску.

— Знаешь, где я стригся? — спрашивает он и называет фамилию известного стилиста. — Сто пятьдесят баксов отдал.

— Круто, — оценивает она.

Он молчит и как-то странно поглядывает на нее.

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — спрашивает.

— Тебе идет эта стрижка.

— Я не о том.

— А о чем?

— Твоя мама говорит, что ты снюхалась с каким-то солдатом. Это правда?

Сколько в его голосе презрения!

— Правда, — подтверждает Ольга. — Снюхалась!

Глеб усмехается. Это его забавляет.

— Ты что — серьезно? А у него хватит денег покатать тебя на метро?

Она хотела сказать Глебу что-нибудь дерзкое, но в душе вдруг стало пусто и тоскливо.

* * *

Тепло, как ранней осенью. Солнце нежное, словно ладошка ребенка. Закроешь глаза, и кажется, что ты где-то на берегу теплого моря и шумит прибой, восторженно пищат дети, пахнет свежестью.

Они сидят на бульваре, пьют пиво. Сергей проводит ладонью по ее щеке. Она смеется и говорит, что его ладонь напоминает черствую горбушку. Он смущенно рассматривает свои мозоли и что-то бормочет про перчатки, которые купил у нее в магазине.

Вдруг в его кармане пиликает мобильный. Серега прикладывает трубку к уху, лицо его становится напряженным.

— А орденскую книжку забрал? — спрашивает он у кого-то. — Там печать есть, подпись стоит? Точно?.. Хорошо, через полчаса!

Он смотрит на нее, кусает губы:

— Нужна твоя помощь.

На перекрестке они встречаются с Димой Новиковым, прыгают в его машину и мчатся на другой конец Москвы. По дороге Дима поясняет:

— Нашего сослуживца наградили орденом «За личное мужество». Я получил его в наградном отделе, теперь надо вручить.

Ольга спрашивает:

— А что ж ваш сослуживец сам за наградой не приехал?

Дима и Серега переглядываются.

— У него ноги не работают, — отвечает Сергей.

Им открывает запуганная седая женщина.

— Я не уверена, — произносит она, опуская глаза, — что вам удастся с ним поговорить.

Что означают эти слова, Ольга понимает через минуту. Едва Дима приоткрывает дверь комнаты, как оттуда доносится крик:

— Пошли вон! Я никого не хочу видеть!

У женщины на глазах слезы. Она оправдывается перед Ольгой:

— Ни с кем не хочет говорить. Первые дни пил сильно и плакал, а потом зачерствел, никому не верит, ничего не хочет. Боюсь, как бы он с собой чего-нибудь…

У Ольги от волнения все холодеет в груди. Зачем она приехала?

— Леша! — через дверь говорит Серега. — Тебя орденом наградили.

— Выброси его в мусоропровод! — кричит из-за двери Леша. — Мне ноги нужны, а не ваш дурацкий орден!

— Леша, — произносит Серега. — Ребят, которые там полегли, тоже наградили. Одним указом с тобой.

За дверью раздается ругань, сдавленный стон, что-то с грохотом падает на пол.

— Не входите, — бормочет женщина. — Он может швырнуть бутылку.

— Психолога надо вызвать, — предлагает Дима.

И тут Ольгу вдруг потянуло на подвиги.

— Давай орден! — говорит она Сереге и, прежде чем он опомнился, вошла в комнату.

Кровать. Стол. Большое окно без штор и карниза. Посреди комнаты в кресле-каталке сидит худой парень в тельняшке. Щеки его небриты, волосы взлохмачены.

— Привет, — говорит Ольга и чувствует, как у нее подкашиваются ноги. — Вот твой орден. Можно, я прикреплю его тебе?

Леша раскрывает рот, чтобы послать ее подальше, но вдруг с облегчением выдыхает воздух и угрюмо спрашивает:

— Ты кто?

Она отвечает:

— Продавщица отдела спортивных товаров.

Наверное, у нее очень глупое выражение на лице, но на Лешу оно действует благотворно. Она набирается храбрости, подходит к нему, приседает и начинает дырявить шпилькой тельняшку на его груди. Он сопит, терпит.

— Как ты сюда попала?

— С Серегой и Димой, — отвечает она. — Мы недавно познакомились.

Она отходит на шаг, любуясь орденом.

— Вроде ровно… А у тебя есть что-нибудь выпить? Кажется, ордена принято обмывать.

Леша покрывается пурпурными пятнами. Он смотрит на нее то ли как на ископаемое, то ли как на икону.

— Оля, — представляется она и протягивает ему руку. — Очень рада познакомиться.

За ее спиной тихо скрипнула дверь. Их уже четверо в комнате.

Ольга придирчиво оглядывает комнату.

— Это плохо, — говорит она.

Леша кивает на кровать и срывающимся от волнения голосом предлагает:

— Можно сесть на кровать!

Она отрицательно качает головой:

— Да нет, я не о том. Плохо, что у тебя нет гантелей.

— Чего нет?! — с какой-то скрытой агрессивностью переспрашивает Леша.

Она мысленно вспомнила бога и скороговоркой произнесла:

— Я подберу тебе комплект гантелей и эспандеров. И специальную программу тренировок по Дикулю…

Кто бы видел эти глаза! Как он смотрел на девушку! А потом вдруг в нем что-то оттаяло. Он протянул руки и забормотал:

— Олюшка… Серега… Димка…

Они все четверо обнялись, и тут воля Ольги сломалась, а глаза превратились в Ниагарский водопад. Она прижималась лбом к небритым Лешкиным щекам и ревела…

* * *

Ну вот, едва дождалась конца рабочего дня! Все время думала про Серегу! До сквера, где они обычно встречаются, бежала и едва не сломала каблук.

Уже издали увидела его. А рядом — вот это финт! — какая-то красотка в коротком кожаном плаще.

Подходит. Сергей увидел Ольгу, нахмурился.

— Извини, — говорит он красотке. — Я должен идти.

А красотка оценивающе осмотрела Ольгу — с головы до ног, вынула из сумочки сигареты, закурила.

— А почему ты нас не познакомишь? — спрашивает она у Сергея.

А тот уже мрачнее тучи.

— Оля, — представляет он, а потом кивает на девушку: — Катя.

Ольга протягивает руку, а девушка так ненавязчиво:

— Оленька, можно с вами поговорить тет-а-тет?

Они отошли в сторону. Ольга замечает, что Катя расслабляется, становится сама собой.

— Дура ты, — говорит. — Ты себе хочешь жизнь поломать?

Ольга пожимает плечами:

— Не понимаю, о чем ты.

— Не понимаешь? — усмехается Катя. — Я была такой же глупой. Впустила его себе в душу — и все! Жизнь кончилась! Все вокруг веселились, смеялись, чему-то радовались, а я сходила с ума, когда по телевизору говорили о потерях в Чечне. Я почтальона каждый день в подъезде встречала, и меня колотило, как лихорадочную. Я забыла, что такое спать спокойно. Я возненавидела людей, которые шли мне навстречу и улыбались. Я на рынок перестала ходить, чтобы не сорваться… Все, хватит. Кто-то умеет ждать, а я нет. Я слабая женщина, я не способна выдержать разлуку. И Сергей меня понял. Мы расстались друзьями.

— Спасибо, — говорит Ольга. — Очень ценные советы. Я обязательно приму их к сведению.

— Ну-ну, — кивает Катя.

Ольга поворачивается и идет к Сергею. Она улыбается. Он смотрит ей в глаза. Нет, он рассматривает ее глаза, словно в них — мелкий текст, какая-то очень важная тайна, ответ на вопрос, который долго-долго мучает его.

* * *

Ксюшка спит. Ольга опускается на колени перед ее кроваткой, касается лицом ее волос. Девочка тихо сопит. Ольга целует ее волосы, ладошки. И думает: «Девочка моя! А будет ли он тебя так же любить?»

* * *

Неожиданная встреча! Ольга с Сергеем только вышли из парка, как нос к носу столкнулись с Глебом. Серега протянул ему руку, представился. Глеб холодно поздоровался, скользнул по нему взглядом.

— А где твоя роскошная машина? — спрашивает Ольга.

Глеб мнется, кривит губы.

— Ворованная оказалась, — неохотно отвечает он. — При регистрации в ГИБДД выяснилось. Поставили на прикол, разбираться будут.

Возникло неловкое молчание. Глеб вдруг предлагает:

— А хотите в ресторан? Я угощаю!

Ольга смеется:

— Глеб, дорогой! Мы только что поели. Разогрели на костре рисовую кашу с мясом в жестяных банках.

Глебу грустно. Кашу из солдатского пайка он нигде купить не сможет.

* * *

Красивая сказка закончилась. Ольга только теперь в полной мере поняла, что такое война.

Они договорились встретиться, но он не пришел. Она позвонила ему вечером — трубку взяла его мама.

— А Сережа улетел в Чечню, — говорит она. — Их собрали по тревоге.

И Ольга сразу поняла и простила Катю.

Она сходила с ума, когда по телевизору передавали сообщение о расстреле нашей колонны в Грозном.

Ей стали неприятны люди, которые, как могло показаться, беспричинно веселятся.

Она стала с ужасом заглядывать в почтовый ящик.

Но еще она поняла, что любит Сергея. Она будет ждать его страшные три месяца командировки, будет считать дни до встречи, будет молиться, чтобы судьба уберегла его от пули, гранаты или мины. Она сама взвалила на себя этот крест, но не ропщет, ни о чем не жалеет, потому как не представляет себя счастливой без него.

Каждый вечер она уединяется в комнате, садится за стол под лампой, берет чистый лист бумаги и пишет: «Здравствуй, мой сержант!»

А мама плачет.

ГЛАВА 2

Ольга приходит домой, опускает на пол сумки с продуктами, но не слышит привычного топота.

— Мам! — кричит она из прихожей. — А где Ксюшка?

Мама появляется из кухни. На ней фартук, в руке ложка.

— Ты не волнуйся, — говорит она. — Приходил Глеб, взял ее погулять.

— Как это — «взял погулять»?! — возмутилась Ольга. — Она что, собачка?

И как хлопнет дверью!

В лифте немного успокоилась. Бедная мама! Она сердцем ее понимает, а умом нет.

Ольга выскочила на улицу, платок на ходу повязала. Где они могут быть? На детской площадке? На горке? Или пошли в парк?

А уже темно. В свете фонарей падают снежинки. От сугробов исходит голубое сияние. Редкие прохожие движутся как тени. «Ну, Глебушка! — со злостью думает она. — Найду — убью!»

Добежала до бульвара. Около универмага увидела машину Глеба. Всмотрелась — они идут навстречу. Глеб Ксюшку за руку ведет, а она свободной рукой огромного леопарда к себе прижимает.

— Мама! — кричит девочка. — Он такой тепленький и пушистенький! Не бойся, он не кусается!

Вся злость куда-то улетучилась. Как говорил Серега, в ход пошла тяжелая артиллерия. Глеб решил штурмовать сердце Ольги через другие ворота. Ольга остановилась как вкопанная, кончик платка покусывает.

— В честь чего праздник? — спрашивает.

Глеб подошел, остановился. Ольга чуть живая. Кажется, сердце замерло. Ну, чего молчит? Чего тянет?

— Соскучился, — отвечает.

Она с облегчением вздохнула. Хорошо, не стал предложение делать.

Они сели в машину погреться.

— Хорошенький мой! Мохнатенький! — тихонько воркует на заднем сиденье Ксюшка. У Ольги ком стоит в горле.

— Ты хорошо выглядишь, — говорит Глеб, глядя на Ольгу с улыбкой. — Что-то давно не видно твоего бойфренда.

Она знает, мама сказала Глебу, где сейчас Сергей, и потому продолжает молчать. Глеб вдруг хлопает себя по лбу.

— Забыл тебе один прикол показать, — говорит он и вытаскивает из-под сиденья какую-то мятую газетку. — Слушай! «Как рассказывают сами федералы, самые дорогие девочки в Грозном и на границе с Дагестаном. Дешевле всего — в предгорных районах Чечни. Как правило, блокпосты удовлетворяются одной девицей на всех, расплачиваясь потом с ней тушенкой или водкой. Проституток это вполне устраивает. От желающих провести ночь со взводом солдат отбоя нет…»

Он поднимает взгляд. Ольге хочется ударить его по щеке, но ей жаль чувств Ксюшки. Она смотрит на Глеба и сжимает зубы изо всех сил. Ей кажется, будто ее посадили в глубокую яму и от ее ребенка требуют выкуп.

* * *

Почта работает безобразно: то несколько дней нет ни одного письма, то вдруг потом приходит сразу четыре! Серега, как нарочно, не ставит под письмами дат, и Ольга, читая, теряется: что было раньше, а что позже.

В воскресенье навестила Лешку. Он очень радуется, когда она приходит, и выглядит неплохо — опрятно одет и гладко выбрит. Ольга не говорит ему, когда придет в следующий раз, — пусть ждет каждый день. Это заставляет его держать себя в форме.

Он тренируется по методике Дикуля, которую она ему принесла. Уже запросто выжимает каждой рукой по двадцать кило. Ольга садится на стул и смотрит, как он работает с гантелями. Для него теперь это смысл жизни. Она сидит и просто молча смотрит. А он демонстрирует ей силу. Он словно говорит: «Смотри, я сильный! Я мужик! Я пить бросил! Я обязательно встану с этой коляски!»

Он опускает гантели на пол, вытирает вспотевшее лицо полотенцем и закидывает его за шею.

— Самое обидное, — говорит он, — что я ничего не успел сделать… Вспышка, потом удар по ушам — как будто в лицо петарду пустили, и все. Темнота… Казалось, что всего мгновение был в отключке. Открываю глаза и ничего не вижу. Что-то на лице лежит. Оказывается, это моя рука. В госпитале иголками кололи — ничего не чувствовал. Болталась вдоль тела, как плеть. А теперь у меня бицепс сорок сантиметров в окружности…

Потом они пьют чай. Лешка все время кидает на Ольгу вопросительные взгляды.

— Ты знаешь, — говорит он, — Серега очень, очень хороший парень. Я жизнью ему обязан. Это ведь он вытащил меня тогда из-под обстрела. Мог на плечо взвалить, но побоялся, что меня снайпер добьет. Так и тащил волоком, собой закрывая… Что-то ты побледнела!

Он не на шутку испугался за нее. С опозданием прикусил язык. А у нее перед глазами — туман. Сердце колотится, крик к горлу подступает. Она не помнила, как вышла из квартиры. У двери лифта Лешкина мама догоняет.

— Ты уж прости его, дочка, — шепчет она и по плечу ее гладит. — Он с тобой, как со своими ребятами, — все о войне да о войне. Ему бы с девушками больше общаться. Может, у тебя подружка свободная есть?

Ольга поняла, что не о подружке речь, а о ней.

— Нет у меня никакой подружки! — вдруг резко ответила она, повернулась и побежала по лестнице. Там уже дала волю эмоциям. Она устала, устала, устала!

* * *

Ксюшка спрашивает:

— Мама, а скоро придет дядя Глеб? Он такой добрый!

Ольга молчит и продолжает лепить пельмени. Они так и выпрыгивают из ее рук. Мама делает вид, что не услышала вопроса внучки. Но Ольга-то знает, что сейчас у нее на уме.

По экрану телевизора бежит секундная стрелка. Сейчас начнутся новости. Мама вдруг встает из-за стола, вытирает выпачканные в муке руки и выключает телевизор.

— Хватит, — говорит она. — Пожалей себя!

Не говоря ни слова, Ольга включает его опять. Ксюшка смеется, она думает, что мама с бабушкой играют. Эта холодная война продолжается уже второй месяц. Конфликт неразрешим, потому что Ольга любит маму, а мама любит ее, но их цели несопоставимы.

Но сегодня, похоже, терпению мамы приходит конец. Она дожидается, когда Ольга досмотрит новости из Чечни, садится напротив и пристально смотрит дочери в глаза.

— Оля, — говорит она, — ты можешь мне ничего не отвечать и остаться при своем мнении. Только выслушай меня.

Ольга знает, что она скажет. Она может угадать это почти дословно. Сначала мама напомнит Ольге о ее возрасте. Затем о непредсказуемости жизни. Оттуда — логический переход к необходимости думать о будущем Ксюшки. Мама скажет, что ребенку нужен отец и этот человек обязательно должен крепко стоять на ногах и уверенно смотреть в завтрашний день. И в конце концов мама мягко обмолвится о Сергее. Дескать, он хороший парень, но на войне с ним может случиться всякое. К тому же он вовсе не обещал Ольге жениться на ней.

Самое страшное, что мама права. Она всегда права. Она не ошибается. Она смотрит только вперед.

* * *

Иногда ей кажется, что она забыла его лицо. Хватает фотографии, на которых они с Сережей в Кускове, перебирает и успокаивается. Его лицо по-прежнему родное. Вот они дурачатся, катаются по траве. Вот, как две кукушки, сидят на дереве. Вот он ее обнимает… Сейчас она понимает, как была счастлива с ним. А что такое счастье для молодой женщины? Чувствовать, что рядом есть сильный и честный человек, для которого она — центр Вселенной. А Ольга хочет быть центром Вселенной. Она хочет быть единственной и неповторимой. И с Сережей это дается ей без всякого усилия.

«Только вернулись с засады, — пишет он. — Промерзшие, усталые. Кое-кто из ребят, не раздеваясь, сразу упал на койку. А мне твое письмо передали. Ты не представляешь, какое это для меня счастье. Я на конверт несколько минут пялился, со всех сторон его рассмотрел, обнюхал, как ребенок шоколадку. Ребята смотрят на меня и хохочут. А я не могу вскрыть конверт. Пальцы не слушаются. Нагрел в кружке горячей воды, вымыл руки, сел поближе к буржуйке и только тогда стал читать. Письмо короткое, и я растягиваю удовольствие. Прочту одно предложение, закрою глаза и будто наяву вижу тебя с Ксюшкой. Милые, любимые мои! Только вы даете мне силы пережить эту войну. Когда становится очень трудно, я говорю себе: „А если бы меня видела сейчас Оля?“ Достану иконку, которую ты мне подарила (я всегда ношу ее у сердца), посмотрю на нее, мысленно прочту молитву, которую сам сочинил, и чувствую, как возвращаются силы. Не позволяю себе ходить небритым, пьяным или грязным, не позволяю быть грубым и жестоким, не позволяю забыть, кто я и зачем я здесь, в Чечне. Словом, остаюсь таким, каким ты меня полюбила. Когда мужчины стремятся быть достойными своих любимых женщин, война захлебывается, затухает. Все самое позорное и преступное совершается тогда, когда мужчина уверен, что любимая его не видит. Ты всегда со мной рядом. Тебе никогда не придется краснеть за меня…»

Она целует его письмо и танцует с ним по комнате.

* * *

Нежданно-негаданно в магазин пришла Катя. Неумело сделала вид, что зашла случайно.

— Здравствуй, милочка! — воскликнула Катя, увидев за прилавком Ольгу. — Как я рада тебя видеть!

Ольга понимает, что ей очень хочется с ней поговорить, но она не знает, как начать.

— Не мучайся, — помогает ей Ольга. — О Сергее хочешь спросить?

Катя хотела возмутиться, но вдруг сдалась и кивнула.

— У него все хорошо, — говорит Ольга. — Он скоро вернется.

— И что, ты его… э-э-э… все еще ждешь?

— Конечно, — весело отвечает Ольга. — Почему бы и нет? Хорошего человека можно ждать очень долго.

Бедолага даже в лице изменилась. Как ей хотелось, чтобы Ольга повторила ее поступок!

— И что, часто пишет?

— Каждый день.

Катя еще о чем-то хочет спросить, но к ней подходят два парня. Оба с косичками, один с серьгой в ухе, второй — в губе.

— О чем мурлыкаем? — говорит один, опуская руку на плечо Кате. — Подружка?

— Так, знакомая, — уклончиво отвечает Катя.

Ольга чувствует на себе пристальные взгляды. Парни смотрят на нее оценивающе. А ей почему-то становится жалко Катю. Они уходят, и Ольга еще долго смотрит им вслед.

* * *

Всем магазином выехали на пикник. Манасян взялся шашлыки готовить, Бахметьев на гитаре играет. Остальные в сугробах валяются. Весело! Директор произнес первый тост. Говорил он долго и витиевато: про любовь, про верность, про тех, кто не с нами. До Ольги не сразу дошло, что он на нее намекает.

Потом к ней подошла Лариса, старший менеджер. Она выпила, ее потянуло на откровения.

— Вы молодцы, — говорит. — Крепко друг за друга держитесь. Не слушай никого. Так и надо.

Ольга сделала вид, что не поняла.

— Ладно тебе! — машет рукой Лариса. — Шила в мешке не утаишь. Твою историю у нас все знают. Кто-то иронизирует. Кто-то говорит, что ты просто глупая девчонка. А я тебе по-доброму завидую.

— А чего мне завидовать? — удивляется Ольга. Лариса как-то странно смотрит на нее, глаза ее блестят.

— Я вот со своим уже десять лет живу. И что? Мы чужие люди. Я ему не нужна. Любви нет, заботы нет. Бессмысленное существование под одной крышей… Как-то пришла поздно, думаю, с ума сходит, волнуется. А он крепко спит… «Чего тебе не хватает? — спрашивает. — Квартира есть, машина есть». Как ему объяснить, чего мне не хватает? У мужчины душа должна болеть за женщину. Хотя бы изредка он должен выползать из домашнего комфорта ради нее! Драться, страдать, добиваться!

Пластиковый стаканчик лопается в ее пальцах.

Ольге хочется ее успокоить, но она не может найти нужных слов. В своем несчастье человек всегда одинок.

* * *

Она сидит за прилавком, пьет кофе. Девчонки зовут:

— Оля, к тебе пришли!

Она встает и видит высокого худого парня со спортивной сумкой на плече. Он смотрит на девушку, мнется, переступает с ноги на ногу. Она сразу догадалась — из Чечни.

— Ну?! Что?! — кричит она. — Воды в рот набрали?!

— Успокойтесь, пожалуйста! Успокойтесь! — ожил он, улыбнулся и подошел к Ольге. — Я от Сергея. У него все в порядке. Мне отпуск по семейным дали…

— Что ж вы такой робкий! — сокрушенно качает головой Ольга и чувствует, как запоздалые слезы грузят глаза. — Вы мне так сердце посадите!

— Простите, я просто на вас засмотрелся, — пробормотал он, стягивая с лысой головы шапку.

Все, работа в магазине застопорилась. Все девчонки замерли, прислушиваясь к разговору.

— Я сразу догадалась, что вы оттуда, — сказала она, рассматривая лицо парня. Он был на Серегу немного похож. — Там герой, а здесь теряетесь!

— Там проще, — отвечает парень и ставит на прилавок свою сумку. — Все конкретно и понятно. Враг — друг. Любить — ненавидеть. Жить — умирать… А здесь все с серединки на половинку.

— Ну, рассказывайте! — нетерпеливо поторапливает она. — Как он там?

— Да нормально! — отвечает парень и качает головой. — Ходим на боевые, сопровождаем колонны, отдыхаем.

— Ну да, — говорит Ольга, не в силах оторвать взгляда от его лица. — Отдыхаете. Могу представить… Он очень похудел?

— Да нет, не очень, — уклончиво отвечает парень. — Как все.

— А он не мерзнет? У него теплые вещи есть?

— Конечно, есть! — отвечает парень и машет рукой, мол, было бы о чем беспокоиться. — Буржуйку раскочегарим — как в бане жарко. А когда на маршруте ночевать приходится, то валимся все вместе в одну кучу. А если наши псы к нам приткнутся, то вообще благодать! Знаете, как с овчарками в обнимку тепло?

— С овчарками в обнимку? — повторяет она, кусая губы, и уже не может сдержаться. Все, тушь потекла! Вместо лица теперь маска клоуна.

Парень открывает сумку и достает оттуда розу, сделанную из меди.

— Это вам к Новому году. Из артиллерийского снаряда, между прочим. Серега все свободное время с этой штукой возился. Сначала ножовкой пилил, потом под паяльной лампой лепестки закручивал…

Она берет розу. Тяжелая! Шипы острые, как настоящие.

— А вот это — вашей дочке! — Он протягивает забавного тряпичного волчонка в черной кожаной жилетке с кнопками и с армейскими пуговицами вместо глаз. — Серега его приручил. Больше не кусается.

— Вы давно его видели?

— Да вот только позавчера!

— Дайте вашу руку!

Он протягивает ей ладонь. Ольга жмет ее. Его рука грубая, теплая.

Он торопится уходить. У него скоро электричка на Ногинск, а там, на платформе, его ждет не дождется мама.

Ольга прижимает к лицу волчонка. Он пахнет костром и хвоей.

— Ну что? — бормочет она. — Навоевался, малыш?

* * *

Она ходит словно по тонкому льду. Боится дышать. Боится громко говорить. Боится черных котов, перебегающих ей дорогу, боится выходить из дома, не глянув на себя в зеркало. Нервы натянуты до предела. Весь ее мир висит на волоске… В Чечне идут кровопролитные бои. Каждый день по телевизору говорят об убитых и раненых.

Она не помнила, сколько раз обошла вокруг церкви, пока наконец решилась зайти внутрь. Накинула платок на голову, опустила глаза. Стыдно. Первый раз в жизни пришла просить то, что не в силах дать ни один живущий на земле.

Купила свечку, встала за спинами молящихся. Стоит, прислушиваясь к пению хора, к потрескиванию свечей. Смотрит на иконы. Какая из них оберегает воинов на поле боя? Подошла к Георгию Победоносцу. Зажгла, поставила свечку. Смотрит на икону и мысленно говорит: «Господи, если ты есть, спаси его! Сохрани нашу любовь. Ты нам ее дал, и мы будем верны ей до конца наших дней. Сохрани Сережу, убереги от пули, от мины, от снаряда…»

Повернулась, пошла к выходу. В дверях пропустила женщину с мальчиком. Малыш посмотрел на Ольгу голубыми глазами, необыкновенно проницательными и взрослыми, и Ольга поняла: это был взгляд ангела, значит, Сережа выживет, он вернется.

ГЛАВА 3

Она любила вечера. Рабочий день позади. Перед глазами все еще мелькают лица покупателей, дисплей кассового аппарата, гантели, штанги, мячи и перчатки… Но уже можно расслабиться, неторопливо надеть пальто, кинуть взгляд на свое отражение в огромном витринном стекле, попрощаться со старшим менеджером, директором и выйти на улицу. Там уже темно. Уютно светятся окна домов, за шторами, словно за театральными кулисами, идет незаметное действо, называемое жизнью. Раньше Ольга мчалась домой очертя голову, глядя под ноги, чтобы не видеть этого черного неба, этого блестящего аспидного асфальта и горящих глаз автомобилей. Теперь шла до метро не торопясь, рассматривая вывески магазинов, рекламу и людей. Наступило время, когда каждую минуту можно смаковать. Наступило время остановиться и жить, потому что Ольга любила и была любима.

Черный и мокрый, как касатка, автомобиль прижался к бордюру и остановился рядом с ней. Распахнулась дверца:

— Оля!

Она даже вздрогнула от неожиданности. Глеб собственной персоной! Давно Ольга его не видела.

Он вышел из машины, подошел к ней, бережно пожал руку. Как всегда, безупречно одет, безупречно пострижен, как всегда, источает запах дорогого одеколона. Как всегда, на его губах легкая усмешка.

— Я тебе кричу, кричу, — говорит он тихо и медленно, словно лениво, — а ты не слышишь.

— Прости, задумалась, — отвечает она.

Глеб как-то странно смотрит на нее, будто Ольга загадала ему загадку, а он хотя и знает ответ, но пока молчит, испытывая ее терпение.

— Садись, — предлагает он и кивает на машину. — Я хочу тебе кое-что сказать.

Она спокойна. Он ее интригует, но не больше того. Она садится на переднее сиденье. В салоне приятно пахнет цветами.

Глеб захлопывает дверцу, садится за руль и поворачивается к ней. Некоторое время он продолжает выжидающе смотреть на нее. Ольге становится смешно. Она привыкла, что с ней Глеб ни на минуту не закрывает рот, рассказывая о своих достижениях. Сейчас он необычен. Ее начинает разбирать любопытство.

— Вот что, — наконец говорит он, берет с заднего сиденья роскошный букет роз и протягивает ей. — Вот что, Оля… Нам пора определиться. Я делаю тебе предложение. Выходи за меня замуж.

Вот и отгадка. Она опустила букет на колени. Горячая волна прокатилась по груди и хлынула в лицо. Ей стало душно. Она взялась за ручку, чтобы открыть дверцу.

— Я понимаю, как трудно тебе… — начал было Глеб, но она его перебила:

— Нет, мне совсем не трудно!

— Тогда скажи что-нибудь, — произнес Глеб. На его губах снова появилась извечная самоуверенная усмешка. — Хотя… Хотя можешь ничего не говорить. Это не обязательно.

— Нет, обязательно, — отвечает Ольга, удивляясь тому, как быстро она взяла себя в руки.

— Погоди! — прерывает ее Глеб, открывает «бардачок» и достает оттуда маленькую бархатную коробочку. Он раскрывает ее и подносит к глазам Ольги изумительной красоты перстень с бриллиантом. — Красиво?

— Очень, — признается Ольга и вдруг замечает в «бардачке» пистолет. Изящный, черный, он матово отливает сталью. Не заметить его просто невозможно. Оружие притягивает к себе взгляд Ольги. Откуда у Глеба пистолет? Он нарочно сделал так, чтобы Ольга увидела оружие?

Глеб видит реакцию Ольги и, кажется, читает ее мысли. Он все понимает. Он умный парень.

— Ну, так как? — спрашивает он, возвращая перстень в коробочку.

— Я не выйду за тебя, Глеб, — твердо отвечает Ольга. — Я люблю другого.

Он кивает головой, мол, я был готов услышать нечто подобное.

— Ты не торопись, — советует он и захлопывает крышку «бардачка». Потом включает магнитолу. Музыка заполняет неприятную паузу. — Я тебя не тороплю. Подумай хорошенько. Один раз ты уже обожглась и осталась одна с ребенком. Второй раз не стоит делать глупости.

— Ты прав, — соглашается она. — Второй раз не стоит.

Он протягивает руку и касается мочки ее уха. Его пальцы мягкие, холеные, она почти не ощущает его прикосновения. Но ей неприятно.

— Ты просто находишься во власти чувств, — ставит диагноз Глеб. — А жизнь, милая, это не чувства.

— А что же это?

— Это работа. Большое и тяжелое строительство.

Ей нечем возразить. Но было бы чем — не стала бы с ним спорить. Он чужой для нее человек. Бесконечно чужой.

* * *

Веки полуприкрыты, взгляд холодный и надменный. На темных, мелко завитых прядях блестят капельки растаявшего снега. Она смотрит на Ольгу и тяжело дышит. А Ольга смотрит на нее и с удовольствием выискивает недостатки. Губы у Кати узкие, тонкие, а потому лицо кажется злым. Непонятно, что она красит помадой? Фигура тоже тонкая и хилая, пальцы на руках словно макароны. И как в ней столько злости умещается?

— Хочешь белковую смесь для наращивания мышечной массы? — предлагает Ольга.

Катя упирается руками в прилавок, будто боится упасть.

— Забудь Сергея, — тихо шипит она. — Это мой парень.

Ольга подавляет в себе желание рассмеяться.

— Это не в моих силах, — честно отвечает она.

Катя задыхается от злости. Ее глаза превращаются в тонкие щелочки-амбразуры. Она поливает Ольгу ненавистью.

— Не суйся в наши дела, — произносит она. — Ты ничего не знаешь. Стояла за своим прилавком, вот и стой! Мы с Сергеем уже много лет знаем друг друга! Он любит меня!

Ольга перехватывает взгляд Зои, стоящей за прилавком напротив нее. Зоя подмигивает, мол, не сдавайся, подруга, я мысленно с тобой!

— Я не знаю, кто ты и что от меня хочешь, — отвечает Ольга и начинает молить бога, чтобы дал ей силы сдержаться и не залепить Кате пощечину.

— Узнаешь, но поздно будет, — мстительно предупреждает Катя. — Торгашка! Ты ему не ровня! На рынке ищи себе мужа!

Ольга изменилась в лице. Похоже, в ней стали просыпаться первобытные инстинкты. Она улыбнулась, представив себя в шкуре мамонта с дубинкой в руке. Катя на всякий случай отошла от нее на шаг.

— Что? — спросила Ольга, подбоченившись. — Позавидовала? Ты же слабая женщина, ты же не способна выдержать разлуку!

— Не твое дело! — крикнула Катя. — Но если от Сергея не отстанешь, пеняй на себя!

Она выходит из магазина и хлопает дверью. Ольга переводит дух. Какой-то тщедушный юноша робким голосом просит показать ему двадцатикилограммовые гантели. Ольгу начинает разбирать смех.

* * *

Сергей словно чувствует, что с ней происходит. «Что бы тебе ни говорили, — пишет он, — какие бы тяжелые мысли ни приходили в голову, помни о главном: я очень люблю тебя. С мыслями о тебе время летит незаметно. Сопровождаю колонны, хожу на реализацию разведданных, в ночные рейды и засады, словом, занимаюсь обыкновенной солдатской работой. Оглянуться не успеешь — неделя пролетела. Значит, мы еще больше приблизились друг к другу. У меня здесь много друзей. Ты даже не можешь представить, какое это счастье — жить среди людей, которым, не задумываясь, можешь доверить свою жизнь. Это едва ли не единственное наше утешение: здесь, на войне, все настоящее: и дружба, и боль, и любовь, и слезы. Если тебе понадобится верный друг, звони Диме Новикову. Ты должна его помнить — мы с ним вручали Лешке орден…»

* * *

С мамой происходит что-то неладное. Она выглядит очень усталой, на щеках горит нездоровый румянец. Сидит в кресле, уставившись в телевизор. В глазах — пустота. Ольга садится рядом, гладит ее по руке. У нее с детства остался комплекс: если маме плохо, она всегда винит в этом себя.

— Глеб сделал тебе предложение? — спрашивает мама, не глядя на Ольгу.

Ольга тяжело вздыхает. Если спрашивает, значит, уже все знает. Глебушка, этот тонкий и расчетливый стратег, принялся обрабатывать «тещу». Кольцо сжимается все сильнее.

— Да, сделал.

— И что ты решила?

— А как бы ты на моем месте поступила? — пытается уйти от ответа Ольга.

— Я бы ни за что не вышла замуж без любви, — призналась мама, но тотчас добавила: — Но сейчас другое время.

Ольга не хочет скатиться к вечному спору о временах и нравах. Старается говорить ласково и убедительно:

— Мама, неужели ты думаешь, что Глеб действительно любит меня и видит во мне свою жену?

Мама смотрит на дочь с недоумением.

— А зачем тогда он сделал тебе предложение?

— Чтобы доказать, что за деньги можно купить все, — объясняет Ольга. — Он пошел на принцип. Он просто хочет добиться своей цели. Его волнует только удовлетворение собственного тщеславия…

Ольга вдруг замечает, что мама ее уже не слушает. Глаза женщины лихорадочно блестят. Она тяжело дышит и крепко сжимает руку дочери.

— Что-то мне плохо, — бормочет она.

Ольга мысленно проклинает себя за то, что родилась такой непутевой, взбалмошной и упрямой, и помогает маме добраться до постели.

* * *

В военкомате принимают посылки для ребят, служащих в Чечне.

— Мамаши, дорогие! — громко, чтобы перекричать шум в зале, объявляет майор с седыми висками. — Спиртное отправлять категорически запрещается! И тушенку не отправляйте! С тушенкой там все в порядке!

Среди «мамаш» Ольга, пожалуй, самая молодая. Майор оценивающе смотрит на нее, потом начинает проверять содержимое посылки.

— А не много ли шоколада, милая? — бормочет он, перебирая плитки в разноцветных обертках. — Не в детский сад отправляем, а на войну. Там сигареты в цене.

— А он у меня некурящий, — отвечает Ольга. — И сладкое очень любит. А сколько у него друзей!

Майор смотрит на нее удивительно чистым и пронзительным взглядом. Ольге становится не по себе. На выходе она нос к носу сталкивается с Катей. Катя прижимает к груди объемный пакет. Узнав Ольгу, плотно сжимает губы и нарочно задевает ее плечом.

Значит, Сергей и от нее получает посылки? Может быть, и письма?

Эта мысль долго отравляет Ольге сознание.

* * *

Ей хочется уехать с Ксюшей на край света, чтобы никого не видеть и лишь получать письма от Сергея. Как, оказывается, мало надо для счастья!

На выходные они уезжают на дачу. Мама чувствует себя неважно. Ее знобит, она сидит у печки и кутается в плед. Ольга с Ксюшей идут в лес. Там еще много снега, но воздух уже напоен запахами весны. Небо высокое, чистое. Ольга рассказывает дочке про Сергея: как он борется с бандитами, какой он сильный и храбрый. Ксюша долго слушает ее молча, потом спрашивает:

— Ты хочешь на нем жениться?

— Да, — отвечает Ольга, приседает перед дочкой, поправляет на ней шарфик. — Я хочу выйти за него замуж. Я хочу, чтобы он жил вместе с нами и стал твоим папой.

Ксюша задумалась, нахмурила лобик:

— А бандиты его не убьют?

Они возвращаются, заходят в дом. Ольга слышит, как трещат в печи дрова. Зовет маму, но она не откликается. Чувствуя неладное, кидается в комнату. Мама лежит на диване. Глаза ее закрыты, лицо бледное. Она едва дышит. Ольга тормошит ее, кричит, но мама не отвечает.

Ольга бежит на станцию. Там есть телефон, можно связаться с райцентром и вызвать «Скорую». Сугробы мокрые, как сырой бетон. Ноги попросту увязают в них. Она падает на каждом шагу и скоро окончательно выбивается из сил. «Это все из-за меня! — мысленно повторяет она. — Мама очень переживала… У нее слабое сердце…»

Кассирша на станции протягивает ей трубку. Ольга путано объясняет врачу, что случилось с мамой. Спрашивают адрес.

— Это дачный поселок! — отвечает Ольга.

— Какой поселок?

— Луговое!

— Но там ведь нет дороги!

От напряжения у Ольги немеют и теряют чувствительность пальцы. Она перекладывает трубку в другую руку.

— А что же мне делать?! — слабеющим голосом спрашивает она.

— Ищите трактор, — отвечает врач, — везите маму на шоссе. А там ловите попутку… Другого выхода нет. «Скорая» никак к вам не проедет. Я знаю, что такое Луговое. В ваших оврагах танк застрянет…

Ольга плачет от безысходности. Кассирша советует бежать в деревню за фельдшером.

— Если он не пьян, то укол сделает, — успокаивает она.

И тут Ольга вспоминает Диму Новикова. Набирает номер его мобильника.

— Где ваша дача? — спокойным голосом спрашивает Дима.

Ольга вытирает слезы и старается говорить отчетливо.

— Через час я приеду, — заверяет Дима.

Кажется, Ольга несколько раз назвала его Сергеем.

Он приехал через час на забрызганном грязью джипе. Привез двух врачей. Ольгу попросили выйти из комнаты. Она стояла рядом с Димой на терраске и плакала, а он молча курил.

* * *

— Шансы есть. Их достаточно много.

Ольга сидит в кабинете у врача и смотрит на его крепкие волосатые руки. Он говорит ровным, спокойным, даже почти равнодушным голосом. Зато она уверена, что он говорит правду, а не приукрашенную дутым оптимизмом ложь.

— На сегодняшний день у нас есть два пути, — продолжает врач. — Первый: найти донора с генетически совместимой кровью и пересадить вашей матери его костный мозг. И второй: очистить от раковых клеток собственный костный мозг вашей матери и пересадить его заново.

Ольга с трудом поднимает глаза и смотрит на врача, как на бога.

— Вы думаете, — шепчет она, — это поможет?

— Думаю, поможет, — тем же тоном отвечает врач. — Но проблема не столько в этом.

— А в чем же?

— В деньгах, — с убийственной прямолинейностью отвечает врач. — Такая операция стоит очень дорого.

* * *

Она ходит по квартире. В голове хаос. Она мысленно твердит, что надо успокоиться, взять себя в руки, но внушение не помогает. Если бы эта квартира была записана на нее, а не на маму, то Ольга немедленно продала бы ее! Но мама ни за что не согласится. Она даже слушать ее не станет.

Ксюша хвостиком идет за ней и жалуется, что платье для ее любимой куклы почему-то стало мало. Ольга открывает шкатулку, высыпает на стол все свои украшения. Дешевка! За эти безделушки она получит копейки. Где же выход? Что же делать?

Она все чаще кидает взгляд на телефон, но ее что-то удерживает. Если бы Сергей был сейчас рядом! Он бы обязательно что-нибудь придумал! Он сильный и надежный человек. Он умеет преодолевать любые препятствия.

Ольга заглядывает в платяной шкаф. С ненавистью перебирает свои платья и кофты, а потом с силой захлопывает дверцу. Тряпки! Никто это не купит!

Она закрывает глаза и успокаивает дыхание. Потом решительно подходит к телефону и звонит в магазин.

— Отари Арутюнович, — говорит она директору, — мне нужны деньги. Одолжите мне тридцать тысяч долларов.

Ей стыдно, она чувствует, как кровь ударяет в лицо.

— Оленька, дорогая, — бормочет Манасян. — Ты же знаешь, на какие бабки мы попали по налогам. И срок аренды истекает, договор пролонгировать надо. Через полгода — пожалуйста. А сейчас ничего нет…

Она кусает губы. Ей хочется плакать.

— Через полгода поздно будет, — отвечает. — Мне сейчас надо.

Манасян шумно дышит в трубку.

— Я могу взять ссуду у знакомого банкира, — говорит он. — Тысяч семь он мне даст. А больше не даст — хоть убей!

Она опускает трубку и продолжает смотреть на телефон. Дочь дергает ее за руку. Она просит, чтобы Ольга почитала ей сказку. «Ты должна позвонить ему!» — мысленно приказывает себе Ольга. А внутренний голос возражает: «Конечно, друзья познаются в беде, но совесть иметь надо!»

Некоторое время она борется с собой, но все-таки поднимает трубку и набирает номер Димы.

— Что случилось? — доносится его спокойный голос.

К ней возвращается уверенность.

— Мама серьезно больна, — говорит Ольга. — Нужны деньги на операцию. Большие деньги.

— Сейчас я приеду! — отвечает он.

Ольга опускает трубку. В душе — пустота. Нервы — как пружина. Ксюша снова дергает ее за руку и просит почитать сказку. Ольга чувствует, как в ней что-то ломается. Она вскакивает со стула и, не сдержавшись, шлепает дочь:

— Отстань от меня со своими сказками! Отстань! Глупая девчонка! Эгоистка!

Дочь отбегает, становится у стены и недоуменно смотрит на маму, моргая мокрыми ресницами. Ольга падает перед ней на колени, обнимает ее и вымаливает у нее прощение.

* * *

Она сидит в машине Димы и нервно теребит застежку на своей сумочке.

— Сколько надо денег? — спрашивает Дима.

Ольга отвечает не сразу. В горле стоит комок.

— Семь я нашла. Осталось двадцать три тысячи, — едва слышно отвечает она.

— Рублей?

— Нет, долларов.

Дима хмурится, но голос у него по-прежнему твердый.

— Сейчас сделаем, — говорит он и достает мобильник.

В это мгновение она ненавидит себя. Ей кажется, что она начинает просачиваться сквозь сиденье. Дима негромко говорит с каким-то Эдиком, просит у него телефон риелтора. Потом говорит с риелтором.

— Мне бабки срочно нужны, понимаешь?! Срочно! Я согласен на любой вариант… Да, квартира моя, общая площадь сорок квадратных, третий этаж… Даешь взамен ее коммуналку, и мы в расчете!

До Ольги начинает доходить смысл переговоров. Она смотрит на Диму почти со страхом.

— Подожди! — кричит она и хватает его за руку.

Дима отключает телефон и с удивлением глядит на Ольгу.

— Ты чего?

— Подожди! — повторяет она тише. — Не надо. Я… я передумала.

Дима хмурится. Он сбит с толку.

— Как то есть передумала?

— А так, — отвечает она и, пряча глаза, открывает дверцу. — Извини…

Она выходит из машины. Дима кричит ей вслед, но она захлопывает дверцу и бежит куда глаза глядят.

* * *

Мокрый снег в лицо. Желтые неоновые огни. Ослепительный свет фар. По улице течет поток машин. Он напоминает огненную лаву. Ольга идет по краю тротуара. Сапожки забрызганы грязью. Рев машин оглушает ее. От выхлопов першит в горле. Она не помнит, как очутилась здесь. Группа девушек, стоящая под светящейся рекламой, с напряженным любопытством следит за ней. Кто-то трогает ее за плечо и повторяет:

— Дэвушка, подожди! Сколько просишь?

— Дорого, — едва слышно отвечает Ольга. — Очень дорого…

— Харашо! Я заплачу!

Ей кажется, что она уже не владеет собой. Что это не она, а героиня какого-то ужасного фильма идет по краю тротуара, ослепленная фарами автомобилей. Этот фильм не просто ужасен. Он отвратителен. В нем рассказывается о крушении, о катастрофе души.

— Оля! Оля!

Она останавливается и поворачивает голову. Рядом стоит машина, из салона несутся тяжелые ритмы рока. Дверца открыта. Она видит Глеба.

Небритый брюнет, который преследовал ее, мгновенно растворяется в толпе, но какая-то полная блондинка с длинными распущенными волосами крепко хватает Ольгу за руку.

— Не наглей, подруга! — ядовитым голосом шепчет она ей. — Это не твой клиент!

Глеб оказывается между ними. Он заталкивает Ольгу в машину и трогается с места.

— Это что за фокусы, Оля? — с удивлением говорит Глеб, сворачивая в какой-то темный переулок. — Ты что там делала?

— А ты что? — эхом отзывается Ольга.

Глеб не отвечает, лишь криво ухмыляется. На его лице нет ни брезгливости, ни испуга, ни гнева. Он словно обрадовался, увидев Ольгу среди проституток. Ее колотит от озноба. Она не может согреться, хотя в салоне жарко. С мокрых волос на колени падают капли. Глеб достает с заднего сиденья бутылку и протягивает ей. Она делает большой глоток, и в груди разливается огонь.

— Одолжи мне двадцать три тысячи долларов, — произносит она.

Просьба не удивляет Глеба. Он по-прежнему спокоен, словно речь идет о двадцати трех рублях.

— Зачем тебе?

— Мама больна лейкемией. Ей нужна операция.

Глеб недолго молчит. Он обгоняет одну машину за другой. Мощные колеса во все стороны разметают лужи. Люди на остановках шарахаются от потоков грязной воды.

— Хорошо, — отвечает он. — Я оплачу операцию твоей маме. Только я дам тебе деньги не в долг, а навсегда. Я помогу тебе бескорыстно.

Ольга еще не понимает, почему Глеб собирается дать ей деньги навсегда и что значит «бескорыстно». Она не может думать о такой ерунде. Самое главное, что Глеб оплатит операцию. Значит, мама будет спасена.

Она делает еще один глоток. Коньяк обжигает горло, но это приятно. Тепло пошло в руки и ноги. Жизнь вернулась.

Глеб остановился на светофоре и посмотрел на нее.

— У тебя было достаточно времени, чтобы подумать над моим предложением выйти за меня, — сказал он. — Надеюсь, ты уже приняла окончательное решение…

ГЛАВА 4

Ольга просыпается, подходит к окну и ничего не видит. Туман. Серая, беспросветная мгла накрыла ее дом, приглушила звуки, размазала краски. Куда ни глянь — матовая завеса. Нет ни земли, ни неба, ни солнца. Ольге тесно и душно, ей не хватает воздуха…

Она задергивает штору и начинает бесцельно ходить по комнате. Потом подходит к зеркалу и рассматривает свое лицо. Ей кажется, она перестала себя узнавать. «Вот лицо предательницы, — мысленно говорит она сама себе и невольно сжимает в руке тяжелую медную пепельницу. — Вот так выглядит человек, который способен на подлость. Вот такие у него глаза, вот такие губы и нос. Посмотри, насколько этот человек отвратителен…»

Она замахивается на свое отражение, но в последнее мгновение ее что-то удерживает, и она опускает руку.

* * *

Она читает его письма с ужасом. Ольга уверена, что Сергей расплачивается за ее грех. С ним что-то происходит. Судьба словно нарочно кидает его на грань между жизнью и смертью. Его жизнь превратилась в настоящий ад… У нее дрожат руки, строчки плывут перед глазами. «Милые Олюшка и доченька Ксюша! Я жив и здоров, хотя сам до сих пор с трудом в это верю. В прошлый вторник наша колонна попала в засаду…»

Она дала прочитать письмо Ираиде из книжного отдела. Уж кто-кто, а она знает толк в стилистике.

— Нормальное письмо, — заверяет Ираида. — У тебя, моя милая, слишком богатое воображение!

Ольга успокаивается и пытается перечитать письмо, но сердце снова наполняется ужасом. Она закрывает глаза и как наяву видит Сергея. Он лежит на броне боевой машины и постоянно что-то говорит или напевает — разобрать сквозь грохот боя невозможно. Он не может лечь удобно, его поза скомканна. Забыв снять солнцезащитные очки, он прижимается щекой к прикладу автомата. По обе стороны дороги поднимаются к туманному небу обрывистые склоны, покрытые пятнами грязного снега. Там, за черными стволами деревьев, прячутся враги. Сергей не слышит звуков своих выстрелов, лишь чувствует, как содрогается внезапно оживший в его руках автомат и горло обжигает знакомый запах пороховой гари. Броня под его грудью начинает дрожать, словно сама выделяет из себя чудовищную энергию, и Сергей щекой чувствует обжигающий жар огня пулемета. Он спокоен, он не испытывает ни ненависти, ни страха, ни жестокости. Он лишь четко и ясно осознает, что нужен плотный огонь, что необходимо прикрыть машину от прицельного огня гранатометчиков. Иначе — конец… «Почему так поздно?! — думает он о пулеметчике Шарипове. — Где он был раньше?!» Сергей пытается определить время с начала обстрела, но не может: голова кажется чугунной, она невыносимо болит. Он вновь нажимает на спусковой крючок, еще сильнее вжимаясь в броню, но автомат в его руках неподвижен, лишь раздается металлический щелчок ударника. «Как некстати!» — думает Сергей, боясь потерять ставшие бесценными секунды, отстегивает связанные изолентой магазины, переворачивает полным вверх и, нервничая, ударяет им об автомат — никак не присоединяется… И вдруг броня словно становится на дыбы. Упираясь ногами в спинку сиденья, Сергей интуитивно пытается схватиться за башенную скобу рукой, чтобы удержаться на броне, но промахивается и неловко ударяет пулеметчика локтем… Охваченная пламенем боевая машина на полной скорости выскакивает с дорожного полотна, сильно накренившись, съезжает в кювет. Пробороздив еще несколько метров по сырой земле и талому снегу, она замирает, словно убитый зверь…

Ольга поднимает глаза. Где она? Сверкающие витрины, незнакомые люди, слышен чей-то оживленный разговор. Полная женщина, набрав кофточек, стоит в очереди в примерочную. Ираида с сонным лицом тыкает пальцем по клавишам кассового аппарата. Два подростка, надувая пузыри из жвачек, спорят, какая машина круче: «Ягуар» или «Роллс-Ройс». Они склоняются над витриной, где в ряд выставлены игрушечные танки и фигурки вооруженных солдат. В их глазах — восторг и зависть.

Ольга не может видеть этих глупых мальчишек и закрывает лицо ладонями. Седой старичок в смешных круглых очках внимательно смотрит на нее и тихо спрашивает:

— Вам нехорошо?

Да, ей нехорошо. Ей очень нехорошо.

* * *

Звонила мама из Германии. Она еще очень слаба после операции, но чувствует себя намного лучше.

— Доченька, — бормочет она в трубку. — Доченька…

Что-то хочет сказать, но не может. Раньше Ольга говорила ей, что лечение в Германии не будет стоить ни копейки, что все оплачивает некий благотворительный фонд. Потом ей надоело лгать. На вопрос мамы о деньгах сердито отвечала:

— Где взяла, там уже нет!

Кажется, мама обо всем догадалась.

Ольге ужасно ее жалко. Она чувствует себя виноватой перед дочерью и уже не рада, что излечилась. Ольга постоянно ей твердит:

— Мама, ты для меня самый родной и близкий человек.

И это правда.

* * *

Она не думает о будущем, будто его нет и быть не может. Живет одним днем. Сегодня совсем тепло, весна. С крыш льются струйки воды. Асфальт нагревается под солнцем, и от него начинает подниматься пар. Ксюша прыгает на одной ножке по сухим островкам. Она весела, потому что с мамой идет в детское кафе, где закажет свои любимые блинчики с повидлом и клубничное мороженое. Ей хорошо, и Ольге хорошо. Ольга зависает в этом зыбком и иллюзорном счастье.

* * *

…Сергей чувствовал себя мишенью, под которую кто-то уже подвел обрез мушки. Отчаянно борясь с этой невыносимой тягучестью времени, он опустил голову в черный проем люка.

— Серега! Братан! Подыхаю!.. — донесся оттуда крик наводчика.

Сергей стиснул зубы, чтобы не застонать от обжигающей боли, и, стараясь не вдыхать ядовитый смрад дыма, вслепую схватил обмякшее тело бойца. Он потащил его вверх, и чем сильнее пламя обжигало его руки, тем злее он становился. Он рычал, будто это могло придать ему сил. Боевая машина начала заваливаться набок, словно тонущее судно, левая гусеница давила сырую глину, как масло. Рядом истошно кричал раненый Шарипов. Кто-то пытался его перевязать, но пулеметчик был в шоке, он ничего не видел, не слышал и отталкивал от себя всякого, кто к нему приближался.

— Прыгай!!! — крикнул кто-то Сергею.

Боевая машина на мгновение замерла. Рюкзаки, гильзы, банки с кашей — все, что лежало на броне, посыпалось и покатилось вниз. Еще один оглушительный взрыв! Гусеница машины зацепилась за придорожный валун, и это на мгновение удержало ее на скользком склоне.

— Сейчас перевернется! — снова донесся чей-то крик, едва различимый на фоне непрекращающейся стрельбы. Сергей собрал все силы, встал в полный рост и, вцепившись руками в крепкий воротник наводчика, вытащил его из охваченного пламенем люка. Не удержавшись на покатой броне, оба повалились в рыхлый снег. Машина тотчас перевернулась и, сотрясая землю, упала на башню.

— Пригнись, чучело!! — беззлобно крикнул Сергей молодому солдату, впервые попавшему под обстрел. — Высовываешься, как опенок на полянке!

Пригнувшись, сам сбежал к чадящей БМП. И тут словно дохнуло жаром из раскрытой дверцы печи. Автоматную трескотню прорезал какой-то дребезжащий, не похожий ни на один знакомый ему звук — то ли шипение, то ли шорох. Он вынудил напрячься до предела в ожидании особой опасности. Бледно-красный шлейф за сотую долю секунды пронесся перед самыми глазами Сергея, а вслед за этим где-то за спиной гулко ахнул взрыв.

«Прилично вляпались!» — подумал он, вытаскивая радиостанцию.

— Медведь! — перекрикивая грохот боя, стал вызывать он. — Медведь, это Заря! По нас с двух сторон лупят из гранатометов! Две машины выведены из строя. Не обижусь, если поможешь… Кстати, ты мне бутылку водки должен. Не забыл?..

Сергей обернулся. Молодой солдат за его спиной судорожными движениями перезаряжал автомат. Сергей хлопнул его по плечу и улыбнулся:

— Штанишки сухие? Тогда прикрой меня со спины!

Боец вскочил на ноги и с бурной радостью человека, узнавшего некую великую истину, кинулся к кустам. Он плюхнулся всем телом в лужу и там, лежа в грязи, стал отчаянно строчить из автомата длинными очередями…

* * *

Глеб стоит перед витриной и ковыряется спичкой в зубах.

— А это чье производство? — спрашивает он и кивает на роскошное платье, украшенное жемчугом и блестками.

— Английское, — отвечает продавщица. — Но оно очень дорогое. Тут только фата три метра длиной.

— Сюда его! — властно говорит Глеб и хлопает ладонью по прилавку.

Продавщица со сдержанным любопытством кидает на Ольгу взгляд, словно хочет спросить, кому это повезло с таким богатым женихом. А Ольга стоит как Золушка перед волшебником и заливается краской. Продавщица становится на табурет, тянется к вешалке. Глеб, покусывая спичку, с интересом рассматривает ее ноги.

Ольге протягивают платье. Оно просто роскошное. Ольга не может представить себя в нем. Глеб пялится на нее, на его губах играет усмешка.

— Не фонтан, конечно, — говорит он про платье с деланым недовольством. — Да ладно, сойдет.

Ольга заходит в примерочную, вешает платье на крючок и опускается на табурет. Она любуется платьем. От него исходит какая-то светлая, солнечная аура. Ольга представляет себя в нем… Придерживая невесомую ткань, она спускается по ступенькам. Сергей стоит внизу и, не сдерживая восхищения, смотрит на нее. А за ним — загорелые лица его друзей. Они все в пятнистой форме, с орденами. Парни восторженно кричат, и вверх летят пробки шампанского. Сергей подхватывает Ольгу на руки. На них все смотрят. Группа иностранных туристов торопливо вытаскивает из чехлов фотоаппараты и камеры…

Шторка отдергивается. Ольга видит гладкое, словно вылепленное из теста лицо Глеба и его искривленный иронией рот.

— В чем дело? — бархатистым голосом спрашивает он.

— Закрой, я не одета! — грубо отвечает Ольга и задергивает шторку.

С платьем что-то случилось, оно неуловимо изменилось. Ольга касается пальцами фаты, рассматривает жемчужные бусинки. Фата жесткая, будто сшита из наждачной бумаги. От нее веет холодом.

— Мне оно не нравится! — кричит она.

Глеб снова заглядывает в примерочную. Ольга смотрит на его лицо и едва сдерживается, чтобы не рассмеяться.

— Ну, подруга!.. — произносит Глеб и не находит, что еще сказать.

* * *

Ложь омерзительна. Ольга садится писать письмо Сергею. Пишет первую строчку, затем вторую и тут ловит себя на том, что внимательно просматривает каждое слово, боясь нечаянно написать про то, как она и Глеб сегодня покупали обручальные кольца.

Она рвет письмо на мелкие кусочки, швыряет обрывки на пол и роняет голову на руки. Лгать невыносимо! Невыносимо! Но как написать правду? Из каких слов ее выковать, чтобы она не поранила его сердце? «Извини, любимый, я выхожу замуж за Глеба, но все равно люблю тебя»? Признание идиотки!

Ей бы такие нервы, как у Кати! Та, не терзаясь слишком, написала ему: «Я слабая женщина, я не могу тебя ждать».

Но ведь Ольга не слабая женщина!

* * *

Приходит на работу и ничего не может понять. За ее прилавком стоит незнакомая мадам.

— Что вы здесь делаете? — спрашивает Ольга.

А мадам отвечает:

— Как что? Работаю!

Она быстро идет по залу. Девчонки, словно сговорившись, прячут глаза, молчат, не здороваются. Ее уволили за нарушение трудовой дисциплины? Ха-ха-ха!

Ситуация настолько странная, что Ольге становится смешно. Она заходит в кабинет к Манасяну.

— Отари Арутюнович! — весело говорит она. — Что происходит?

Директор снимает очки, кладет на стол и с удивлением смотрит на нее.

— Что? — пожимает он плечами. — Это я хотел у тебя спросить, что произошло. Почему ты уволилась по собственному желанию?

Ольга недоуменно хлопает глазами и садится на стул. А директор рассказывает:

— Приехал твой… как его… крутой парень…

— Глеб, — подсказывает она.

— Ну да, Глеб, — кивает Манасян. — Врывается ко мне и заявляет, что ты не желаешь здесь больше работать, что твоей ноги в этом поганом магазине не будет…

Он тоже переживает, на его лбу выступают капельки пота, полные губы дрожат.

— День ждем тебя — нет. Два ждем — нет, — бормочет он.

— Я была на больничном, — отвечает Ольга. — Вам должны были передать…

Манасян пожимает плечами. Ольга поднимается и молча выходит. Идет по торговому залу, как по раскаленной плите. Никто из продавщиц не хочет встречаться с ней взглядом. Ольга понимает: их ослепила зависть. Какая нелепость! Она несчастна, но никто этого не замечает. У всех перед глазами лишь марка автомобиля, на котором приезжал Глеб.

* * *

…«ЗИЛ» полыхал как факел. Он стоял посреди дороги, преграждая путь колонне. Красные трассеры вили в воздухе гигантскую паутину. Командир группы, вжимаясь всем телом в снег, кричал бойцам, чтобы они оставили технику и отходили к кювету. Радиостанция, торчащая в его жилете, работала на прием, и в эфире сквозь треск помех звучал разъяренный голос начальника штаба:

— Вот так из-за вас погибают люди!.. Вы ответите… Ищите с ним связь… Дайте возможность группе подойти…

«Вертушки» густо осыпали склоны ракетами. После каждого захода редкий лес тонул в огне и грохоте. Бойцы обнимались с землей, накрывали головы бушлатами, рюкзаками или просто ладонями, пытаясь уберечься от осколков.

Вертолеты ушли, но колонна снова начала купаться в свинцовом душе. Сергей охрип от крика. Водитель бронетранспортера не слышал его и никак не мог понять, как столкнуть горящий «ЗИЛ» с дороги. Он таранил объятые пламенем борта, словно факир, играющий горящей булавой. Пулеметчик дрожал вместе со своим мощным оружием, стрелял не целясь, поливая весенний лес пулями. Во все стороны летели щепки и ветки; раненые деревья качались и стонали. Бородатый корректировщик лежал на рифленом передке боевой машины лицом к небу и, приставив приклад автомата к груди, строчил частыми очередями. Ответные пули цокали по броне. Черная фара на башне превратилась в дуршлаг.

Рядом горел бензин, полыхал кузов подбитого фургона. Под бетонной аркой стоял опустевший бронетранспортер с пробитыми шинами, с распахнутыми люками, похожими на рыбьи плавники…

* * *

Глеб раскрывает органайзер в черном кожаном переплете и водит кончиком карандаша по календарю.

— Так, — бормочет он. — Двенадцатого у меня переговоры. Тринадцатого я занимаюсь растаможкой. Четырнадцатого, это суббота, у меня с ребятами бильярд и сауна, святой день. Пятнадцатое… Вот, пожалуй, пятнадцатого мы с тобой и распишемся. Столик в «Трех кабанах» я закажу. Гости, тамада, музыка — это все мелочь…

— Нет, — говорит Ольга. — Пятнадцатого не получится.

Глеб вскидывает брови.

— Вас ист лос? — произносит он. — В чем дело?

— Я хочу дождаться, когда маму выпишут, — объясняет она.

— А чего ее дожидаться? — пожимает плечами Глеб. — Она почти выздоровела. Все у нее хорошо.

— Я буду ждать, когда выпишут маму! — упрямо повторяет Ольга.

* * *

Никогда прежде она не ощущала в полной мере, что такое сгорать со стыда. Выходит она вместе с Глебом из «Гименея» и нос к носу сталкивается с Димой Новиковым. Ольга замирает на месте как вкопанная. Дима узнает ее, целует руку, что-то спрашивает, а у нее ноги подкашиваются и голова кружится.

Глеб с недовольным видом несет коробки к машине. Дима провожает его взглядом, затем смотрит на табличку магазина и переводит на Ольгу недоуменный взгляд.

— Тебя можно поздравить? — тихо спрашивает он и меняется в лице. Ольга, как дура, пожимает плечами.

Дима откашливается, зачем-то смотрит по сторонам. Глеб высовывается из машины и кричит:

— Тебя долго ждать?!

Дима пристально смотрит ей в глаза. Она не выдерживает этого взгляда.

— Сергей знает? — спрашивает он.

Она отрицательно качает головой, и ей кажется, что земля проваливается под ней. Боже, сколько эмоций появляется на лице Димы! Он не может поверить тому, что видит и слышит.

Глеб, действуя на нервы, начинает сигналить.

— Твой жених? — спрашивает Дима. — Хороший парень.

Его слова рвут ее сердце на части. Она понимает, что долго не выдержит и сейчас упадет.

— У меня к тебе большая просьба, — с трудом произносит она. Язык не поворачивается, скулы сводит. — Пожалуйста, если можешь, напиши Сереже сам… Я пробовала, но… но не могу этого сделать…

— Хорошо, — отвечает Дима. Его лицо серое и злое. Он рассматривает ее глаза, словно хочет понять, где в человеке прячется измена. Затем поворачивается и молча уходит.

— Ты что, к водосточной трубе приросла? — кричит Глеб.

Она смотрит Диме в спину.

«Вот и все, — мысленно повторяет она. — Вот и все. Самое страшное позади. Остается только терпеть и ждать. Время все залечит…»

Она думает так, а у самой в груди сердце замирает. И тут она представила, что это вовсе не Дима, а Сергей от нее уходит. Ее любимый, родной, единственный. Ее верный, сильный и мужественный человек. Уходит навсегда, навеки…

Она срывается с места, словно на соревнованиях по спринтерскому бегу. Бежит, едва не падая, за Димой, что-то кричит. Он оборачивается. Ольга останавливается, пытается справиться с дыханием.

— Не надо, — бормочет она. — Я передумала. Я сама. Ты вообще ничего ему не пиши…

Поворачивается и медленно идет к машине. Глеб дает задний ход. «БМВ» возле нее. Ольга продолжает идти, не замечая ничего вокруг, а машина неотступно движется рядом.

* * *

К вечеру рота вернулась на базу. Сергей скинул на пол жилет с пустыми магазинами и затолкал его ногой под койку. Есть не хотелось, и он пошел спросить, не было ли для него писем. Потом спустился к реке, намылил помазок и долго рассматривал свое почерневшее лицо в осколке зеркала.

Бойцы мылись, согревали чай на чадящих соляркой пустых коробках из-под патронов, спали, повалившись друг на друга у катков боевых машин. Кто-то вытаскивал из своих рюкзаков консервные банки, откуда-то появились бутылки с водкой, кто-то расставлял и пересчитывал на газете эмалированные кружки. Неподалеку, на речном каменистом островке, энтузиасты подвесили на палках барашка, вспороли ему брюхо, вываливая синие внутренности, а потом стали сдирать кожу, хватаясь за желтую шерсть. Было спокойно и даже весело. И сыпались за импровизированным столом боевые истории одна невероятнее другой, и ржали, гоготали небритые дядьки в выцветших тельняшках, и кого-то бросали в реку прямо в одежде под лай развеселившихся овчарок… А потом еще раз наполнили кружки, замолчали, притихли, посуровели. И по очереди стали называть фамилии тех, кого сегодня не стало. Поднялись на ноги, не чокаясь, выпили по глотку вонючей самопальной водки. Покурили молча, поглазели на темнеющие тихие горы, разобрали кружки и пошли по палаткам…

Сергей уснул сразу. Вторую неделю он не получал писем от своей любимой.

ГЛАВА 5

Она поняла это недавно: когда на душе очень тяжело и ситуация кажется безвыходной, надо расслабиться, перестать лгать и лицемерить, и тогда бог подскажет, что делать.

Она держит в руке горящую свечу и не сводит взгляда с пламени. Воск плавится и напоминает слезы. Огонек изгибается, словно танцовщица в ослепительно желтом сари. Голоса хора отзываются эхом под высокими сводами. На нее смотрят лики святых, но она спокойна. Душа ее открыта, намерения чисты.

Она даже не замечает Глеба. Он где-то рядом. Его тяжеловесная фигура в темном костюме напоминает тень. Хор тянет высокие ноты. Ольга почти не разбирает слов, но испытывает легкий трепет, и пальцы невольно тянутся ко лбу. Глеб поворачивает голову и с иронией смотрит на нее. Он принципиально не крестится. Венчание для него — всего лишь модный обряд. Он все время повторяет, что ненавидит лицемеров, которые ходят в церковь и корчат из себя кающихся грешников. Ольга с ним согласна, хотя его слова о лицемерии — тоже лицемерие. Глеб позер, он озабочен только тем, чтобы заострить ее внимание на своей уникальности, независимости и самостоятельности.

Священник стоит напротив них и нараспев читает псалмы. Он кажется уставшим. Наверное, ему каждый день приходится венчать пары, подобные этой, и потому он не обращает внимания на беспрестанный писк мобильного телефона, который доносится из кармана шафера. Ольга старается не смотреть на этого упитанного детину с коротким «ежиком» на голове. Он так сильно похож на пингвина, что Ольга боится рассмеяться. Челюсть шафера беспрерывно движется. Он жует жвачку и тупо смотрит на иконостас.

Священник отрывает взгляд от Евангелия и подходит к ним. Глаза у него умные и проницательные. Ольга чувствует, как свеча медленно проскальзывает через ее кулак. Она сжимает пальцы еще сильнее, но это мало помогает. Пламя свечи трещит, волнуется и вдруг гаснет. Священник продолжает ритуал. Монотонным голосом, в котором нет ни любопытства, ни сомнения в ответе, он спрашивает у Глеба:

— Не давали ли вы кому-либо обещания жениться?

Глеб улыбается и разводит руками:

— Естественно, нет!

Священник поворачивается к Ольге. Она смотрит на его бороду с проседью, на глаза, чуть прикрытые густыми бровями. Священник подносит к ее лицу серебряный крест.

— Не давали ли вы кому-либо обещания выйти замуж?

— Давала, — спокойно отвечает она.

Крест опускается. Священник смотрит на невесту с недоумением. Глеб поворачивает к ней лицо. Шафер перестает жевать, глупо моргает, а потом чиркает зажигалкой, чтобы зажечь свечу Ольги. Но зажигалка не срабатывает. Отлаженный сценарий дает сбой.

— Не понимаю, — произносит священник очень тихо. Он еще надеется на то, что Ольга не поняла его вопроса, что недоразумение сейчас разрешится. — Вы собираетесь стать женой Глеба по своей воле?

— Нет, не по своей, — упрямо отвечает Ольга, ибо это правда.

— Ты что несешь? — сердито произносит Глеб и трогает ее за плечо. — Тебе плохо?

— Да, плохо!

Священник отходит от них, закрывает Евангелие, кладет на него крест. Хор замолкает. В церкви повисает гробовая тишина.

— Я не могу продолжать обряд венчания, — говорит священник.

— Что значит не можете?! — возмущается Глеб. Все, скандал обеспечен. — Я же все оплатил!

— Свои деньги вы получите обратно, — заверяет батюшка.

— Не слушайте вы ее! — Глеб срывается на крик и сильно сжимает Ольге локоть. — Она не соображает, что несет! У нее бзик! Она переволновалась! Может, вам еще дать баксов? Сколько надо? Двести? Триста?

— Это невозможно, — спокойно отвечает священник.

Ольга с облегчением кладет свечу на маленький столик, похожий на подставку для нотной тетради. Шафер начинает жевать с удвоенной силой. Кажется, он с трудом скрывает улыбку. Такого прикола он еще не видел.

Глеб хватает Ольгу под руку и выводит из церкви. Она едва не наступает на подол платья. На ступеньках у нее подворачивается каблук. Она снимает туфли и идет босиком.

— Ты вела себя как идиотка! — сквозь зубы произносит Глеб. Его лицо красное, злое. — Я убью тебя, понимаешь? Убью!

— Мне больно! — отвечает она. — Отпусти мою руку!

— Тебе еще не так больно будет! — угрожает Глеб.

Две старушки в белых платках с любопытством смотрят на них. На асфальте пузырятся крупные капли дождя. Ольга вырывается и с удовольствием выбегает под ливень. Босиком по лужам — это такое наслаждение!

Глеб на мгновение задерживается под козырьком, затем поднимает воротник пиджака, втягивает голову в плечи и бежит за ней. Он наступает ей на фату, которая волочится как тряпка. Ольга срывает ее и закидывает в кусты. Останавливается под деревом, чтобы перевести дух.

Глеб берет ее за плечи и прижимает спиной к шершавому стволу. Его лицо мокрое и растерянное. Он тяжело и часто дышит. Похоже, будто он только что плакал навзрыд. Галстук съехал в сторону, на мочке уха дрожит мутная капля.

Ольге вдруг становится его жалко. Она опускает глаза.

— Зачем ты так? — тихо произносит Глеб. — Неужели не могла сказать, что ничего никому не обещала?

— Семейную жизнь нельзя начинать со лжи, — отвечает она. — Бог накажет нас за это. Прости меня…

Он сжимает зубы. Его скулы напрягаются. Но возразить Глебу нечем.

— Черт с тобой! Ограничимся загсом.

Ухмыляясь, к ним подходит шафер. Он открывает шампанское, разбрызгивая пену вокруг себя, и с жадностью прижимается губами к горлышку.

* * *

Катя берет тонкими пальцами чашечку с кофе, подносит ее к губам и, обжигаясь, делает глоток. Потом еще один, еще… Она нервничает. Она не знает, зачем Ольга пригласила ее в кафе и о чем собирается с ней говорить.

— Ну? — произносит Катя, напряженно улыбаясь, и поднимает на Ольгу пытливый взгляд. — Я тебя внимательно слушаю!

Ее нервы натянуты до предела. Молчание и спокойствие Ольги заставляют ее сжаться в ожидании сильного и точного удара.

Но Ольга вовсе не собирается испытывать ее терпение. Она просто не знает, с чего начать.

— Прости меня, — говорит она и опускает ладонь на холодную руку Кати.

Катя с подозрением смотрит на нее. В ее взгляде — настороженность. Она ждет от соперницы какого-то подвоха. Чтобы как-то скрыть свою нервозность, Катя торопливо достает из пачки сигарету и чиркает зажигалкой, пытаясь прикурить. Сигарета все время гаснет. Катя кидает ее в пепельницу.

— Я была не права, — с трудом произносит Ольга и чувствует, как к горлу подкатывает комок. — Я отобрала у тебя парня. Я думала, что смогу заменить тебя. Но получилось так, что… что…

Нет, надо держаться. Нельзя давать слезам волю. Никто не поймет ее так, как Катя. Ольга должна спокойно и последовательно рассказать ей обо всем.

Катя смотрит на нее уже с удивлением. В ее взгляде гаснут последние искры недоверия.

— Что получилось? — поторапливает она Ольгу, от нетерпения теребя зажигалку.

Ольга делает глубокий вздох.

— Получилось так, что я не могу быть с Сергеем. Ты просила, чтобы я оставила его в покое. Так вот. Я его оставляю.

Чтобы не разрыдаться, она решительно встает и направляется к стойке. Она заказывает бокал коньяка и выпивает его залпом. Она десятки раз повторяла в уме слова, которые только что сказала Кате. Но стоило их произнести вслух, как почувствовала невыносимую боль.

«Она сойдет с ума от радости, — думает Ольга, глядя в пустой бокал. — Она, наверное, сейчас встанет и быстро уйдет. Она побежит на почту, чтобы написать Сергею письмо. И в нем будут одни восклицательные знаки. Торжество справедливости…»

Ольга оборачивается. Катя продолжает сидеть. Она не сводит с нее глаз… «Почему я раньше так холодно относилась к ней? — думает Ольга. — Я была самоуверенной, я считала, что для счастья достаточно любить и быть сильной. Я презирала Катю. А теперь… теперь… У нее красивые глаза. У нее прекрасная фигура. Она искренняя. Такая девушка достойна Сергея».

Ольга возвращается за стол. Достает сигарету, неумело закуривает.

— Ты что! — шепчет Катя, глядя на Ольгу широко раскрытыми глазами. — Ты же убьешь его!

— Почему? — мягко возражает Ольга. — У него теперь будешь ты.

Ее удивляет поведение Кати. Вместо того чтобы прыгать от радости, она с состраданием смотрит на нее.

— Ты с ума сошла, — шепчет Катя.

— А разве не ты просила меня забыть его? Разве не ты угрожала?

Катя сдавливает ее руку и смотрит на Ольгу с мольбой. Она хочет, чтобы та замолчала. Ей невыносимо слышать эти слова.

— Да, да, — шепчет она и покусывает губы. — Так было. Так было… Но теперь я понимаю… Ничего не вернешь. Мой поезд ушел. Он не любит меня, вот в чем вся беда. Засохшую розу не оживить…

Она закрывает глаза. По щеке скатывается слеза. Кажется, у нее начала плыть тушь. Некоторое время девушки молчат. И тут Катя снова хватает Ольгу за руку.

— Но почему? — едва не срываясь на крик, спрашивает она. — Что случилось?! Как ты можешь отказаться от него?!

Ольга ждала этого вопроса. И начинает подробно рассказывать о своей жизни. Про Глеба, про маму, про операцию стоимостью тридцать тысяч долларов, про неудавшееся венчание. Катя слушает молча, ни на мгновение не сводя с Ольги глаз. С каким облегчением Ольга рассказывала ей о своей боли! Как долго ей не хватало человека, который мог выслушать не перебивая.

Проходит несколько минут, и они сидят обнявшись, активно пользуясь носовыми платками.

— Какая же ты дура, — говорит Катя. — Я бы наплевала на этот долг. Он же тебе сказал — безвозмездно. То есть даром… Как в мультфильме!

Но Ольга отрицательно качает головой. Катя просто не знает Глеба. Он ничего не делает безвозмездно.

— Почему ты не написала Сергею об этом? — допытывается Катя.

— А что я могла ему написать? — с возмущением отвечает Ольга. — Что на мне висит долг в тридцать тысяч долларов? Да Сергей не задумываясь продаст свою квартиру!

— Нет, так нельзя! — волнуясь, говорит Катя. Она вскакивает со стула, но тотчас снова садится. — Послушай! А почему бы тебе не поехать к нему? Встретишься, расскажешь обо всем. Спокойно обсудите проблему и найдете выход.

— Как это — поехать к нему? — не понимает Ольга. — Куда поехать?

— Куда-куда! — передразнивает Катя. — В Чечню!

Ольга смотрит на Катю и ничего не понимает.

— А разве это возможно?

— А почему бы нет! — весело говорит Катя. — Добираешься поездом до Северной Осетии, а там до Чечни рукой подать. Военные или омоновцы помогут его разыскать.

Ольга смотрит на Катю, и на душе у нее становится светлее с каждым мгновением.

* * *

Она встречает маму в Шереметьеве. Видит ее. Мама заметно похудела, но на лице появился здоровый румянец. Во взгляде что-то неуловимо изменилось. Они долго держат друг друга в объятиях. Молчат. Говорить не хочется. Слова лишние.

Дома мама подолгу и внимательно рассматривает давно привычные вещи, словно видит их впервые. Ольга с удивлением наблюдает за ней. Мама ходит по квартире, как по музею. Потом останавливается у окна и смотрит на старый тополь, едва покрывшийся молодой клейкой листвой.

— Ты знаешь, — говорит она, — я не узнаю наш дом. Все другое…

Ольга хочет возразить, но мама жестом останавливает ее.

— Это удивительное чувство, и ты, наверное, не сможешь меня понять… Какое счастье жить в ладу со своей совестью! Выслушай меня. Не спорь, прими мои слова как истину. Живи и каждое мгновение радуйся жизни. Радуйся этим листьям, дождю, солнцу, ветру, смеху дочери. Нет ничего важнее этого. Все остальное — наносное, временное… Как жаль, что я только теперь это поняла.

