Мясников Владимир Степанович

Мао Цзедун

Владимир Степанович Мясников

Мао Цзедун

Летом 1956 г. Мао Цзэдун переплыл р. Янцзы, чему посвятил свое стихотворение «Плавание»: «Недавно Янцзы переплыл, что вдали простерлась на многие тысячи ли… Хотя ветер дует и волны пошли, сень сада на суше меня не влечет». Стихосложение и плавание были давними увлечениями Мао. В январе 1957 г. он подготовил к публикации 18 своих поэтических произведении. Мао Цзэдун владел различными жанрами классической поэзии, создавал стихи на мотивы старинных песнопений и опирался при этом на древнюю поэтическую традицию. В «Плавании» Мао картину перемен на Янцзы связал с революционными переменами в стране. «Ветер дует и волны пошли» — вот главная идея этого стихотворения.

Веяния XX съезда КПСС дошли до Китая, Компартия Китая шла к своему VIII съезду, и 62-летний Мао Цзедун переплыл Янцзы, чтобы продемонстрировать, что он преисполнен сил и энергии и ему еще рано отдыхать в «сени сада». А 16 июля 1966 г. состоялся новый его заплыв по Янцзы, для чего был сооружен пластиковый бассейн. По течению бассейн передвигали десятки пловцов, внутри его плыл Мао Цзэдун, одновременно выслушивая доклады о положении дел в Пекине. Там в то время «культурная революция» вступала в решающую фазу. Возвратившись в столицу через несколько дней, Мао в ответ на последнее публичное выступление Председателя КНР Лю Шаоци, пытавшегося спасти от расправы партийные кадры, заявил, обращаясь к хунвейбинам: «Бунт против реакционеров — правое дело». Китай был ввергнут в пучину трагических событий. «Весь терем продувается ветром», — этой метафорой в одном из своих новых стихотворений Мао Цзэдун прогнозировал желанную ему ситуацию потрясений.

9 сентября 1976 г. он ушел из жизни, прожив почти 83 года, на которых 27 лет руководил огромной страной и около 40 лет возглавлял компартию, крупнейшую в мире по численности. Сегодня, когда начался новый этан в советско-китайских отношениях, возникли объективные условия для того, чтобы глубже изучать опыт прошлого наших отношений. Мао принадлежит в нем особое место.

В 19-й день 11-й луны 19-го года императорского правления под девизом Гуансюй (т. е. 26 декабря 1893 г.) в дер. Шаошань провинции Хунань в семье зажиточного крестьянина Мао Жэньшэна родился первый из будущих четырех детей сын[1], нареченный Жуньчжи. Полноватым круглым лицом мальчик был похож на мать, что считалось счастливой приметой, а крупная родинка на левой стороне подбородка — по поверью, признак того, что он будет властвовать над людьми; наконец, он родился в год Змеи, и в его гороскопе значилось, что он может стать интеллектуалом, а соответствовавший месячному циклу знак Козерога предвещал, что последняя фаза его жизни будет отмечена бурными событиями. В старом Китае верили предсказаниям..

В пять лет по обычаю мальчику дали второе имя — Цзэдун, это означало, что детство окончено и он должен выполнять посильную работу. С 8 лет он пошел учиться в сельскую школу. И в семье, и в школе обычным способом воспитания было битье. Цзэдун убежал из школы, затем предупредил, что утопится в пруду, если отец не перестанет его бить. Отец обещал прекратить рукоприкладство, а сын извинился, встав все же лишь на одно колено вместо двух. Оба этих случая считались из ряда вон выходящими в конфуцианском Китае, где повиновение старшим (учителю, отцу и т. д.) было основой жизненного уклада. Уклоняясь от домашней работы, Цзэдун обычно уходил куда-нибудь, чтобы в укромном месте почитать книгу. Его любимыми героями стали основатель первой единой Китайской империи Цинь Ши-хуанди, разбойники из романа «Речные заводи», военные и политические деятели эпохи Хань, выведенные в романе «Троецарствие», затем Наполеон, о котором он узнал из брошюры «Великие герои мировой истории»[2].

В те годы, когда он начинал жить в «собственной системе измерений», в его характере обнаружились две определяющие черты: первая — честолюбие, удовлетворяемое через власть; вторая — стремление поставить другого человека в такое положение, из которого тот вынужден будет искать выход. Крестьянский сын, овладевший, несмотря на сословные и имущественные препоны, знаниями, нес в себе тем не менее презрительное отношение именно к «книжным знаниям». Он не стал интеллигентом, а, наоборот, всегда потом подчеркивал неполноценность горожан-«полуинтеллигентов», далеких от практики и не имеющих жизненного опыта сельских тружеников. Выступая 1 февраля 1941 г. в Яньани, Мао говорил: «Читать книги — это самое легкое дело на свете, легче, чем готовить пищу или резать свиней… Вполне возможно, что мое суждение вызовет у некоторых раздражение. Они могут спросить меня: „По-твоему, Маркс тоже был полуинтеллигентом?“ Я бы ответил так, верно то, что Маркс не умел ни резать свинью, ни обрабатывать землю, но он принимал участие в революционном движении, изучал, что такое товар… Только таким путем Маркс стал действительно интеллигентом» [3].