Мама не спрашивает о Глебе, словно начисто забыла о его существовании. И Ольга волнуется, не зная, с чего начать, как подготовить ее.

Они пьют чай. Мама делает глоток, прислушиваясь к аромату бергамота. Потом отставляет чашку и смотрит дочери в глаза. Ольге кажется, она читает ее мысли.

— По-моему, ты хочешь мне что-то сказать, — предполагает мама.

Молчать дальше нет смысла.

— Я должна поехать в Чечню, — на одном дыхании объявляет Ольга и сжимается в комок в ожидании ответной реакции.

Но мама остается невозмутимой, будто дочь сказала ей о поездке в дом отдыха.

— Правильно, — говорит она и смотрит в окно. — Все правильно. Ты один раз живешь.

Ольга не верит своим ушам!

* * *

Откуда Глеб узнал, что Ольга собирается ехать в Чечню? Он позвонил ей поздно вечером, поздоровался и долго молчал. Она слушала его тяжелое сопение и вспоминала, все ли взяла с собой в дорогу.

— А обо мне ты подумала? — тихо спросил он.

— Да, — ответила она. — Я не люблю тебя.

Глеб усмехнулся. Было слышно, как трубка скрипит в его ладони.

— Выбрасываешь меня на свалку? Как отработанный материал?.. Мне больно, Оля. Очень больно…

Кажется, он плакал.

— Прости, — прошептала Ольга.

— Знаешь, — изменившимся голосом произнес он, — а я ведь могу тебя убить.

* * *

В купе, кроме нее, двое молчаливых мужчин, которые беспрестанно выходят курить, и немолодая женщина. Она полная, голова повязана платком, говорит с акцентом, и глаза ее грустные. Она называет Ольгу дочкой, предлагает бутерброды с холодной бараниной, но в душу не лезет и не спрашивает, куда и зачем она едет.

Они едят курицу и смотрят в окно. Женщина негромко рассказывает о своей жизни. Ольге кажется, она говорит не столько для нее, сколько для себя. Ее голос усталый, чуть хриплый. У нее дом в Нагорном. Крышу снесло реактивным снарядом, а граната вышибла оконные рамы. Муж погиб во время перестрелки между федералами и бандой. Она не знает, чья именно пуля оборвала его жизнь, но это для нее не имеет значения. Она проклинает войну и не может забыть мужа.

Ольга молчит и слушает исповедь этой незнакомой женщины. Ей хочется рассказать о том, как она любит Сергея, как судьба не дает им быть вместе. Ольге кажется, женщина поняла бы ее, потому что говорит, в общем-то, о том же: о мерзкой войне и великой любви.

* * *

Моздок. Пыльный перрон. Военные патрули. Шеренги солдат. Отрывисто звучат команды. Суета, беготня. Ольга стоит с разинутым ртом и смотрит по сторонам. Ее толкают. Она всем мешает. Ее трогает за плечо попутчица.

— Тебе куда?

— В Чечню, — отвечает.

Женщина не удивляется. Закидывает на плечо увесистую сумку и кивает головой, приглашая идти за собой.

Они выходят на привокзальную площадь. Женщина о чем-то спрашивает у проходящих мимо мужчин. Ей коротко отвечают, машут руками куда-то. Ольга едва успевает отскочить в сторону — грохоча колесами, по площади проносится грузовик. В его кузове уже полно людей, но грузовик останавливается. Наверх летят мешки и сумки. Женщины и белобородые старики штурмуют кузов. Те, кто сидит наверху, протягивают им руки. Попутчица толкает Ольгу в спину и кричит:

— Не спи!

Ольга лезет в кузов, до конца не понимая, то ли делает и чем все это для нее закончится. Какой-то старичок в папахе, в пиджаке с орденскими планками, подвигается и кивает на скамейку. Ольга садится с ним рядом. Старик с любопытством рассматривает ее. Грузовик трогается с места. Пыль, ветер в лицо! Поехали!

Она смотрит на улицы, на военные машины и вглядывается в лица людей в форме. Ей кажется, что Сергей где-то рядом, что здесь его все знают и стоит только назвать его имя, как любой солдат или офицер кивнет и скажет: «Да я его только что видел!»

* * *

Контрольно-пропускной пункт. У шлагбаума стоят военные в бронежилетах и касках. Они напоминают закованных в латы рыцарей. У каждого на плече автомат. Рядом — бронированная машина. Устремленная в небо антенна раскачивается, словно хлыст. Овчарка на поводке обнюхивает какие-то мешки и сумки. Над головами с грохотом проносится вертолет. На мгновение накрыв блокпост тенью, он делает вираж и скрывается за горой. Воздух отравляет едкий запах гари.

Здесь война чувствуется особенно. Ольга очень волнуется. Молодой офицер с посеревшим от солнца и пыли лицом внимательно изучает ее паспорт.

— Куда направляемся?

Это для нее самый трудный вопрос. Боясь показаться не вполне нормальной, Ольга уверенным голосом отвечает:

— К своему жениху. К Сергею Рябцеву.

Военный поднимает на нее насмешливый взгляд.

— К какому еще Сергею?

Ей кажется это невероятным, но фамилия Сергея ему не знакома. Ольга пытается что-то объяснить, но у военного нет времени слушать ее. Он передает ее паспорт своему помощнику и кивает на зеленый вагончик, металлический бок которого изрешечен пулями, словно дуршлаг.

— Отойдите в сторонку!

Шлагбаум поднимается, и грузовик, на котором Ольга приехала, трогается с места. Ее попутчица машет рукой. На глаза Ольги наворачиваются слезы.

Ей хочется выть от досады. Неужели ее не пропустят? Она уже так близко от Сергея! Может, он где-то совсем рядом, в окопах, которые коричневым пунктиром тянутся вдоль дороги?

* * *

Она стоит в вагончике, провонявшем сигаретами, и боится поднять глаза. Солдаты, сидящие на топчане, пьют чай из металлических кружек и откровенно пялятся на нее. Кто-то предлагает ей стул, но Ольга не реагирует.

Наконец заходит тот молодой офицер, который отобрал у нее паспорт.

— Пожалуйста, объясните мне, куда вы хотите ехать? — вежливо спрашивает он, подходит к столу и наливает в кружку из черного закопченного чайника.

Путаясь и заикаясь, она говорит про сержанта Сергея Рябцева, который служит где-то в Чечне, о том, что она его невеста и ей обязательно надо его увидеть.

Солдаты дружно гогочут. Кажется, Ольга краснеет и едва сдерживается, чтобы не расплакаться. Офицер жестом руки обрывает смешок. Он достает из кармана паспорт, еще раз мельком смотрит на фотографию и возвращает документ.

— Вот что, невеста, — говорит он, и лицо его вдруг становится жестким. — Поезжай-ка ты в Москву. И чем быстрее, тем лучше.

— Как это — в Москву? — бормочет она. — Мне надо увидеть Сергея. Вы знаете его?

— Если б Басаева, — отозвался кто-то из солдат. — А Сергеев у нас много…

— Здесь идет война, милая! — говорит офицер. — Это же не Анапа и не Крым! Ты понимаешь, куда приехала?

— Понимаю, — отвечает, а у самой на глазах уже слезы.

— А раз понимаешь, — говорит офицер и ставит кружку на стол, — так давай побыстрее выметайся. Сейчас автобус в Моздок пойдет, я тебя посажу.

Она выходит из вагончика, словно во сне. Все вокруг нее плывет. Она почти слепая. Едва волочит ноги по пыли. Нашла какой-то валун, села на него и разрыдалась.

ГЛАВА 6

Она чувствует себя несчастной и мысленно ругает и себя, такую непутевую, и Катю за то, что толкнула на эту авантюру. Вот уже час сидит на камне рядом со шлагбаумом, глядя на грузовики, бронированные машины, «КамАЗы», которые пылят мимо, и ее глаза все никак не просыхают.

Молодой офицер без устали проверяет документы у всех, кто проходит контрольный пост. День катится к закату, и людей немного поубавилось. Офицер изредка поглядывает на Ольгу. Наверное, она уже намозолила ему глаза своим присутствием.

К ней подходит солдат в тельняшке-безрукавке. У него смешно торчат уши. Он улыбается и становится еще смешнее. Ольга вытирает слезы.

— Хотите чая? — спрашивает он и, не дождавшись ответа, опускается рядом на корточки. — А вы из самой Москвы, да? А какая там сейчас погода?

Она отвечает, и тяжесть с души постепенно сходит. Солдат закуривает и играет мускулами, чтобы понравиться ей. Она улыбается. Мальчишка!

— Здесь война, понимаете, — голосом бывалого воина объясняет он. — Чрезвычайно опасно. Не исключены диверсии и ночные обстрелы. Бандформирования активизируют теракты… А этот ваш… ну, к кому вы едете, где служит?

— В Чечне.

— Я понимаю, что не в Анапе. В каком подразделении?

— В разведроте.

— В какой разведроте? Какого полка?

Ольга пожимает плечами:

— Кажется, в разведроте пехотного полка… Сейчас я вам его адрес покажу!

Она торопливо вытаскивает конверт, в котором пришло письмо от Сергея.

— Понятно, — со знанием дела говорит солдат, едва глянув на конверт. — Это отдельный разведывательный батальон. Отлично воюют ребята!

— Естественно! — ревниво добавляет Ольга.

Ее собеседника окликают, и он вразвалку идет к «Газели» проверять мешки с мукой.

Ольга чувствует пустоту в душе и бесконечную усталость. Небо постепенно окрашивается в розовый цвет. В низине за постом сгущается туман. К ней приближается крупная овчарка. Миролюбиво помахивая хвостом, она обнюхивает ее колени. Ольга вспоминает, как сослуживец Сергея рассказывал: «А если наши псы к нам приткнутся, то вообще благодать! Знаете, как с овчарками в обнимку тепло?»

Ольга невольно теребит собаку за загривок, смотрит в ее добрые умные глаза.

— Ты не знаешь, где мой любимый? — спрашивает собаку.

Ольге кажется, овчарка знает, только ответить не может.

* * *

Наверное, она задремала и потому вздрогнула, когда офицер тронул ее за плечо.

— Бог с тобой! — говорит он. — Быстро запрыгивай на эту бээмпэ, полезай в люк и сиди там, как мышь!

Ольга смотрит по сторонам, хлопает глазами и не понимает, о чем речь. А офицер уже берет ее под локоть и ведет к бронированной машине, от которой тянет жаром и горьким запахом выхлопов.

— Но имей в виду: я тебя на «броню» не сажал, ты сделала это по своей воле…

— А куда он едет? — кричит она, стараясь пересилить гул мотора, но офицер отмахивается и растворяется в пылевом облаке.

С БМП уже протягивают руки.

— Быстрее! — поторапливают солдаты.

Бронированная машина рычит на холостых оборотах. Ольга ставит ногу на гусеницу и хватается за руку в кожаной перчатке без пальцев. Ее легко затаскивают на броню. Не успевает она взяться за крышку люка, как машина резко трогается с места. Гусеницы с лязгом подминают под себя грунтовую дорогу. Грохот стоит неимоверный. От едкого выхлопа у нее слезятся глаза.

Они мчатся по степи. Ольга медленно приходит в себя и начинает оглядываться. Вокруг, опираясь на стволы автоматов, сидят парни в камуфляжных комбинезонах с почерневшими от копоти лицами и напряженно всматриваются вперед. Из карманов безрукавок торчат магазины, ребристые гранаты и какие-то трубки, похожие на петарды. Рослый детина в черном платке, повязанном на лысой голове, толкает ее в плечо и протягивает кусок поролона. Она садится на это импровизированное сиденье и опускает ноги в черную утробу люка. Ощущения — фантастические! Ей кажется, что БМП и сидящие на броне солдаты — единый могучий организм, а она — его частица.

— Из какой газеты? — кричит ей на ухо голубоглазый солдат с белесыми ресницами.

Ольга только сейчас поняла, что офицер с контрольного пункта выдал ее за журналистку. Приходится играть эту роль.

— «Боевая подруга», — с ходу придумывает она.

Солдат пожимает плечами:

— Первый раз о такой слышу… А почему вы хотите написать именно про разведроту? Напишите про нас. Вчера ночью мы банду взяли. Пятнадцать человек…

БМП съезжает в овраг. Воздух здесь сырой и холодный. Сворачивает в лесок, а затем выезжает на узкую грунтовку. Впереди мост. Перед ним теснятся боевые машины, бегают солдаты с носилками, что-то чадит.

Гусеничная машина сбавляет ход, и открывается страшное зрелище. В кювете, с развороченным днищем, лежит грузовик. Стекла выбиты, кузов покорежен, клубится черный дым. Рядом, на обочине, валяются окровавленные тела людей. У Ольги все холодеет внутри, и она с ужасом узнает лица некоторых из них. Седобородый старик в пиджаке с орденскими планками смотрит в небо остекленевшими глазами. Недалеко от него, поджав к животу колени, словно пытаясь согреться, лежит на боку ее попутчица, с которой Ольга познакомилась в поезде. На ее шее чернеет глубокая рана.

Ольга не может сдержать крика и закрывает лицо руками. БМП останавливается. Детина в платке спрыгивает на землю, подбегает к офицеру с ввалившимися от усталости глазами. Они недолго разговаривают. Офицер размахивает руками, показывает на лес.

— Подорвался на управляемом фугасе, — говорит детина, поднявшись на броню. — Ни одного живого…

Ольга плачет и долго не может успокоиться. БМП несется по пыльной дороге туда, откуда надвигается темнота.

— За что? Почему так? — бормочет она и покусывает губы от бессильной злости.

* * *

Из пустых бочек выложен забор. Поверх него — мешки с песком. В стене из бетонных блоков чернеет амбразура. Оттуда прямо на Ольгу смотрит черный глаз пулеметного ствола.

— Здесь твоя разведрота! — кивает ей детина в платке и, прижав к губам микрофон, что-то неслышно говорит. Боевая машина ревет, выпускает облако дыма и трогается с места. Солдаты вскидывают вверх автоматы и машут ей руками.

Через минуту все стихает, и Ольге кажется, что она оглохла. Она стоит с сумкой на плече и смотрит на виднеющиеся за бочками пропыленные крыши палаток. Неужели они сейчас встретятся? Неужели Ольга сейчас прижмет свое лицо к его груди?

От охватившего волнения она не чувствует ног. Нет сил сделать хотя бы шаг.

— Не засыпайте, девушка! — кричит кто-то из амбразуры.

Она медленно проходит через узкую проходную. Солдат в каске и бронежилете листает ее паспорт.

— Идемте, я отведу вас к командиру! — говорит он.

Она идет за солдатом меж палаток и смотрит по сторонам. Мелькают фигуры вооруженных людей. В каждом бойце ей видится Сергей. Чем он сейчас занят? Отдыхает? Ужинает? Может, лежит на койке и читает?

Из палаток доносится смех. Кто-то бренчит на гитаре и негромко поет. Двое крепких парней, обмотав руки эластичными бинтами, боксируют. Парень в тельняшке сидит на скамейке и вдевает нитку в иголку. Он провожает Ольгу таким взглядом, словно хорошо знает, кто она и кого здесь ищет.

Они сворачивают и подходят к фанерному вагончику. На ступеньках сидит худощавый молодой мужчина и протирает ветошью промасленные детали автомата. Он в шлепанцах и спортивных брюках. Обнаженный торс отливает бронзой. На шее висит серебряный крестик. Это и есть командир. Минуту он рассматривает Ольгу, а затем его интерес к ней угасает. Ударом ладони загоняет на место крышку и передергивает затвор. Несколько мгновений он любуется автоматом, сверкающим свежей смазкой.

— Что вам надо? — не слишком любезно спрашивает он.

Она отвечает, что приехала к сержанту Рябцеву.

Командир нажимает на спусковой крючок и ставит автомат на предохранитель.

— Разведчики уехали сегодня утром, — равнодушно отвечает командир и кладет автомат на колени.

— Как уехали? — едва слышно говорит она.

— Как обычно. Колонной.

— Куда?

— На кудыкину гору, — отвечает командир и поднимается, словно хочет сказать, что разговор окончен.

Она стоит, как соляной столб. Кажется, что слез уже нет и чувства все умерли.

— Вы говорите правду? — без всякой надежды спрашивает она. — С ним ничего не случилось? С ним все в порядке?

Она не знала, что случилось с ее лицом, но на командира оно произвело сильное впечатление. Он скривился, будто проглотил горькую пилюлю, открыл дверь и кивнул:

— Зайди!

Она оказалась в маленьком помещении, пропахшем сигаретами и оружейной смазкой. Командир достает из коробки банку тушенки, вскрывает ее большим ножом, затем режет хлеб, луковицу, наливает в стакан немного водки.

— Поешь.

Ольга машинально опускается на стул, смотрит на свое отражение в осколке зеркала. Потом берет вилку и ковыряет ею в банке. Аппетита нет, но она заставляет себя съесть несколько кусочков мяса.

Командир садится на топчан, застеленный синим солдатским одеялом, и смотрит на нее.

— Любовь? — спрашивает он и, не дожидаясь ответа, добавляет: — Все это химера, девочка. Ты любишь сказку… На войне любить невозможно. Это все равно что пытаться вырастить цветы на ядерном реакторе…

Голос его усталый и чуть хриплый.

— Война — это табу для женщин. Ты должна была ждать его там, далеко, где помытые перроны, духовой оркестр и лживые корреспонденты телевидения… А здесь твоя любовь обречена. Тебя ждет глубокое разочарование…

— Выпейте со мной, — перебивает она командира и берет стакан.

Он встает, подходит к ней, берет бутылку, но тотчас ставит ее на место.

— Ночуй здесь, — говорит он, подходя к двери. — Простыни относительно свежие. Можешь запереть дверь кочергой… В общем, ничего не бойся.

Он вышел, а она еще долго сидела в оцепенении, глядя в осколок зеркала.

* * *

Сон был чуткий, поверхностный, и от тихого стука в окно она сразу проснулась, вскочила, пригладила волосы. Рассвет едва набирал силу. Сквозь запотевшее стекло можно было различить расплывчатую фигуру командира.

— Они у питерского ОМОНа, — сказал командир, когда Ольга вышла на крыльцо. — Только вернулись с реализации… Можно попытаться проскочить к ним, если, конечно, ты не передумала.

— Я не передумала! — решительно сказала она.

Командир посмотрел на нее долгим взглядом.

— Где бы мне такую жену найти, как ты? — тихо произнес он.

— Там, где помытые перроны и духовой оркестр, — ответила Ольга.

Он посадил ее на заднее сиденье «УАЗа». Водитель, устроившись за рулем, надел через голову бронежилет и взвел автомат. Рядом с ним сел плечистый парень, обвешанный гранатами, как новогодняя елка игрушками.

— Пулей! — наказал им командир и погрозил пальцем.

— Сделаем, товарищ подполковник! — заверил плечистый.

Поехали. Грунтовка юркнула в лес. Стало сумрачно. Ольгу знобило то ли от холода, то ли от волнения.

— А что такое реализация? — спросила она у парней.

Они переглянулись и, кажется, усмехнулись. Ответа она не дождалась. «УАЗ» подскочил на ухабине, и Ольга несильно стукнулась темечком о металлическую раму. Водитель вдруг подал голову вперед, почти прижавшись лбом к стеклу.

— А это еще кто? — пробормотал он.

Ольга тоже посмотрела вперед. В предрассветном сумраке двигались смутные тени. Машина продолжала мчаться вперед, и вскоре можно было увидеть, как из лесу на дорогу выбежали люди с оружием в руках.

— Чехи!! — крикнул плечистый, вскидывая автомат. — Гони!!

Он приоткрыл дверцу и вместе с автоматом высунулся наружу. Водитель вдавил педаль газа до пола. Ольга даже не успела испугаться, как по ушам ударила звонкая автоматная дробь.

— Пригнись! — крикнул ей водитель.

Она рухнула на сиденья и от страха накрыла голову сумкой. Машину кидало во все стороны, мотор ревел как разъяренный бык, отовсюду грохотали оглушительные выстрелы, на пол сыпались горячие гильзы.

Этот кошмар продолжался несколько томительных минут. Потом стрельба внезапно стихла. Ольга приподняла голову. Плечистый захлопнул дверцу, но автомат все еще крепко сжимал в руках и смотрел назад через маленькое запыленное окошко.

— В рубашке родилась! — сказал он Ольге. — Считай, со смертью поцеловалась.

— Мне погибать нельзя, — ответила она. — Я обязательно должна Сергея Рябцева увидеть. С ним и целоваться буду.

* * *

Они въехали в какую-то деревушку и вскоре остановились у железных ворот. Водитель нетерпеливо посигналил. Ворота раскрылись, и «УАЗ» вкатился во двор. Кажется, когда-то это была школа или училище, а теперь здесь размещалось подразделение. Забыв о пассажирке, парни выскочили из машины и побежали докладывать о происшествии в лесу.

Едва она вышла из машины и закинула сумку на плечо, как все вокруг пришло в движение. Одновременно завелись три бронированные машины, стоящие во дворе. Застегивая на ходу амуницию, к ним побежали бойцы. Заклацали автоматы, зазвучали отрывистые команды. И вот машины с бойцами на броне выехали со двора. Прошла еще минута, и Ольга осталась во дворе одна. Посмотрела на окна: вдруг мелькнет родное лицо? Поднялась по ступеням, открыла скрипучую дверь.

В холле, за столом, заваленным какими-то журналами, сидит офицер и кричит в телефонную трубку. Он замечает Ольгу и машет ей рукой, чтобы остановилась.

— Только что выехали, говорю! Да, в полном составе!.. Нет, они первыми открыли огонь… «УАЗ» шел без прикрытия… Хорошо!

Он опускает трубку и лезет в карман за платком, чтобы вытереть вспотевший лоб.

— С ума с ними сойдешь, — сетует он и наконец возвращается в реальность. — Вы к кому, такая красивая и молодая?

— Мне нужен сержант Рябцев, — произносит она и начинает мысленно молить бога, чтобы он заставил этого шумного офицера сказать радостную весть. Но офицер смотрит на Ольгу с удивлением и произносит:

— А откуда он? Из разведки? Так разведчики только что по тревоге выехали в полном составе. Разве вы не встретили их во дворе?

Ольга отрицательно качает головой. В груди что-то нестерпимо жжет. Глаза закрывает пелена.

— И когда они вернутся? — едва слышно спрашивает она.

— Не думаю, что они долго будут там разбираться, — пожимая плечами, говорит офицер. — Банду ликвидируют — и обратно. А вы пройдите к ним в комнату. Там телевизор есть, можно музыку послушать.

Она кивает и на ватных ногах идет по коридору. Потом оборачивается.

— Скажите, а это очень опасно?

— Когда как, — уклончиво отвечает офицер и снова хватается за телефонную трубку.

* * *

Она идет вдоль ряда двухъярусных коек. Останавливается у ветхой тумбочки с оторванной дверцей. Не может отвести взгляд от фотографии, приклеенной полоской липкой ленты к боковине. На фотографии — она, Ольга.

Осторожно садится на койку, проводит ладонью по одеялу, подушке. Потом прижимается к ней щекой и закрывает глаза. Все… Конец пути.

…Наверное, она заснула. Очнулась от гула моторов и голосов. Она вскакивает и кидается к выходу.

— Приехали! — кивает офицер, сидящий за столом.

На улице — пыль, грохот. Лязгая железом, с брони спрыгивают бойцы. Ольга стоит на ступеньках и крутит головой, боясь пропустить Сергея. Напряжение достигает предела. С брони осторожно опускают безжизненное тело. Бойцы, стоящие внизу, принимают его и опускают на носилки. Тело прикрывают простыней… Ольга до боли прикусывает губу, чтобы не упасть в обморок. Двое парней берутся за носилки. Они несут их куда-то к торцу здания, под навес из рубероида. Ольга уже не может сдержать крик и бежит за ними. Останавливается перед носилками, падает на колени и сдергивает простыню.

Незнакомое, белое как снег лицо парня. Глаза полуприкрыты. Между губ запеклась кровь…

Она встает, отступает на шаг и бормочет:

— Простите… Простите меня, ради бога…

Ни слова не говоря, парни уходят под навес.

Ольга прижимает руки к груди, мнет курточку. Она вглядывается в пыльные смуглые лица парней, и ее охватывает ужас — ей кажется, что она забыла его лицо и не может узнать. Не сдержавшись, громко кричит:

— Сергей! Сережа! Я здесь!

Никто не реагирует. Разведчики движутся неторопливо. Движения их замедленные, усталые. Бряцает железо. Гремят по ступеням тяжелые ботинки. Ольге кажется, что все бойцы на одно лицо и Сергей среди них, но война обтесала, усреднила его черты лица, такие милые, такие родные… Но почему парни прячут глаза? Или ей это только кажется?.. Нет, не кажется. Они что-то скрывают от нее, у них заговор молчания…

Она не выдерживает и кидается к рослому, тяжеловесному, как робот, бойцу, хватает его за каменную грудь, бьет в нее кулаками и неистово кричит:

— Где он?! Что с ним?! Почему вы молчите?!

— Что вам надо, девушка? — равнодушным голосом спрашивает боец. От него пахнет крепким мужским потом и костром.

— Где он?! — взмолилась Ольга и заплакала.

— Да кто же?

— Сергей… Сергей Рябцев… Где он?..

— А Рябцев позавчера в Москву уехал, — ответил другой боец с тяжелым пулеметом на плече. — У него там что-то с семьей случилось…

Ольга не поверила своим ушам. Она разжала пальцы, отступила на шаг, нервно поправляя прическу.

— В Москву? — переспросила она, ничего не понимая.

— Нет, там не с семьей проблемы, — поправил третий боец, который на ходу снимал с себя посеревшую безрукавку, нашпигованную магазинами. — В общем, там…

Он не договорил, скривился, словно ему был неприятен этот разговор, и вдруг уточнил:

— А вы, собственно, кто?

Ольга не знала, что ответить. Наверное, она не расслышала вопроса. «Он в Москве! — думала она. — Почему он в Москве? Зачем же я сюда ехала? Зачем это все надо было, если его здесь нет?»

Ей стало невыносимо жалко себя. Что-то в ее душе надломилось, и куда-то пропали и силы, и интерес, и смысл жизни. «А что теперь? Назад! Домой! Быстрее!»

Рослый парень словно читал ее мысли.

— Сегодня вы уже не сможете уехать, — сказал он. — А завтра, если повезет, отправим вас вертолетом в Моздок.

Ольга растерянно оглядела опустевшую площадь. Она вдруг увидела, что мир, окружающий ее, тоскливо-серый, безрадостный и бесконечно чужой. И рослые парни, провонявшие войной, показались ей грубыми и жестокими. И были они некрасивы и пусты, как персонажи компьютерной «стрелялки». Как во сне она вошла в комнату, не видя никого вокруг, приблизилась к койке Сергея, легла на нее поверх одеяла, как приблудная собачонка, поджала ноги, крепко обняла подушку…

А это что? Ее рука нащупала под подушкой жесткий скомканный лист бумаги. Ольга выудила его, разгладила и поднесла к глазам. Это была телеграмма. «Сергей! Твоя Оля выходит замуж. Поздравляю! Катя».

ГЛАВА 7

И все понеслось в обратном порядке: гусеничные машины, мчащиеся по степи, блокпосты, не по годам мудрые солдаты, грузовики с набитыми людом кузовами, обшарпанный вагон с грязными испорченными туалетами… Только дорога домой была мучительно долгой, почти невыносимой, и последние часы до прибытия в Москву Ольга простояла в прокуренном тамбуре, от нетерпения барабаня пальцами по стеклу. Она торопила время, но сама не могла ответить на вопрос: а чего она с нетерпением ждет от будущего? Она боялась думать о завтрашнем дне, и он представлялся ей чем-то сродни мутной воде глубокого заболоченного озера.

Подлая, подлая Катя! Почему же она так жестока? На откровенность Ольги она ответила коварным ударом. И самое страшное, что Кате не придется лгать Сергею, когда тот встретится с ней. Она скажет правду — как Ольга пошла с Глебом под венец, да по какому-то досадному недоразумению обряд венчания не состоялся.

«Ты должна встретиться с Сергеем! — говорил Ольге голос сильной и мудрой женщины. — И рассказать ему все от начала до конца. Он тебе друг, и вы вместе подумаете, как выбраться из долговой ямы».

«Нет, нет, — возражал голос слабой, запутавшейся, уставшей женщины. — Он меня не простит. Только то, что я согласилась надеть подвенечное платье и пойти с Глебом в церковь, уже само по себе предательство. Попался бы другой батюшка, не столь щепетильный, и пошла бы я с Глебом к алтарю, аки овечка на заклание… Пошла бы или нет? Пошла бы. Наверное, пошла бы…»

В ней метались противоречивые чувства и мысли. Вагон, лязгая буферами, содрогаясь на рельсовых стыках, подкатывал к Москве. «Подлая, подлая Катя! Если бы она не отправила Сергею телеграмму, то мы встретились бы с ним в Чечне. И там уже не нужны были бы объяснения. Мы бы не вернулись в Москву. Построили бы где-нибудь в горах дом, обзавелись бы хозяйством и остались бы там жить. Навсегда…»

Наивность приглушила противоречия, и Ольге стало легче. Она даже улыбнулась, представив, как она доит корову, а Сергей в казачьей бурке и каракулевой шапке верхом на коне отправляется в лес на охоту. И куча детишек, мал мала меньше, стоят гурьбой посреди двора и машут ему ручками.

* * *

Мама не просто взволнована. Она в шоке.

— Ольга! Что это значит? Ты к кому ездила? Ведь твой Сергей в Москве!

Ольга не отвечает. Она опускает дорожную сумку на пол и крепко обнимает дочь, которая с разбега кидается ей на шею. Веселый щебет девочки заглушает стенания матери.

— Идем, покажу, какого медведя мне дядя Глеб подарил! — восторженно кричит Ксюшка.

— Я с тобой с ума сойду! — добавляет мама и, качая головой, уходит на кухню.

Ольга снимает кроссовки и, едва передвигая ноги, плетется в душ. «Скорее я сойду!» — думает она, запирается в ванной, пускает горячую воду и сидит неподвижно, облокотившись на раковину. Зеркало запотевает от пара. Горячая струя, разбиваясь о дно ванны, дробится на брызги. Капли, словно слезы, стекают по кафелю. «Мама знает, что Сергей в Москве», — наконец доходит до Ольги, она выскакивает из ванной и едва не ударяет дверью Ксюшку. Дочь, крепко обнимая пушистого медведя, смотрит испуганно и обиженно.

— Ты его ударила, — с укором говорит девочка и поглаживает ладошкой плюшевую мордочку. — Ему больно!

Ольга заходит на кухню. Мама стоит к ней спиной, помешивая подгоревшую картошку.

— Сергей звонил?

— Звонил, — односложно отвечает она.

— И что? Что он сказал? Где мне его найти? Он еще позвонит? Не молчи же, мама!

Мама поворачивается и с чувством кидает деревянную лопатку в мойку.

— Знаешь, Оля, мне кажется, ты в большей степени должна переживать за Глеба.

Ну вот, все начинается сначала!

— Да, должна! — с вызовом восклицает Ольга и театрально добавляет: — Но, представь себе, я не переживаю за него! Он меня уже не интересует. Он мне безразличен. Я бы сказала, он мне неприятен!

Лицо матери становится жестким.

— Глеб рассказал, как вы венчались… — глухим голосом говорит она. Вздохнула, посмотрела по сторонам, зачем-то переставила с места на место чайник. — Это ужасно, Ольга! Как ты вела себя в церкви! Мне стыдно!

— Тебе стыдно за меня? — уточнила Ольга. — За то, что я сказала правду?

— Правду надо было говорить до того, как ты надела подвенечное платье, — ответила мама. — А коль уж позволила Глебу привести себя в церковь…

Ольга поняла, что вот-вот скажет маме какие-то жуткие, жестокие слова, которые будут страшнее удара, страшнее ножа, круто повернулась и вышла в детскую. Ксюшка укладывала медвежонка в кровать и пыталась накормить его с ложечки сушеным горохом.

— Дочь! — произнесла Ольга менторским тоном. — Ты не должна больше принимать подарки от дяди Глеба. А медвежонка надо ему отдать.

Боже, какие ужасные вещи она говорит! Какой гадкий тон! Как все это отвратительно!

Ксюша поднимает на нее недоуменный взгляд. В голубых глазках плещется море нежности и наивности.

— Почему? Он такой хороший! Я его люблю!

Ольга прикусила язык. Она едва не уточнила: кто хороший? кого Ксюшка любит — медвежонка или дядю Глеба?

Вышла из детской, громко хлопнув дверью.

* * *

Ольга мечется по комнате. Стены душат ее. За окном воет ветер, швыряя в стекло мелкие дробленые брызги. Мокрая ветка тополя елозит по перилам балкона… Все против Ольги! Даже погода выказывает свое неудовольствие, ворчит, отмахивается, сетует.

Ольга подходит к телефону, опускается на стул рядом. Что ж ты, миленький, молчишь? Притих в уголке, не звонишь, не наполняешь комнату радостной трелью. И лишь тоскливо ноешь, если поднять трубку и послушать. Залейся же трелью! Извести о том, что самый любимый, самый родной человек Ольги хочет с ней поговорить!

Ольга опускает голову, прижимается к холодной трубке щекой. Смешно — она до сих пор не знает номера телефона Сергея! Ни разу не возникала необходимость звонить ему, потому что всегда звонил он; он звонил ей так часто, что она не успевала затосковать по нему. Не было ни повода, ни потребности спросить у него номер… А что, если он уже уехал в Чечню? Плюнул на все и уехал? И теперь она уже никогда его не найдет, никогда не услышит его голоса?

От этой мысли Ольге становится так страшно, что она вскакивает и начинает ходить по комнате — от двери к окну и обратно. Нет, он не должен был уехать. Он не мог уехать, не встретившись и не поговорив с Ольгой. Сергей никогда не принимает скоропалительных решений, ничего не делает сгоряча. И все же сидеть в неизвестности и ждать невесть чего уже невыносимо. Надо разыскать Сергея через его друзей, через Диму, через Лешку…

Ольга хватает трубку, но линия занята: мама говорит с подругой по другому аппарату. Опускает трубку, но терпения хватает минуты на две, не больше. Снова берет трубку, но мама продолжает говорить. О какой чепухе она говорит! О погоде, о скучном сериале, о подорожании молока. Этот никчемный разговор может длиться целый час! А вдруг Сергей в это время попытается позвонить?

Ольга выходит в коридор и выдергивает из розетки вилку. Связь оборвана. Мамин голос доносится из кухни:

— Алло! Алло! Валюша!.. Ничего не слышно… Алло!

Она появляется в коридоре и растерянно смотрит на дочь.

— Почему-то телефон отключился.

— Из-за ветра, — легко лжет Ольга. — Наверное, обрыв на линии…

Наивная мама верит. Она бормочет, что в советские времена никогда не было перебоев со связью, и идет в комнату читать журнал о здоровье. Едва Ольга успевает воткнуть вилку на место, как телефон начинает звонить. Не выскочило бы сердце из груди! Кидается к себе, крепко захлопывает дверь и хватает трубку.

— Оля! — доносится до нее голос Сергея.

Она не в силах сдержать крик. Где он? Она должна видеть его немедленно!.. Пушкинская площадь… Он будет там через пятнадцать минут… Ольга накидывает на себя курточку, на ходу надевает туфли. Мама с опозданием кричит ей вслед про зонтик. Кабина лифта, словно издеваясь, опускается еле-еле. Незнакомая женщина с удивлением косится на Ольгу, не понимая, зачем та беспрестанно нажимает на кнопку первого этажа.

На улице не прекращается дождь. Порывистый ветер задирает прохожим воротники. Ольга становится на край тротуара, машет легковым автомобилям. Забрызганный грязной водой «жигуль» останавливается рядом с ней.

— Мне до метро! — кричит Ольга.

— Девушка! — усмехается усатый водитель. — До метро три минуты пешком!

Знал бы он, насколько дорога Ольге каждая минута!

Она не может думать ни о чем, а только о Сергее. Нескончаемый поток людей, идущих ей навстречу, представляется ей полноводной рекой, бурной, сильной, таящей множество опасностей, и Ольга плывет в ней наперекор течению, плывет к желанной цели, ибо эта цель — сама жизнь, и у нее нет иного выбора, кроме как преодолевать себя и продвигаться вперед, вперед, вперед… Сейчас они встретятся. Сейчас она прижмется к его груди и как на духу расскажет обо всем, что с ней было.

«Пушкинская»… Музыка, запахи цветов, парфюмерии, выпечки, и лица, лица, лица. Стайка девушек столпилась у витрины с музыкальными дисками. Девчонки громко смеются, спорят, перебивая друг друга. Ольге они кажутся глупыми и пустыми, как ожившие куклы Барби. Она поднимается к памятнику и чувствует, как с каждым шагом ее покидают силы. Оглядывается по сторонам. Кажется, сердце замирает в груди… Вот он! В темной кожаной куртке, осунувшийся, с потемневшими от щетины щеками. Подбегает к ней, тяжело дышит, хватает за руку. Ольга крепко обнимает его и закрывает глаза. Сквозь ресницы просачиваются слезы.

Она чувствует, как боль в груди потихоньку отпускает. Нет, не было никакой драмы. Просто небольшие неприятности. Всего-то! Он жив, он рядом, он обнимает ее — значит, светопреставления не произошло. И чего нервы себе выматывала?

Сергей делает осторожную попытку высвободиться, но Ольга не отпускает его и шепчет:

— Еще немножко… Прижми меня к себе… Крепче…

На них оглядываются прохожие. Какой-то парень, надувая пузырь из жвачки, говорит своей подруге, присосавшейся к пивной бутылке:

— Во, видала, как любить надо!

Ольга медленно отстраняется от Сергея, поднимает на него влажные глаза. Она не может поверить своему счастью.

— Это ты? — шепчет она, разглядывая его лицо, где знакомы каждая черточка, каждая морщинка. — Наконец-то!

— Я тебя искал, — говорит Сергей надломленным голосом, и Ольга вдруг чувствует боль: он невольно сдавливает ей запястья. — Ты вышла замуж за Глеба?

Она крутит головой и прикусывает губу, чтобы не расплакаться.

— Нет, нет…

— Но ты живешь у него?

— Нет, с чего ты взял?

— Твоя мама сказала.

Ольга будто под холодный душ попала. Она стискивает зубы и невольно стонет. «Мама, родненькая, что ж ты делаешь? Зачем режешь по живому? Ты же убиваешь меня!»

— Она сказала тебе неправду, — отвечает Ольга спокойно, и это спокойствие почему-то дается ей необыкновенно легко. — Я не живу у Глеба. Я его на дух не переношу.

— Где же ты была?

Ольга хочет рассказать о своей поездке в Чечню, но это ее сумбурное путешествие вдруг начинает казаться ей чем-то смешным, глупым и даже постыдным, и она лишь нелепо усмехается и крутит головой:

— Я… я…

И не находит других слов.

— Ольга, я жду разъяснений! — непривычно жестко говорит Сергей. Она впервые слышит такой тон, и от него у нее мурашки бегут по спине. Дрожащими пальцами Ольга достает сигарету, пытается прикурить на ветру, но огонь каждый раз гаснет.

— Все это так было неожиданно, — произносит она и начинает подробно рассказывать о том, что случилось в его отсутствие.

Он слушает молча, не перебивая, не уточняя, и кажется невозмутимым, лишь желваки играют на скулах. Ольга рассказывает все без утайки, как Глеб дал деньги на операцию матери, как потом выбирал ей подвенечное платье, как они пошли в церковь и как Ольга ответила на вопрос священника. Лицо Сергея словно тень накрывает. Ольга чувствует, как злость переполняет его. «Если бы он меня ударил, — думает она, — мне стало бы легче». Но Сергей лишь хмурится, отступает от нее на шаг и сует руки в карманы куртки.

— Почему ты мне не написала об этом? — спрашивает он.

Его взгляд прожигает ее насквозь. Как ему объяснить, что она не решилась нагрузить на него свои неразрешимые проблемы.

— Я спрашиваю тебя! — громче повторяет Сергей.

Ольга чувствует, как ее лицо словно огнем опалило. Она впервые видит Сергея таким злым.

— А что бы это дало? — бормочет Ольга.

— Я бы помог тебе, черт возьми! — взрывается он. — И тебе не пришлось бы продавать себя!

— А где бы ты взял тридцать тысяч долларов? — со слезами в голосе восклицает Ольга.

— Банк бы ограбил!.. Да не твое это дело, где бы я их взял! Как ты быстро и легко распорядилась собой! А обо мне ты подумала? Ты подумала о том, как мне потом жить?

Ольга закрывает глаза от стыда и обиды. Он прав, тысячу раз прав, и ей нечем возразить.

* * *

Они сидят за столиком кафе и молчат. По большому затененному окну стекают потоки дождя. Сергей смотрит в пустую чашку, на треть заполненную кофейной гущей. Ольга только что сказала Сергею все, что должна была сказать любящая женщина своему любимому, и теперь чувствует себя опустошенной, обессилевшей. Ее слова проделывают свою невидимую работу в сердце Сергея. Ольга ждет, что он ей скажет. Она ждет его слов, как приговор.

Но он молчит. Заказал рюмку коньяка, выпил его, как воду, и снова уставился в кофейную чашку.

— Как нам быть теперь, Сережа? — спрашивает Ольга и мягко опускает свою ладонь на его грубую, жесткую руку. Она чувствует, как дрожат его пальцы. Сергей не поднимает глаз. Губы его плотно сжаты. Лоб разрублен косой морщиной.

— Ты… ты выйдешь за меня? — спрашивает он и тотчас получает утвердительный ответ.

Сергей вскидывает голову, распрямляет плечи и прижимает Ольгу к себе. Кофейная чашка, сбитая его локтем, падает на пол и разбивается вдребезги. Бармен, стоящий за стойкой, на мгновение переносит свое внимание с кассового аппарата на молодую пару, которая самозабвенно целуется. Его взгляд равнодушно скользит по осколкам чашки. «Счастливые!» — думает седой и грузный мужчина, просматривающий свежий номер «Экономических новостей» за ближайшим к входу столиком. «У всех так: сначала целуются, а потом разводятся!» — делает однозначный вывод зреловозрастная дама, поддевая десертной ложечкой кремовый цветок на пирожном.

— Мы не должны расставаться, — шепчет Ольга. — Ни на день, ни на час, ни на минуту. Я без тебя теряюсь… мне становится страшно… Я способна наделать столько ошибок, что за всю жизнь потом не исправить их!

— Я уволюсь из армии, — твердо обещает Сергей. — Ребята уже предлагали мне хорошую работу в охранном агентстве. Будем жить сначала у меня, а потом накопим денег и купим новую квартиру.

— Да, да, — кивает Ольга, не замечая слез, льющихся по ее щекам. — Все у нас будет хорошо.

Они неожиданно придумали для себя игру и с упоением играют в нее, строя планы на будущее, старательно рисуя его яркими, солнечными красками, и нет в этом будущем места для беды и печали; и ни Ольга, ни Сергей ни словом не упоминают о денежном долге и человеке, который все еще стоит между ними.

ГЛАВА 8

— Я хочу познакомить тебя с мамой, — говорит Ольга.

Окна трамвая запотели. За ними, словно болиды, проносятся огни автомобилей. Водитель объявляет остановки сонным, невнятным голосом. Сергей встает с сиденья, уступая место старушке, но она, улыбаясь, кладет ему морщинистую руку на плечо и говорит, что скоро выходит. Сергей продолжает стоять, чувствуя неловкость оттого, что не знает, как поступить.

Ольга трогает его за руку и притягивает к себе, заставляя сесть.

— Если отказалась, то можешь смело садиться, — шепчет она ему на ухо.

— Я совсем отвык от нормальной жизни, — признается Сергея, и его щеки становятся пунцовыми. — Там, на войне, все проще.

— Проще? — удивляется Ольга.

Сергей не отвечает, зачем-то застегивает верхнюю пуговицу рубашки, хотя воротник ему явно мал и туго стягивает шею.

— А не поздно ли сейчас знакомиться с мамой? — спрашивает он, но в этой фразе больше утверждения, чем вопроса.

— Не поздно, — упрямо отвечает Ольга, включает мобильный телефон и через мгновение уже говорит с мамой: — Через час мы приедем… Кто «мы»? Я и молодой человек… Ну да, конечно, Сергей, кто ж еще!

Она отключает трубку, с усилием улыбается, пытаясь скрыть обиду на маму. Опять мама стонет, охает и ворчит! Опять Ольга делает не то, что мама хочет! Опять конфликтная ситуация! Но Ольга не намерена отступать. Она сжигает все мосты. Сейчас она придет к маме и в ультимативной форме объявит ей, что выходит замуж за Сергея, что именно он — ее суженый, ее муж, ее судьба и никого другого нет и никогда не будет. Пусть в ней беснуется незрелый максимализм, пусть мама плачет и всем своим видом проявляет недовольство. Слезы высохнут, острые углы оботрутся, и жизнь наладится. Все у них будет хорошо…

— Вот что! — неожиданно осеняет ее, и Ольга торопливо протирает запотевшее стекло. — Универмаг мы еще не проехали? Тогда выходим!

— Зачем нам универмаг? — спрашивает Сергей.

Ольга чувствует, как в душе что-то кольнуло, что-то, отдаленно напоминающее обиду. «Мог бы сам догадаться купить Ксюшке игрушку, — думает она и тотчас находит ему оправдание: — Вот что война с человеком делает! Он в самом деле отвык от нормальной жизни».

* * *

Сергею приглянулась куколка Барби с комплектом мебели и косметических принадлежностей. По его мнению, миниатюрные трюмо, гребешок, пудреница, губная помада приведут Ксюшу в неописуемый восторг. Но Ольга тянет его в отдел мягких игрушек. Она хочет, чтобы Сергей купил огромного плюшевого кота с полосатым хвостом.

— Мне кажется, кукла в собственном домике намного интереснее, — возражает Сергей. — Посмотри, чего стоит только комплект платьев!

— Вы правы! — поддерживает его продавщица. — Для девочки это самый лучший подарок!

— Сергей, будет лучше, если ты купишь кота! — настаивает Ольга.

— Этот кот похож на смятую подушку, — отвечает Сергей и пожимает плечами. — Он быстро ей надоест. А для куклы можно будет докупать аксессуары. Автомобиль. Яхту. Бойфренда…

Ольга стискивает зубы. Настроение у нее портится, но она не может уступить, хотя понимает, что Сергей прав. Но как ему объяснить, что плюшевый кот нужен для того, чтобы заменить им плюшевого медведя, которого Ольга собирается незаметно выкинуть? Сергей, к ее удивлению, тоже проявляет упрямство. Они продолжают спорить, и никто не хочет сдаваться. Продавщица, глядя на них, громко вздыхает и сладким голосом говорит:

— Вот же повезло девочке с таким заботливым папой!

Эта фраза как сладкий обвал, как золотой дождь, как елейный душ. Ольга замолкает, смотрит на Сергея влюбленными глазами и нежно прикладывает к его губам палец.

— Все, — говорит она с мягкой настойчивостью. — Больше ни слова! Покупаем кота, потому что Ксюша сама просила меня об этом.

Сергей соглашается: раз девочка просила, то базара нет. И все-таки покупает и кота, и куклу с собственным домиком.

* * *

Ольга держит над ним зонт. Два больших пакета Сергей несет под мышками, из-за них не видит дороги и шлепает ботинками по лужам. Дождь усиливается с каждой минутой. Сырой воздух пахнет мокрой зеленью и раскисшей землей.

— Может, надо прихватить шампанского? — предлагает он.

Нет, больше ничего не надо. Мама и так заждалась. Ольга обещала прийти через час, а уже прошло два с половиной. Нужно пощадить мамины нервы. Должно быть, она сейчас стоит у окна, глядя на остановку автобуса, освещенную одиноким фонарем, и поглядывает на телефон: позвонить дочери или нет?

— Как маму зовут? — спрашивает Сергей.

— Ирина Геннадиевна.

— Заметно, что я небрит?

О какой чепухе он спрашивает! Ольга тоже начинает волноваться. Чем ближе дом, тем тревожнее у нее на душе. Да что ж это с ней! Прочь тягостные мысли! Маме стоит только увидеть Сергея, чтобы понять Ольгу. Такой парень не может не произвести впечатления. Поставить его рядом с Глебом — все равно что рядом с молодым и гибким тигром поставить толстого, неповоротливого носорога. Мама увидит Сергея, и сердце ее оттает.

— Вот мой дом, — говорит Ольга.

Серый громоздкий дом кажется старым, выброшенным на берег кораблем. Под козырьками темных подъездов висят голые провода. Сколько Ольга помнит себя, лампочек здесь никогда не было… Они шагают медленно, чтобы ненароком не споткнуться о выбоину или не ступить в глубокую лужу. Ольга на ходу достает ключ от домофона — знает, что вслепую очень трудно набрать номер квартиры, проще открыть замок самой. Она идет на два шага впереди Сергея. Тут кстати дверь подъезда открывается — кто-то выходит… Но нет, человек замирает на пороге, будто не решается его перешагнуть. Сырой воздух разрывают два оглушительных щелчка, молнией ослепляют огненные вспышки. Ольга от неожиданности вскрикивает и в то же мгновение узнает человека, стоящего во мраке подъезда. Это Глеб! Она оборачивается, чтобы убедиться, что Сергей с ней рядом, что он защитит ее, и с ужасом видит лежащего посреди лужи плюшевого кота.

— Сергей!

Она кидается в темноту и едва не спотыкается о распростертое на мокром асфальте тело. Сергей лежит навзничь, широко раскинув в стороны руки, словно пытается дотянуться до кукольных аксессуаров, раскиданных повсюду.

— Господи, что же это… — сломанным голосом бормочет Ольга, падая на колени рядом с Сергеем. — Помогите кто-нибудь! Умоляю, помогите!.. Сережа… Сереженька…

Она пытается перевернуть его на спину, ощупывает шею и щеки. Ее рука становится липкой от крови. Ольга стонет, будто разодрала ладонь обо что-то острое, к дождевым каплям на ее лице добавляются горько-соленые слезы. Она плачет все громче, и ее плач напоминает дикий, страшный, нечеловеческий вой… Кто-то ее окликает, вокруг собираются люди. Женский голос призывает вызвать «Скорую», мужской голос настаивает на том, что сначала надо вызвать милицию. Еще кто-то интересуется, сделали ли пострадавшему искусственное дыхание…

* * *

Ольгу не пустили в приемное отделение. Мучительно заикающийся врач с обвислыми по краям, как у казака, усами потребовал у нее паспорт, переписал данные и, дергая головой от старания говорить гладко, посоветовал «д-дуть д-домой от греха п-подальше».

Контролер в трамвае сначала пялился на ее порванные на коленях колготки, а потом потребовал предъявить билет, но Ольга так накричала на него, да еще замахнулась рукой, что контролер торопливо ретировался и сошел на следующей остановке. При выходе с трамвая она толкнула в спину какого-то мужчину, который уж слишком медленно преодолевал ступеньки. Мужчина едва удержался на ногах, повернулся к Ольге, чтобы высказать ей свое неудовольствие, и она выдохнула ему прямо в лицо:

— Пошел вон, подонок!

Мужчина так и остался стоять на остановке с раскрытым ртом.

А Ольга, кусая губы, быстро шла по темной улице и бормотала:

— Подонки! Все вокруг подонки! Ненавижу… ненавижу…

Люди, проходившие мимо нее, были здоровы, веселы, кто-то пил пиво, кто-то курил, кто-то кидал на Ольгу недвусмысленные взгляды, а Сергей в это время лежал на операционном столе с оголенной грудью, в которой застряли две пули; и посвистывал безостановочно прибор искусственной вентиляции легких, и едва слышно пощелкивал индикатор сердечных сокращений, и покрывался крупными каплями пота лоб хирурга, и равнодушно созерцала сине-бледное лицо раненого операционная сестра, думая при этом: «Жаль, конечно, но он не выживет. Опять, наверное, бандитские разборки…»

На углу своего дома Ольга остановилась, прижалась к фонарному столбу, вынула из сумочки сигареты и закурила. Две милицейские машины беззвучно выплескивали пучки света из проблесковых маячков. Сутулый мужчина в длинном светлом плаще сидел на корточках в том месте, где лежал Сергей, и собирал в полиэтиленовый мешочек крохотные пудреницы, зеркальца, гребешки. Куклу и кота, должно быть, кто-то подобрал до приезда милиции. «Зачем это все?» — с отупляющим равнодушием подумала Ольга.

Она кинула окурок в лужу и направилась к подъезду. Милиционеры проводили ее долгим взглядом, кто-то даже пустил ей в лицо луч фонарика, но никто не остановил и ни о чем не спросил.

* * *

Казалось, что в доме — все, как прежде. Только Ксюшка не выбежала из своей комнаты встречать ее. И, может быть, мягче обычного был взгляд у мамы, какой-то расслабленный, удовлетворенный, отдохнувший.

— Ты одна? — равнодушно спросила она, хотя не могла не видеть, что в прихожей, кроме Ольги, нет никого. — А что у тебя с ногами? Ты видела, что у тебя порваны колготки?

Рваные колготки! Вот самая главная проблема на этот момент!

Ольга как швырнет сумочку в угол! Села на обувной стульчик — и в слезы. Мама подошла, погладила ее по голове, вздохнула и голосом умудренной женщины произнесла:

— Ничего, доченька. Ничего. Все будет хорошо. Думаешь, я мало слез в молодости пролила? И что? Где эти слезы? Высохли, и ни следов, ни памяти. Правильно говорят — водица это…

— Что?! — Ольга подняла голову и скинула ладонь мамы. — Водица?! Ты знаешь, что произошло? Ты ведь еще ничего не знаешь! Ты ведь сидишь здесь, как зайчиха в норе! Да ты…

Она осеклась, сорвала с себя плащ, швырнула его куда-то и решительно направилась к телефону.

— Кому ты собралась звонить? — спросила мама, и только сейчас в ее голосе проявились тревожные нотки.

— В милицию! Не уходи, послушай! Тебе будет интересно!

Ольга плюхнулась на диван, поставила аппарат себе на колени и стала набирать «02». Палец ее дрожал, несколько раз она нажала не ту клавишу. Вдруг на телефон легла пухлая рука.

— Не надо никуда звонить, — раздался мужской голос. — Я сам во всем признаюсь.

Ольга подняла глаза и увидела Глеба.

* * *

Он стоял перед ней, бледный, с блестящими глазами, склонив голову с покорной обреченностью. Галстук съехал набок, из-под брючного ремня выпростался край рубашки. Рядом, держа его за палец, стояла Ксюшка.

Ольга откинула телефон в сторону, вскочила на ноги и вцепилась Глебу в горло.

— Подонок!! Негодяй!! — кричала она, раздавая ему пощечины и царапая его пухлые щеки. — Подонок!! Убийца!! Да как ты смел!! Как ты смел…

Слезы заливали ее лицо. Глеб не сопротивлялся. Ксюшка тоже заплакала и тонким голоском запищала:

— Не бей его, мамка!

В какой-то момент девочка оказалась между Глебом и Ольгой. Рыдая, Ольга отвернулась, закрыла лицо руками и, покачиваясь, подошла к окну. Она слышала, как всхлипывает дочь и Глеб тихо приговаривает:

— Не плачь, моя девочка. Не надо. Все будет хорошо…

Ольге показалось, что ее сердце не выдержит всего этого и разорвется, как граната. Задыхаясь от невыносимой боли, она повернулась и срывающимся голосом произнесла:

— Доча, этот дядя — убийца! Он стрелял в моего друга…

Ксюшка двумя руками схватилась за нижний край Глебова пиджака, отрицательно покачала головой и, насупившись, пробормотала:

— Нет, он хороший. Он мне зайца подарил. И мы с ним играли в прятки. А ты его налупила…

В дверях комнаты, как привидение, появилась мама. Она была бледна, ее подвижные глаза не находили себе места; взгляд женщины перебегал с внучки на дочь, потом на Глеба и так далее по кругу.

— В общем, так, — изо всех сил стараясь сдержать слезы, произнесла Ольга, с ненавистью глядя на Глеба. — Пошел вон отсюда! Пошел отсюда быстро, и так, чтобы я тебя больше никогда не видела. Чтобы твоего поганого духа здесь больше не было. Чтобы…

— Ольга… — ахнула мама и прикрыла рот рукой.

— Мамка, не прогоняй дядю Глеба! — капризно протянула Ксюшка.

— Я сказала! — жестко повторила Ольга и взяла со стола тяжелую хрустальную вазу для цветов.

— Да, — тихо ответил Глеб, кивая. — Конечно. Можешь быть спокойна. Я сейчас уйду… — Он осторожно убрал ручки Ксюши и погладил ее по головке. — Не грусти, малышка.

— Ты уходишь? — всхлипнула девочка.

— Ухожу. Но мы еще обязательно встретимся.

— Ты никогда больше с ней не встретишься! — сквозь зубы процедила Ольга. — Ты будешь гнить на нарах, подонок, и она тебя быстро забудет!

— Если бы это было самое страшное в моей жизни, — произнес Глеб и, схватившись за лицо, вдруг заплакал навзрыд. Слезы просачивались под ладонями, стекали на подбородок, плечи его содрогались.

— Ольга, как ты можешь… Это грубо! Это жестоко! — заволновалась мама и, как наседка к цыпленку, подлетела к Глебу.

— Он стрелял в Сергея, — глухим голосом ответила Ольга и запрокинула голову, изо всех стараясь удержать в глазах слезы. — Этот негодяй убил Сергея…

— Может, это какая-то ошибка? — Мама мучительно искала выход из трудного положения и не знала, обнять ей Глеба или не стоит.

— Нет, мама, это не ошибка, — ответил Глеб дрожащим голосом. — Это правда…

— Какая она тебе мама, дерьмо! — взвилась, словно от боли, Ольга.

— Господи… — прошептала мама, отступила от Глеба на шаг и трижды перекрестилась. — Вот беда-то какая…

Глеб совладал собой, хотя слезы все еще лились по его лицу. Широко раскрывая рот, словно вытащенная на сушу рыба, и глотая слезы, он принялся неточными движениями поправлять рубаху, галстук, застегивать пуговицы пиджака.

— Прости, Оленька, — изо всех сил мужаясь, сказал он. — Извини, что я посмел назвать Ирину Геннадиевну мамой. Прости. Так получилось. Не по злому умыслу, а от сердца. Я ведь никогда не знал своей мамы. В детском доме были воспитательницы, я их называл по имени-отчеству… Без злого умысла я произнес это слово… Видит бог, без злого умысла… Ирина Геннадиевна очень близкий для меня человек…

— Проваливай! — глухо произнесла Ольга.

— Не говори так, дочь! — взмолилась мама. — У меня сердце разрывается все это видеть и слышать!

— У меня тоже…

— Я уйду, — затягивая галстук потуже, произнес Глеб. — Я, конечно, уйду. Все равно мне с таким грузом больше не жить. Я тюрьму восприму с облегчением. Но не стану замаливать грех. Потому что… потому что я не мог поступить иначе. И если время повернуть вспять, я снова бы выстрелил…

— Я сейчас кину в тебя вазу, — произнесла Ольга.

— Погоди, — часто дыша, словно после продолжительного бега, ответил Глеб. — Дай мне все сказать. Другого случая уже не будет… Я тебя, Оленька, чисто и искренне любил много лет подряд. И сейчас я тебя люблю больше своей жизни. Ты, твоя мама и твоя дочь — это для меня все: и смысл, и суть, и радость жизни. Я впустил вас в свое сердце сразу и навсегда, как взрыв, как океанскую волну…

— Меня тошнит от твоих слов, — процедила Ольга.

Мама начала всхлипывать. Не сдержавшись, она прижалась к груди Глеба, щедро поливая ее слезами.

— Моя вина только в том, — продолжал Глеб, сглатывая слезы, — что я, дурак, пытался казаться тебе совсем другим человеком, чем был на самом деле. Я наивно полагал, что ты крепче меня полюбишь, если я стану богатым, сильным, уверенным в себе. И я лез из кожи вон, чтобы крепко встать на ноги, чтобы сделать себе карьеру. Я — ха-ха, это смешно, очень смешно! — часами стоял перед зеркалом, отрабатывая громкий голос, волевой взгляд и тренировал смелое выражение лица. А на самом деле я как был, так и остался слабым, легкоранимым и впечатлительным человеком. Только ты об этом не знала. Ты не знала, каких усилий мне стоило корчить из себя преуспевающего и самодовольного бизнесмена. Я жил только одной мыслью и надеждой на то, что ты станешь моей. Я готов был в лепешку расшибиться, чтобы сделать тебя счастливой…

— Глеб, — прервала его Ольга измученным голосом, — я ненавижу тебя. Я не могу больше тебя слушать. Уходи быстрее!

Она обессиленно опустилась на диван. Ее знобило. Мама вытирала краем фартука слезы.

— Еще два слова, — пообещал Глеб. — Я не буду прятаться от милиции. Зачем? Какой смысл жить на этой планете, среди этих людей, если у меня не будет тебя? Я до последнего надеялся, что смогу завоевать твое сердце. Мне казалось, что наше счастье совсем близко, можно протянуть руку и потрогать его… Но тут появился он, этот парень. Оленька, я сразу почувствовал, как он выталкивает меня из этой жизни, как отрывает нас друг от друга, как раздавливает меня. Он сильный, высокий, у него на груди ордена, а за плечами — война. Куда мне с таким тягаться? Но ведь он отбирал мое, то, что ему не принадлежало! — Глеб зажмурил глаза, потряс головой, и на его щеки снова выплеснулись слезы. — И я понял, что мы вдвоем… что нам…

Он не договорил, слезы начали душить его. Мама запричитала:

— Глебушка, ну не убивайся же ты так! Не кори себя!

— Что толку, мама… — прошептал Глеб, бережно отстраняя от себя женщину. Ксюшка захлопала мокрыми глазами, шмыгнула носиком и погладила Глеба по рукаву.

— Мне тебя жалко… И зайка плакать будет…

— Прощайте, — прошептал Глеб. — Простите, если сможете…

Он уже повернулся, чтобы выйти в прихожую, как в дверь позвонили. Мама встрепенулась, оглядела комнату, будто выбирала, кому можно было бы поручить открыть дверь, приложила палец к губам и на цыпочках вышла в прихожую. Она с опаской приблизилась к «глазку», как к дулу пистолета, и тотчас отшатнулась от него.

— Это милиция! — прошептала она, округлив глаза.

Глеб вздрогнул и непроизвольно прижал руки к груди, словно защищался от удара. Он выглядел так, словно палач вел его на эшафот: голова безвольно опущена, плечи приподняты, в глазах — покорность судьбе и жалкий страх. Ольга вскинула голову, резким движением смахнула с лица слезы и как-то странно взглянула на Глеба. В ее взгляде можно было заметить и мстительный огонек, и легкое недоумение, словно она хотела сказать: что, уже? так быстро? вот и все?

* * *

Мама вышла из оцепенения первой, отреагировав быстро и неожиданно. Она схватила Глеба за руку и потащила его за собой в детскую комнату. Казалось, Глеб плохо понимал, что происходит, и ничего не спрашивал, не сопротивлялся. Мама второй раз метнулась в прихожую, сорвала с вешалки куртку Глеба, подняла с пола его ботинки и закинула все это в детскую. Ксюшка развеселилась, как от забавной игры, запрыгала и захлопала в ладоши. Мама мельком глянула на себя в зеркало, смахнула со лба челку и открыла дверь.

Ольга с поразительным спокойствием наблюдала за происходящим. Она не сопереживала маме, не следила с напряженным злорадством за вошедшим в квартиру милиционером и не испытывала досады от того, что в самый последний момент Глебу удалось ускользнуть от справедливого возмездия. Можно было подумать, что она смотрит вялотекущий телевизионный сериал, и смотрит только потому, что нечем заняться в скучный вечер. Глаза ее были пусты, губы расслаблены.

Милиционер был мокрым с головы до ног. Он провел под дождем не один час. Под его ногами на ламинированном паркете расползалась мутная лужица.

— Скажите, Ольга Николаевна Герасимова здесь живет? — спросил он, зачитав фамилию по бумажке.

Ольга поднялась с дивана, встала в дверях комнаты, скрестив на груди руки.

— Я Ольга Герасимова.

— Если не ошибаюсь, вы были свидетелем…

— Да.

— В таком случае я должен задать вам несколько вопросов.

Мама засуетилась и как бы нечаянно наступила Ольге на ногу. Из детской выглянула Ксюшка, посмотрела на милиционера. Тот ей подмигнул, и Ксюшка ретиво, как ящерица, исчезла у себя.

— Проходите в комнату, — любезно заворковала мама. — Ничего, ничего, не надо снимать ботинки. Нам все равно убираться.

Она кидала короткие, как молния, взгляды на дочь, и в этих взглядах была мольба. Милиционер прошел в комнату, сел на край дивана. Ольга — напротив него, в кресло. Не успел милиционер раскрыть рот, как Ольга спросила:

— Он жив?

— Пока да, — ответил милиционер и наконец снял фуражку. Оказывается, под ней скрывалась чистая, как яйцо, лысина и ребристый от множества морщин, высокий лоб. — Врачи борются за его жизнь.

— Может, чайку? — спросила его мама, но милиционер не услышал вопроса.

— Расскажите, что произошло у вашего подъезда в половине десятого?

Мама стояла на пороге комнаты, тяжело опираясь на дверную ручку, и кусала губы.

— Мы с Сергеем Рябцевым подходили к подъезду… — едва слышно произнесла Ольга, глядя на репродукцию картины Куинджи, на залитую мертвенно-бледным светом лесную тропинку.

— Ну? — устало поторопил милиционер. — А дальше что?

— И в Сергея дважды выстрелили… — с усилием произнесла Ольга и тотчас с ошеломительной ясностью поняла, что уже начала лгать и будет лгать дальше, с неосознанным упорством, без мук и угрызений совести.

— Вы видели человека, который стрелял в Рябцева?

— Нет, — холодным тоном ответила Ольга. — В подъезде было темно.

— Там лампочки уже сто лет нету! — торопливо и с явным облегчением заговорила мама. — Уж сколько мы звонили в ЖЭУ и жалобы писали, а все никакого результата, там уже и проводка вся сгнила…

Милиционер, перебивая ее, задал еще один вопрос Ольге:

— Может, вы разглядели его фигуру? Какой он был? Высокий, низкий, сухощавый? Или, скажем, полный?

И он пытливо посмотрел Ольге в глаза.

— Сухощавый, — ответила Ольга, без усилий выдержав взгляд милиционера. — Хотя я могу ошибаться.

— А куда потом побежал этот человек?

— Я не видела. Я опустилась перед Сергеем на колени и стала звать на помощь.

Милиционер помолчал, почесал лоб и напялил на голову свою мокрую фуражку. Затем поднялся с дивана и, бегло осмотрев комнату, вышел в прихожую.

— Извините за беспокойство, — сказал он, глядя на Ольгу. — Вам придется еще давать свидетельские показания в прокуратуре. И, думаю, не раз.

— Надо — значит, надо! — за Ольгу ответила мама.

Милиционер шагнул к двери, но остановился и повернулся.

— Вы живете втроем? — спросил он как бы мимоходом. — Посторонние к вам сегодня не заходили?

— Откуда ж у нас посторонние? — излишне убедительно произнесла мама и развела руками. — Мы иной раз даже сантехнику дверь не открываем. И когда перепись была, не рискнули молодому человеку с портфелем открыть. Сейчас, знаете ли, время неспокойное…

Милиционер, увидев Ксюшку, опустился на корточки и протянул ей руку.

— Тебя как зовут, малышка? В садик ходишь?

Девочка несмело шагнула к милиционеру, но руки ему не подала, завела обе за спину и нахмурилась.

— Ксюшенька, что ж ты с дядей не разговариваешь? — приторно произнесла мама. — Стесняется она вас! Зато в садике какая балаболка!

Милиционер выпрямился, козырнул и вышел из квартиры.

* * *

В квартире надолго повисла тишина. Даже Ксюшка притихла, улегшись на своей кровати в обнимку с зайцем. Мама замерла у окна, прикрываясь занавеской. Ольга не выдержала:

— Ну что ты прячешься? Что ты прячешься, как партизан в тылу врага? На тебя смотреть смешно!

— Милиция все не уезжает… — стала оправдываться мама.

Ольга коснулась ладонью лба, покачала головой.

— Что мы наделали…

Тенью в комнату зашел Глеб. Неслышно присел на край дивана, обхватил голову руками. Ольга смотрела на него и не узнавала. Таким она еще никогда не видела Глеба. Перед ней был другой человек: забитый, запуганный, жалкий.

— Я еще минутку посижу и пойду, — произнес он, не смея поднять глаза на Ольгу.

— Сиди уж, раз раньше не ушел, — с презрительной иронией произнесла Ольга.

Она сама не могла понять, почему вдруг решила сказать милиционеру неправду? Почему стала защищать Глеба? Может быть, ей стало его жалко и в ней с необыкновенной силой проснулось самое выразительное женское чувство — чувство сострадания, стремление защитить более слабого? «Я не пойму себя. Я просто дура!» — думала она.

Мама принесла из кухни валокордин, накапала в рюмку, разбавила минералкой.

— Тебе накапать, Оля? — спросила она.

— Накапай мне лучше водки, — процедила Ольга и сама подошла к бару, вынула начатую бутылку водки — той самой, которой отмечали выздоровление мамы. Она выпила полстакана залпом, даже не поморщившись, заперлась в ванной и сунула голову под кран. «Я не просто предательница, — думала она. — Я бессовестная тварь. Я продажная девка. На мне клейма ставить негде… Как легко я отреклась от Сергея! И не в первый раз уже…»

Она закрутила кран и еще долго сидела, склонив голову над ванной, глядя, как с волос свешиваются тонкие нити воды.

Тихо, воровато поскреблась в дверь мать.

— Олюшка, — заискивающим голосом прошептала она. — Вам с Глебом вместе стелить?

— Что?! — вспылила Ольга и мотнула мокрой гривой. — Мама, очнись! На кухне ему стелить, у мусоропровода!

— Как скажешь, воля твоя…

* * *

Она встала рано, зашла в комнату к матери, села на край постели.

— Мама, отведи Ксюшу в садик. Я в больницу поеду.

Ольга не стала завтракать, не стала подводить ресницы и красить губы. Лишь причесалась, стоя у зеркала и искоса поглядывая на кухонную дверь. Через щель можно было видеть край полосатого одеяла и повешенный на спинку стула пиджак.

Дождь перестал, промытая трава блестела росой, жизнерадостно чирикали воробьи, на асфальте, как в зеркале, отражались стволы деревьев. То страшное, что случилось вчера вечером, представлялось Ольге дурным сном. Ее сознание отторгало истину, что здесь, в этом тихом и уютном дворе, раздались выстрелы и Сергей, поливая своей кровью асфальт, упал ничком в лужу.

Несмотря на ранний час, на лавочке перед подъездом сидели соседские старушки и о чем-то судачили. Ольга хотела проскочить незамеченной, но дверь подъезда предательски скрипнула, и несколько пар пытливых глаз уставились на Ольгу. Разговор мгновенно оборвался. Старушки пялились на Ольгу при гробовой тишине. И лишь когда она поздоровалась и прошла мимо, ее догнал вопрос:

— Вот страху-то натерпелась, да, милая?

Пришлось остановиться и обернуться. Старушки принялись разглядывать ее подпухшее лицо.

— Сколько слез пролила девонька! — покачивая головой, начала сокрушаться одна из старушек. — Это твой парень был, да?

— Да, мой парень, — ответила Ольга.

— Ну, дай бог, дай бог ему жизни и здоровья!

— А говорят, убийца в нашем подъезде спрятался, — включилась в разговор другая старушка. — Он сначала стрельнул, а потом побежал по лестнице наверх.

— И куда ж он потом делся? — спросила ее подружка в белом платочке в горошек.

— А кто его знает! Может, на крышу выбрался и убег. А может, и сховался где.

— Где ж там сховаешьея? Разве что в квартире у кого?

— А-ай! — тонким голоском протянула третья старушка и махнула высохшей сморщенной ладонью. — Слушайте вы больше эту милицию. Ничего они не знают. Знали б, так давно поймали.

— И как только земля этих убийцев носит? — прошамкала беззубым ртом первая старушка.

Подруги мысленно согласились с этим высказыванием, одновременно вздохнули, и каждая погрузилась в свои мысли.

* * *

— А вы кто ему будете?

Врач смотрит на нее поверх очков, которые сидят на самом кончике носа. Какой бессмысленный вопрос! Ольга ведь не на концерт пришла, не в кино, не в цирк. Она пришла к человеку, который завис между смертью и жизнью. К таким ходят только самые близкие. Если пришла, значит, не могла не прийти, значит, сердце рвется к милому, глаза ищут любимый образ, шарят в пустоте, жаждая прикоснуться к руке единственного…

— Жена.

— А жена у него в паспорте не значится, — отвечает врач и засовывает руки в глубокие оттянутые карманы халата. — Но так и быть. Надевайте бахилы, халат, шапочку и идите за мной.

Перед дверью в реанимационное отделение он останавливается.

— Даю минуту, — предупреждает он. — И, пожалуйста, без истерики.

Она беззвучно входит в пропахшую медикаментами комнату. На широкой кровати лежит Сергей. Его лицо отливает желтизной. Веки закрыты. Перебинтованная грудь неподвижна. Рот закрывает маска с трубкой, на шее и на руках — датчики. Рядом тихо работают приборы.

Ольга медленно приближается к нему. Ее глаза неудержимо тяжелеют, комната и кровать преломляются, словно все это отражается в зеркале, которое вдруг разбилось на несколько больших кусков. «Милый, милый, милый…» — мысленно повторяет она.

Ее рука невольно отрывает пуговицу от халата, которая падает на пол и закатывается под кровать. Ольга замирает в шаге от Сергея. Она рассматривает его белый лоб, брови, слежавшиеся от подушки волосы. Как странно: когда-то давно, в какой-то другой жизни он держал ее за руку и говорил: «Я совсем отвык от нормальной жизни. Там, на войне, все проще…»

Ольге кажется, что она наяву слышит его голос. Иногда грустный, приглушенный, иногда твердый, звонкий: «Я хотел тебя увидеть… Ты вышла замуж за Глеба?»

«Нет, нет! — отвечает мысленно она. — Я люблю только тебя и буду только твоей!»

«Мне нужны перчатки без пальцев, — говорит Сергей. — Для автомата…»

Она хочет возразить, но его голос продолжает звучать: «Как ты быстро и легко распорядилась собой! А обо мне ты подумала? Ты подумала о том, как мне потом жить?»

Она плачет. Слез так много, что она не успевает их вытирать… Надо взять себя в руки. Врач ведь предупреждал — никаких истерик. Она подходит еще ближе. «Прости меня, Сережа, — мысленно говорит она. — Прости меня, дуру непутевую!»

«Если бы ты знала, — перебивает он, — как тепло спать с овчарками в обнимку!»

Она опускается на корточки и осторожно прикасается к его ладони, лежащей на смятой простыне. «Сережа! — молит она. — Ты только не умирай. Я тебя очень прошу. Пожалуйста, живи! Очень постарайся, изо всех сил! Ты же сильный, ты сможешь! Тебя на войне пули не брали, тебя всегда смерть обходила стороной. Совладай с ней, уговори ее оставить тебя в покое! Скажи мне, что мне сделать, чтобы ты выжил? Я под поезд лягу ради тебя! Я убью Глеба! Я ограблю банк и приглашу самых лучших врачей мира. Только ты не умирай. Не уходи от меня, не оставляй меня одну в этом мире. Он пустой и бесцветный без тебя…»

Врач подошел к ней и взял ее за плечи. Ольга вздрогнула, поднялась на ноги.

— Он выживет? — спросила она, заглядывая врачу в глаза.

Тот снял очки, протер их о халат.

— Очень надеюсь…

ГЛАВА 9

Ольга поднимается по лестнице, тяжело дышит, останавливается на каждом пролете. Она чувствует себя старой женщиной. Ее двадцать три года обременены грузом неразрешимых проблем. Ее силы вышли из нее вместе со слезами. Душа пуста. Жизнь представляется трудной, скучной и бессмысленной работой, которую хочется бросить. «Бедная Ксюша, — думает Ольга. — По моей вине у нее нет отца. А теперь вдобавок я стала для нее „злой мамкой“. Но как объяснить ребенку, почему я ненавижу „дядю Глеба“ и почему он плохой, если дарит ей такие милые игрушки…»

Она останавливается перед дверью своей квартиры, опускает сумку с продуктами на пол и ищет в карманах ключи. Что сейчас делает этот жирный боров? Забился в детскую комнатку и трясется за свою шкуру? И долго это будет продолжаться?

Клацает замок, и со скрипом приоткрывается соседняя дверь. Из щели сначала показывается рыхлый и подвижный нос, а затем испуганное лицо старушки. Соседка таращит глаза на Ольгу и заговорщицки манит ее к себе пальцем.

— Здравствуйте, тетя Вера, — говорит Ольга.

Старушка машет руками и прижимает искривленный палец к морщинистым губам. Она хватает Ольгу за локоть и втягивает в прихожую. Тихо прикрывает за ней дверь и взволнованно шепчет:

— Вот что я скажу тебе, девонька! Тут милиционеры ходили и всех опрашивали, нет ли у кого посторонних. А я вот слышала, — старушка говорит едва слышно, — что в вашей квартире кто-то ходит и покашливает. А я ведь знаю, что мамка твоя на работу ушла. И как ты утром уходила, видела… Вот какие чудеса.

— Наверное, вам показалось, тетя Вера.

— Нет, голубушка! — качает головой старушка и грозит пальцем. — Я хоть и старая, но из ума еще не выжила. Точно тебе говорю — кто-то ходит и покашливает. Ты лучше у меня пережди, а я милицию вызову.

— Перестаньте! — отвечает Ольга и пытается улыбнуться. — Ну кто может у нас ходить? Наверное, это сосед сверху. Он как покурит, то всегда кашляет. Мне иногда самой кажется, что он где-то в наших комнатах спрятался.

— Ай, девонька, не то говоришь! — качает головой старушка. — Что ж, я не могу отличить, где кашляют — за вашей дверью или этажом выше? Не играй с бедой, милая моя. А вдруг этот убийца к вам забрался? Позвоню-ка я в милицию, а?

— Не смейте, тетя Вера! — с трудом скрывая испуг, отвечает Ольга. — Убийце делать больше нечего, как в нашей квартире прятаться! Да он, наверное, уже где-нибудь за Уралом. А если милиция приедет, то дверь кувалдой разобьют, и мне потом новую ставить?

— Ну, как знаешь, — с прохладцей произносит старушка и прячет настороженный взгляд. — Ты прям как выгораживаешь кого-то…

Соседка, сама того не подозревая, говорит правду. Ольгу переполняют и страх, и злость. Она распахивает дверь, выходит на лестничную площадку и резко говорит:

— А вы поменьше шпионьте, тетя Вера, тогда, может быть, у вас давление быстрее нормализуется!

Грубо, грубо! Ольга прикусывает язык, но обидные слова уже отпущены на свободу, уже с ликованием перекатываются звонким эхом по этажам.

* * *

Еще в прихожей Ольга услышала, как из кухни доносится звяканье посуды. Наверное, мама раньше обычного вернулась с работы, а не по годам наблюдательная соседка сразу усекла подозрительные звуки за дверью.

— Мама! — крикнула Ольга, сбрасывая туфли и направляясь на кухню. — Ты зайди к тетке Вере, а то она собирается…

Ольга осеклась на полуслове. У кухонной плиты, в цветастом фартуке, с половником в руке, стоял Глеб и вымученно улыбался. Ольга нахмурилась.

— Поваром работаешь? — спросила она.

Глеб, полагая, что Ольга настроена на шутливый тон, улыбнулся уже во всю ширину лица и объявил:

— На первое у нас сегодня куриный суп. На второе лангет, запеченный с шампиньонами под чесночным соусом. А на третье — клубника со взбитыми сливками, присыпанная шоколадной стружкой…

— Конечно, — произнесла Ольга. — Тебе без сливок с шоколадом никак нельзя, а то похудеешь.

Она зашла в ванную. Взяла мыло, склонилась над рукомойником и только тогда заметила висящие на сушилке выстиранные мужские носки и трусы. На полочке под зеркалом — новенькая зубная щетка. Рядом — баллончик с пеной и бритвенный станок. «Основательно устроился, — подумала Ольга, чувствуя, как в душе стремительно закипает гнев. — Сережа лежит под капельницей в реанимации, а эта свинья деликатесы готовит. Лангет с шампиньонами! Сейчас я из него самого лангет сделаю!»

Теряя над собой контроль, она выбежала из ванной, по пути смахнув на пол зубную щетку и бритву.

— Жирный, сытый негодяй! — крикнула она, нанося ему звонкие пощечины. — Как ты можешь так жить?! Как ты еще не умер от стыда?!

— Оленька, — бормотал Глеб, втягивая голову в плечи. Он не мог защищаться, его руки были заняты, он резал колечками лук. — Оленька, я ради тебя! Я только ради тебя…

— Да ты о своем брюхе беспокоишься, а не обо мне! Ты только о своем благополучии думаешь! Носочки постирал, супчик сварил. А Сергей в больнице, обескровленный, без сознания… Негодяй, негодяй!

Она заводилась все сильнее и уже вцепилась Глебу в горло, а тот, кривясь от боли, отступал к стене.

— Оленька… Да угомонись же ты… — сбивчиво говорил он. — Ты просто одурманена… Ты не понимаешь, что сможешь стать счастливой, только если его не станет…

— Что?! — вспылила Ольга. — Что ты сказал, подонок?! Дрянь!! Ничтожество!!

Не отдавая отчета своим действиям, она схватила со стола кухонный нож и с замаха, как саблей, полоснула по мутному розовому лицу Глеба. В последнее мгновение тот успел подставить руку, и лезвие вязко вошло в его запястье. В лицо Ольге фонтаном брызнула горячая темная кровь. Глеб вскрикнул от острой боли, прижал обагренную руку к груди и опустился на корточки.

Ольга выронила нож и, пошатываясь, вышла из кухни.

— Спасибо, спасибо, милая, — всхлипывая, бормотал ей вслед Глеб. — Это лучшее, что ты могла сделать для меня… Все разрешилось… Спасибо тебе…

* * *

Она слышала, как он тихо плачет, и начинала медленно осознавать дикость совершенного ею поступка. Повернувшись, она кинулась назад, на кухню. Глеб сидел на полу, прислонившись спиной к шкафу. Голова его была низко опущена, плечи содрогались от тихих рыданий, из порезанной руки толчками выплескивалась густая кровь, и под ногами Глеба уже жирно блестела вишневая лужа.

— Глеб! — сдавленно произнесла Ольга, медленно приседая перед ним. — Глеб, тебе больно?

— Разве это боль? — искаженным голосом ответил он. — Это уже наслаждение…

— Глеб! — заволновалась Ольга и схватила его за плечи. — Глеб, черт тебя подери! Я не хотела, я сама не знаю…

Она приподняла его ослабевшую руку, полными ужаса глазами посмотрела на черную, обильно кровоточащую рану. Глеб скрипнул зубами от боли.

— Глеб, прости меня, — прошептала Ольга.

— Нет, это ты меня прости…

Она вскочила на ноги, уже ясно осознав, что нужно делать, распахнула дверцу шкафа, выдернула оттуда аптечку. Рассыпав на столе таблетки, ампулы, коробочки и тюбики, она схватила пузатую упаковку бинта, разорвала ее и стала туго наматывать бинт на запястье. Бинт тотчас насквозь пропитывался кровью, и тяжелые капли шлепались на кафельный пол. Ольга торопилась, руки ее дрожали. Глеб кряхтел и мотал головой.

— Зачем это все? — бормотал он. — Не надо, Оля… Может, лучше оставить все как есть?

— Да не зуди ты мне под руку! — в слезах крикнула она. — Надо перетянуть вену жгутом… Сейчас… Где-то у нас была резиновая трубка…

Она выбежала в ванную, нашла там трубку, которой когда-то помогали Ксюше, когда у нее болел животик, оголила Глебу предплечье и туго стянула его.

— За что мне такое наказание! — всхлипывала она, заново перебинтовывая запястье. — Ну откуда ты свалился на мою голову!.. Так не больно? Ты весь позеленел!.. Кружится голова? Держись за меня, опирайся!

Глеб закинул ей на плечо здоровую руку, не без усилий встал, шлепнул тапками по луже, сделал два или три шага, и его повело. Чтобы не упасть, он оперся порезанной рукой за стену, вскрикнул от острой боли и стал наваливаться на Ольгу. Она не удержала его и упала с ним на пол.

— Нельзя ж быть таким толстым! — причитала она, заливаясь слезами и пытаясь волочить Глеба по полу. Тот стонал, ревел и плакал от боли. Голова его гулко ударялась о пол. Он не без труда встал на колени и, раскачиваясь, будто молясь, с ожесточением кусал губы.

— Олюшка… это мне наказание… за мою любовь… Ох, как мне больно!

— А мне за что это наказание?! Я не могу нести на себе сто двадцать килограммов! Ты о чем думал, когда в три горла в ресторанах жрал?!

— Прости, Олюшка, прости…

— И ты меня прости, мучитель, изверг, палач! Что я натворила из-за тебя!

— А я что натворил… Мы оба… так, похоже, вляпались…

* * *

«Выведение из запоя. Снятие наркотической ломки. Врач широкого профиля, кандидат наук. Анонимность гарантируется». Ольга очертила это объявление в газете и взялась за телефон.

— Что у вас случилось? — спросил мужской голос.

— Надо вывести мужа из запоя, — стараясь говорить как можно увереннее, произнесла Ольга.

— Давно пьет?

— Да пьет-то он не так давно, — замялась Ольга, лихорадочно думая, как бы ей точнее и осторожнее выразиться. — Тут проблема в другом. Он устроил дебош и нечаянно поранился… Пожалуйста, приезжайте как можно скорее!

— Ну хорошо, — после недолгой паузы сказал врач.

Это был молодой человек с крупной яйцевидной головой, быстрым и подвижным взглядом и неразвитой, почти женской фигурой. Войдя в квартиру, он первым делом пробежал взглядом по стенам, мебели, затем пристально, словно просвечивая рентгеном, посмотрел на Ольгу. Наконец разулся и прошествовал в ванную. Помыв руки, он следом за Ольгой прошел в комнату, где на диване лежал бледный как смерть Глеб.

Врач сел рядом с ним на табурет и некоторое время молча рассматривал его лицо. Потом повернулся к Ольге, стоящей за его спиной.

— Говорите, у него запой?

В его голосе легко угадывалась насмешка.

— Вот, руку поранил, — не по теме ответила Ольга.

— Руку-то я вижу, — вздохнув, сказал врач, открыл свой чемоданчик, достал из него ножницы и обрезал ими набухший от крови бинт. — Шину на предплечье давно наложили?

— Час назад.

Врач осторожно снял повязку, положил ее в пепельницу и со всех сторон оглядел рану. Затем снова посмотрел на Ольгу — долгим, пронырливым взглядом.

— Не совсем уверен, что он сам себя порезал, — наконец сказал он.

— Ей-богу, сам, доктор, — с трудом разлепив губы, произнес Глеб.

— Значит, вам хорошо помогли это сделать. Иначе бы вы не задели тыльную сторону ладони… Я советую вам поехать в больницу.

— Нет, ни в коем случае! — наотрез отказался Глеб. — Если бы я хотел в больницу, то мы бы вызвали «Скорую».

— Мое дело предложить, — себе под нос пробормотал врач и принялся готовить рану к зашиванию.

Закончив, он тщательно отмыл руки от крови и, вытирая их полотенцем, подошел к Ольге.

— Учитывая срочность вызова, а также все… э-э-э… нюансы вашего случая, вы мне должны полштуки.

Ольга отсчитала ему пятьсот рублей, но врач усмехнулся и, пронизывая своим колким взглядом ее глаза, уточнил:

— Я имел в виду пятьсот долларов.

Ольга стушевалась и вышла к Глебу.

— У тебя есть пятьсот долларов?

— Поройся в пиджаке, — не открывая глаз, тихо ответил Глеб.

Ольга нашла у Глеба всего несколько сторублевок. Пришлось заглянуть в мамин тайник — в фарфоровый чайник, который стоял в серванте. Там оказалось триста долларов и рублевые купюры. Ольга добавила все свои сбережения, но все равно не хватило почти тысячи рублей.

— Вы оставьте мне свой адрес, и через несколько дней я вам подвезу недостающую сумму, — пообещала Ольга.

— Я сам вам позвоню, — недовольным голосом ответил врач и, подхватив свой чемоданчик, направился к выходу.

У двери он остановился и, сжимая губы, словно во рту у него лежал ломтик лимона, сказал Ольге:

— Другой врач на моем месте вообще запросил бы тысячу за молчание. У вас же криминальный случай, девушка.

* * *

Он стоял перед ней с мучнистым, одутловатым лицом, на котором вдруг проступили голубые прожилки и стали заметны мелкие дефекты кожи, прыщики и порезы.

— Оля… Я тебя попрошу…

Только сейчас она заметила, что Глеб держит в руках и мнет газетный сверток.

— Я тебя попрошу… Выкинь, пожалуйста, это в мусорный бак. Только желательно подальше от дома. И так, чтобы никто не заметил.

Она, уже почти догадавшись, что у него в руках, взяла сверток, медленно, словно в нем сидел ядовитый паук или скорпион, развернула.

— Осторожнее! — крикнул Глеб. — Не касайся его пальцами! Я два часа протирал…

Это был пистолет. Черный, матовый, пахнущий горькой смазкой и еще чем-то, что сразу напомнило Ольге Чечню. Держа его через газету, она повернула его стволом к себе, осмотрела полированную поверхность ствольной коробки… Маленький, крепенький, изящный мерзавец. Из его ствола вылетела пуля, которая ранила Сергея. Словно злобная и очень опасная собачка — на кого натравишь, того и укусит.

— Заряжен? — спросила Ольга, продолжая рассматривать оружие.

— Нет… В смысле ствол чист. А в обойме остались два патрона… Вот только направлять на меня все равно не надо.

«Боится, — подумала Ольга со странным удовольствием. — Не доверяет. Мало ли что у меня в голове. Да я и сама не знаю, что там у меня… Интересно, а смогла бы я выстрелить в человека?»

— Где ты его взял?

— Купил.

— Зачем?

Ответ дался Глебу не без усилий:

— Чтобы сделать то, что сделал.

— Жаль выбрасывать, — произнесла Ольга. — Красивая штучка. Да мало ли…

Она выразительно взглянула на Глеба.

— Оля, ты меня пугаешь, — попытался отшутиться он, но улыбка получилась жалкой. — Это вещественное доказательство, и от него надо избавиться как можно быстрее.

Она завернула пистолет и затолкала под свитер. Взяла мусорное ведро и вышла на улицу.

Действо, которое сначала представлялось ей совершенно простым, вдруг обросло массой неприятных ощущений и потребовало огромных нервных затрат. Едва Ольга очутилась на улице, как вдруг ее стала терзать навязчивая мысль, что на нее пристально смотрят десятки глаз. Она шла к мусорному баку и чувствовала себя так, будто впервые вышла на подиум, причем непричесанная, да еще и с мусорным ведром, и зрители в шоке от ее прикида. Походка ее стала какой-то семенящей, напряженной, во всем теле появилась скованность, и, как назло, стала больно давить под ребро рукоятка пистолета.

Ольга высыпала ведро и пошла дальше, в другие дворы, чтобы выбросить пистолет там. Но уже через минуту поняла, что со своим ведром она выглядит вовсе не естественно, как ей сначала думалось, а необычно, и прохожие недоброжелательно косятся на нее и даже морщатся — примета-то плохая! Пришлось ей закинуть ведро в кусты. Теперь Ольга мобилизовала все силы, чтобы правдоподобно изобразить прогуливающуюся беззаботную девушку. Ей трудно было судить, насколько это у нее получалось, потому что все ее мысли были обращены к пистолету, обжигающему ей живот. Как назло, пистолет начал потихоньку подниматься выше, и, чтобы он не выпал, Ольге приходилось незаметно поправлять его.

Когда она зашла в чужой двор, то сразу поняла, что ей не удастся избавиться от пистолета незаметно. У каждого подъезда, мимо которого она проходила, сидели вездесущие глазастые бабушки, и Ольге казалось, они знают, что у нее под свитером и для какой цели она пришла сюда. Чтобы не мозолить людям глаза, Ольга пошла в следующий двор, но там у мусорного бака дрались бомжи, и ей пришлось пойти дальше.

«Что ж это такое? — нервничала Ольга. — Газетный сверток не могу выкинуть!» Она дошла до новостроек и направилась вдоль незаселенного дома к большому контейнеру, заполненному строительным мусором. По пути дважды оглянулась. «Это я зря! — тотчас подумала она. — Человек, который оглядывается, сразу привлекает к себе внимание». Она повернула голову, глядя на темные, забрызганные побелкой окна. Увидела свое отражение и ужаснулась. «Вот же глупая голова! — начала ругать она себя. — Вырядилась в красную куртку, которую за километр видно. Надо было надеть что-нибудь серенькое, неприметное…»

У контейнера ей все же пришлось остановиться. Пистолет, как назло, зацепился за поясной ремень и никак не хотел вылезать. На беду, порвалась газета, и Ольга машинально схватилась за черный ствол. «Отпечатки пальцев! — подумала она, чувствуя, как у нее от страха слабеют колени. — Надо протереть. Но не здесь же!»

Она не знала, что ей делать. Даже самый ленивый и нелюбознательный новосел обратил бы на нее внимание, окажись он рядом. Уж слишком долго торчала она у контейнера, да еще производила руками какие-то странные движения на уровне живота.

— Девушка! Девушка, можно вас на секунду?

Ольга обмерла. У нее онемели кончики пальцев, и она перестала чувствовать ствол пистолета. Медленно повернула голову, ни жива ни мертва. Мужчина с обширной лысиной, улыбаясь краем рта, шел к ней. Ольга опомнилась, рывком одернула свитер. «Может, бежать? Выкинуть пистолет и бежать?» — молнией пронеслась в ее сознании мысль.

— Девушка, можно вас спросить…

«Сейчас как заломит мне руку, как рявкнет в лицо: стоять! милиция!»

Он приближался, и она физически ощущала боль: какая-то неведомая сила жгла, корежила ее тело. Какая у него отвратительная, самодовольная улыбка! Как же, поймал с поличным. Выследил…

— У меня всего один маленький вопросик…

Ага, как же! Так она и поверила, что всего один, и маленький. Всю душу на допросах наизнанку вывернет. Влезет в самые тайные уголки личной жизни… Мужчина, продолжая улыбаться краем рта, медленно опустил руку в карман куртки. Наручники готовит. Какой стыд — идти среди людей в наручниках. Ольге как-то раз довелось видеть мужчину в наручниках. Его выводили из супермаркета, и вид у него был затравленный и жалкий. А как, должно быть, ужасно выглядит женщина в наручниках…

Она круто повернулась и, прижимая к животу пистолет, со всех ног побежала прочь. Быстрее, быстрее! Ветер в ушах, цокот каблуков по асфальту, подъезды проносятся мимо, словно вагоны поезда, дыхание рвется из груди с хрипом, со стоном, и силы уже кончаются, а страх все подгоняет, словно арапником по спине…

Едва не падая, Ольга добежала до угла дома и там все-таки остановилась, оглянулась. Мужчина вовсе не преследовал ее. Он стоял у мусорного контейнера, сжимая в руке обрывок бумажки, и с недоумением смотрел Ольге вслед.

— Выкинула? — спросил ее Глеб, когда Ольга вернулась домой.

— Выкинула.

* * *

Участковый, который допрашивал Ольгу, был прав. Через день из прокуратуры с нарочным прислали повестку.

Следователем оказалась женщина лет сорока, полноватая, с очень коротким «ежиком», выкрашенным в едко-желтый цвет. Ольга вошла в кабинет в тот момент, когда следователь поливала из чайника многочисленные цветы в горшках. Они стояли повсюду: на подоконнике, на шкафах и даже на столе.

— Заходите, Оленька, — неожиданно ласково пригласила следователь. — Вот я еще кактусу дам попить… Садитесь, не стойте. Терпеть не могу, когда у меня в кабинете стоят.

Приветливый тон хозяйки кабинета вовсе не успокоил Ольгу, а даже наоборот. Она стала чувствовать себя как на минном поле: знала, что где-то кроется опасность, но где именно, в каком месте — вопрос. Села на стул и как раз оказалась под разлапистой веткой веерной пальмы.

— А у вас дома есть цветы? — продолжала общение следователь, сосредоточенно поливая мохнатый кактус. — Мне, например, очень нравится кротон. На подоконнике видите? Этакий гибрид каштана с магнолией. Если ему дать много солнечного света, то каждый лист приобретет неповторимую индивидуальную окраску: от оранжевого и желтого до бурого и коричневого. Но у моего все листья зеленые. Света мало. А где я возьму много солнца, если эта сторона северная? Сколько раз просила начальника, чтобы поменял кабинет, — все без толку. Никому мои цветочки не нужны…

Она вытерла руки полотенцем и села на стол.

— Как спалось? — снова задала она неожиданный вопрос, и Ольга напряглась, как на очень серьезном экзамене. Ей казалось, что посредством вот таких отстраненных вопросов следователь в два счета выудит из нее правду. Ольга неопределенно пожала плечами, а следователь, надев очки и склонившись над бумагами, пробормотала:

— А вот я плохо сплю. То ли из-за магнитных бурь, то ли… Кстати, а кто такой Глеб Матвеев?

Вот оно! Ольге показалось, что в нее выстрелили из лука и стрела пронзила грудную клетку насквозь. Следователь вскинула голову и в упор посмотрела Ольге в глаза. Ольга только набрала в легкие воздуха, чтобы начать рассказывать о давней дружбе с молодым предпринимателем, как следователь махнула рукой и снова опустила взгляд.

— Впрочем, если не хотите, можете не отвечать.

Это не допрос! Это пытка какая-то! Ольга словно в футбольный мяч превратилась, и ее пинают с одного края поля на другой, и невозможно определить, откуда сейчас последует удар и куда она полетит. Хаос в мыслях и чувствах!

— Почему же? — пробормотала она, испугавшись того, что ее молчание следователь может истолковать не в ее пользу. — Я могу ответить. Это мой старый знакомый. Я знаю его много лет. У нас хорошие приятельские отношения…

— А вы не знаете, где он сейчас может быть? — перебила следователь.

— На работе, должно быть…

— Да в том-то и дело, что третьи сутки ни на работе, ни дома его нет. Коллеги беспокоятся… Вы давно видели его в последний раз?.. Хотя ладно, это не имеет никакого отношения к нашему делу… Вот, почитайте — это с ваших слов записал участковый. Если все верно, распишитесь и поставьте дату.

Следователь протянула Ольге лист свидетельского допроса. События развивались столь быстро и непредсказуемо, что Ольга растерялась, сознание ее наполнил туман, и она долго пялилась на мелкие рукописные буквы, не понимая их смысла.

— Если есть желание дополнить показания — пожалуйста, — произнесла следователь, не поднимая головы. — Может, вспомнили что-нибудь. Или появилась потребность быть более откровенной со следственными органами.

Неимоверное усилие потребовалось Ольге, чтобы дочитать текст до конца и понять, что там речь идет вовсе не о Глебе, как она предполагала. «Зачем же она спрашивала про него? — думала Ольга, нервно мусоля краешек листа допроса. — Догадывается, что он прячется у меня? Или это был безобидный и естественный вопрос — у кого еще спросить о Глебе, как не у его подруги?»

— Ну? — поторопила следователь. — Что-нибудь не так?

Ольге пришлось еще раз прочитать текст. Все верно. Возвращалась из магазина со своим другом Сергеем Рябцевым. Около подъезда кто-то дважды выстрелил в Сергея. Ольга кинулась на колени, чтобы приподнять раненого, и стала звать на помощь. Кто стрелял — не видела.

— Все так, — ответила Ольга и расписалась.

— Раз так, то давайте лист сюда, — усмехнулась следователь и протянула руку. Даже не взглянув на подпись, она отправила лист в ящик стола небрежным жестом, как в мусорную корзину.

— Скажите, а вы с Рябцевым давно знакомы? — спросила она, поворачивая зеркальце на подставке так, чтобы видеть в нем себя.

Вопрос снова будто пронзил Ольгу насквозь. «Как же ответить? — лихорадочно думала она, делая вид, что сосредоточенно вспоминает. — Сказать, что познакомились совсем недавно? Или, наоборот, что знакомы уже давно?»

— Наверное… Полгода наверняка уже будет… Или даже больше, — с трудом ответила Ольга.

Следователь кивнула, вздохнула.

— Я почему спрашиваю, — сказала она, приблизившись к зеркалу. Послюнявила кончик пальца и пригладила бровь. — Сейчас молодежь такая — даты, символы, юбилеи для них совершенно пустые понятия. Я вот прекрасно помню дни, когда я познакомилась со своим мужем, когда он впервые меня поцеловал, когда признался в любви… Нет-нет, голубушка, это вовсе не в укор вам. Просто сейчас время другое. Сентиментальности меньше, расчета и практичности больше.

Ольга кивала, соглашаясь.

— Может, это и правильно, — продолжала следователь. — Зачем забивать себе голову всякой ерундой? Тем более что первых свиданий у вас могло быть несколько. Сегодня Сергей, завтра Глеб, послезавтра еще кто-то… Вы не обижаетесь на мою прямоту? Кстати, а с Глебом вы познакомились раньше, чем с Сергеем, или… или как?

«Как она давит! Как давит! — с ужасом думала Ольга. — Петля на шее! Неспроста она задает эти вопросы. Господи, помоги мне!»

— С Глебом? — зачем-то переспросила Ольга, оттягивая свой ответ в отчаянной надежде, что сознание вдруг озарит какая-нибудь спасительная мысль. — Глеб — это старая песня. Мы с ним почти как сестра и брат. Мы были знакомы, когда я еще дочь не родила. И мой бывший муж его хорошо знал. Они по бизнесу пересекались…

«Что я несу? При чем тут бывший муж?» — мысленно ужаснулась Ольга, но следователь, похоже, слушала ее невнимательно, а потом и вовсе отвлеклась на телефонный звонок. Минуты две она разговаривала, а точнее, слушала трубку, при этом лишь единожды произнесла: «Вот так даже?» — и все это время не сводила с Ольги глаз. Положив трубку, она некоторое время сверлила Ольгу своим чуть насмешливым взглядом, от которого Ольга начала увядать, как сорванный цветок. Наконец следователь вынула из органайзера визитную карточку, протянула ее Ольге и сказала:

— Звоните мне, голубушка, в любое время дня и ночи.

Ольга онемевшей рукой взяла визитку, растерянно взглянула на нее и произнесла:

— А зачем звонить?

— Как зачем? — усмехнулась следователь. — Как зачем? Чтобы я смогла докопаться до истины. Ведь вы хотите, чтобы я разыскала убийцу вашего друга? Хотите?

Ольга неуверенно кивнула и на ватных ногах вышла из кабинета.

ГЛАВА 10

Она торопится изо всех сил, но все равно катастрофически опаздывает. Дела наваливаются на нее, становятся в очередь, толкаются, требуют к себе первоочередного внимания. Ольга растеряна. Она застывает на краю тротуара, и проезжающая мимо машина обливает ее грязной водой.

Ольге кажется, что ее сознание от изобилия мыслей и проблем взрывается, как паровой котел, в котором создалось критическое давление, и она не может сосредоточиться, не может вспомнить, что должна сделать, за что взяться. «Спокойно! — говорит она себе. — Без паники! Не надо решать проблемы завтрашнего дня, тем более что их может и не быть!»

Это внушение ее немного успокаивает. Для начала надо зайти в магазин и набрать продуктов. Затем взять такси и сгонять в больницу к Сергею. Потом забрать из садика Ксюшу, отвести ее домой и к семи вечера успеть в фитнес-клуб на собеседование. Да еще составить и отправить два резюме: в магазин строительных материалов и в медицинский центр. Она ищет работу. С частичной занятостью и терпимым окладом. Но предлагают почему-то совсем не то, что она ищет.

С тяжелыми продуктовыми пакетами Ольга идет домой. Тонкие, как веревки, ручки больно впились в ладони. Как ножи… Ольга вспоминает, как ударила ножом Глеба, и ее сердце снова сжимается от жалости и страха. Дура, дура, соломой набитая! Ведь могла убить его сгоряча. И что? Идти в тюрьму, оставлять Сергея на больничной койке, а Ксюшу — слабой после болезни маме? Никогда нельзя давать чувствам волю. Надо думать о последствиях. Выверять каждый шаг, просчитывать ходы. Особенно сейчас…

Ее обгоняет милицейская машина, и Ольга неосознанно останавливается, а потом кидается к красной двери какого-то магазина. Эта машина наверняка гналась за ней! Рыжая следовательша пустила церберов по ее следам… Ольга тяжело дышит, смотрит через жалюзи, закрывающие окно, на улицу. Машина катится дальше по улице, ярко вспыхивают красные тормозные огни… Сейчас развернется?.. Но нет, машина сворачивает во дворы.

— Вам что-нибудь подсказать?

Ольга оборачивается. За прилавком стоит молодая женщина, с каким-то скрытым смыслом улыбается. Ольга оглядывает витрины. Да это же магазин «Интим»! Повсюду вульгарно демонстрируют себя сморщенные субстанции телесного цвета. Омерзительные муляжи, силиконовые обрезки человеческих тел, аккумулирующие в себе порочную похоть. Ольга чувствует, как к горлу подкатывает тошнота. Она выходит из магазина, и за ее спиной мелодично звякает колокольчик.

Она озирается по сторонам. Милицейской машины не видно. Похоже, она вовсе не гналась за Ольгой. Мало ли забот у милиции! Ольга задыхается от липкого, удушливого страха. Так дальше жить нельзя! Сколько еще это будет длиться? Что будет завтра? Надо гнать Глеба из дома поганой метлой. Пусть убирается, пусть сам несет свой крест.

Злость переполняет ее. Ольга заходит в свой подъезд, ногой распахнув дверь. Лифт не работает, и ей приходится идти на пятый этаж пешком.

— Ничего, — нараспев бормочет она, едва справляясь с тяжелым дыханием. — Из этого состоит жизнь… Бывает и хуже… Лифт, сумки — какая, однако, чепуха…

Наконец она добирается до пятого этажа. Смотрит на соседскую квартиру, на темный «глазок». Наверняка тетя Вера следит за ней. Пусть следит! Пусть хоть все глаза проглядит!

Ольга показывает дверному «глазку» язык, опускает пакеты на пол и достает ключи. «Надо ко всему относиться с юмором, — думает она, отпирая дверь. — Даже если очень хочется плакать. Иначе можно сойти с ума… На сколько меня еще хватит?»

* * *

Глеб медленно показывается из-за стены. Сначала видны только ухо и глаз. Затем голова. И, наконец, он решает выйти из своего укрытия.

— Привет, — едва слышно шепчет он и кидает испуганный взгляд на дверь. — Замок заперла?

У него даже не возникает мысли взять тяжелые пакеты и отнести их на кухню. Он думает о своей безопасности. Ему страшно, и он не скрывает этого. Сейчас он кажется Ольге отвратительным. Она хватает пакеты и босиком идет на кухню. С грохотом кидает покупки на стол.

— Ну? Что следователь говорил? О чем спрашивал? — шепчет Глеб.

— О тебе спрашивал! — громко и злобно отвечает Ольга.

Глеб кривится как от боли и кидается закрывать кухонную дверь.

— Ты что кричишь так громко? — шепчет он, округляя глаза. — Через воздуховод соседи услышат!

— А мне наплевать!

— Олюшка, тише! Пожалуйста! Прошу тебя! Я же о тебе беспокоюсь!

Он унижается перед ней, будто молит о пощаде. Ольга открывает холодильник и закидывает туда пачки сыра, масла, батон докторской колбасы. Глеб молча сопит. Он не рискует повторить свой вопрос и терпеливо ждет, когда Ольга смилостивится и сама расскажет о допросе. Она знает, что он мучается от неведенья, от страха, но старается ударить как можно больней.

— Докладываю: следователь спрашивала про тебя! — чеканя каждое слово, произносит Ольга.

— Спрашивала? — едва слышно произносит Глеб, бледнеет, медленно опускается на стул и начинает неудержимо заикаться: — А… а-а… а что… что она спрашивала?

— Интересовалась, почему ты не ходишь на работу!

Ольга бьет с удовольствием. Она даже не пытается скрыть улыбку.

— Черт возьми, — бормочет Глеб и начинает яростно чесать голову. — Надо было сразу позвонить директору. Но сейчас звонить не стоит, телефон могут прослушать… Что ж нам делать, Оленька?

Она обращает внимание на его вопрос и немедленно парирует:

— Не нам, а тебе. Но я не знаю, что тебе делать. Ты слишком много уже сделал!

Он соглашается, кивает, но молчит. Чешет, без устали чешет голову. Ольга замечает, что повязка на его запястье пропитана кровью. «Ну и ладно! А мне какое дело до его раны!» — думает она и уже хочет выйти из кухни, но тут взгляд ее падает на нож, стоящий торчком в деревянном футляре, и снова на нее обрушивается гнетущее чувство вины за содеянное. «Ксюша увидит кровь и испугается», — думает Ольга, пытаясь обмануть себя.

— Ты перевязку делал? — спрашивает она.

— Утром мама… твоя мама делала, — отвечает Глеб, поправляя несвежий и разлохмаченный с краю бинт. — Но я потом надумал форточку отремонтировать, чтобы плотнее закрывалась, и нечаянно отверткой по ране саданул.

— Сдалась тебе эта форточка! — ворчит Ольга, доставая аптечку.

— Она неплотно закрывалась. Соседи могли услышать мой голос…

Она разматывает липкий бинт. Хочет показать, что эта процедура ей — как наказание, и все же старается, чтобы Глебу не было больно. Она слышит, как он кряхтит, скрипит зубами. Видит жуткий рубец с красными воспаленными краями. Кровь стекает Глебу на локоть и капает на стол. Его боль передается ей. Она видит результат своего поступка. Кем бы ни был Глеб, но по ее вине он страдает. И Ольга уже не злорадствует, уже жалеет, что так жестко сказала ему о следователе.

— Я бы позвонил директору, — говорит Глеб, — а вдруг засекут твой телефон, и у тебя начнутся неприятности.

— Ты думаешь, у меня их нет?

— Лучше через почту отправить факсом заявление об отпуске. И тогда на работе меня не будут искать. Нет меня. Уехал на месяц. Сел за руль и уехал. Никто не знает куда. Правильно?

Ольга рассматривает рану. По краям она начинает гноиться.

— Не нравится мне, как врач тебя заштопал, — бормочет Ольга и вскрывает упаковку со стерильным бинтом.

— Да черт со мной! — равнодушно отвечает Глеб, и его взгляд становится отстраненным и безжизненным, как бы обращенным куда-то в глубь себя, в беспросветную тьму. — Жизнь кончилась…

— Ой! — нарочито скептически восклицает Ольга. — Чья бы корова мычала. Жизнь твоя кончилась… Это ты чуть не лишил человека жизни! А сам вместо того, чтобы на нарах сидеть, кайфуешь у меня под крылышком.

— Разве это кайф — видеть, как ты удаляешься от меня? — возражает Глеб. — Я ведь здесь остался, потому что еще надежда жива. Думаешь, мне спрятаться больше негде? Думаешь, я не мог нанять киллера? Если бы не любил тебя, так бы и сделал. Но разумом я уже не владел, ревность играла со мной по своему разумению.

— Не дергайся!

— Да брось ты этот бинт! Не нужна мне повязка. Ничего я не хочу. Зачем макияж наводить, если голову рубить будут? Ты скажи, Оля, ты не стесняйся: мне уйти?

— Да сиди уже, не трави душу!

— Одно твое слово — и я уйду. Я, конечно, заноза в твоем сердце, но ты меня не жалей. И не переживай, когда меня за решетку кинут. Я там долго не задержусь. Месяц, два — и меня вынесут из камеры ногами вперед. Не тот я человек, чтобы смириться с судьбой. Слишком много души тебе отдано, чтобы выжить в разлуке…

— Замолчи же ты!

— Как молчать, если слова словно слезы и их не удержишь?

Ольга склоняется над рукой Глеба, пытается надорвать зубами бинт, чтобы связать его узелком, но Глеб вдруг обхватывает ее голову ладонями и начинает неистово целовать ее волосы.

— Глеб, — сквозь зубы цедит Ольга. — Я тебя ударю…

— Ударь, — шепчет он. — Ударь, милая. Добей меня. Зачем мучить подраненное животное? Я — прожитый день, прочитанная книга… Вытри об меня ноги, выкинь на мусорную свалку…

Он рывком поднимает ее на ноги, жадно целует в лоб, щеки, подбородок. Ольга прячет лицо, сопротивляется.

— Глеб!

— Ударь же меня опять… Схвати нож… Освободи меня от пыток видеть тебя…

— Ты… ты подонок…

Она не в силах совладать с ним. Глеб хватает ее в охапку, несет в комнату и опускает на диван. Она бьет его по лицу. Бинт разматывается, падает ей на шею, как петля. Близко-близко она видит малиновую рану, и кровь срывается с нее тяжелыми каплями.

— Любимая моя, единственная моя, — бормочет Глеб. — Все у меня забрала… Ничегошеньки мне не оставила… Скажи только слово — я встану и уйду… Только слово, и ты меня уже никогда не увидишь…

Она плачет, кусает губы. Может, чтобы не закричать от бессилья, может, чтобы не сказать то, о чем он просит.

* * *

Застегивая на ходу белый халат, Ольга подбежала к двери, дернула за ручку так сильно, что зазвенело стекло. Дверь приоткрылась ровно на столько, что можно было просунуть кончик туфли, и Ольга тотчас это сделала.

— Поздно уже! — громко сказала пожилая санитарка, заслоняя собой проход. — Посещения закончены!

— Я так торопилась, — заговорила Ольга, продолжая проталкивать себя вперед. — Электричка опоздала, на работе задержали, я со всех ног неслась, едва в магазин успела забежать…

— Поздно, девушка! — уже не так категорично произнесла старушка и тут посторонилась, чтобы позволить кому-то выйти из хирургического отделения. Воспользовавшись этим, Ольга немедленно проскользнула за дверь и вдруг нос к носу столкнулась с Катей.

Катя была сама на себя не похожа. Щеки ее полыхали румянцем, малиновые пятна покрывали шею и верхнюю часть впалой груди, не прикрытую широким воротником блузки. Глаза ее словно обмелели и стали тусклыми, веки обессиленно опустились, волосы растрепались. Не узнав Ольгу в первое мгновение, Катя уже хотела оттолкнуть ее, чтобы освободить себе путь, как вдруг ее тонкие губы разомкнулись и надломились, словно от страшной и резкой боли.

— Ты-и-и-и! — протянула она, мгновенно придя в бешенство. — Тварь! Что ты с ним сделала!

Ольга не успела сообразить, как Катя вцепилась ей в волосы и попыталась притянуть ее голову к своим худым коленкам, чтобы ударить по лицу.

— Эй, эй! — закричала санитарка. — Вы что ж это! Запрещено!

— Тварь! Тварь! — громко вопила Катя, таская Ольгу за волосы, но не устояла, тонкий каблук хрустнул, нога девушки подломилась, и, чтобы сохранить равновесие и не упасть, Катя разжала пальцы. Санитарке этого было достаточно, чтобы оказаться между девушками.

— Запрещено! — сильным голосом объявила она, отталкивая девушек подальше друг от друга. — Вы что ж это себе позволяете?! В хирургическом отделении! Сейчас охрану вызову!

— Тварь, — всхлипывала Катя уже тихо и жалобно и заливалась слезами. Ее лицо было черным от туши. Сняв туфлю, она оторвала болтающийся на кожаном лоскутке каблук и отшвырнула его.

— Катя, — хриплым голосом произнесла Ольга, еще не зная, что собирается сказать, но соперница, утопая в своем безутешном горе, не стала ее слушать, прижала ладони к лицу и заплакала навзрыд. Прихрамывая, она быстро вышла в фойе, а оттуда на улицу.

— Иди уж, — сжалилась санитарка. — Коль тебе ни за что ни про что досталось…

Ольга все стояла и смотрела, как под проливным дождем, припадая на сломанную туфлю, идет худенькая девушка, ослепшая от слез, замкнувшаяся в тесном черном пространстве своего бесконечного несчастья. И вдруг почувствовала облегчение.

* * *

Врач долго протирал очки о край халата. Подышит, протрет и посмотрит на свет. Потом опять все сначала.

— Еще одна жена? — спросил он у Ольги.

— Я не еще одна, — ответила Ольга. — Я единственная.

— Значит, еще одна единственная, — поправил себя врач. — Ну, коль назвалась груздем… Зайдите!

Он пригласил ее в кабинет, сел за стол и положил перед собой кипу рецептурных бланков. Ольга стояла рядом и смотрела, как он что-то бегло и неразборчиво пишет на них. Исписал один, затем взялся за второй, потом за третий… Наконец проштамповал рецепты личной печатью и сдвинул бумажки на край стола, поближе к Ольге.

— Это далеко не все лекарства, которые нужны Рябцеву для выздоровления, — сказал он, избегая смотреть Ольге в глаза. — Но больница не располагает даже этой частью. Стоят эти лекарства дорого. Очень дорого.

— Выписывайте еще! Все, что ему нужно, — произнесла Ольга, пряча рецепты в сумочку.

— Я уже выписал. И отдал девушке, которая приходила до вас.

— Но почему… — пробормотала Ольга и вдруг сорвалась на крик: — Какое вы имели право раздавать рецепты каким-то посторонним?! Кто вам позволил?! Вы…

Врач с силой хлопнул ладонью по столу и встал.

— Вот что, девоньки! — сказал он грубо, исподлобья глядя Ольге в глаза. — Вы для начала приглушите свои бабские эмоции, забудьте о своих претензиях и всем скопом поднимите Рябцева на ноги, помогите вернуть ему здоровье, а уж потом делите его между собой. Но не сейчас, когда он одной ногой в могиле стоит! Не сейчас!

Ольга судорожно сглотнула, попятилась к двери.

— Можете зайти к нему, — тише добавил врач. — Даю пять минут. Все, время пошло!

* * *

Сергей не изменился — все так же неподвижен, свинцово бледен, все так же рядом с ним старательно пыхтит аппарат искусственного дыхания. Ольга не плачет, сидит на стуле ровно, в тугой, натянутой как струна позе, руки лодочкой лежат на коленях. Она безотрывно смотрит на родное лицо. Ей уже кажется, что так было всегда, что Сергей всегда был таким, на этой больничной кровати он родился и здесь же стал взрослым. А его смех, поцелуи, отвагу, его крепкие объятия и горячее дыхание она всего лишь создала в своем воображении.

Она почти спокойна. И не переполняют ее горячие чувства, не задыхается она от желания кинуться перед койкой на колени и вымаливать у Сергея прощение. О том, что случилось дома час назад, она вспоминает как о малоприятном фильме. Посмотрела — и забыла. И настойчивые руки Глеба, и его учащенное дыхание, и размотавшийся бинт, и его локти, упирающиеся в подушку, — все это кадры из фильма. Потому что в жизни этого не могло быть. Потому что это настолько дико, настолько низко, настолько некрасиво, что в реальности этого быть не могло… Нет, нет, не могло! Этого не было! Этого никогда не было и никогда не будет, потому что Ольга любит Сергея…

Она поднимается со стула, обходит койку, не отрывая взгляда от белого лица. «Ты выживешь, — мысленно говорит она. — У тебя впереди долгая и счастливая жизнь. Ты ее достоин. Ты заслужил ее».

* * *

Ксюша, войдя в квартиру, первым делом кидается Глебу на шею. Он подхватывает ее, отрывает от пола и кружит. Девочка заливисто смеется. Ольга разувается и старается не смотреть на эту слащавую и лживую идиллию.

— Только не называй меня дядей, — шепчет он ей на ухо. — Зови меня… ну, скажем, Медвежонком. Это будет наш большой секрет. Договорились?

— Договорились, Медвежонок! — принимает игру Ксюша.

— И никому-никому не рассказывай, что я здесь живу. Храни эту тайну даже от твоих самых лучших друзей.

— Ладно, ладно! — нетерпеливо соглашается девочка, хватает Глеба за руку и пытается увести к себе в комнату.

Ольге стыдно и тяжело смотреть Глебу в глаза, а он, чувствуя это, нарочно пытается поймать ее взгляд.

— Я уже соскучился по тебе, — тихо произносит он, помогая ей снять плащ. — А почему ты молчишь?

— А ты ждешь, что я скажу тебе то же самое?

Он пожимает плечами. Ольга замечает, что он уже не выглядит столь затравленно, как прежде. В его глазах можно уловить слабый отголосок некой упоительной победы. «Животное!» — думает она и тотчас старается отвлечься от этой темы:

— Глеб, я хочу с тобой поговорить.

Ксюшу приходится изолировать на кухне. Ольга ставит перед ней тарелку с макаронами и котлетой и предупреждает, что если не съест все, то не будет играть с дядей Глебом. «Я сама приучаю к нему ребенка», — отрешенно думает она, но понятия не имеет, что можно сделать, чтобы было наоборот.

Глеб спокоен. Он сидит, закинув ногу за ногу, смотрит на Ольгу пытливо, и край его губ едва заметно подрагивает, словно Глеб с трудом сдерживает улыбку.

— И сколько это будет продолжаться? — спрашивает Ольга.

— Что «это»? — уточняет он.

— Как ты собираешься жить дальше, Глеб? — повышает голос Ольга. — Ты долго будешь прятаться? Долго будет продолжаться эта конспирация с медвежатами, перешептываньем?

— Я бы уехал к себе, но боюсь, что у квартиры выставлена засада.

— А ты не боишься, что в один прекрасный момент сюда ворвутся омоновцы с обыском?

— А что ты предлагаешь?

— Я ничего не предлагаю. Я спрашиваю тебя, как ты собираешься жить дальше? Ведь ты должен думать о завтрашнем дне?

— Должен, — соглашается Глеб. — Но я не хочу. Что будет, того не миновать. Я с тобой рядом, и это уже счастье.

— А мне что прикажешь делать? Мне надоело выходить из квартиры тайком. Надоело прятаться, вздрагивать при виде милицейской машины, лгать и выкручиваться на допросах.

— Я тебя не заставляю это делать. Можешь сказать правду. Мне будет приятно, что ты хоть что-нибудь сделаешь для меня.

— Пожалуй, я так и сделаю! — обещает Ольга, выходит из комнаты и с треском захлопывает за собой дверь.

* * *

Мама крутится вокруг Глеба, будто он ее любимый сын. И добавки предложит, и заискивающе спросит, какое блюдо он больше всего любит, и расспросит о родителях. В эти минуты Ольга чувствует себя так, будто находится среди заговорщиков, которые плетут вокруг нее интриги и желают ей зла.

«Сама заварила кашу, а расхлебывать приходится мне!» — с негодованием думает Ольга о матери, отказывается от ужина и выходит из кухни.

Не скоро мама заглядывает к ней в комнату, спрашивает, не заболела ли. Ольга пытается поговорить с ней на тему, которая не дает ей покоя:

— Мама, как дальше жить будем?

Мама делает вид, что не понимает вопроса, и начинает что-то бормотать про пенсию и премиальные, которые вот-вот ей выдадут на работе.

— Я не о деньгах, — перебивает ее Ольга. — Я о Глебе. Мама, я хочу, чтобы он ушел.

— А я не хочу, — на удивление спокойно и твердо отвечает мама.

— Наша жизнь превращается в пытку! — убеждает Ольга. — Мы как на пороховой бочке сидим! Ты понимаешь, что мы занимаемся укрывательством преступника?

— Я не считаю Глеба преступником, — спокойно отвечает мать. — Он выстрелил от безысходности, от отчаяния. Ты в большей степени виновата в том, что случилось. Когда мужчины дерутся из-за женщины, виновата всегда женщина. Потому что она — провокатор.

— Хорошо, Глеб не преступник, — Ольга изо всех сил старается говорить спокойно. — Но он чужой нам человек. Пусть уходит и сам решает свои проблемы.

— Я его должница, — ровным голосом отвечает мама. — Он спас мне жизнь, и я обязана ему помочь.

— Пока ты будешь ему помогать, я сойду с ума.

— Я обязана ему помочь, — как заговоренная повторяет мама.

ГЛАВА 11

Мелкорослый, с неизменно озабоченным лицом директор фитнес-клуба придирчиво осмотрел Ольгу с головы до ног, собрал на переносице несколько морщин и сказал:

— Вообще-то нам нужны девушки с внешностью фотомоделей и ростом не ниже ста семидесяти. Но, так и быть, я возьму вас. Имейте в виду, что, когда я найду более подходящую кандидатуру, вы будете уволены. Оклад — четыре с половиной тысячи в месяц. И ни копейки больше!

Ольга согласилась. Ей подходил график работы, и она успевала после фитнес-клуба отработать полсмены в магазине строительных материалов. Туда ее приняли без оговорок на внешность, хотя старший менеджер и задал вопрос:

— Вы хоть сможете отличить дюбель от дюкера?

Оба слова были Ольге незнакомы, но она уверенно кивнула. Свободными теперь у нее оставались несколько вечерних часов по понедельникам и четвергам, и она подыскала вакансию уборщицы в компьютерном салоне.

На дочь совсем не осталось времени. Когда Ольга приходила домой, Ксюша уже спала, а когда уходила — еще спала. Зато на авансы, которые Ольга получила на всех работах, она смогла купить одно из пяти лекарств для Сергея.

Общение с мамой сводилось к коротким и малозначащим фразам. Ольга чувствовала, что стена, которая встала между ними, будет непреодолима до тех пор, пока в их доме живет Глеб. Но снова говорить на эту тему Ольга не могла и не хотела. Глеб был предупредительно-вежливым с Ольгой и всякий раз вопрошающе заглядывал ей в глаза, когда оставался с ней наедине на кухне. Он ждал от нее каких-нибудь слов, и Ольге казалось, что Глеб с облегчением воспринял бы даже упреки и оскорбления в свой адрес, лишь бы Ольга не молчала. Отношение к нему менялось у Ольги десятки раз за день, как если бы ей приходилось иметь дело с разными людьми: кого-то она люто ненавидела, к кому-то испытывала мучительное чувство жалости и острое желание защитить и помочь. Глеб это замечал и комментировал:

— Ну что ты мечешься, Оленька? Не выматывай себе душу. Все, что тебе нужно для счастья, есть. Есть ты и я. Есть Ксюша…

Ольга ни разу не смогла выслушать его и, закрыв уши, немедленно уходила из кухни к себе в комнату.

— Ты же любишь меня, — сказал он как-то. — Просто боишься признаться себе в этом.

«Это бред — я люблю Глеба!» — мысленно возмущалась Ольга, но слова Глеба оказались на редкость прилипчивыми, они въелись в ее сознание и время от времени напоминали о себе, заставляя Ольгу снова и снова убеждать себя, что это бред. Постепенно аргументы иссякали, как и желание переубеждать себя, и Ольга, чувствуя опустошение в душе, прекращала спор с невидимым оппонентом и с отупляющим равнодушием думала: «А зачем я терзаю себя? Что есть, то есть. Жизнь все расставит по своим местам».

Тут произошло событие, которое вынудило Ольгу первой заговорить с Глебом. Поздним вечером ей позвонил мужчина, который представился «честным и бескорыстным врачом». Не сразу Ольга поняла, что это тот самый врач, который зашивал порез на руке Глеба.

— Видите ли, в чем дело, — бархатистым голосом произнес он. — Когда я был у вас, я дал вашему молодому человеку редкое и сильнодействующее лекарство строгой подотчетности. И вот вчера к нам в больницу неожиданно нагрянула комиссия. Она выявила недостачу, и теперь я должен объяснить, какому больному и с каким диагнозом я дал это лекарство. Поймите меня правильно, но мне ничего не остается, как назвать ваш адрес и раскрыть диагноз: ножевое ранение в области запястья правой руки.

Ольга все поняла правильно.

— Сколько я вам должна? — глухим голосом спросила она.

— Лично мне ваши деньги не нужны! — торопясь и заикаясь, заговорил врач. — Но чтобы замять конфликт, нужно пятьсот долларов. А мне не надо ни цента…

— Хорошо, — произнесла Ольга.

— Деньги нужны срочно, — мягко добавил врач. — Желательно завтра. Подвезите их к Дворцу культуры «Москвич» к трем часам дня.

«Это проблемы Глеба! — решительно и зло подумала Ольга, опустив трубку. — Пусть сам отдувается!»

Она немедленно рассказала Глебу о звонке. Глеб воспринял новость спокойно, даже рукой махнул, словно хотел сказать, что проблема выеденного яйца не стоит.

— Конечно, я заплачу ему пятьсот долларов, — сказал он. — Трудность только в том, что все деньги у меня лежат на банковском счету, а документы остались дома. Ты займи у кого-нибудь пятьсот баксов под любые проценты, а я потом рассчитаюсь.

Ольга уточнила, что значит «потом», но Глеб неожиданно вспылил:

— Потом — значит потом!

Легко сказать — займи пятьсот долларов. Может быть, Ольге и удалось бы наскрести нужную сумму у подруг, но не в такие жесткие сроки!

* * *

Еще совсем рано, и за окном тяжело просыпается сырой рассвет. У Ольги сон поверхностный и тревожный. Она с кем-то разговаривает, у кого-то просит деньги, но лица людей все время меняются, дробятся на осколки, будто отражаются на поверхности неспокойной воды… Ольга просыпается оттого, что чувствует на своем лице чьи-то теплые пальцы.

Открывает глаза. На краю кровати сидит Ксюша в розовой пижаме и гладит ее по щекам.

Ольга вскакивает в постели, тревожно хватает девочку за руку, машинально щупает ее лоб.

— Что с тобой, доченька? Ты почему не спишь? У тебя что-нибудь болит?

Ксюша отрицательно крутит головой и ложится на подушку. Сердце в груди у Ольги пляшет и прыгает. Она смотрит на часы. Четверть шестого. Штора тихо колышется от слабого сквозняка. Слышно, как за окнами завелся автомобиль, как хлопнули дверцы…

Ольга опускается на подушку, гладит дочь по головке.

— Мамуля, — шепчет Ксюша. — Раньше было так хорошо. Мы ходили с тобой в кафе, ели мороженое, и ты улыбалась. А теперь почему-то все по-другому…

Ольга поворачивается на бок, утыкается носом в светлые кудри, пахнущие апельсиновым шампунем, и пытается сдержать слезы. Она не знает, что ответить дочери. Чувство вины перед ребенком давит на нее так, что Ольга вообще не может произнести ни слова.

* * *

Утром она поехала к Сергею в больницу. Надо отвезти лекарство, посидеть с ним, подержать его за руку, и тогда жизнь снова начнет обретать смысл и возвращаться в привычное русло. Только посидеть рядом с ним, только подержать его за руку.

Лечащий врач молча взял из рук Ольги белую пластиковую баночку с лекарством, посмотрел на этикетку, поставил лекарство в сейф и запер на ключ. Ольга ждала каких-нибудь ободряющих слов, но врач строго сказал:

— Долго, дорогая моя, долго достаете лекарства. Чем раньше мы начнем комплексное лечение, тем больше шансов на то, что он поправится.

«Проклятый мир! — думает Ольга, почти с ненавистью глядя на волосатые руки врача. — Все упирается в деньги. В эти мерзкие замусоленные бумажки. Они, эти шуршащие дряни, будут решать — жить Сергею или нет».

* * *

Ольга вошла в палату и первое, что увидела, — букет кроваво-красных цветов на тумбочке. Ей показалось, что жгучий жар опалил ее лицо и грудь, и ей стало тяжело дышать. Она замерла на пороге, не в силах оторвать взгляда от букета. Ей было невыносимо больно смотреть на него, и словно все предметы в палате замерли, притихли, ожидая реакции Ольги. И казалось, что даже Сергей перестал дышать.

Не в силах совладать с нахлынувшим на нее желанием, Ольга быстро подошла к букету, выдернула его из вазы и шагнула к окну. Взялась за рукоятку, дернула, пытаясь распахнуть створку, и тут услышала за спиной сдавленный голос:

— А ну поставь на место быстро…

Катя стояла посреди палаты с мокрым полотенцем в руках. Наверное, она собралась протереть от пыли подоконник и тумбочку. Ольга не шелохнулась, крепко сжимая тонкие стебли цветов.

— Этим веникам не место в больнице, — ответила Ольга.

— Не тебе решать…

— Какого черта ты ходишь сюда?

— Чтобы уберечь его от тебя. Ты уже сделала доброе дело…

Девушки медленно сближались. Катя остановилась у ног Сергея, а Ольга — у изголовья кровати.

— Если бы ты не отправила ему телеграмму, — произнесла Ольга, — с ним бы ничего не случилось.

— Если бы ты не водила его по темным закоулкам, — отпарировала Катя, — в него бы не выстрелили…

— Он не хочет тебя видеть, — повысила голос Ольга. — Не приходи сюда! Не мучай его!

— Это ты не должна сюда приходить! Ты же обвенчалась с каким-то толстым боровом! Ну так и живи с ним! Чего за Сергея хватаешься?

— Не тебе решать, с кем мне жить!

Трудно сказать, чем бы закончился этот спор, если бы Сергей вдруг не открыл глаза. Его взгляд был осмысленным и даже немного удивленным. Он попытался что-то произнести, но мешала трубка, вставленная между губ. Обе девушки замолчали и склонились над лицом парня — Ольга с одной стороны, Катя с другой. Сергей поочередно рассматривал их. Катя вспомнила про букет, выхватила цветы из руки Ольги и бережно поставила в вазу.

— Вам пора! — напомнила медсестра, заглянувшая в палату.

— Еще раз прошу тебя, — сказала Катя, когда девушки вышли в коридор, — оставь его. У тебя ведь уже есть парень. Не доводи меня до греха.

* * *

Из головы не выходят эти проклятые пятьсот долларов. До встречи у Дворца культуры осталось полдня. Где взять деньги?

У ворот больницы остановилась темная «девятка» и стала сдавать назад, чтобы припарковаться на узком пятачке между деревьями и ржавыми «ракушками». Машина перегородила Ольге дорогу, и она, все еще переполненная эмоциями, стукнула ногой по колесу. Дверца машины тотчас открылась. Ольга уже приготовилась наговорить водителю грубых слов, но вдруг узнала его. Это Дима Новиков, друг Сергея. Парень заметно похудел. Он пострижен наголо. Черная майка и такая же куртка придают его облику скрытую агрессию.

— Ольга! — восклицает он, быстро подходит к ней и хватает ее за плечи. Его глаза подвижны. Кажется, он внимательно, сантиметр за сантиметром, изучает ее лицо. — Я только сегодня узнал… Как он? Не молчи же!

— Дима… — произносит Ольга и больше не находит слов. Глаза молодого человека полны неподдельной тревоги, взгляд открыт и чист. Ольга с ужасом понимает, что сейчас ей придется лгать ему — лгать спокойно и уверенно, как она это делала в кабинете у следователя. Но откуда силы на качественную ложь? Это для Ольги самый неблагодарный, самый тяжелый и изнурительный труд.

— Идем в машину! — приказывает Дима и подводит Ольгу к «девятке». В салоне, тесном замкнутом пространстве, Ольга чувствует себя защищенной. Она просит у Димы сигарету. Она настраивается на игру, входит в роль. Долой эмоции! Долой совесть! Долой!

Она почти слово в слово повторяет те слова, которые говорила следователю. Дима слушает не перебивая, лишь изредка шлепает ладонью по рулю.

— Я знаю, кто это мог быть, — говорит он, глядя сквозь забрызганное ветровое стекло, и его рука непроизвольно сжимается в кулак.

— Кто? — немея от страха, спрашивает Ольга, а у самой в голове вихрем кружатся обрывочные мысли: «Неужели он догадался? Или кто-то ему сказал?»

Дима поворачивает голову, напряженно смотрит Ольге в глаза. Он уже почти готов сказать ей о своих подозрениях, но в последнее мгновение что-то удерживает его.

— Ты все равно не знаешь этих людей.

Гора с плеч! Ольга с облегчением вздыхает. Теперь ей говорить намного легче. Она рассказывает о том, как Сергей сегодня открыл глаза, как он исхудал, какое бледное у него лицо, и замечает, что Дима слушает ее невнимательно. Он погружен в свои мысли, на его скулах играют желваки, губы стиснуты, ноздри расширены… Кажется, что парень изо всех сил сдерживает в себе крик.

— Ну, все, — прерывает он ее на полуслове. — Иди. Мне пора…

Он почему-то передумал идти к Сергею. Рука потянулась к ключу зажигания. Завелся, заурчал еще не остывший мотор. Ольга берется за ручку, чтобы открыть дверцу, и тут вспоминает о Дворце культуры.

— Дима, — произносит она, проталкиваясь сквозь стыд как с закрытыми глазами. — Дима, одолжи мне, пожалуйста, пятьсот долларов.

Ей хочется умереть от стыда, но она произносит эту фразу до конца, отчетливо и медленно, чтобы он понял каждое слово, каждый звук и не дай бог не переспросил. Он не переспрашивает, машинально сует в карман куртки руку, вынимает бумажник.

— Через два дня верну, — добавляет Ольга и отворачивается, кусая губы.

Она слышит, как шелестят купюры, как вжикает «молния» — должно быть, в бумажнике не нашлось нужной суммы и Дима стал проверять карманы. «Наверное, он меня презирает, — думает Ольга. — Когда мы встречаемся, я все время его о чем-то прошу. Он уже не рад, что познакомился со мной. Как это все унизительно!»

Она зажимает в кулаке деньги и, ни слова больше не говоря, выходит из машины. Не оглядываясь — бегом подальше от него, куда-нибудь во дворы, в кусты… Отдышалась в каких-то замусоренных зарослях. Оперлась лбом о морщинистый ствол дерева и тихо заплакала.

* * *

Она простояла у Дворца культуры не меньше четверти часа, прежде чем к ней подошел «врач широкого профиля». Должно быть, он следил за ней откуда-то из засады, выясняя, не привела ли девушка кого-нибудь с собой. Озираясь по сторонам, он сразу взял ее под локоть, завел за угол дома и нетерпеливо пошевелил ладонью.

— Давайте быстрее!

Когда деньги оказались в его руке, он сунул их во внутренний карман пиджака, размяк и умиротворенно сказал:

— Ну вот, теперь я смогу решить все проблемы…

Ольга не дала ему договорить. Она схватила его за воротник пиджака, притянула к себе и, едва не касаясь губами его носа, выразительно сказала:

— Если ты еще раз попытаешься шантажировать меня, то я тебя убью.

Ей показалось, что он ей безоговорочно поверил.

* * *

И снова все понеслось по привычному кругу: в больницу к Сергею, работа в магазине за прилавком, в фитнес-клубе за стойкой, уборка помещений в компьютерном салоне, затем бегом по магазинам и уже в потемках — домой. И там все неизменно и статично. Глеб, похожий на темную безмолвную тучу, преследующий Ольгу по пятам в напряженном ожидании чего-то; мама с загрубевшим укором в упрямых глазах; крепко спящая дочь, обнимающая плюшевого мишку, подаренного добрым дядей Глебом.

Ольга сидела за кухонным столом, с отупением глядя в чашку с остывшим чаем. Телевизионный канал закончил работу, экран шипел и мерцал голубым «снегом». «Может, завести собаку? — думала Ольга. — Хоть она будет радоваться мне. Я буду ходить с ней гулять, буду покупать ей косточки, а она будет радостно вилять хвостом и преданно заглядывать мне в глаза».

— Ужинать будешь? — спросил Глеб, присаживаясь рядом. — Есть тефтели. Есть пельмени…

Ольга подняла голову и посмотрела на лицо Глеба. Как давно она его знает! Знакомы каждый изгиб, каждая складка, каждая тень. Высокий лоб несимметрично перетекает в глубокую залысину. Редкие кудрявые волосы ее уже почти не закрывают. Брови тоже редкие, к тому же короткие, словно их с краев выщипали. Вот глаза у Глеба красивые, четкие, выраженные, и они передают чувства. Давно ли у них появилось это свойство? Нижняя часть лица тяжелее и шире верхней. Маленький, плохо развитый подбородок с успехом дополняет второй — мясистый, отвислый, мягкий, как брюшко у кота. Чтобы выбрить на нем щетину, Глебу приходится высоко запрокидывать голову и свободной рукой натягивать кожу. Изломал парень себе всю жизнь. Разъезжал бы сейчас по улицам на крутой иномарке, запросто ходил бы по ресторанам, мотался бы за границу, словом, катался бы как сыр в масле. Ан нет, сидит, болезный, на чужой кухне, униженный, забитый, притихший, и нечем похвастать. Облез павлиний хвост. И все ради чего? Ради Ольги? Ради ее расположения к нему? Ради ее мягкого и доброго взгляда?

Она протянула руку, коснулась его редеющих волос. Он замер, боясь пошевелиться. Даже дышать перестал. Она провела ладонью по его голове, скользнула кончиками пальцев по пухлой, колючей от щетины щеке.

— Олюшка, — задыхаясь от волнения, пробормотал Глеб и, схватив ее ладонь, прижал к губам. — Олюшка, милая, любимая…

И все повторилось. Тот же диван, то же влажное, рыхлое тело над ней, те же жадные, соскучившиеся по любви губы.

«Я ничего не знаю… Я ничего не могу понять…» — думала Ольга, подставляя лицо острым и ледяным, как медицинские иглы, струям душа.

Она вернулась в комнату, завернувшись в махровый халат. Спокойно и твердо посмотрела ему в глаза. Он вскинул голову, сел в постели, натягивая на грудь край одеяла.

— Завтра утром тебя здесь не должно быть, — сказала она. — Все, Глеб. Все. На этот раз уже все.

Он кивал, соглашаясь.

* * *

Утром Ольге принесли повестку из прокуратуры.

— Заходите, милая, — пригласила следователь. Как и в первую встречу, она поливала из кувшина цветы, была весела и внешне доброжелательна. — Я вас пригласила по одному пустяковому вопросу. Присаживайтесь. Я сейчас закончу. Хотите чая из сушеных лепестков розы?.. Напрасно. Наверное, вы никогда не пробовали такого чая. Только не пытайтесь самостоятельно засушить розу, а потом ее заварить. У вас получится безвкусная бурда цвета помоев. Тут нужна одна очень хитрая технология.

Следователь разобралась с цветами, поставила кувшин на подоконник, вытерла руки полотенцем и села за стол.

— Что-то вы неважно выглядите, — сказала она, кинув короткий взгляд на Ольгу. — Как поживает ваш друг?

Вопрос был двусмысленный, следователь наверняка задала его не случайно. Ольга почувствовала, что ее лицо от волнения начинает полыхать. Не зная, как избавиться от этой предательской красноты, она достала из сумочки платок, прикрыла им половину лица и стала делать вид, что сморкается. Но следователь уже не смотрела на нее.

— Ну так как? — напомнила она о своем вопросе, просматривая какие-то бумаги, лежащие на столе.

— Он поправляется, — ответила Ольга. — Вчера пришел в сознание.

— Слава богу!

Ольга, сама не ожидая от себя такой отчаянной храбрости и дерзости, вдруг спросила:

— А вы еще не нашли того, кто в него стрелял?

— Еще нет, — ответила следователь, и Ольге показалось, что женщина улыбнулась краешком губ. — Но уже вышли на его след.

— Интересно, кто это? — продолжала опасную игру Ольга.

— Мне тоже интересно, — отозвалась следователь. — Тем более что я заключила со своим коллегой пари. Он тоже следователь, значительно старше меня, но фантазия у него совершенно неуемная, как у студента школы милиции. Он пытается провести аналогию с нашумевшим делом об убийстве профессора Лавренова. О нем много писали, и вы наверняка читали…

Ольга кивала, в напряжении ожидая точного и сильного удара.

— Напомнить, в чем суть? Поздно вечером профессор вместе с женой возвращался домой. Около подъезда к ним подскочил неизвестный мужчина и убил профессора одним выстрелом в голову…

Следователь не договорила, ее отвлек телефонный звонок. Она подняла трубку, долго слушала, потом сказала, что постановление об аресте надо было подписать еще неделю назад, тогда не было бы геморроя. Отвлекшись на минуту, она прикрыла трубку ладонью и снова — Ольге:

— А потом выяснилось, что убийство совершил любовник профессорской жены, причем по предварительному сговору с ней. Вдова потом целый месяц прятала любовника в своем гараже… Алло! Игорь Петрович, голубчик! Я все понимаю, но тем не менее сейчас же подпишу ходатайство заместителю генпрокурора о продлении срока предварительного следствия. И будет гнить ваш сынок на нарах, как бы вы ни старались! И не видеть этому мерзавцу солнечного света, как могильному червю… Вы хорошо поняли, что я вам сказала? Удачи вам, золотой мой!

Она положила трубку, с нежной улыбкой посмотрела на Ольгу и добавила:

— Вот так мы и работаем. По совести и во благо справедливости. Даже если звонит высокопоставленный чиновник из правительства… Давайте повестку, милая, и топайте домой. Топайте и думайте, думайте, думайте. Пока что у меня нет оснований предполагать, что у преступника был соучастник. Хотя я могу и ошибаться.

Ольга встала и подошла к двери. Ей казалось, что кабинет заполнен водой и каждый шаг требует усилий. Взгляд следователя тупо давил в спину. А может, это уже не взгляд? Может, следователь достала из стола табельное оружие и целится Ольге между лопаток?

Ольга взялась за ручку, но дверь оказалась запертой. Ольга потянула сильнее. Дверь не поддалась. «Сейчас она выстрелит!»

— От себя, милая! От себя! — с мягкой насмешкой подсказала следователь. — Нельзя же быть такой рассеянной!

* * *

Как тяжело носить в себе обман! Он отравляет жизнь, словно тяжелая болезнь. Он не дает забыться, расслабиться, отвлечься. Он вытягивает силы, делает тело слабым, беспомощным, непослушным… Опираясь на поручень, Ольга спустилась по лестнице, вышла на улицу и остановилась, чтобы собраться с силами и мыслями. «Так жить нельзя», — подумала она уже в какой раз, но как надо жить — по-прежнему не знала.

Нечего даже надеяться — следователь обо всем догадывается. Не случайно же приплела уголовное дело об убийстве профессора. Аналогия! Выходит, она считает, что Ольга сговорилась с Глебом, в какой день и час подойдет к подъезду Сергей, где его настигнет пуля… Волосы дыбом от таких мыслей! Пусть следователь — дура, соломой набитая, но стоит только представить, какая кошмарная картина блуждает в ее мыслях, так даже жить не хочется. Ольга сама вела Сергея к месту казни…

Ольга поплелась на остановку. Порыв ветра вывернул ее зонтик наизнанку. Ольга попыталась вправить непослушные спицы, но у нее ничего не получилось, и она с наслаждением сломала зонтик и затолкала его в мусорную урну… Надо как-то переубедить следователя. Нужно во что бы то ни стало заставить ее выкинуть паршивые мысли из головы.

Она остановилась и оглянулась на здание прокуратуры. Табличка отсвечивала и блестела, как зеркало. Как просто избавиться от тяжести, которая душила Ольгу! Повернуться на каблуках, птицей взлететь на второй этаж, ворваться к следователю в кабинет и сказать: «Глеб Матвеев прячется у меня в квартире. Это он стрелял в Сергея Рябцева». И все! И тяжесть сразу свалится с плеч, и снова зачирикают воробьи, и станет бездонным небо, и ласковый ветер прошелестит по верхушкам берез. И не надо будет лихорадочно думать над своими словами, трястись при виде милицейской машины, не надо будет пресмыкаться перед обстоятельствами. Но почему Ольга не может так поступить? Что ее сдерживает?

Она отвернулась и пошла к остановке. Жалость — вот что. Клейкая, вязкая жалость, которая залепила ей душу. И не смыть ее с себя, не оторвать, пока в памяти будут храниться глубокие, тоскливые глаза Глеба и его слова, размокшие от слез: «Я жил только одной мыслью и надеждой на то, что ты станешь моей. Я готов был в лепешку расшибиться, чтобы сделать тебя счастливой…» Наверное, сострадание — это как болезнь. Слабого человека она одолевает легко, а сильный справляется с ней, не позволяет сердоболию управлять собой и своим разумом. Да, Ольга больна. Она давно и тяжело больна.

* * *

Ее пальцы пробежались по клавиатуре кассового аппарата, и из него с паровозным стуком стала выползать чековая лента. Ольга исподлобья смотрела на покупателя. Импозантный кавказец с благородной сединой в висках. Одет во все белое — шарф, куртка, брюки и туфли. Брови и волосы — черные как вороново крыло, и этот острый контраст подчеркивает богатство и преуспевание. И набрал полную тележку: дорогой «бошевский» перфоратор, электролобзик, «болгарку» и американскую бензопилу, усыпанную сенсорными кнопочками. Куда ему столько? Может, занимается элитным строительством деревянных коттеджей? Вот у кого денег куры не клюют. Наверное, он даже не знает, сколько у него наличности в бумажнике. Раскрыл, провел пальцем по торцу пачки тысячерублевок.

— Сколько с меня?

Такого обсчитать ничего не стоит. Для него несколько тысяч рублей — мизерная величина… Ольга замирает над кассой. В ней борется совесть с отчаянием. Она называет сумму. Кавказец, не считая, кидает на прилавок пачку денег.

— Возьмите, сколько надо! — И отворачивается к окну, покусывая спичку. Демонстрация полного доверия и пренебрежения к деньгам.

Ольга отсчитывает нужную сумму, на мгновение застывает. Ее пальцы уже коснулись лишней купюры. Можно незаметно вытянуть, он не заметит. С него не убудет. Наверняка нечестно заработал такие деньжищи. Наверняка хитрит с налогами, с материалом; где украл, где припугнул, где дал взятку… Обычный современный бизнес. Для него это копейки. А Ольге деньги позарез нужны. Ну просто до отчаянья нужны!

Она не может оторвать взгляда от пачки… Стыдно! Как стыдно! Какая низость! Нет, нет, она не может этого сделать! Ольга встряхивает головой, отсчитывает сдачу — вплоть до копеек, и кладет деньги в тарелочку.

— Заберите чеки и сдачу, — говорит она.

Кавказец сгребает купюры, заталкивает их во внутренний карман куртки и везет тележку к выходу. Ольга отворачивается, чтобы не видеть ни кассы, ни этого человека в белом. Она покусывает губы и тихо мычит. Охранник, прогуливающийся у дверей, с удивлением смотрит на нее.

Что ж она натворила! Сама ведь сказала Диме, что вернет деньги через два дня. Откуда она взяла этот срок — два дня? Ляпнула первое, что пришло в голову. А отдавать-то нечего! Дома нет ни копейки. Мамину пенсию взяла в долг, добавила то, что наскребла у себя, и купила еще одно лекарство для Сергея. Из детского сада звонили — надо срочно принести деньги на подарок директрисе и охрану. Консьержка в подъезде кулаком по столу стучит, требует оплату за минувшие три месяца. Квитанции по квартплате Ольга уже второй месяц носит в пустом кошельке, никак оплатить не может. На колготках Ксюши уже четвертая заплатка появилась. И ко всему этому — долг Диме. Пятьсот долларов — о-е-ей! Когда брала, то не думала, как будет возвращать. Все мысли вращались вокруг негодяя, который смел называть себя «врачом широкого профиля». Откупилась от него, отдышалась и осознала: денег нет и пока не предвидится, а долгов — выше крыши.

— Мне, пожалуйста, лампочку на сто ватт, — просит женщина в нелепой бежевой шляпе, из-под которой вылезают кудряшки.

Ольга погружена в тяжелые раздумья. Она делает вид, что ищет лампочку в нижних ящиках, а сама думает, где взять деньги, где, где, где? А если позвонить Диме, извиниться и сказать, что пока не может вернуть долг? Был бы на месте Димы другой человек, какой-нибудь скандальный и малоприятный тип, Ольга так бы и сделала. Но по отношению к Диме не может. Он слишком благороден, слишком доступен для тех, кто ищет помощи. Он ответит Ольге: «Не надо никаких денег. Будем считать, что ты мне ничего не должна!» Но сколько можно пользоваться его добротой? Сколько можно пить из этого чистого колодца, сколько можно качать из него воду?

Женщина, попросившая лампочку, начинает скандалить. Она не может ждать, она на три часа записана к косметологу. В торговый зал выходит директор, с недоумением смотрит на Ольгу, потом хмурит брови. Когда принимал на работу, предупреждал: нареканий со стороны покупателей быть не должно. Ольга заверила: не будет. Но сейчас ей все равно. Эта работа не решает проблемы. Ну простоит Ольга за прилавком месяц. Сколько получит? Пять тысяч рублей? А надо пятнадцать. И не через месяц, а завтра.

* * *

Ольга приметила это казино из окна троллейбуса. Вышла на следующей остановке, перешла дорогу и снова села на троллейбус — в обратную сторону. На этот раз рассмотрела вход как следует. Справа от дверей — видеокамера, на краю тротуара, выложенного цветной плиткой, стоит охранник. Из заднего кармана у него торчит антенна радиостанции. Вспышки света от неоновой вывески пульсами освещают его серую униформу.

Она прошла по улице с тем видом, с каким торопится после работы домой загруженная заботами хозяйка. Метров за пятьдесят до казино свернула в темный переулок. Очень хорошо, что здесь мало фонарей. Дома ветхие, старые, не в пример фасадным. Ольга прошла по переулку немного, оглянулась, определяя расстояние, и свернула еще раз в какую-то подворотню. Несколько раз споткнулась о битые кирпичи. Здесь идет ремонт, но вяло, от случая к случаю. Через арку с осыпавшейся штукатуркой вышла в темный двор. Похоже на дно бочки. В окнах домов, обступивших двор кольцом, свет не горит. Двери подъездов заколочены досками крест-накрест. Ольга подошла к одному из них, ухватилась руками за доску и оторвала. Немного сил ушло и на вторую доску. Ольга толкнула ногой дверь, втянула ноздрями запах заброшенного нежилого помещения и несмело шагнула в темноту. Держась за стенку, на ощупь прошла к мутному, почти утратившему прозрачность окну. Подышала, протерла. Как удачно! Это параллельная улица, здесь же остановка трамвая. Людей мало, кому будет интересно смотреть на девушку, вылезающую из окна.

Ольга дернула на себя оконную раму, приоткрыла ее ровно настолько, чтобы можно было пролезть, и пошла назад.

Выйдя под фонари, отряхнула джинсы от побелки. Летящие навстречу машины слепили ее. Город грохотал механическим нутром, пожирая бензин, электричество и деньги. Люди ползали по нему, как микробы… Ольга старалась не думать о том, что собиралась сделать. Одна мысль об этом была невыносима. Она медленно шла по тротуару к казино, как запрограммированный робот. Она знала, что не отступит, не испугается, что будет упрямо и жестко двигаться к своей цели. И все у нее получится. Все будет так, как она задумала…

Едва не налетела на стеклянную дверь продуктового магазина. Без колебаний зашла в него, встала у витрины, делая вид, что разглядывает товар. Отсюда через окно хорошо просматривался тротуар из цветной плитки. Подруливают дорогие машины, выходят разодетые люди с пухлыми бумажниками. Публика жаждет азарта, жаждет расстаться со своими деньгами за призрачный шанс выиграть.

— Вам что? — спрашивает продавщица.

Ольга не отвечает, и продавщица теряет к ней интерес. Уже совсем стемнело, снова пошел дождь. Явно подвыпившая женщина отмахивается от своего кавалера. Кавалер трезв и зол, он пытается затащить женщину в припаркованный у тротуара «Мерседес», но его дама упряма, она отбивается от кавалера белой сумочкой, да еще пытается лягнуть его ногой.

— Черт с тобой! — кричит кавалер, плюет на мокрый асфальт и садится в машину.

Женщина кривит губы, вскидывает вверх оттопыренный палец, но едва не попадает себе ногтем в глаз. «Мерседес» резко сдает назад. Женщина, поправляя на себе голубой полушубок, закидывает сумочку на плечо и, пошатываясь, идет по тротуару.

Ольга выходит из магазина и направляется вслед за женщиной. Жертва не торопится, она что-то напевает себе под нос и спрашивает у проходящих мимо мужчин сигарету. Ольга смотрит в сторону, словно ищет нужный магазин, но чувствует, как расстояние между ними неумолимо сокращается. Она уже улавливает терпкий с горчинкой запах духов. Ольга оглядывается — как будто не разглядела вывеску какого-то учреждения. Сзади никого. Впереди только две пенсионерки с сумками, стоят нос к носу под одним зонтиком и разговаривают. Вот жертва поравнялась с темным переулком, остановилась, словно ее что-то насторожило, и посмотрела на шоссе. Может быть, она уже пожалела, что поссорилась со своим кавалером и ей приходится идти невесть куда под противным дождем, вместо того чтобы дремать в кожаном салоне «Мерседеса» под тихую музыку. Может быть… Но Ольга не думала о мыслях и чувствах незнакомки. Она побежала, выкинула в сторону руку и крепко схватилась за белый ремешок, срывая с плеча женщины сумочку.

Женщина даже вскрикнуть не успела, как Ольга метнулась в переулок, забежала в темный двор и, прыгая по кирпичам, скрылась за дверью подъезда. Там, во мраке, на минуту затаилась, открыла сумочку, на ощупь выгребла из нее деньги, а мобильник, губную помаду и документы вместе с сумочкой кинула под ноги. Уже не спеша вылезла в окно.

Тотчас подошел трамвай, и Ольга, удивляясь своему спокойствию, вошла в салон, села на заднее сиденье и предъявила кондуктору проездной.