Считая себя представителем интересов крестьянства как «главной силы революции», Мао Цзэдун с этой позиции подходил затем к другим социальным слоям. Он стал автором принятого 1 декабря 1939 г. ЦК КПК решения «Широко привлекать интеллигенцию», в котором подчеркивалось, что компартия должна уметь привлекать интеллигентов к национально-освободительной борьбе, ибо «без участия интеллигенции победа революции невозможна» [4]. Но одно дело — использование интеллигенции, а другое — отношение к ней. Не случайно в годы «культурной революции» интеллигенция в «школах 7 мая» «перевоспитывалась», участвуя в самых тяжелых и неприглядных формах сельского труда[5].

Мао Цзэдуну было 27 лет, когда он вступил в коммунистические кружки, а спустя год стал одним из основателей КПК. Его честолюбие диктовало ему вопросы: как доказать всем, что именно он должен быть главой партии, и как стать потом вождем великого народа? История КПК свидетельствует, что во взглядах и практике Мао уже в 20–30-е годы многое было неприемлемо для других коммунистов и вызывало резкую критику. Поэтому он начал укреплять свое положение, дискредитируя признанных руководителей КПК Ли Дачжао и Чэнь Дусю, а одновременно организовывал травлю всех, кто выступал против выдвижения его самого. «Мао Цзэдун является хитрым политиканом, поэтому он и внутри партии не бросал своего старого искусства, — отмечалось в 1930 г. в документах коммунистических органов провинции Цзянси, — Он устраивал интриги внутри партии, склоки между товарищами, и это являлось его излюбленным и обычным приемом. Он мечтал создать свою личную клику и разрушить партийную организацию» [6].

За левацкий авантюризм Мао Цзэдун не раз подвергался партвзысканиям. На III съезде КПК в 1923 г. он попытался увязать развитие революции в Китае с военным конфликтом между СССР и Китаем. В 1927 г. утверждал, что перед Китаем стоит задача не антифеодальной и антиимпериалистической, а непосредственно социалистической революции. На VI съезде КПК, проходившем под Москвой в 1928 г., Мао, не присутствовавший на съезде, был подвергнут серьезной критике за то, что при комплектовании Красной Армии Китая опирался на люмпен-пролетариат [7]. В 1929 г. Мао Цзэдун выдвинул «стратегический план» — в течение одного года овладеть провинцией Цзянси. Этот «весьма хитрый и коварный человек с чрезвычайно развитым индивидуализмом» «издавна был против ЦК», «неоднократные указания ЦК отвергал и умышленно не выполнял их», — отмечалось в экстренном циркулярном сообщении Исполкома КПК провинции Цзянси от 15 декабря 1930 г.; он «разработал коварный план с тем, чтобы погубить товарищей по партии», «хочет сосредоточить власть в своих руках… не упускает случая обрушиться на Чжу с критикой и делает это на всех собраниях… старается… окончательно подорвать престиж Чжу Дэ» [8].

Левацкий подход навсегда стал характерен для Мао Цзэдуна, а особенно четко выразился в 1930–1931 г., когда он солидаризировался с Ли Лисанем, рассчитывавшим вовлечь СССР в мировую войну, чтобы ускорить тем самым китайскую революцию[9]. В январе 1935 г. на совещании в Цзунъи Мао Цзэдун, сыграв на самолюбии военных, составлявших там большинство, и подвергнув критике председателя Военного совета ЦК КПК и политкомиссара Чжоу Эньлая, а также исполнявшего обязанности Генерального секретаря КПК Цинь Вансяна (Бо Гу), добился избрания себя в секретариат ЦК[10]. К 1936 г. относится первая попытка Мао заявить о себе всему миру, для чего им были организованы встречи с американским журналистом Сноу. Сноу, имевший контакты с Госдепартаментом США и по совместительству преподававший в пекинском Яньцзиньском университете литературу, был заинтересован в получении из первых рук данных о коммунистическом движении в Китае. Беседы со Сноу были проредактированы лично Мао, причем Сноу обещал ему не раскрывать в своих корреспонденциях ряд сведений, сообщенных конфиденциально. Все же Сноу показал в книге, что Мао Цзэдун — самоуверенный и властолюбивый лидер, который старается приписать себе большую часть заслуг китайского революционного движения, а взгляды его на революционный процесс расходятся с позициями марксистов-ленинцев; что он более привержен национализму, чем интернационализму[11].

Возглавив в 1935 г. КПК, Мао Цзэдун продолжал выступать с левацкой тактикой, которая могла привести к подрыву единого национального фронта Китая. Это четко проявилось во время так называемого сианьского инцидента в декабре 1936 г., когда Мао выступал за ликвидацию Чан Кайши, взятого в плен патриотически настроенными военными. Но в 1937–1938 гг. Мао Цзэдун резко повернул вправо, и в тех районах, которые контролировались китайской Красной Армией, подготовленная по его указанию октябрьская (1937 г.) директива отдела пропаганды ЦК КПК запретила проповедь всякой классовой борьбы, демократии и интернационализма. А когда Мао и его сторонникам удалось в конце 30 — начале 40-х годов оттеснить от руководства КПК коммунистов-ин-тернационалистов, в ряде документов, предназначенных для партии и армии, была усилена националистическая пропаганда.

Чтобы удержать захваченную в KПK власть, Мао Цзэдун начал насаждать культ собственной личности. Основным средством для достижения этой цели становятся массовые политические кампании. В 1941–1945 гг., когда внимание и силы ВКП(б) были сосредоточены на борьбе с германским фашизмом, Мао проводил в Яньани чжэнфэн — «кампанию по упорядочению стиля», в ходе которой фальсифицировал историю КПК, представляя собственную фигуру в качестве главного ее персонажа, добиваясь абсолютного авторитета и полной власти в партии и в контролировавшихся Красной Армией районах. Эту кампанию характеризовало наличие продуманного плана с разнообразным арсеналом средств реализации.

Мао Цзэдун поставил под контроль средства информации, создал прочную опору в органах безопасности. Прямая дискредитация линии Коминтерна в Китайской революции и опыта ВКП(б), навязывание в качестве идеологической основы партии «идей Мао Цзэдуна», перевоспитание КПК в духе угодных Мао взглядов — вот во что вылилась эта кампания, ставшая прообразом будущей «культурной революции». Спецслужбы (которыми руководило его доверенное лицо — Кан Шэн, человек с подозрительным прошлым) развернули арест лиц, «подозреваемых» в связях с Гоминьданом и японцами. Честных коммунистов заставляли каяться во всевозможных антипартийных проступках, восхвалять Мао; почти все его оппоненты в руководстве КПК были вынуждены публично признать свои взгляды «вредными» или просто подчиниться решению осудившего их ЦК КПК[12].

В декабре 1943 г., уже после самороспуска Коминтерна, встревоженный Г. М. Димитров обратился к Мао Цзэдуну с письмом: «Я считаю политически неправильной проводимую кампанию против Чжоу Эньлая и Ван Мина, которым инкриминируется… политика национального фронта, в итоге которой они якобы вели партию к расколу. Таких людей, как Чжоу Эньлая и Ван Мин, надо не отсекать от партии, а сохранять и всемерно использовать для дела партии. Меня тревожит и то обстоятельство, что среди части партийных кадров имеются нездоровые настроения в отношении Советского Союза. Сомнительной мне представляется также и роль Кан Шэна. Проведение такого правильного партийного мероприятия, как очистка партии от вражеских элементов и ее сплочение, осуществляется Кан Шэном и его аппаратом в таких уродливых формах, которые способны лишь посеять взаимную подозрительность, вызвать глубокое возмущение рядовой массы членов партии и помочь врагу в его усилиях по разложению партии»[13].

Мао Цзэдун приближался к своему 50-летию. Именно тогда его описал представитель Коминтерна, находившийся в Яньани, П. П. Владимиров. В самый трудный момент Великой Отечественной войны, когда гитлеровцы прорвались к Волге, Мао и его окружение даже не помышляли о том, чтобы оказать посильную помощь СССР и вели себя с наигранной веселостью, с наивной смелостью и цинизмом, рассуждая о возможности «поражения СССР»; как только речь касалась действий китайской Красной Армии в случае нападения Японии на СССР, Мао уходил от обсуждения и не связывал себя обещаниями[14]. В целом он показал себя как расчетливый политик, более доверяющий практике, чем идеалам, и сознающий, что он превосходит всех лиц из своего окружения в способности вести борьбу за сохранение роли лидера.

Многочисленные взлеты и падения приучили Мао Цзэдуна к недоверчивости. Он умел быть мягким и обходительным, но иногда впадал в слепую ярость. Умело манипулировал массовым сознанием, сочетая пренебрежение к массам (известно его изречение: «Народ — это чистый лист бумаги, на котором можно писать любые иероглифы») с тезисом, что историю творит именно народ. На протяжении всей жизни он стремился к созданию собственного культа. Он упорно насаждал этот культ, уничтожая всех, кто делал попытки выступить против. Он постоянно был нацелен на то, чтобы устранять с политической арены своих соперников. То, что известно в связи с культом личности Сталина, было продублировано в Китае. Мао Цзэдун копировал Сталина, восхищался им, боялся и ненавидел его.

В детстве мать наставляла Мао Цзэдуна, что метод открытых выступлений — «не китайский путь» [15], и советовала применять непрямые атаки. Мао научился использовать весь арсенал известных ему средств, прикрывая стремление к личной власти призывами к борьбе за высокие идеалы революции. Отличительной чертой его характера было умение привлекать на свою сторону одних, заставляя других служить себе. Он широко использовал традиционные приемы выдвижения кадров, когда сначала кого-либо наказывали, а затем неожиданно повышали в должности. Так воспитывалась личная преданность вождю. Выиграв во внутрипартийной борьбе у Ли Лисаня и Чжан Готао, у Бо Гу и Baн Мина, Мао Цзэдун сосредоточил затем силы против главного противника — Чан Кайши.