«Это уже падение в бездну, — думала она, присматриваясь к лицам пассажиров. — Это прямой путь на дно. И на этом пути я с того мгновения, когда солгала и оставила Глеба у себя…»

Она сошла через две остановки, остановилась у хлебной лавки, и там, в свете витрины, пересчитала купюры. Семьсот долларов и четыре тысячи рублей…

Ольга купила батон и, откусывая на ходу, торопливо пошла к станции метро. Она вдруг поймала себя на мысли, что утратила чувство стыда и способна без каких бы то ни было моральных усилий сесть на грязный асфальт с протянутой рукой и громко, нараспев, произнести: «Люди добрые! Сама я нездешняя, помогите на обратный билет до дома…»

* * *

Мама даже не поинтересовалась, откуда Ольга взяла деньги на новую курточку и ботиночки для Ксюши, на ее любимые сосиски, на копченого цыпленка, на апельсины, бананы, яблоки, на все те продукты, которые уже давно стали в этой семье деликатесами.

— Молодец! — похвалила мама, принимая тяжелые пакеты. — Глеб, ты будешь сосиски на ужин?

— Сосиски для Ксюши, — сказала Ольга.

— Всем хватит! — махнула рукой мама.

Ольга скинула куртку на пол, кинулась на кухню, взяла маму за руку и подвела к Глебу, который сидел в комнате у Ксюши.

— Я хочу вам торжественно объявить…

— Что?! — с надеждой воскликнула мама.

— …что следователь прокуратуры обо всем догадалась! — выпалила Ольга.

Воцарилась гнетущая тишина.

— О чем именно она догадалась? — глухим голосом спросил Глеб.

— О том, что я прячу у себя в квартире убийцу!

Мама ахнула, прикрыла ладонью рот.

— Может, ты ошиблась? — шепотом спросила она.

— Нет, я не ошиблась. Следователь говорила со мной почти открытым текстом. Имейте в виду, со дня на день к нам нагрянут с обыском.

— Наверное, на допросе ты что-то не то сказала, — сдержанно упрекнула мама и посмотрела на Глеба. — Надо что-то делать. Надо что-то делать…

— Если Глеб хочет загреметь на нары и утащить за собой еще меня, то пусть продолжает жить у нас и варить обеды, — продолжала давить Ольга.

— Но не можем же мы выгнать его на улицу! — заступилась мама. — Это бесчеловечно!

— Я ухожу, — твердо сказал Глеб и поднялся со стула.

— Возьми меня с собой! — начала капризничать Ксюша.

— Глебушка, ну подожди! — заволновалась мама, шаркая следом за Глебом. — Надо все обдумать. Зачем же сгоряча…

— Вымойте за мной квартиру, — гробовым голосом говорил Глеб. — Чтобы ни следа, ни запаха. Зубную щетку — долой! Бритву — долой! И с Ксюшей еще раз поговорите, чтобы она ни словом обо мне не обмолвилась…

— Ой, беда какая! — вздыхала мама и качала головой. — И куда ты сейчас, на ночь глядя?

— На кудыкину гору. На нарах переночую.

— Только не надо вышибать слезу! — попросила Ольга. — Мое дело — предупредить тебя. А решение ты принимай сам.

— Погоди хоть немного! — начала развивать бурную деятельность мама. — Я тебе хоть чего-нибудь соберу. Теплые носочки, еду какую-нибудь.

— Ничего не надо, мамаша, — проникновенно произнес Глеб, прижимая женщину к груди.

Ольга зло рассмеялась:

— Прекратите этот отвратительный спектакль! На вас двоих смотреть тошно!

— Может, тебе в гостиницу устроиться? — мучительно искала выход из положения мама.

— Что вы! — ответил Глеб, обуваясь в прихожей. — В гостинице паспорт требуют. Там меня сразу загребут.

— Тогда, может, к друзьям каким-нибудь своим?

Глеб криво усмехнулся и чмокнул губами.

— Где их взять-то, друзей?

Мама уже протянула Глебу куртку, как вдруг ее осенило:

— Постой! А что, если тебе пожить на нашей даче? Там тебя никто не найдет.

Глеб, морщась, просовывал в рукав раненую руку.

— Как скажете, мама, — ответил он. — Я теперь человек подневольный. Я теперь полностью завишу от вас.

ГЛАВА 12

Ольга сначала задернула в нижней комнате шторы, а потом только зажгла свет. Щурясь, Глеб рассматривал печь из красного кирпича, книжный шкаф, диван и кресла.

— Жить можно, — сказал он. — А сортир где?

— Туалет на улице, — ответила Ольга. — Но это не самое большое неудобство. Печь топить нельзя, свет включать нельзя, телевизор смотреть нельзя, потому что сторож сразу заметит. Готовить будешь на электрической плитке. Умываться в ведре. В туалет ходить только как стемнеет.

Глеб приуныл. Он сел в кресло, опустил голову на кулак и задумался.

— Вот до чего я докатился, — произнес он. — А еще совсем недавно собирался купить для нас с тобой кирпичный особняк в элитном поселке. С подземным гаражом, сауной, джакузи, домашним кинотеатром и большой-большой детской комнатой… Но судьба распорядилась по-своему…

Глеб говорил искренне, безо всякой рисовки, и Ольга снова почувствовала ту удушливую жалость, которая подчиняла ее себе как рабыню. Против своей воли она коснулась рукой его головы, провела по волосам и через силу, с приторным оптимизмом, сказала:

— Ладно плакаться. Все еще у тебя будет. Ты же богатый! Наймешь себе классного адвоката, суд учтет твои ревностные чувства, и дадут пару лет условно.

Глеб вскинул голову и влажными глазами посмотрел на Ольгу. Его лицо исказила судорога боли.

— А ты… Ты со мной будешь?

Она поняла, что если скажет правду, то Глеб упадет на колени, станет плакать, говорить, что жизнь в этом случае теряет для него смысл… И она сказала то, о чем позже вспоминала с чувством стыда и самоуничижения:

— Я подумаю.

И сразу повернулась к нему спиной, чтобы подвести черту под этой темой и показать, что собирается уходить. Но тотчас почувствовала на своих плечах руки Глеба. Он рывком повернул ее к себе. Глаза его полыхали огнем, губы дрожали.

— Ты подумай! — горячо зашептал он. — Ты хорошо подумай…

— Глеб, мне больно! — перебила его Ольга и попыталась высвободиться.

— Ты очень хорошо подумай! — шептал Глеб. — Потому что никто, как я, тебя любить не будет. Потому что я жизнью доказываю свою любовь, а не словами. Жизнью! Потому что я…

Он не договорил и стал покрывать ее лицо поцелуями. Ольге было неприятно. Она отворачивала лицо, пыталась отстраниться от Глеба, но он подхватил ее на руки и положил на диван.

— Ты думай, думай, — шептал он. — А я подожду… я терпеливый… я буду долго ждать…

Он рвал на ее груди кофточку, мял юбку. Ольга вцепилась ему в волосы, пытаясь оттолкнуть от себя его тяжелую голову, но Глеб уже навалился на нее всем телом.

— Я тебя… я тебя ненавижу… — сдавленно выкрикнула она и заплакала, а он продолжал целовать ее мокрые щеки, царапая их жесткой щетиной…

* * *

Она закрыла калитку на замок, еще раз взглянула на темные окна дома и пошла по центральной дачной улице на станцию электрички. За колодцем наткнулась на человека, который тотчас посветил ей фонариком в лицо. И от испуга Ольга вскрикнула.

— Что ж ты шумишь, дева! Не узнала? — услышала она тихий и добрый голос сторожа.

— Это вы, дядя Коля? — пробормотала Ольга, хватаясь за сердце.

— Я, у меня обход. А ты что ж ночевать не осталась?

— Домой надо, дядь Коля. Ксюше в садик завтра.

— Проверять приезжала? Да, сезон закончился, теперь воришки начнут дачки шерстить. Но ты не беспокойся зря. Я воришкам спуску не дам. Они у меня близко к нашему товариществу не сунутся. Да и за твоей дачкой я хорошо присматриваю.

— Спасибо, дядь Коля.

— Ты, главное, это… двери хорошо заперла? Окна?.. Не беспокойся, никто к тебе не залезет. Я им спуску не дам…

Овчарка Беста обнюхала руку Ольги, коснувшись ее влажным холодным носом.

* * *

Ольга позвонила Диме из магазина за пять минут до обеденного перерыва. Ответила, судя по голосу, молодая женщина.

— А кто его спрашивает? — спросила она после недолгой паузы.

Ольга представилась подругой Сергея Рябцева и объяснила, что хотела бы вернуть Диме долг. На линии долгое время висела тишина. Наконец женщина сказала:

— Вы не могли бы подъехать ко мне?

И назвала адрес. Ольга решила, что успеет обернуться за обеденный перерыв, и поехала. Открыла Ольге высокая девушка с бледным, невыразительным лицом, похожим на эскиз, на котором художник лишь обозначил основные штрихи. В прихожей было сумрачно, и Ольга не сразу заметила, что глаза у девушки подпухшие, воспаленные от слез.

— Меня зовут Лена, — представилась хозяйка.

Они сели в комнате друг против друга. Лена закинула ногу за ногу, сложила на груди руки и некоторое время холодным взглядом рассматривала Ольгу. Ольге стало не по себе. Не исключая, что Лена могла приревновать ее к Диме, Ольга вынула из сумочки конверт с деньгами и объяснила, что взяла взаймы у Димы некоторую сумму на лекарства Сергею.

Ни конверт, ни объяснение Ольги не произвели никакого впечатления на Лену. Она продолжала неподвижно сидеть, как сжатая пружина, и в глазах ее можно было заметить недоверие.

— Вы действительно ничего не знаете? — спросила она.

От этого вопроса у Ольги екнуло сердце. Она схватилась за подлокотники кресла и подалась вперед.

— Что?! Что я не знаю?!

Она думала, что с Сергеем случилось что-то страшное.

— Дима в милиции, — ответила Лена, и по тому, как болезненно искривились ее губы, можно было понять, каких усилий стоили ей эти слова. — В следственном изоляторе.

Ольга не сразу восприняла смысл этих слов. Она поняла главное — с Сергеем ничего не случилось, и на фоне этого проблемы Димы показались ей мелкими и несущественными. Может быть, Лена ожидала каких-нибудь эмоций, вопросов, и молчание Ольги вдруг очертило ее одиночество и глубину горя. Ее подбородок задрожал, и она навзрыд заплакала. Тут Ольга вернулась в реальность, вскочила с кресла, склонилась над Леной и взяла ее за руку.

— Но почему? — воскликнула она. — Я же видела его два дня назад, и все было в порядке!

— Кто мог знать, что он опять столкнется с Баргишем!

— С кем? — переспросила Ольга, потому как впервые слышала это имя.

— Сергей тебе не рассказывал о нем? — Лена встала, взяла с журнального столика салфетку, вытерла ею слезы и высморкалась. — Это дрянная история. В общем, Сергей с Димкой участвовали в зачистке какого-то кишлака и, сами того не замечая, выдавили на гору банду. А там, на склонах, уже были подготовлены огневые позиции. И вот эта банда начала сверху обстреливать наших ребят. Там половина роты полегла…

Лена открыла дверцу шкафа, вынула оттуда начатую бутылку мартини.

— Давай выпьем? — предложила она. — Я не могу, у меня просто сердце разрывается…

Подавив новый прилив слез, Лена продолжила:

— Наши ребята запросили помощь, но артиллерийский корректировщик передал ошибочные координаты. И гаубицы дали залп не по горе, а по кишлаку. Несколько домов взлетели на воздух. В том числе и тот, в котором жили родственники Баргиша, местного авторитета. Он здесь, в Москве, целую сеть игорных клубов держит… Ну вот, Димка уволился, приехал домой, и тут началось. Посыпались звонки с угрозами. Какие-то люди обещали всю нашу семью вырезать в отместку. Димка меня с детьми в деревню отправил, а сам начал искать выходы на этого Баргиша. Он страшно рисковал! Но все-таки встретился с ним. Они очень долго, очень трудно разговаривали, и Дима все-таки убедил его, что ни он, ни его товарищи не виноваты в гибели родственников Баргиша. И проблема вроде как была снята.

Она выпила полный бокал и, терзая его в пальцах, опустила глаза. Ольге показалось, что Лена мучительно подыскивает слова, какими можно было бы пересказать самое главное.

— И вдруг… Оля, я ничего не хочу сказать, я не знаю, что произошло с Сергеем. Но Дима почему-то решил, что в него стреляли по приказу Баргиша. Вчера вечером Дима поехал с ним на разборки. И не один, а целую толпу ребят с собой взял… И вот кто-то пустил слух, что бывшие спецназовцы идут громить вещевой рынок. К ним немедленно примкнула целая банда скинхедов. И там ужас что началось! Арматурными прутами убили несколько человек. Диму арестовали в числе первых и предъявили обвинение в организации массовых беспорядков. За это могут дать десять лет…

Лена снова заплакала. Ольга окаменела. «Что ж я натворила! — подумала она, медленно осознавая масштабность и драматизм событий, косвенной причиной которых стала ее ложь. — Если бы я рассказала, что стрелял Глеб, Дима не пошел бы на разборки с этим Баргишем и ничего бы не случилось…»

Она чувствовала себя так, словно опять была на допросе у следователя. Лена, несчастная Лена даже не догадывается, что Ольга вся соткана из лжи, что Ольга вовсе не переживает с ней за судьбу Димы, а думает о том, как еще глубже, еще надежнее упрятать свою тайну. Она изо всех сил старается показать, что шокирована известием. Она пытается сказать какие-то ободряющие слова. Она прикладывает все силы к тому, чтобы ее лицемерие осталось незамеченным.

— Я буду звонить, — сказала Ольга и положила конверт с деньгами на стол. — Держи меня в курсе дела.

Лена на пороге квартиры порывисто прильнула к Ольге, обняла ее и снова расплакалась.

— Что теперь будет? — прошептала она, глотая слезы. — Проклятая, проклятая война! Нет ей конца…

* * *

Ольга проходит в отделение ровно в пять, когда к больным только-только стали пропускать посетителей. Придерживая рукой полы белого халата, едва ли не бегом мчится по длинному коридору. Перед дверью палаты замирает на мгновение и на цыпочках входит.

Сергей будто чувствовал ее приближение. Он не спит, смотрит на дверь, и, как только она входит, его глаза наполняются счастьем.

— Олюшка, — шепчет он.

Она кидается к нему, роняет розы на одеяло, падает на колени и прижимается к его горячим и сухим губам. Он гладит ее волосы, вытирает ее слезы.

— Как ты себя чувствуешь, Сереженька, милый?

— Хорошо…

— Какой ты худой… как скелет…

— Ты не плачь… Уже вся подушка мокрая…

— Я тебе принесла куриный бульон, немножко колбаски и креветок.

— А пива? К креветкам полагается пиво.

Он шутит, он пытается утешить Ольгу. Она, не в силах сдержать слезы, целует его лицо.

— Я люблю тебя, Сереженька, милый. Я очень тебя люблю…

— И я тебя люблю…

Она приподнимает голову, чтобы рассмотреть его получше, впитать в себя любимые черты, и тут краем глаза замечает на тумбочке букет гвоздик. Цветы свежие, они появились здесь недавно. Сергей тоже поворачивает голову, смотрит на гвоздики.

— Твои проделки? — спрашивает он, убежденный, что гвоздики принесла Ольга. — Я после обеда задремал, а когда проснулся — увидел цветы. Переживал, что ты меня не разбудила.

«Как она смогла пройти в палату днем? — думает Ольга, вынимая из пакета продукты. — Доиграется Катя. Кровавыми слезами будет плакать…»

Она не знает, куда поставить розы. В ту же банку?

— Надо воды долить, — говорит Ольга и выносит банку с гвоздиками в умывальник. Выхватывает букет, ломает тонкие стебли, разрывает душистые бутоны и кидает в мусорную корзину.

«Кровавыми слезами будешь ты у меня плакать!»

* * *

Она едва донесла от электрички до дома тяжелую сумку с продуктами. Кинула ее на терраске так, что даже стекла зазвенели, и рухнула в кресло.

— Я устала, — сказала она. — Я устала, устала…

Сорвала заколку, запутавшуюся в волосах, и швырнула ее за печь. Под резиновыми сапожками расползалась грязная лужица. На куртке дрожали дождевые капли.

Глеб появился рядом с ней беззвучно, как тень. Осунувшийся, в темно-синей телогрейке, он сам был на себя не похож.

— Привет, — тихо сказал он.

— Занеси сумку в комнату и выложи продукты, — попросила Ольга. Она сидела, откинувшись на продавленную спинку кресла и запрокинув голову, безучастная, обессиленная, смирившаяся, словно приговоренный к смерти на электрическом стуле.

Сгорбившись, Глеб медленно выкладывал на стол консервные банки, батоны, пачки с чаем и сахаром, пакеты с крупами.

— Так много всего, — пробормотал он. — Я еще те запасы не съел… Хорошо, что печенье привезла. Я люблю печенье с чаем, вприкуску. Бабка в детстве научила. Вымачиваешь, пока не раскиснет, и на язык…

Ольга смотрела на его ссутуленную спину, на порванные спортивные брюки, оставшиеся от строительной бригады, и силилась поверить, что это Глеб, некогда лощеный, холеный и самоуверенный человек, который выбирал для нее подвенечное платье в самом дорогом бутике Москвы.

— Как тебе здесь? — спросила она.

— Ничего, — ответил Глеб, заглядывая в опустевшую сумку. — Много читаю. Даже зарядку делаю. От пола отжимаюсь и приседаю… А вот вечером тоска заедает. Хожу по темным комнатам, как привидение. И мысли дурные в голову лезут.

— Спать тепло?

— Я тремя одеялами накрываюсь. А последние две ночи не раздевался. Заморозки начались.

Ольга едва совладала с волной жалости, тряхнула головой, резко встала с кресла. Глеб помрачнел.

— Ты уже уходишь? Побудь еще немножко. У меня жареная картошка есть. Хочешь, подогрею?

Ольга не смогла ответить, лишь молча покачала головой и быстро вышла на террасу. Глеб не стал провожать ее к калитке — еще не слишком стемнело, и его мог заметить сторож.

* * *

Ксюша уже спала, когда в дверь позвонили. Ольга глянула в «глазок» и обомлела. К ней пожаловала следователь. «Все ей неймется! — с ненавистью подумала Ольга. — Ходит, вынюхивает, спит и видит меня за решеткой!»

Злость придала ей смелости, она резко и широко распахнула дверь, встала в проходе, подбоченившись.

— Добрый вечер, моя дорогая! — мило улыбнулась следователь, сняла с головы какой-то легкомысленный берет и стряхнула с него дождевые капли. — Вы еще не спите?

— Представьте себе, нет! — вызывающе ответила Ольга. — Но вот мою дочь вы наверняка разбудили.

— Прошу прощения… Я могу зайти?

— А зачем?

Следователь вздохнула, переступила с ноги на ногу.

— Затем, чтобы вам не стало хуже.

В ее голосе не было угрозы, а скорее усталость и досада, как если бы она долго и упорно убеждала в простой житейской истине неразумное дитя.

Ольга не ответила ни «да», ни «нет», повернулась и пошла в комнату, громко объявляя:

— Мама! К нам следователь пожаловала! Готовь чай с ватрушками!

Следователь разулась в прихожей, сняла мокрое пальто, поставила в углу зонтик. Разглядывая картины на стенах и макраме под карнизом, она прошлась по комнате, села на диван и долго смотрела на Ольгу пытливым взглядом. Ольга, нахмурившись, стояла в дверях и демонстративно смотрела в сторону.

— Сядьте, моя девочка, — попросила следователь. — Сядьте рядом.

В комнату испуганно заглянула мама, вымученно улыбнулась, кивнула и ляпнула:

— Добрый день… Ой, простите, уже вечер… А чаю хотите?

— Ничего не надо, — ответила следователь. — Я ненадолго.

Ольга размеренным шагом пересекла комнату и села в кресло — бочком к следователю. Женщина открыла потертый, старый мужской портфель, вынула из него лист бумаги и положила на столик перед Ольгой.

— Это фоторобот предполагаемого преступника, — сказала она. — Составлен по показаниям двух свидетелей.

Ольга, не поворачивая головы, скосила глаза, посмотрела на штриховой рисунок мужской головы. Сходство с Глебом было очень относительное, и все же Ольга поняла, что если эти свидетели увидят Глеба в натуре, то без колебаний подтвердят, что стрелял именно он.

— Я показала этот рисунок в офисе, где работает Глеб Матвеев, и все сотрудники отметили сходство с Глебом. Затем мне дали его заявление на отпуск, отправленное по факсу. Мои оперуполномоченные выяснили, что заявление было отправлено из сто пятьдесят третьего почтового отделения города Москвы. Сотрудники почты дали словесный портрет человека, отправившего факс. Наверное, вы догадались, что они описали вашу внешность. Также оперативные работники опросили ваших соседей, и они показали, что из вашей квартиры на протяжении нескольких дней после ранения Рябцева доносился мужской голос.

Стиснув зубы, Ольга продолжала сидеть в прежней позе, ничем не выдавая своих чувств.

— Молчишь? — вздохнула следователь, неожиданно перейдя на «ты». — Ты же видишь — я пришла к тебе как взрослая и опытная женщина к запутавшейся, залгавшейся девушке. Я пришла к тебе, чтобы помочь.

— Спасибо, — процедила Ольга. — Я не нуждаюсь в помощи.

— Не могу понять, почему ты упрямишься? Матвеев стрелял в твоего друга, он его тяжело ранил. Не исключено, что Рябцев останется на всю жизнь инвалидом. Почему ты скрываешь от правосудия преступника? Какая тебе от этого выгода? Объясни мне, пожалуйста, может, я чего-то не понимаю?

— Да, не понимаете.

Следователь развела руками, встала с дивана.

— Я даю тебе еще один день, — сказала она сухо. — У тебя еще есть шанс проходить по этому делу не как соучастник, а как свидетель.

Она вышла из комнаты, едва не столкнувшись с мамой, которая несла чай.

— О чем спрашивала? — шепотом спросила мама, когда следователь вышла из квартиры.

Ольга стояла у темного окна, прикрывшись тюлем.

— Мама, съезди к Глебу и попроси его…

— О чем, доча?

— Пусть придет в милицию с повинной. Иначе Ксюша останется сиротой.

ГЛАВА 13

Сергею разрешили вставать. Придерживаясь за спинку кровати, он подходит к окну, опирается на подоконник и смотрит на улицу, где порывы ветра срывают с деревьев желтые листья. Ольга стоит рядом, пытается поддержать Сергея под локоть, но он сердится.

— Что ты меня, как калеку, опекаешь?

Она замечает, что у Сергея подавленное настроение, он молчалив и хмур, но боится спросить о причине. Она ждет с тревогой и страхом.

— Тебе очень больно? — все же спрашивает она, чтобы хотя бы начать разговор.

— Не столько больно, — нехотя отвечает Сергей, — сколько…

— Ну что? Что? Не молчи! Я же вижу, что тебе плохо!

Сергей не сразу признается:

— Мне все не дает покоя человек, который в меня стрелял.

Опять эта проклятая тема! Опять будет продолжаться ложь. Но Ольге уже легко лгать. Она уже профессионалка, она уже наизусть знает, что говорить, каким тоном говорить и как при этом делать честное лицо.

— Приходил человек из милиции, — говорит Сергей. — Спрашивал, видел ли я того, кто в меня стрелял, и есть ли у меня враги, и кого я подозреваю. А кого я подозреваю? — сам себя спрашивает Сергей, но не отвечает и даже плечами не пожимает, только лицо его становится еще более хмурым и на лбу появляются глубокие морщины.

— Так кого же? — едва слышно спрашивает Ольга, а у самой руки холодеют от предчувствия, что надвигается катастрофа.

Сергей поворачивается к Ольге и внимательно смотрит ей в глаза. Ей кажется, что ее лицо начинает таять, словно мороженое у костра, что вся ложь, скопившаяся в ее глазах и губах, теряет опору и валится пудовой гирей, оттягивая кожу. Она прикусывает губу, чтобы не упасть в обморок.

— А ты видела его? — спрашивает Сергей.

— Кого? — шепчет она.

— Кто в меня стрелял.

Она кивает и опускает голову. «Сейчас я во всем признаюсь, — думает она. — Сейчас я наберусь смелости, сделаю глубокий вздох и все расскажу. Расскажу, как спрятала Глеба у себя, как таскала ему сосиски, как спала с ним…»

Она уже не сомневается, что Сергей услышал ее мысли, что прочитал на ее лице правду, что сейчас со всего замаха влепит ей пощечину… Но нет. Он берет ее за плечи и притягивает к себе.

— Не волнуйся, — утешает он. — Постарайся сосредоточиться и описать его как можно точнее. Какой у него был рост?

— Как у тебя, — шепчет Ольга и с опозданием понимает, что уже солгала — Глеб на полголовы ниже Сергея. А ложь — как шлюзы. Только раз поднял заслонку, и хлынет неудержимый бурный поток, и будешь уже лгать дальше все изощреннее и увереннее.

— Как он выглядел?

— Худощавый, — отвечает Ольга.

Сергей начинает волноваться. Ольга замечает, как напрягаются на его скулах желваки.

— Ты лицо его разглядела?

— Да… Он был небритый. Нос крупный…

— А еще? Еще что заметила?

— Ну, вроде как шрам на лице.

Сергей резко поворачивается к окну и ударяет кулаком по подоконнику.

— Так я и думал, — сквозь зубы произносит он. — Это Баргиш.

* * *

До последнего момента Ольга надеялась, что эта участь ее минует. Как досадно, как глупо, как смешно! Взрослая, а попалась на мякине, как пацанка! Недоглядела, понадеялась на авось, и вот…

— Вы беременны, — сказала врач, садясь за стол и что-то записывая в учетном журнале. — Что будем делать? Сохранять?

— Аборт, — ответила Ольга, одеваясь.

Врач вздохнула, покачала седой головой, выкрашенной местами фиолетовыми чернилами.

— В стране демографический кризис, к середине века население страны уменьшится вдвое, а вы так легкомысленно заявляете: аборт!

— Если вас беспокоит кризис, то вы и рожайте, — спокойно ответила Ольга.

— Между прочим, — холодно заметила врач, — ничего грубого или оскорбительного я вам не сказала.

Ольга вышла из кабинета, заталкивая в сумочку направления на анализы и в больницу. «Что-то я в самом деле злая и вспыльчивая стала, — подумала она. — Жизнь поломала?»

Теперь ее мысли были заняты тем, как быстрее разобраться с новой проблемой. Анализы она сдаст утром, до работы. Но вот в больнице придется провести как минимум полдня, там выписывают после обеда. Значит, придется отпрашиваться с работы.

Она не думала о том, что ее отношения с Глебом привели в конце концов к зачатку новой жизни, что носит под сердцем будущего ребенка, о котором Глеб так мечтал, рисуя в своем воображении большую-пребольшую детскую комнату, заваленную пестрыми игрушками. Она не испытывала никаких чувств в связи с тем, что собиралась сделать, ибо воспринимала беременность вовсе не как зарождение ребенка, а как болезнь, вроде венерической, о которой не следует распространяться и надо как можно быстрее от нее избавиться.

* * *

Ольга не сразу поняла, кто с ней говорит. Речь позвонившего ей мужчины была путаной и многословной. Слово «милиция» резануло ей слух, и Ольга решила, что звонит кто-то из оперативных работников.

— Что вы от меня хотите? — спросила она, подготовившись к обороне.

— Так я думаю, что надо проверить, не унес ли он чего? Было б хорошо, если б ты подъехала прямо сейчас, а то у меня сердце не на месте. Я ж его шуганул, а он сразу за сарайчик и пропал…

Наконец до Ольги дошло, что она разговаривает с дачным сторожем.

— Что ж вы меня так пугаете, дядь Коля! — с облегчением вздохнула Ольга. — Я уже подумала, случилось невесть что.

— А этого разве мало? Вот же наглец какой! Средь бела дня по чужому участку шлындать! Я ему, значит, кричу: «Стой!», а он за сарайчик и пропал. Я теперь не успокоюсь, пока не узнаю, украл он чего или нет…

— Хорошо, дядь Коля, я приеду.

— Приезжай, дева, а я тут постерегу, чтобы не вынесли из дома чего.

«Не было печали, — подумала Ольга. — И сколько это еще будет продолжаться? Каждый день — новые проблемы. Ах, Глеб, Глеб! Я ж ему сказала, чтобы не вздумал при свете выходить из дома!»

Вместо того чтобы мыть компьютерный салон, она поехала на дачу. Когда сошла с электрички, уже начало смеркаться. Сырой осенний лес был неподвижен и безмолвен. Лишь раз с ветки взлетел ворон и, громко хлопая крыльями, взмыл в небо. Ольга шла по раскисшей тропе, чувствуя зябкость в теле. Пока ехала в электричке, задремала и проснулась уже перед самой станцией. Вышла на платформу и ощутила, как влажный холод пробирается под курточку, просачивается сквозь свитер и обволакивает тело, покрывая его мурашками. Лесная тропа раскисла от нескончаемых дождей, и остро пахло прелой листвой и склизкими грибками, покрывшими кору трухлявых деревьев.

Сторож встретил Ольгу у продуктового ларька, заколоченного досками по случаю окончания дачного сезона. Он схватил ее за рукав, оглянулся по сторонам и заговорщицки зашептал:

— Вот что, дева… Он там!

— Кто?

— Конь в пальто! — сердито передразнил сторож, сетуя на непонятливость девушки. — Мужик какой-то в твой дом забрался! Я его только что в окне заметил.

Ольга от досады даже глаза прикрыла. Она была готова побить Глеба, который вел себя как неразумное дитя. Сказала же она ему русским языком: по кооперативу ходит сторож! Так нет! Сначала Глеб из дома вышел, а теперь вот в окне засветился. Конспиратор хренов! Одна головная боль с ним!

— Может, вам показалось, дядь Коля? — насмешливо спросила Ольга. — Кто днем на рожон полезет?

— Дыть! — сдавленно произнес сторож и даже замахнулся на Ольгу. — Не принимай меня за дурака! Я еще из ума не выжил, и зрение у меня приличное. Вот как тебя его видел. Бугаистый такой мужичок. Был бы хилее, так я, может быть, в одиночку бы его скрутил. Значит, так! Стой тут, а я за милицией сбегаю. Патрульная машина недавно на Калинку проехала. Сейчас я их перехвачу.

— Нет, дядь Коля, не надо милицию! — испуганно сказала Ольга. — Зачем шум поднимать? А вдруг вы все-таки ошиблись!

— Ой, молчи, дева! — замахал руками сторож и быстро скрылся за деревьями.

Убедившись, что сторожа уже не видно, Ольга со всех ног кинулась к своему участку. Заржавевший замок на калитке никак не хотел открываться, ключ не проворачивался, и Ольга, оставив бесплодные попытки, полезла через рабицу. Концы проволоки порвали ей куртку и в кровь разодрали руку, но Ольга, не замечая этого, подбежала к терраске и принялась колотить в стекло.

— Глеб! Глеб, это я! Собирайся быстрее!

Дверь приоткрылась, из-за нее высунулось подпухшее, поросшее клочковатой щетиной лицо Глеба.

— Что случилось, Олюшка?

— Сюда идет милиция! — Она распахнула дверь и влетела в терраску. — Надевай сапоги, телогрейку! Быстрее, Глеб, быстрее! Я ж тебя предупреждала, чтобы ты сидел как мышь!

— Да я и сидел как мышь, — начал было оправдываться Глеб и, опустившись на скамейку, принялся натягивать сапоги.

Ольга схватила его за руку и подтолкнула к двери. Телогрейку Глеб надевал уже на ходу.

— Беги в лес, — сказала она ему, выпроваживая с участка. — Там есть овраг. Сядь там и замри, пока я не приду. Понял?

— Понял, понял…

Покусывая губы, Ольга смотрела Глебу вслед, как он тяжело бежит по раскисшей пашне, и его сапоги чавкают, и к ним пристают комки глины и слипшиеся пучки соломы.

Едва она вернулась в дом, как к калитке подкатил забрызганный грязью милицейский «УАЗ». Хлопнули дверцы. По ту сторону рабицы, поправляя на плечах автоматные ремни, встали два рослых милиционера.

— Вы хозяйка? — спросил один из них. — Что у вас тут стряслось?

Ольга уже хотела извиниться за ложную тревогу, как из машины, кряхтя и что-то бормоча, выбрался сторож.

— Все-таки пошла сама! — рассерчал он, увидев Ольгу. — Эх, голова бедовая! А что, если б он тебя ножом пырнул? Или, не приведи господь, топором?

Милиционеры открыли замок и вошли во двор.

— Не было здесь никого, — сказала Ольга, стараясь побыстрее загасить этот ненужный и опасный переполох, поднятый слишком добросовестным сторожем.

— Нету, потому что он уже удрал! — кому-то погрозил кулаком сторож. — Я что ж, слепой, по-вашему? Вот в этом окне он стоял. Здоровый такой, упитанный…

Милиционеры, позвякивая ременными карабинами, вальяжно прошлись по двору, лениво поглядывая по сторонам.

— Окна целы? — спросил один. — Двери не выломаны?

— Все цело, — ответила Ольга, мысленно молясь, чтобы Глеб успел добежать до оврага и спрятался там получше. Вдруг милиционеры надумают лес прочесывать?

— Пойдем посмотрим, — сказал другой таким тоном, словно предлагал товарищу посмотреть скучный фильм.

Не церемонясь, они поднялись по ступенькам в терраску, оставляя на камышовой циновке следы сапог, оттуда зашли в прихожую.

— А здесь тепло, — сказал милиционер, который шел первым, и оглянулся на Ольгу, следовавшую за ними. — Замечаете?

— Вроде не очень-то и тепло, — пожала плечами Ольга.

— Точно, прогрето! — подтвердил сторож. — Я своим отмороженным носом тепло сразу чую. Грелся он тут, ворюга!

Милиционеры прошли в комнату, пощупали печь.

— Печь холодная, — констатировали они.

Сторож юркнул под рукой Ольги, опередил ее и подбежал к стоящему в углу столу.

— А гляньте-ка! — радостно сообщил он, поглаживая ладонью никелированный бочок электрочайника. — Теплый! И плитка теплая! Он тут, злыдень, чаи гонял!

Милиционеры посмотрели на Ольгу, ожидая от нее какой-нибудь реакции. Ольга колебалась. Первым ее желанием было сказать, что это она только что включила чайник в розетку, но тотчас испугалась, что этот обман милиционеры быстро и легко развеют каким-нибудь противоречащим фактом.

— Значит, кто-то здесь был, — признала она.

— Вот, дева! — удовлетворенно произнес сторож и вскинул кривой и отполированный указательный палец. — А ты спорила со мной. У меня глаз — алмаз! Я воришек за версту чую.

— Посмотрите, все ли вещи на месте, — предложил милиционер.

— Все, — подавленно ответила Ольга. — Я уже проверяла.

— И замки целы?

— Целы.

— А вот это странно…

Милиционеры сели в кресла. Они не торопились уходить. Ольга нашла на втором этаже бутылку крымского портвейна. Милиционеры налили себе и сторожу, выпили.

— Это хорошо, что у вас ничего не унесли, — сказали они и снова выпили.

Когда в бутылке ничего не осталось, они ушли. Насилу Ольга выпроводила сторожа. Тот, тугой от переполнившей его гордости, заверял Ольгу, что теперь будет постоянно держать ее дом в поле своего зрения и обходить ее участок едва ли не каждый час.

Оставшись одна, Ольга взялась было отмывать от грязи полы, но очень скоро закинула в угол тряпку и, едва не опрокинув ведро с водой, выбежала на терраску. Накинула куртку, повязала голову старым, изъеденным молью платком и побежала через поле в лес. Когда спустилась на дно оврага, ей показалось, что она нырнула в цистерну со смолой. Густой, плотный мрак окружал ее со всех сторон. Шумел ветер в верхушках берез. Сыпался сверху мелкий колючий дождик.

Ольга несколько раз тихо позвала Глеба. Он выплыл из темноты тихо и неожиданно, крепко схватил ее за плечи и кольнул ее лицо щетиной.

— Ну? Ушли? — зашептал он.

Его борода пахла чем-то кислым, и Ольга отвернула лицо.

— Ушли. Но тебе туда возвращаться нельзя. Сторож теперь будет следить за домом, как за блудной женой.

— Что ж делать? Куда мне теперь?

Ольга молчала. Это была ее проблема. Только ее и ничья больше.

— Может, в чужую дачу забраться? — предложил Глеб. — Хозяева вряд ли до субботы приедут. А там будет видно.

— Не хватало, чтобы тебе еще ограбление со взломом приписали! — зло ответила Ольга.

— А куда ж тогда? В Москву возвращаться как-то неохота…

Ольга вспомнила, что где-то на чердаке ее дома уже много лет пылятся палатка, спальник и прочее туристское снаряжение, с которым она в школьные годы ходила с одноклассниками в походы.

— Вот что, — сказала она. — Поживешь пока здесь, в палатке. А потом что-нибудь придумаем.

— В палатке? — безрадостно переспросил Глеб, немного помолчал и добавил: — Не думал, что я уже до такого докатился.

Ольга вернулась домой, забралась на чердак и снесла вниз несколько тяжелых, затхло пахнущих мешков. Вывалила их содержимое на пол. Ткань палатки хоть и покрылась во многих местах плесенью, но была цела, без дырок. Ватный спальник вообще был как новый, даже хлопчатый вкладыш в нем сохранился. Здесь же и пенопленовый коврик, на котором можно спать хоть на льду, и вполне исправный примус «Шмель», и пластиковая канистра с бензином, и несколько алюминиевых тарелок и ложек.

«Ничего, — подумала Ольга, упаковывая снаряжение. — Перекантуется недельку, а там, дай бог, найдем какой-нибудь выход».

Еще не меньше часа Ольга помогала Глебу ставить палатку и учила его разжигать примус. В двенадцатом часу они распрощались, и Ольга побежала к платформе, чтобы успеть на последнюю электричку. Поднимаясь по склону оврага, она остановилась отдышаться и оглянулась. Внизу, в сыром тумане, с горящим примусом в руках, стоял Глеб и смотрел ей вслед. Бесконечно одиноким и несчастным показался он Ольге, и, чтобы не разрыдаться от жалости, она изо всех сил побежала наверх.

ГЛАВА 14

Ольга сидела в притихшей очереди женщин — молодых и зрелых, безразличных и взволнованных — и делала вид, что читает книгу. Она прислушивалась к редкому и тихому перешептыванию, надеясь услышать что-нибудь полезное о той процедуре, которая ей предстояла. Напротив нее, на стене, маячили красочные плакаты, но Ольга старалась не смотреть на них, потому что плакаты взывали к совести и морали, они упрекали, грозили, стыдили и называли процедуру не иначе, как убийством. Она поглядывала на часы, переживала, что время идет, а врачи медлят, все не начинают определять женщин в палаты и назначать им очередность.

Наконец начались подвижки, и очередь пришла в движение. Ольга вошла в кабинет, положила на стол перед врачом направление и результаты анализов, опустилась на стул рядом и вдруг… Ей показалось, что у нее остановилось сердце. Напротив врача, в белом халате, накрахмаленной шапочке, перебирала книжки с выписным эпикризом Катя!

Ольга замерла, боясь пошевелиться. Врачу это не понравилось, потому как Ольга не ответила на какой-то вопрос.

— Женщина, что вы застыли, как соляной столб? — проворчала она. — Первый раз, что ли?

Хлипкая надежда, что Катя не поднимет голову и не увидит ее, оборвалась и словно порвала своей тяжестью все Ольгины нервы. Катя потянулась за паспортом и тотчас вскинула голову, посмотрела на Ольгу с нескрываемым удивлением, а затем ее лицо озарила сладкая улыбка.

— Обаньки! — произнесла она, безусловно получая колоссальное удовольствие. — Здравствуй, подруга! Облегчиться пришла?

Ольга стиснула зубы, чтобы не наговорить гадостей. Врач, продолжая что-то писать на направлении, обронила:

— Подруга?

— Лучшая! — ответила Катя, не сводя глаз с Ольги. Из этих глаз буквально вылетали брызги радости. — Разумеется, этот печальный шаг ты согласовала с Сергеем? Интересно бы только узнать… скажи только мне, по секрету, как подруге — ты забеременела от него, когда он лежал без сознания в реанимации? Или раньше, когда воевал в Чечне?

Врач хмыкнула, поставила подпись, подышала на печать и прижала ее к углу бланка.

— В седьмой кабинет, по коридору налево, — сказала она, придвигая Ольге направление. Ольга взяла листок, медленно встала со стула.

— Вообще-то, — произнесла она, глядя прямо в залитые патокой и ненавистью глаза Кати, — мне к зубному надо было. Я просто кабинет перепутала.

— Ага, — кивнула Катя. — Мы так сразу и поняли, что тебе надо было к зубному.

Ольга порвала направление, швырнула в лицо Кате и вышла из кабинета.

* * *

«Не успеет, — думает Ольга. — За локти будет кусать себя от злобы. Я прищемлю ее сорочий хвост!»

Она стоит на краю тротуара и машет проходящим машинам. Вперемешку с дождем идет мокрый снег. Тяжелый «КамАЗ» наезжает на лужу, и Ольга едва успевает отскочить. Проклятая погода! Из-за нее в городе будут пробки. А дорога каждая секунда.

— Куда вам, девушка? — спрашивает таксист, притормаживая рядом.

— В четырнадцатую больницу!

— Садитесь.

Они едут в колонне, которая движется медленно и лениво, как сытый удав. Ветровое стекло атакуют тяжелые снежинки. Щетки не справляются с их потоком. Водитель, чувствуя, как пассажир нервничает, что-то бормочет, лихо выруливает на встречную полосу и тотчас сворачивает во дворы. Он едет мимо детских площадок, пожухлых клумб и спортивных городков, срезая большой угол, и вскоре подруливает к воротам больницы.

— Приехали, — говорит он, видя, что Ольга не торопится выйти из машины.

— А разве внутрь нельзя?

— Нельзя.

— Но мне надо забрать больного!

— А я что могу поделать? — равнодушно отвечает водитель. — Если не ошибаюсь, то вам надо получить разрешение от главврача на въезд машины.

— Глупость какая! — бормочет Ольга. — Буду я еще бегать по главврачам. Мне срочно надо!

— Я рад помочь! — искренне говорит таксист. — Но меня охрана не пропустит.

— Что значит не пропустит! — заводится Ольга. — А если бы вы привезли умирающего человека, которому срочно нужна помощь? Если вдруг мне станет плохо и я потеряю сознание?

— Если бы да кабы, — разводит руками водитель.

— Я вам хорошо заплачу! — с мольбой произносит Ольга и хватает водителя за руку.

— Девушка!

Но Ольга уже достает из сумочки кроваво-красную губную помаду, разукрашивает себе лицо и перелезает на заднее сиденье.

— Скажите, что я попала в автокатастрофу!

— Девушка, вы же меня на преступление толкаете!

— Да езжайте же!

Водитель вздыхает, но трогается с места. Подкатывает к воротам и начинает пронзительно сигналить.

— Открывай! — кричит он из окна охраннику. — Человек умирает!

Охранник не верит и подходит к машине, заглядывает в салон через стекло. Лицо его перекашивает гримаса.

— Во блин, как ее… — бормочет он и бежит открывать ворота.

— К четвертому корпусу, — не поднимаясь с сиденья, говорит Ольга.

Водитель подъезжает к хирургическому корпусу. Ольга выскакивает из машины, на ходу вытирая лицо салфеткой. В вестибюле полно людей, посетителей только начали впускать к больным. Пахнет цветами и лекарствами. Шелестят пакеты с продуктами. У лифта выстраивается очередь, и Ольга идет по лестнице. По пути сворачивает в какой-то сумрачный коридор, на цыпочках проходит вдоль дверей и заглядывает в кабинет, на котором написано: «Ординаторская». Там никого. Рабочий стол завален бумагами, поверх которых лежат очки. Из книжного шкафа торчат рваные корешки всяких умных книг. На вешалке — несколько белых халатов и шапочек. Ольга торопливо надевает первый попавшийся халат, нахлобучивает на голову шапочку, хватает еще один и заталкивает его в пакет. И бегом на лестницу.

Перед дверями отделения она смотрит на свое отражение в стекле. Похожа на студентку медицинского института. Лицо только немного растерянно, и на краю скулы остался след губной помады. Ольга оттирает его рукавом халата и решительно устремляется в коридор. Дежурная медсестра лишь на мгновение отрывается от чтения, смотрит на Ольгу, пытается вспомнить, кто это такая, но Ольга уже заходит в палату к Сергею.

Он ест шоколад, сидя на подоконнике. Ольгу узнает не сразу, потом спрыгивает, кидается к ней.

— А разве теперь нужен белый халат? — спрашивает он, целуя Ольгу.

Она волнуется и так часто дышит, что не может ответить и молча вытряхивает из пакета на койку халат.

— Надевай…

— Зачем, Оля? — улыбаясь, спрашивает он.

— Не спрашивай… Делай, что я говорю…

Он берет халат, распрямляет его, придирчиво осматривает. Сергей не понимает, что надо делать все очень быстро.

— Да быстрее же! — говорит Ольга и начинает ему помогать.

Его лицо становится серьезным.

— Что-нибудь случилось, Оля? — спрашивает он.

— Ты будешь жить и лечиться у меня. Так надо. Так будет лучше нам двоим.

Он не возражает, но все еще воспринимает происходящее как забавную игру.

— Твою комнату мы превратим в больничную палату, — говорит он, застегивая пуговицы на халате. — Ты будешь врачом, Ксюша — медсестрой, а твоя мама — главврачом. По утрам будет обход, я буду жаловаться, что при твоем появлении у меня учащается пульс и возникает непреодолимое желание тебя обнять, а главврач будет хмурить брови…

— Сергей, у нас нет времени!

Она надевает ему шапочку и выводит в коридор. Взяв за руку, быстро направляется к выходу. Дежурная на этот раз вскакивает со своего места.

— Эй, а вы кто? — спрашивает она и, не получив ответа, кричит: — А ну-ка стойте! Стойте, вам говорят!

Ольга уже толкает дверь и пропускает вперед себя Сергея. Медсестра, опрокидывая стул, выбегает из-за стойки.

— Быстрее, миленький! — умоляет Ольга Сергея. Он морщится и тяжело опирается о лестничные перила. Ольга поддерживает его, насколько у нее хватает сил. Ей кажется, что за ними мчится весь персонал больницы во главе с Катей. В холле по-прежнему много посетителей, и на двух молодых людей в белых халатах никто не обращает внимания.

— Ну, ты авантюристка! — восклицает Сергей, когда они уже сошли по ступеням к такси. — Дай хоть отдышаться!

— Дома отдышишься, миленький, — шепчет Ольга, озираясь на двери хирургического корпуса. — Дома. Я закрою дверь на все замки, занавешу окна, уложу тебя в постель и буду за тобой ухаживать… И никому-никому тебя не отдам. Никому-никому…

Таксист заводит машину и, поторапливая, машет Ольге рукой.

* * *

— Странно, — говорит Сергей, опуская трубку. — У Димы все время выключен мобильный телефон. А номер домашнего я не помню.

Ольга не знает, как рассказать Сергею о том, что случилось с Димой Новиковым. Рассказать надо обязательно, но, может быть, не сейчас, когда Сергей еще слаб и волнение опасно для него. Может быть, через неделю. Или хотя бы дней через пять. Но Сергей так или иначе будет думать о друге, он попытается разыскать его через своих товарищей и обязательно узнает правду. Надо оградить его от всякой тревожной информации. Пусть он отдыхает, пусть думает только об Ольге, о том, что приближается то счастливое будущее, когда они будут вдвоем и ничто никогда не разлучит их…

Она достает из хозяйственного шкафа кусачки, незаметно проносит их в прихожую, отодвигает тумбочку и находит над плинтусом двужильный телефонный провод. Одно движение — и цепь разомкнута. Теперь Сергей не сможет позвонить, и сюда никто не позвонит. Вот и хорошо. Квартира будет необитаемым островом, где живут только они вдвоем. И весь мир теперь существует как бы сам по себе, отдельно от них, и они не зависят от него и не нуждаются в нем…

— Постарайся уснуть, — говорит Ольга, поправляя одеяло на груди Сергея.

— Ты куда-то уходишь? — спрашивает он.

— Да, мне надо на работу.

— В фитнес-клуб?

Ольга кивает, но это неправда.

— Я буду тебе звонить, — говорит он.

— Там нет телефона, — смеется она, крутит головой, и волосы, словно непроницаемой вуалью, закрывают ее глаза, губы…

Он задерживает ее ладонь в своей.

— Мне кажется, ты что-то от меня скрываешь.

— Спи, — тихо отвечает она, прижимает палец к его губам, а после выходит в прихожую, где у двери стоит большая сумка с мясными консервами, крупами и бутылками с водой.

* * *

Сумка настолько тяжела, что Ольге приходится часто останавливаться и отдыхать. Лес, ставший прозрачным, неживым и унылым, уже приготовился к снегу. Стволы почернели от влаги, под ними прижался к земле пестрый ковер из листьев; он сырой, маслянисто-глянцевый, похожий на большую художественную палитру, на которой смешиваются, перетекают друг в друга желтые, красные и коричневые краски. Небо низкое и серое. Растрепанные хвосты тумана медленно сползают в овраги и ямы. Пронзительно-тревожно пахнет снегом.

Ольга уже в который раз оглянулась и, затаив дыхание, прислушалась. Ей все время казалось, что за ней кто-то следит. То пень, то сухую ветку она принимала за человека и вздрагивала. По склону оврага она тащила сумку волоком. Рыхлая земля пружинила под ее ногами, легко сминалась под подошвами ботинок и скатывалась вниз черными комками.

Уже издали Ольга увидела палатку и подумала, что место для нее они выбрали не самое лучшее и надо бы перенести ее чуть в сторону, под прикрытие кустов. Чтобы не напугать Глеба, Ольга негромко позвала его, а потом пропела:

— Ваша мама пришла, молока принесла…

Глеба нигде не было видно. Ольге стало тревожно, и, не доходя до палатки нескольких шагов, она опустила сумку на землю и огляделась по сторонам.

— Глеб! — еще раз позвала она.

Лес молчал. Ольга медленно приблизилась к палатке, присела у входа, сдвинула в сторону полог и заглянула внутрь. Смятый спальник, сваленные в бесформенную кучу старые дачные свитера — должно быть, Глеб использовал их в качестве подушки… Ольга почувствовала, как горлу подкатывает комок, и, борясь с измучившим ее чувством, быстро выпрямилась и обошла палатку. Примус, пристроенный в глубине прогнившего пня, был теплым. Рядом лежала кучка картофельных очистков…

Ольга чуть не вскрикнула. Кто-то крепко схватил ее сзади за плечи. Она обернулась. Глеб, сжимая ее плечи, испуганно смотрел по сторонам.

— Я чуть инфаркт не получила! — сказала Ольга.

— Тихо! — шепнул Глеб. — В лесу все очень хорошо слышно… Никто за тобой не следил?

Ей показалось, что она перестает узнавать Глеба, что это другой человек, чем-то внешне похожий на Глеба. В его спутавшихся волосах застряли сухие листья и хвойные иголки. Полные настороженного внимания глаза отсвечивали нездоровым блеском. Лицо казалось темным, грязным от щетины. Воротник свитера пообтрепался и засалился. Ольга обратила внимание, что у Глеба появилась новая привычка — он стал грызть ногти.

— Ну, как ты здесь? — спросила она, мучительно выбирая правильный тон общения. Ей очень хотелось придать разговору легкий оттенок юмора. — Вспомнил пионерское детство, как ходил в походы и разжигал костры?

Глеб не понял ее или же, скорее, не услышал. Он продолжал крутить во все стороны головой, по-звериному замирая и прислушиваясь к малейшим шорохам.

— Ты всегда обращай внимание на людей, которые едут с тобой рядом в электричке, — шептал он, покусывая грязный кончик ногтя. — А когда идешь по лесу, то вдруг останавливайся и прячься за стволом. Заставляй того, кто следит, выдать себя… Тссс…

Он приложил палец к губам и застыл, глядя на черное пятно кустов.

— Ты чего? — спросила Ольга.

— По-моему, там кто-то стоит, — одними губами произнес Глеб.

Ольга долго пялилась на кусты, но ничего не заметила.

— Тебе показалось, Глеб. У тебя обострилось воображение.

Она принялась выкладывать продукты.

— Не мерзнешь ночью?

— Когда как, — односложно ответил Глеб, продолжая оглядывать склоны оврага.

Ольга искоса наблюдала за ним. «Как он опустился! — с ужасом подумала она. — Грязный, запуганный человечишка… Кажется, он даже похудел».

— Вот, посмотри, я взяла тебе на пробу десять пакетиков быстрого приготовления, — сказала Ольга и принялась подробно объяснять, чтобы отвлечь Глеба от грустных мыслей и самой отвлечься: — Подогреешь в кружке воду и высыпешь содержимое в кипяток. Помешаешь ложкой, и через пять минут блюдо готово. Здесь и картошка с грибами, и рис с курицей…

Тут она заметила, что Глеб вовсе не слушает ее, а смотрит широко раскрытыми глазами куда-то в сторону. Ольга замолчала, обернулась.

— Ты что, Глеб?

— Тихо… — прошептал он. — Там кто-то стоит… Около березы…

— Да это куст можжевельника.

— Нет, это человек.

Глаза Глеба наполнялись суеверным страхом. Губы дрожали. Он часто дышал и судорожно сглатывал.

— Тебе мерещится, Глеб.

— Нет-нет… Сходи проверь…

Ольга кинула пакеты на землю, сходила к березе, вернулась.

— Это можжевельник, — сказала она и сжала в своих ладонях холодную руку Глеба. — Расслабься, успокойся. Кто тебя найдет в такой глуши?

— Тебе легко сказать «расслабься», — произнес Глеб. — Не уверен, что ты расслабилась бы, окажись на моем месте…

Ольга взялась приготовить обед. От Глеба трудно было добиться вразумительного ответа, какое блюдо он предпочитает, и Ольга приготовила картофельное пюре с бараниной. Они ели из одной миски. Вспомнив о сюрпризе, Ольга вынула из сумки маленькую бутылочку коньяка, разлила в пластиковые стаканчики по глотку.

— Чтобы все наконец встало на свои места, — сказала Ольга и выпила.

Она видела — Глеб не совсем понял, что она имела в виду, но уточнять не стал. Тоже выпил, поперхнулся, закашлялся.

Потом они лежали в палатке, прислушиваясь к шуму ветра в обнаженных кронах деревьев. Глеб лег на бок, поджал ноги к животу и уткнулся лицом ей в живот. Дыхание его было ровным и тихим. Наверное, он уснул, может быть, впервые за последнее время глубоко, доверившись Ольге, положившись на открывшееся в нем инстинктивное сыновнее чувство защищенности и тепла, которое может дать только женщина. И она боялась пошевелиться, стараясь продлить его счастье, которое ей ничего не стоило, но для него было всем.

Он всхлипнул, проснувшись, поменял позу, причмокнул губами и опустил руку ей на живот.

— А ты не поправилась, Олюшка? — невнятно произнес он.

— С какой хорошей жизни? — делано отшутилась Ольга, привставая и убирая руку Глеба.

Он заглядывал ей в глаза.

— А мне показалось…

— Тебе показалось, — перебила его Ольга и взглянула на часы.

— Я же чувствую, Оля! — настаивал Глеб.

Она выбралась из палатки, зябко поежилась. Дно оврага окутал туман. Темнело, и лес вокруг наполнился невыразительными рыхлыми тенями.

— Оля! — позвал Глеб.

Он стоял за ее спиной. Она чувствовала, что его зацепило, что теперь он не отвяжется.

— Ну что? — с набухающим раздражением спросила она. — Что ты от меня хочешь?

— Правду.

— Какую правду? Какую еще правду, господи! Да вся правда заключается только в том, что ты зашел в тупик, что дальше так нельзя, что ты уже на человека перестал быть похож!

Она выпалила это на одном дыхании и тотчас прикусила язык.

— А что ты предлагаешь? — тихо, надломленным голосом спросил Глеб.

— Пойти в милицию. Во всем признаться. Покаяться.

— Но меня же не простят, Оля. Меня посадят в тюрьму. Ты представляешь меня в тюрьме? Камера, уголовники, нары, параша… Я умру там на второй день.

— А здесь ты разве не умираешь? Здесь тебе лучше?

— Здесь я хотя бы вижу тебя.

— И долго ты собираешься здесь жить и смотреть на меня?

— Не знаю… — со злостью ответил он. — Если тебе надоело ходить сюда и не терпится засадить меня за решетку, то можешь настучать на меня ментам. Иди доноси, я не обижусь. Иди же! Скатертью дорога! Проваливай!

Ольга подхватила сумку и бегом устремилась по склону вверх.

* * *

«Я устала от лжи, — думала она. — Меня уже тошнит от нее. Я пропиталась ею насквозь. Во мне не осталось места для нормальных человеческих чувств…»

Она ходила по комнате от окна к двери и обратно. Сергей лежал на диване и, нажимая кнопки пульта, просматривал телевизионные программы. Кажется, уже пошел по третьему кругу. Телевизор то рекламировал таблетки от грусти, то пел «Муси-пуси», то торопливой скороговоркой обещал дождь со снегом…

— Прекрати! — не выдержала Ольга и выдернула вилку из розетки.

Сергей оставался внешне спокойным. Положил пульт на журнальный столик и взял газету. Ольга вырвала ее из его рук.

— Сергей, прошу тебя, не молчи!

— А что ты хочешь, чтобы я сказал?

— Ты хочешь меня о чем-то спросить…

— Нет, не хочу. Я жду, когда ты сама расскажешь.

Она порывисто придвинула к себе стул, села на него и, чуть подавшись вперед, сказала:

— Дима Новиков в следственном изоляторе. На него заведено уголовное дело за организацию массовых беспорядков… Но ведь ты знал об этом?

— Узнал час назад, когда соединил перекусанные провода.

— Я берегла твои нервы, Сережа!

— И впустую тратила очень дорогое время. Ему срочно нужен адвокат. Нужны ребята, которые подтвердят его алиби. И организовать все это могу только я.

Он дал ей ключи, написал доверенность и объяснил, где находится гараж. Через час Ольга подкатила к дому на Сергеевой серебристой «Нексии».

* * *

— Перестраивайся в левый ряд и за светофором сворачивай.

Сергей сидел рядом с Ольгой и показывал дорогу. Стемнело. Встречный поток машин напоминал вытекающую из жерла вулкана лаву. Ослепительные огни фар дробились в дождевых каплях, облепивших стекла, и казалось, что машина увязла в звездах. Милицейская машина, пронзительно сигналя и разбрызгивая во все стороны сине-оранжевые пучки света, неслась по встречной полосе. Ольга уступила ей дорогу и на всякий случай притормозила.

— Смелее! — сказал Сергей.

Он был возбужден и с трудом скрывал, что нервничает. Его тяготила пробка и маленькая скорость, и его ноги невольно начинали танцевать по коврику, вдавливая в пол несуществующую педаль акселератора.

— А говорят, они держат слово, — произнес он, споря со своими мыслями.

— Ты о ком? — не поняла Ольга.

Сергей не ответил, погладил крепко сжатый кулак. Дрожь волнами пробегала по его телу. Казалось, он замерз, его знобит. Ольге становилось тревожно на душе. Она поглядывала на него, пыталась улыбаться, но не могла подыскать слов, которые бы его успокоили.

Запищал, играя на нервах, мобильный телефон. Сергей выдернул трубку из гнезда.

— Слушаю… Где? В четвертом микрорайоне, около АТС… — Сергей вскинул голову, посмотрел в окошко. — Он уже там?.. Хорошо, спасибо!

Сергей опустил трубку и взглянул на Ольгу.

— Адвоката мы навестим позже, — каким-то умиротворенным голосом произнес Сергей. — А сейчас поедем в другое место.

— В какое место? — настороженно уточнила Ольга.

— Я покажу…

Машина пронизывала темные дворы лучами фар. В их свете, сменяя друг друга как диапозитивы, появлялись черные стволы деревьев, ребристые стены «ракушек», грязные, разбитые, со спущенными колесами машины, темные подъезды…

«Куда мы едем?» — с нарастающей тревогой думала Ольга.

— Останови здесь, — попросил он, коснулся ее щеки, подбородка. — Поскучай немножко. Я недолго.

Он вышел, поднял воротник куртки, сунул руки в карманы и поднялся по ступеням в клуб игровых автоматов, освещенным бешеной круговертью неоновых огней.

«Какие у него тут могут быть дела? — подумала Ольга и, успокаивая себя, ответила: — Наверное, здесь отдыхают его друзья. Сергею надо поговорить с ними о Диме».

Она включила магнитолу, нашла музыку. Зеленый свет приборов слабо освещал ее руки, и они были мертвенно-бледными, с просвечивающимися сосудами. Дождевые капли стекали по ветровому стеклу, словно невидимое чудовище царапало его когтистой лапой, оставляя бескровные водянистые борозды, в котором, как в кривом зеркале, преломлялся весь мир. «Что-то Сергея долго нет», — подумала Ольга и, проведя рукой по запотевшему стеклу, посмотрела на двери клуба. Перескакивая через ступени, внутрь забежали два человека, оставив дверь неприкрытой. Ольге показалось, что в сумрачном нутре клуба на мгновение вспыхнул оранжевый свет.

Она не выдержала, заглушила машину, вышла наружу и поднялась к двери. Бесноватые огни неоновой вывески слепили ее, окрашивали ее светлый плащ во все цвета радуги, и Ольга чувствовала себя пестро разодетым клоуном, участвующим в каком-то феерическом шоу. Она толкнула дверь, зашла внутрь и оказалась в окружении игровых автоматов, и повсюду кружились пестрые барабаны, и улюлюкали, подмигивали люминесцентные глаза, и звонко сыпались в лоток жетоны. Ольга едва не налетела на Сергея, который, сжав кулаки, стоял к ней спиной.

— Тебе мало крови, Баргиш? — громко говорил он коренастому мужчине в черном костюме с бабочкой. — Захотел моей? А не боишься захлебнуться?

С двух сторон к Сергею приблизились плечистые парни в мокрых кожаных куртках, но мужчина в костюме остановил их взмахом руки:

— Не надо! Не трогайте его!

Сергей сделал шаг вперед. Его трясло, и он напоминал мощную гоночную машину, стоящую на старте.

— Ты Новикова подставил! Ты перешел черту, Баргиш! Ты дерьмо, потому что не держишь слова!

Сергей взмахнул кулаком, но Баргиш увернулся, Сергей ударил еще раз, одновременно с этим делая шаг вперед, и тяжелый удар откинул Баргиша на игровой автомат. На мигающие лампочки брызнула кровь.

— Стоять! — снова крикнул Баргиш парням, которым не терпелось кинуться на Сергея. Он поднялся на ноги, встал в стойку, сплюнул кровавой слюной. — Я сам с ним разберусь…

Он подпрыгнул, махнул ногой; Сергей пригнулся и, пружинисто распрямляясь, ударил Баргиша в лицо раз, другой. Фонтаны крови брызнули на стены.

— Убить меня хотел?! — кричал Сергей, хватая Баргиша за горло. — Что ж, попробуй! Попробуй!

Он снова толкнул своего врага на игровой автомат, но тоже не удержался на ногах. Лопнуло цветное стекло, оголенный барабан начал вращаться под какофонию булькающих звуков, в бешеном ритме замигали разноцветные лампочки. Баргиш пытался ударить коленом, крутил во все стороны головой, как молотом, а Сергей, зверея, с рычанием и криком вцепился ему в волосы и бил лицом Баргиша по панели. Удар! Еще удар! На пол посыпались осколки стекла, выпачканные в крови…

— Крови моей захотел?! — кричал Сергей. — Крови захотел?!

Расталкивая парней в кожанках, Ольга кинулась к дерущимся.

— Это не он! — закричала она. — Отпусти его! Это не он стрелял!

Она вцепилась Сергею в плечо, пытаясь оторвать от слабеющего тела. Баргиш схватил кусок стекла, сжал его, как нож, выкинул вперед руку, целясь Сергею под ребро.

— Сереженька! — в ужасе кричала Ольга. — Это не он был!

Неимоверным усилием ей удалось оттащить Сергея от Баргиша. Растрепанный, вымазанный в крови, в куртке с оторванным рукавом, Сергей стоял посреди зала и, чуть согнувшись, тяжело дышал.

— Ты его… — пробормотал он, — ты его просто выгораживаешь… Не надо жалеть убийцу…

Баргиш с трудом поднялся на ноги. Покачиваясь, он оперся рукой о разбитый автомат, вытер окровавленное лицо и распухшие губы рукавом пиджака.

— Подыскивай себе место на кладбище, Рябцев, — произнес он, глядя на Сергея исподлобья, заплывшими глазами. — Тебе уже не жить на этом свете… Ты хоть понял, на кого руку поднял, ишак?

— Это не он, — пролепетала Ольга, прижимаясь к руке Сергея и мелко дрожа. — Я ошиблась… Тот был толстый, плешивый…

— Поздно, девушка, — сказал Баргиш, срывая со своей шеи бабочку и кидая ее под ноги. — Поздно… За ошибки платить надо…

— Только еще встань когда-нибудь на моем пути! — пригрозил Сергей и вскинул кулак выше головы. — По стенке размажу! Тварь…

— Иди, иди, — усмехнулся Баргиш. — Ты уже не жилец на этом свете. И твоя угроза — визг свиньи, которую собираются резать. И твой Новиков никогда из тюрьмы не выйдет. Мамой клянусь.

Сергей повернулся и, растолкав парней в кожанках, вышел с Ольгой на улицу. Ольга едва поспевала за ним. Ноги ее не слушались. Она вся тряслась, всхлипывала и покусывала губы.

— Сереженька… Сереженька… — шептала она, озираясь на темные двери клуба. — Надо куда-то уехать… Далеко-далеко… И никогда сюда не возвращаться…

— Он у меня еще поплачет кровавыми слезами, — проговорил Сергей, садясь в машину и с силой захлопывая дверцу.

ГЛАВА 15

«Беда одна. Это только кажется, что каждый день на голову сваливаются новые несчастья. Одна беда случилась со мной. Одна болячка, которая ноет, ноет, и все тело от нее болит и страдает…»

— Готовь своему Сергею сама, — говорит мама, демонстративно покидая кухню. — Я вам в кухарки не нанималась.

— Хорошо, мама, — едва слышно отвечает Ольга.

Ксюша из-за спины бабушки смотрит на Ольгу обиженно, хмурит бровки и с отчаянной преданностью прижимает к себе плюшевого мишку.

— Доченька, подойди ко мне, — просит Ольга, опускаясь на корточки и протягивая руки.

Ксюша поглядывает на бабушку: разрешит или нет? Ольга униженно смотрит на дочь, достает из кармана плюшевого волчонка в черной кожанке, с глазками-пуговицами.

— Смотри, какой смешной зверек, — говорит Ольга, протягивая игрушку дочери.

Ксюша делает шаг вперед и с опаской рассматривает волчонка.

— Не смешной, — деловито произносит она.

— Почему же?

— Он злой!

«Беда одна… Только одна. Только одна…»

У Сергея снова стали кровоточить раны. К двум старым добавилась новая. Но по сравнению с пулевыми она пустяковая: осколок стекла лишь слегка надрезал кожу, и оттуда при надавливании сочится сукровица. Ольга меняет повязки несколько раз в день. Сначала смазывает раны зеленкой, потом прикладывает к ним стерильные марлевые салфетки и закрепляет их пластырем — крест-накрест.

По телевизору показывают репортаж откуда-то из южных регионов. Ольга замечает, как меняется лицо Сергея, становится жестким, как заостряются черты. Его руки невольно сжимаются в кулаки.

— Бить их надо, — произносит он, не разжимая зубов. — Мочить с утра до вечера, всех без разбору и всюду, где бы они ни были. Размазывать, месить, резать, рвать, чтобы ни одного на земле не осталось. Всех, под корень…

Ольга замирает посреди комнаты, с испугом смотрит на Сергея.

— Что с тобой? — спрашивает.

— Ничего. Со мной как раз ничего.

— Ты очень изменился.

— Тебе так кажется. Я таким был всегда. Но теперь пришло время, когда надо действовать.

— А жить когда, Сережа? — тихо спрашивает она. — Когда растить детей, сажать сады, строить дома, любить? Если ты будешь только рвать и резать, разве у меня будет нормальная жизнь?

— Подождешь! — зло отвечает он. — Ты эгоистка. Ты думаешь только о своем благополучии. А на страну тебе наплевать!

Она хочет выйти из комнаты, чтобы прекратить этот ужасный разговор, но не выдерживает, оборачивается:

— Да! Я эгоистка! И мне наплевать на страну. Она как-нибудь без меня справится. А вот мой ребенок без моей заботы и любви вырастет обделенным. И я без твоей любви быстро постарею, высохну и стану злой и склочной старухой. И мы даже оглянуться не успеем, как жизнь кончится…

Не сдержав слез, она быстро выходит из комнаты.

Потом они долго не разговаривают. Сергей лежит на диване и делает вид, что смотрит телевизор. Ольга ходит по комнате, поливает цветы, вытирает пыль, переставляет с места на место предметы. Она не может даже минуту провести без движения. Ей кажется, что если она сядет в кресло и замрет, то у нее разорвется сердце.

За окнами сумрачно. День будто обгрызен со всех сторон. Не день, а калека: солнца нет, голубого неба нет, лишь мрачные тучи. Ольга незаметно относит в прихожую сумку с продуктами. Сергей замечает, что она куда-то собирается.

— Ты куда? — спрашивает он.

— По делам, — уклончиво отвечает Ольга, надевая колючий свитер с высоким воротником.

— А конкретнее можно?

— Я ответила тебе конкретно, — холодно отвечает Ольга.

— Мне кажется, раньше ты была со мной более откровенной, — замечает Сергей.

— Раньше… — как эхо повторяет Ольга, подходит к окну, за которым раскачиваются под порывами ветра голые деревья и катится по безлюдному двору ржавое погнутое ведро без дна. — Раньше много чего было…

«Одна у меня беда», — мысленно повторяет она.

Она выходит в прихожую, останавливается у вешалки и некоторое время стоит неподвижно, прислушиваясь, как мама гремит на кухне посудой. Потом берет стул, приставляет к книжному стеллажу, тянется к самой верхней полке, где стоит потертый, выцветший строй классики: «Война и мир», «Преступление и наказание», «Дом с мезонином»… Теперь Ольга торопится. Она снимает несколько книг, просовывает в брешь руку и достает тяжелый газетный сверток, пронзительно пахнущий оружейной смазкой.

* * *

В полупустой электричке ей холодно и одиноко. Она смотрит в окно, за которым проносятся унылые голые поля с пожухлой травой, темные пятна лесов и бесконечные столбы электропередачи. Они напоминают дирижерскую палочку, и с каждым взмахом жизнь как бы проигрывает новый такт… Вот так она и проходит, в бессмысленном движении вперед, где нет ничего.

Пожилая женщина, сгорбившись под тяжестью потрепанного рюкзака, разносит газеты и журналы. Ольга хочет купить кроссворд, чтобы немного отвлечься за его решением, и тут замечает молодого мужчину, который сидит у окна и исподлобья смотрит на нее. Мужчина, встретившись взглядом с Ольгой, тотчас опускает глаза и прикрывает лицо газетой.

Беспокойство поднимается по груди горячей волной. Ольга уже не может думать ни о чем другом, кроме как об этом молодом мужчине. Следил ли он за ней, или же это был случайный и мимолетный взгляд, какие мужчины походя кидают повсюду, где есть женщины?

Некоторое время Ольга исподтишка наблюдает за мужчиной. Он как будто не проявляет никакого интереса к ней и сосредоточенно читает газету. Но вот он переворачивает страницу, просматривает анонсы и снова — короткий, как выстрел, взгляд в ее сторону. Значит, все-таки следит! Что же делать? Как себя вести?

Она пытается взять себя в руки и ничем не выдать своего волнения. Рассматривает проплывающие мимо дома, станционные строения, как делал бы пассажир, чтобы не пропустить свою остановку. Спокойно встает и, не торопясь, идет по проходу. В тамбуре оглядывается. Мужчины не видно. Место, где он сидит, закрывает стоящая в проходе молодежь. Ольга переходит в другой вагон, садится на свободное место так, чтобы видеть вход. Никто следом за ней в вагон не заходит. Ольга еще долго не сводит взгляда с дверей. «У меня слишком напряжены нервы, — думает она, чувствуя, как напряжение отпускает. — В каждом мужике видится милиционер. Никого я здесь не интересую, никто не обращает на меня внимания».

Успокоив себя таким образом, Ольга доезжает до своей платформы. Здесь почти никто не выходит, станция построена для дачников и грибников, а коль сезон закончился, то и пассажиров нет. Ольга выходит из вагона, сразу раскрывает зонтик. Идет мелкий промозглый дождик. Платформа жирно блестит, на ней отражаются столбы освещения и мутные окна электрички. Состав дрогнул и, быстро набирая скорость, помчался куда-то в туманную даль. Ольга оглянулась — чисто машинально, — и ее словно парализовала оторопь. Метрах в пятидесяти от нее, посреди пустынной платформы, стоит все тот же молодой мужчина в коротком пальто с поднятым воротником. Приподняв плечи и склонив голову, он прикуривает. Ветер гасит пламя, он снова чиркает зажигалкой и склоняется над сигаретой.

«Нет, это уже не случайно», — думает Ольга. Страх мучает ее ледяными прикосновениями. Ольга поворачивается и быстро идет по платформе к ступеням. От них в лес бежит тропинка. Летом по ней, как бусинки на нитке, вытягиваются вереницы людей. Идут пенсионеры с тележками, саженцами; бегут дети с удочками; скачут дорвавшиеся до раздолья домашние собаки; мчатся, дребезжа разбитыми втулками, велосипеды… Сейчас здесь никого, лишь черными пятнами отсвечивают лужи.

Перед ступенями Ольга оглядывается. Мужчина, опершись об ограду, курит и смотрит куда-то в лес. Ольга лелеет в себе робкую надежду, подпитывает ее внушением: «Я уже на Глеба стала похожа, всюду мне мерещатся шпионы!»

Но надежда живет недолго. Едва Ольга спускается на тропу, как мужчина выбрасывает окурок и быстро идет следом за ней. Все-таки она подсела на крючок! Ее сердце бьется со страшной силой. Она идет очень быстро, едва не бежит, и несколько раз спотыкается о корни, напоминающие распухшие, воспаленные вены на теле земли… И вдруг она останавливается. Что же она делает! Она ведь идет в ту сторону, где в сырой палатке схоронился Глеб. Ольга самым коротким путем ведет к нему милиционера.

Она поворачивается. Мужчина уже спускается по ступеням… Нет, этот фокус у него не пройдет! Не на ту напал!

Ольга кидается в заросли орешника, бежит очертя голову куда-то в лесные дебри, раздвигая и ломая ветки. Земля сырая. Ноги проваливаются в холодную жижу по щиколотку. Черная липкая грязь чавкает, стонет, отрыгивает воздух. Ольга не останавливается, бежит все быстрей, не обращая внимания на ветки, словно плетьми секущие лицо, на колючий лапник, цепляющийся и рвущий ее плащ. Силы быстро покидают ее. Она задыхается, переходит на шаг, но обернуться боится, как будто, встретившись взглядом с мужчиной, окаменеет, застынет и не сможет больше сделать ни шагу. «Останавливайся и прячься за стволом, — вспоминает она совет Глеба. — Заставляй того, кто следит, выдать себя…»

Она останавливается, прижимается к сырому черному стволу бука, касается его наждачной коры разгоряченной щекой и зажмуривает глаза. Она так часто дышит, что можно подумать, будто пытается согреть, оживить дерево. Сильные удары сердца, кажется, разносятся по всему лесу и отзываются эхом. Ольга открывает глаза и чуть сдвигает голову в сторону, выглядывая из-за дерева.

Сердце ее ухает куда-то вниз. Мужчина идет по ее следам уже не таясь, во весь рост, аккуратно раздвигая ветки и оберегая лицо. Он смотрит на нее. Лицо его спокойно, и даже можно заметить, как насмешливо искривлены губы.

Это конец… Уже нет сил бежать. Да и куда бежать, зачем бежать? Он сильнее, на его стороне правда и закон. Выкрутит руку, вызовет по рации бригаду жестоких и беспощадных мужланов в матерчатых масках. Они быстро заставят Ольгу признаться, где прячется Глеб. И поведет она вооруженную до зубов толпу в униформе в овраг, и будет прятать глаза и заливаться краской стыда, а Глеб, болезненно усмехаясь, скажет: «Давно бы так, подруга! И чего тянула?» И ее слова оправдания и мольба простить ее будут звучать жалко и фальшиво. А потом клацнут на его запястьях наручники, сильные парни кинут Глеба лицом в сырую землю да еще наступят ему на спину ботинком с толстой рифленой подошвой…

Она рывком срывает с плеча сумку, расстегивает «молнию» и, до крови кусая губы, вынимает сверток. Клочки мятой газеты падают под ноги. Ольга сжимает рукоятку, глубоко, до хрипоты дышит… Сердце… Только бы не выскочило из груди, только бы не покинуло… Она смотрит на пистолет. Как заставить эту злую и страшную игрушку работать? В Чечне видела, но забыла… Кажется, надо оттянуть затвор…

Пистолет слушается ее, хоть смазанная пружина и слабо сопротивляется. Раздается щелчок. Затвор возвращается обратно, загоняя патрон в ствол. Ольга приподнимает ствол, смотрит на него с ужасом.

— Девушка! — раздается мужской голос. Он совсем близко. Слышно, как чавкает глина под ногами. — Может, хватит со мной в прятки играть?

Она сжимает рукоятку с такой силой, что немеют пальцы. Вот она, соломинка. Вот он, единственный выход из тупика… Ольга делает шаг в сторону, выходит из-за дерева, вскидывает пистолет и дважды почти в упор стреляет в мужчину.

* * *

Все хорошо. Все страшное уже позади. Не она первая, не она последняя, кто так делал. Когда загоняют в угол, то пистолет становится не таким уж дурным средством для поиска спасения.

Ольга некоторое время стоит неподвижно, глядя на распростертое перед ней тело. Обе пули вошли в грудь, продырявив пальто. Крови не видно. Мужчина лежит, запрокинув голову и неестественно согнув одну ногу. Руки вытянуты, словно он, уже мертвый, решил сдаться.

Ольга кидает пистолет под ноги, наступает каблуком на рукоятку и боязливо приближается к убитому. Какое-то необыкновенное чувство испытывает она. Перед ней лежит человек, которого она по своей воле лишила жизни. Какой чудовищной силой и властью она только что обладала!

Ольга озирается по сторонам. Вокруг черные стволы деревьев, оголенные, расползшиеся в разные стороны ветви ежевики, маслянистый покров из преющих листьев. Никого. Только она и убитый ею человек.