Чан Кайши стал национальным лидером в годы антияпонской войны. Опытный политик, он умело использовал социальную и национальную демагогию, поручив своим помощникам изложить исповедуемые им политические принципы в книге «Судьбы Китая»[16].Это обязывало Мао Цзэдуна выступить с работами, которые привлекли бы по крайней мере не меньшее внимание. Популярность Чан Кайши обеспечивалась гоминдановской государственной и партийной пропагандистской машиной, выпустившей даже сборник цитат «любимого вождя нации». К тому же Чан Кайши был признанным представителем Китая на мировой арене. С ним считались главы великих держав, вели с ним личную переписку Сталин и Рузвельт. С этим врагом (позднее — с его тенью на Тайване) Мао довелось сражаться до конца жизни, даже после победы в ходе революции 1949 года.

На III Пленуме ЦК КПК 6-го созыва 20 апреля 1945 г. после ожесточенных дискуссий было принято «Решение по некоторым вопросам истории нашей партии». В нем все достижения KПK и Китайской революции объяснялись мудрым «руководством Мао Цзэдуна» и осуществлением его идей, а ошибки и недостатки были отнесены за счет других лиц [17]. На начавшемся вслед за Пленумом VII съезде КПК Мао выступил с политическим отчетом «О коалиционном правительстве», где отмечал, что регулярные войска КПК стали главной силой в войне против японских захватчиков; он не исключал возможности гражданской войны после окончания войны с Японией, но сделал упор на том, что предпочтительнее избежать ее. На съезде был принят новый устав KПK, в котором отмечалось: «Коммунистическая партия Китая во всей своей работе руководствуется идеями Мао Цзэдуна». Так была заменена прежняя формулировка о марксизме-ленинизме как основе идеологии Коммунистической партии.

Чтобы внедрить в сознание партии ту мысль, что идеи Мао Цзэдуна дополняют марксизм-ленинизм, потребовалась длительная борьба, массовые чистки и репрессии, особенно при подготовке VII съезда КПК. Эта борьба носила название кампании по «исправлению стиля». Мао одержал победу и через 24 года после создания КПК стал ее лидером. «VII съезд, проходивший в 1945 г. под председательством товарища Мао Цзэдуна, — повествует бывший председатель Военного совета ЦК КПК Дэн Сяопин, — был после создания нашей партии самым важным съездом в период демократической революции. VII съезд обобщил исторический опыт зигзагообразного развития китайской демократической революции за 20 с лишним лет, разработал верную программу и тактику, устранил в партийных рядах ошибочные взгляды и обеспечил на основе марксизма-ленинизма, идей Мао Цзэдуна их идейное единство и небывалую сплоченность. Он заложил фундамент для победы новодемократической революции во всей стране»[18].

На VII съезде КПК Мао Цзэдун был избрав на специально учрежденный для него пост Председателя ЦК КПК [19]. Этот пост был придуман самим Мао, который теперь становился выше Генерального секретаря ЦК партии. А поскольку Чан Кайши тоже был председателем (вэйюань-чжан в верховном государственном органе) и в народе его так и звали «председатель», то Мао, став «председателем», творил свой имидж главы нации.

В 56 лет Мао Цзэдун вышел на арену мировой политики как лидер Китайской Народной Республики, уже имея за плечами известный дипломатический опыт переговоров с представителями США, зачастившими в Яньань в 1944–1945 годах. На контакты с зарубежными деятелями неизменно накладывали особый отпечаток актерские черты его характера. Рассказывая о Мао как о человеке, А. А. Громыко отмечал, что, «если отвлечься от его теоретических установок, от его мировоззренческих концепций и особых взглядов в политике, то перед вами предстанет человек в общем любезный и даже обходительный. Мао понимал шутку и сам к ней прибегал. Старую китайскую философию он считал своим родным домом, основательно ее штудировал и говорил об этом. Со знанием ссылался на авторитеты. Мао Цзэдун уважал собеседника, который мог с ним потягаться в обсуждении проблем, но когда дело доходило до острых вопросов политики, то у него на лице появлялась маска. Мао тут же становился другим человеком. На моих глазах в Пекине он просидел весь обед рядом со своим главным гостем — Хрущевым, сказав не более десятка протокольных слов. Мои усилия и в какой-то степени усилия китайского министра Чэнь И положение не выправили»[20].

Сноу пришел к выводу, что основная черта политических взглядов Мао Цзэдуна заключалась в том, что он стремился в первую очередь подчеркивать роль Китая как великой державы. Рассказывая о формировании своего мировоззрения, Мао отмечал, что «сначала это была конфуцианская школа, в ней я шесть лет учил „Четверокнижие“ и „Пятикнижие“ и в то время очень почитал Конфуция, а потом я попал в буржуазную школу и учился в ней семь лет, в буржуазной школе преподавали только буржуазную философию, я тогда очень почитал Канта, особенно же верил в дуализм. Сначала у меня была феодальная идеология, а потом буржуазно-демократическая». Рассматривая эволюцию его взглядов, исследователи считали возможным выделить три ее главных звена: традиционализм, анархизм, марксизм.

Традиционализм впитывался Мао Цзэдуном со школьной скамьи, при чтении художественно-исторической литературы, посещении традиционного китайского театра и от уличных народных сказителей. Первым его учебником был конфуцианский канон «Луньюй» [21], который он часто цитировал. В яньаньских пещерах Мао постоянно вспоминал примеры из истории Китая, цитировал классические книги, особенно эпохи Чуньцю[22]. В произведениях Мао часто встречаются упоминания сюжетов и персонажей исторических романов «Троецарствие», «Речные заводи», «Путешествие на Запад», приводятся примеры из истории династий Цинь, Хань, Тан и Мин, когда известные полководцы с помощью более совершенной стратегии и тактики одерживали блистательные победы. Составление хитроумных планов стало в политике Китая традицией. От решений важнейших проблем и до народной игры в облавные шашки (вэнцзи) — всюду велось состязание в составлении стратагем.

В годы антияпонской воины Мао Цзэдун часто ссылался на борьбу крестьянских повстанческих армий, широко использовавших партизанские приемы. Лозунг «древность на службу современности» как идеологическая установка возник у Мао не случайно. Идеи превосходства китайской культуры над другими, составлявшие основу воспитания в старом Китае, сформировали догмат его китаецентристской внешней политики. Древность использовалась Мао для конструирования социально-политических, экономических и философских основ его идей, а в политической практике он использовал сведения из древних канонов, посвященных военному искусству и дипломатии. В них Мао искал рецепты возрождения былого имперского величия[23]. Влияние традиционной идеологии и политических учений на идеи Мао подробно освещено в трудах советских ученых[24].

Одним из любимых произведений Мао Цзэдуна была «Книга правителя области Шан». Древний легист Шан Ян утверждал, что «государство может достичь спокойствия благодаря земледелию и войне… На государство, которое любит силу, трудно напасть, а государство, на которое трудно напасть, непременно добьется процветания… Если войска совершают действия, на которые не отважится противник, — это значит, что [страна] сильна… Если [во время войны] страна совершает действия, которых противник устыдился бы, то она будет в выигрыше»[25].

Мао Цзэдуну исполнилось 18 лет, когда руководимая Сунь Ятсеном Синьхайская революция свергла Цинскую монархию. Но суньятсенизм не увлек юного Мао. Он предпочитал тогда анархизм. Взгляды китайских анархистов эволюционировали к тем идеалам, которые излагались М. А. Бакуниным и И. А. Кропоткиным[26]. Мао подчеркивал превосходство анархизма над марксизмом: анархисты «не гнались за ощутимыми результатами, старались вначале поднять простой народ… Взгляды людей этой группы были более широкими, более глубокими. Они хотели… объединить все человечество в одну семью, сплотить все человечество общей радостью и дружбой… Во главе этой группы стоял человек, родившийся в России, звали его Кропоткин»[27].

Когда в начале XX в. марксизм пришел в Китай, последний был слаборазвитой страной с полуфеодальным, полуколониальным обществом, но с оригинальным философским наследием и своеобразной культурой, с национальными стереотипами, выработанными конфуцианством. Марксизм понадобился Китаю, чтобы вывести его из многовекового кризиса, но условия познания и применения марксизма там во многом отличались от европейских.

Мао Цзэдун рано познакомился с «Манифестом Коммунистической партии» К. Маркса и Ф. Энгельса, однако всерьез занялся изучением марксизма лишь в 1933 г. и то по учебным пособиям, рассчитанным на массового читателя, так как тогда большинство классических произведений марксизма еще не было переведено на китайский язык, а иностранными языками Мао не владел. В его избранных произведениях более половины цитат, которыми он подкрепляет свои утверждения, являются извлеченными из древних и средневековых китайских источников, а ссылок на Маркса и Энгельса — около 4 %, причем большинство этих ссылок было сделано при подготовке его сочинений к печати в начале 50-х годов. Зачастую эти ссылки Мао просто поручал подбирать своим секретарям, в частности проф. Чэнь Бода.

С первых шагов на публицистическом поприще в апреле 1917 г. Мао Цзэдун говорил почти исключительно о возрождении былого величия Китайской империи. Путь к этому лежал через «возрождение духа военной доблести». Кредо силовой борьбы осталось для него главным навсегда. В 1929 г. на совещании Бюро ЦК КПК Мао было указано, что он не знает и не понимает марксизма-ленинизма [28]. От таких руководителей КПК, как Ли Дачжао, Цюй Цюбо, Пэн Бай, Baн Мин и Чжан Вэньтянь, Мао Цзэдун резко отличался тем, что не признавал интернационального характера марксистско-ленинского учения и делал упор на национальные особенности Китая, для которого, по его мнению, мог подойти лишь китаизированный марксизм[29].Вообще по своей натуре Мао не мог быть явным адептом какого-либо учения: для него это означало остаться на второй роли. Основным методологическим положением Мао Цзэдуна являлось «обследование и изучение» конкретных ситуаций, он противопоставлял это «книжным знаниям» [30].