Ольга смотрит на него и не может избавиться от чувства, что мужчина сейчас резко схватит ее за руку и приподнимется, как бывает в фильмах ужасов. Но он неподвижен, он не дышит. Его уже нет на этом свете…

«Как ему хорошо, — думает она. — Он уже не чувствует сырости, холода, не стыдится своей позы, не боится выпачкать в грязи лицо. Ему уже безразличны все его старые болячки, он уже не страдает от ревности к жене, не беспокоится за завтрашний день… Все это ярмо он оставил на земле, а сам воспарил…»

Она медленно возвращается к платформе. Сумку с продуктами опускает под ствол поваленного дерева, зачем-то закидывает ее листьями. На ходу проверяет содержимое карманов и вынимает плюшевого волчонка. Останавливается, рассматривает его.

«Злой ты, — думает Ольга. — Вот в чем вся беда. И жить тебе надо не среди людей, а в глухом лесу…»

Она размахивается и кидает волчонка в кусты. Матерчатый зверек цепляется кожаной курточкой за ветку и повисает на ней, глядя на Ольгу своими холодными пуговичными глазками.

Но что ж эта осень такая дождливая? С неба сыплются, не переставая, мелкие брызги, и растекаются по платформе полосы глины. Последние, самые стойкие дачники чистят здесь сапоги, сковыривают с подошв тяжелые вязкие комки. А дождь разносит их по всей платформе, и становится скользко. И очень, очень опасно стоять на ее краю и смотреть, как летит на тебя тяжелый состав, как пробивает серую мглу мощный лобовой прожектор, как угрожающе свистит, ревет локомотив и гонит впереди себя жар чудовищной мясорубки.

Скользко на платформе, очень скользко, вот что плохо.

* * *

Проклятая, проклятая война.

ЗАКОН ОРУЖИЯ

Я не люблю утепляться. С самыми кручеными московскими и иными морозами борюсь быстрым бегом. Это любимая фраза моего знакомого мафиози. Он великий шутник, бродит на срезе ствола, обожает свою несчастную семью и уверяет близких, что жив до сих пор лишь потому, что умеет вовремя унести ноги от разборок. Быстрым бегом. С бандитами не якшаюсь почти два года и поэтому если и бегу, то лишь от мороза. В последнее время я мало занимаюсь спортом, и лишь ноги мои не знают покоя. И все потому, что поменял профессию — стал журналистом. Получилось все до банальности просто. Ощутив в очередной раз подсасывающую нехватку родного инфляционирующего рубля, стал усиленно читать объявления работодателей и натолкнулся на сообщение в «Московском комсомольце» — есть такая «коммунистическая», по выражению нашего любимого президента, газета. Редакция предлагала юным талантам испробовать себя в различных жанрах. И я спешно бросился за мемуары. Описал события в Закрытой Даче и ее постояльцев — представителей генофонда, которые придумывали немыслимые махинации и мошенничества самой высокой пробы, рассказал о том, как кинули тысячи акционеров банка «Евразия» и много чего другого. С этим багажом, написанным вручную, пришел в «Комсомолец». После тщательного допроса меня допустили к стриженой малолетке в ленноновских очках. Дж. Леннона я любил. С девушкой было сложнее. Она торопливо и, словно теряя терпение, осведомилась, приходилось ли мне писать хотя бы заметку для газеты. Я, конечно, ответил отрицательно, пояснив, что желание писать в газеты — это возрастной казус, своеобразное отклонение, пока еще не изученное психиатрией. И, увы, это время для меня настало. Газетная девушка возмутилась, сильно побагровела (она была крашеной блондинкой), но сдержалась, брезгливо заметила, что ни одна уважающая себя редакция не берет рукописные материалы. На что я ответил:

— Девушка, когда вы прочтете мою писанину, тут же забудете о своих словах.

Кажется, она посчитала меня сумасшедшим или по крайней мере нахалом.

Девочка взяла мои бумаги, стала бегло их просматривать, листочки, как блошки, споро перелетали из одной кучки в другую. Наконец она подняла на меня прохладные глаза и вынесла улыбчивый вердикт:

— Здесь нет информационного повода, темы изъезжены и, извините, нуждаются в затратной перепроверке.

После чего эта маленькая дрянь придвинула стопку ко мне и поблагодарила за «внимание к нашей газете».

— Как ваша фамилия, девушка? — спросил я.

— Вы что-то хотите оспорить?

— Нет, я хочу вас… читать.

Она пожала плечами, назвала фамилию, которую я тут же забыл, начиналась и заканчивалась она на «ш», и добавила:

— Письменная журналистика не входит в мои функции.

Безусловно, я не сдался. Конечно, одно дело — писать личные дневники, другое — изобразить что-то для привередливого московского читателя.

У ближайшего развала с периодикой я тормознул. Решение было принято за десять шагов: купить газету, лежащую с краю, и, не читая, идти по адресу редакции, добиться аудиенции с главным, дабы не нарваться на очередную измученную лоском финтифлюшку, всучить рукописи и не слезть до тех пор, пока не прочитает. Возможно, применить и силовой маневр. Ведь два дня не кушал, так и до воровства недалеко.

Меня ожидало разочарование: первой в ряби газет лежало невзрачное издание на серой бумаге под названием «Человек и закон». «Что за белиберда, — подумал я. — Неужели кто-то покупает газеты с таким тоскующим названием?» Продавец ответил, что покупают, да еще как! Сказал бы он по-другому…

Я отправился на Беговую. Редакция располагалась на первом этаже ветхого здания недалеко от ипподрома. Это соседство меня развеселило. Я представил, как буду просаживать гонорары на тотализаторе. Пахнуло лошадиным потом, и, кажется, послышалось призывное ржание. Возможно, славный коняка Пегас уже пытался вдохновить меня на творческие порывы.

Я потряс дверь и обнаружил шершавый звонок, под ним — подпаленный листок: «Снабженцы слесарей — один раз. Редакция — два раза. АО „Тритон“ — три раза».

Дверь редакции поддалась с первого раза. Ее не закрывали. Более того, в приемной не было олицетворения скуки — непременного секретаря. Откуда-то из-за поворота появился грузный мужчина лет пятидесяти с широкой лысиной.

— Тебе ч-чего? — спросил он, слегка заикаясь. Было такое впечатление, что он куда-то торопился, хотя и стоял на месте.

— Мне главного редактора! — сказал я как можно суровей, не стараясь скрыть свежего запаха водки.

— З-заходи! — он прошел первым в узкую комнатушку, которая сразу уменьшилась, сел за стол, кивнул на диван с пролысинами, как и у него на голове. Тут же закурил, спохватился и протянул мне.

Я взял предложенную «Яву» и, пока прикуривал, ощущал быстрый и пристальный взгляд.

— Военный?

— Бывший… Пограничник.

— А чего уволился?

— Не захотел присягу второй раз принимать, — ответил я неохотно. Надоело ворошить старое, надоело как бы подспудно показывать себя этаким «честьимеющим» — столько бесчестья и подлости вокруг, что присягнуть второй раз — просто житейская формальность по сравнению с всеобщим предательством кумиров.

— На Украине? — угадал мой собеседник.

— Да.

— И правильно сделал. Я хоть и хохол, но вот этого идиотизма не пойму: присягать вторично — уже одновременно предавать. Значит, можно и дальше пойти по кругу. Прецедент гнусности… Ладно, вижу, на хрен тебе нужны эти разговоры… Показывай, чего принес!

— А вы — главный редактор? — решил уточнить я.

— Тебе что — моя рожа не нравится? — хозяин кабинета поднял на меня крепкую голову, мощно блеснула лысина.

— Рожа как рожа, — ответил я уклончиво.

Хозяин рассмеялся, протянул мне руку:

— Сидоренко Владимир Михайлович. Главный редактор.

— Раевский Владимир, — представился я и отдал пачку.

Он нацепил очки, которых, как мне показалось, стыдился, мгновенно сосредоточился. Время от времени он затягивался, клубы дыма окутывали его широкое лицо, крепкий подбородок. Он хмыкал, покачивал головой, иногда посматривал на меня, но ничего не говорил. Прошло полчаса. Сидоренко, не подымая взгляда, нащупал карандаш, решительно что-то вычеркнул, поставил на полях закорючку. Я не стал вытягивать шею. Разборки — впереди. Хотя главный мне положительно нравился — не рисовался и не пытался показать свою значимость. Наконец он перевернул последнюю страницу, отодвинул стопку листов в сторону.

— Откуда такое знание материала?

— От жизни, — пояснил я.

— Да-а, кое-что тянет на сенсацию. Знать бы, что не переврано… Но ты не обижайся, — тут же добавил он, заметив мою реакцию. — В нашем деле всякое бывает… Беру все материалы. Слог у тебя хороший, но надо чуть подработать, патетику убрать. Сейчас это не модно. Сам от этого еле отучился. А вообще — молодчина.

Он сказал это так, будто давно меня знал и я, блестяще выполнив задание, оправдал его особое редакторское доверие.

— Ты где работаешь? — спросил редактор, щурясь от сигаретного дыма.

В комнате уже было не продохнуть, я встал, открыл дверь.

— Нигде.

— Безработный?

— Что-то вроде…

— Пойдешь ко мне спецкором? — Сидоренко скрестил пальцы в замок, глянул пристально, будто предлагал идти в разведку.

— Вот так сразу? — усмехнулся я. — Ведь вы меня не знаете, а я толком не представляю, о чем пишет ваша газета.

— А чего ж ты пришел к нам?

И я вынужден был рассказать, как вышел на редакцию.

— Что ж, ты не ошибся дверью…

На следующее утро меня представили коллективу. В двенадцатиполосной газете, выходившей раз в неделю, кроме редактора, работало еще пять человек: грузный парнишка под потолок ростом — его почему-то звали Нинзя; Валера — сухощавый человек в крупных очках, за которыми блестели черные глаза-горошины; Ольга, смешливая женщина с внешностью удалой грузинки; Николай, мужик лет сорока, длинноносый, с хитрой усмешкой и внешне простоватыми манерами. Еще был курьер Лешка — двадцатилетний балбес с гривой рыжих волос. Все тут же отразились и запечатлелись в моей профессиональной памяти.

Вечером я с новыми коллегами устроил фуршет. В ходе него узнал, что мой новый шеф — полковник запаса, работал редактором отдела в военной газете «Красная звезда», объездил все «горячие точки» бывшего Союза, потом, как ветеран, попал под сокращение…

Сидоренко слово сдержал. Через два дня вышел очередной номер, в котором были напечатаны все мои статьи. Правда, порядком урезанные. В этот же день я получил аванс и гонорар. Аванс был мизерным, зато гонорар вполне приличным. Я рассчитался с долгами за коммуналку, заплатил хозяйке тете Дусе за месяц вперед, накупил продуктов и даже потратился на пару носков.

Утром, как покорный служащий, приплелся на работу. Мороз стоял под двадцать градусов, я резво хрустел по снежку, помахивая китайским дипломатом. Как уже говорилось, я не люблю утепляться. Мужчина всегда должен излучать энергию жизни. Теплая одежда затрудняет движения, сковывает инициативу и, разумеется, мешает в приступах интимного экстаза.

Владимир Михайлович оглядел меня с ног до головы и, не дав раздеться, сунул два листка.

— Читай!

Не раздеваясь, я присел, на ходу сосредотачиваясь.

«В Министерство внутренних дел РФ. Срочно!

9.01 с. г. в 4.35 утра группа боевиков неустановленной численности, просочившись с сопредельной территории, совершила нападение на аэродром, уничтожила два вертолета, затем вошла в г. Кизляр, расстреляв из гранатометов и стрелкового оружия три милицейских поста.

5.45 — бандиты выгоняют людей из домов, хватают людей на базаре.

В 6.20 банда ориентировочной численностью в триста человек захватила городскую больницу. Боевиками взяты в заложники до трех тысяч человек».

«В МВД РФ. СРОЧНО!!! Бандиты расстреливают заложников. В больнице слышны выстрелы. Главарь банды Салман Радуев выдвинул требование немедленного вывода федеральных войск из Чеченской Республики Ичкерия, освобождения пленных боевиков, предоставления крупной денежной суммы, размер которой им не уточнен…»

— По факсу друг из МВД скинул… Надо срочно ехать. Готов?

— Готов… На чем?

Владимир Михайлович стал звонить, как я понял, каким-то воздушным генералам, накоротке справлялся о здоровье, тут же переходил к делу. Наконец разрешение было получено.

— На два дня, не больше, — сказал он, когда мы садились в машину. — От инструктажа принципиально отказываюсь.

Шеф сунул мне триста тысяч рублей, рванул с места, и я понял, что имею дело с первоклассным ездоком. Менее чем за час на «волжанке» мы добрались до Чкаловского аэропорта, машину тут же пропустили, что меня удивило: на здешнем КПП всегда был бардак, кого надо не пускали, а всякие деловары-жулики проезжали вполне свободно.

Давненько я тут не бывал… Мы промчались по заснеженным дорогам, выехали прямо к взлетке. У здания таможни томилась масса вооруженного люду. Сидоренко выскочил из машины, его кто-то окликнул, тут же оба замерли в крепких объятиях. За короткие пять-десять минут шеф успел обняться и поздороваться еще с добрым десятком человек. Тут он вспомнил обо мне и стал представлять меня, причем подчеркивая мои лучшие качества.

Здесь были люди в серых камуфляжах с надписями на спинах «СОБР» — специальный отряд быстрого реагирования. Почти все сосредоточенно курили. Старшего я определил сразу — статного мужика с черными усами и в сдвинутом набок берете, этакого героя сопротивления товарища Че.

Сидоренко сказал, что это генерал Карташов — начальник Регионального управления по организованной преступности Центрального экономического региона. Черный берет в трескучий мороз — признак стиля мужчины.

Пока я оглядывался, мой шеф успел договориться с командиром «Ил-76» и эфэсбэшным генералом Крайновым — меня посадили на борт.

— Не высовывайся! Поаккуратней, — крикнул мне на прощание Владимир Михайлович.

Через десять минут после взлета я установил, что мужики в зимних камуфляжных куртках и черных вязаных шапочках, которые они называли фесками, из антитеррористического подразделения «Альфа».

Спустя два с половиной часа мы приземлились в аэропорту Махачкалы, еще час ждали автобусы. На центральную площадь города добрались только к вечеру. Сведений о бандитах и заложниках не было. У кого-то засвербил транзисторный приемник, удалось узнать, что бандиты по-прежнему удерживают заложников и требуют на переговоры премьер-министра Черномырдина.

Компания попалась веселая и энергичная, парни молодые, двадцати трех — двадцати пяти лет, офицеры ФСБ. Каждый имел опыт работы с террористами, освобождали школьников из автобуса, вытаскивали заложников из самолетов, вспоминали памятную историю Буденновска — тот же сценарий с захватом больницы.

Около полуночи прошел слух, что будет горячий ужин. И точно: расстаралось местное управление ФСБ. Меня прихватили с собой. В небольшую столовку набилось около сотни человек, стояла плотная очередь, выдавали гречневую кашу с тушенкой. Самые практичные и сообразительные уже сидели за столами, весело разливали водку и закусывали.

Саша, мой сосед по автобусу, предложил занять очередь, а сам пошел искать стаканы. Получив по тарелке дымящейся каши, мы прочно уселись, Саня достал бутылку, разлили по стаканам.

— За удачу!

— Вы, журналисты, хорошие ребята, — разглагольствовал Саша, вытягивая изо рта пленку от мяса. — Но с вами надо осторожней. Помнишь ту операцию с корейскими заложниками на Васильевском спуске в Москве? Один из участников переговоров, кстати, он не наш, из МВД, болтанул лишнее, а журналисты растрезвонили: и про гранату «Зарю», которую бросили в окно, чтобы ослепить, и про задымление, и про скрытый в мешке с деньгами микрофон, которым прослушивали террориста. Нельзя так, есть же профессиональные секреты.

Я согласился, заметив, что сам был в свое время в системе КГБ. Спецназ погранвойск…

— А ты был на той операции? — спросил я.

— Был. Кувалдой окно разбивал. Интеллектуально и тонко.

Водка и горячий ужин разморили нас, не хотелось выходить на студеный ветер, но засиживаться было нельзя, очередь подпирала.

Через час поступил приказ, и мы рванули, будто тетива из оттаявших рук. Старший автобуса пригрозил: никому не спать, оружие зарядить. Все облачились в каски-сферы с мощными забралами, «броники», «разгрузки», набив их до предела магазинами, гранатами, «черемухой», ножами и прочим военным скарбом.

— В случае обстрела автобус увеличивает скорость, — вещал старший. — Если задний автобус останавливается или наш останавливается — выбиваем окна и по установленному порядку выходим наружу, отражаем нападение.

Но равнина миролюбиво мигала дальними огоньками — здесь жили люди, варили ужин, а вернее, уже засыпали, притулившись к теплому боку соседа по кровати. В этот час горели только лампочки на мирных колхозных подворьях. Но мы ехали не на крестьянский праздник — бешеная банда ждала нас во всеоружии. Они были готовы встретить нас свинцом, не зная нас, не желая знать. Возможно, лет десять назад мы могли вместе учиться за одной партой, совершать мальчишеские подвиги… Впрочем, лет десять назад тоже существовали определенные проблемы. И только умные и не черствые душой могли находить общий язык, невзирая на некоторые различия в оттенках кожи и языка.

Однако, идиоты всегда обожали конфликты.

Больница махала белыми флагами — это были простыни. Спецподразделение не могло стрелять. «Альфа» никогда не вела огонь по безоружным, даже когда за их спинами укрывались кровавые волки. Так прошел час и другой.

Появилось местное руководство, люди в фетровых шляпах безбоязненно пошли к корпусам. Навстречу вышли двое в черных масках. Они шли осторожно, будто по минному полю, автоматы в руках, бешеные глаза угадывались в темноте ночи. Мне разонравилась чертова журналистика. Я бы срезал этих мерзавцев, чувствующих себя мессиями подлой акции. Чтобы они кровью харкали, сплоченные своей сволочной идеей.

Люди в шляпах и в масках долго совещались, потом «гутарили» начальники. Меня, конечно, не допустили. Альфовцы ждали. Автоматы с выверенными мушками прицелов, ракеты «муха», огнеметы «шмель» ждали своего часа… «Подождем», — сказал человек в зимней шапке военнослужащего. «Хорошее лицо, — подумал я, — невзрачное, незапоминающееся, в толпе увидишь — и тут же забудешь». Командир «Альфы» жалел своих ребят, а они жалели потерянное время. Они рвались в бой. Но местное начальство, руководствуясь исламом, народными традициями и аксакальской выдержкой, не дало зеленый свет. Через три минуты в предрассветных сумерках появились колышущиеся фигуры, несчастные люди шли под дулами автоматов, им не повезло, их вырвали из теплых постелей, внезапно, вдали от безумной войны, других схватили на базаре, волоком притащили в больницу. Сколько там осталось, кого расстреляли? Мы ведь слышали приглушенные выстрелы…

«Командир, чего мы ждем? Опять повторится Буденновск!»

Бандиты прошли в масках, дрожа от возбуждения и страха, они навязывали свою волю — что может быть слаще и приятней павшего на колени города?

Заготовленные автобусы раскрыли двери, толпа рванула, перегруженные боевики суетились, полевые командиры заботливо и торопливо перемежали бойцов телами заложников, мы видели все: оружие на плечах, в руках, автоматы, гранатометы, «мухи», «шмели», ящики, цинки. Банда готовилась воевать.

Трудно было просчитать, сколько боевиков у Салмана. Зеленые повязки сливались с грязью предутреннего мрака.

Одиннадцать автобусов развернулись, выехали из города.

У старшего, на командирском сиденье, затрещала рация: «Вперед за ними!»

А за рулем, кто за рулем! Сказать смешно — мы погнали на рейсовом автобусе, снятом с линии Джамбул — Нью-Хатки. Правда, и бандиты уезжали на таких же… Впереди подпрыгивала милицейская машина с безумным маячком на крыше.

Мы видели, как на город наступала колонна автобусов, — собровцы прилетели. Тут передали команду — они покорно ушли на обочину. Ну, а мы шли в хвосте, вслед за кавалькадой — не зная, как и когда будем атаковать.

По светлому времени суток обгонять — дурное дело, мы шли на расстоянии около трехсот метров.

Я почувствовал острую нехватку автомата. Журналистика вдруг показалась мне глупой и никчемной, я был глупцом и балластом среди этих упругих и близких мне по духу ребят. Они забыли обо мне, горячие глаза высматривали шоссе, старший автобуса подгонял водителя, но когда впереди прорисовывался последний автобус колонны, приказывал отставать.

— Неужели никакая сволочь не догадается перегородить дорогу? Блин, пару «КамАЗов» развернуть поперек дороги, по полю они далеко не уйдут, увязнут.

«Коню понятно, — подумал я, — в степи автобусы встанут, их окружить ничего не стоит, боевички свои условия будут глаголить, а мы им мозги пудрить, а ночью или вечерком, не дожидаясь, пока они начнут трупы заложников выбрасывать, всеми силами наброситься на автобусы, задымить все к чертовой матери…»

Хотя все, может, и не так… Сколько их там, черт разберет! Двести, триста… Одиннадцать автобусов — по пятьдесят человек — пятьсот пятьдесят, если с оружием, набитым доверху, — четыреста? Естественно, не менее половины заложников — каждая подлая натура должна взять себе по «ангелу-хранителю». Значит, не менее двухсот бандитов?

Так мы преследовали около часа. Нас обогнали два вертолета «Ми-8» по прозвищу «коровы». Бандиты уходили в зону боевых действий, а нам оставалось ждать решения командования.

Утреннее солнце слепило глаза, вокруг простирались поля, а вдали проступали отрожья Малого Кавказского хребта. В такую славную погоду под ясным небом мысли о смерти как-то по-особенному тоскливы. А может, это только меня посещали подобные неприятные думы, привычка к войне и опасности стерлась, для альфовцев же это обычная работа. Риск и обезличенная слава. Автомат и черные маски. Железные ребята — одушевленные орудия специального назначения. Рыцари справедливости. Карающий меч для террористов.

Впереди простиралось село, поблескивал купол мечети.

— Это Первомайское! — сказал водитель.

А я впервые подумал, что этот местный «рейсовик», которого все звали Ургун, ни за что ни про что рискует головой, крутит баранку, возможно, втайне думая, что наградят хотя бы медалькой.

Автобусы с заложниками остановились. Впереди можно было разглядеть сооружение из бетонных плит.

— Там блокпост с милиционерами, — пояснил небритый Ургун.

Воцарилась нервная тягучая тишина.

— Вымерли, что ли, там? — прошептал мой сосед.

Прошло еще пять минут, десять. Старший автобуса приник к биноклю.

— Выводят!

— Кого? — раздалось сразу несколько голосов.

— Милиционеров… Под конвоем… Почему они сдались?

Странные события продолжались. Бандиты с новыми заложниками скрылись в селе. Нам дали команду на отход. Мы развернулись, проехали пару километров. На перпендикулярной дороге стояло уже около трех десятков автобусов. Вооруженный народ разминался после долгого пути, дорога подмерзла, вскоре на свежем снегу появились пустые банки от каши из сухпая, кто-то пытался развести костерок из веток.

Я тоже вылез из автобуса. Честное слово, я не знал, чем заняться. Журналистика — это такой вид деятельности, когда нужна если не сенсация, то хотя бы какое-то развитие событий. Я решил потолкаться возле начальства. Но генерал Крайнов отмахнулся от моих вопросов. Видно, он сам не представлял, что делать, и ждал распоряжений из Москвы.

Вернулся в автобус. Мои попутчики вовсю ругались: теперь в заложниках оказалось все село, и выкурить оттуда бандитов будет в несколько раз труднее.

Мне дали банку кильки, есть не хотелось, положил ее под сиденье. Тут поступила звенящая команда: по боевой тревоге из автобуса!

Ребята высыпали, тут же рассредоточились под откосом шоссе. На дорогу, ведущую к селу, выехала и остановилась боевая машина пехоты. Автобусы уехали метров на триста в сторону. Народ занимал позиции. Второй эшелон занял оборону в ста пятидесяти метрах за нашими спинами. Прошел слух, что боевики будут прорываться. Все сразу занервничали, местный милиционер попросил меня уйти подальше от дороги — могут убить. Я не стал ему ничего говорить: он не знал, что такое опасность на войне. Прошел час, другой — боевое напряжение и нервозность рассосались сами по себе. Военный организм, не подпитываемый реальной боевой обстановкой, взрывами, стрельбой, автоматически расслабляется. Иначе не избежать стрессов.

Многие уже побывали у арыка и принесли охапки камыша. Я поступил точно так же. Лежать на соломке — истинное удовольствие. К четырем часам я проголодался и съел кильку в томатном соусе с куском хлеба. Воды не было, но жажду я почти не ощущал. Главное, об этом не думать.

А силы продолжали прибывать. Здесь были упругие ребята в синих меховых куртках из охраны Президента России, лихие собровцы из Москвы, Краснодара, Ставрополя, отряд «Витязь».

Вечером мне намекнули, чтобы я поискал себе другое место: все-таки спецподразделение, особые задачи. Я взял сумку и пошел искать. Но московские собровцы меня не пустили в свои автобусы: не было мест. Я это и сам знал: братва вповалку лежала вместе с автоматами, гранатометами, «мухами», «шмелями», ящиками с патронами. Я продрог как последняя собака. Как помните, мой принцип был — не утепляться. Тонкие черные джинсы, рубашка со свитером и кожаная куртка без теплой подкладки, полуботинки, правда, из крепкой кожи. Наутро в этом месте будет первая жертва — бедолага-журналист, который поехал за сенсацией, забыв надеть кальсоны. И мои коллеги наперегонки побегут сообщать эту приятную новость. Я прыгал, похлопывал в ладони, притопывал, приседал, едва-едва не пускаясь в пляс; мимо меня проходили люди, я мешался, был на фиг никому не нужен. Мои мольбы не тронули ни командира московского городского СОБРа, ни генерала Карташова. Тут еще прошел слух, что меняем место дислокации. Быстро стемнело, в автобусах что-то жевали. Меня туда не пускали, и правильно делали, от журналистов надо держаться подальше. Я сам всегда относился к ним настороженно; скажешь им пару слов, а они раздуют такую гадость — в голову не придет…

Из темноты появился знакомый силуэт — человек в берете. Я демонстративно скрестил руки и встал так, чтобы меня было трудно обойти. Он недружелюбно глянул на меня, даже в темноте я почувствовал.

— Завтра к утру будет первая потеря! — громко объявил я. — От переохлаждения!

— Что ты от меня хочешь? Я тебя сюда не приглашал.

— Нас всех сюда не приглашали. Нам приказали…

— Ты что, не понимаешь, ни одного места нет, ребятам отдохнуть негде перед боем?

— Я постою…

Карташов понял, что хватка у меня, как у борцовского пса, — не отцеплюсь.

— Ладно, — сдался он, — иди к старшим автобусов, если они посадят — пожалуйста, а нет — извини. Скажи, Карташов разрешил.

Я знал, к кому идти — к краснодарским собровцам. Рослый командир — старший автобуса — встретил мое появление выдержанно. И я покривил душой:

— Карташов распорядился взять меня с вами.

— Прямо именно нам сказал?

— Угу, — подтвердил я.

— Ладно, постараемся что-то сделать. На улице не оставим.

К этой минуте я перестал дрожать — на это уже не было сил…

В последующие два дня произошли события, которые, укладываясь в сиюминутную логику, заранее были абсурдными. Инициативу отдали местным властям, и все свои усилия они приложили к тому, чтобы выдворить бандитов за пределы региона, вернее, разрешить им уйти в обмен на заложников. Центральные власти этот местечковый вариант не устраивал, к тому же Радуев плотно зацепился в селе. Разведка доносила о концентрации групп боевиков, которые спешили на выручку. Потом стало известно, что по окрестным селам собирают добровольцев на штурм села. Было еще одно странное событие. Местные нувориши, коммерсанты, влиятельные люди на полусотне разнообразных иномарок совершили гордый вояж в село. Боевики милостиво отдали им двух женщин и двух детей, после чего посоветовали проваливать. Кавалькада, вытянувшись в огромную змею, прошуршала мимо нас. Рожи, однако, у них были не менее бандитские.

Мы поменяли дислокацию: темной ночью, не включая фар, выехали к южным окраинам села. Автобусы остались в селе Советском, в котором советского было не больше, чем в других окрестных деревнях: грязные дороги, каменные дома за железными заборами, нищий сельмаг.

Мы спустились с пригорка, пошли вниз, уминая слегка схваченную морозом грязь, потом вышли на асфальтовую дорогу. Она стрелой вела прямо в село. До него было меньше четырехсот метров. Подложив ящики с боеприпасами, перешли арык с водой, поднялись, ухватывая стебли камыша. Здесь и обосновались, снова подстелили камыш, но и он не спасал, через полчаса меня стал разбирать колотун. Чтобы согреться, я одну за другой курил сигареты. Огромное поле продувалось всеми ветрами. Но самое страшное — мы были открыты, как на ладони, и как только мы начнем выдвижение, боевики тут же станут нас щелкать. Триста метров отделяло нас. Пять минут хода. Триста секунд смысла жизни, великой цели, грязи или величия.

Никто не стрелял. Над головами жужжали вертолеты: распугивали мух и птиц. Впрочем, мух не было.

Я уже многих знал по именам. Мне присвоили кличку Корреспондент. Командира, серьезного мужика с оспинками на лице и звонким голосом, звали Игорь Байбаков, его заместитель, по кличке Бабай, внешностью вполне мог сойти за аборигена Новой Гвинеи: темная кожа, вывернутые губы, вьющиеся волосы. Еще я запомнил Витю Рогожина, он тоже служил в погранвойсках. У моего нового соседа по автобусу все было русским — рыжеватые волосы, круглая простецкая ряха, глаза — пилотками, нос — свекла. Ну и фамилия под стать — Саша Иванов. Утром он сунул мне флягу с водкой и предложил отхлебнуть за удачу. Такое начало согревало.

Село было как село. Я попросил бинокль и внимательно стал рассматривать подходы к нему. Прямо перед нами тянулся стометровый бетонный забор. Что он огораживал — колхозный двор, тракторную станцию — значения не имело. Сейчас забор представлял для нас укрепленный участок — инженерное сооружение для войны. Мне сразу вспомнились крепостные дувалы в Афганистане. Впрочем, мы никогда не брали их штурмом. Воевать приходилось в горах… Теперь «Афган» у нас под окнами. И мы имеем то, что хотели.

Я насчитал несколько фигурок, отчетливо видимых даже невооруженным глазом. Боевики, или кто там были, усиленно отрывали окопы.

Всех это привело в ярость. Иванов кипел:

— Пока мы здесь примериваемся, с какого бока подлечь, они выроют окопы полного профиля и будут долбать и давить нас, как червей.

— Лучший бронежилет — это окоп, это еще Суворов сказал, — мрачно отметил Саша Черный. Его так прозвали, потому что был Саша рыжий — Иванов. Они, как я заметил, вечно спорили между собой и, кажется, не могли существовать один без другого.

Солнце пригрело, все стали щуриться, снег подтаял и превратился в грязь. Она прилипала к ногам, постепенно перемещаясь все выше и выше по нашим телам. Есть у любой грязи такое ползучее свойство.

Стороны щупали друг друга — пока без выстрелов.

В два часа стало ясно, что наступления не будет. А в три часа дня нам приказали вернуться на исходный рубеж. Мы весело и с матом прошли свои двести метров в тыл, на исходный рубеж, испытывая облегчение и сознавая одновременно, что село для нас неотвратимо, как божья кара, что кого-то убьют, непременно убьют на этом холодном вымороженном поле… Но, конечно, никто не высказывался на эту гнилую тему.

Мы вновь стали переправляться через арык, ящики покрылись жирной грязью, и Саша Черный, увешанный огнеметами, поскользнулся и рухнул в воду, провалившись по колено. Его тут же подхватили, вытащили, потом выловили автомат. Он мужественно перенес падение и уже через полминуты прекратил грязные ругательства.

Мы вышли к дороге, которая серой стрелой уходила в село. В низине, у шоссе, тянулась молодая лесопосадка — тополя трех-четырехлетнего возраста. Кто-то первым показал пример: согнул деревце, навалился, оно жалобно захрустело, переломилось. Потом боец стал рвать, крутить его, как пес, рвущий клок мяса из подыхающей лошади. Это послужило сигналом. Оголодавшие, заледеневшие на ветру массы бросились на посадки. Более крупные деревья брали штурмом: Бабай с ловкостью обезьяны пополз по стволу, уцепился за вершину, дерево накренилось, будто боролось изо всех сил, Бабай на руках продвинулся дальше, пружиня, опустился на землю, ему помогли, в место перелома впилось широкое лезвие штыка. Повсюду стоял жестокий хруст, треск, будто живьем ломали кости. Не прошло и часа, как от посадки остались худые обрубки, нелепым частоколом торчащие из земли. Тут заполыхали костры, снопы камыша, принесенные из арыка, вспыхивали ярким пламенем. И никто не думал о погибших деревьях, на этом поле все носило отпечаток временности, и законы времени здесь существовали совсем иные. Измерялось оно в шагах и метрах, днях и минутах. Враждебное село, странная диспозиция, заложники, несчастливой звезды люди, отчаянные или отчаявшиеся боевики с зелеными повязками над глазами… Ровно в двенадцать, ежедневно, если ветер дул со стороны села, доносились протяжные и жуткие призывы муэдзина, бойцы ислама — гази — совершали намаз, подбадривая себя воинствующими криками. Священный газават был их единственной стезей…

— Все, у кого консервы, тащи сюда, делить будем, — крикнул Бабай. Он разогрелся и чувствовал прилив сил. — Банка тушенки — на двух человек.

Мне почему-то решили выделить персональную, но я решительно отказался. Пришлось-таки согласиться. Оставшуюся половину поставил на костер. Возле него сушился и одновременно ковырял тушенку Сашка Черный.

— Ложку сломаешь! — заботливо предупреждал его товарищ.

— Сделай пять минут инкогнито! — сурово отвечал Черный Иванову.

— Ребята, кто наркоту потерял? — Саня крутил рыжей головой и показывал всем шприц-тюбик из индивидуального пакета.

— А ты его под тушенку оприходуй! — посоветовал кто-то.

— Что ты мне бублик от дырки крошишь?

— Говорят, у тридцати шести омоновцев новосибирских, которые в заложниках, крупнокалиберные пулеметы были, куча боеприпасов, «мухи», «шмели», бронетранспортер. «Чехи» все забрали, теперь в нас стрелять будут, — сообщил Рогожин. — До сих пор не разберутся, кто дал им команду не стрелять.

— Теперь уже не найдешь…

— Сдались, думали — уцелеют.

— Может, и уцелеют.

До самого вечера мы кормились слухами. Пришло известие, что расстреляна группа старейшин, которые пришли в село на переговоры, днем раньше прошла информация, что начался отстрел милиционеров-заложников. Эти новости подогревали страсти, правда, не совсем ясно было, чего конкретно хотели добиться бандиты этими казнями: быстрейшей развязки событий? Вся информация для журналистов шла по линии ФСБ. Ежедневно светловолосый мужичок самого простецкого вида (что не мешало ему иметь генеральское звание) собирал толпу журналистов и негромким голосом вещал в их камеры и микрофоны. Информация была противоречивой, и сам генерал это прекрасно сознавал, но делал вид, что развитие ситуации под контролем, просчитана наперед. Ему можно было посочувствовать. Но жестокие журналисты имели каменные сердца и крокодильи зубы. Они требовали пропустить их через заслоны и отвечать на любые вопросы без утайки. Здесь были настырные ребята из американской компании «WTN», корреспондент «Комсомолки» Витя, который показался мне знакомым — и точно, выяснилось, что он кадровый офицер погранвойск, лихая бригада из «НТВ» во главе с жизнерадостным увальнем Аркашей Мамонтовым. А чего им было не радоваться: имели свою машину со спутниковой телефонной связью, которой я не преминул воспользоваться — накоротке переговорил с шефом. Он обрадовался и, кажется, ни черта не запомнил из всего того, что я ему передал. Он все просил меня поберечься. Такими же беспощадными бродягами были двое искателей приключений из телерадиостудии МВД — небритый, как кавказское лицо, Серега Вологодский и флегматичный оператор Саня Виссарионов — точная копия Шурика из «Операции „Ы“», только более пожилая. Оба они, как и я, хронически дрожали на ветру, потому что тоже не имели привычки одеваться тепло, уходя на работу.

До вечера мы, то есть водитель из местных Мага, смуглый, как индус, доктор, которого звали Егорыч, молодой стажер Игорь и я, заправили горючим автобусы, тронулись обратно. По пути заметили кучу кривых бревен. Они были грязными, мокрыми, но жизнерадостному стажеру по имени Игорь пришла идея забрать их с собой. Правда, Егорыч сказал, что ну их на фиг, возиться с ними: в автобусе и так не протолкнуться. Но я решил исход дела: с жаром схватился за дело. Меня хлебом не корми, дай бревнами поворочать. Чисто ленинская, к слову, черта. Коммунистическая. Признаю, добавилось количество брани на квадратный метр — недорубленные ветки торчали во все стороны, мы ходили по ним, как по баррикаде.

Автобус подогнали почти к исходному рубежу. Тут выяснилось, что нам предстояли новые погрузочные работы, о которых, к стыду и позору, не подумали. Войска наступающие могут обойтись без бревен и даже без пищи. Но не смогут пройти и десятка шагов без патронов, гранат и снарядов.

Вокруг собрались наши. Они с интересом смотрели на полезную площадь автобуса, занятую бревнами. Голоса разделились: одни стали кричать, что бревна во что бы то ни стало нужно сохранить — ночью все околеют от холода, другие орали, что некуда класть боеприпасы. Победила вторая сторона. С грохотом и матом мы выбросили бревна на улицу. Вместо них стали грузить ящики с патронами, гранатометы, огнеметы и прочие полезные штуки. Часть людей осталась на позициях, остальные, вымороженные и злые, ввалились в автобус.

Я понял, что война не начнется ни сегодня, ни завтра. Мышеловка захлопнулась. Но чтобы достать зверька, надо было просунуть руку, рискуя получить смертельный укус бешенства. Можно раздавить его вместе с мышеловкой, но тогда жизнь несчастных заложников будет не дороже кусочка сыра.

Я забился в углу, но все равно чувствовал, что мешаю, что в этой давке и тесноте — инородное тело, и очень странно, что меня еще не вышвырнули на улицу. Неожиданно объявили, что совсем рядом, метрах в ста, раздают горячую гречневую кашу и сладкий чай. И я тут же предложил своему соседу Сане Иванову смотаться на прикорм. Но он хорошо устроился и сквозь сон пробормотал:

— Сходи сам. Заодно и на меня возьмешь.

Мне захотелось быть полезным обществу, я взял котелок, потом еще два, просунутых мне из темноты, три фляги и, крикнув Маге, чтоб открыл заднюю дверь, ринулся вниз. В следующее мгновение я покатился по ребрам ступеней в десять раз быстрей, чем на эскалаторе. За это краткое время я отшиб себе край печени, бок и позвоночник. Дикую боль ощутил уже в грязной луже. Мой сдавленный крик утонул в шуме ветра и гуле мотора. Я мужественно встал, ощутив безобразную, незаслуженную боль. К счастью, котелки и фляги даже не коснулись земли. Дальше надо было идти по жуткой грязи почти в полной темноте. Шагов через двести на мои штиблеты нависло по три кило отборной глины, тут я и заметил лампочку, которая освещала серое скопище голодных. Я сумел ловко съехать по грязи под откос, балансируя тарой в вытянутых руках. В конце концов, ничего страшного, что зад у меня мокрый. Зато как хорошо, по-домашнему, пахнуло разваренной гречкой. Дородный прапор возвышался над полевым котлом, щедро наваливая кашу в протянутые котелки. Минут через десять подошла и моя очередь. Потом пришлось долго ждать чая: какой-то начальствующий нахал умыкнул единственную кружку и, пыхтя, долго хлебал из нее. Остальные почему-то ждали и не рыпались. Наверное, подобрели. Или отморозились. Наконец я полностью нагрузился и, обжигая пальцы, пошел обратно. Некий длинный человек весело предложил мне посветить дорогу. Голос у него был хороший: хмельной. Перед подъемом на шоссе он остановил меня:

— Тут осторожней: я шел сейчас и провалился здесь под лед. Нога по колено мокрая. Тебе надо идти вон туда! — Он прочертил лучом направление. — Но прямо не надо, а возьмешь правее!

Я сердечно поблагодарил и взял правее, почувствовав сразу под ногами лед. Следующий шаг мой не нашел опоры, я рухнул в воду, но спасительный инстинкт сделал свое дело: успел бросить котелки и фляги на лед и сам плашмя бросился на него. Я взвыл от тоски и досады. Одежда и сам я в ней представляли самое печальное зрелище. Перчатки, грудь, колени были полностью в грязи, вдобавок одна нога промочена по колено. Стряхнув комья жирной глины с перчаток, нанизал на пальцы ручки котелков, стараясь, чтоб в кашу не попала грязь — поленился взять крышки. В другую руку взял фляги.

— Ах е..! — раздалось отчаянно за спиной.

Я резко обернулся: в полынье барахтался мой провожатый. Через минуту он успешно выскочил наружу: хорошо, не глубоко.

— Вторую промочил! — радостно сообщил он. — Все равно, что одну сушить, что две — по времени одинаково.

Корчась от смеха, я еле заполз на склон, почапал к автобусу. Таким грязным я еще никогда не был. Даже бомжи чище. Я превратился в настоящую свинью. Можно жрать из корыта, утопив в нем свою харю и злобно закрутив штопором ложку.

Подлец Мага долго не открывал дверь. Бок мой сильно болел: я отшиб жизненно важные органы. Теперь буду сикать учительскими чернилами. Еще я сделал маленькое открытие. Я грохнулся потому, что все чистюли соскребали на ступеньках грязь с ботинок. По ней-то я и заскользил.

Все уже спали и мою кашу ели во сне, едва-едва двигая губами. Саня Иванов зачерпнул две ложки, глотнул чаю и вновь уснул.

Мне стало жутко обидно. Я торопливо проглотил полкотелка — без всякого удовольствия, по необходимости — и отправился к костру. Ребята подвинулись, дали место. Я быстро скинул ботинки, прохудившиеся носки, выжал и нацепил на палочку, которой кругообразно манипулировал над огнем. От моих вещей шел густой пар. Мой провожатый сидел рядом со своими ботинками и грустно смотрел на пламя. Наверное, он протрезвел, вспомнил теплую квартиру, диван с женой. У меня, кстати, был знакомый, так у него диван считался членом семьи. Гостей приглашал, всегда на табуреточках рассаживал, никому не позволял садиться. А кормил сухарями с маргарином. Потом к этому жлобу перестали ходить. А из дивана подлого вылезла ржавая пружина и поранила задницу супруги. Ей потом уколы от столбняка делали…

Я курил, смотрел на искры и тоже грустил. Волчья у меня жизнь. Никому не нужен, кроме своей матушки. И чего меня судьба занесла сюда? Неужто на небесах считают, что я не навоевался? Что нужно непременно закончить свой путь именно на таком вот простреливаемом поле, черт знает где, с дыркой в жизненно важной голове или другом органе…

Искры летели из костра к небу и звездам, может, хотели соединиться с ними, чтобы замереть и тоже стать вечными и неприступными?

Вдруг что-то вспыхнуло и затрещало на моей голове, люди бросились тушить, стуча меня по голове. Я еле вырвался из-под града ударов, сорвал шапку и в три приема, ударами об землю погасил ее. Резко завоняло. Засмотрелся, видите ли, на небо — попал под искру — и возгорелось пламя… Остатки североамериканского енота пахли жженой шерстью. Я стряхнул пепел. Осталось некое лысое пространство с дурным запахом, который теперь будет преследовать меня еще долгие годы. Мне стали сочувствовать, спрашивали, как звали пострадавшее животное. «Сейчас начнут вспоминать историю молодой девушки, которая сушила волосы над газовой плитой», — понял я. Так оно и случилось. Я не стал дослушивать — конец был предрешен, поплелся в автобус. Штаны придется сушить на себе.

Следующее решение возникло внезапно. Я схватил дипломат, выскочил на улицу.

— Володька, ты куда? — окликнул меня Саня Иванов.

— Да тут… к москвичам схожу, — замешкался я с ответом, не ожидая, что на мой уход кто-то обратит внимание.

— Вещи-то оставь…

— Ну я, может, у них поселюсь. А то вас стесняю.

— Ну, ты брось это… — сурово заметил Сашка Черный. — У нас такие вещи не приняты.

Я согласился, но все равно улизнул. И отправился не к каким ни москвичам, а прямиком в село. Но рванул не через позиции, а взял резко правее, через кусты да камыш. Заходящее солнце освещало мой торный путь, я переправился через два арыка, умудрившись не промочить ноги, на третьем провалился. Черные окна села следили за неясной фигурой с чемоданчиком — заблудившийся школьный учитель; я ощутимо чувствовал, как прорезь прицельной планки совмещалась с мушкой и моей головой. Я двинул по центральной улице, жизнерадостно разминая грязь. От стены ближайшего дома отделились двое в черных масках.

— Стой!

Они заставили меня встать у стены, упереть в нее лапы.

— Чего тебе здесь надо? — спросили они, тщательно изучив мое редакционное удостоверение.

— Поговорить с Салманом.

В неровных прорезях масок глаза боевиков были почти волчьи. Возможно, это свойство черного цвета.

— Пошли. Если он согласится… А если нет — тебя все равно придется шлепнуть.

И меня слегка подтолкнули, словно я сопротивлялся.

Дешевые понтовики…

Я захлюпал по грязи мертвой улицы. Уже совсем стемнело. Было жутко от мысли, что люди, которые шли за мной, в своей борьбе подписались на смертный приговор, и теперь, когда жизнь вроде бы закончилась, в самоотречении для них уже не существовало ни законов, ни морали, ни правил…

Возможно, они считали себя непревзойденными героями, видели себя в раю, как и подобает храбрейшим воинам Аллаха…

Меня привели в двухэтажное здание. На входе стоял человек в круглой барашковой шапке. Он флегматично глянул на меня, молча уступил нам дорогу. Я успел заметить длинные худые пальцы на автомате. «Стопроцентный афганец», — подумал я. Их отличу всегда, даже если весь наш мусульманский Восток поголовно отпустит бороды и наденет чалмы.

Меня заставили снять ботинки — впервые за последние дни я освободился от обуви. В нынешней ситуации это выглядело комично. Чужой дом, в котором и хозяева были чужаками. Споткнувшись в темноте о порог, шагнул в комнату. Меня снова дружелюбно подтолкнули. В просторной комнате светила керосинка. Несколько мгновений я озирался. Человек шесть сидели, поджав под себя ноги. «Я должен им понравиться!» — мелькнула не свойственная мне мысль, приобретенная уже от новой профессии.

— Товарищ старший лейтенант, а может, майор? Какая неожиданная встреча, уважаемый Владимир Иванович!

Я вздрогнул, черт побери, никто меня не называл так с 1992 года, когда на далекой станции Расторгуевка, в гнусной харчевне встретился случайно с Ваней Корытовым.

Человек, откинувшийся на подушку у стены, впился в меня глазами. Борода буквально от глаз, нервное подрагивание четок в смуглых руках. Тысячи лиц промелькнули в кладовой моей памяти. Эти глаза с прищуром — где их видел? Что-то зыбкое, далекое ускользало, не ухватишь.

— А вы не изменились… Что ж это госбезопасность прибегает к таким дешевым трюкам — посылать агентов под видом журналистов? Владимир Иванович, в Афгане вы были честнее!

У меня выступила испарина.

Гримасы судеб в истории изломанной страны… Я узнал бородача — передо мной сидел лучший снайпер моего взвода, командир второго отделения Шома Раззаев.

— Как ты мог, Шома, вляпаться в это дело? — только и вымолвил я.

Видно, на моем лице отразилось такое потрясение, что Раззаев не нашелся, что еще добавить в мое обвинение.

— Генералу Радуеву сейчас не до вас. Я, как заместитель, имею полномочия разъяснить, почему мы провели акцию мести.

— Если б кто сказал — не поверил, что ты с ним…

Что еще я мог сказать одному из своих лучших сержантов?

— Как вы можете доказать, что не засланы КГБ?

Я отметил, что голос у моего Шомы-Шамиля стал другим. Голос человека выдает его возраст и характер. Теперь Раззаев мог только угрожать.

— Я давно уволился. Да и погранвойска теперь не входят в ФСБ.

Я нес полную ерунду, оправдывался перед бывшим подчиненным, для которого был богом. Но времена меняются, с богов осыпается позолота. Совершенно чужой человек, террорист Раззаев был хозяином положения.

— Вот как? — позволил он себе усмехнуться.

Я протянул ему удостоверение газеты.

— Садитесь, — предложил он и стал изучать мой документ.

— Благодарю. — Я не стал садиться. Меня тошнило от этой ситуации. Знал бы, что ровно через семь лет произойдет подобное, что гонористый Шома, которого дрючил за вывихи в командирской практике, будет допрашивать меня, развалясь на подушках?.. А хотя, чтобы мог сделать: послать на мины, превратить его воспитание в единый непрерывный процесс? Тогда все мы были другими, а национальные гены еще дремали…

Видно, что-то шевельнулось в Раззаеве. Он поднялся, за ним вскочили другие боевики.

— Неужто думаешь, что твой бывший командир унизится до того, чтобы жалко врать перед подчиненным? Ты забыл Афган, ты забыл наше фронтовое братство, ты предал всех нас.

— Оставьте нас двоих! — негромко приказал Раззаев.

Когда все вышли, Шамиль, нахмурившись, выдавил:

— Простите меня, Владимир Иванович. Я не наглец, как вы думаете, хоть и не предложил сесть своему командиру. Ничего я не забыл. Просто многое изменилось. Вы сами это знаете. Знали бы вы, как мне сейчас нелегко… А вы всегда понимали меня…

В какой-то момент мы чуть не шагнули в объятия друг другу. Но я не сделал первого шага.

— Очень странно видеть тебя в этой роли. Ты был храбрым бойцом. Зачем тебе нужно испытывать смелость в этом гнусном деле? Тебя не выпустят живым. Поверь мне…

— У меня своя вера! — жестко оборвал меня Шамиль. — Мне тоже странно видеть вас в этой роли. Журналистам не доверяю… Спрашивайте, что хотели для вашей газеты, раз пришли.

— Газета подождет! — перебил я его напористую деловитость и почувствовал, как он подобрался, знать, вспомнил, сколько металла в моем голосе приходится на одну команду. Рефлекс солдата на голос командира — это остается на всю жизнь. — Я не собираюсь вести с тобой переговоры. Но скажи мне, ты со своим Радуевым вымазался по уши в крови, перестрелял мирных людей, взял заложников, — что ты этим доказал?

Шамиль полыхнул взглядом:

— Это был единственный шаг, последнее средство. Иначе мы не можем отомстить за страдания нашего народа, остановить федералов. Москва хочет сделать нас рабами…

— Остановись, что ты говоришь? Я в Афгане хотел сделать тебя рабом?

Пропагандистские штампы выключают или сознание, или выдержку.

— При чем тут вы? — скривился Шамиль.

— Сейчас ты мне будешь рассказывать историю кавказских войн и несправедливостей, а я в ответ — о грабежах поездов, банков, фальшивых авизо, о детях-заложниках, о том, как все бандиты спокойно укрывались на вашей территории…

— Это долгий и бесполезный разговор, — нехотя согласился Шамиль. — Извините, но мне надо отдать распоряжения командирам.

Я кивнул. Растут мои подчиненные! Сам воспитывал, учил науке воевать. Чтоб мои мозги отсохли за такую учебу…

— Мне надо куда-то выйти?

— Не надо. От вас у меня секретов нет. Ведь вы учили меня «ратному мастерству»…

Деликатные речи в идиотской ситуации.

Вошли обросшие бородами, как хиппи, командиры. В отличие от «детей цветов» смыслом жизни их была не любовь, а война и месть. Каждый из них скользнул по мне зазубренным взглядом. Они не знали смысла нашего разговора и с одинаковым равнодушием могли по приказу Шамиля отпустить меня или расстрелять. Так, по крайней мере, мне показалось.

Я сидел по-восточному — скрестив ноги.

Шамиль глухо сказал по-русски:

— Владимир Иванович Раевский — мой командир по Афгану. Это смелый и честный человек. На той войне он никогда не делал подлостей, хотя сама война была подлая. Пусть простят меня мои друзья, афганские моджахеддины, которые сейчас вместе с нами. Наше дело, слава Аллаху, теперь единое. Если мой командир не изменил себе и останется честным и в этой непростой ситуации, мы, с общего согласия, можем оставить его среди нас. Если собравшиеся не против.

Бородачи молча согласились.

— Владимир Иванович, — продолжил Раззаев, — мы хотим, чтобы вы постарались понять, что мы не убийцы и террористы, не бандиты, а люди, которых послал наш народ, чтобы защитить и остановить его истребление. Если вы поклянетесь, что не напишете и не произнесете ни слова неправды, можете остаться среди нас, сколько пожелаете. Если нет — то лучше уходите, и пусть бог будет вам судья.

— Ты опять нехорошо сказал, Шамиль, и теперь перед своими друзьями. Значит, ты посчитал, что твой былой командир может врать. Тогда мне лучше сразу уйти. Конечно, если ты не оставишь меня в заложниках после моих слов.

Шамиль вспыхнул, командиры молча наблюдали эту сцену.

— Вот телефон спутниковой связи, — он кивнул на столик, на котором стоял раскрытый чемодан с клавиатурой. — Можете звонить своему редактору.

И как журналист, я не преминул использовать такую возможность.

Шамиль, как и следовало ожидать, перешел на родной язык.

Я набрал код Москвы, писк, гудки, голос шефа, рядом, будто из соседнего дома.

— Володька, родной, как там, не мерзнешь? Ты уж прости меня, что так получилось… Где ты, откуда звонишь?

— Я в лагере Радуева, беседую с его заместителем Шамилем… — Я глянул вопросительно на Раззаева, прикрыл рукой трубку: — Говорить, что ты мой бывший подчиненный?

Он кивнул.

— Ты в заложниках? — спросил тревожно Сидоренко. Я представил его, грузноватого, как он оперся рукой о стол, подался вперед.

— Нет, — ответил я. — Шамиля я знаю. Это мой лучший сержант по Афгану, когда я был там командиром взвода.

— Да что ты говоришь?!

Дальше я стал рассказывать, как перешел линию фронта, о заложниках, которые, по словам Шамиля, живы и здоровы.

— Вот сейчас он говорит, что мы вместе пойдем, и я все сам увижу.

— Можешь что-то сказать о наших войсках? — спросил Сидоренко и осекся. Я почувствовал, как на другом конце провода он прикусил язык.

И у бывалых журналистов, случается, вопросы летят дальше здравого смысла.

— Войска окружили село. В планы командования не посвящен.

— Да-да, конечно, — поспешно ответил шеф. — Можешь дать трубку Шамилю?

— Мой редактор хочет задать тебе несколько вопросов, — я повернулся к Шамилю.

Он молча взял трубку, выслушал вопрос и запальчиво стал говорить уже известные мне вещи, требовать на переговоры премьера, угрожать новыми акциями мести.

Закончив тираду, он попросил меня выйти. Минут двадцать я стоял в коридоре, размышляя о странностях восточного гостеприимства, потом дверь скрипнула, в ломаном луче возникла фигура. Она сказала:

— Пошли со мной!

Боевик повел меня по улице.

— Мы идем к заложникам? — спросил я.

Сопровождающий не ответил. Это навело меня на мысль, что дружеское расположение Шамиля закончилось. Восточные люди непредсказуемы. Когда Шамиль был моим подчиненным сержантом, он был вполне предсказуем. Потому что предсказателем являлся я. По крайней мере, его ближайшей судьбы. А сейчас они хотят обмануть весь белый свет. И пока это получается. Все готовились к варианту наподобие Буденновска. Они вырвались на оперативный простор и до сих пор не идут ни на какие уступки. Им доставляет удовольствие держать в напряжении тысячи людей в этих глухих полях под замерзшим небом. А еще сотни миллионов пялятся на экраны в своих пропахших котлетами квартирах, ждут, что еще выкинет лихой Салман, любящий щеголять перед телекамерами в опереточной «генеральской» форме, вырвется ли, обманет ли в очередной раз русских…

Из тени дома выплыл боевик, окликнул моего провожатого:

— Хасан!

Тот что-то сказал ему, и мы пошли втроем.

— Здесь будешь ночевать! — сказал провожатый. — Выходить из дома нельзя.

Я мысленно поздравил себя: теперь у Шамиля на одного заложника больше. У дверей остался второй боевик, кажется, его назвали Джамалем. Я попытался заговорить с ним, но ничего не вышло. Он молчал, как истукан, как минарет или глинобитный дувал. В конце концов, я догадался, что он не то что не хочет говорить, а не может, потому что ни фига не понимает по-русски. «Он, наверное, араб. Или сириец», — прозорливо догадался я. И оказался прав.

Поднявшись по ступенькам крыльца, толкнул дверь, шагнул в темноту. Пахнуло человеческим жильем. Я чиркнул зажигалкой, пламя высветило переднюю комнату: в углу плита, кухонный шкаф, на полу — циновки. Меня потянуло снять ботинки, но воздержался: стоял собачий холод. Я небезосновательно решил, что во второй комнате должно быть теплее — и в некотором роде оказался прав. Потому что тепло очагу несет не огонь, а присутствие человека.

— Вы кто? — спросила темнота настороженным женским голосом.

До чего обожаю подобные ситуации! В доли секунды в моей голове промелькнули варианты ответа: «Конь в пальто!», «Мужчина вашей мечты», «Лицо кавказской национальности», «Член КПСС»…

Но отозвался скромно и без выпендрежа:

— Раевский, мадам! К вашим услугам.

Что-то фыркнуло. Я снизу подсветил свое лицо, зная, что такое освещение всегда привносит особый шарм.

— Небось еще и граф? — спросили меня иронично.

— Нет. Столбовой дворянин… Из-за своей фамилии я часто попадаю в натянутые ситуации. Мне не верят.

Я шагнул к источнику звука, с опаской держа перед собой огонечек. Кто знает, какой крокодил вылезет из угла. Приятный голос — последний шанс уродины.

В кресле сидело белокурое создание с короткой походной стрижкой. Такие носили наши бабушки в разгар классовой борьбы. Неизвестное существо лениво приняло из моих рук редакционное удостоверение, хмыкнуло:

— Как вас угораздило попасть сюда, коллега? Я Ксения Черныш из «Дорожной газеты».

Девушка протянула мне ледяные пальчики, я пожал их, пошутив:

— Вы что — из могилы вылезли?

— Юмор у вас, конечно… Вы — потомственный военный?

— Да, я бывший офицер.

— Сразу чувствуется… Вас поймали? — спросила она небрежным тоном, за которым уже проступало стремление выстроить барьерчик.

— Сам пришел.

— Я вот тоже. Еще в Кизляре предложила себя в качестве заложницы. Радуев обещал, что ни один волосок не упадет с моей головы. Я у него три месяца назад брала интервью. Так что, — девушка сделала загадочную паузу, — если вы будете вести себя не по-джентльменски, я пожалуюсь, и вас расстреляют…

— Вы идейная боевичка или вам отстегивают, когда вы пускаете в газете слюни о благородных бандитах?

— А вы шуток не понимаете, — убежденно произнесла Ксения.

— Странный юмор… Не знаю, на какой черт меня сюда привели. Наверное, тот болван ошибся домом.

— Ошибаетесь вы. Шамиль сознательно свел нас вместе. Чтоб мы пообщались и пришли к согласию во взглядах. Консенсусу. А может, чтобы написали репортаж двумя перьями.

— Не надейтесь.

— Вы недооцениваете себя! — серьезно заметила Ксения.

— Вы хотели сказать — переоцениваю?

— Именно недооцениваете! Например, из вас мог бы получиться хороший сторож, милиционер. А вы прозябаете в журналистах…

— У вас все такие снобы в вашей «Дорожке»?

— Ради бога, не обижайтесь! — Она усмехнулась, тон ее потеплел. — У журналистов приняты взаимные подначки… Признайтесь, вы ведь не больше года на этой профессии?

— Две недели, — честно ответил я.

— И вас отправили в такую опасную командировку?

— Девушка. — Я стал терять терпение от ее покровительственного тона. — Ксюша… Вы в школе учились, когда я уже воевал в Афгане…

— Ах, простите, не хотела обидеть вашу старость.

Я чиркнул зажигалкой, чтобы еще раз глянуть на ее лицо. Серые глаза щурились и смотрели с вызывающей иронией. Слава богу, я знал такой тип женщин. Они быстро остывали, когда к ним угасал интерес. Причем начинали чувствовать себя неуютно. И вот после этого с ними можно было делать что хочешь. В фигуральном, конечно, смысле. И никаких фривольных интимностей.

Послышались шаги, стукнула дверь. Вошел Раззаев — узнал его по походке. Луч фонаря скользнул по нашим лицам. Он поставил его на попа, на потолке замер размазанный серый круг. Мы могли теперь различить лица друг друга.

— Извините, но лучших условий создать не могу, — заговорил глухим голосом Шамиль. — Чертовы федералы отрубили электричество, думают, что мы тут одичаем. Ничего, завтра, если сунутся, дадим им крепкий бой.

— А что — стало известно, что войска пойдут в наступление? — спросила Ксения. Голос ее слегка дрогнул.

— Есть непроверенные сведения, — уклончиво ответил Раззаев. — Я тут вам принес покушать. Извините, что скромно, но больше ничего нет. Делимся поровну с заложниками. Впрочем, мы считаем, что они наши гости.

— Гостей под дулами автоматов не водят… — заметил я. От такой демагогии просто тошнило.

— Я говорю о принципе отношения к людям, которых мы вынуждены были временно захватить. Завтра будете говорить с ними, люди все расскажут, как мы относимся к ним, обижаем ли. Я приказал, если кто женщину пальцем тронет — расстреляю. У нас самих четыре женщины воюют… Мы за полную справедливость. За это можно потерпеть, жизнь не жалко… Вот, Ксения, человек перед вами, которого я очень уважаю, он мой командир… Он не даст соврать.

— Ваш командир? — удивилась девушка.

— Да! Разве Владимир Иванович не сказал? Да, командир по Афганистану, по той войне.

— Так вы специально встретились? — не унималась Черныш. Она завозилась, кажется, суетливо нащупывала диктофон.

— Случайно, — кратко ответил я, дабы у коллеги не возникало никаких иных мыслей.

— Какая удача! — восхищенно произнесла она. — Если вы, конечно, не разыгрываете меня.

И Шамилю, и мне, стоящим на разных полюсах, страшно далеко друг от друга, только и нужно было сейчас разыгрывать эту вертихвостку.

Я уже не считал, что мне повезло. Чертова журналистская молва еще и в боевики запишет. Расстреляют в общей куче, сделают обрезание — и закопают.

— Как ты жил эти семь лет? — спросил я, стараясь не обращать внимания на журналистку. Она стала действовать мне на нервы. Начнет еще задавать идиотские вопросы: что вы пьете по утрам — кофе или чай, любите ли вы сладкое, да как вы относитесь к женщинам.

Вместо ответа Шамиль достал из ножен на поясе огромный тесак, вытащил из пакета консервы, круговыми движениями быстро открыл их, поставил перед нами. Ксения встала, вышла в малую комнату, вернулась с тремя ложками. Раззаев есть отказался. А мы не заставили себя долго уговаривать. Тушенка всегда идет на пользу человеку.

Шамиль стал неторопливо рассказывать, при этом он смотрел куда-то в потолок, словно в размытом круге света проступали картины его недавнего прошлого. Может быть, лучезарного?

— После Афгана я поступил без помех в Грозненский университет, на философский факультет, окончил его… Потом началась война в Абхазии, и я поехал туда добровольцем, был командиром роты.

— На чьей стороне? — быстро спросил я, хотя ответ был ясен.

— Конечно, на стороне братьев по вере — абхазов.

— И я воевал на стороне братьев, хоть и не по вере, и тоже командиром роты.

— А где? — впервые оживился за все время Шамиль.

— В Сухуми, Гудауте…

— И я там был. Как мы не встретились? В моей роте было много русских.

— А в моей были твои земляки.

— Жаль, что мы сейчас не вместе, — вздохнул Шамиль.

— Ты сожалеешь об этом?

— Я не имел в виду Русню! — уже другим тоном произнес Раззаев и, чтобы сгладить резкость, продолжил свой рассказ: — Потом я организовал частную фирму. Мы перепродавали автомашины.

— Ворованные? — уточнил я. Меня так и подмывало сказать сочную гадость любезному Шоме. И какого черта он не стал преподавателем философии?

Если бы каждый делал свое дело, а не замахивался на совершенно далекое и чужеродное для него — мы бы не дошли до ручки. Хотя попробуй сейчас представь в диком обросшем бородаче с отрешенно-холодным взором доцента кафедры античной философии или, скажем, адепта марксизма-ленинизма.

Поясок зеленого цвета на бровях, автомат у руки, как привычный зонтик в дождливый сезон, грязные ботинки, которых он, кажется, стеснялся…

— Когда рухнула тюремная империя, развалился КГБ, плешивому Горби дали пинка, время истины вернулось к нашему народу. Наши старики, которые уцелели после сталинских казней, переселений, рассказали то, что остерегались даже вспоминать все эти годы. Раньше я думал, что все люди равны, так, возможно, было в Афгане. А потом я снова стал грязным чуркой, лицом кавказской национальности, вы, русские, считаете нас людьми второго сорта, черными. Двести с лишним лет вы хотите уничтожить нас, стереть с лица земли. Но это не удается. Наш маленький гордый народ вынужден бороться за то, чтобы уцелеть. Вы все время применяли к нам бесчестные средства и методы. Вы говорите, что мы нация преступников. Но вы сами нас сделали такими. Победителей не судят, не так ли? Вы все время были победителями, ваши законы были кабалой для нас, огромная машина империи пыталась раздавить нас… Теперь мы избрали те же меры. Малый народ имеет право на сильные средства против могущественного противника. Террор — это последний шанс, чтобы выжить. Родились бы вы, Владимир Иванович, в шкуре моей, вы бы все поняли… Но вы — это вы. А я — это я. И мы уже никогда не поймем друг друга, хотя я бы хотел, чтобы вы, как журналист, попытались понять нас и сказать всю правду.

Я кивнул. На другой аргумент я был не способен. Но прежде чем Шамиль продолжил свою обвинительную речь, я сказал:

— Кроме русских, у вас в заложниках и мусульмане. Зачем вы сделали это, пошли на такой шаг?

— Мы перенесем войну на территорию всей Русни. Она покроется пеплом. Русские женщины будут оплакивать своих детей так же, как и наши женщины.

— Они уже давно оплакивают. Принося горе, не принесешь справедливости. Вы все погибнете, может, станете великомучениками, а дядюшка Джо, ваш президент, когда проиграет окончательно, сбежит в другую страну, если его не убьют раньше.

Мои слова не убеждали. Шамиль слушал меня из вежливости, он смертельно устал. Кого я пытался учить! Со времен пыльной романтики Афгана прошла эпоха. И мы не повзрослели — мы постарели душами, мы стали такими разными, непохожими, словно Всевышний специально разделил нас, чтобы посмотреть, что будет с нами. И случилось то, что должно было произойти: мы возненавидели друг друга.

Только лица моих ребят остались перед глазами: Сикорский, Корытов, Гнедич, Соколов… Все в одной форме-песчанке. Взвод моей памяти…

Раззаев ушел, оставив во мне чувство горькой досады. Ностальгия дорогого стоит.

В окно я увидел, как скользнул по дороге призрачный луч фонаря. Темнота вновь окутала нас. Я никак не мог привыкнуть к запаху чужого жилья. Обитатели его, наверное, сидят в теплых домах своих родственников и со страхом ждут конца этой нелепой истории.

— Надо затопить печь. Я видела кучу угля во дворе, — подала голос моя, как бы назвать, сожительница, что ли…

Я не отреагировал. Возиться в темноте с углем — делать мне больше нечего. Надо ей, пусть сама и ковыряется.

Ксения сидела на диване, поджав ноги. Вспыхивающий огонек моей сигареты позволял видеть блеклые очертания девушки. Пока она раздумывала над причиной моего упорного молчания, я занял широкую кровать. На ней лежало штук пять разнокалиберных подушек. Мелкие я сбросил на пол, снял ботинки, залез под пуховое одеяло. И хотя оно пахло чем-то кислым, я понял, что вполне терпимо проведу эту ночь.

— Ну что ж, раз вы не можете или не желаете, я затоплю сама, — заявила девушка. Она еще что-то присовокупила про современных мужчин и направилась во двор. Послышались какие-то невнятные междометия, через пару минут Ксения вернулась, молча уселась на диван.

— Уголь кончился? — спросил я.

— Этот болван не пустил меня дальше порога! — гневно ответила она. — Мы что здесь — заложники?

— А вы как думали? Вы, Ксюша, у бандитов, а не на пресс-конференции, — заметил я, ворочаясь, чтобы согреться.

— Спасибо, уж как-то разобралась, что это не мои друзья-знакомые в отличие от некоторых! — ужалила она меня беспощадно.

Я не удержался от смешка, представив ее сердитое личико.

— Не будем ссориться. Лучше иди-ка сюда ко мне!

— Вы что — охренели?

— В некотором роде с рождения. Но я о другом. Вместе нам будет теплее.

Она саркастически поблагодарила, но через полчаса молча улеглась рядом.

— Надеюсь, вы будете вести себя как джентльмен? — холодно спросила Ксения.

— Безусловно, — пообещал я, не зная, что она вообще-то имела в виду.

— Чтоб вы знали, я специализируюсь на «горячих точках». Я была в Приднестровье, Северной Осетии, Абхазии, Таджикистане.

— И мне приходилось. Но не в качестве журналиста. И жизнь, которую видел, существенно отличалась от той, какую изображали вы и ваши коллеги.

— Я не спорю. Теперь у вас появится хорошая возможность соединить две правды в одну — самую правдивую, — обрисовала Ксюша мои перспективы. — Вы не обижайтесь, Володя, но из окопа порой видишь только бороду своего противника, а он — вашу перекошенную физиономию. Люди исступленно воюют, закапывают друг друга, а причины войны, ее веревочки, рычаги, маховички находятся за тысячу километров — в Москве. Неуловимый дядюшка Джо не потому неуловимый, что на фиг никому не нужен, а потому, что его поимка смертельно опасна для многих высших должностных лиц России… Я недавно видела документы, ты ахнешь, такие люди завязаны, честь и совесть государства, каждый день на телеэкране видим! А их подписи стоят на финансовых документах в пользу режима дяди Джо. Как они ругали и костерили его за репрессии, за сепаратизм, развал, хаос, сотворенный в республике! А сами втихую подписывали документы прямого финансирования из российского бюджета, отправляли десятки миллионов тонн нефти для его нефтеперерабатывающих заводов. Миллиарды долларов крутились в республике. Мой знакомый из ФСБ сказал, что лично у Джо не менее десяти миллиардов долларов. Можешь представить, что можно сделать с такими деньгами! Поэтому всякий раз, когда наши войска успешно продвигались, наши чиновники выдвигали новые мирные инициативы… Выползали плешивые миротворцы, начиналась видимая ерунда. На самом же деле они хорошо знали: смерть дяди Джо повлечет вскрытие таких документов, от которых у всей России волосы дыбом встанут.

— Все это знают, — заметил я небрежно, стараясь не показывать виду, ведь Ксения действительно копала глубоко, — доказать трудно…

— У меня есть доказательства. Но мой редактор пока не готов на такие серьезные разоблачения. Надо подготовить общественное мнение.

— Ты имеешь в виду антивоенную кампанию? — спросил я.

— Она уже давно ведется… Мы пока что запустили пробный шар: рассказали о финансовых инвестициях в республику и назвали лишь некоторые коррумпированные лица. Пока — тишина. Чем закончится, можно только предполагать.

— Имея такие документы, зачем ехала сюда? — спросил я, поражаясь бесстрашному человечку, который грелся со мной под одним одеялом в чужом доме, где не грела печка… Ситуация была комичной. Хрупкая девочка с капризным голоском (правда, сейчас он звучал очень тоскливо) рассказывала мускулистому профану взрывоопасные сведения о коррупции высшего руководства, их покой охранял террорист из Сирии, может, и Саудовской Аравии. В абсолютной темноте даже голос ее казался нереальным, все остальное было наваждением, кокаиновым сном.

— Ты еще не журналист… Такое событие пропустить?! — вынесла она приговор. — Мне надо уяснить, насколько священный газават сопрягается с оплатой. Сколько боевик получит за смертельный риск? Знают ли они, что их давно продали, что руководство республики подкупило московскую знать, что всем им вместе наплевать на разрушенные города, на тысячи убитых?.. Кстати, очень показательный факт. Как ты думаешь, что первым делом разбомбила авиация? Местный Центробанк! И только потом — комитет национальной безопасности и президентский дворец… Я хотела бы, чтобы ты помог мне задать эти вопросы своему бывшему подчиненному и его боевикам. Кажется, Раззаев до сих пор тебя уважает. Это большая редкость по отношению к русским.

— Прошлое трудно вырвать, не оставив следов.

— Поможешь? Из первых уст. Это очень важно…

— Постараюсь. Хотя я сомневаюсь, что они ответят, сколько им положили на лапу. Об этом не распространяются… Могут и в морду дать за любопытство…

Незаметно мы уснули, прижавшись во сне друг к другу. Не знаю, есть ли у нее парень, но она что-то ворковала, положила руку мне на грудь, время от времени всхлипывала и вздрагивала. В полудреме я жалел ее, несчастное существо, которое задумало воевать со всем злом в этом мире…

Скрипнула дверь. Я мгновенно вскочил. Замки выломаны. Жизнь нараспашку. Вошел сириец Джамаль, глянул на меня выпуклыми глазами, ничего не сказал. После таких безмолвных визитов спать не хочется… За ночь мы все-таки продрогли. В окнах — серый свет. Что принесет новый день?

Ксения тоже проснулась, я сказал ей «доброе утро». Выяснилось, что я провел ночь с очень симпатичной девочкой. Даже не подозревая этого. Вьющиеся светлые волосы, тонкий рисунок бровей и темные выразительные глаза. Она выскочила из-под одеяла, взвизгнула, съежившись.

— Какая холодина! У меня нос в сосульку превратился! Зачем приходил этот сириец?

— Не знаю. Наверное, хотел пожелать нам доброго утра, да забыл, как это по-русски.

Неожиданно в тишине раздался протяжный крик. Высокий звенящий голос возвысился над селением, будто внезапно обрушился с небес: «Бисмиллахи ар-рахмани ар-рахим!»

У меня мурашки поползли по коже. Где бы я ни слышал начало намаза, в Афгане ли, в нашей Средней Азии, крик муэдзина заставлял содрогнуться и благоговейно притихнуть.

— Что это? — испуганно спросила Ксения.

— Молитва.

— Ах да, конечно, я сразу не поняла. Так неожиданно и страшно… Они молятся перед боем, чтобы закалить свои сердца?

Я посмотрел на часы: стрелки показывали ровно шесть.

Через некоторое время снова появился сириец. Он знаками показал на выход.

На центральной улице, куда мы вышли, у пустующего постамента стоял Раззаев в окружении пяти-шести боевиков. Подойдя, мы поздоровались, обойдясь без рукопожатий.

— Как спали? — спросил Шамиль.

— Я чуть в ледышку не превратилась! — начала профессионально кокетничать Черныш.

— Надо было затопить печку, — усмехнулся он. — Мой помощник Хасан отведет вас к нашим гостям. Вы сможете поговорить и убедиться, что с ними все в порядке.

— Мне бы хотелось поговорить с вами, Шамиль, и с генералом Радуевым! — сообщила Ксения. — Это очень важно для меня.

— Хорошо. Но не сейчас.

Хасан, плечистый парень, которого портила сутулость, одарил нас пустым взглядом, мотнул головой:

— Пошли!

— Сколько у вас всего заложников? — не теряя времени, спросила Ксения.

— Я не считал, — ответил наш провожатый таким тоном, после которого что-то еще спрашивать не хочется.

Он открыл калитку ближайшего дома, мы вошли во двор, затем поднялись по ступеням. В комнате сидели мужчины разных возрастов. Самому старому было, наверное, не менее шестидесяти, а молодому лет шестнадцать. При нашем появлении они настороженно поднялись.

Мы поздоровались и представились. Хасан сел на освободившийся стул, достал сигареты. Я решил отдать инициативу моей новой спутнице. Впрочем, она этого даже не заметила. Московская школа.

— Представьтесь, пожалуйста, — блеснув улыбкой, обратилась она к бородатому старику в черном овчинном полушубке.

— Мамед Абдуразаков я, сторож автоколонны номер пятнадцать из Кизляра.

— Ну, как вам тут?

— Ничего, ничего. К нам относятся хорошо, последним куском хлеба делятся. Мы не в обиде на этих людей.

Его поддержал невысокий мужчина с седыми усами:

— Радуев сказал, если кто нас обидит, он того тут же расстреляет! Они хорошо поступили: женщин всех отпустили.

— Мы боялись, что по автобусу начнут стрелять, — вступил в разговор еще один заложник. Из-под свалявшейся меховой шапки торчали только крючковатый нос и длинные черные усы, глаз словно и не было. А это все равно что слушать в потемках.

Но Ксюшу это не смутило.

— Передайте, что мы все живы и здоровы и хотим, чтобы все быстрей договорились и нас выпустили, — снова заговорил сторож Абдуразаков. Его голос дребезжал, наверняка старик еле справлялся с чувствами. — Здесь со мной и племянник, Осман. — Он показал на самого молодого, который смущенно опустил глаза. — Нас не обижают, не издеваются. Мы хотим, чтобы все миром кончилось…

— А где вас захватили? — спросил я.

— На базаре, рано утром, — почему-то поспешно ответил старик и покосился на Хасана. Тот отрешенно курил.

— А чем вас кормят? — решил уточнить я.

— Иногда рис, чай, консервы, тушенка. Хлеба нет.

— Продукты где берете? — спросил я Хасана.

— В магазине. В домах что-то осталось… — лениво ответил тот и уже энергично сделал вывод: — Никто не голодает. Так и передайте всем, что заложники — это наши гости, мы относимся к ним с почетом и добром.

Ксения переписала фамилии всех заложников, и мы вышли на улицу.

— Теперь к заложникам-милиционерам! — распорядилась она.

— Ты будешь здесь командовать, да? — вспылил Хасан. — Сейчас на уши поставлю тебя, будешь бегать по кругу.

— Если ты не хочешь нас провести, я попрошу, чтобы Шамиль дал нам другого провожатого, — вмешался я.

Хасан ничего не сказал, пошел вдоль улицы. Ксения недоуменно посмотрела на него, я мотнул головой: «Пошли!» Мы миновали мечеть со сверкающим куполом минарета, недалеко от него находилось здание. Но прежде чем войти, я оглянулся. На поле, которое расстилалось перед селом, стояло затишье. Можно было разглядеть колонну автобусов на дороге, замершую тушку БМП, отдельные фигурки в серых комбинезонах. У меня появилось ощущение, что я влез в шкуру боевика. Не хватало только зеленой повязки и автомата. Людей разделяют не только убеждения. Их беспощадно и бесповоротно разделяет линия фронта — полоска земли, межа, по обе стороны которой обильно проливается кровь.