В октябре 1938 г. на VI Пленуме ЦК КПК 6-го созыва Мао Цзэдун выступил с докладом «Место Коммунистической партии Китая в национальной войне» и сформулировал теорию применения марксизма в китайских условиях: «Коммунисты являются сторонниками интернационального учения — марксизма, однако марксизм мы сможем претворить в жизнь только с учетом конкретных особенностей нашей страны и через определенную национальную форму. Великая сила марксизма-ленинизма состоит именно в том, что он неразрывно связан с конкретной революционной практикой каждой данной страны. Для Коммунистической партии Китая это означает, что нужно научиться применять марксистско-ленинскую теорию к конкретным условиям Китая. Если коммунисты, являющиеся частью великого китайского народа, плотью от плоти этого народа, будут трактовать марксизм в отрыве от особенностей Китая, то это будет абстрактный, выхолощенный марксизм. Поэтому применять марксизм к конкретным условиям Китая, чтобы он во всех своих проявлениях непременно отражал китайскую специфику, то есть применять марксизм в соответствии с особенностями Китая, — такова задача, которую вся партия должна безотлагательно понять и решить. Нужно покончить с заморскими шаблонами, поменьше заниматься пустыми и абстрактными разглагольствованиями, сдать в архив догматизм и усвоить свежие и живые, приятые для слуха и радостные для глаза китайского народа китайский стиль и китайскую манеру. Отрыв интернационального содержания от национальной формы присущ людям, которые ничего не смыслят в интернационализме. Что же касается нас, то мы стоим за тесное соединение того и другого. В этом вопросе у нас имеются серьезные ошибки, которые нужно решительно преодолеть» [31].

Тогда же Мао Цзэдун в качестве положительного кредо выдвинул тезис: «Винтовка рождает власть» и выступил с призывом, чтобы каждый коммунист усвоил эту истину[32]. «Располагая винтовкой, — утверждал он, — можно действительно создавать партийные организации, 8-я армия создала на севере Китая мощную партийную организацию. Можно также создавать кадры, школы, создавать культуру, создавать массовое движение. Все, что имеется в Яньани, создано с помощью винтовки, с помощью винтовки добывается все. Кое-кто над нами иронизирует, называя нас сторонниками теории всемогущества войны. Да, мы сторонники теории всемогущества революционной войны. Это неплохо, это хорошо, это по-марксистски». Данный тезис о всемогуществе вооруженных форм борьбы был заимствован Мао у идеологов гоминьдана и из опыта китайских милитаристов. Он говорил об этом: «Для Чан Кайши армия — это его жизнь»; «Есть армия — есть власть»; «Война решает все» — эти истины он прочно усвоил; «В этом отношении Сунь Ятсен и Чан Кайши являются нашими учителями» [33].

После того как КПК стала правящей партией, Мао Цзэдуну пришлось, чтобы не утратить своего влияния, овладеть знаниями в области государственного устройства, экономики, национальной политики и международных отношений. Он стал создавать личную библиотеку. В ней, помимо полных собраний сочинений Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина и Лу Синя, имелись справочные и исторические произведения, переводы произведений мировой классики[34]. На посетителей эта библиотека производила большое впечатление. Рамки читательских интересов Мао постепенно расширялись: от общественных наук до естественных, от марксизма-ленинизма до работ буржуазных авторов, от древних текстов до современных, от китайских книг до иностранных. В круг его чтения вошли философия, логика, эстетика, религия, экономика, политика, военное дело, литература, история, география, естественные науки, техника. Мао не только много читал, но и призывал кадровых работников заниматься самообразованием и часто повторял: «Век живи — век учись»[35].

В КНР опубликовано пять томов «Избранных произведений» Мао Цзэдуна (работы, подготовленные до 1957 г.) [36]. Значительное число выступлений, интервью и заявлений принадлежали Мао и в последующее время, особенно в годы «культурной революции». Однако он не стал лидером в международном коммунистическом и рабочем движении, а остался теоретиком национального типа. Н. С. Хрущев вспоминал, что Сталин в 1949 г. при встрече в Москве с Мао спросил его, почему китайские коммунисты не заняли в свое время, т. е. в 1945 г., после капитуляции Японии, Шанхай. «Зачем нам было это делать, — ответил Мао Цзэдун, — если бы мы заняли этот город, мы должны были бы нести ответственность за пропитание шести миллионов его жителей». Когда Сталин рассказывал об этом в Политбюро ЦК ВКП(б), то спрашивал: «Какого типа человек этот Мао? Он называет себя марксистом, но не понимает большинства элементарных марксистских истин. Или, может быть, он не хочет понимать их»; Хрущев был согласен с такой оценкой[37].

И до 1949 г., и после победы народной революции в руководстве KПK постоянно происходили столкновения, неизменно закапчивавшиеся трагически для тех, кто не соглашался с Мао Цзэдуном. В чем же причины этой постоянной конфронтации? Было бы неверно объяснять это только чертами его характера. Существенную роль играло и то, что Мао как главный теоретик KПK так и не смог дать идею, которая сплачивала бы коммунистов. Мысль о возрождении былого величия Китая не была оригинальной и предполагала сплочение на националистической основе, что противоречило убеждениям интернационалистов. Но Мао Цзэдун рассчитал, что всех, кто не будет разделять эти его взляды, можно обвинить в антипатриотизме и предательстве национального дела. Важную роль сыграл также тот факт, что Мао стал лидером партии отнюдь не демократическим путем. Кадровые работники партии знали многие «ходы» Мао в его борьбе за власть, что не прибавляло ему авторитета.