Милиционеры встретили нас враждебно. В клубе, где содержали их под охраной, повсюду стояли железные койки с матрасами. Кто лежал, свесив ноги в грязных ботинках, кто сидел, высасывая последний глоток дыма из крошечного бычка. Я решил не торопиться, вновь отдав приоритет более опытному коллеге. Она же сразу решила ухватить главное.

— Расскажите обстоятельства вашего пленения, — обратилась она к толстяку майору.

— Какие, к черту, обстоятельства! — выругался тот незамедлительно. — Спросите что-нибудь полегче.

— Как к вам относятся? — Ксения переметнулась к усатому капитану.

— Спасибо, пока живы.

— Как кормят?

— Как кормят, как кормят… — раздраженно отреагировал капитан. — Спросите еще: приносят ли газеты?

— Ребята, мы понимаем, что вам тяжело. Но поймите и нас, — я понял, что еще один неловкий вопрос — и нас отправят к чертовой бабушке. — Мы с таким трудом добрались сюда, а вы не хотите нам даже слово сказать… Можно хоть узнать, кто у вас старший?

Майор криво усмехнулся:

— Все сейчас равны… Ну ладно, спрашивай, чего хотел. Может, это будет мое последнее интервью, — хохотнул он, правда, не совсем весело.

— Репортаж с петлей на шее! — не преминул добавить кто-то.

— Ребята, чтоб вы знали, я не какой-то желтый щелкопер, а старший лейтенант запаса, воевал в Афгане, — на всякий случай сообщил я.

— В общем, намекаешь, что свой, — вынес вердикт усатый капитан. — Тут этих «афганцев» знаешь сколько? Даже фирменные есть — настоящие, из Афгана.

— Я в курсе, уже видел одного.

— Садитесь, — наконец предложили нам.

— Давно бы надо было сообразить! — Ксения не удержалась от язвительного замечания.

— Озвереешь тут… — Майор поднялся, почесал голову. — Моя фамилия, запишите, Стекольщиков. Я — заместитель командира.

— А командир где? — спросила Ксения.

— Что — разве не знаете? Его отпустили… Как была ситуация? Нас тридцать шесть человек, сборная команда из Новосибирска, стояли на блокпосту, охраняли дорогу, въезд в село… С утра — тишина, никто ничего не подозревает. И тут сообщение о событиях в Кизляре. Мы в полной боевой готовности. На следующий день, девятого, по рации нам передают: «Движется к вам колонна автобусов с заложниками». Что делать? «Ждите указаний!» Наконец поступает команда: «По автобусам не стрелять, пропустить беспрепятственно. Огонь не открывать!» Ну и вот… Остановились они у блокпоста, вышли вместе с заложниками, окружили нас, забрали оружие. Командир наш дал команду не сопротивляться.

— Подставили нас! — не выдержал один из молодых офицеров.

— Естественно, подставили, — прогудел высокий и худой, как жердь, старший лейтенант. — А они, — он кивнул в сторону непроницаемого Хасана, — все наши радиопереговоры слышали, сами потом рассказывали.

Я вытащил сигареты, жердеобразный оживился:

— Сигаретой не угостишь? А то мы тут без курева…

Я отдал пачку, и ее тут же пустили по кругу.

— Теперь нас трусами все считают, — зажав сигарету в крупных, почти лошадиных, зубах, процедил старший лейтенант и, обреченно махнув рукой, заключил: — Как же: новосибирцы сдались без боя, сложили оружие! А я вот что скажу, конечно, нас, может, и полегла бы половина, но автобусы в село не допустили бы. Покрошили все колеса, они бы никуда не делись.

— Не делись… Потребовали бы новые автобусы, — возразил капитан с ярко-рыжей шевелюрой.

— К тому времени уже «Альфу» бы запустили — на тех же автобусах, которые они запрашивали, и подъехали бы.

— Ну и завалили бы всех подряд, — не унимался рыжий.

Чувствовалось, что это давний, никчемный и бесполезный спор.

— Ладно, хватит уже. Одно и то же часами… — не выдержал толстый майор. — Мы выполнили приказ командования. У генералов, или кто там из местных руководил, были свои стратегические замыслы, в которые нас не посвятили…

— А теперь заварили кашу, — буркнул негромко старший лейтенант и покосился на боевика, торчавшего у дверей, — будем разменной монетой на этих торгах. А то и гляди, отстреливать будут по одному и выбрасывать на дорогу — чтобы ускорить переговорный процесс.

Последние слова предназначались только для меня.

Хасан вышел на середину комнаты, произнес недовольно:

— Ну, хватит жаловаться, а? Что — хлеба нет, кушать мало дают?

— Сигарет нету!

— У нас что — фабрика своя? У самих нет курить… Давай кончай разговор, время уже! Ясно, да?

Я кивнул и стал прощаться с арестантами. Хмурый капитан протянул мне руку, я почувствовал в ней бумажку, поторопился спрятать ее в карман.

Во дворе Хасан приказным тоном произнес:

— Теперь пошли, репортаж передавать будешь!

— Какой репортаж?

— Что видел — то и будешь передавать. Всю правду. Заложники живы, они для боевиков оппозиции как гости, им хорошо, кормят, как в ресторане. На службу ходить не надо, — он засмеялся от своей шутки.

— Это что — нажим на свободную демократическую прессу? — спросил я. Тон этого юного гвардейца меня покоробил.

— Какой нажим? Нажим вот здесь! — И он показал на спусковой крючок автомата. — Нажимаю — и человека нет. Очень просто!

И он опять рассмеялся. Определенно веселый боевик попался. Посмотреть бы на его чувство юмора в бою…

— Оставь для себя свой могильный юмор. Мне нужно встретиться с Шамилем, — потребовал я.

— Он сейчас занят.

— Я подожду.

Все было ясно. Шамиль махнул на меня, и теперь всякая юная падаль считает своим долгом покуражиться по случаю, клюнуть, повалять в грязи.

«Руски сабака, ты есть свыня!» — или что-то в этом духе…

Небритость моего лица как раз соответствовала оптимальному размеру щетины лица кавказской национальности. Меня можно было уже принимать за своего. Или по крайней мере, проявить снисхождение. Впрочем, вот этого мне не надо.

— Мы с Шамилем братья по крови, — сказал я Хасану, и не соврал. Юнец не знал, а бывший мой сержант Раззаев помнил, должен был помнить сухое русло, Волчью пойму, по которой мы уходили, вымазанные своей и наших братушек-ребят кровью, которых волокли на себе, изувеченных, неживых…

Хасан выругался по-своему, зыркнул взглядом худого волка:

— Она пусть остается, а вы идите за мной…

— Ксения, иди туда, где мы ночевали! — приказал я.

Она выразительно посмотрела на меня. Кто знает, что она думает обо мне. Вчера откровенничала, сегодня видела, как я получил записку неизвестного содержания, а только что ей стало известно, что я одной крови с бандитом международного класса. Потрясающе противоречивый портрет коллеги.

Мы вышли на улицу, которая вела в никуда, потому что проходила параллельно невидимой линии. В трехстах метрах — и это было вполне видимым — окопались федеральные войска, ребята, с которыми я успел померзнуть, выпить водки и от которых черной ночью ушел по грязи к врагу. Невидимая линия — это линия фронта. И если оттуда залетит пуля несдержанного снайпера и войдет мне под ребро — все будет по справедливости. Потому что хорошие люди не бродят просто так на стороне бандитов. Они явно пособники, или подкуплены и по наущению делают за бабки черные дела.

Мы вошли в дом, как в гости. Беленое каменное одноэтажное здание, рассчитанное на многоступенчатую семью: «мазэ, фазэ, систер, бразер энд грэнд-мазер-фазер». Тут же пресмыкающиеся внуки… Конечно, царила пустошь, а память о семье — лишь голова от куклы Маши, нос от Буратино, а также осколки стекла. Растоптанный уют… Что может быть беспощадней и печальней вида вышитой салфетки с именем любимого, о которую вытерли ноги?

Хасан показал на черный зев подвала, я спустился первым, прикидывая, не здесь ли общий могильник?

Бандюга спустился за мной, молотка в руках у него не было, а автомат болтался далеко за спиной. Он пошел вперед по гнусно-мрачному земляному лазу, пахнуло вековой плесенью, шампиньонами и молодыми крысами. Мы прошли шагов десять или пятнадцать, пригибаясь все ниже и ниже. «Просторная могилка!» — подумал я, принюхиваясь. Наконец впереди забрезжило. Мы очутились под бревенчатыми сводами, нора наподобие землянки. Да-да, в три наката. Свет пробивался сквозь длинную и узкую щель-бойницу. В этой яме я наконец увидел Салмана Радуева. Бывший инструктор Чечено-Ингушского обкома ВЛКСМ и специалист народного хозяйства, был сейчас не в «генеральской», а в камуфляжной форме. Высокое положение обозначала лишь черная обтягивающая шапка с зеленой лентой и замысловатой серебристой вязью. Он оказался низкорослым, как небольшая горилла, и, естественно, обросшим длинной бородой, усами и патлами. Все сидели на табуретках. Кроме Шамиля, здесь были уже знакомые мне сириец Джамаль, хмурый пакистанец Алихан и еще лицо русской национальности, побитое то ли ударами, то ли оспой: сплошь бугристое. У таких людей ломовой характер сочетается с безнадежной внутренней потребностью стать наконец порядочным. На шее у него болтался «АКМ», на котором отдыхали огромные, в синей живописи руки.

— Салман, вот это тот самый журналист, — представил меня Радуеву Шамиль.

— Очень захотел найти меня? — спросил Радуев. — А я только что послал к ишакам ваших парламентеров. Они предлагали ультиматум. Чтобы мы сдались… Ты ему все объяснил? — повернулся Салман к Раззаеву.

Шамиль кивнул.

— Тогда, извини, мне некогда. Надо выстраивать оборону, чтобы, как только сунутся федералы, выпустить им кишки. Шамиль, остаешься здесь, на КП.

Радуев и Алихан ушли.

Только сейчас, когда лучи солнца сквозь бойницы брызнули на лицо Шамиля, я удивился буквально фатальным переменам в нем. Совершенно незнакомый человек стоял передо мной. Камуфляжный костюм, черный тулуп — эта привычная одежда давно выела глаза. Раззаев изменился внутренне, а значит, по воле Всевышнего должна измениться и душа. Исступленная вера в победу, ненависть и презрение к врагу наложили на лицо отпечаток неистовости, монашеской отреченности, впалые скулы, черная поросль неухоженной бороды, глаза, сжигающие его самого…

О чем он думал, страдал ли или давно отдал свою жизнь на откуп Аллаху, посчитав, что получена индульгенция на «священный террор»?

— Да, — ответил я, — мне бы хотелось позвонить своему редактору.

— Пожалуйста, вот аппарат, — вежливо показал на телефон спутниковой связи Раззаев. — Только боюсь, что вы не успеете.

— Почему? — искренне спросил я.

Раззаев посмотрел на часы:

— Люблю точное время, когда минутная стрелка доползает до двенадцати… Итак, господа журналисты (тут я увидел выползающего из темного угла паренька с широким чулком вместо шапки на голове), ровно через три минуты начнется небывалое в истории побоище. Да, мы отказались сдаваться без всяких условий, и теперь все станут свидетелями так называемых жестких мер.

Ох, и поднаторел Шома в ораторском искусстве… Сказал бы он, сколько душ загублено по его вине.

Тем не менее я быстро воспользовался телефоном. Трубку долго никто не брал, и я уже усомнился в том, что переговорю с редактором, как послышался родной голос:

— Володька, ты? Говори, что нового?

— Встречался с заложниками. Содержат их нормально. Благодарны за хорошее отношение. Говорят, что делятся с ними последним куском хлеба…

— Ясно… — пробурчал за тысячу километров Сидоренко. — Синдром благодарного раба, которого оставили в живых…

— Видел и милиционеров, — продолжил я и тут вспомнил о переданной записке. Но я не мог ее даже достать — не то что прочитать. Что в ней написано? Все что угодно — в том числе и прямая провокация свихнувшегося от страха человека. Но в это не хотелось верить.

И тут по небу прокатился тугой звук, разжимая пространство, распарывая неестественную тишину застывшего села. Шамиль глянул на часы:

— Все точно по расписанию. Господин Раевский, артподготовка федералов к вашим услугам. Пишите, запоминайте.

Мой шеф в трубке тоже услышал выстрел из орудия.

— Что это? — спросил он.

— Вероятно, артподготовка, — ответил я.

Какое-то мгновение Владимир Михайлович молчал, потом буквально закричал:

— Ты где сейчас?

— Там, где и был…

— Ты с ума сошел, почему не ушел?

Тут началась шквальная канонада, голос бедного Сидоренко исчез, будто рассосался.

Я крикнул «пока», положил трубку и тут вспомнил о Ксении.

— Ты куда? — крикнул в спину мне Шамиль.

— За журналисткой!

Я уже устремился в черный лаз, толкнул кого-то в темноте, выполз наружу. Земля вздрагивала, черные сполохи взрывов уродовали ее, а мне надо было вылезти из окопа, пробежать несколько десятков метров, вытащить Ксению из дома и спрятать ее в нашей норе. Может, я поступал безрассудно, но в те минуты я не мог оставить ее одну, потому что именно я сказал ей находиться в доме…

Набрав воздуха, как для ныряния на глубину, вылез на бруствер, рванул с низкого старта, пригибая свою забубенную голову. Я не считал, что все пули летят в меня: стены домов прикрывали меня. Но свист и разрывы снарядов угнетали: слепые железные чушки, падающие с неба и норовящие шлепнуться под ногами. Кто хоть раз говорил, что артобстрел — это не страшно, не верьте ему. От прицельной пули можно спастись, петляя, как заяц. От снаряда не увернешься: жахнет — и вместо тебя — круглая воронка, по весне наполнится водой…

Позади меня что-то взорвалось, я запоздало упал на землю, обернулся: осколочно-фугасный снаряд угодил в стену дома, и она, будто помедлив, с глухим шорохом обвалилась.

Ксения, съежившись, как воробей на холоде, сидела на диване. Рядом стояла ее сумка — девушка будто решила присесть на дорожку.

— Володя? — вскинула она изумленные глаза. — Ты что — бежал сейчас по улице?.. Ты сумасшедший…

Я схватил ее сумку.

— Здесь оставаться нельзя! Пошли!

— Куда?

— В подвал… тут рядом… К Шамилю, — переводя дух, выплевывал я слова.

— Я останусь здесь! — испуганно сказала она.

— Не говори глупостей! Все дома сейчас раскрошат в пыль. Дурочка — не понимаешь?

— Я тебе не дурочка! — обиделась она.

— Хорошо, не дурочка, у нас нет времени!

Я схватил ее за руку, она слабо упиралась, пришлось шлепнуть ее по мягкому месту. Она отвесила мне ответную оплеуху, я сграбастал ее и почти понес. На улице она вырвалась, и мы побежали, почесали, сверкая пятками и всем остальным. Под огнем чувствуешь себя голым и незащищенным, все тело кажется сверкающим, а на спине начертан мишенный круг. Мы прижимались к заборам, пригнувшись, летели напропалую, спотыкаясь на замерзших буграх грязи. Заслышав противный свист, я падал на землю, увлекая за собой Ксюшу, и она все время оказывалась подо мной, перенося это насилие безропотно.

— Тебе уже надо давать как минимум трижды Героя, — сообщила она после очередного взрыва.

— Ты более дорогого стоишь, — заметил я, помогая встать.

Снова хорошо тряхнуло. Мы оглянулись: над «нашим» домом стояла густая пелена, черная шапка дыма отделилась и поплыла к нам.

Ксения заметно побледнела, виновато посмотрела на меня. Я промолчал. Нам оставалось совсем немного, открытое пространство в тридцать метров…

В окоп мы спрыгнули, испытав неземное счастье, будто очутились в райских кущах… По черному коридору прошли в бункер Раззаева. Его обитатели жили напряженной жизнью.

Мальчишка-журналист, бесцеремонно отодвинув от амбразуры «лицо русской национальности», нацелил камеру на поле боя. «ATN» — прочел я буквы на корпусе — известная американская телекомпания, за гроши отправляющая наших ребят на съемки в самые «горячие точки»…

— Смотри, чтобы башку не оторвало! — предупредил я.

Он не отреагировал. Немало я повидал операторов в тех местах, где приходилось ползать под жгучими траекториями очередей, — и всегда меня поражали эти ребята. Черт их знает, не все же за деньги? Азарт, охота за мгновением, цветной картинкой, имя которой — жизнь… А может, они особое удовольствие испытывают, когда просматривают отснятое в своей студии и медленно потягивают водку из высокого стакана, запивая холодным квасом…

Загрохотало еще сильней, посыпалась труха… Мы все пригнулись, я потянул оператора. Через минуту он опустился на пол.

— Все в дыму и пыли, ни черта не видно! — выругался он и протянул мне руку: — Лева Циркус, «ATN».

— Володя Раевский, газета «Человек и закон».

— Как раз ситуация по теме… — пошутил он.

Я попытался разделить его юморное настроение кривой усмешкой.

Пыль рассеялась, впереди я увидел окопы боевиков. Они хорошо постарались за эти дни: траншеи тянулись во все стороны, разветвлялись, исчезали под стенами домов. Но сейчас все сидели на дне окопов в готовности встретить плотным огнем атакующих — наших ребят. Я видел, как выехали на прямую наводку три боевые машины пехоты, блеснули красные вспышки, секундное запоздание — грохот и взрыв сплелись в один рваный звук. Прошелестели снаряды гаубицы, разорвались за нашими спинами. Подключилась спаренная зенитная установка, будто оглушительная трещотка; короткие очереди — и огненные стрелы полетели прямо в лицо, над головой обвал: крупный калибр прошил стену дома над нашими головами, посыпалась штукатурка, мы пригнулись; снова вразнобой ударили боевые машины, вслед за ними с грохотом, буквально из земли, вырвались хвостатые ракеты: собровцы подползали все ближе, и лучшим оружием была сейчас одноразовая штука со смешным названием «муха». Я посмотрел налево. Оранжевые стрелы очередей исполосовали небо, метрах в двадцати лопнуло огромное пламя, обдав огненными брызгами, меня отбросило ударной волной, в ушах залипло, пронзительный звон — долбанули из огнемета «шмель». Земля вздрагивала — ей тоже было страшно… Что-то взрывалось за нашими спинами, в глубине села, в паузах было слышно, как ухал миномет… Я больше не рисковал высовываться, Ксения, как мышка, притихла в углу, оператор же вновь полез к бойнице. Возможно, он считал, что камера спасет его от прямого попадания.

Гнусно и печально, если нас замочат наши же парни: рыжий Саня Иванов, Серега, Саня Черный или Бабай, которые буквально в трехстах метрах взводят реактивную гранату, посылают вдогонку «мухе» крепкую очередь по моей бойнице… Никогда я еще не был в более худшей ситуации. Они подползали по камышам арыков, по желтой сухой траве, по вспаханному полю, в бороздах которого подтаивал снег, — оно было полосатым…

Канонада слилась в единый непрерывный гул, все огневые приспособления для уничтожения методично выплевывали металл, который рвал землю, крушил камень, добираясь до самого мягкого материала — человеческой плоти. Я вжался в землю, инстинктивно понимая, что именно она — наилучший бронежилет. Рядом со мной на скамейке спокойно курил Шамиль, он наслаждался самим собой. Салман был на позициях, а славянин, которого все называли Удавом, сидел на корточках в углу и время от времени сплевывал.

Не успели мы опомниться, как небо буквально завибрировало от гула: в атаку пошли вертолеты огневой поддержки. Ветер вынес из села черный клуб дыма. Огромным джинном он понесся на наступающих, разделился на две части и исчез. Первый вертолет — злобная птица — пошел на заход, раздался сухой жесткий треск, заглушивший все звуки, будто резко переломили сноп мерзлого хвороста, вспыхнули дымные сполохи под брюхом — и выскочили едва заметные рисочки неуправляемых ракет. Несколько смертельно долгих мгновений, и земля, жилые дома приняли взрывчатку. Все затряслось, заходило ходуном, череда взрывов, огненно-черные сполохи, вспыхнули пожары; раскаленный камень, черные дымы. А вслед уже шла другая вертушка, испускала ракеты и, уходя в сторону, роняла яркие «икринки» — тепловые выстрелы, страхующие от ракет «стингер». И снова ненасытный гул вертолетов «Ми-24». Я заметил, что на борту уже иной калибр — управляемая ракета. Она сорвалась с направляющей, хорошо было видно ее черное игольчатое тело, она разогналась и, слегка виляя, ушла в сторону центра села.

Запоздало обрушился гром, сотрясший небо, раздался взрыв еще более страшной силы, земля вздрогнула. Когда пришли в чувство, увидели, что вновь пошли в атаку «крокодильчики». В какофонию звуков вплетается грохот артиллерии. Шамиль страшно ругается, половина ругани — на русском, он куда-то исчезает, ему надо руководить обороной на своем участке. Я замечаю, что в поле густо чадит черная точка — будто подожгли пару десятков колес: с холодным ужасом сознаю, что подбили боевую машину пехоты…

Первые потери своих воспринимаются с безнадегой и саднящей болью…

«Бум! Бум!» — с нашей стороны вновь заработал миномет. В моей голове все смешалось. Я поймал себя на мысли, что называю нашими боевиков, что подспудно жду, когда они остановят наступающих. Нелепость моего положения усугублялась и тем, что в пылу штурма я мог «заслуженно» получить пулю от своих. Истинно своих…

— Держи!

Я оглянулся. Шамиль протягивал мне автомат.

— Если мы не убьем их, они убьют нас. Ты сам повторял это в Афгане…

— Я по своим не стреляю.

— А мы, значит, чужие?

— Вы тоже свои.

— Это вы, русские, считаете так.

Раззаев ушел, а я высунулся, стал наблюдать. Ксения тоже поднялась, но я решительно и молча усадил ее на место. Вертолеты, похоже, отбомбились. Артподготовка закончилась. Деревня горела, и о разрушениях можно было только догадываться. Собровцы подползали — шевелящиеся на поле серые точки. Они не могли выпрямиться во весь рост: с нашей стороны началась отчаянная пальба, чувство нереальности происходящего захватило меня, я был в зазеркалье, в перевернутом мире. Вокруг шла война, но я не стрелял, как обычно, из автомата или пулемета, хоть и находился в эпицентре безумного действа, в котором участвовали десятки, сотни, тысячи людей — мои друзья-собровцы, мой лучший сержант Шома Раззаев со своей бандой борцов за независимость… Судьба устроила всем нам приглашение в фантастический иллюзорный сон. Мы все бредили, всей страной, под веселым, бесшабашным руководством горького седого мужика, который косноязычно пытался, чтобы мы его поняли… Его проклинали все — от зачуханного солдата до прожженного боевика-исламиста. Полковники и рядовые крыли его одинаковым матом, а генералы тихо поругивали в своей среде…

Удав высунулся, приладил автомат на бруствер, прицелился, послал длинную очередь.

— Что ж ты, сука, по своим стреляешь? — не выдержал я. — Или ты не русский?

Он повернул ко мне голову, посмотрел мертвенным взглядом, с каким потенциальные убийцы воспринимают что-то досадное и малоприятное, разлепил плоский рот:

— Это не твое собачье дело — по кому я стреляю… Белый дом обстреливали тоже русские? А мента замочить для меня первое дело.

Он выстрелил еще один раз и ушел. Я его раздражал.

Наступающим не давали поднять головы. Поле, проклятое поле, где все как на ладони, жалкие кусты камыша не спасут от жгучих пуль снайперов. Сколько уже сейчас лежат там, уснувших в мгновение? Сколько раз я видел подобную страшную неожиданную смерть, и каждый раз она поражала своей бесконечной вселенской несправедливостью…

Снайперы засели на крышах, и они видели всех, лишь выбери цель. Привычный приклад у щеки, послушное перекрестье прицела, наплывающее на очередную жертву. Короткий хлопок — и в круглом поле окуляра еще одна короткая смерть — обыкновенная и никчемная.

Боевики подбили еще одну боевую машину, видно было, как выскакивал оглушенный экипаж, как выносили тяжело раненного, а может, убитого…

Опять с нашей стороны методично заработал миномет. Я физически ощутил, как все ближе и ближе ложатся мины, как трудно нашим бойцам втиснуться в сухую корку земли, чтобы спастись. Ребят швырнули, как на раскаленную сковородку, ни спастись, ни перекреститься, ни головы поднять. Я понял, что атака захлебнулась, что никто не даст команду напропалую идти на пулеметы, не те времена; обороняющиеся засели прочно, они будут грызть землю и камни, но просто так не выйдут из домов, окопов, подвалов…

Когда стрельба стала затихать, я вспомнил о записке, которую мне передал офицер. При нас безотлучно находился Джамаль. Когда он задремал, я достал ее и при свете горящего здания прочитал ее.

В ней значилось: «Л/с 250–260 чел. 4 крупнокалиб. пулемета, 50 ящиков с патронами, гранатами, около 100 „мух“ и „шмелей“, три 92-мм миномета. + наше: 36 автоматов, 3 — ПК, 15 „мух“, 5 „шмелей“, 20 ящиков с патронами, 2 ящ. с руч. гранатами, 2 — гранатомета, около 20 выстрелов». Я все понял: милиционер дал мне подробную раскладку арсенала бандитов и захваченного оружия. Все это железное дерьмо могло стрелять очень долго. Если бы оно хранилось в одном месте, можно было бы рискнуть подорвать его. Но его, конечно, давно распределили между собой. И отнять или уничтожить его не сможет даже супергерой. Записку я тут же уничтожил, запомнив ее содержание.

Оператору разрешили снимать все, кроме боевиков.

За нашими спинами сухо потрескивали выстрелы, но еще более страшно и безнадежно догорали дома, громко лопался шифер, вывороченные наизнанку стены обнажили внутренности комнат: обугленные остатки непременных ковров на стенах и полу, разбросанная утварь, обломки мебели, тряпки. Неожиданная для села, как горный обвал, война устроила беспощадную ревизию людским жизням. Колонна автобусов, остановленная в селе, перевернула счастливую страницу в судьбах. Все, что до этого казалось для жителей безрадостным, стало светлым и счастливым воспоминанием, потому как сам сатана приехал на длинном хвосте, собрав вокруг тысячи вооруженных озлобленных людей и отдав им команду на уничтожение друг друга.

Нас преследовал кислый запах гари. Но камера не снимала запахи, а моя ручка не способна была запечатлеть пляшущий свет пожарищ.

Я проклинал тот день, когда решил стать журналистом. Я давно разочаровался в войнах, которых повидал больше чем достаточно. И вот теперь я снова в дыму и огне, ступаю по черной земле среди обломков и хаоса. Чтобы полюбить войну, нужно полюбить смерть.

Мы пошли к мечети — сооружению из белого камня с непременным минаретом, не таким, конечно, как в сказочном Самарканде, но достаточно внушительным, с серебристым куполом.

— Убери камеру! — сказал я Циркусу, завидев аккуратный ряд тел, выложенных у стены. Их было около десяти, вокруг молча стояло еще человек пятнадцать. — Там убитые боевики…

— Эх, снять бы… Цены не было бы таким кадрам.

— Не рискуй, разобьют камеру, потом еще пристрелят.

Мы развернулись и пошли в обратном направлении — боевики приметили нас и, кажется, готовились разорвать на куски, если мы только посмели бы начать съемку…

Снова начался обстрел. Пули свистели совсем рядом, над головами. Мы прыгнули в спасительный окоп, в котором промерзли около часа. Война превратилась в позиционную — с вялыми постреливаниями и отдельными взрывами. Хорошо это или плохо, сидя в окопе и слушая стоны раненого боевика, толком и не разберешь…

Нас всех хитроумно разделили и рассадили по окопам. Мы танцевали боевые вдохновляющие пляски под знаменами — за нами следили с трибун и из окон высоких кабинетов, пряча усмешки в усах и толстых складках щек. Нам поощрительно улыбались и, смахивая слезу, посмертно награждали. Все это называлось священным долгом, делом чести и совести. Мы сами отрыли себе окопы. И те десятеро боевиков уже легли в них навечно. Мне их жаль, не потому, что им немного не повезло, а потому, что их обманули. Все убитые на войне — обманутые.

Решатся ли все мировые проблемы, если создать Министерство Совести?

…Возвращаясь, мы встретили Ксению. Сиреневая куртка ее была в черных пятнах, она озиралась, слегка пошатывалась, будто натощак выпила стакан вина. Но я сразу понял, в чем дело.

— Что с тобой, девочка? — спросил я участливо, взяв ее за руку.

Она доверчиво прижалась ко мне, глаза блуждали.

— Нас накрыло, не знаю, снаряд или бомба, стена рухнула, трех заложников убило, крыша завалилась, я ничего не слышу, все звенит, голова… страшно раскалывается…

— Она контужена! — тихо, как мне показалось, сказал я Леве.

Она поняла то ли по губам, то ли я сказал достаточно громко — я ведь и сам оглох.

— Я не контужена… Все нормально. Только заложников убило: молодой парень и еще двое, они из Кизляра все. А я была в другой комнате, и мне повезло…

Я не знал, как на нее повлияет контузия, люди ведут себя по-разному: кто впадает в тяжкую депрессию, у кого начинается яростный психоз, паника, из-за чего многих бедолаг стреляли на войне без суда и следствия за паникерство и трусость…

Она очень тихо сказала:

— Если со мной что-то случится, возьмешь ключи, — она показала связку, — в моем сейфе в редакции документы, о которых я тебе говорила.

— Ты не в себе! — ответил я.

Знал бы я, чем обернется контузия Ксении Черныш, девчонки из «Дорожной газеты», с которой судьба свела меня самым странным образом. Я сентиментален и влюбчив. И если с женщиной провел ночь, даже самую целомудренную и честную во всех отношениях ночь, в моей душе появляется неизъяснимая свежесть, будто принесенная таинственным ветром, я прихожу в легчайшее жизнерадостное расположение духа, меня будто что-то подстегивает и приподнимает. Я решил, что обязательно встречусь с Ксюшей в Москве, мы заберемся в какой-нибудь уютный ресторанчик и будем вспоминать эти черные дни, которые поблекнут, потеряют свои краски и станут уже чем-то далеким и только лишь чуть-чуть волнующим.

Мы пошли дальше, но нас остановили двое русских бойцов — при полной форме, но замызганные и без знаков различия. Пока еще не стемнело — определить их принадлежность к Российской армии можно было уже издалека.

— Не ходите туда! — крикнули они нам. — Там на окраине села наши. Подстрелят в темноте.

— А вы кто? — спросил я.

— Пленные мы! — просто ответил один из них.

— Оттуда? — удивился я спокойному ответу.

— Да нет, нас уже полгода за собой таскают. Мы в засаду попали. Командира нашего сразу убили. А мы и выстрелить не успели, на нас автоматы наставили…

— А родом откуда? — спросил Лева.

— Я из Рязанской области, Олег меня звать, фамилия Новых. Напишите про нас, чтоб мать с отцом знали, что живы.

— И про меня тоже, — тут же попросил второй. — Паша Просиненок из Почепского района Брянской области.

— Ну и как вам, плохо? — сделав видимое усилие, спросила Ксения. Я ее поддерживал под руку. Мне казалось, что даже среди пожарищ это выглядело вполне нормальным.

— Сначала побили нас, в подвале держали… Мы боялись, что нас кастрируют. Были такие случаи в начале войны. Но ничего, терпеть можно. Обзывают всякими словами. Заставляют работать на них, ну, боеприпасы таскать, посуду мыть, здесь окопы рыли. Во — мозоли кровавые.

— А кормят как? — спросил я, стараясь найти на лицах следы голода.

— Как кормят… А что у них есть — то и нам дают. Мяса много. В полку так не давали.

— Значит, жизнью довольны и бежать не собираетесь? — мрачно спросил я приспособленцев.

— А куда? — философски рассудил Паша Почепский. — Если они не поймают, значит, попадем к нашим. А наши начнут разбираться, еще под суд отдадут, скажут: дезертиры. Нам ведь еще по полгода дослуживать до дембеля.

— Справок, что были в плену, пока не дают! — весело добавил Олег. — Да и какая разница, где перекантоваться: там или здесь? Война несправедливая, вы сами, журналисты, об этом пишете. Вы ведь из газеты, верно? Не-е, с телевидения — камера у вас.

Паша поправил свой грязный бушлат, вытер рукавом черный лоб, решительно попросил:

— Снимите нас. Пусть родичи увидят!

Они стали по стойке «смирно», выпятили животы и помахали руками в объектив.

Потом мы сели на уцелевшую скамейку возле уцелевшей стены, я достал оставшиеся сигареты, и мы все впятером закурили. Справа от нас шла стрельба; там, на окраине села, закрепились наши бойцы и теперь держали оборону. В небе что-то глухо разорвалось, будто прозвучал недалекий гром — и в облаках повисла гирлянда из семи огней, потом мы различили гул улетающего самолета. Пощипывал мороз, что-то накатило, вспомнилось, мимолетно, от Рождества, от Нового года, бесшабашного прошлого, со снежками и шампанским… Огни медленно плыли на парашютах, заливая поле битвы серым безжизненным светом. Ветер относил это созвездие, тени удлинялись и медленно затухали.

— Домой бы сейчас, — не сказал — простонал Паша.

Олег безнадежно вздохнул.

— Первый месяц к нам вообще как к скотам относились, — прорвало вдруг Пашу. — Без пинка или тычки ни одного дня не проходило. Держали в подвале, потом в яме, кричали, что русские солдаты — трусы, они воюют против женщин и детей… Несколько раз обещали расстрелять как военных преступников.

— А я им сказал один раз, что у них весь народ бандитский, — вспомнил Олег. — Так они меня целый час ногами кантовали, пока я не признал свою ошибку и не извинился перед великим народом… Вот такие дела…

— Потом самые злобные куда-то исчезли, может, удрали или их наши поубивали… — добавил Паша, судорожно высасывая последние капли никотина из сигареты. — А сейчас вроде как свои уже стали. Привыкли к нам.

Я не удержался от вопроса:

— Что — и ни разу о побеге не думали?

— Когда мы хотели убежать — нас тогда сильно охраняли. Потом уже привыкли, слышали, что пленных обменивают…

— Ну а сейчас чего ждете? Вон она, свобода, — триста метров прямо, — баранье долготерпение ребят вывело меня из себя. — Хотите — прямо сейчас выведу вас? А то сидите — сопли распустили…

— Такой крутой — да? — презрительно ухмыльнулся Олег. — Ты журналист, тебе чо, житуха не дорога? Свобода, ха! На кой черт мне такая свобода с дырой во лбу? Подождем со всеми заложничками, пусть нас освободят. Вон сколько федералов нагнали… Нам теперь некуда торопиться.

Тут и Паша поддержал:

— Ты, мужик, видно, человек неопытный, гражданский, войны толком не видел, а хочешь учить нас…

— Я бывший офицер спецназа, — решил я внести ясность. — И отвечаю за каждое свое слово.

— В таком случае я — космонавт номер один, а Паша — номер два, — продолжал ухмыляться Олег. Вероятно, он считал, что косая сажень в его плечах позволит ему раскатать меня по стене, возле которой мы прятались от выстрелов. Он даже потрепал меня по плечу.

Отлупить наших военнопленных в тылу врага — это было бы слишком экстравагантным поступком. На их счастье, из темноты вынырнул Шамиль. Вероятно, он слышал последние слова и пытался понять суть нашего разговора, но как истый восточный человек сделал вид, что ничего не слышал. Иначе зачем тогда нужно подслушивание?

— Это что за посиделки? — спросил он грубо. Над нами как раз вновь зависло «созвездие», сброшенное с самолета. Я увидел вблизи глаза Раззаева, злые, скорее даже зловещие, и еще — фатальную неизбежность в их черной глубокой бездне. «Он скоро умрет, и умрет нехорошо», — отчетливо и ясно, будто стал ясновидящим, понял я.

— Вы почему бездельничаете? Почему не на окопах? Все пошли за мной!

Не задавая вопросов, все потянулись за ним. Позади нас неслышной походкой вышагивал пакистанец Алихан. Он конвоировал нас…

Смерть ходила и рыскала над нами. И вовсе не количество мин, пуль, снарядов были эквивалентны ее дьявольской силе. Смерть накапливала свою энергию, выбирая вместе с Судьбой нужных ей людей, кому-то уже сыграв предупредительные «звоночки», а кого-то, возможно из-за нехватки времени, и без этого внеся в похоронные скрижали.

Смерть была вечной противоположностью времени. Время не сжималось, не растягивалось, оно шло своим чередом. А в полутора километрах или в трех, где расположился командный пункт, принималось решение о судьбе блокированного села. Полевой командир Салман Радуев, зажатый в угол, тоже просчитывал варианты и тоже надеялся повлиять на Судьбу, которая давно уже определила жертвы — великую дань Смерти. И случилось это раньше, намного раньше сегодняшнего дня. Но даже тем, кто назвал себя смертниками, отдавшись воле Аллаха, хотелось, чтобы время не исчезало в Смерти…

Возбужденный Шамиль рыскал среди обломков, его заместители клацали зубами и затворами, пытались загнать ошалевших заложников под полуразваленные стены дома, где их можно было подвергнуть или счету, или наказанию.

Внезапно загрохотало со всех флангов и сторон, Шамиль рванулся, исчез в темноте, над нашими головами, затмевая созвездия люстр, промчались жгучие ракеты. Опять разорвалась земля, трещина поглотила мой слух, разум, я катался по огненной земле, пытаясь спастись от огня, очнувшись, я понял, что все привиделось, что наступает время малого Апокалипсиса, что белоснежные кобылицы с ногами — молниями от стратосферы — предвестницы хаоса и божьего суда, непременно поскачут, вздымая полынь, калган, сникший камыш, траву-мураву в единое перекати-поле, в клубок летнего зноя, убегающее пространство. Огонь проскакал мимо, меня не задел…

Я полз до тех пор, пока не провалился. Очнулся я на дне Вселенной. Резкий голос с акцентом что-то надрывно вещал над моим ухом, вот-вот разорвется барабанная перепонка…

Я перевернулся на спину, ощутив резкую боль в плече. Шамиль, это был он, склонился надо мной. Он взял меня на руки и понес, я засмеялся, до того картина напоминала полотнище «И. Грозный сделал что-то не то с сыном». Все остальное я помнил отчетливо. Он перевязал меня, заметив, что рана скользящая. Я сказал, что даже это меня не пугает — до сих пор полдюжины мельчайших осколков совершают им только известный круговорот в моем теле.

Вдруг все стихло — будто разом упали все свистящие, гудящие, лопающиеся железки, несущие для меня смерть. Стены окопа навязчиво пахли могилой, сырая земля у самого лица, и еще метр семьдесят выше головы, я оперся здоровой рукой, где не резала боль, в глазах помутнело, пролетел облачный неболетун, сбросил созвездие дымных огней, временный свет отразился на наших лицах; Шамиль ждал, что скажу я в ответ на его благодеяние: как же, он меня перевязал.

— Где Циркус? — спросил я.

— Он ушел, я его отпустил.

— А Ксения?

— Там! — неопределенно махнул он рукой.

— Что ты хочешь? — с трудом выразил я свое полное равнодушие к происходящему.

— Хочу познакомить тебя с женщинами. Телевизионщику, сам понимаешь, показывать их было нельзя, ну а для тебя, как это говорите вы, журналисты, эксклюзивчик…

— А Ксению можно позвать на этот эксклюзивчик?

— Зачем? Ты ведь журналист, только для тебя встреча…

— Ты что-то недоговариваешь, Шамиль.

— Я не знаю, где эта чертова девчонка, — вдруг резко отреагировал Раззаев. — Я не могу уследить за всеми. На одних ментов только три человека пришлось выделить, ждут момента, чтобы улизнуть. Я сказал: стрелять на поражение… Я не знаю, где она…

— Веди, — сказал я устало.

И они тут же появились. Вынырнули из хаоса разрушений, из дыма, гари и пожарищ — хрупкие фигуры, в коротких китайских пуховиках, измазанных в серой глине, с автоматами, донельзя усталые, поникшие. А может, мне так показалось. Молодые обе, лет по двадцать пять… Одна из них — сильно чернявая, была в платке, вторая — в коричневой вязаной шапочке, спущенной почти до подбородка. Они смотрели на меня, словно ждали команды «фас», «апорт» или «служи»…

— Задавай вопросы! — сказал Шома.

Бывает же такое. Я ожидал увидеть прожженных полубаб, полумужиков в штанах и полумаске. Но мне едва подала знак рукой худенькая женщина в платке, надвинутом на самые глаза, ее винтовка лежала на свежем обломке, она ждала, когда я начну задавать ей вопросы.

— Какие черти вас сюда привели?

Шамиль стоял рядом, он поощрительно кивнул, женщина метнула на него взгляд, как мне показалось, презрительный, тотчас отвернулась.

Я задал вопрос и пожалел.

— Даю вам десять минут, — сказал Шамиль.

— Никогда не равняйте нас по себе, — ответила мне женщина. — Вы — журналист, что хотите, то говорите. Сегодня вы здесь погеройствовали, а завтра в Москву свою уедете, а мы здесь останемся… У меня дом разрушили, у меня мужа убили… Я детей на свою мать оставила, я пошла мстить. Я буду убивать до тех пор, пока ваш президент не уберет войска, моя месть священная, потому что я борюсь за освобождение своей родины от русских захватчиков.

— И тебе не жалко этих пацанов, ведь ты сама мать?

— Сейчас русские матери приезжают, да, ищут своих детей… Я им говорила: пусть все матери приедут сюда, мы встретим всех, поможем, пусть забирают своих сыновей — и тогда война кончится, одни генералы останутся воевать… Нас никогда не победить. Если убьют всех наших мужчин, оружие возьмут наши женщины, а мы будем мстить еще больше.

— Но вы же взяли заложников. Они тут при чем?

— Мы им не сделаем вреда, это ваши войска стреляют в них, безоружных.

— Как тебя звать? — спросил я.

— Ну, Лейла, — недовольно дернув уголком рта, ответила женщина. Я заметил маленький шрамик на ее губе. Она подчеркнуто демонстрировала непочтительность. Для нее, восточной женщины, мужчины существовали только ее национальности.

— Твое оружие — снайперская винтовка? — продолжал спрашивать я, стараясь не обращать внимание на показное высокомерие. Я вынужден был поддерживать правила игры, я журналист, гражданский шпак, досаждающий назойливыми вопросами… — И ты стреляла сегодня?

— Да, и с большим удовольствием. Одного точно убила или ранила, — спокойно сообщила она. — Он дернулся. Потом его утащили в арык…

Лейла выдержала мой взгляд. Таких, как она, останавливала только пуля.

— А позвольте узнать, как вы очутились здесь? Вы, кажется, некоренной национальности? — задал я вопрос второй девице, глядя в ее светлые очи. — И позвольте узнать ваше имя.

— Марией звать, — ответила она с акцентом, в котором я сразу признал украинский, точнее, его западный вариант, с явной примесью польского пшеканья. — А чого я здесь — подобается мне стрелять в москалей. А то их развелось, як тараканов.

— У тебя тоже кровная месть? — уточнил я.

Она даже не пыталась скрыть своей ненависти:

— Мне просто москальские рожи не нравятся. Они все тупые.

— И моя?

— И твоя — в особливости… Вы, русские, всегда сидели на шее у украинцев. Ваши мужики только водку пьют, работать не умеют, у грязи живут и жрут за рахунок Украины…

— Спасибо за откровение. Когда-то пограничником я защищал западные границы незалежной Украины… Впрочем, это к делу не относится… Вот ты сейчас хорохоришься, а ведь воюешь просто за деньги. Но они уже не помогут. Войска окружили село, и ты уверена, что выживешь? Надо тебе помирать за чужие интересы? Поверь мне, бывшему офицеру, я воевал в Афгане, ситуация очень хреновая…

Что-то похожее на страх мелькнуло в серых глазах, но всего лишь на одно мгновение. Непослушный локон выбился из-под коричневой шапки, испачканной в глине. Она ткнула мне в живот стволом винтовки:

— Ну, ты, балакун, зараз сам умрешь! Шамиль, застрелить его?

Шамиль, молча слушавший разговор, отрицательно покачал головой.

— Не надо убивать человека за то, что он заблуждается… Убивать надо вооруженного врага. Беспощадно!

Мне показалось, что даже борода его наэлектризовалась, не говоря уже о полыхающих глазах.

Я впервые позавидовал его одухотворенности. Может, действительно в фатальной безнадеге этим людям помогает отрешенная вера: «Ла илаха илля ллаху ва Мухаммадун расулу-л-лахи! — Нет Бога кроме Аллаха, и Мухаммед — посланник Аллаха!»

И я представил, что Господь наш Иисус въехал на осле в разрушенный город с пугающим названием Грозный… И православная паства встречала его с криками радости, другие же плакали и протягивали руки, указуя на гробы и мертвых, которых было великое множество. Тут появились и матери солдатские, невиданные во все всемирные войны… Ведь что-то случилось, да, что-то случилось с русским воинством: матери, взявшись за руки, пошли на вражеские цепи, и самые злобные и болезненные убийцы опустили автоматы, отсоединили магазины с патронами, — женщины шли на них… И дрогнуло сердце, отданное Аллаху на борьбу и на смерть…

Грязен человек Европы, смешно складывает руки, стремясь показать, что постиг Божественную Истину… Он суетлив, хочет все сразу, заявляет себя победителем, решает все проблемы, вспыхивает, осыпает женщину яркими цветами, чтобы назавтра предстать перед ней серой и сухой полынью.

Человек Востока не изменит своей страсти. Он будет жестоким, он схватит за жилы, он накричит так, что все соседи, усмехнувшись, одобрят: «Муж кричит — значит, жена права». Причем женщины могут подумать наоборот. Кстати, и в этом отличительная особенность восточного уклада жизни.

И у самых бородатых, у тех, что стальными паутинками блестело в бороде сединой, видно, тоже жило воспоминание о былом СССР, о смешанных школах, о том, как пацанами, вне зависимости от национальности, жили, мечтали, творили благородные или дрянные, хулиганские мальчишечьи дела…

Теперь все это покрылось приветом…

— Лейла, ты тоже ненавидишь русских?

— Зачем так спрашиваешь? — спросила она, вздохнув, и умудренно покачала головой. — У меня русские соседи были — как родственники, все праздники проводили вместе, они к нам приходили, как себе в дом, и мы тоже…

Она печально задумалась, видно, прошлое, будто птичье крыло, коснулось и улетело, оставив дымку грез…

Каждая пауза нашего разговора становилась паузой разговора с призраком, причем я сам был призраком…

Я уничтожался и унижался…

Шамиль взахлеб говорил о Чечне, когда он увлекался, акцент звучал сильнее, проскальзывали незнакомые слова; он осекался, хмурился.

Я стоял в стороне, неразгаданные женщины стояли рядом, не уходили, ждали действа. Может быть, танцев? Ведь город Вытегра, где я родился, — наш русский танцевальный Лас-Вегас! Вот прямо сейчас пригласить ближайшую — в платке по самые глаза… Откажется? Или другую — я же вижу, что не мусульманка, что обязательно войдет в понятийный контакт, как говаривал профессор Святозаров, которого я вновь потерял на своем горизонте…

— А почему вы ушли из пограничников Украины? — запоздало спросила Мария. Возможно, она почувствовала во мне скрытого украинца.

Я не стал врать:

— Не захотел второй раз принимать присягу!

Девушка скривилась. Контакт был окончательно утерян. Видимо, она ждала, что я отвечу что-либо нейтральное и вполне уважительное: например, за аморальное поведение в быту, финансовые аферы с портянками или беспробудное пьянство. Но я не оправдал ее высокого доверия. Я оказался политическим, то есть типом самой гнусной категории. С такими не спят в кровати, не дружат и не ходят в кино.

А вот Лейла, молодчина, меня поддержала:

— Настоящий мужчина не клянется дважды. Тот, кто поклялся дважды, — предаст трижды…

— Молодец, Лейла, тебе бы в президенты вместо дяди Джо.

Она зарделась. Может, я затронул самые сокровенные струнки ее души? Да-да, пример Турции, Филиппин, Индии, Пакистана тайно вдохновлял ее! Я не стал продолжать тему… Зачем насмехаться над несчастной боевичкой, полуоглохшей, неумытой, с грязными заскорузлыми ногтями, которая, кажется, разучилась всему, кроме стрельбы на поражение…

— Все, идите! — сказал вдруг Шамиль. — На сегодня хватит…

Когда они ушли на свои позиции, я снова спросил:

— Где Ксения?

— Не имею понятия…

Я вгляделся в его блестящие глаза. Кажется, он выкурил хороший косячок… А я и не заметил.

Мне пришлось надолго замолчать, чтобы пришерстить свои мысли и немного очухаться перед очередным артобстрелом. Я почувствовал, что он врал. Врал безбожно и беспощадно… На мое счастье, его позвали, случилось что-то важное, скорей нехорошее, потому как фортуна не могла улыбаться, когда ее слепые ангелы имели несчастье приземлиться прямо в раскаленную смолу.

На левой околице слепыми хлопками прозвучали выстрелы. Пули не долетали до меня.

Дом, где мы ночевали с Ксенией, немного покосился, я не стал в него заходить. Я знал, что моя ночная стрекоза вряд ли бы отсиживалась в плохо пахнущей конуре. Пригибаясь, пошел дальше. Меня поразил зеленый железный забор. Такие заборы с нехитрым ажурным узором по кромке тянулись вдоль улицы, за ними продолжалась обязательная серая стена, периметром окружавшая уклад семьи. О, мусульманское счастье своего подворья, с глухими стенами, за которыми всегда фонтанировал фейерверк гостеприимства.

Железный забор свистел дырами — острые края были направлены в мою сторону — значит, жгучие и крепкие пули вырывались со стороны двора.

Я узнавал смерть по малейшим признакам, часто это проклятое предвосхищение сжигало мои нервные клетки, я не хотел этой встречи, она сама называла себя, — и мне приходилось присутствовать при ее приговоре.

Железная дверь взвыла, заскрипела — и я увидел… Будь все проклято… Розовые мечты, сполохи темной ночи, наше тепло прижавшихся тел, все умерло и распласталось на сыром подворье. Ксения лежала, ее поза не оставляла сомнений, мой проклятый опыт, мой навострившийся на смерть глаз все понял: убили девчонку, убили ни за что…

Я склонился над ней, тронул холодную щеку — я знаю, умерший воспринимает это как лучшее восприятие доброй памяти о нем… Под телом натекло вишневое пятно — странное, нелепое, совершенно ей не нужное. Но даже если бы я принес ворох тряпок и вытер все до последней капли — все равно бы не смог ее оживить. Только сейчас разглядел, что Ксения получила по крайней мере пять пуль. Рваные раны, потеки крови…

Она лежала навзничь на грязной земле, раскинув нелепо руки, подвернутые ноги в маленьких ботиночках, было что-то унизительное и стыдное в этом ее нелепом положении, застывшая боль на лице и исковерканная грудь, еще не знавшая материнского молока. Может, еще полчаса назад она умоляла не стрелять… А может, стоически приняла необходимую для кого-то смерть.

Я почувствовал взгляд в спину, резко обернулся: за мной наблюдал Шамиль.

— Ты хочешь сказать мне, что она погибла при артобстреле? — резко спросил я.

Он промолчал.

— Ее расстреляли! — закричал я. — За что? Кто эта сволочь? А может, это ты ее убил? Беззащитную девочку… Вы шакалы!

Я склонился над Ксенией — неужели это она? Я не воспринимал реальность. Почему ее убили? «Ты была… и нет тебя. Теперь никто не страшен… Повернись же своей душой к счастью». Их бог и наш — едины. И оба призывали любить человека. Они изнасиловали любовь. Все мы изуродовали ее и заменили слепым азартом войны. И азарта нет — осталась ненависть ко всему.

Шамиль ушел так же незаметно, как и появился. Мои глаза заплыли от слез, я не слышал выстрелов. Но мир не опрокинулся от несправедливости…

Я не стал хоронить Ксению, поднял ее почти невесомое тело, отнес под навес, уложил на доски, покрыл одеялом, которое взял в доме. Только потом недалеко от ворот увидел ее выпотрошенную сумку: в грязи валялись губная помада, круглая коричневая коробочка, ручка, полотенце, расческа. Еще я заметил связку ключей и, повинуясь безотчетному порыву, поднял и сунул в карман.

На рассвете опять началась вертолетная атака. Тупорылые стрекозы резко снижались, выплевывали черные клубы дыма, чуть запоздало доносился свирепый треск, и прямо в мой лоб летели огненные молнии. Я чуть не попал под одну из первых ракет: залюбовался зрелищем огневой машины, а потом сломя голову бежал к окопу. Свалился на какого-то боевика, он толкнул меня, я упал на дно, в склизкую грязь. Но не обиделся — ведь он мог и пристрелить.

Я решил сидеть в окопе до тех пор, пока не прекратится стрельба. Я мог, конечно, дождаться и наших, получив свинцовое приглашение на тот свет, но лучшего варианта не было. Недалеко от меня постреливал Джамаль. Кажется, он еще больше высох и напоминал пергаментную куклу из спектакля ужасов. Метрах в двадцати торчал у пулемета Удав, он кривился и что-то повторял после каждой очереди. Наверное, он клял свою судьбу. Но таков удел всех наемников, для них наступает час истины: никакие деньги не дают бессмертия, а жажда получить их больше приближает конец.

Я пошел по выстланным на дне окопа коврам, надеясь выйти в глубь села, где, возможно, было не так опасно. По пути я наткнулся на двух убитых, у обоих — ранения в голову: черные бороды в густой, уже застывшей крови. На лицах, засыпанных землей, выражение короткого ужаса, а может, удивления такому поспешному уходу на тот свет.

Боевики не обращали на меня внимания: если я находился среди них в столь драматичный момент, значит, так и надо. По перпендикулярному отводу вышел к селу. Ракеты и снаряды подожгли еще несколько домов, и черный дым усиленно коптил небо, как на какой-нибудь фабричной заставе.

Меня остановил Раззаев. Я не сразу увидел его, потому что он склонился над аппаратом телефонной спутниковой связи. С кем он разговаривал, можно было только догадаться, объяснялся он намеками; переполненный агрессивностью и эмоциями голос не оставлял сомнений, что Шамиль просил помощи и поддержки…

Он бросил трубку, связь прервалась.

— Твоя журналистка — шпионка и провокатор! Ее расстреляли по законам военного времени.

Я молчал, еле сдерживаясь, чтобы не вцепиться ему в глотку. Но сейчас он был сильней. Я отомщу, когда мы будем на равных…

— Вот, можешь послушать… — Он достал из кармана Ксенин диктофон, протянул мне.

Поколебавшись, я взял, включил, приставил к уху.

«— Вы не боитесь смерти? — услышал я голос, который не спутаешь и к которому уже успел привыкнуть.

— Мы смертники, отдали жизнь Аллаху, — запальчиво, но и заметно фальшиво зазвучало в ответ. — И если мы умрем, наши младшие братья встанут и все равно победят этих шакалов. России никогда не справиться с нашим маленьким гордым народом. Надо — еще двести лет воевать будем. Россия на колени станет перед нами… Весь мир за нас, не только мусульмане…

— Но вот люди, которых вы взяли в заложники, тоже мусульмане, — снова заговорила Ксения. — Вы их кровно обидели, кроме того, в Кизляре расстреляли нескольких человек. Они вам этого не простят. Вы принесли им горе…

— Слушай, на войне всякое бывает… Им нечего больше делать, они все равно поднимутся за нами, никто не хочет быть под Россией. Потому что Россия грабит всех, живет за чужой счет. Все это знают. А к заложникам мы относимся хорошо. Последний кусок отдаем, поклясться могу, сама иди спроси, тебе скажут…

— Можно спросить, сколько вам платят?

— Что ты мне про деньги говоришь? Вот Закир, видишь? У него все семья погибла: отец, мать, две сестры — русские бомбу на дом его бросили. У меня брат погиб… Нам деньги не нужны, хлебом клянусь… Нам справедливость нужна. И теперь он будет мстить, я буду мстить, дети мои вырастут, будут мстить…

— Асад, ты воюешь не за деньги, ты хочешь мстить. А ваш президент продолжает наживаться даже на войне. Его состояние около десяти миллиардов долларов, он один из богатейших людей мира, и ему наплевать на всех вас. Он бросает вам жалкие подачки, вы продолжаете воевать, а он давно вас предал. Когда в республике не останется ни одного целого дома — он уедет в любую страну мира.

— Ты говоришь глупости, девчонка!

— Я журналистка, — голос прозвучал обиженно. На пленке отчетливо слышались звуки разрывов и щелканье выстрелов. — У меня есть доказательства. Дядюшка Джо давно, еще до войны, подкупил многих высших чиновников в Москве. Они прогоняли через вашу республику нефть и зарабатывали на этом миллионы долларов. Но народу ничего не досталось: вспомни, как закрывались больницы и школы, как не выплачивались пенсии…

— Женщина, ты говоришь глупые речи… Запомни: длинные языки отрывают вместе с головой…

— Вы можете мне угрожать. Но сами не хотите признаться в том, что вас подставили. Вы окружены, и вам придется или сдаться, или погибнуть…»

Я слушал ее голос, раздраженные ответы боевика Асада, запись временами полностью забивалась выстрелами, грохотом взрывов. Ксения пыталась понять этих людей, но зашла слишком далеко в своем устремлении. Она хотела убедить жестоких псов войны, что жизнь их порочна, а выбор ошибочен. Они же видели в ней куклу — но куклу умную, настойчивую и опасную. Вооруженные смертники не ведают милосердия. На границе между жизнью и смертью мир теряет свою реальность. Во всех смыслах…

Потом был какой-то треск, я услышал голос Шамиля. Он стоял рядом, а голос его звучал из диктофона: «Девочка, ты лезешь не в свои дела… Ты хочешь написать в своей газетенке, что простых боевиков обманывают, что президент вместе с приближенными ворочают большими делами?»

…И последние Ксюшины слова на ленте: «Я и не скрывала. Если ваши дела честные, вам нечего стыдиться или бояться…»

— Кто ее убил? — спросил я, комкая чувства и ненависть в кулак.

— Джамаль… Зверь…

Я хмуро глянул на Шамиля, что-то спрашивать не хотелось.

Спросил он:

— Хочешь узнать, кто отдавал приказание? Я… Хотя пожелание было и свыше… Ну, убей меня за это! На, бери автомат! — Он протянул оружие, равнодушно глядя мне в глаза. Рядом с нами никого не было.

— Когда ты успел научиться таким дешевым приемам? Хочешь узнать мою реакцию?

— Хочу узнать, каким ты стал… На журналиста не очень похож. Воевать, извини, тоже разучился. В этом деле, брат, без практики долго нельзя… Оружие человека меняет: оно делает его сильным и ищущим… Без оружия ты пешка в руках любой «шестерки».

— Оружие делает человека зависимым. На войне ему надо стрелять, надо постоянно помнить о нем, помнить, что должен выстрелить из него первым.

— Командир, — лицо Шамиля преобразилось, глаза успокоились, чуть пригас их черный огонь, — как же мы не встретились с тобой в Сухуми? Клянусь, твоя жизнь пошла бы по-другому.

Я саркастически усмехнулся.

— По-другому? Вряд ли… Ты заманил бы хорошими деньгами, а я действительно тогда нуждался, взял бы меня в свой отряд на младшую командирскую должность… А потом я вместе с тобой очутился бы в этом блиндаже… Так что, считай, моя жизнь так и сложилась. Единственное, ты до этой минуты не предлагал мне автомат. Не доверял.

— Нет, Володя, я о другом. Ты мог бы возглавить одну из наших дочерних фирм.

— Я никогда не был бизнесменом, — продолжил я футуристический разговор на тему несостоявшегося прошлого.

— Это не обязательно. Нужны просто свои верные люди… Среди наших — одно ворье, друг друга «кидают», это считается шиком. Потом разборки, правилки… Конфликты, ну это на фиг…

— Я стал бы богатым, как ты, — продолжил я мысль, — и опять же сидел бы с тобой в этой яме и ждал, когда нас прихлопнут, как клопов. От судьбы не уйти. Считай, что я твой лучший компаньон, который втихую накалывает тебя, но в пределах коммерческой честности и порядочности…

— Я не стал бы брать тебя на войну… Ты разучился воевать. Ты вел бы дела и крутил холки моим борзым бычарам, чтоб не понтовали. Был бы на хозяйстве…

— Тебе не кажется, что у нас разговор двух идиотов?

Шамиль начал меня раздражать. Федеральные войска взяли нас в плотное кольцо и продолжали стягивать силы: обстрел села не затихал ни на минуту. А этот строит какие-то планы. Мечтатель хренов… Возможно, это одна из форм психоза.

— Все не уйдут. Но ядро — Радуев, я, еще несколько полевых командиров, просочится. Остальные будут нас прикрывать. Кроме того, нас поддержат извне — отвлекающим ударом. Всех уцелевших у дядюшки Джо ждет хорошая сумма в долларах. Он не скупится. Как в сказке: суть в золотом яичке…

— В его?

— Как видишь, я ничего от тебя не скрываю, предлагаю дружбу. — Шамиль пододвинул ко мне свой автомат. — Для всех ты станешь пропавшим без вести или заложником, если хочешь… Выберем ночь потемней, ты пойдешь впереди. Наткнешься на засаду — скажешь, что журналист, покажешь документы. Я тогда пройду в другом месте. А где потом встретимся, я тебе скажу. Возьмем с собой милиционеров-заложников. В случае чего прорвемся за их спинами… Нам бы еще пару дней продержаться. А там… Шеф сказал, что сумма командировочных будет пропорциональна времени нашей обороны.

— Ты имеешь в виду своего президента?

— Да, а кого же еще?

Я задумался, Шамиль не торопил. Открывалась авантюрная перспектива: уйти с террористами, а потом сдать их нашим — скопом. Но было два нюанса: первый, нарвемся на собровцев — они покрошат всех без разбору, и второй, более существенный: я никогда не предавал, даже бандитов, прекрасно сознавая, что вот они уж меня всегда предадут. Слава богу, пообщался с этой категорией. Замочить ближнего для них — судьба, как и самому скорчиться потом от заказной пули.

— Знаешь, Шамиль, там, в Афгане, я тебя никогда не обманывал, хотя солдаты всегда сомневаются в искренности офицеров. Да ты и сам сейчас, как командир, это знаешь. Я никогда не лукавил… В общем, нам придется расстаться. Я уйду первым, а ты — как сам знаешь. Наши пути перекрестились. Видно, Всевышнему было угодно, чтобы мы посмотрели друг на друга, а теперь разойдемся, потому что дороги наши не схожие. Ты обретешь новую жизнь вдали от погубленной родины. Еще раньше исчезнет Джохар Дудаев — потому что русский медведь, рассерженный и раненный, начнет махать налево и направо, и только тысячи женщин всех национальностей смогут утихомирить его и заставить вернуться в берлогу…

— Заткнись, иначе я выстрелю! — Раззаев направил на меня ствол автомата. — Ты стал очень болтливым!

— Автомат дает право разговаривать непочтительно с бывшим командиром?

— Владимир Иванович, вы забываете, что даже журналистам не все прощается.

Тут появился Хасан с перевязанной головой и сказал, что федералы захватили уже целый квартал, а у одного заложника крыша поехала: вырвал автомат у Асада и успел выстрелить в него и еще в Казика.

— Замочили психа?

— Два магазина выпустили…

— Зачем? Одной пули хватило бы… Обделались там все, заложников удержать не могут… Расстреляй еще двух, чтоб тихо сидели.

Хасан ушел. Вскоре послышались выстрелы. Черт поймешь эту банду: где кончается фатальная жестокость и начинается упрямое благоразумие?

Шамиль подхватил две зеленые трубы гранатометов, обернувшись, бросил:

— Не уходи без меня. Мы обязательно прорвемся. Ты жди, хорошо?

Он почти упрашивал.

Я сидел в сыром окопе. Который раз за эти дни оттаяло… По глинистой стене сочилась мутная водица из серого островка снега на бруствере. Я почувствовал острую жажду. Так бывает всегда, когда на многие часы забываешь о еде, о том, что организм требует хотя бы простой воды… Нестерпимо захотелось вылезти, достать из кармана платок и, помахивая, пойти через комья грязи, которые и составляют линию фронта, перейти ее, сказать, что невиновен, что не стрелял, и вообще не имею отношения к этой бойне. Я навоевался, мне пошел четвертый десяток, я оглох от канонады, от беспощадных вертолетных обстрелов, когда огненные стрелы в лучшем случае пытались вырвать с корнем мои барабанные перепонки. Эту землю посадили на шарниры, она уезжала из-под моих ног, она опрокидывалась, и вместе с ней и я летел в тартарары…

Потом я стряхивал землю, комья грязи, смотрел на руки — они были чернее ночи, ошалело оглядывался, задирал голову из окопа — пасмурное небо путало время суток. Я уже смирился с тем, что в следующее мгновение появятся мои друзья-собровцы — Саня Иванов, Бабай, Серега, Саня Черный, Олег Потапов — и раскрошат меня вместе с соседями по окопу. И правильно сделают. Порядочные люди не имеют привычки засиживаться у бандитов.

В это мгновение я вспомнил еще более бесправных заложников, и особенно милиционеров. «Я должен их освободить!» — отчетливо понял я.

Убрать двух-трех охранников для меня не представляет ничего сложного.

Я вылез из окопа, и тут же что-то тугое и жесткое ударило в лицо…

Потом был непрерывный звон в ушах, тошнота… Я стоял на коленях, опираясь о мокрые стены окопа. Меня вывернуло наизнанку…

Потом я пришел в себя, и, кажется, изнанка вновь вернулась на свое место.

Потом я начал соображать. Я понял, что не выйду из замкнутого круга, пока не приму решения. Но все, что требовало трезвого ума, сразу же принимало характер разжижения. Мысль подрывалась, как высохшая пленка на барабане старого кинопроектора.

Удав протянул мне флягу: рот, разъехавшийся в улыбке, въевшаяся в оспинки грязь. Я с жадностью приник к горлышку, первых глотков не ощутил, потом почувствовал терпкий привкус металла.

— Спасибо, Удав! — поблагодарил я, вернув флягу.

— Меня вообще-то звать Серега, — заметил он и протянул руку.

— Володя, — вынужден был назвать себя я и пожал его шершавую лапу.

— Меня тоже два дня назад шарахнуло, до сих пор мутит от запаха тола.

— А тебя не тошнит от войны, тем более воюешь черт знает за чьи интересы?

— Интерес у меня один — бабки… — пояснил, дружелюбно осклабившись, кореш Серега. — А их разборки я манал, мне по барабану.

Он тоже глотнул из фляги, я заметил наколотые колечки на его пальцах. Явный зэк.

— А как здесь очутился? Давно воюешь? — спросил я, чтобы хоть как-то отвлечься от боли, которая разламывала, раскалывала на дольки мой череп, вот-вот мозги полезут из ушей.

— О, это долгая история… Тебе, как писателю, интересно будет. — И словоохотливый Серега погрузился в пучину своего интересного прошлого.

Он рассказал, как мотал срок в тюрьме таджикского города Курган-Тюбе, как в один прекрасный день всех зэков освободил большой души человек, сам былой арестант, Сангак Сафаров — лидер Народного фронта…

— Я тоже воевал у Сангака, только уже в девяносто третьем…

— О! — удивленно воскликнул Серега. — Мы с тобой — ветераны таджикской революции. А потом, значит, по разные стороны были?

— Мы и сейчас не на одной, — уточнил я.

На что Серега не преминул резонно заметить:

— Мы в одном окопе, а бомба не разбирает.

Что правда — то правда. Как бы в подтверждение его слов за нами раздался взрыв, сыпануло мерзлой землей.

Серега выматерился.

— Почему тебя Удавом называют? — поинтересовался я, стряхнув землю.

— Старая кликуха… В разведку когда ходил, часовых брал за пищак.

— Что?

— Ну, душил…

— А как здесь оказался?

— Бабками заманили. Тут платят, не скупясь. Думаешь, не доверяют мне? Не, братан, на войне так нельзя. Или ты свой, или чужой. Они вот знают, что у меня, как русского, заднего хода нет…

Неожиданно, будто из-под земли, вырос Шамиль, подозрительно глянул на нас.

— Отсиживаешься? — рявкнул он на Удава. — Думаешь, все само собой рассосется?

— Я думаю, этой ночью уходить надо, — мрачно отозвался Удав.

— Ты так решил? Давай, командуй вместо меня! — мгновенно взорвался Раззаев.

— А ты хочешь, чтобы мы все подохли здесь? — Удав тоже вышел из себя. — Я не для того сюда приехал, чтобы меня запыжили и прикопали на сантиметр. Не было такого уговору. Я боевик, а не мясо для бешбармака!

— Иди, — неожиданно спокойно произнес Шамиль. — Оставляй оружие и иди. Никто не держит… Давай, вали! Вон дорога прямо, да? Прямо к своим русским…

Удав помрачнел.

— Мне мазы качать ни к чему, Шамиль. Ты меня знаешь. Я против тебя никогда не шел. Тут вопрос надо обсудить. Братва уже на издохе…

Нас незаметно окружили другие боевики. Каждый из них, как я заметил, могли двигаться бесшумной кошачьей походкой. А это первое, что выдает профессионалов войны. Они стояли и молча слушали перепалку: сутулый Хасан Хашидов, узкоплечий и тщедушный на вид пакистанец Алихан, желтокожий сириец Джамаль. Неожиданно объявился Радуев. Возможно, главарь решил собрать короткое совещание.

Хасан что-то недовольно пробурчал. Я понял, что он поддерживает Удава.

— Кто говорил, что мы все смертники? — закричал Салман страшным голосом. Он перешел на русский, может, чтобы поняли мы с Серегой, а может, чтобы показать перед нами никчемность недавних клятв тех, кто сейчас выказывал недовольство. Наверное, с таким же пылом он выступал на комсомольских конференциях.

Неизвестно, сколько бы еще ораторствовал Радуев, но случилось непредвиденное обстоятельство. Само по себе оно мало что значило в стихии огненного смерча, пожирающего село, в вихрях жестокости и смерти, кровавого противостояния, ужаса и животного страха.

Раздвинув кольцо боевиков, в круг вошли сначала два окровавленных человека, я не сразу признал в них боевиков, потому что были они без оружия, а еще двое — чернявая мрачная Лейла и хмуроглазый Ширали — немилосердно подталкивали их стволами автоматов.

— Они хотели сбежать! — объявил Ширали.

— А я их подстрелила! — негромко, но с явной гордостью сообщила девушка.

— Спасибо тебе, сестра. Ты смелее некоторых мужчин! — с расстановкой проговорил Шамиль.

— А почему я должна быть их трусливей? — с вызовом спросила Лейла.

Шамиль сделал останавливающее движение рукой.

— Вы, трусливые шакалы, вы клялись на Коране! — страшно закричал Радуев.

— Мы не убегали, Салман. Мы хотели устроить засаду русским! — ответил высокий боевик, раненный в плечо.

— Врешь! — не выдержала Лейла.

— Почему об этом не сказали своему командиру Ширали? — продолжал невозмутимо спрашивать Радуев.

— Его не было рядом, а федералы продвигались! — продолжал оправдываться раненый. Его товарищ с простреленной ногой кривился от боли и еле удерживал равновесие.

— Ты врешь, собака! Я вам кричал: куда полезли? — внес ясность Ширали и наотмашь ударил оправдывающегося.

Салман втянул своим длинным носом воздух, скривился, отступил на шаг.

— От страха водки нажрались и пошли сдаваться… — констатировал он. — Расстрелять их! Ширали, давай…

Тот молча толкнул боевиков к бетонной стене, вскинул автомат. Высокий завыл на тонкой ноте, второй безотчетным движением прикрыл ладонями лицо. Длинная, размером в жизнь, очередь единым разящим мечом рассекла их тела, отбросила к стене, они поползли по ней, рухнули поочередно, влево и вправо. На бетоне остались щербинки и огромные кровавые кляксы…

— Будем держаться, — уже более спокойно произнес Салман. — К нам должны прорваться на помощь. А сейчас, если полезем в поле, нас перестреляют, как трусливых зайцев. Это все.

От меня не укрылось, что он был сильно возбужден, даже странно весел и буквально выплескивался в своих эмоциях — будто вдохнул пьянящего воздуха.

Боевики молча разошлись по позициям.

Мы остались вдвоем с Шамилем.

— На войне как на войне, — сказал он тоном, в котором не было и намека на оправдания, а скорей жесткая бравада.

— Вы решили положить всех, а потом уйти с ядром, как ты говоришь, в одиночку? — спросил я. Я начинал чувствовать вкус своей профессии: можно задавать любые вопросы, даже самые гадкие и неприятные, даже если они отвратительны для тебя самого — все списывается на интересы газеты и пошлость читающей публики. Впрочем, для негодяев не бывает запретных вопросов. Имею в виду Шамиля.

— Мне нельзя уходить в одиночку. Это дезертирство. Я уже говорил, как буду уходить. И ты пойдешь со мной.

— Ты же знаешь, что не пойду!

— Зря… Через неделю мы вместе с тобой были бы где-нибудь на Багамах, на Канарских островах или в Таиланде на заслуженной реабилитации. Когда ты еще побываешь за границей? А дядюшка Джо ценит журналистский труд. Об этом, правда, сами журналисты помалкивают, потому что получают от него такие гонорары, каких до пенсии никогда не накопить… Все они, борзописцы, находятся в его сейфе, как куклы в сундуке Карабаса-Барабаса.

— Меня тоже хотите купить с потрохами?

— Нет, командир… Ты ведь не будешь проституткой-журналистом, да? Ты воин, боец… Газета — не твое дело.

— Ты научился хорошо говорить, убеждать… Раньше такого за тобой не наблюдалось… Тянешь меня за собой в могилу?

Он не ответил. А я вдруг понял, что Шамиль, бывший мой сержант Шома Раззаев, осознанно или неосознанно желал, чтоб я не покидал его, остался с ним в этот гиблый час, когда надежда не на удачу, а всего лишь на последний шанс из сотни. В Афгане нас зажимали в горах, лупили по нас с высот беспощадным огнем. И я помню первый бой Шомы, когда мы попали в окружение. Он молчал, крепился, бросая на меня вымученные взгляды. Он ждал, верил, что вытащу их… И я вывел всех до единого: мы дождались сумерек и под покровом дым-шашек ушли незамеченными. Потом он признался, что ждал, что в той ситуации я прикажу идти напропалую в атаку. Шома сам не видел иного пути. В другой раз мы чуть не попали под огонь наших «градов». И опять ушли, потому что я вовремя успел определить, что очутились в «вилке». Мы бежали очень быстро, и смерть не успела догнать нас хвостатыми языками.

И теперь он вновь надеялся, что спасу, принесу ему счастье. Возможно, в его разумении, подспудном понимании я стал чем-то вроде талисмана. Скорее всего он не ждал от меня тактических решений, советов, помощи. Ему нужно было мое невозмутимое присутствие. Как тогда, в кривом ущелье, подпирающем своими хребтами эмалево-жгучее небо.

Как и тогда, сейчас он не хотел умирать. Багамские острова, куча дурных денег в карманах — надо было только дожить. Ведь осталось так мало — просто прошагать пару километров сквозь цепи мерзнущих на поле людей. Поприветствовать, показав, что ничего не имеешь против них, что войны уже нет, а все случившееся — досадное недоразумение.

Жизнь начинаешь ценить, когда в ней есть ценности. Даже если они в долларовом эквиваленте.

Мы курили на двоих последнюю сигарету. Бой пригас, как костер, который подполз под бревно и теперь медленно и вяло облизывал его, не в силах сожрать сразу. Просто выдохлись люди, уморилась артиллерия, а винтокрылые асы бомбежки завершили в связи с темнотой. Но выстрелы не прекращались ни на минуту. Обе стороны выполняли прямо противоположные задачи, командиры нецензурно ругались, поминая чертей и шайтанов, покрывая пространство интернациональным незаменимым русским матом. Подчиненные с замиранием сердца ждали, когда, наконец, наступит та минута, когда надо будет ринуться грудью, напропалую на врага и вцепиться ему в глотку.

— Ты хочешь уйти? — спросил Шамиль. — Иди, прямо сейчас. Я не держу тебя. Иди же, а то я передумаю!

— Посылаешь ночью, на пули наших?

Пролетел невидимый самолет, наполнив воздух густым гулом. Он сбросил осветительную бомбу, гирлянда поплыла и спряталась в облаках, окрасив их в зловещий красноватый свет: будто отблеск далекого гигантского пожара.

Село почти догорело. Казалось, что полыхала планета.

Я больше ничего не сказал Шамилю, молча вылез на бруствер и пополз в сторону вспыхивающих огоньков — к нашим. Желание выжить и быстрей очутиться среди своих придавало силы. Я полз, виляя всем туловищем, будто ящерица, и когда преодолел метров двадцать, услышал за спиной выстрелы. Хорошо, очутился в ложбинке, спасибо земле-матушке за эту оспинку на ее теле… Шамиль, гадина, побоялся выстрелить в упор — что-то человеческое еще осталось…

Мелькнули в далекой памяти красный Днестр, волны и щепка, в которую стреляли. Той щепкой был я, и это по мне летели пули с двух берегов…

С двух сторон, почти одновременно взлетели осветительные ракеты, чтоб хорошо разглядеть барахтающегося в поле червяка. Уже и со стороны наших открыли огонь: чем не удовольствие подстрелить бегущую крысу. А может, так мне казалось со страху. Я полз, вгрызаясь в глину, сам постепенно превращаясь в липкую грязь. Ничего так в жизни мне не хотелось, как побыстрей преодолеть эти несколько десятков метров — между вечным безмолвием и ярким, как вспышка фейерверка, спасением.

Я не напоролся на мину, не разлетелся вдребезги на запчасти, даже не получил пулю в лоб или в пятку… Мне здорово повезло. В сухом арыке среди незнакомых, но родных, таких своих ребят долго не мог отдышаться, выдавив только, что журналист… Но когда пришел в себя, быстро понял, что мрачные бойцы не разделяют моих чувств. Моя открытая душа никого не интересовала, когда я попытался сообщить известные мне сведения о бандитах. Меня грубо попросили заткнуться.

— В тыл его, на КП! — сипло приказал высокий человек. — Пусть там разбираются, что это за птица.

Я тут же понял, что надо помалкивать. С людьми на передовой спорить опасно — по себе знаю. Они неадекватно воспринимают действительность, и, если этой действительностью являетесь вы, надо быстро подстроиться под чужое восприятие, которого вам не дано понять. И не пытайтесь. Вас могут назвать идиотом или чем-нибудь похуже — не удивляйтесь и, разумеется, не обижайтесь. О вас тут же забудут, как только вы исчезнете с глаз. Будто вас и не было: особенности восприятия…

Под конвоем меня отвели к чернеющей «бээмпешке», я на ощупь влез в ее брюхо, ухватился за какой-то выступ. Машина взревела, мы поскакали по ухабам. Всю недолгую дорогу я стойко напрягал хребет, стараясь не расшибить голову — так не хотелось напороться в конце всех мучений.