Но, чтобы не восторжествовала другая политическая линия, председатель Мао отверг идею коллективного руководства, хотя сам оказался неспособным дать конструктивную концепцию строительства социализма в Китае. Его эксперименты кончались грандиозными провалами, его подход к международным отношениям оказался чреват военной катастрофой. Другие лидеры видели альтернативные пути, а это приводило их к столкновениям с Мао Цзэдуном. Они пытались разрешить противоречия, исходя из норм партийной демократии, но Мао никогда не связывал себя никакими нормами, следовал по пути, очерченному еще Макиавелли («Тот из государей, который решится переступить нормы морали, окажется в выигрыше»), и добивался своего. Наивысшего драматизма внутренние события достигли на VII и IX съездах КПК. Оба съезда провозгласили «идеи Мао Цзэдуна» теоретической основой деятельности КПК, но в обоих случаях Мао удалось добиться этого только путем репрессий.

После победы народной революции Мао Цзэдун постоянно пытался, перешагнув через объективные факторы, форсировать развитие Китая. Страна превратилась в грандиозный полигон для эксперимента, испытания на практике его идей. В декабре 1953 г. ЦК КПК поставил задачу создания к 1957 г. сельскохозяйственных производственных кооперативов полусоциалистического тина, которые объединили бы 20 % крестьян. Но председатель Мао, только что отметив свое 60-летие, спешил реализовать свои утопические планы. Мог ли он согласиться с такими темпами? И уже через полтора года 2-я сессия Всекитайского собрания народных представителей увеличила наметки темпов кооперирования крестьян, а после сессии, 31 июля 1955 г., на совещании секретарей провинциальных горкомов КПК было предложено в ближайшие же годы организовать в кооперативы до 70 % сельского населения. В октябре 1955 г. на VI Пленуме ЦК КПК был взят курс на дальнейшее ускорение кооперации, и в результате основная масса крестьян была объединена в производственные кооперативы высшего типа с обобществлением земли и орудий производства. К 1956 г. в кооперативы было вовлечено около 96 % крестьянских хозяйств (свыше 87 % — в кооперативы высшего типа)[38].

В сентябре 1956 г. на VIII съезде КПК были осуждены бюрократизм, администрирование, произвол и беззаконие, прозвучал призыв к укреплению демократии и законности, была дана принципиальная оценка культа личности, намечена программа планомерного строительства основ социализма в Китае, изъято из устава КИК положение об «идеях Мао Цзэдуна» как идейной основе партии. В новом Уставе говорилось: «Коммунистическая партия Китая в своей деятельности руководствуется марксизмом-ленинизмом. Только марксизм-ленинизм правильно объясняет закономерности развития общества, правильно указывает пути построения социализма и коммунизма»[39].

Мао вступил в борьбу с принятыми под влиянием XX съезда КПСС решениями VIII съезда, так как не был согласен с ними. Он выработал план создания народных коммун для перехода Китая к коммунистическому обществу, минуя социализм. Одним из показателей перехода должно было явиться соревнование с развитыми капиталистическими странами. На Совещании коммунистических и рабочих партий в Москве 18 ноября 1957 г. Мао Цзэдун заявил, что через 15 лет Китай может догнать и перегнать Англию в производстве основных видов промышленной продукции[40]. Так родился лозунг «Три года упорного труда — 10 тысяч лет счастья».

Для экономического мышления Мао Цзэдуна была характерна стратегия «людского моря» — решение проблем путем использования масс трудоспособного населения. Ему же принадлежала идея существенного увеличения народонаселения Китая. Он считал, что выживание в ядерный век может обеспечить лишь огромная численность жителей. Стратегия «людского моря» применялась им как во внутренней политике, так и во внешней. При этом он эксплуатировал революционный энтузиазм масс и веру народа в КПК. На второй сессии VIII съезда КПК в мае 1958 г. был принят план перевода экономики страны на путь скачкообразного развития. Началась выплавка металла в самодельных домнах. 740 тысяч кооперативов были преобразованы в 23,6 тыс. народных коммун, которые по земельной площади и числу рабочих рук в 20–30 раз превосходили кооперативы. В собственность коммун перешли все сродства производства с обобществлением даже домашней птицы, посуды и утвари. Развернулось бесплатное распределение продовольствия без учета количества и качества труда, были уничтожены рынки в деревнях и городах, введено бесплатное питание.

В июле — августе 1959 г. этот курс Мао Цзэдуна подвергся критике на совещании коммунистов в Байдайхэ и на VIII Пленуме ЦК КПК в Лушане. Ряд видных деятелей (заместитель премьера министр обороны маршал Пэн Дэхуай, кандидат в члены Политбюро ЦК КПК и заместитель министра иностранных дел Чжан Вэньтянь, начальник Генерального штаба Хуан Кэчэн, первый секретарь парткома провинции Хунань Чжоу Сяочжоу) выступили с критикой «большого скачка». Мао резко отверг критику, маршал и его единомышленники были репрессированы. Материалы этого Пленума увидели свет лишь в ходе «культурной революции» в 1967 г.[41] и были интерпретированы как поддержка правильности линии Мао Цзэдуна; только много лет спустя данное решение признали в ЦК КПК «совершенно ошибочным»[42]. Правда, в 1960–1965 гг. были проведены мероприятия по ликвидации последствий «большого скачка». Было в общем покончено с голодом и нехваткой товаров, началось восстановление промышленного производства и сельского хозяйства, реабилитировали 3,6 млн. партийных работников, пострадавших после Лушаньского пленума.