Но я ошибся. Новые незнакомые люди на КП не хотели меня даже выслушать. Меня буквально затолкали в автобус, едва я попытался напомнить о вежливости, как тут же получил крепкий удар в челюсть. За три последних дня нравы ощутимо упростились. А скорее кончилась выдержка. Я так и не разглядел толком своего обидчика и даже его войсковой принадлежности. В автобусе сразу попал в умелые руки двух циничных контрразведчиков — худощавых, нервных, похожих лицами, как сыновья Железной Женщины. Не перебивая друг друга, они сообщили, что все обо мне знают, и предложили быстренько покаяться.

— Давно вы работаете на Радуева?

— Какого рода задания вам приходилось выполнять?

У меня голова шла кругом. Я сказал, что ранен и контужен, могу сорваться.

Они лишь посмеялись надо мной и продолжали задавать каверзные вопросы, надеясь поймать на лжи.

— Он давал вам пользоваться средствами связи?

— Он допускал вас на совещания командиров?

Я стал признаваться, сказал, что встретил там своего бывшего сержанта Раззаева, который сейчас заместитель у Радуева: назвал точное время, номер части, где и когда мы служили. Контрразведчики многозначительно переглянулись: видно, сведения о прохождении воинской службы Шамиля у них уже имелись.

— У вас есть документ офицера запаса?

— Вы хоть понимаете, куда я шел? Кто такие документы берет с собой?

— Хорошо, мы проверим. А зачем вы, бывший офицер-пограничник, пошли в стан врага?

Потом мы беседовали на темы журналистской этики, гражданского долга, меня стращали Уголовным кодексом…

Наконец я понял, откуда растут ноги.

Под утро мои истязатели стали судорожно зевать. Они уже записали все, что я знал о формировании Шамиля Раззаева, имена людей, которых помнил, о готовящемся прорыве с внешней стороны.

Наконец я спросил:

— Ребята, вы что — всерьез думаете, что я лазутчик с той стороны или шпион на этой? И что бы я сказал им: войска прибывают каждый день, вас взяли в кольцо?

— Некоторые журналисты, их не так много, но они есть, выступают в качестве агентов влияния, — пояснил один из сыновей Железной Женщины. Оба уже сливались в моих глазах…

— Справедливо, — пробормотал я. — Почему бы вам не проследить это влияние в телепередачах, в том числе и некоторых западных телекомпаний?

Засыпая, я заметил, что контрразведчики вновь обменялись взглядами.

Меня растолкали и заставили подписать протокол допроса, пояснив, что я используюсь пока в качестве свидетеля, и порекомендовали убираться к чертям собачьим в Москву. В ответ на это предложение я всего лишь мысленно послал их (сил не было, извилины слипались) подальше и отправился искать автобус ребят-собровцев.

Дорога вывела меня к командному пункту на бугре — окопам полного профиля, частично укрытым маск-сетью. Обилие генералов свидетельствовало, что здесь собралось объединенное командование группировки федеральных войск. Конечно, я не пошел брать интервью, до победных реляций было еще далеко. Журналистский долг повел меня к большой палатке в чистом поле. Над ней трепетал на ветру белый флажок с красным крестом.

Если хочешь знать о войне правду — посиди под огнем в окопах. Если хочешь знать всю правду — посети полевой медпункт.

Я пошел по размолоченной колесами и траками колее, земля очередной раз слегка подмерзла, поэтому до палатки добрался довольно быстро. Убитых я заметил не сразу. Они лежали на брезентовых носилках с металлическими ручками, прямо на земле, брошенные, отставленные, торопливо отодвинутые в сторону, неожиданно и бесповоротно ставшие чужими в суете чужой жизни. На остывшие тела падал мелкий колючий снег, медленно заметая, будто укрывая от чужих болезненно-любопытных глаз. Лица обоих наспех прикрыли кусками брезента — неживые, уже не спутаешь даже с тяжелоранеными, коматозными. Видно, чтобы вытащить их из-под огня, пришлось долго тащить волоком по полю — одежда была донельзя грязной, бушлаты — изодранные и окровавленные. Кисти рук еще не охватила смертная судорога, но поразила ноги убитых. У одного не осталось ни ботинок, ни носков, будто страшная сила сорвала их, оставив человека в этом нелепом униженном, постыдном виде. На втором были ботинки с высокой крепкой шнуровкой и твердой рифленой подошвой, грубые и неприглядные, как и сама война.

И все, что им досталось: грязная солдатская одежда и неумолимая, негаданная смерть вдали от дома. У каждого она — своя, их же выбрала сегодня, так преждевременно и несправедливо. Труп поспешно кинули на носилки, одна нога неловко подвернулась. Такие же пыльные солдатские ботинки на убитых мне долго снились после Афгана. Все повторяется — пронзительно и жестоко. Эти ребята тоже никогда не смогут встать, пойти, их тела отныне будут переноситься с места на место, грузиться и перегружаться, пока не обретут подземный покой.

Порыв ветра сорвал брезент, открыв лицо убитого. Полуприкрытые веки, черные усы и щетина, строгое выражение лица, будто посмертное предупреждение живым. Я поспешно прикрыл голову, заметив расплывшиеся бурые пятна вокруг шеи.

Мертвых унесли в подсобную палатку.

А из другого входа, откинув полог, вышел Коля Асташкин, журналист из «Красной звезды», с которым познакомился в одной из «горячих точек». Мы обнялись, как старые друзья. Николай беседовал с хирургом — тот вскоре тоже вышел наружу: немолодой уже человек со светлыми глазами под рыжими кустистыми бровями, с глубокими залысинами. Он сразу закурил, затягивался порывисто, нервно, словно какая-то тяжелая мысль не давала ему покоя. Подойдя к нам, он, как будто о чем-то само собой разумеющемся, грустно сказал:

— Вы видите перед собой большого дурака. Никак не могу простить себе… — хирург не договорил, полез в нагрудный карман, вытащил бумажник и показал прямоугольничек с календариком. На обратной стороне, как обычно, имелась картинка — на этом была фотография группы бравых бойцов и надпись: «Служба во Внутренних войсках — дело настоящих мужчин!» — А вот это мой сын! — хирург показал на крайнего паренька в краповом берете. — Сколько я отговаривал! А он: папа, я буду служить только в «Витязе». Я ему говорю: только через мой труп, пожалей мать, хватит и того, что я по «горячим точкам» езжу! И все равно по-своему поступил…

— Офицер?

— Солдат… Уже два раза на войне побывал!

— Сейчас там? — спросил я осторожно.

— Там… — кивнул он в сторону дымного села, где явно усилилась долбежка. — Вот хожу кругами, мучаюсь, можете представить состояние, подвозят раненых, убитых — все думаю, моего Алешку сейчас ко мне привезут… Что я дома скажу? И хоть и грех это, каждый раз вздыхаю с облегчением. На валидоле держусь и молюсь богу. — Он потер ладонью сердце. — Дурак, полный дурак!

— Кто? — уточнил я.

— Оба…

Хирург прикурил у меня потухшую сигарету, пошел бродить вокруг палатки, вместе со своей болью, страхами и мольбами к богу и судьбе пощадить его непутевого сына, избавить от ужаса, от непоправимого, когда прямо к нему на операционный стол привезут его развороченного пулями Лешку.

С ревом подъехала боевая машина пехоты, тормознула у самого входа палатки, открылись задние двери, сначала выскочил чумазый лейтенант, захрипел:

— Давайте срочно на операцию!

На носилках вытащили раненого с наспех забинтованным животом, потащили в приемную. На желтом лице — мучительное терпение.

Хирург бросился навстречу, со страхом и мукой глянул в лицо пострадавшему, отвернул полог.

— На стол!

Через несколько минут на скорости подъехал БТР, из бокового люка помогли вылезти раненному в ногу, потом еще одному с окровавленной головой…

С грохотом спустились с неба две вертушки. В первую загрузили раненых, во вторую — убитых офицеров московского СОБРа. Я ухватил резиновую рукоятку носилок, с другой стороны взялся Асташкин, еще двое офицеров-москвичей стали впереди. Убитых уже завернули в сверкающую фольгу, спрятав страшные раны, грязь войны, прикрыв чью-то подлость и предательство, и теперь блестящими «рождественскими подарками» они по небесам поплывут домой, где со скорбной помпой их отдадут матерям, женам и детям.

Мы с трудом несли огромного крепкого парня, вышагивая по рытвинам, кочкам изуродованной земли. Ботинки выглядывали наружу, напоминая, что тяжкая ноша — лишенный жизни человек. За нами несли второго, и я думал о том, как он босым предстанет перед господом…

На глазах у всех уничтожался наш лучший генофонд.

…Автобус с синими полосами стоял на окраине села Советского.

— Ты жив?! — спросили меня, глядя как на выходца с того света.

Я честно ответил.

В автобусе сидели Игорь — молодой парень на должности стажера, водитель Мага и легко раненный в руку Витя Рогожин. Его только привезли, он был чрезвычайно возбужден — сказывалась доза новокаина — вскакивал, бессвязно рассказывал, как их сначала накрыла наша артиллерия, а потом начал долбить «духовский» миномет. Тут же находился доктор — Борис Егорович, коренастый мужик лет сорока, он безнадежно пытался усадить раненого, тот снова вставал, ходил по салону, машинально поправляя повязку на груди.

— Ты был у Радуева? — проницательно спросил доктор, дернув кончик седого уса.

— Да.

— Хорошо, жив остался. Тяжко было там?..

— Жарко… У вас потери есть? — спросил я.

— Слава богу, только четверо раненых. Витька — пятый… Сейчас наркота у него пройдет — свалится… Хорошо, ты появился. Поедешь с нами за водкой?

— Какой разговор!

Наш голубой автобус помчал по загаженному грязью шоссе. Мага лихо петлял, объезжая выбоины. Следы траков пересекали дорогу со всех сторон, боевые машины пехоты зелеными утюгами торчали на обочинах, возле них тосковали чумазые бойцы. Другие броненосцы с грохотом проносились мимо нас, обдавая солярным перегаром и оставляя на шоссе грязевую кайму от гусениц. Война уродовала не только людские души. Меня вдруг охватила трепетная жалость к этому затерянному на российских просторах району, к несчастным людям, которые через силу улыбались и, наверное, не хотели выглядеть жалкими и слабыми. Жили — не тужили, не хуже и не лучше других. И как много сразу войны свалилось на них за эти дни. Города быстрей залечивают раны. Маленькие села не забывают их никогда.

В ближайших селах — Коммунистическом, Новореченском, Правобережном, Трудовом — водки не было. Ее давно выпили. А новую, как поясняли небритые продавцы в черных цигейковых шапках, подвозить боялись.

— Дураки! — сказал стажер Игорь, который вслед за раненым Витьком пришел в возбуждение. — Сейчас такой бизнес можно сделать! Вагонами подвозить, цены поднять — войска все выпьют…

На что умудренные продавцы отвечали:

— Нельзя цены поднимать.

— Почему? — искренне удивился Игорь.

— Нехорошо. Война, люди гибнут. Грех наживаться.

— И опасно, — добавил я.

В последнем магазине — сарайчике на перекрестке — выгребли даже последние банки с ржавой килькой.

Но Егорыча это не смутило.

— Без водки нам возвращаться нельзя. Нас растерзают. Едем в Акай — там есть. Мага поклялся.

— Мага! — крикнул Игорь. — Водка в Акае есть?

Раненый Витя, который уже молча сидел в углу на заднем сиденье, попросил стажера заткнуться. Я подсел к нему, спросил, сильно ли болит. Он отрицательно покачал головой, спрятав гримасу боли. Ему не хотелось ждать в чужом автобусе, поэтому он решил ехать с нами. Дорога съедает время. Завтра на вертолете его должны отвезти в госпиталь.

Мы проехали километров тридцать, Мага ошибся поворотом, очутились среди бетонных заборов, за которыми прямоугольно изламывались серебристые трубы, молчаливо возвышались огромные металлические цилиндры, производственные корпуса с почерневшими стеклами. На мертвом заводе не делали даже гробов. Уткнувшись в тупик, мы развернулись, поехали дальше. Городишко Акай притих, как заяц, полинявший до сроку. Люди как будто договорились не попадаться друг другу на глаза — и исчезли. Лишь у одноэтажного «Детского мира» мерзли ряды женщин в платочках. Они смиренно и терпеливо ждали покупателей. А покупателей ветром выдуло.

Нашему появлению очень обрадовались. Здесь продавалось все, что нужно было окопному человеку: водка, консервы, шоколад, сигареты, спички. Доктор и раненый остались в автобусе, а мы со стажером отправились по рядам. Нас встречали восторженно, как, черт возьми, освободителей. Мы не торговались, да и женщины были совестливыми. По сравнению с московскими ценами здесь было неплохо. Особо меня умилила символическая цена на воблу. Я вздохнул и купил одну. Предстояли покупки более серьезные. Мне хотелось купить кальсоны или, еще лучше, ватные штаны. Но на детском магазине висел скучный замок. Через три минуты о моей нужде знал весь рынок. А через десять появилась запыхавшаяся заведующая, открыла двери и в огромном магазине с пустынным эхом нашла штаны с триколором. Штаны я поддел в автобусе. Державные цвета тут же согрели мою промерзшую душу. А потом я назвал стажера студентом и заставил его немедленно купить побольше чеснока и лука, которые продавались здесь по приятным ценам. Мы скупили всю водку, забрали с собой бойкую молодуху и поехали к ней домой — докупать остальное. Доктору пришла идея разжиться кипятком. Женщина сказала, что нет проблем, по пути попросила остановиться у дома свекра, поставила там чайник. Потом мы подъехали к ее дому, она попросила подождать за дверью, высунулся ее муж в шлепках, вместе с ним загрузили еще сорок пять бутылок водки, в итоге получилось пятьдесят пять. Они терлись стеклянными боками и призывно скрежетали в сумках.

— Не отравишь, хозяйка? — спросили мы, сгибаясь под тяжестью груза.

— Хорошая водка, не бойтесь, сами пили…

Душевная молодуха принесла чайник, мы залили свои фляги, они тут же раскалились чуть не докрасна, пришлось срочно хвататься за перчатки…

А потом студент, чуть суетясь, откупорил бутылку и не без удовольствия разлил по стаканам водку, мы залпом выпили и закусили отменным американским супчиком в картонных стаканчиках: надо только плеснуть кипятку, и через три минуты получишь разваренную вермишельку с фрагментами мяса и зелени. Чудное изобретение, могущее сравниться с открытием электричества.

Мы беседовали о сепаратизме, о тыловиках, которых надо бросить хотя бы на одни сутки в окопы, чтобы они поняли свою главную задачу. Но не было такого приказа. Десятки полковников околачивались в палаточном городке, думая о том, как бы не попасться на глаза начальству, которое может спросить о работе, и еще их заботило, как бы не пропустить очередной прием горячей пищи. В штабе питание поставили отменно: с первым, вторым, третьим и четвертым.

Егорыч, захмелев, пустился в медицинские темы. Суть их была в том, что медобеспечение СОБРа не соответствует военно-полевым задачам.

— Пустили как пехоту, — произнес тусклым голосом Витя. — Элиту МВД… Кому-то надо, чтобы мы полегли здесь костьми, и тогда города полностью захватят бандиты. Кто, кроме нас, больше всех идет на огневой контакт с ними?

Он тоже выпил и прислушивался к боли в руке: ждал, пока утихнет. Удел раненого: терпеть мучения и пытаться не думать о них. На каждом повороте или перекрестке нас останавливала местная милиция, проверяли документы. Вокруг района боевых действий накрутили не меньше четырех колец оцепления. Толпа журналистов застряла между четвертым и третьим кольцами, дальше их не пускали. Мы остановились. Здесь были уже знакомый мне Аркаша Мамонтов в своем красном пуховике, Витя из «Комсомолки», экзальтированная худая дева из немецкой телекомпании, ни бельмеса не знающая по-русски, но пытающаяся что-то еще понять, телегруппы из «ОРТ», «Вестей», радийщики, полуцерэушная команда «врачей без границ» и прочие господа и товарищи. Все они были сильно возбуждены, наивно пытались выяснить обстановку у омоновцев, и когда кто-то из них произносил больше одного предложения, — тут же к нему бросалась вся журналистская братия с камерами, микрофонами на палках и в руках, со всеми кучами проводов и «юпитеров». Они брали интервью друг у друга и дружно проклинали милицейские власти, которые перекрыли кислород гласности.

Завидев меня, Аркаша поспешил навстречу с небывалой для его комплекции подвижностью.

— Старик, выручай, надо пробиться через кордоны! Провезите нас!

— Если ребята не против и если досматривать не будут, — ответил я.

Ребята махнули рукой: пусть едут.

Мы со студентом не преминули позвонить по спутниковой связи энтэвэшников. В кабинете редактора телефон не отвечал, а второй был занят. Игорь же дозвонился до матушки с первого раза. Я вышел из машины, и через стекло наблюдал, как молодой человек становился мальчиком. Наверное, мамочка баловала его в детстве и уж, наверное, не рассчитывала, что ее ненаглядный пойдет в эту ужасную милицию.

Я вернулся в автобус, спросил:

— Ну, где эти телевизионщики?

Все загадочно промолчали. У окна сидел со скучающим видом краснощекий боец с автоматом и с платком цвета хаки на голове. Я чертыхнулся. Это был переодетый телеоператор.

— А Аркаша где?

— Здесь! — сказал доктор и зачем-то посмотрел вверх.

Ладно, одного переодели, и я сразу не узнал. Но как спрятать такого бугая, как Аркаша?

— Я здесь! — донеслось из-под штабеля ящиков от патронов.

Заглянув между сиденьями и приподняв старый бушлат, увидел огромные ботинки. Сверху все было тщательно укрыто.

Мы тронулись. Я надел камуфляжный бушлат Егорыча и сел у окна, чтобы не видны были мои черные ободранные джинсы. У поста нас остановили, один из омоновцев заглянул в салон, скользнул взглядом. И вдруг в толпе журналистов, напирающих на милицейскую цепь, я увидел Леву Циркуса.

— Уже здесь, попрыгун! — не удержался я от восклицания. — Полуамериканский подданный.

— Ты о ком? — прогудел Аркаша.

— О Леве Циркусе… Вездесущий, как грязь.

Мамонтов вытащил свою голову на поверхность и изрек:

— Не знаю, где правда, а где вранье, но Лева, когда вернулся от Радуева, пустил про тебя длинную соплю, что ты — старый друг его заместителя. Назвал имя — Шамиль, что вы еще с Афгана вместе воюете. И остался там в качестве советника за приличные бабки…

Сообщив это, Аркаша умолк, ожидая моей реакции.

— В былые времена в лучшем случае меня бы посадили и допрашивали с пристрастием, — ответил я. — В худшем — шлепнули бы на месте… Ну, а так как в моде предательство, а сволочи, типа Калугина с Бакатиным, — образец для восторга, я отделался только одним допросом… А насчет Шамиля… Я действительно знаю его по Афгану — он был у меня сержантом…

От невыносимой злости у меня перехватило дыхание, в лицо будто швырнули лопату раскаленных угольев. Много подлости встречал, и всегда она подстерегала неожиданно и била наотмашь. На то она и подлость — низшая ступень человеческого счастья. Я вытер испарину, неожиданно резко произнес:

— Да вылазь ты, уже не высадят… Что еще он про меня рассказывал?

Мамонтов вылез, повел округлыми плечами, усмехнулся:

— Да ты не переживай. Циркус как вышел с той стороны, сразу попал к крутым ребятам из ФСБ. Они начали его прокачивать со всех сторон, вот он сразу про тебя все и выложил. Откуда я знаю? А у меня принцип такой — все знать. Друзья из ФСБ рассказали по секрету. У них сейчас знаешь какое правило? Если засранца посадить не могут, и он выскальзывает, они дают нам про него утечку информации. Ну, а дальше по принципу «по неподтвержденным сведениям»… И все в открытую про негодяя рассказываем. Хоть какое-то утешение… Ты журналист, сам знаешь, как это все делается… И чтоб ты знал, Володя, этот треп про тебя прошел в подборке теленовостей. Но не в нашей.

Я не стал уточнять, в какой. Это уже не имело значения. Значение имело совсем другое: цель, которую преследовал Циркус. Если его так перепугали фээсбэшники, значит… Мысль моя растекалась, я всегда испытывал трудности, прослеживая логику негодяев. Разумеется, все поддавалось объяснению: Левушка перевел «стрелки» на меня, сделав это лихорадочно и поспешно. Заложил, приукрасил, видно, рассчитывая, что меня тут же обуют в кандалы. Или расстреляют… И я, наивный, стал вспоминать, не обидел ли я чем коллегу-журналиста? И еще более нелепая мысль: «А не подставил ли он меня, как конкурента?»

До христианского всепрощения я еще не дорос и поэтому поклялся набить лживому Циркусу все выступающие части тела…

По пути, на тыловом пункте, мы заправили автобус горючим, загрузились под завязку ящиками с патронами, гранатами всех сортов, гранатометами, сигнальными ракетами и даже «черемухой». В селе Советском высадили коллег-телевизионщиков, они сердечно и долго трясли наши руки…

Как стемнело, отправились к позициям, предварительно выключив все огни. Дорога, прямая, нетронутая, вела прямо к селу, и чем ближе к нему, тем более пустынной была она. Странная, нелепая, будто зачумленная, дикая, необитаемая. Ее боялись, словно была она раскалена до предела. Мы остановились в двухстах метрах от села. Трассеры полосовали небо энергичными росчерками. Впереди полыхало что-то недогоревшее.

Дверь с визгом сложилась в гармошку.

— Док, вы здесь? — раздался резкий голос. Показалась плотная тень.

— Здесь, заходи! — отозвался Егорыч.

В салон полезли люди.

— Что это тут, черт! Ящики, что ли?

— Боеприпасы…

— Хоть отогреемся… Все кишки промерзли.

— Горячее есть что-нибудь?

— Чай, остыл уже, — стал оправдываться доктор.

Я не знал, кому принадлежали голоса, еще не приноровился различать.

— Где водка? Водку купили?

— Купили, — торопливо отвечал за всех доктор. — И лук, шоколад, чеснок.

— Сколько водки?

— Около пятидесяти. Больше пятидесяти…

— О, и корреспондент здесь! Володька, привет! — Я узнал Сашкин голос, пожал твердую и шершавую от грязи руку — не более чистую, чем моя. — Ты где пропадал?

— У Радуева.

— Да ты что?! Как ты еще жив остался?

— Контузило и зацепило немного. Журналистку Ксению Черныш из «Дорожной газеты» расстреляли.

— За что?

— Не знаю… У нее были убийственные факты. А за это вот убивают.

— А мы тут одного из американского телевидения за задницу взяли. С той стороны пришел, двадцать тысяч долларов в карманах нашли. Хотели гада шлепнуть, но не стали руки марать.

— Циркус? — спросил я.

— Вот-вот, он самый, — подтвердил Сашка.

…Привели раненого. В темноте я не разглядел лица, услышал лишь, что звать его Василий и ранили его в ногу. Через несколько минут подъехала «санитарка», мы наскоро распрощались с Виктором Рогожиным и Василием. Они поехали на сборный пункт, откуда их рано утром должны были отправить на вертолете в госпиталь. Вася оставил мне свою донельзя вымазанную куртку, Витя — штаны. Не обращая внимания на пятна крови, быстро облачился, надев все поверх гражданки. Я решил остаться в окопах с ребятами, я не мог тихо развернуться и потопать в тыл. Тем более имел личный счет с боевиками. В первый день меня вряд ли бы взяли, и выглядел я в своей кожанке, как белая ворона. Теперь не отличался ничем. Форма меняет человека, походку, передает энергетическое поле, сразу чувствуешь появление новых сил, движения становятся упругими — война вливается в тебя, каждая клетка, съеживаясь, чувствует ее, а память мгновенно возвращает старый боевой опыт.

Пережитые дни… Трагично перемешались в сознании и судьбах общий бардак, смертельный риск и готовность, не задумываясь, пожертвовать своей жизнью. Смерть стала привычной обыденностью, как и всеобщая подлость тех, кто взирал с вершин и кто был изначально виновен в появлении на земле этой новой черной дыры… Мои самые близкие на огненном пятачке ребята — собровцы, которых толком не знал по именам, давно перестали удивляться, не боялись ни черта, ни дьявола, ни начальства, в безмерной их усталости проглядывало равнодушие ко всему, даже к смерти. И единственное, что вело их и держало — дымное село, скелеты домов, — территория ненависти, которую надо было взять своей кровью. И выходило это, как ни крути, выше понятия «долг», тут просто обвалилась на мужиков безвыходная ситуация, когда злость переполнила все без края. И была привычка не уползать, оглядываясь, а доводить дело до конца, — что считалось безусловным, праведным и непоколебимым… Все это было — и все повторялось… Отчаяние, ярость от сознания, что теряешь родную землю, хватаясь за нее обожженными руками, и колонны офицерских рот по-прежнему идут на пулеметы, безмолвно, без рваного «ура», с тихим матом между зубов, смыкая ряды на месте павших, а вместо дроби барабанов — грохот лжи и насмешек. Офицерские роты, не штрафные, а элитные, отборные, по всей России собранные. Одно слово: СОБР.

…Саня сказал: «Старик, мы рады, что ты опять с нами… Но пойдем к командиру, без его разрешения нельзя».

В том духе, что и в санаторий без разрешения не возьмут, а сюда — и подавно.

Игорь Байбаков встретил меня со сдержанной приветливостью, молча пожал руку. Я понял, что даже тусклая улыбка далась ему с трудом, на сером лице — тяжелые веки, покрасневшие хмурые глаза. Он распорядился раздать боеприпасы, заметив, что если б «витязи» не помогли им с патронами и гранатами, то совсем бы туго пришлось… На время он забыл обо мне, потому что надо было увидеть, посмотреть в глаза своим ребятам, понять, на что сейчас способен каждый. Он мог построить всех и вывести с кровавого поля, сославшись на что угодно, хоть на плохую погоду, отсутствие боеприпасов или горячей пищи… В наше время за это никто серьезно не страдает. Ведь соседи слева так и сделали, ушли, а «дыру» законопатили за счет свежих подразделений.

Тут Байбаков обратил внимание на звякнувший многоголосо мешок с водкой. Рядом свой груз опустил стажер Игоряня.

— Сколько здесь? — спросил Байбаков.

— Пятьдесят четыре…

— Давай, — приказал он стажеру, — по полбутылки на брата. Одну на двоих. И по половине луковицы.

— Луку много, — заметил стажер.

— Больше не надо. От него пить хочется, — сказал командир и повернулся ко мне. — Спасибо тебе за помощь… Ты, говорят, был у бандитов?

— Был.

— Много их еще там?

— Сто — сто двадцать. Они ждут помощи, чтобы прорваться…

— Оружия, боеприпасов много?

— Оружия у них хватает. — И я перечислил все, что услышал от милиционера. — А вот насчет боеприпасов — трудно определить.

Байбаков разрешил мне остаться, с сомнением покачав головой и, как немногословный человек, более ничего не сказав. А я почувствовал прилив дурацкого счастья, особенно когда мне дали автомат одного из раненых. Я также разжился гранатометом «муха» — любимый жанр. С Саней Ивановым мы выпили по полбутылки, закусив тушенкой с луком и чесноком. Предстояла ночь в окопах — последняя ли в этом проклятом месте?

Мы уже заняли почти целый квартал на своем правом фланге. На левом несколько кварталов захватили и прочно закрепились «витязи» — отчаянные по молодости ребята. Эту ночь спали короткими урывками, все предчувствовали: предстоит решающий бой. Я набил «разгрузку» магазинами, предварительно до упора затолкав в них патроны, в карманы сунул ручные гранаты. Ночь была как ночь: самолеты развешивали осветительные гирлянды, мы постреливали для острастки, со стороны духов отвечали, но уже не так дружно, как раньше. На дороге не прекращалось движение: прибывали новые колонны с боеприпасами, продовольствием. Наконец-то тыловики развернулись. Дошел слух, что на подкрепление приехала батарея «град». Это известие не столько обрадовало, сколько заставило призадуматься: у реактивной установки широкая натура — шарахнет, всем достанется. Наиболее практичные стали зарываться глубже в землю. В развалинах домов скрываться никто не отваживался. Около часа ночи со стороны Советского началась отчаянная пальба, небо расцвело трассерами, вспышками, что-то горело.

— Технику подожгли, — негромко произнес Саня Иванов.

Позже мы узнали, что около сотни боевиков пытались прорваться на помощь Радуеву, сожгли бронетранспортер, но напоролись на минные поля и были рассеяны.

Под утро ненадолго затихло, а с рассветом, как обычно, вышли на работу вертолеты. Они украшали небо черными дымами из-под своих хвостов, опять с оглушительным треском рвалось все вокруг, летели огненные иглы, а нам хотелось, чтобы они отработали побыстрей и желательно поточней.

Недалеко от меня в окопе сидел Байбаков, он ругал свою полудохлую радиостанцию, у которой аккумулятор садился очень быстро, поглядывал на небо и вместе со всеми залегал в окопе, когда вертушки делали новый заход.

«Москва-1 — Молнии-2! — затрещала радиостанция. — Как наш фейерверк?» — «Из-за дымов не видно!» — послышался ответ.

Как только вертолеты ушли, по рации поступила команда «пурга-555». Это был приказ на штурм. Байбаков переменился в лице, что-то клокотало у него в голове, может, несогласие с поспешностью, но дело войны не ждет промедлений.

— Первое отделение, на рубеж ближних домов — водокачка, перебежками — вперед!

Бабай, еще более потемневший, в щетине до самых глаз, мотнул головой, стал выкрикивать фамилии и уточнять для каждого задачу. Так они и пошли — половина с одной стороны улицы, другая через развалы забора — с другой. Им бы еще чуть-чуть огонька крупного калибра для поддержки… Но пушек и танков за спиной не было, только свои ребята.

Неожиданно резко застучал пулемет, так пронзительно, что, наверное, каждый из нас почувствовал кожей его раскаленную губительную силу. Собровец, который перебежками шел впереди, вдруг резко взмахнул руками и плашмя упал.

— Петька! — крикнул сидевший рядом Иванов. Он рванулся наверх, но Байбаков сдернул его вниз.

— Сиди!

К раненому подскочили двое, волоком вытащили из-под огня под стены дома.

Радиостанция выплескивала динамику боя.

«Правее кошар снайпер работает, там рядом глинобитный сарай… Проходите по арыку. Москва-2, говорите, где в районе кошары? БМП не проходит… Москва-3, нужна бээмпэшка, у нас двое раненых… Соседу справа не стрелять, будут получать в ответ!»

Я заметил, где засел духовский пулеметчик. Под крышей почерневшего от копоти здания метрах в ста пятидесяти виднелось темное пятно — что-то вроде проема окна. Он сидел в глубине чердака, и увидеть его было очень трудно. Я взял две «мухи», повернулся к командиру:

— Я попытаюсь обойти этого щегла справа.

Байбаков не успел ответить, как вклинился Иванов:

— Вдвоем пойдем. Не возражаешь, командир?

Байбаков глянул на нас хмуро, сомнения разбирали его.

— Ладно. Осторожней только. Не торопитесь…

Иванов тоже взял две «трубы», потеснил меня, вышел вперед. Мы пошли по духовскому окопу, который заняли вчера. Саня обернулся, показал жестом по горлу:

— Уже вот так достали, ублюдки! Развели с ними канитель… Кишки всем выпустить, с дерьмом перемешать…

Окоп упирался в каменный забор. Подкоп под ним был засыпан. Я точно помнил, что траншея продолжалась дальше вправо, разветвлялась, вела в глубь села. Мы поползли вдоль забора, тут началась жесткая пальба, будто десяток молотилок заработали одновременно, головы не поднять. Рухнули в какую-то канаву. Рядом валялся стеклянноглазый бородач. Он отстрелялся. Пригибаясь, мы рванулись вперед, хотя уже начали сомневаться в направлении. Я успел срезать выскочившего из-за поворота духа. Он, кажется, успел узнать меня и, умирая, раскаивался в своей нерасторопности. Иванов выстрелил «мухой» в окно ближайшего дома, мы перебежали по очереди открытое пространство, спрыгнули в какую-то яму. Она была завалена полузасыпанными трупами. Соседство не понравилось, мы выскочили наружу так же резво, как и заскочили. Потом я запустил гранату в кусты возле разрушенной стены. Я помнил, что там тоже были окопы. Теперь нам нужно было пройти квартал вперед и идти влево, чтобы выйти к духовскому пулемету.

Все это время в моей голове стучала метрономом одна и та же дурацкая фраза: «Я вам покажу, суки!» Она поддерживала меня. Много позже Иванов сказал, что в те часы в его голове крутилось: «Ну, держитесь, б…!»

Но пока мы общались больше жестами, междометиями и короткими, как щелчки кнута, фразами:

— Слева смотри, башка торчит!

И мы одновременно с двух точек выскакивали и стреляли по цели.

Хорошо, что духи отрыли окопы. Бруствер кипел вокруг нас от прицельных очередей, мы уходили, прежде чем нас забрасывали из окон домов гранатами. Боевики уже не рисковали сидеть в траншеях: слишком сузилось кольцо окружения, автоматические гранатометы сыпали навесом аккуратные черные цилиндрики, с неба также со свистом падали мины, они жутко раздирали воздух, вырывали целые клочья инженерных сооружений, вместе с обороняющимися разбрасывая их во все стороны.

Какофония войны имеет порядок для побеждающих. Для проигрывающих грохот боя — гиблый хаос.

Хорошо, что наши чуть приутихли. Мы спрятались в развалинах дома, осмотрелись. Впереди открытое место, мы хорошо видели тот проклятый дом, где засел духовский пулеметчик. Но нам было трудно достать его, потому что мы находились как раз наискосок, а пройти ближе, чтобы увеличить угол стрельбы, значило попасть под его огонь. Иванов предложил совсем безумный план: зайти в тыл дома и грохнуть духа внутри.

— Там же боевиков, как грязи! Тебе не кажется странным, что ты до сих пор жив?

— Кажется! — Иванов давно оглох, я заткнул ему рот ладонью.

Он уже тронулся, дернулся, мозг поплыл, вместе с крышей.

— Я не могу уже что-то… Я должен их убивать! Канители кончились, давить, как крыс! Иначе они придут еще, еще будет больница, для детей, больных старух… Они же ублюдки…

Сашка, пошатываясь, побежал к дому, я нагнал, повалил его. Тотчас с двух или трех точек нас стали поливать огнем. Мы очухались в канаве с водой и грязью пополам. Пульки свистели жгучими кавказскими соловьями, но здесь, в окопе, было пока неплохо. И не беда, что промокли, как свиньи, извозюкались, впрочем, грязнее быть не могли — это противоречило бы закону всемирного тяготения. Лишняя грязь всегда отваливается. Рядом со мной в канаве рыдал Сашка. Это он так злобствовал. Кто-то из духов подполз ближе и стал требовать, чтоб мы сдавались. Я бросил ему гранату. Больше с нами не заговаривали.

— Давай запуляем в то окошко! — предложил Иванов. — Там не меньше трех рыл засело.

Я поддержал: напротив тянулся административный сарай, на котором чудом уцелела антенна. Сашка «сочинил» длинную автоматную очередь, а я запустил врагам «муху», она злобно лопнула, сарай зашатался, из него давно выпили все соки. А мы заячьими прыжками понеслись к дому, где прятался пулеметчик. Не отдышавшись, бросили за дверь и окно по гранате, ворвались, переступив через кривляющееся тело.

— Стреляй! — крикнул замешкавшийся с гранатометом Сашка, я едва отскочил в сторону, успев запустить очередь вверх.

Выстрелы заглушили звук падающего тела. Из квадратного проема на потолке свисали ощерившаяся голова и рука.

— Прикрывай, я посмотрю! — крикнул Иванов и полез на лестницу.

— Не лезь! — закричал я.

Но было поздно. Тугой взрыв накрыл нас. Я смутно помнил, как Иванова сбросило с лестницы, он слетел вниз. Что-то темное упало вслед за ним. У меня звенело в ушах, рвало. Я тащил Сашку куда-то к стене, он что-то бормотал бессмысленное, я так же неосмысленно пытался найти на его одежде и под ней кровь, стянул с него бронежилет, бушлат, задрал куртку, стал снимать штаны… Сашка вяло отбивался, все норовил ударить меня по носу, называя «сукой». Наконец я убедился, что ранений нет, внутренний голос сказал, что я поступил правильно. Почему-то все вокруг воспринималось туманно, я не знал, что предпринять. Инстинкт подсказывал, что наружу высовываться опасно.

Под лестницей валялся мертвый пулеметчик. Его тоже сбросило…

Иванов стал подавать опасные признаки жизни. Он встал, поднял засыпанный штукатуркой автомат и, шатаясь, побрел к выходу. У Сашки спадали штаны, но он не замечал этого.

— Назад, собака! — закричал я плохим голосом. — Там тебя убьют!

— Молчи, трусливая тварь… Я должен их кончить!

Я бросился на него, повалил без труда, еще раз ощутив удовлетворение от разумных поступков. Мне надо заботиться о товарище… У него явно поехала крыша…

У меня страшно болела голова, она кружилась, или пол шатался, меня тошнило.

Очереди трещали отовсюду. Может, так казалось.

— Ищите ребят! — Я услышал далекий голос, похожий на командирский. А может, мне опять показалось.

Но все же подходили наши.

— Эй, ребята, не стреляйте, свои! — закричал я ослабело.

Сашка вторил еще более слабо, но надрывней:

— Братаны, не стреляйте, свои же, блин!

— Где вы? — рядом раздался голос Байбакова.

— Здесь! — заорали мы одновременно.

Командир ворвался, как вихрь, в глазах зарябило, за ним — Бабай, другие пацаны.

— Ранены?

— Нет…

Они стали нас обнимать, как угорелые…

— Скажи мне, командир, это какой умелец запустил по крыше, когда мы пулеметчика уже сняли?

Байбаков потемнел лицом, почему-то глянул на свои кулаки:

— Извините, ребята, с артиллеристами нестыковочка вышла. Да и вы без радиостанции ушли, не согласовали…

К полудню все было кончено. Саню и еще человек шесть раненых и контуженых посадили на бронетранспортер и отправили к медикам. Я отказался. Самое главное, ради чего сюда приехал, терпел и мучился, случилось: мы победили. Около десятка боевиков сдались. Все были ранены. Долго искали Радуева. Я же пытался найти Шамиля. Осмотрели все трупы. Среди них узнал Джамаля, умер он страшной смертью: в рот ему попала граната из «подствольника». Видел убитую Лейлу, полузасыпанного Хасана Хашидова… Тщательно проверяли измученных заложников, которые вылезали из нор, многие еще раньше успели вырваться в ходе боя. Знакомый мне дед Абдуразаков повис на подобранной где-то швабре, черный зипун его был изодран, будто таскала его свора собак, он плакал, по черной бороде текли слезы. Он что-то говорил, а хладнокровные тележурналисты снимали его двумя камерами. Оказалось, у него убили племянника… Потом, еле переставляя ноги, старик доплелся до боевой машины пехоты, ему помогли забраться внутрь. В числе заложников освободили десять милиционеров. Остальных волчьими тропами увели Салман и Шамиль. С ним бесследно исчезли то ли тридцать, то ли сорок боевиков. Ушли они во время прорыва у села Советское… Говорили, что потом они разделились, и те, что ушли от Радуева, утром были засечены вертолетчиками и расстреляны с воздуха.

Но все это уже меня не волновало… Моей душе предстояло вынести новое испытание. Вместе с москвичами-собровцами (краснодарцы, с которыми я делил хлеб в последние дни, потеряли более восьмидесяти процентов ранеными и контужеными, стали небоеспособны) мы прочесывали свой участок села. В одном из разрушенных домов услышали слабый стон. На полу среди камней лежала Мария. Она умирала, лицо пожелтело, глаза лихорадочно смотрели на нас, вероятно, ничего не видя перед собой.

— Бедняга! — пробормотал мой напарник.

Хорошо, что рядом с ней не оказалось оружия. Красивая снайперская винтовка в такой ситуации могла стоить ей жизни. Может, кто-то из духов пожалел ее, а скорей, просто прихватил справное оружие с собой.

Лишь бы она ничего не загнула в бреду.

У Марии было два осколочных ранения в руке и ноге. Мы бросились перевязывать, потом вытащили ее наружу. Хорошо, рядом оказался бронетранспортер. Практически всех раненых вывезли, мы тут же загрузили девушку на броню, старший, глянув, тихо присвистнул:

— Красавица какая… Бедняжка…

Знали бы, кто эта бедняжка!

Она стреляла по нашим, щелкая их из удовольствия; и в ситуации, когда злобная пелена мести не сошла с глаз, надо было бы по чести сорвать с нее бинты и бросить на съедение одичавшим собакам…

Но я уже не мог ничего поделать с собой, более того, сам решил сопровождать ее до ближайшей больницы, оберегать от несчастной неожиданности. Вдруг кто опознает… Она чуть приподняла ресницы, когда я протискивал ее на сиденье в утробу бронемашины. Бездонные черные глаза обожгли, я погиб, попал в плен. Мой организм требовал отдыха, сна, лечения, а я, пошатываясь, полез в машину… Через час, а может и раньше, я вносил Марию на руках в больницу города Акая. Она очнулась, мутно глянула на меня, с видимым трудом раздвинула сухие воспаленные губы:

— Куды тащишь меня, гад?

— Молчи, дура! Спасаю тебя от казни египетской. Свечки будешь ставить до гроба! Ты — заложница, тебя освободили, пострадала при обстреле. Ясно?

— Дэ я? — еле слышно прошелестела она.

— В больнице…

Я добился, чтобы Марию тут же положили на операционный стол, забрал ее украинский паспорт. Ей определили группу крови, потом, когда я рассматривал ее документик с трезубцем, нашел листок: «A(I)Rh+». Показал хирургу, тот сказал, что раньше надо было думать. Ей влили крови, которую уже с избытком понавезли со всей России.

Ночь я провел у ее кровати вместо сиделки, упал со стула и заснул на полу. Утром меня попросили убраться.

К этому времени я наполовину высох. На линолеуме после меня осталось не менее трех килограммов грязи. Вчера я воспринимался терпимо, но в первый день мира в уездном городе маленькой республики вызывал лишь дикий ужас. Меня изгоняли всем хирургическим отделением. Пришлось идти в гостиницу, устроиться, выкинуть из ботинок по полкилограмма газетной бумаги, которой утеплялся, обматывая ноги. Я вымылся, с восторгом ощущая прелесть льющейся из железной «пипки» воды, постирал комплект белья. И пусть простыни были драные и серые, как лабораторные мыши, все равно они были хороши, они пахли чистотой! А какой восторг — растянуться на кровати, вытянуть ноги и слушать тишину, постепенно проваливаясь в сон! Ночью мне ничего не снилось. Мозг отключился, нахмуренные его извилинки осторожно разглаживались.

Утром я, рожденный заново, долго валялся, потом встал, с безразличием пересчитал оставшиеся деньги. На обратный рейс не хватало, выходило как раз на пару дней в гостинице и приличный ужин. «Как там эта мерзкая девчонка?» Я не почувствовал ненависти к раненой девушке, а только к себе — потому как стал заурядным предателем. Ребята не простили бы такой подлости. Я успокаивал себя: ведь никогда не воевал и не буду воевать с женщинами. Даже с такими, как эта гнусная дрянь с поразительно невинными и красивыми глазами…

Вдруг меня подбросило: ее могут опознать настоящие заложники! «Ну и пусть! — тут же сказал сам себе. — Тюремные нары ей не помешают…»

Но спокойно отдыхать уже не мог, встал и, как зомбированный, поплелся на местный рынок, купил там серенький платок, пошел в больницу. Куртку я свою отмыл, остались, правда, небольшие разводики. Меня не хотели пускать, но я прикрикнул — и это подействовало. Они, конечно, помнили, как я ввалился в грязной камуфляжной форме. Я выложил перед Машей три банки сока, яблоки и платок. Она поблагодарила, едва разжав губы, молча надела платок и отвернулась к стенке.

Я понял, что аудиенция закончена.

Спасибо и на этом. Обезьянка гордая… Из-за нее я не смог вылететь вместе с московскими собровцами, они сейчас отмокают на квартирах, все спецназы снялись, разлетелись по городам к своим привычно осточертевшим организованным преступникам. Над мертвым селом даже вороны не каркают, остались лишь бригады следователей.

Радуев объявился в воюющих горных районах и успел дать телеинтервью. Я видел эти кадры: он явно хорохорится, но глаза отмороженные, видно, что давно на пределе, наделал кучу ошибок, подбил людей на авантюру, попал в ловушку, угробил лучших боевиков, смертельно поссорился с братьями мусульманами и к тому же умудрился остаться живым. Такое не прощается.

На последние деньги я позвонил в Москву. Сидоренко, услышав мой голос, пустился в пляс, я это понял по прерывистому дыханию и неясным эмоциональным междометиям. Честное слово, приятно, когда тебя ждут, с таким восторгом ловят каждое слово. А ведь с Владимиром Михайловичем мы знакомы-то без году неделя. Я кратко обрисовал ситуацию, не вдаваясь в подробности, сказал, что нужны деньги на два авиабилета, объяснив, что со мной девушка-беженка, бывшая в заложницах. Сообщение о девушке вызвало еще больший восторг.

— А красивая?

— Очень…

— Молодец, гусар, вези ее в Москву. Одобряю, это главный трофей!

О репортажах и прочей канители он даже не спросил.

Деньги я получил телеграфным переводом.

На следующий день снова пришел в больницу. Мария уже свободно передвигалась, столкнулся с ней в коридоре. Я тут же сообщил свое решение: увезти ее в Москву, потому что здесь оставаться было опасно.

Она остановилась, опустила глаза, выдержала долгую паузу. Я ожидал услышать все, что угодно.

— Я в таком виде! — произнесла она.

Только не хватало сейчас выслушивать страдания по поводу гадкого больничного халата.

— В морге будешь кокетничать! — прошептал ей на ухо. — Тебя узнают и тут же пустят кровь. Из больницы не выйдешь, тебя всю на донорскую кровь пустят. Идиотка…

— Почему ты помогаешь мне? После того, что было…

— Ты мне расскажешь о своих подвигах, а я напишу материал.

— А если я откажусь?

— Будешь то же самое рассказывать следователю. А еще лучше — я отдам тебя собровцам. Даю тебе честное слово, что поступлю именно так. Ты заслужила этого…

Я долго занимался однообразным делом: воевал или мстил, что, впрочем, через определенное время становится одним и тем же. Я утешал себя общими идеями человеколюбия, тем, что никогда не воевал с женщинами, что надо остановиться и стать, так сказать, милосердным к поверженному врагу.

Кажется, объяснение найдено. А еще я сказал Марии:

— Хочу на тебе жениться.

Она фыркнула, но я сразу заметил ее растерянность. Оказывается, лихая боевичка имела способность краснеть, как приласканное поросячье ухо.

— Прямо так сразу?

— Чего растерялась, обрадовалась: счастье привалило? — нахально спросил я, чувствуя себя хозяином положения.

— И когда едем? — поинтересовалась она деловито с премилым западенским акцентом.

— Як тильки, так зразу! — продемонстрировал я знание языка. — Одевайся…

— У меня вытащили все деньги, — пожаловалась она.

— Я не брал.

— Я и не говорю, что это ты…

Прихрамывая, она скрылась в палате, по-военному быстро собралась, вышла в мятых джинсах и темно-зеленом китайском пуховике, который уже успела хорошо почистить. Платок на голове придавал ей простоватый вид.

— Вещей нет?

Она отрицательно покачала головой. У входа встретились с толстой рыжеволосой санитаркой.

— Уезжаешь? — спросила она девушку. — Халат не забыла оставить?

— На кровати… Спасибо вам за все.

— Справный у тебя жених. Держись за него! — сказала санитарка грудным голосом, бюст ее заколыхался, как буйки на волнах.

«Сильная женщина!» — подумал я и решил, что у нее наверняка есть муж или просто мужчина, который крепко держится за нее в бурном житейском море. Как за буйки.

В аэропорту Махачкалы мы неожиданно встретились с Удавом-Серегой. Каждый из нас отреагировал по-своему: я приветственно махнул рукой, Мария вздрогнула и опустила голову, Удав же круто развернулся и «почесал» в противоположном направлении.

— Серега! — окликнул я его, но он лишь прибавил шагу.

— На что он тебе? — крикнула Мария мне в спину и даже пыталась поймать за руку, как бдящая супруга.

Я пустился в погоню, ловко маневрируя в толпе, будто лыжник-слаломист, Удав же шел напролом, как таежный бульдозер. За винным киоском я нагнал его.

Он сразу набросился на меня, схватив за грудки. Самый глупый способ расправляться с противником. В следующее мгновение Серега уперся лбом в фанерную стенку киоска.

— Чего тебе надо? — спросил он, задыхаясь.

— Хотел узнать, чем ты здесь занимаешься. Может, бомбу хочешь подложить в самолет в отместку за Первомайское?

— Чего прессуешь мне? Очень надо работать на этих уродов! Бросили подыхать, сами слиняли, наши бабки теперь делить будут…

— Так ты не с Шамилем выходил? — спросил я, отпуская старого знакомого.

— Сам прорвался… Потом фильтровали, следаки за пищак взяли, а я под терпилу хилял… — от волнения Серега заговорил на родном.

— Чего? — сказал я.

— Ну, под потерпевшего, под заложника сработал.

— Это вы умеете. Пошли, даме тебя представлю.

— Это Маруське, что ли? — Он вдруг переменился, глянул на меня исподлобья. — На дурняка ловишь? Думаешь, не понял, что менты вас поставили наших отсекать?

— Дурила ты, иди себе на четыре стороны, — сказал и пошел к Марии.

Удав, однако, поплелся именно за мной.

— Здорово! — хмуро сказал он девушке. — Где-то виделись…

— А ты хорошо бегаешь, люди отскакивали во все стороны… — отозвалась она.

— Как лягушки при шухере на болоте…

Ничего не получилось: ветераны бандитского дела радости встречи не проявили. Мария уже закипала:

— Сволочи вы все, бросили нас, раненных, а сами удрали. Спасибо Володьке, спас меня.

Серега не преминул возмутиться:

— Меня самого оставили, сказали: сиди тут, сдерживай, скоро наши прорвутся на подмогу! А Салман и Шамиль с пленными ментами и своими дружками урыли в камыши…

— Ладно, проваливай, вояка хренов, догоняй своих хозяев! — резко бросила она.

— Тише ты! — вмешался я в милую беседу. Общество начало меня раздражать. — Удав, тебе куда?

Выяснилось, что он купил билет на тот же московский рейс.

— Главное, вырваться отсюда! Тем, кто добровольно сложил оружие, Борис Николаевич объявил амнистию! — осклабился Серега.

…У меня уже три раза проверяли документы, выручало редакционное удостоверение. Про Марию говорил, что она со мной.

Я спросил Удава, помнит ли он наш разговор в Первомайском? Он сморщил оспенное лицо, кивнул. Я дал ему свой редакционный телефон и распрощался, посоветовав начать новую жизнь с покаянного рассказа о своей жизни на страницах нашей газеты.

Он с готовностью пообещал.

А я с гадливостью чувствовал, как журналист вытесняет во мне последние остатки порядочности.

Перед отлетом я позвонил Сидоренко. Он прокричал так, что у меня засвербило в ухе:

— Какой номер рейса?

Я назвал.

Послышались далекие гудки, и откуда-то еще дальше, из зазеркалья, донесся злорадный голос: «Неправильно набран номер…»

Мы улетели. Прекрасная боевичка всю дорогу проспала у меня на плече, она изнервничалась на регистрации, и, когда «Ил», поджав колеса, оторвался от земли, Марусины силы были на исходе.

Удав где-то затерялся.

Самое удивительное случилось во Внукове. Едва мы спустились по зыбкому трапу на снежный асфальт, на нас в буквальном смысле наехала милицейская машина со всеми устрашающими прибамбасами: колодкой сверкающих огней на крыше, кучей антенн и боевой раскраской. Дверь открылась, из машины резво вылез плотный мужик в камуфляже с полковничьими погонами и решительно направился к нам. Мария вздрогнула всем своим западноукраинским нутром, побелела, как аэродромный снег. Я тоже растерялся, и только когда полковник растопырил широкие объятия, узнал шефа.

— Владимир Михайлович! Шефуля! — воскликнул я, потрясенный до основания души. — Вот это круче крутого! Что за маскарад?

— Старший лейтенант! Ты забыл, что я — полковник армии? — рыкнул Сидоренко и тут увидел Марию. — А что не представляешь даму? Кто кого взял в плен?

Грустная улыбка чуть-чуть тронула ее губы, слепок со вселенской женской невинности и благочестия. Сикстинская Мадонна. Мона Лиза. Девочка с персиком…

Смазливая негодяйка.

— Но почему милиция? — попытался выяснить я.

— Все вопросы потом!

В белом «Форде» сидел милицейский майор, он протянул мне руку и назвался Сашей. Мы уселись и помчались с ветерком, то есть с включенными прибамбасами. Наша торжественная езда внушала трепетное уважение, все почтительно уступали дорогу, я расплывался от сознания собственной значимости, идиотская улыбка намертво впечаталась в мое лицо.

По дороге шеф начал бурно извиняться за то, что выгнал меня легко одетого, и за прочие последовавшие неудобства. Тут мне и в самом деле стало неудобно, я сказал, какая ерунда, мы все солдаты, и стойко переносить и кувыркаться — наше первейшее призвание. Потом он спросил о моей спутнице, ненавязчиво так и деликатно:

— А где вы познакомились, Мария?

— В Первомайском. Меня ранили федералы, а Володя вынес меня с поля боя.

Я тут же поторопился уточнить, потому как моя боевичка могла загнуть такое, что не выпутаешься.

— В Кизляре она попала в заложницы…

Сидоренко посочувствовал:

— Тяжело было, издевались?

— Не было такого! — решительно ответила Мария. — Никто их не мучил, не убивал. Это все напридумали.

— В смысле — вас, заложников? — уточнил Владимир Михайлович.

— Да, конечно, — быстро согласилась Мария.

— А ранения серьезные?

— Два осколка. Их уже вытащили… Заживет, как на кошке.

— У вас говор интересный, совсем не кавказский, — заметил мой шеф.

Я поторопился вмешаться:

— Мария с Украины, была в Кизляре в гостях у двоюродной сестры. На базаре ее и схватили…

— Не повезло, — посочувствовал Сидоренко.

— Вот это и называется судьба: поехать на несколько дней в гости и попасть в такую заваруху, — заметил Саша. — Вы, наверное, больше никогда в Кизляр не поедете?

— Посмотрим, — отозвалась Мария. — Ведь я так люблю свою двоюродную сестру.

— Между прочим, Маша, я тоже украинец. Самый такий справжний и щирый. А ты, здаеться, с Захидной Украины?

— Зи Львову…

Я почувствовал, что шефа подпирало пройтись по поводу местного национализма и идиотизма, но он таки сдержался. Не тот случай.

— А чему мы обязаны такой честью? — спросил я у Саши.

— Все нормально, по заслугам и честь…

— Что-то я ни черта не понимаю, — пробормотал я. — Может, нас с кем-то спутали?

Сержант-водитель, Саша и мой шеф дружно рассмеялись.

«Форд» изящно рассекал потоки машин, время от времени водитель включал сирену и грозно вещал в микрофон:

— Водитель «Жигулей» тридцать шесть — сорок восемь! Уступите дорогу!

«Жигуль», как ошпаренный, отскакивал в сторону.

Когда подъезжали к Беговой, шеф попросил бортовой телефон, набрал номер и предупредил:

— Ребята, готовьтесь к встрече героев! С нами гостья!

Тут мне совсем стало не по себе…

Нас ждали во дворе. Нинзя держал в одной руке бокал с шампанским, в другой — бокал с водкой. Я принял его, Мария взяла шампанское. Чокнулись, я махом выпил, она медлила, но под моим настойчивым взглядом стала пить. Что делать, придется, голубушка, играть по чужим правилам.

Потом меня обнимали и даже пытались запустить в воздух. Но мое мощное тренированное тело оказалось неподъемным для хилых работников бегущего пера. Только Нинзя был исключением. Потом всей гурьбой уселись за стол. Такого обилия я давненько не видел, одно перечисление займет немало времени, поэтому лучше верить на слово. И хотя мудрый мозг предостерегал безудержно наедаться, изголодавшийся организм победил все доводы. Водка вливалась в меня, как из брандспойта. Мария, которую, как невесту, посадили рядом со мной, почти ничего не ела и не пила, я понимал, что совершенно чужая обстановка угнетала ее, ей хотелось на «ридну Львивщину». А тут москали праздновали победу, произносили патриотические тосты, которые витиевато сочинял Владимир Михайлович. Наверное, Мария в душе называла его предателем. А он же все подшучивал в наш адрес, называл ее кавказской полонянкой, она вымученно улыбалась… Выяснилось, что о моих похождениях стало известно милицейскому начальству, особенно всех тронуло, что я, побывав в лапах у Радуева, вернулся и участвовал в бою по разгрому банды.

В кульминационный момент моего прославления я обнаружил, что дева Мария исчезла; я выскочил из-за стола, бросился к выходу, настиг ее уже во дворе.

— Стой, ты куда?

— Що я тут забула? — ответила она скорей устало, чем раздраженно.

— Но нельзя же так уйти, даже не попрощавшись. Мы же тебе самые близкие люди. Мы все вообще братья славяне. И сестры. Они тебе помогут еще.

— Не надо мени допомоги.

— И куда ж ты без денег? Пойдешь одалживаться у своих любимых кавказцев? И знаешь, как платить придется? А-а, догадливая девочка…

— Ты пьяный!

— А я и не скрываю этого. Я всегда честен и искренне пьян. И все же, куда ты пойдешь среди ночи? — Я ненавязчиво держал ее за рукав куртки.

— В посольство Украинской Республики, — ответила она с вызовом.

Я встал по стойке «смирно».

— Сейчас в эту торжественную минуту зазвучит гимн! — сказал я с пафосом. Не знаю, почему именно эта мысль пришла мне в голову.

Тут на пороге появилась грузная фигура Сидоренко.

— Вы куда пропали?

— Маруся собралась в украинское посольство!

— Не называй меня так!

Шеф искренне удивился:

— Зачем?

— Жаловаться! — ответил я.

Он подошел к беглянке, покачал головой:

— Что случилось, Мария? Может, я чем вас обидел или не так сказал? Я готов извиниться.

— Ну что вы… — Мария замялась. — Просто мне нужно решить вопрос, в общем, мне надо как-то выбраться во Львов.

— Какая ерунда! Володя, в чем дело? Почему девушка обращается не к тебе, а хочет идти в посольство? Разве ты не можешь решить этот пустяковый вопрос или ты просто не хочешь выпускать ее из плена? Ну ты душма-ан!.. У Марии мама волнуется… Завтра, Мария, сегодня уже поздно, — шеф глянул на часы, — завтра я тебя сам лично посажу на поезд. Даю слово!

Последующие события я вспоминал с трудом…

Она еще раз порывалась уйти… Мы пели украинские народные песни. Потом пришли в мою коммуналку. Хозяйка тетя Дуся, школьная уборщица, добрейшей души человек, не разрешала мне приводить женщин, но я стал рассказывать про Первомайское, как спасал Марию, как страстно приближал победу. И тетя Дуся сдалась: она видела, что глаза мои слипаются, а значит, ни на что другое, как на здоровый сон, не способен. Еще я помнил, как Мария скрылась в ванной комнате, как включила воду. Меня всегда волнует обыкновенный шум низвергающихся струй, особенно когда в твоей душевой женщина со сверкающей розовой кожей, мокрыми вьющимися волосами, пышной грудью, о которую разбиваются водяные потоки. И, наконец, открывается дверь, и она выходит, естественная, чистая, не смущаясь и, возможно, не подозревая о безупречности своей красоты, юности, свежести…

Утром я очнулся в кресле, моя гостья исчезла. Этого следовало ожидать.

Я отправился спасаться под струями душа. Когда стаскивал джинсы, что-то звякнуло, ударившись о кафельный пол. Это были ключи Ксении Черныш. Окопная журналистика совсем выбила меня из колеи, я забыл о своем обещании, я увлекся как мальчишка торжеством боя, чуть не потерял ключи. Не мне рассуждать о природе вещей в этом мире. Права была Ксюша: вижу не дальше окопа.

Телефон стоял в коридоре. В моем блокноте на букву «Ч» появилась новая запись, я набрал номер, ответила женщина.

— Это ваш коллега из газеты «Человек и закон» Владимир Раевский. Видите ли, я познакомился в Первомайском с Ксенией. Мне бы хотелось встретиться с редактором, у меня осталась ее кассета.

— Я знаю, мы слышали о вас… — произнесли на том конце провода. — Ксению сегодня хоронят. Если поторопитесь — на Хованском кладбище, уже увезли…

— Еду.

Я долго не мог поймать машину, потом поехали не по той дороге, в результате я опоздал.

На кладбище меня поразило, каким широким фронтом наступала механизированная смерть. Не успокаивало и банальное: все там будем. Канавокопатель отрывал широкое русло, затем могильщики углубляли и окультуривали его. Цивилизация…

На кладбище темнели еще две или три процессии, и хоть все они были похожи общей печатью скорби, коллектив редакции я определил сразу, потом увидел портрет Ксении в руках у шмыгающей носом девчонки. Уже забрасывали могилу. Я представил ее, бледную, немую, застывшую, под этой багровой крышкой, которая глухо принимала на себя удары земли, и мне стало не по себе. Я поднял смерзшийся ком глины, похожий на картофелину, бросил в яму. На меня никто не обратил внимания.

Мать рыдала, ее поддерживал седой мужчина, о возрасте которого сейчас сказать было трудно, рядом стоял длинноволосый парень, он кивал головой и вытирал платком свои слезы. Мать кого-то винила, все виновато молчали. «Более всех в твоей смерти виновен я!» — пришла мне худая мысль. Бандеровку спас, а Ксению уберечь не сумел. Когда все завершилось, я подошел к главному редактору Сватковскому — рослому мужчине лет сорока пяти, с крупными очками на мясистом носу. Все это время он заметно нервничал, боялся, видно, как бы не случилась в церемонии непредвиденная заминка, нелепость или что-то еще из ряда вон выходящее… Он посадил меня в свою «Волгу» и всю дорогу до редакции расспрашивал об обстоятельствах смерти Черныш.

— Она сама напросилась, я не посылал ее, — вдруг вырвалось у него. — Когда с бандитами воюет целое государство и не может справиться, то что говорить о журналистах? Они самые беззащитные в этой войне. И все равно их боятся… Думаете, на меня давления, угроз нет?

Я отдал ему магнитофонную кассету, которую обнаружил рядом с телом Ксении.

— Что на ней? — спросил он.

— Интервью с милиционерами, другими заложниками.

Потом редактор стал выпытывать, где, на мой взгляд, главные проколы федерального командования, сколько заложников погибло при обстреле села, были ли факты мародерства, изнасилований, расстрелов пленных со стороны наших войск. Я сказал, что такими фактами не располагаю. В конце концов, он предложил мне написать материал о событиях в Первомайском для их «Дорожной газеты». Я, конечно, отказался, заметив, что у меня есть и своя газета. Редактор высокомерно заметил, что в ситуации, когда их журналистку убили, рассчитывать на беспристрастную информацию с места событий практически уже невозможно. Эмвэдэшное командование, да и собровцы никогда не расскажут всю правду.

— А какая правда вам нужна? — уточнил я.

— Правда, она и есть правда, — усмехнулся редактор, — она одна.

— Ни черта подобного. Здесь, в Москве, она одна, потому что строится чисто на логических и умозрительных заключениях… А вот на поле боя, у людей, которым надо принимать решение, идти на смерть, она совершенно другая… И вообще, с детства я усвоил истину: болтать всегда легче, чем работать. А чуть позже понял, что болтуны часто оказываются правы, потому что на людях они заметнее и виднее.

Мои наблюдения совершенно не понравились главному редактору, я даже был готов к тому, что он вежливо выкинет меня из машины. Но он не отважился и сделал единственно разумный ход: сказанное мной не отнес на свой адрес.

— Вы правы, болтунов в наше время пруд пруди…

После этого мы в полном молчании доехали до редакции.

Я пожалел, что отдал ему кассету.

На поминках в актовом зале редакции я снова рассказывал, как познакомился с Ксенией, как ее контузило. Не стал только говорить о документах. Возможно, в редакции о них и не догадывались. Зачем только было городить словесный мусор о том, что «патологические садисты» ни за что убили «нашу любимую Ксюшу»? Ведь были «пробные шары» — материалы, в которых она напрямую писала о коррупции высших чиновников и связях их с бандформированиями…

Вот и написала на свою голову…

Тихие речи выступающих при скорбном молчании постепенно заполнились гулом, коллектив расслоился на маленькие спорящие компании, о родителях погибшей не вспоминали, появились первые пьяные, и незаметно поминки превратились в обыкновенное застолье. Большинство сейчас выпивали не для того, чтобы заглушить горе — его заглушить так быстро невозможно, — а для того, чтобы загасить тягостную траурную ноту. И что бы ни было, после свежего морозца на кладбище организм требует свое.

Я тихо вышел и пошел по коридору. Кабинет, где сидела Ксения, был открыт. На ее столе лежали красные гвоздики и тот же портрет, только чуть меньше, что и на кладбище. Сейф стоял в углу — серый железный шкаф в полтора метра от земли. Я не стал закрываться: все шаги хорошо прослушивались, из зала доносились и резкие, неприятно громкие голоса. Из четырех ключей один был самым крупным. Но только я его вставил, как в коридоре раздались шаги, пришлось быстро вынуть ключ.

В кабинет заглянул главный редактор.

— А-а, коллега… — он покачал головой. — Что это вы тут делаете?

— Можно, я немного посижу рядом с ее столом?

— А-а, — снова протянул он. — Пожалуйста… Вы ведь были с ней достаточно близко знакомы?

— Достаточно, чтобы хорошо понять друг друга.

Покачав головой, он ушел. Я бросился к сейфу, быстро вставил ключ, провернул. Хорошо, здесь не было всяких там хитроумных запоров, номерных кодов. Взрывоопасные бумаги хранились в примитивном «совковом» ящике, который с натяжкой можно назвать сейфом. Дверца открылась с сопутствующим визгом. На верхней полке лежали тюбики, коробочка с духами, салфетки, губная помада, расческа, а на нижней — кипа бумаг, газет и пара книг. Я вытянул все наружу, бросил на стол, лихорадочно стал перебирать: явно, что здесь хранилось много чего не представляющего интереса. Наконец я обнаружил обычную пластиковую папку светло-голубого цвета. Уже с первого взгляда я понял, что нашел. Угловые штампы заоблачных высот: комитеты, министерства, комиссии… Стопку бумаг и газет я сунул на место, быстро закрыл сейф, а секретную папочку сунул за пазуху, под рубашку. Теперь надо было исчезать, причем сделать это по-английски. Меня ждали дела, ждала дева Мария, бандеровка чертова. Шеф молчаливо ждал от меня материалы из Первотравного. Я был нужен своей Родине, маме-России, всему миру — особенно с таким жестоким компроматом в штанах, который позволит вычистить грязь из стана наших вождей-небожителей. И мы все заживем лучше, веселее, честнее…

Я направился к лестнице, но прежде, чем моя нога опустилась на первую ступеньку вниз, я заметил поднимавшегося негодяя Удава. Он, как всегда, был живее всех живых. «Почему я тебя не сдал там?!» — мысленно простонал я.

Он не увидел меня, не встретился глазами, а я уже ускоренным шагом уходил за поворот коридора. Навстречу мне медленно шла плачущая девушка, на поминках она сидела в дальнем углу и все время молчала, прижимая платок к лицу… Она не заметила меня.

Я услышал голос Удава, теперь уже никаких сомнений не оставалось, что это он.

— Девушка, извините, я из ассоциации «Надежда вашего дома», я хотел бы внести небольшие пожертвования нашей организации в помощь семье покойной…

— А вы пройдите в актовый зал, — всхлипывая, ответила она, — там Ксюшины мама и папа. Отдайте им…

— Вы знаете, им сейчас не до меня, — бойко продолжил Удав. — Я не хотел бы тревожить. Сумма не очень большая, сто пятьдесят долларов, но хоть какая, я не хотел бы тревожить маму и папу в такой день… Давайте я лучше положу на ее стол. И у меня цветы…

По звуку шагов я понял, что нежданного гостя повели в кабинет. Он пробыл там не более двух минут, потом быстро спустился вниз по лестнице. Все это время я стоял спиной к входу, с поднятым воротником пальто и плотно натянутой шапкой, готовый тут же ретироваться. Девушка еще находилась в кабинете, она тоскливо смотрела на лежащий на столе конверт, на нем значилось: «Блажен верующий!» На сейфе лежали четыре алые розы.

Я со злорадством понял, что обскакал Удава.

— Есть хорошие люди, — со вздохом сказала девушка. — Погибает совершенно незнакомый человек, а они чувствуют, они не могут равнодушно пройти, беспокоятся.

— Ничто не бывает бесплатным, даже благотворительность, — сорвалось у меня — я не собирался касаться этой темы.

У девушки недовольно дрогнули губы.

— Вы, наверное, просто циник, раз не верите в добродетельность и бескорыстие?

— За добродетелью кроется желание искупить свои былые грехи, а бескорыстие — это тщательно скрытая корысть.

Не знаю, чего меня понесло. Но девушка не стала спорить. Возможно, пожалела меня. Ведь я только вернулся с войны. Мозги набекрень. Насмотрелся всякого…

— Вы подруга Ксении?

— Да, Ксюша моя лучшая подруга, — как эхо, отозвалась она.

— Разве среди журналистов одной редакции бывают подруги?

— Бывают. Почему вы об этом спрашиваете?

— Конкуренция вечная, конфликты творческого коллектива… — ответил я и, решив переменить тему, спросил: — Как вас звать?

— Настя.

— Красивое имя. А меня Володя.

Меня не похвалили, но зато дали рабочий телефон. Я тоже оставил свой.

— Скажи, Настя, Черныш не посвящала тебя в свои, скажем так, творческие планы? Какие публикации собиралась готовить?

— В общих чертах… У нее прошли два материала о криминальной нефти… И то, когда главный был в отпуске. Такой скандал был. А ей мало, говорила, что скоро достанет такие материалы, которые могут вызвать даже смену правительства, кучу уголовных дел на лучших представителей руководства страны. Правда, она всегда говорила, что нельзя не делать поправку на всеобщую криминализацию страны… Я уговаривала ее бросить это дело, добром не кончится… И вот, видишь… Почему из всех журналистов решили расправиться только с ней? Почему тебя не убили? Телевизионщиков?

Я не стал говорить, что чудом уцелел, когда мне в спину летели автоматные пули… Оставшиеся в живых всегда не правы.

Папка, которую я спрятал за пазухой, уже провалилась в штаны и сильно выпирала, когда я, распрощавшись с Настей, спускался по лестнице. Старушка на проходной посмотрела на меня безумными глазами.

— Все нормально! — воскликнул я.

Было около семи, когда я пришел в редакцию. Сидоренко ждал меня. Я сказал, что был на похоронах, потом вытащил из штанин, как говаривал пролетарский поэт, «дубликатом бесценного груза». Мы тут же закрылись. В папке находились копии счетов за поставки нефти на миллионные и даже миллиардные суммы, распоряжения об отправке и перетранспортировке эшелонов, авизо на долларовые суммы, бланки правительственных постановлений… И всюду мелькали фамилии, имена, которые знала вся страна…

Просмотрев всю папку, Владимир Михайлович растерянно взглянул на меня. Моя физиономия была, наверное, не менее вытянутая.

— Да ты хоть понимаешь, что припер? Если кто узнает, что у нас есть даже копии этих документов, нас тут же передавят, как клопов…

Он снова углубился в документы, закурил «Яву», роняя пепел прямо на стол.

— Я знал, знал, что вот этот, — он пальцем ткнул в подпись на бумаге, — сволочь и воришка, но чтоб до такой степени!.. А вот этот, радетель за судьбы Отечества, старушки плачут, когда он на митингах выступает, кричит, за решетку «прихватизаторов»! Монстр, гадина… Неужели столько подонков, Володька, неужели все это правда, что не фальшивки, что все это схвачено, схвачено и поделено? Общак на миллиарды долларов… А мы опять на своих кухоньках вполголоса ругаем и клянем свои власти?..

Мы молча курили, думая об одном: что будет, если все это напечатать?

Наконец Сидоренко вынес приговор:

— Пока торопиться не будем. Покажу пару документиков своим друзьям из МВД и Генпрокуратуры, посмотрим, что скажут.

Я согласился: с бухты-барахты такие вещи не делаются. Потом Михалыч спросил, какие материалы я сделаю из Первомайского. Я пообещал написать о собровцах Москвы и Краснодара и о погибшей Ксении.

— Давай! Как напишешь, можешь взять отпуск. У нас спонсоры появились, верят в нас. Можешь поехать на отдых в Анталию, на Кипр, в Египет. Но сначала материалы сдашь.

Я возвращался домой с надеждой, что моя гостья уехала с обновленной душой и покаянием на Украину. И одновременно чуял тайное желание вновь увидеть ее, а может, и не только увидеть. Чудная дивчина, бестрепетная амазонка, схватить бы ее, заломить белые ручки с грязными фронтовыми ногтями, повалить, сопротивляющуюся, на ту же постель, на которой она впервые за многие дни спала в полной безопасности (я — не в счет).

Она действительно ждала меня. В комнате из-под кастрюли курился запах чего-то сугубо домашнего.

— Уж не борщ ли ты сварила? — спросил я с порога.

— Ты, наверное, никогда не ел украинского борща, раз такое говоришь, — отозвалась она.

И действительно, где я мог есть украинский борщ: не в Дагестане же или в Таджикии, как выражался экс-президент Михаил Ставропольский.

Передо мной поставили огромную тарелку с дымящейся коричневатой жидкостью, из которой, как валуны из лавы, выглядывали куски мяса и картошки.

— Как это называется? — поинтересовался я.

— Венгерский гуляш… Не бойся, не отравлю. Водку свою пить будешь?

— А ты?

— Я купила еще немного вина.

— Откуда у тебя деньги?

— У знакомых заняла.

Я не стал уточнять, что за знакомые появились у нее.

— Когда на Украину?

Она сказала, что не поедет на Украину. А потом сообщила такое, что я чуть со стула не упал: по телефону разговаривала с Раззаевым. Более всего меня удивило, что Шамиль знает мой телефон. Мария успокоила — она сама звонила ему с телефона-автомата.

— И где он сейчас?

— На своей базе, в столице Ичкерии. Он сказал, что мои деньги ждут меня, предлагал приехать и забрать и заодно обсудить кое-какие общие интересы. Я согласилась.

Я сказал ей, что она свихнулась, возможно, из-за контузии. После поездки в Москву он заподозрит измену и в последствиях можно не сомневаться. Но она настояла на своем, тем более ей надо отдавать долг. Воевать же Мария не собиралась. По крайней мере, так заявила.

Почему-то я пожалел эту дуреху. Уж я-то повоевал на своем веку, знаю, во что превращается человек, избравший войну своим ремеслом. В какой-то неуловимый для самого себя момент становишься рабом привычек — к неотвратимости собственной смерти, к убийствам, которые подспудно совершаешь с удовольствием, речь не идет об откровенных садистах, живущих одним желанием кого-то замочить. Дурные легкие деньги, водка, бабы, лица которых забываешь через два дня, беспричинная жестокость, наркотики, нервные срывы и снова водка, наркотики, и снова срывы…

Мы выпили, разгорячились и стали спорить. Причем она говорила на украинском, а я на русском языке. Речь не шла о территориальных притязаниях двух стран, просто каждый из нас излагал противоположную точку зрения: я считал, что ей незачем ехать на войну, она же считала, что война для нее лучше, чем те дела, которыми занимаются сейчас ее бывшие одноклассницы: проституцией в Восточной Европе и России, челночным извозом, торговлей украинским салом и колбасой на Киевском вокзале и в других подворотнях Москвы. Когда же, наконец, мы устали и охрипли, то по очереди приняли душ и легли на диван. Я уступил свое одеяло, сам укрылся пальто.

Она снова ушла незаметно.

Я остался работать дома. Продуктами девушка меня затарила, я покрыл стол чистой страницей и без всякого плана написал сначала о гибели Ксении, иначе бы меня загрызла совесть. Потом, через три часа, перекурив и выпив чашку кофе, взялся за второй материал, сразу озаглавив его «Смертельный номер Краснодарского СОБРа». Трижды ко мне заходила тетя Дуся и трижды делала последнее китайское предупреждение за мое аморальное поведение. Она страдала провалами памяти, а так ничего была старушка, бойкая нравственница. Она, кажется, еще обещала меня отлучить от жилплощади, но я уже не реагировал, я вновь был на холодном поле у села Первомайское, я пригибал голову среди развалин, вспоминая, как проклинал своих и чужих, свою дурацкую авантюру и новую профессию… Пообедал около четырех часов дня, торопливо проглотив вареную колбасу и запив ее холодной водой. Пора было приниматься за третий материал, но силы меня покинули. Для начала двух материалов вполне достаточно. Я оделся, чтобы отнести материалы в редакцию и по пути выпить пива. В коридоре меня настиг телефонный звонок. Страшно не люблю бежать к аппарату с порога. Как знал, что звонок порадует. Звонила Мария из Чкаловского, собралась лететь. Ее ребята якобы сказали, что Шоме надо делать скорый суд, за то, что он припрятал часть денег, выделенных на премию за операцию в Кизляре и Первомайском. И теперь ей непременно надо быть там на разборке.

— Я должна отомстить за всех тех, кого он бросил с Салманом. Это не прощается, тем более они сами повели нас на это дело. Извини, больше говорить не могу. Может, еще увидимся.

— Все может быть, — отозвался я и еще минут пять осмысливал услышанное под короткие телефонные гудки. Откровения боевички не состоялись. Придется самому придумывать.

— Что — краля звонила? Часто телефоном пользуешься. Сейчас берут плату за долготу разговора. Так что с тебя, милок, — она пошевелила губами, — двадцать пять тысяч. Это — не считая морального ущерба сегодня ночью. И чтоб последний раз девок водил.

Я молча отдал деньги, старушка обрадовалась, видно, не рассчитывала, что я окажусь таким лопухом.

Шеф прочитал мои материалы и приказал оформлять загранпаспорт. До вечера я напечатал анкеты, сфотографировался, утром отнес в ОВИР. Там начальником оказался мой бывший знакомый по Афгану, он обещал устроить паспорт в три дня. За это время я написал еще один материал, о московских собровцах. Шеф назвал его очерком в лучших традициях военной журналистики и тут же выдал гонорар, заметив, что поддержка растет и скоро мы выйдем за стотысячный тираж. Пока я был в командировке, он принял еще пятерых сотрудников и кипел замыслами.

На следующий день я получил загранпаспорт. Шеф отправил меня в турагентство, в котором тут же по безналу оформили путевку по маршруту Москва — Бангкок — Паттайя и сделали визу. Как раз оставалось одно место на завтрашний рейс.

Вечером следующего дня в стеклянном колпаке аэропорта Шереметьево-2 по «зеленому коридору» прошел таможню, у меня поинтересовались о долларовой наличке, которую я собирался спустить на океанских пляжах. Я наврал, округлив сумму в меньшую сторону. Если б я знал, что это не поможет…

Брюхо «Ил-96» под завязку упаковали любителями экзотического отдыха. Здесь были чугуннолицые «быки» с пошлыми цепями на толстых шеях, рафинированные предприниматели, вкусившие финансовый успех и торопящиеся растратить деньги. Летели неясной национальности сомнамбулические хиппари и хиппарки с повязочками на бледных лбах, компания бритоголовых немцев, успевших надраться до вылета и галдящих, как стая болотных гусей. Один из них постоянно вскакивал, пытался закурить, роняя сигареты из непослушных пальцев, и что-то пронзительно выкрикивал. Его безуспешно пытались посадить. Через десять минут он сам отключился. Рядом со мной сидели тонкорунная блондинка в золотых очках и ее двадцатилетний ухмыляющийся сын. Дама вежливо поинтересовалась, от какой туристической компании я лечу. «Альфабетагамма», сказал я. Оказалось, они тоже от этой компании.

Нас тепло поприветствовали от имени экипажа, и мы взлетели. Нас поили прохладительными напитками, обильно кормили и даже подарили по мешочку с носочками, расческой, складной зубной щеткой и крошечным тюбиком с пастой. Сзади меня сидела лишенная детства тетя, которая, получив подарки, рыдала от умиления.

Мне захотелось тут же выпить. Маленькую бутылочку вина я уже осушил, поэтому немедля вызвал стюардессу.

— Вы хотите прямо сейчас или попозже? — спросила она, виляя глазами.

— Конечно, а зачем тянуть! — восторженно ответил я.

Она принесла бутылку «Scotch Whiskey» и содовую со льдом. Я выдул стаканчик смеси, предложил хиппарям, которые сидели через проход. Девица отказалась, а парень подставил свой стакан. Мы выпили за «фройндшафт».

Предстояло провести ужасно долгих десять часов в воздухе. Когда мы летели над Афганистаном, началась ужасная тряска, удары, будто самолет елозил сахарные хребты Памира. Мне казалось, что наш летающий дом вот-вот начнет разваливаться, от сильных толчков нас мотало из стороны в сторону. Наверняка тут не обошлось без душманов, которые прознали про русский самолет и устроили нам вихревые потоки. Тем не менее я выпил за территорию, на которой воевал и оставил кусок своей беспутной жизни.

Мы летели навстречу солнцу и вскоре встретили его. Оно выкрасило океан в багряный цвет, а затем не без торжества выползло и само. Ослепительные лучи брызнули в наше сонное содружество, зашевелились даже самые безнадежные.

Мы приземлились, и город-гигант принял нас в свои объятия. С трапа шагнул в тоннель с кондиционированным воздухом, прошел череду сверкающих коридоров, отстоял очередь у маленького деловитого паспортного чиновника, получил фиолетовый штамп.

Я присоединился к даме с сыном, вместе мы отыскали нашего гида — симпатичную обезьянку, которая держала бумажку с написанными на ней с ужасными ошибками нашими фамилиями. Девушка говорила на английском, и это меня успокоило: еще в школе я получал по этому языку твердые «два с плюсом».

Открылись автоматические стеклянные двери, я шагнул в парилку Бангкока. Я задохнулся в горячем влажном воздухе; на этом краю света и запахи были удивительные, странные: неведомые цветы и растения, испарения воды в многочисленных каналах, дыхание мегаполиса обволакивали все вокруг. Мы не успели надышаться этой приторной гадостью, как тут же нас посадили в сверкающий микроавтобус с кондиционером и повезли в отель «Ambassador», как значилось в проспекте. Мы помчались по скоростным дорогам, пытаясь уловить приметы здешней жизни: блеск и грязь, величие южной природы и гнилые каналы с мусором. Все это быстро промелькнуло за темными стеклами, оставив ощущение нереальности.

В отеле, увидев великолепие холла, огромные хрустальные люстры по пять метров в диаметре и прочую канитель, моя попутчица онемела. Сын же ее хранил презрительное молчание.

После необходимых формальностей я получил ключи от номера и, осмотревшись, сразу решил позвонить Марии. Ее телефон не отвечал, поэтому я отправился в город. Он показался мне еще более тесным, шумным и бестолковым, чем из окна автомобиля. На загазованных улицах семенили тайцы и тайки в строгих, почти офисных одеждах, над ними проплывали головы европейцев: расслабленных немцев, чопорных скандинавов, в изобилии попадались и мои соотечественники, недавно открывшие этот край земли — самодовольные матроны с огромными пластиковыми пакетами для покупок, «быки», братва в цветных наколках — здесь совершенно безобидные. На узких тротуарах тянулись бесконечные прилавки с одеждой, украшениями, часами, безделушками, очками, фигурками слонов и каких-то местных уродов, цепочками, брелками, ножами и прочей дребеденью. Тут же с земли тянули искалеченные руки за милостыней люди-черви. Еще в раннем детстве им определили судьбу, лишив языка, пальцев, а то и части рук и ног. Многим на конечностях делали искусные перетяжки кожи, и они свисали многочисленными кожаными сосульками.

Потом я чуть не попал под слона, заглядевшись на симпатичную таечку. Гигант флегматично шел по тротуару, лениво помахивая морщинистым хоботом, все, конечно, уступали ему дорогу.

Удивительный мир открывался передо мной. Маленький юго-восточный телок с раскосыми глазками, которого лет пятьдесят назад совратил американский дядя, уверенно превращался в молодого бычка. Над старыми двухэтажными постройками Бангкока гордо возвышались сверкающие серебром, аквамарином, небесной эмалью небоскребы-гиганты, их главы венчала реклама всемирно известных корпораций, компаний, всех этих бесконечных «Royal», «Shell», «Great Bank» и прочих «Ltd». От беспощадного зноя и бензиновой вони тут же заболела голова. Я посочувствовал местным полицейским, которые лихо разъезжали на «Хондах». В такую жару этих мальчиков упаковали не только в глухой китель, фуражку и портупею, но и в сапоги. А может, в этом было особое пижонство… И когда мне навязчиво предложили тайский массаж с элементами эротики, я долго не сопротивлялся. Плюгавенький щелкунчик (он все время щелкал пальцами и был мерзопакостен, видно, для контраста, чтоб затем на его фоне массаж-леди выглядели более потрясающе) посадил меня в машину, и через пять минут мы были у цели — неприметного дома с вывеской «Beautiful Lady’s Massage».

Дальнейшее было достаточно банальным, но не удержусь, чтобы кое-что освежить в памяти. Говорят, это одно из двенадцати удовольствий, которые позволю вам напомнить вне всякой градации (ведь у каждого своя шкала), а именно: поесть-поспать-оправиться-одурманиться-полюбиться. Далее идут наслаждения духовного плана: от соприкосновения с прекрасным, наслаждение властью, славой, творением своих рук, любовь, в том числе к Богу. Одиннадцатое, тоже не спишешь, — садомазохизм. Двенадцатое же, на стыке духовного и физического, — массаж.

Поэтому я постарался сразу забыть грязные руки, которые приняли мои доллары, не думать о том, что пришел на производство с человеческим конвейером, и постарался побыстрей принять предлагаемые условия игры…

Попал я в некое подобие маленького концертного зала, где было несколько кресел, пара столиков, за одним из них сидел согбенный старичок, и подиум, на котором скромно восседало около двадцати девушек в ярко-красных халатах. Все они без тени фальши призывно улыбались мне, я, конечно, все понимал, но все равно было приятно. Мне уже сказали, что они могут делать, и мои мечты о чистом массаже уплывали под натиском банальных и устоявшихся вкусов. Я выбрал красотку с номерком «15», она тут же спустилась вниз, как теленка, взяла меня за руку и повела по коридорам, затем по маленькой крутой лестнице поднялись на второй этаж. Мы вошли в огромную красную комнату с фальшивым камином и полукруглым окном, зашторенным тяжелым красным бархатом. За ним журчал кондиционер. Она усадила меня на кровать, встала на колени, сняла обувь, носки, стянула с меня брюки и все остальное. Мне стало неудобно, что лучшее создание природы униженно суетится у моих ног — все же сказывалось коммунистическое воспитание. Но маленькая рабыня империи наслаждений улыбалась мне весело и непринужденно.

— Руссия? — вычислила она меня.

Я кивнул и спросил, как ее звать.

— Пата, — ответила она, а я назвал себя.

Наверное, в условности нашей игры была такая необходимость.

Не снимая халатика, она быстро сняла прозрачный лифчик, спустила трусики, потом выскочила из комнаты и появилась уже обвязанной полотенцем… Меня повели в нечто, напоминающее операционную — все сверкало белизной. Девушка вымыла меня под душем, тщательно еще раз намылила, снова окатила теплыми струями. Только после этого она сбросила полотенце, оголив свою смуглую суть. «Все то же, что и у всех, — подумал я, — только вот маленькая и хрупкая, как ребенок, управится ли с такой дылдой?» Не глядя на меня, она завязала волосы в пучок, быстро помылась и принялась за меня. Все действо происходило на огромном надувном матрасе, куда меня буквально насильно повергла маленькая бестия. Она запустила в меня из пластмассовой бутылочки струю шампуня, потом еще одну, облила и себя, набросилась на меня, как тигрица, резко повернула на живот и буквально вцепилась в ключицы. Маленькие пальчики оказались необычайно сильными, они то поглаживали, то вдруг врезались в кожу, под лопатки, скользили по ребрам. Она уселась на меня, как на ленивого скакуна, стала прыгать, елозить, вертеться всем резвым юным телом, она вскочила на меня ногами, стала прессовать, как виноград в бочке, опять опустилась, упругие полушария грудей скользили от спины до самых пяток, казалось, они жили отдельной жизнью, точно так же весело и обособленно существовала ее попка, которая уже резвилась на моей груди, пушистый треугольничек, как челнок, скакал перед моим замыленным взором, при этом милая Пата успевала выкручивать мои руки, ноги, отжимая буквально каждую мышцу. Она не забыла дернуть за каждый пальчик, дабы он расслабленно хрустнул, она размяла ладони и ступни, выгнула ноги назад к спине, ее хвост на голове летал из стороны в сторону, будто она скакала по тайваньской саванне, а не чудодействовала в кафельном рае…

— Are you happy? — Ты счастлив? — спросила она, имея в виду полученное удовольствие.

— Что такое счастье?

Она поняла перемену моего настроения, села, поджав под себя коленки. Ее маленькие сиськи смешно топорщились, и я погладил их, как приручил.

— Не знаю, — призналась она. — Наверное, это когда много денег. Без них счастья не будет.

— Тебе приносит счастье твоя работа?

— Немного… Тайская девушка должна уметь делать массаж, иглоукалывание, хорошо готовить. Ее счастье в том, чтобы приносить счастье мужчине. Европейцы хорошо знают это, поэтому берут наших девушек себе в жены.

— Я знаю… Они хотят дешевого счастья. А потом они бросают их.

Поздно вечером, когда я вернулся в свой номер, кто-то позвонил. Подняв трубку, услышал:

— Где вы таскаетесь, господин офицер?

— Гулял, — машинально ответил я.

— Чувствуется, в каком ты состоянии. Имей в виду, Таиланд занимает первое место по СПИДу…

— Простите, это кто?

— Мария! Я в Бангкоке.

Я обомлел.

— В каком ты отеле, я сейчас приеду! — прокричал я.

— В «Ройял Рива»… Но приезжать не надо, это на другом краю от тебя… Завтра утром я уезжаю в Паттайю. Оттуда позвоню.

— Какой там отель? — сообразил спросить я, зная, что могу загулять и она не дозвонится. Какие-то мысли о встрече с врагами я пока гнал от себя. Так не хотелось менять экзотическую свободу на российские проблемы.

— «Паттайя-Парк».

— Напомни, пожалуйста, еще раз свою фамилию! — попросил я.

— Пошел к черту! — сказала она и положила трубку.

А ее фамилия действительно выветрилась из моей головы.

Тихо шипел кондиционер, нагоняя в комнату искусственный воздух. Окна в номере были наглухо задраены. И здесь, среди безупречной чистоты я сам чувствовал себя отфильтрованным… Уют, достаток и покой отбивают всякое желание бороться за неясные идеалы всеобщего счастья, равенства и братства. Все революции делались обиженными и сумасшедшими.

Вечером из номера я позвонил Пате и сказал, что умираю от скуки. Правда, я не знал, как будет по-английски «скука» (онегинский spleen вспомнился позднее), потому выразился предельно энергично: «Я умираю без тебя!»

Она тут же приехала, я встретил ее внизу. Разумеется, на ней не было ярко-алого национального халата с узорами, оделась Пата в коротенькую юбочку и черную блузку с вышивкой, а волосы распустила по плечам. Мы отправились бродить по ночному Бангкоку, и, когда уставали, делали остановку в ближайшем баре или кафе. Я пил пиво, закусывал огромными вареными креветками, Пата пила только колу. Мы чуть не заблудились, неоновые улицы слились в одно нескончаемое полыхание, казалось, мегаполис решил испытать меня, поглотить, как в воронку.

Но единственный знакомый человек на этом краю света не позволил мне исчезнуть без следа. Она вывела меня прямо к отелю, мы пошли в «Савой», поужинали, затем поднялись ко мне в номер.

Пата неторопливо осмотрелась, присела на кресло. Кондиционер выстудил воздух до пятнадцати градусов. Она поежилась, я сразу подкрутил регулятор на повышение температуры.

— Тебе нравится здесь?

Она кивнула.

Вдруг со стоном она потянула меня на себя, впилась губами в грудь, ее страсть передалась мне; я смутно боялся, как бы не покалечить маленькое шоколадное тело, которое трепетало, извивалось, кричало подо мной… Это продолжалось бесконечно долго, самозабвенно.

Я отвалился, чувствуя себя опустошенным, как шкурка от банана. Как сотня и тысяча таких шкурок. Пата лежала рядом, блестящая от пота, глаза ее счастливо блестели, как будто в диковинку была ей наша маленькая порывистая любовь. Ее абсолютно черного цвета волосы разметались на подушке, они источали удивительный, незнакомый мне запах. Было в нем что-то притягательное, пахнущее женщиной, не косметикой. Хотелось окунуться в этот дух, плыть в нем, держа за руку эту маленькую женщину, дарящую свою любовь и тело. Возможно, это были запахи трав или здешних диковинных растений с дурманящим молочком, привораживающим нектаром…

— Можно я буду называть тебя Пат?

— Конечно, можно, если тебе приятней.

— У одного из героев писателя Ремарка была девушка, которую он очень любил, ее звали Пат — Патриция…

— У этой любви счастливый конец?

— Да, конечно, а как же иначе? — соврал я.

И тут вновь вмешалась пресловутая, холодная реальность. Я совершенно забыл о Марии. Но она, благослови ее, и только ее, Пресвятая Дева Мария, сама напомнила о себе.

Телефон зазвонил, как говорят в таких случаях, требовательно.

Здесь, у черта на куличках, звонок прозвучал нереально, будто с того света.

Я посмотрел на упругое оливковое бедрышко, на котором лежала моя рука, девушку, доверчиво прижимавшуюся ко мне, почти ведь приручил… Мелькнула мысль, может, не поднимать трубку? Но телефон надрывался, разрывая в клочья мое терпение.

— Yes! — сказал я.

— Это Мария!

— А, привет, — ответил я расслабленно, скосив глаза на Пат. — Ты еще в Паттайе?

Моя гостья сделала вид, что звонок ее не интересует, хотя сразу поняла, что я разговариваю с женщиной.

— Я внизу!

— Где внизу?

— Проснись, я в вестибюле твоего отеля!

Я потерял дар речи.

— Ты же должна была…

Она бросила трубку.

Пат вопросительно посмотрела на меня. От волнения я заговорил на русском:

— Eto moya zsena! — Пат, кажется, поняла. Тут я и по-английски вспомнил: — Это моя знакомая, она внизу.

Она вспыхнула, стремглав бросилась одеваться. Через пять секунд мы были одеты: долго ли в жаркий сезон.

Раздался убийственный стук. На Пат было жалко смотреть. Меня же стал разбирать смех. Ну какого черта, спрашивается, Мария оказалась здесь, а не в Паттайе? Неужто следит? На старого козла довольно простоты?

Я открыл дверь. Мария, насмешливо глянув на меня, вошла с видом хозяина положения. Я пошел следом, представляя, какое сейчас будет выражение лица новой гостьи.

— Да, я не теряю времени даром! — поспешил я опередить реакцию Марии.

— Я вижу, — даже не кивнув Пат, произнесла она. — Из какого борделя ты ее вытащил?

Бедная Пат напряженно улыбалась.

— Не хами. Эта девочка не сделала тебе ничего плохого.

— Зато тебе много хорошего. — Она кивнула на кровать, наспех заправленную.

— Ты никак приревновала? — поинтересовался я, закуривая. — Хочешь выпить?

Она промолчала, а потом ее как прорвало:

— Дурак ты, ничего не понимаешь в женщинах! Проводи меня! Она пусть остается…

Втроем мы молча вышли на улицу, сели в такси, дежурившее у входа. Мария села впереди, мы с Пат — на заднее сиденье. Я, стыдясь, незаметно протянул ей несколько долларовых бумажек. Она вспыхнула, отвернулась и что-то произнесла на своем языке. Через несколько минут она остановила машину и вышла, коснувшись на прощание моей руки. В полном молчании мы доехали до «Royal River».

— Гордая девочка, денег не берет, — заметила Мария, выходя из такси.

— Иные из «порядочных» проститутке в подметки не годятся.

— Зайдешь ко мне? Не бойся. Этого от тебя не потребуется… Надо поговорить.

Когда мне предлагают поговорить, я никогда не спрашиваю, о чем. Человека нельзя подталкивать или поторапливать. Раз он решил открыться в чем-то, лучшее — это набраться терпения и постараться понять, посочувствовать, вникнуть. Ведь так часто человеку нужно всего лишь, чтоб его выслушали. Мне вдруг стало неудобно за мои кобелиные похождения. Ведь когда такие девчонки, как Мария, решаются провести с тобой ночь, это не просто так, не игра, это очень важное, особенное, ко многому обязывающее… Мы ехали в лифте, она избегала смотреть на меня.

— Ты извини, что так получилось, — глухо сказал я.

— Да ничего… Я сама виновата. Не следовало приезжать без предупреждения. Мы ведь свободные люди…

Она открыла дверь номера, похожего на мой, прошла первой, я вслед за ней.

И что-то тяжелое, разрывающее обрушилось на мою голову…

Очнулся я, почувствовав, что на лицо мое, на воспаленные глаза льется вода, заливается в ноздри. Темный силуэт возвышался надо мной, именно он держал бутылку. Я лежал на ковре со связанными за спиной руками. Чувствовалось, что это хорошо вымоченный ремешок.

Слишком суровая расплата за «измену». Мария сидела в кресле и, увидев, что я очнулся, встала и вышла на балкон.

— Очухался? — услышал я знакомый голос с легким кавказским акцентом.

Шамиль сбрил бороду, постригся, короткие усики и летний костюм щеголевато дополняли друг друга. Он значительно помолодел и походил сейчас на былого сержанта Шому, а не на мусульманского террориста.

— Где документы?

— Какие документы? — прохрипел я, пытаясь подняться.

— Не придуривайся, командир! Такими вещами не шутят! Я тебя не застрелил в Первомайском, пожалел. Ну, а сейчас базара не будет. Или ты скажешь, где документы этой девчонки, или будет что-то страшное… Подумай, зачем тебе умирать? Ведь мы всегда неплохо ладили, все же вместе воевали в Афгане…

«Как же они догадались?» — с болью подумал я и тут же понял. Нет ничего проще… Последний, кто общался с Ксенией Черныш, был я, на ее похороны приезжал… Мария меня первая и вычислила… Ну, и гадина же! Нет ничего хуже доброты к униженному противнику. Все — игра, а теперь она отсиживается на балконе, нервишки бережет, не хочет, чтобы я прошелся по ее адресу черным матом.

— Что — смелый джигит, молчать будешь? — продолжил Шома.

Я не ответил и с тоской уже настраивался на негероическую смерть. В любом случае не отвертеться. Беспредельщики всесильны, их система непобедима, денежный бог — жизнь и смерть на одних весах. Скажу я правду или нет — меня уничтожат. Но если они прознают, что документы у Сидоренко — ему тоже не жить. Вот какую веревочку протянула мне с того света Ксения Черныш. Эх, слишком глубоко вошел в мои запястья ремешок, не разорвать. Ведь сам учил Шому Раззаева, как связывать пленных, чтобы они и не пытались освободиться…

Я сидел, прислонившись к тумбочке, он, больше ничего не спрашивая, подошел, ударил ногой в живот. От неожиданности я задохнулся, боль скрутила меня, обидно было: неужто мерзавец думает, что из меня что-то можно выбить? Тут же почувствовал резкий укол в мышцу руки, попытался отдернуться, но тщетно. Негодяй засадил мне под кожу иглу и с силой выдавил содержимое шприца. Закончив, выдернул, с удовлетворением рассмеялся.

— Цивилизованно убиваешь? — выкрикнул я в бешенстве.

Подошла Мария, глядя поверх моей головы, протерла руку ваткой, смоченной одеколоном. Вот это уже было верхом садизма.

Она хотела опять уйти на балкон, но Шамиль приказал ей остаться.

— Не бойся, он не будет тебе грубить. Сейчас он станет лапочкой… Ты ведь любишь нежных мужчин? Киса…

Мария промолчала. За все это время она не произнесла ни слова… Видно, ей тоже нелегко. Хорошая девчонка… Шамиль тоже… Ничего страшного нет. Мы просто встретились… Я мог бы и сам прийти… Но не пришел… Почему не пришел? На какой-то миг показалось, что мысли мои начинают путаться, но тут же я осознал, что это не так… Просто немножко устал и слегка мешают руки за спиной. Но ничего. Это не страшно… Ни о чем не хотелось думать… От усталости. Теперь Мария внимательно и даже с любопытством смотрит на меня, Шома чиркает зажигалкой, он хочет закурить, но почему-то не достает сигареты. Желтое пламя вспыхивает и тут же гаснет. Я смотрю на него и чувствую отупляющую усталость. Мои губы разъезжаются в улыбке, а Шамиль усмехается. Маша молчит и смотрит на меня. Я никак не могу сосредоточиться, ее взгляд расплывается. В голове неприятные шумы, тяжесть… Шамиль поднимает меня и усаживает в кресло. Я как будто наблюдаю за собой со стороны. Комната неестественно удлинена, свет ламп блеклый, будто черно-белый…

Шамиль смотрит мне в глаза.

— Володя, сосредоточься и скажи, где документы? Документы, о которых тебе сказала Ксения Черныш…

Он хватает меня за волосы, боли я не чувствую. Почему он спрашивает меня про документы?

— Куда ты дел документы? Вспомни, в какой папке они были, вспомнил?

Я молчу, хотя мне хочется все вспомнить… Но я ничего не забывал, лицо Сидоренко наплывает передо мной, исчезает, мне безразлично, где документы, зачем они кому-то нужны… Все равно…

— Где документы? Говори, падла, иначе я тебе все выпуклости отрежу!

Он начинает наотмашь хлестать по щекам, приговаривая, что убьет. Мне кажется, что все происходит во сне, не со мной, что стоит признаться — и сон прекратится, я окажусь где-то в другом месте, например, на белом матрасе массажистки, или еще дальше, в снежной России… Ведь не было Таиланда, все — наваждение, мне тяжко, моя воля подорвана, я немощный калека, мне подменили голову. Что случилось, может, я скоро умру, ведь яд, ушедший под кожу, должен действовать… Шамиль кричит и шипит, как удав, он бьет меня, и от этого я трезвею, голова начинает соображать, я вспоминаю и вижу все отчетливо, хоть раз за разом удары становятся все сильнее, я понимаю, что чуть не выдал Сидоренко, меня охватывает страх и одновременно успокоение… Сильный удар любого отправит в небытие…

Жирные волны покрыли мое тело и лицо, теплые, как суп. Но именно вода вернула меня в реальность, я плыл, еле шевеля больными руками, я делал это больше автоматически, чем осознанно. В глотку мне попала вода, я долго кашлял, пока не восстановил дыхание… Страх заполз в мою душу: как долго я колыхался в этих водах без сознания? Видно, небесные силы спасли меня за то, что я выдержал все муки и испытания.

Я лихорадочно поплыл к берегу, который, словно в насмешку, изливался огромными праздничными огнями; небоскребы-исполины глумливо и надменно заглядывали в воду, наблюдая, как там барахтается человеческая букашка, мечтающая выжить…

Но я таки выполз, разгребая болтающиеся на поверхности банки из-под пива, с ног до головы мокрый и грязный, с резким запахом тины и гниения от бултыхания в водах великой реки Чао-Прайя. Обессилевший, как Робинзон Крузо, я тут же рухнул на берег. Ровно через минуту до меня докопались малорослые полисмены в белых портупеечках и нарядных фуражечках. Что-то промяукав, они стали поднимать меня, видно решив, что перед ними пьяная свинья. Я, конечно, тут же встал, дабы не опозорить честь россиянина — хотя это потребовало колоссальных усилий. Блюстители закона произнесли еще несколько «мяу-няу» сочетаний, после чего, видя непрошибаемость утопленника, перешли на английский, но я не успел ответить. Тогда они добросовестно заговорили на немецком.

— Ноу аусвайс! — ответил я, тщательно ощупав карманы. Отсутствовал также бумажник. Но я пока не ощутил размеры трагедии…

Меня заставили поднять руки. Молодчики бесцеремонно стали ощупывать мою сырую одежду. В сверкании праздничного света я отчетливо увидел, как из кармана моих джинсов один из полицейских вытащил целлофановый пакетик размером с сотенную бумажку нового образца. В пакетике почему-то был белый порошок. Тут снова голова стала отказывать, я никак не мог вспомнить, откуда взялась у меня эта дрянь. Тем временем один из блюстителей вскрыл и сыпанул щепотку себе на ладонь, клюнул языком, задумался и энергично сплюнул. Я и второй полисмен с интересом наблюдали за этим экспресс-анализом.

— Кока! — радостно сообщил он.

А вот мне стало совсем хреново. «Эх, какие же негодяи: не утопить, так подставить!»

Я увидел, что рука одного из парней потянулась к наручникам на поясе, а второго — к кобуре. Видно, это они давно отрепетировали. Надо было решаться: на болотной каторге с крокодилами мне не выжить… Двумя руками я сильно толкнул обоих, они незамедлительно покатились вниз, к воде, как маленькие аккуратные бревнышки. Вращаясь, они отчаянно палили из огромных револьверов.

А я опять убежал. Это стало моим хобби… Я перевернул несколько прилавков, которые не давали мне разогнаться, сделал несколько крюков, потом в грязной подворотне выжал майку и пошел искать свое счастье. Я тщательно избегал шумных магистралей, в последние секунды уходил от фар шныряющих полицай-машин, и только к утру, используя метод опроса местных жителей, добрался до своего отеля. Девушки из персонала выдержанно не отреагировали на мой странный вид. Я же, увидев себя в зеркале, не смог сдержать чувств: моя морда напоминала недоваренную свеклу — красноватая и с полосами…

Я перерыл свою сумку, тщетно пытаясь найти свой загранпаспорт — прекрасно ведь помнил, что брал его с собой. У меня осталось десять долларов, я их нашел в «батнике» — кошельке для батов, местной валюты.

Последнюю ночь, отведенную мне в Бангкоке, я провел как бог, вымывшись в душе, простирнув джинсы и футболку. Я растянулся на чистой простыне, включил на среднюю мощность кондиционер и уснул, справедливо полагая, что все ужасные неприятности, связанные с ограблением, потерей документов, лучше оставить на завтра.

Сон мой был спокойным и счастливым, как у сытого младенца.

Утром одна из стандартных девушек отеля сказала мне, что без документов я — никто и о поездке в Паттайю не может быть и речи. Мне посоветовали обратиться в российское посольство. Последними десятью долларами я расплатился за виски, подхватил сумку — и стал свободным, как птица какаду.

Впрочем, я тут же вернулся, попросил разрешения воспользоваться телефоном. На меня уже смотрели как на бомжа. Без денег падаешь так стремительно, что аж в ушах свистит.

Посольский голос, так толком и не вникнув в суть моей беды, ответил, что сегодня прием у короля, поэтому ни о какой встрече не может быть и речи. А потом посол уезжает в отпуск. Мне посоветовали позвонить в понедельник, предупредив, что денег на билет, даже в долг, выделить не смогут, так как некоторые наши граждане в подобной ситуации уже несколько раз обманули, не возвратив деньги.

И я отправился, что называется, куда глаза глядят.

Ноги вывели меня к заведению «Lady’s Massage». Хозяин-немец приветствовал меня. Он по-прежнему сидел за конторкой и, возможно, узнал меня. Все же я отличался колоритностью. На подиуме Пат не было. Я спросил, где она.

— Занята, — сказал немец. — Но у нас есть и другие красивые девушки.

Пат появилась через час. Она вышла из коридора в ярко-красном халате с драконами.

— Ты хочешь массаж? — спросила она деловито.

— Нет. У меня и денег нет на это. — И я рассказал свою печальную историю.

Глаза у Пат округлились, приобретя европеидную форму.

— И никто не может помочь тебе?

— Никто… — ответил я, понимая, что молчаливо взываю о помощи. — Надо зарабатывать деньги. Я пришел, чтобы просто тебя увидеть. Ты — единственный человек, которого я знаю в этом городе. А теперь пойду…

— Подожди!

Пат подошла к хозяину, что-то долго ему говорила. Я видел, что немец недоволен.

— Well, — наконец сказал он и махнул рукой.

Пат исчезла, я пошел к дверям, а она уже прошла с другого входа, переодевшись в майку и джинсы и смыв грим с лица.

Мы сели на автобус и поехали к ней домой. Жила она на окраине Бангкока на втором этаже ветхого двухэтажного дома.

Старик-отец лег спать, а мы с Пат остались на кухне.

— Мне надо срочно найти хоть какую работу… Я готов класть кирпичи, рыть канавы и окопы, мыть слонов, кормить крокодилов, выпасать питонов…

Пат зевнула и предложила лечь спать. Мы прошли во вторую комнатушку, она включила ночник. Я осмотрелся. На стенах висели маленькие коврики — салфетки, на черном фоне были изображены дворцы с многослойными островерхими конусами, пагоды, чудовища с львиными головами и человеческими пальцами на лапах, на которых ползали крошечные лошади, запряженные в кареты и колесницы, пузатенькие человечки с саблями и прочая тварь. Все это напоминало незабвенного Иеронима Босха. Тут же стоял низенький стол из темного дерева, стульчики-пуфики. Я похвалил убранство.

Я покорно лег, глаза у меня жутко слипались. Сквозь дрему я слышал, как ворочалась Пат. Потом я почувствовал ее дыхание, молочный запах волос, прикосновение маленьких рук. Сон как рукой сняло, мы бросились друг к другу…

Утром Пат встала раньше всех, причесалась, заплела косу, надела смешной желтый халатик и пошла готовить завтрак.

— Тебе когда на работу?

— К обеду. Но мы сейчас пойдем к мистеру Уилкинсу, может быть, он чем-то поможет. У него есть кое-какие знакомства.

— Это кто?

— Мой хозяин. Сэр Артур Уилкинс.

Сэр Артур Уилкинс, как выяснилось, оказался Андреем Вилкиным советского пошиба.

— Тебя, конечно, не устроит работа грузчика, — сказал он мне, когда выяснилось, что мы соотечественники. — Десять лет будешь вкалывать на свой билет, а когда соберешь сумму, у тебя уже здесь будет не меньше десяти детей! — Вилкин рассмеялся от собственной шутки.

Мне же было не до веселья.

— Тебе нужно быстро и много… А раз ты такой спец, дело, которое тебе могут предложить, будет, скажем так, с элементами риска.

— Я согласен! — сказал я, не думая об опрометчивости своего шага, о том, что добровольно ныряю в огромное таиландское болото, кишащее крокодилами и ползучими гадами. Ну а что мне оставалось делать? Я — никто, точнее даже ничто, очутившееся на другом краю земли, и лишь юная жрица любви пригрела бездомного бродягу.

— Мы поедем к людям, которые поставляют мне девочек. Но имей в виду, — Вилкин поднял предостерегающий палец, — возиться с тобой просто из-за ностальгических чувств я не намерен. Как получишь дело, заплатишь мне пятьсот долларов. О’кей?

— Если они у меня будут! — усмехнулся я.

— Я тебя повезу не на биржу труда.

Вилкин вылил себе на голову бутылку ледяной содовой, вытер лицо платком, бросил его на стол.

Мы сели в «Ниссан», Артур резко рванул, наверное, хотел показать, что он тоже не хуже спецназа.

Мы подъехали к неприметному офису на окраине города. На вывеске были одни таиландские крючки — и я, конечно, даже отдаленно не мог понять, что на ней написано.

Я вошел в просторный кабинет. За огромным белым столом сидел упитанный человек с кошачьими усиками, тоже похожий чертами на китайца, рядом в креслах сидели обритый наголо крепыш, по виду — таец, и еще один невзрачный человек, в котором слились азиатские и европейские черты.

Около минуты все четверо разглядывали меня, и особенно пристально — сэр Артур. Потом китаец что-то сказал, и Вилкин, тщательно подбирая слова, заговорил на тайском. Это меня потрясло. Я понял, что он перечисляет мои достоинства. «Сейчас будут заглядывать в рот и щупать мышцы», — понял я.

Но мне предложили сесть.

— Меня звать Лао, — сказал главный по-английски, затем представил крепыша и метиса: — Это — господин Хонг, а это — господин Райт…

— Володя, — просто назвал себя я.

— Господин Володя хочет заработать много денег, а потом улететь в Россию, не так ли?

Я согласился, чувствуя себя крайне неуютно в этом утонченно шикарном кабинете, сверкающем белизной.

— Но чтобы предложить вам дело, мы должны узнать вас, не так ли?

Я снова подтвердил его слова.

Наше общение напоминало беседу молодого наемника и сержанта-инструктора, а точнее, говорящего барана и зоотехника.

— Что вы можете мне предложить? — спросил я.

— Мне нужно знать, насколько вы подготовлены.

— Подготовлен для диверсионной работы в тылу противника.

— Но, как вы понимаете, диверсии мы не собираемся совершать, — любезно улыбнувшись, сообщил Лао.

Через два часа с половиной всей компанией мы въезжали в Паттайю; тут же открыли окна. Курортный город встречал нас свежим морским ветром, белыми многоэтажными отелями, десятками торговцев с тележками, ранними прохожими из отдыхающих, которые уже с утра томились от праздности. Я вспомнил о Пат и понял, почему этот город носит женское имя: он источал негу, уют и наслаждение, которое ждешь только лишь истинно от женщины. Торопящийся, жесткий и напористый Бангкок — молодой тигр, чисто мужской по характеру город… Сердце забилось сильнее, когда я увидел океан. Да и у какого русского не забьется радостно и тревожно на далекой приветливой Таиландщине?!

Но в какой-нибудь сверкающий роскошью «Grand Jomtien Palace», который, кстати, значился в моей былой путевке, меня не повезли. Я снова очутился за каменным забором, где находилось частное строение. Нас вышел встречать мужчина лет пятидесяти, седые волосы его контрастно подчеркивали бронзовый оттенок кожи. С короткими поклонами он поздоровался с каждым из нас и пригласил к столу. Нам предложили по куску вареной ветчины с хлебом и стакану апельсинового сока. Потом вместе с хозяином дома мы погрузили в микроавтобус два акваланга, компасы, ножи, запасные баллоны. Вся эта амуниция привела меня в трепет. Приехав на причал, мы перенесли снаряжение на катер, назывался он «Planet». Райт первым спрыгнул на палубу и сразу занял место у руля: видно, право водить катер тут оспаривалось. Мы молча положили водолазные комплекты, Райт завел мотор, и мы с ревом оторвались от причала. Катер, вздымая белоснежные борозды, помчался, подпрыгивая и ударяясь о волны.

Остановились мы в полукилометре от кораллового острова. Как мне объяснили, их тут было более пятидесяти.

— Как ты думаешь, — спросил Райт, — сколько до острова?

— Пятьсот пятьдесят метров, — тут же ответил я.

Райт молча извлек из прорезиненной сумки бинокль с лазерным дальномером, приложил к глазам.

— Пятьсот семьдесят. Штрафуем на двадцать долларов! — объявил он и расхохотался.

А Хонг кивнул на акваланг:

— Облачайся!

Я скинул майку и джинсы, плавки я надел заранее, затянул ремни с баллонами, проверил подсоединение шланга, подачу воздуха, клапан, смочил в воде маску, потом надел ее, натянул ласты, прикрепил к бедру нож. Хонг оценил мое старание, сказал, чтобы в воде я не отрывался от него. Мне предложили прыгнуть первым, я и рухнул спиной вниз, тысячи пузырей от меня рванулись вверх, будто я закипел от восторга. Так и было. Я вдохнул баллонного воздуха, ощутив трепетную радость подводного дыхания и возвращение чувств, которые испытал в свое время на курсах в учебной части подводно-диверсионного плавания на Черноморском флоте. Следом погрузился Хонг. Он принял горизонтальное положение, махнул мне рукой, приглашая отведать морские глубины. «Интересно, есть ли здесь акулы?» — подумал я беззаботно и мельком вспомнил, что видел на прилавках ремни и кошельки из кожи этих чудовищ. Впрочем, я тут же позабыл о всех тревогах и страхах. Человек скован и напряжен под водой, он готов к сиюминутному испугу и бегству на поверхность, поэтому не может оценить все прелести подводного мира. Я последовал за Хонгом, сразу оценив его мастерство. Он резво пошел на глубину, ласты его мелькали, все более удаляясь от меня. Но я прибавил и быстро догнал его.

Мы сделали большой круг, и Хонг показал большим пальцем наверх. Пора было возвращаться. Райт помог нам вылезти на палубу, я чувствовал себя счастливым, как полубог из греческого зала. Мы пробыли под водой всего десять минут, а мне показалось — так не меньше часу.

Мне разрешили передохнуть. Я разлегся на палубе и стал загорать. Смуглому Хонгу загар был до лампочки, а Райт по-прежнему сидел в рубашке и шортах. Наверное, он свое отзагорал.

— Володя, сейчас задача усложнится. Видишь тот остров? Ты должен под водой проплыть к его левому краю, там хижина и три отдельные пальмы… Всплывать запрещается. Движешься только по компасу. Я поплыву следом за тобой.

Я погрузился в воду, она расступилась и поглотила меня, прозрачная, подвижная, как живое стекло. Словно молодой дельфин, я решил испытать океан, нырнул и поплыл почти вертикально вниз, давление нарастало с каждым гребком моих рук, вода уплотнялась, давила на уши, но я продолжал погружение. Где-то вверху болтался мой напарник, он ждал, пока я наиграюсь с глубиной. Для него все это было пройденным этапом. Каждое погружение считалось лишь привычной работой… Дна я не достиг. Багровая бездна начала стучать в мою голову огромным молотом, причем моя голова будто находилась на стальной наковальне. Я сделал глубокий вдох, выпустил каскад пузырей и поспешил к свету, к уровню океана, за которым — другой, более привычный для нас океан воздуха. Хонг поджидал меня, лениво шевеля ластами, как сонная плотва плавниками в высыхающей луже.

Я глянул на компас, азимут определил еще на катере, поправил нож на бедре. Пока у меня в руках оружие, опасаться за свою судьбу вряд ли приходилось.

Мой спутник ровно шел за мной. Он плыл, изгибаясь, как синусоида, вытянув вперед руки. Мне же больше нравился подводный брасс. Когда я чувствовал, что отрывался от Хонга, то незаметно оглядывался (увы, не было зеркала заднего вида, который, кстати, необходим в районе, кишащем акулами), мой соперник тоже переходил на лягушачий брасс. Как бы странно мы ни смотрелись: в океанских водах не обитает ни одной, даже самой пакостной, в гнойных бородавках, лягушки. Возможно, потому, что кваканье несовместимо с гордым шумом морского прибоя. Вдумайтесь внимательно в это наблюдение, читатель.

Кромка воды над головой уже позволяла стать на ноги, но я не торопился, дождался, пока это сделает мой инструктор. Берег был безлюдным. Мы почапали по песочку в обратном направлении. Кажется, был отлив, нам пришлось идти метров пятьдесят, прежде чем мы добрались до катера. Райт скучал, покуривал и стряхивал пепел за борт. Он помог нам забраться, мы с удовольствием сняли почти опустошенные баллоны, маски и ласты.

— Ты еще не все вылакал? — устало поинтересовался Хонг.

— Повода не было! — ответил тот и достал из ящика слегка початую бутылку виски.

Вечером Хонг и Райт захотели прошвырнуться, но я их поймал буквально за фалды. Они думали, мне будет особенно радостно коротать время в обществе пожилого плосколицего тайца, который все время дремал у ворот.

— Стоп, господа! — закричал я. — С какой стати я должен торчать здесь в столь прекрасный вечер?

— Тут все вечера прекрасные, — нагло ответил Райт.

— Спасибо. Только прошу выделить мне на бутылку виски и пару пива в счет будущего аванса. На девочек уж не прошу.

— Какая наглость! — картинно возмутился Райт. — Ты что — алкоголик?

А Хонг — молодчина, тут же связался по радиотелефону с китайцем и получил добро на мое увольнение в город. Последний раз такое счастье я испытывал на четвертом курсе военного училища. Тогда с деньгами тоже было трудно, мы зарабатывали, разгружая по ночам вагоны, сдавая кровь, а днем тратя эти скудные рубли со студентками-подружками или в дешевых пивных.

Хонг выдал мне из своего бумажника двести пятьдесят батов — по курсу аж целых десять долларов. Кажется, совсем недавно я держал в своих руках такую, точнее, эквивалентную бумажку, но сколько событий с тех пор прошло!

Девушки за стойками баров тонкими голосками кричали мне «хэллоу», другие, сидя на высоких стульчиках на тротуаре, неторопливо оценивали и еле заметным движением глаз приглашали разделить любовное ложе.

Но я в полном равнодушии скользил среди этого бесстыдства и разврата и, как и положено russo touristo, незаметно оглядывался, опасаясь провокаций, то есть хвоста, а кроме того, искал телефон для срочной связи с Москвой. Там еще продолжался рабочий день.

Но Сидоренко не отвечал. Молчал и второй телефон редакции. 20 февраля… Ни выходных, ни праздников сегодня в России-матушке не было. Однокурсники, друзья, однополчане разбрелись по белу свету, адресов не знаешь, не то что телефонов. Да кто спустя десять-пятнадцать лет найдет мужество отправить к чертовой бабушке даже всего полтысячи долларов.

Неожиданно для себя я решил позвонить Пат. Она тут же ответила:

— Чаи?

— Пат, здравствуй! — ответил я на более удобном для меня английском. — Это Володя.

Она обрадовалась, я понял это по голосу. Первая реакция на нежданный звонок — самая истинная и верная, какие бы потом слова ни звучали…

— О, Володя, я так рада слышать тебя! Как твои дела? Хочешь встретиться?

— Я в Паттайе! Занимаюсь подводной охотой…

— О, это очень интересно! — щебетала она. — Значит, у тебя все хорошо?

Я хотел сказать — «относительно», но она могла не понять смысловую неопределенность, а тем более я не знал, как сие слово звучит по-английски, и выразился кратко:

— Хорошо.

— А я уже не работаю в салоне, рассчиталась с хозяином, он дал мне выходное пособие, и самое важное, я завтра еду в Паттайю. Моя тетя берет меня в дело, у нее свой магазин. Мы будем компаньонами…

Кажется, моя тайская подружка была счастлива.

Она назвала свой новый телефон в Паттайе.

Когда я, выпив ледяного пива, вернулся, охранник сказал, что господин Хонг ждет меня.

В зале кроме Хонга сидели на диванах три человека. Буквально вслед за мной появился смолянисто-курчавый человек, похожий на араба, иудея, болгарина, итальянца и одновременно на нашего соотечественника — дитя кавказских гор. При его появлении все умолкли, а охранник почтительно вскочил. Остальные после мучительного раздумья остались сидеть.

Курчавый глянул на меня, белки глаз его были красными, как переспелая хурма.

— Друзья меня называют просто Кинг, — сказал он. — Ты тоже можешь меня так называть. Потому как, я надеюсь, нас свяжут общие благие дела… Тебя мы проверяли по многим параметрам, и я скажу тебе, что многие люди твоего склада и образа жизни многое бы отдали, чтобы оказаться сейчас на твоем месте.

Я понял, что надо мною сильно издеваются.

— Я не шучу, — продолжил Кинг.

— И что же я должен сделать? — поинтересовался я, придав своему голосу вкрадчивость.

— Всего ничего — достать со дна залива мешки. Глубина там не более тридцати метров.

— Что за мешки? — хмуро спросил я, начиная обо всем догадываться.

— С солью, — невозмутимо пояснил Кинг. — Обычной поваренной солью. Причем она не нужна нам, нужны контейнеры, которые находятся в тех же мешках.

— А в контейнерах героин или кокаин? — спросил я, понимая, что подобные вопросы задают только идиоты.

Но никто не покраснел и не стал махать руками. Наоборот, Кинг степенно кивнул головой.

— Совершенно верно. Там будет сильнодействующий наркотик… Ты должен будешь поднять его вместе с Хонгом и передать на борт. После этого ты получишь пять тысяч долларов…

— И пулю в затылок! — добавил я.

Все рассмеялись.

— Ты не прав, — терпеливо, как с тугодумом учеником, стал объяснять курчавый человек. — Наша неправительственная организация, или, скажем, ассоциация, ставит несколько иные цели.

— Какие цели? И что за мешки, где я их буду искать?

— Они сами упадут за борт…

— А зачем их выбрасывать? — я ничего не понимал.

— Потому что неожиданно на катерах появится полиция.

— Но если вы знаете об этом, найдите другой способ передачи! — Убей меня, но я не понимал этих восточных хитростей.

— Об этом знаем только мы, — терпеливо разъяснял Кинг. — А когда нужно будет, узнает и полиция. Фараоны бросятся на перехват, мешки полетят за борт, и в это время вы с Хонгом начинаете работу… Будете вытаскивать их со дна морского… Мы боремся с наркомафией, перехватываем грузы на маршрутах переброски. Мы решили использовать тебя, потому как ты еще не засветился в нашей стране. К тому же ты сам вышел на нас и хотел заработать. Не так ли?.. Представим, что из пункта «А», — продолжил Кинг, — выдвинулась яхта с неизвестным грузом. Пункт «В» подразумевается далеко за пределами нашего Королевства. По нашей информации яхта нагружена чаем, бананами и контрабандным кокаином. В переработанном, чистом виде. Грузоподъемность яхты — пять тонн. Как мы знаем, примерно пятьсот килограммов составляет груз наркотиков. Также нам известно, видишь, мы ничего от тебя не скрываем, что делами этими занимается твой соотечественник Раззай. Он из кавказской мафии, которую так боятся в России.

Я чуть не подскочил. Конечно, мне не трудно сдержать эмоции. Труднее не выдать себя позже… В следующее мгновение я чуть не предложил свои услуги в качестве бесплатного киллера… Но, возможно, этот вариант их не устраивал. Кто знает, насколько опасны мафиози из России, чтобы просто так решиться на войну. Тем более наркопути и товар давно поделены, все доходы просчитаны на пятилетку вперед… Видно, для начала решили по-интеллигентному «кинуть» непрошеных гостей.

— И чтоб у тебя не возникало сомнений в нашей порядочности, скажу больше. Я рассчитываю, что ты не будешь торопиться в свою холодную Россию. Мы предложим такие деньги, которые никогда не приснятся тебе в твоей заснеженной Москве. Речь идет о тысячах долларов. Мы хотим взять тебя в качестве специалиста по русской мафии… К сожалению, ваших бандитов становится все больше на нашей благословенной земле, а ты знаешь их повадки и характер… Видишь, мы раскрыли перед тобой все карты…

Я промолчал, Кинг глянул на часы, снова заговорил:

— Через полчаса мы занимаем места в «Малютке». Ты, Иенг, — он ткнул пальцем в охранника, — по моей команде звонишь в полицию и говоришь, что на борту «Сигмы» груз наркотиков, который они собираются сбросить в воду в случае проверки. Можешь на нос надеть прищепку… Полиция идет на абордаж, досматривает груз и отчаливает или находится в готовности еще раз осмотреть судно. Все зависит от количества соли, не так ли, господа?

— Разумеется! — подтвердил Лао.

Хонг тоже молча кивнул головой.

Я попросил разъяснить, что они имеют в виду.

— Это старый контрабандистский способ, — с разрешения Кинга стал объяснять Лао. — Берется мешок с солью, туда помещается контейнер с грузом и пустая пластмассовая канистра. Если нагрянула таможня или полиция, мешок выбрасывается за борт. Через определенное количество часов соль растворяется, для чего берется не только поваренная, но и другие, быстрорастворимые соли металлов; мешок с контейнером всплывает, его забирают… Ну и дальше все ясно…

Мы, конечно, не будем ждать, пока мешки всплывут. Мы их похитим. А которые не сможем, обязательно уничтожим на дне. Для этого достаточно пробить пластиковые контейнеры и канистры с воздухом. И твоим землякам дадим хороший урок. Наглеть нехорошо. У нас свои правила, ведь за деньгами и в России в очередь становиться надо? Не так ли? Я знаю, вы, русские, не любите людей Кавказа…

— Кто это тебе сказал? — спросил я.

— Мы каждый день видим хронику вашей войны.

— Я тут ни при чем…

Хонг едва заметным касанием подтолкнул меня под локоть, кивнув головой в проход. Я понял, что он хочет сказать мне что-то конфиденциальное. Все это, конечно, было смешно, никто не поверит про заговор с новичком, чужаком, которого надо использовать быстро и до конца. Моего, безусловно…

Разумеется, никто не обратил на нас внимания. В боковой комнатушке Хонг сказал:

— Нам предстоит трудное дело. Если мы не сможем сделать хотя бы десятую часть, нас отправят в расход. В первую очередь тебя… Там будет глубоко, хотя достать сможем. Но если яхту снесет в сторону… Далее пойдут глубины от восьмидесяти метров. Мы не сможем достать мешки.

— Что ты предлагаешь?

— Ты пойдешь первым. Я тебя подстрахую… На тридцати метрах ты не сможешь работать более пяти минут. А мешков будет не менее двадцати. Если мы сорвем их поставку, а это главное, нас озолотят. И ты можешь не беспокоиться за свою жизнь. Тебя оставят на суперакции… Ты станешь боссом, которого можно тревожить лишь в самых безнадежных ситуациях. Соглашайся на все…

Он увещевал, как увещевают вербовщики всех времен и народов.

Перед расстрелом аргументы исчезают один за другим. Согласие — царица спокойствия.

Мы сели в джип — огромный, как мустанг. В одно мгновение набрали бешеную скорость. Остановились на безлюдном берегу. Где-то в двухстах метрах виднелись фрагменты кирпичной стены, а чуть ближе — остов хижины. Прибой шипел, уползая и расплескивая отражение лунного света. Тихо рыкнув мотором, подошел катер. Кормчий помог мне и Хонгу забраться на борт. Здесь лежало два тюка. Мы развязали их и обнаружили два комплекта аквалангов, ножи, запасные баллоны, а также хорошо знакомые мне отечественные «АПС» — автоматы подводной стрельбы. Оружие — это признак тревоги. Я вопросительно посмотрел на Хонга.

— Мало ли какая опасность может подстеречь под водой! — заметил он.

Я высказал сомнение, вряд ли этот игломет спасет от нападения акулы.

Хонг не ответил. Акулы его волновали меньше всего.

Лао и Кинг остались на берегу. Они пожелали нам удачи.

Я стал облачаться, надел маску, баллоны. Хонг запоздало махнул рукой:

— Не торопись…

Пришлось снимать обратно.

Не нравился мне сегодня Хонг. Положительно не нравился. Не пошутишь с ним — не сразишься. Он снова отвернулся, что-то выискивая в океане.

Потом он что-то прочирикал на своем, кормчий поковырялся в ящике и достал огромный бинокль. Подобный я видел во время краткой службы на таджикско-афганской границе. Назывался он «Ворон» и позволял прекрасно видеть в темноте. В Афгане у меня таких не было.

Кормчий завел мотор, и мы поплыли на малых оборотах. Через минуту остановились. Хонг взял ночной бинокль и затих. Только голова его медленно поворачивалась, следуя линии потухшего горизонта.

Наконец мы услышали тихое восклицание:

— Она! Малютка…

Я глянул вопросительно на капитана катера.

— Мини-субмарина! Ты что — не знал? Хорошо же тебя подписали…

Он сразу набрал крутую скорость. Катер подпрыгивал на волнах, они искрились, рассыпались на тысячи мельчайших осколков. Но красоты меня волновали меньше всего. Не стали бы эти воды для меня последним приютом!

Через несколько минут мы были у цели. В темноте подводная лодка напоминала перевернутый баркас с коротким килем. Она покачивалась, и волны шлепали о ее тело.

Вся моя жизнь была такая перевернутая.

В рубке открылся люк, оттуда вылез человек. Мы медленно подплыли к корме, он бросил нам конец, капитан схватил его с ловкостью обезьяны, подтянул катер поближе. Держась за эту веревку, мы с Хонгом перебрались на борт «Малютки».

У меня захватило дух, когда катер отчалил. Мы полезли в узкую горловину подлодки. На борту было двое: черноусый европеец в тельняшке и худощавый таец, который показался мне сильно изможденным, возможно, на фоне своего цветущего напарника. Доходяга резкими движениями задраил люк.

Мы еле разместились в тесном чреве субмарины среди изобилия различных манометров, приборов со стрелками и электронной цифирью. Тут же пошли на погружение.

Я попросил разрешения посмотреть в перископ. Где-то в трехстах метрах от нас медленно плыла красавица яхта. К ней со стороны берега стремительно приближался боевой катер с двумя спаренными крупнокалиберными пулеметами на носу.

Хонг отстранил меня от перископа, взялся за рукоятки, замер.

— Остановились! Сбрасывают!

— Что? — спросил я, хотя и так уже было ясно.

— Мешки!.. Теперь они станут на якорь и никуда не денутся.

Я мягко отстранил от прибора Хонга. Напористый полицейский катер вплотную причалил к красавице яхте и взял ее силой. Стволы пулеметов уперлись в белизну парусов.

«Это хорошо, очень хорошо, что там побывали полицейские», — сказал себе я. Дьявольская задумка пришла мне в голову. Впрочем, все зависит от ориентира ценностей. Что для одних худо, для остальных — благо…

Около часа они досматривали яхту, потом отчалили, теперь будут пасти… Хонг стал облачаться в зеленую кожу, и я тоже взял акваланг.

Мы пошли на сближение. Капитан опустил перископ, двигались по гирополукомпасу. Облачившись в акваланги, взяли фонари, веревки, автоматы, ножи.

— Я иду первым, ты — вторым! — сказал Хонг и, опустившись на корточки, стал развинчивать боковой люк. Открыв его, он пополз в трубу. Капитан закрыл за ним люк, нажал кнопку на пульте. Я услышал тихий шум хлынувшей воды. Через несколько минут заработали насосы, откачивающие воду в шлюзовой камере. Все это вызвало ассоциацию с огромной электромясорубкой. Потом капитан открыл люк и жестом пригласил меня. Надев маску, взяв в рот загубники с трубкой и клапаном, я пополз в мокрую трубу. За мной задраили люк, тут же стала поступать вода. Она показалась мне очень холодной. Возможно, это было чисто психическое ощущение. Когда вода заполнила шлюз-камеру — я будто оказался в огромной пробирке, — открылся выходной люк, выпуская меня на океанскую свободу. Я выплыл, люк плавно закрылся. Хонг ждал меня, держась за поручень рубки.

Мы поднялись чуть выше и поплыли к яхте, ориентируясь по компасу. Она была рядом, в сорока метрах. Ее темное брюхо громадой нависало над нами. Мы увидели и якорную цепь, уходящую в глубину… Она стала для нас ориентиром в подводном мраке…

Давление нарастало, дышать становилось все труднее. А в ушах будто торчали тупые штыри, проникая все глубже и глубже…

Грудную клетку сдавило, голову будто опоясал стальной обруч…

А мы все опускались и опускались…

Маску вдавило в лицо. Схватившись за цепь, мы отдыхали. Я увидел совершенно безумные глаза Хонга. Наверное, и у меня были такие.

Мы продолжили погружение… Пульс стучал в голове огромным молотом…

Наконец мы увидели дно. Легкая поземка поднималась от наших движений. Глубоководные рыбы тупо следили за нашими замедленными движениями. Увы, мешков не было. Мы зря опускались на эту холодную глубину. Я показал рукой наверх, но Хонг отрицательно покачал головой.

И тут я вспомнил, ведь мы должны искать их. Зачем?..

Он поплыл вперед, освещая путь фонарем, укрепленным на груди, такой же фонарь висел и на мне, человеке из снежной России, полураздавленном глубинным давлением Сиамского залива.

Хонг увидел белый мешок и обернулся. Видно, он сильно обрадовался, глаза его стали еще безумней… Он вытащил нож и разорвал им мешок. Действительно, там находилась соль и два предмета, напоминающие полиэтиленовые канистры. Одна из них вырвалась из рук, утянув за собой контейнер. Хонг обескураженно посмотрел вверх. Реакция на глубине замедляется, будто ты находишься в густом холодном киселе.

Через несколько метров обнаружили второй мешок. Хонг принялся осторожно потрошить его, я помогал ему…

И тут вдруг откуда-то сбоку, сзади, на нас обрушились стремительные тела. Нас выследили, на черной глубине мы забыли про осторожность. Двое в аквалангах отчаянно бросились на нас, я оттолкнул ближайшего, стал лихорадочно стаскивать со спины автомат, он зацепился за баллоны, противник повторил атаку, я ударил, отпихнул его ногой, еле увернувшись от сверкнувшего в свете фонаря лезвия. Свой нож я выронил. В следующее мгновение я нажал спусковой крючок, автомат застучал в моих руках. Пули-иглы прошили тело аквалангиста, второй, оттолкнувшись от дна, уходил вверх. Я выстрелил ему вслед, он перестал грести и плавно опустился обратно, испуская вокруг красный туман. Бедняга Хонг лежал рядом с мешком. Его тоже распороли — грудь кровоточила, противник нанес ему несколько ран и вырвал изо рта трубку. Я мельком глянул на погибших, стараясь не смотреть в лицо Хонга, снял его автомат и баллоны, потом ударами ножа продырявил контейнер с наркотиком и поспешил уплыть от кровавого места. Кто были эти нападавшие?

Я долго не мог восстановить дыхание, затем отправился на поиски других мешков, понимая, что творю беспредельно немыслимые поступки. Они выстроились на одной линии, с интервалом в пять-десять метров, как раз по ходу яхты, пока она не стала на якорь. Я остервенело бил мешки ножом, будто именно они были причиной моих несчастий. Впрочем, именно так. На этой двадцати- или тридцатиметровой глубине я чувствовал себя, несмотря на холод, вполне комфортно. Мне никто не мешал в одиночку бороться со всей наркомафией Юго-Восточной Азии. Мои идеалы добра и справедливости получали глубинное и наиболее полное удовлетворение. Наконец я догадался использовать оружие. Я стрелял в контейнеры, пока не добил боезапас, после чего выбросил опустошенный автомат. Второй оставил, снова перейдя на нож. Я наносил свирепые удары. В глубокие раны проникала вода, острейшее лезвие без труда позволяло расправиться с полиэтиленовым коробом. Кокаин смешивался с солями океана, и рыбки, проплывающие мимо, сразу получали ломовой кайф, они вертели хвостами, метались, как угорелые, не понимая, что случилось. Я плыл дальше, за мной разгорались рыбьи оргии… Я изрезал семнадцать мешков, вернее, их наркотическое содержимое, я нарушил устойчивый физиологический и психиатрический баланс, нанес непоправимый ущерб океану, устроил мини-экологическую катастрофу. Силы покидали меня, я поплыл наверх, устало загребая, как жаба, объевшаяся червями. Где-то внизу тускло догорал фонарь, освещая место подводного побоища. Если здесь есть акулы, они обязательно приплывут на запах крови.

Я поплыл к яхте, предварительно выключив фонарь. Всплыл под кормой, рядом с гребными винтами, вдохнул морской воздух и тут услышал очень знакомый голос с кавказским акцентом.

— Непонятно, куда они пропали. Мундохаются… Свяжешься с этими узкоглазыми…

— Может, их акулы сожрали?

Я обомлел. И Мария здесь! Значит, вся компания в сборе. Но теперь преимущество за мной.

Они стояли со стороны якорной цепи — держали ее под контролем. Мне оставалось только незаметно пробраться на палубу и вернуть все долги или же получить по векселям — смотря что иметь в виду. Многое накопилось за эти дни. В голове не укладывалось…

Я добрым словом помянул Хонга, который снабдил меня веревкой с крюком. С первой попытки я зацепил его за поручни и, собрав последние силы, полез наверх. Мне удалось незаметно залезть на палубу, спрятаться в тени капитанского мостика.

— Что-то случилось, — встревоженно произнесла Мария. — А что, если там работает какая-нибудь морская полиция?

— Подводное МВД… — недовольно бросил Шамиль.

Скинув ласты, я перевел автомат в боевое положение. Сколько человек на борту? Капитан, помощник, моторист, радист, кок, три матроса — это максимум для яхты такого класса. После визита полиции оружие скорей всего спрятано. Но самое главное — за мной внезапность. Я пошел по другой стороне, мне оставалось пройти еще метров пять, длина палубы была около двадцати пяти метров, как сзади раздался голос:

— Что это за веревка здесь? И следы…

Я понял, что сейчас проиграю — в последний раз. В судьбе моей исчерпаны последние лимиты…

Я метнулся к носу яхты и увидел моих любимых врагов. Они не услышали — почувствовали меня.

— Привет, голубки! — сказал я хрипло. — Лапы в гору. Ну! И в каюту…

Шамиль медленно, будто раздумывая, поднял руки, Мария последовала его примеру. Раззаев первым вошел в каюту, за ним — она. Я плотно закрыл дверь и повернул щеколду.

Они неплохо смотрелись, будто обеспеченные молодожены в свадебном путешествии. Шома вырядился в белые брюки, светлую рубашку с выточкой и франтоватой жилеткой с золотой цепью. Он также отрастил модную щетинку. А Мария была в розовых шортиках, которые украшали ее стройные ноги, и облегающей футболочке с надписью «Pattaya». Все это я разглядел позже, а в то первое мгновение хотел лишь одного: насладиться страхом и растерянностью сладкой парочки.

Они стояли с поднятыми руками и напряженно ждали от меня дальнейших действий. Видимо, они считали, что со мной можно договориться. Я поразился их выдержке, и тут до меня дошло, что они не узнали меня в диверсанте с блестящей зеленой кожей. Я сорвал маску. И вот тут ужас исказил лицо Раззаева, он инстинктивно прикрыл лицо руками, Мария дико вскрикнула и рухнула без чувств. Смуглая кожа Шамиля стала серой, как сигаретный пепел, судороги исказили его губы, лицо покрылось испариной.

— Откуда… ты взялся?..

— Течением принесло.

— Что ты хочешь? — устало выдавил он, сразу сникнув и потеряв цветущий вид.

— А ты, мразь, не догадываешься? Во-первых, ты вернешь мне паспорт, деньги и билеты на обратный рейс, которые ты украл, как жалкий воришка.

— Хорошо. Я могу опустить руки?

— Да, только осторожно, чтобы не повредить себя. Эта штука стреляет отличными иголками.

Я взял со стола пластмассовую бутыль с фантой, приложился к ней, остатки вылил на голову Марии. Она что-то застонала, стала шевелиться, открыв глаза, села, прислонившись к стене.

Я подчеркнуто не глядел в ее сторону, хотя мне очень хотелось глянуть в ее глаза: чего там было более — мистического ужаса перед воскресшим покойником или желания хоть каким-то образом оправдаться передо мной? Впрочем, мне надо было следить за каждым движением Раззаева. Он открыл сейф, достал целлофановый пакет, свернутый прямоугольником, протянул мне.

— Разверни и положи на стол! — распорядился я.

В пакете лежал паспорт и обратный билет. Потом он достал объемную пачку стодолларовых купюр и бросил на стол.

— Здесь в десять раз больше… Ты забираешь их и прыгаешь туда, откуда пришел.

— Ах ты, мерзавец! — во мне все заклокотало. — Ты еще будешь мне условия ставить! Я все заберу, а тебя отправлю за борт с пачкой кокаина, чтобы приправить твое дерьмовое тело прежде, чем его сожрут акулы.

В дверь каюты постучали. Шамиль метнул быстрый волчий взгляд, затравленно блеснули глаза Марии. Кажется, даже в Первомайском ей не было так плохо. Там была хоть и жестокая, кровавая, но романтика войны. А здесь пришел палач. Палач — не психиатр, не священник и не собеседник. Ему недосуг слушать ваши жалобы. Ему пахать надо.

— Ну что молчишь? Скажи, что занят.

— Я занят! — повторил Шамиль.

Вдруг он метнулся к столу, схватил медную вазу и швырнул в меня. Я выстрелил — пули прошили его, вспыхнув на белой рубашке ярко-красными точками. Шамиль неловко рухнул на кресло, завалив голову и руку на поручень.

Мария сильно побледнела, встала, зачем-то оправила шорты и футболку. Ее красивые коленки мелко дрожали.

— Ну давай, стреляй и в меня! — она, видно, хотела произнести это с ненавистью, но не хватило сил.

— Ты была счастлива с ним?

— Какое тебе дело?

— Мне все равно…

— О каком счастье ты говоришь? Наше счастье — взять бабки и вовремя уйти, — она кисло усмехнулась и поправила волосы.

— Оружие на борту есть? Команда вооружена? — продолжал спрашивать я.

— Не знаю. Мне об этом не говорили… Где-то спрятали от полиции, — добавила она, почувствовав, что первая опасность миновала.

«Теперь будет строить глазки», — подумал я и приказал вести меня к капитану.

Тот мрачно посмотрел на меня раскосыми глазами. Видно, ему не раз доводилось торчать под стволом. Я сказал ему:

— Ты должен довезти меня до Паттайи…

Малый оказался вполне понятливым. Видно, такой исход встречи с одиночкой-пиратом его вполне устраивал. Капитан застегнул на все пуговицы свой голубой китель-безрукавку, отдал распоряжение помощнику.

— Сколько человек на яхте? — спросил я.

— Было семь, — аккуратно ответил он, естественно, слышав выстрелы.

Люблю исчерпывающую точность.

— А пассажиров сколько?

— Было два, — ответил он в том же духе и добавил: — Сэр…

Загрохотала якорная цепь, мы снялись, развернулись и пошли к берегу.

Не считая, я тщательно завернул в целлофан деньги, паспорт, билеты и спрятал на груди. До конца визы у меня оставались еще три недели. Но сейчас меня волновала более важная проблема: сойти на безлюдный берег или на пристани? Где я быстрей и вероятней попаду в лапы полиции и надолго сяду за убийство и причастность к наркомафии? Попробуй начни рассказывать им, как ты где-то на дне морском нашел контейнеры с кокаином и принялся кромсать их ножом… Я уже и сам начал сомневаться: уж не привиделись ли мне подводные похождения от перепада давления?..

— Капитан! Труп еще не выбросили? Так что ж вы медлите?

Тело известного террориста полетело за борт. Дай бог, не всплывет где-нибудь в Москве-реке.

— Володя, не бросай меня здесь! — услышал я рядом вполне щенячий голос.

— А как целоваться-то сладко было? — выродилась вдруг ужасно поучительная фраза.

— Володя, в этой мерзкой стране я никого…

— Это прекрасная страна!

— Кавказцы убьют меня! Ты должен помочь мне! Ты ведь спасал меня, зачем ты тогда делал это?

— Чтобы ты потом предала меня…

— Все это не так просто было! Они обманывали меня на каждом шагу, шантажировали, угрожали, говорили, кто изменит клану — вырежут всю семью… А Шамиль обещал, что не станет убивать тебя. Ему нужны были только документы, которые ты прятал. Я ему поверила, ведь он не тронул тебя в Первомайском! Ведь у вас афганское братство!

Она скулила и тараторила всю эту ахинею, но я ее не слушал.

До берега оставалось метров триста. Неплохая разминка для крепкого сна. Держа автомат наготове, я осторожно спустился в воду. Марию трясла лихорадка, она что-то шептала. Возможно, молитву.

Я, как беглый Ихтиандр, сразу ушел на глубину. Время от времени всплывал, сверял направление, снова нырял. Когда до берега оставалось совсем немного, утопил автомат и баллоны. Потом избавился от ласт и уже на песке освободился от зеленой кожи. На мне только что и остались шорты, майка и пакет в зубах. Я выкрутил свою одежонку и отправился искать телефон. В ближайшем отеле мне охотно разрешили позвонить среди ночи за десять долларов, а также поменяли не без выгоды и остальные девяносто. Я позвонил Пат. Спросонья она не узнала меня.

— Ты откуда? — спросила она, поняв, кто этот полуночный ковбой.

— Из океана.

— Приезжай прямо сейчас! — потребовала она и назвала адрес — в начале Потисан-роуд. Я разбудил таксиста, и мы поехали. По пути попросил остановиться у дежурного магазина, купил несколько бутылок шампанского, разнообразную закуску и огромного омара.

Я сразу нашел ее одноэтажный домик. Пат ждала на пороге, бросилась мне на шею, и я подумал, что в нашем мире не все решают деньги. Меня прошибла слеза, от которой я постарался незаметно избавиться. Моя психика после жесточайших испытаний стала изношенной, как ручная стиральная машина…

— Ты почему такой мокрый? — смеясь и ощупывая меня, спросила она.

— От слез…

Она звонко рассмеялась.

— Зато ты хорошо «kupatsa», — вспомнила она русское слово.

Это уж точно.

Мой паспорт лишь слегка подмок. У меня появилось время внимательно рассмотреть авиабилет.

— Какое сегодня число? — спросил я.

— Первое марта.

— Завтра у меня самолет, — сказал я, чувствуя себя халявным командировщиком в гостях у обманутой женщины. — Каникулы кончились… Ну что ты грустишь? — Я увидел, что Пат сникла и у нее странно заблестели глаза. Неужели я что-то значу для этой маленькой непутевой девчонки? — Хочешь поехать со мной в Москву? — решительно и смело предложил я, не думая ни о чем более, как всего лишь забрать ее с собой.

Я ведь уже в том возрасте, когда в женщине более ценишь не ноги и личико, а преданность и готовность к жертвам.

Предательство женщины для мужчины вдвойне больнее. Но именно женщину он склонен быстрей простить, нежели былого друга. Почему так? Все дело, видно, в наших глубинных природных инстинктах и обезоруживающей беззащитности женщин.

— В Россию?! — изумилась Пат. — А что я буду там делать?

— Zagoratt i kupatsa! — выпалил я машинально. — Мы поженимся! — слова сами выскакивали из меня.

Она снова рассмеялась, закрыла лицо ладошками.

— Но ведь я надоем тебе, ты устанешь и бросишь меня, как это делают все европейцы, которые увозят наших девушек.

— Это неправда! И чтоб ты мне поверила, я дам тебе денег на дорогу.

В пачке, перетянутой резиночкой, оказалось около пятнадцати тысяч долларов. Я взял из нее две своих тысячи, остальные протянул Пат. Вопреки моим гнусным ожиданиям, ее глаза не разгорелись от такой суровой суммы. Она отодвинула деньги.

— Ты хочешь меня купить? Мне не нужны эти огромные деньги… Я не знаю, что с ними делать…

— Ты приедешь ко мне, и мы найдем, как с ними поступить. Кроме того, поможешь тете развернуть бизнес. Она будет счастлива.

Я оставил ей редакционный телефон, поцеловал и, не оборачиваясь, ушел. Пройдя квартал, я все-таки обернулся. Пат стояла и глядела мне вслед. Я махнул ей рукой. Она ответила. Сердце сжалось у меня, то ли от тоски, то ли от нехороших предчувствий. Мне не хотелось уезжать из райского лета, покидать чудный голубой океан под раскаленно-эмалевым небом, с роскошными белыми, словно выпиленными из сахара, отелями. Но Россия звала, как настойчивое, влекущее эхо.

По скоростному автобану я пересек Бангкок, все тот же дымный, шумный, подчеркнуто чужой и крикливый город. В аэропорту мне пришлось повозиться, чтобы подтвердить свой вылет по билету. Дурацкая система обязывала сделать это за трое суток. Проще было купить новый билет. Оставалось — промучиться еще сутки. Чувство мести перегорело после того, как тело бывшего сержанта Советской армии и недавнего террориста Раззаева растворилось в водах Сиамского залива. Если месть не утихает, она сжигает человека, как огонь неизлечимой и жестокой лихорадки.

Остановился я в первом попавшемся отеле, наскоро принял душ и рухнул на скрипнувшую кровать.

Проснулся около двенадцати дня от стука в дверь. Молоденькая тайка попросила разрешения убраться. Я спустился вниз и снова попытался дозвониться в редакцию. Но опять никто не брал трубку. Возможно, изменились телефоны. Девушка-администратор сказала, что мной интересовались два господина. Они спрашивали, живу ли я здесь, на сколько дней поселился.

— Я сказала им, — заметила она, — что такие сведения о клиентах мы не сообщаем.

— Как они выглядели?

— Один из них — китаец с усиками, а второй похож на испанца или итальянца.

— Придут еще, скажите, что остановился на два дня. Это мои друзья.

Я заплатил еще на сутки вперед, забрал сумку и, осмотревшись, вышел через задний ход. Два такси поджидали клиентов. Я сел во второе. Водитель стал показывать на первую машину, поясняя, что у них свои правила. Я прикрикнул на него, сунул в нос сотню долларов.

— Куда? — спросил он покорно.

«А черт его знает, куда!» — подумал я и сказал первое, что пришло в голову:

— На крокодилов!.. Да-да, на эту дурацкую ферму, где стада двуногих идиотов любуются стадами тупых рептилий, — последнюю фразу я произнес практически мысленно из-за трудностей с переводом.

Конечно, я недооценивал местную (или кавказскую) мафию. Как говорится, я «обломил» им не меньше центнера отборного кайфа — кокаина. А вычислить в этом мои заслуги — труда не составит. Глянув по привычке в зеркальце, увидел крепкий «Форд»: он уже третий поворот следовал за нами. В нем сидели китаец, в котором я признал Лао, и смуглый, по лицу — кавказец.

— Видишь серебристый «Форд»? — спросил я у водителя. — Сейчас оттуда будут стрелять. Это бандиты из русско-китайской мафии.

Хозяин машины тут же позеленел и стал тормозить, видно, в надежде высадить меня на ближайшем углу.

Я тут же пресек эти попытки:

— Остановишься — твою дрянную машину тут же расстреляют!

Водитель страшно обиделся.

— Мой автомобиль очень хороший, и если господин добавит еще двадцать долларов, я покажу, у кого машина лучше, кто водит лучше и как надо уходить от погони! — все это он выпалил на одном дыхании.

Я пообещал — выбора не было.

Деньги делают чудо. Мой водитель раскраснелся, крепче взял руль, подался вперед и утопил акселератор. Он мотался по переулкам, где не так часто попадалась полиция, сурово штрафующая за превышение скорости, он упивался возможностью показать класс на своей старенькой «Тойоте», утереть нос самоуверенным пижонам в «Форде». Мы оторвались на три, потом на четыре машины, потом наши преследователи застряли на красном сигнале светофора и потерялись из виду.

— Мистеру нужно на крокодилью ферму? — спросил водитель.

— Давай! — после раздумья согласился я.

Но неудачи в лице знойных кавказцев и местных мафиози преследовали меня и там. Я воочию представлял, как злые силы, притопывая, двигались по кругу — в боевом ритуальном танце Зикр. Кольцо сжималось, и в центре его был я…

Шофер дожидался меня у входа, а я равнодушно глазел на рептилий, которые ползали друг по другу и вызывали омерзение своей вонючей борьбой за место под солнцем. В этом они напоминали людей…

Тут меня и подстерегли трое, совершенно неизвестных.

— Пойдем, поговорить надо! — предложил стриженый крепыш с тяжким взглядом и акцентом жителя гор.

Я осторожно столкнул его к крокодилам. Двое местных в ужасе отшатнулись. Это дало мне возможность сделать рывок.

В следующую минуту крокодилы с их проблемами были далеко позади.

Я понял, что мне не дадут улететь. И я отправился в полицию.

Худенькие ребята с быстрыми живыми глазами внимательно выслушали мою почти правдивую историю про то, как меня, журналиста, преследует русская мафия за мои разоблачительные статьи о наркобизнесе. Они тщательно изучили мой паспорт, звонили в посольство, потом в свое бюро Интерпола. Около часа мы ждали подтверждения о существовании моей личности. Наконец мне сказали, будто поздравили:

— Да, вы действительно являетесь журналистом газеты «Chelovekk i zakon». Представитель Министерства внутренних дел России нам сказал, что это очень смелая газета и у нее сейчас трудное время.

Последним словам я не придал значения, адресуя все трудности только в свой адрес.

Наш самолет опоздал с вылетом на целый час — вещи пассажиров осматривали особо тщательно. На борт меня сопровождали пять полицейских — по просьбе сотрудников посольства. Окинув напоследок зал ожидания, я увидел Лао и двух черноволосых горцев, которые мрачно делали вид, что меня не замечают. Теперь им предстоит напряженная мыслительная работа, я посочувствовал. Пусть же останусь для них мистером Икс: то ли полицейским-спецназовцем, то ли диверсантом-налетчиком из нового мафиозного клана, неожиданно арестованного перед вылетом…

А мне хотелось увидеть милую хрупкую девушку по имени Пата, позвать ее за собой, зная, что она преданно пойдет за мной в страшную холодную страну, бросит родной берег вечного лета.

Меня ждала Москва. Нам сказали, что в столице снегопад.

Я не знал еще, что в аэропорту Шереметьево-2 меня будет встречать милиция. Что тяжелое известие обрушится на меня буквально в первые же минуты на родной земле: от взрывного устройства, заложенного в редакции, погиб Сидоренко. И я буду долго выходить из тяжелой депрессии, коря себя за то, что стал косвенным виновником его гибели. А ребята из управления по борьбе с наркомафией и собровцы будут терпеливо ждать, пока я очухаюсь и возьму себя в руки.

Впрочем, не пройдет и недели, даже пяти дней, как начнутся новые, неожиданные и решающие в моей судьбе события.

А пока я был счастлив, потому что самолет заходил на посадку, мелькали подмосковные сосновые-еловые леса, за бортом шел снег, и мне очень хотелось набрать его в пригоршни, оттереть чужеземный загар и посчитать, что все случившееся со мной просто пригрезилось…

Content

Сергей Дышев
Андрей Дышев
ПОЧТИ ЖИВЫЕ

ПЛЮШЕВЫЙ ВОЛЧОНОК

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ЗАКОН ОРУЖИЯ