В январе — феврале 1962 г. на расширенном рабочем совещании ЦК КПК Мао Цзэдун, как и другие руководители, выступил с самокритикой и заявил: «За все ошибки, допущенные непосредственно ЦК, ответственность несу я, за косвенные отвечаю также я, ибо я являюсь Председателем ЦК»[43]. То была своеобразная форма утверждения себя в качестве лица, единолично ответственного за судьбу страны. И сразу же Мао вступил в очередную стадию борьбы с несогласными. Осенью 1962 г. он начал новое наступление на оппозиционные ему силы в рядах КПК. На сей раз лозунгом стало преодоление «ревизионизма». Вопрос о «ревизионизме» Мао связал с тезисом о «буржуазном перерождении» СССР и КПСС. Вновь в качестве средства борьбы были развернуты массовые кампании. Удар на этот раз пришелся по партийным кадрам. Свертывалась внутрипартийная демократия, нарушался Устав КПК. Как отмечалось позднее, самовластный стиль работы Мао «постепенно нарушил демократический централизм в партии, культ его личности все возрастал»[44].То был пролог «культурной революции».

Как рассказывает Дэн Сяопин, когда «в 1966 г. развернулась „великая культурная революция“, длившаяся 10 лет, это было неслыханное бедствие. Многие старые кадры стали объектом гонения и нападок, в том числе был и я. Лю Шаоци был первым „лицом, облененным властью и идущим по капиталистическому пути“, а я — вторым. Лю Шаоци был „главнокомандующим“, а я „заместителем главнокомандующего“»[45].С 1966 по 1976 г. было репрессировано около 100 млн. человек[46], уничтожены многие старые коммунисты и деятели культуры[47].

К репрессиям Мао Цзэдун прибегал постоянно. Еще в 50-е годы он неоднократно выступал инициатором массовых политических кампаний, направленных на перевоспитание интеллигенции. В ходе этих кампаний репрессии стали обычным явлением, от них пострадали многие тысячи деятелей китайской культуры, среди них писательница Дин Лин и поэт Ай Цип. Но своего апогея политика репрессий достигла в 1966–1968 гг., в разгар «культурной революции». Жертвами репрессий стали выдающиеся китайские революционеры, лидеры КПК — Председатель КНР Лю Шаоци, маршалы Пэн Дэхуай, Хэ Лун, член Политбюро ЦК КПК Тао Чжу, другие руководящие работники партийного и государственного аппарата, рядовые коммунисты, граждане КНР. В мае 1966 г., чтобы избежать мучений и унижений, покончил с собой секретарь Пекинского горкома, известный публицист Дэн То. В ходе репрессий погибли выдающиеся деятели культуры: писатель Лао Шэ, драматурги Тянь Хань и У Хань, скульптор Сяо Фуцзю, историк Цзянь Боцзань, ректор Академии живописи Е Гунчо. Не щадили и семьи репрессированных. Жена У Ханя была отправлена в лагерь «трудового воспитания», где и погибла, его дочь скончалась в тюрьме.

Репрессии велись по спискам, составлявшимся органами государственной безопасности. В качестве «ренегатов», «спецагентов», «контрреволюционных ревизионистов» в эти списки были занесены 71 % членов и кандидатов в члены ЦК КПК, избранных на VIII съезде, 61 % членов Контрольной комиссии ЦК KПK, около 50 % членов Постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей (ВСНП) 3-го созыва и Постоянного комитета НПКСК 4-го созыва[48]. На 12-м пленуме ЦК КПК 8-го созыва, проходившем в октябре 1968 г., из 105 членов ЦК, избранных на VIII съезде, в результате репрессий смогли присутствовать лишь 40[49]. Как сообщили хунвэйбиновские листовки, Мао Цзэдун настаивал на вынесении смертных приговоров многим видным деятелям КПК и китайской культуры.

В 1967–1968 гг. Мао Цзэдуном и его окружением были проведены массовые репрессии руководящего звена провинциальных органов власти. В итоге в провинции Юньнань погибло более 14 тыс. человек, во Внутренней Монголии подверглись преследованиям более 346 тыс. человек, из которых 16 222 человека погибли, в провинции Хэбэй более 84 тыс. партийных работников подверглись репрессиям, свыше 2900 из них погибли[50]. Репрессии не обошли и руководящего звена армии, где более 80 тыс. человек пострадали от травли, а 1169 человек погибли[51].

В апреле 1969 г. на IX съезде КПК был принят новый устав, в котором «идеи Мао Цзэдуна» вновь провозглашались теоретической основой деятельности КПК.

Наиболее рельефно черты Мао Цзэдуна как политического деятеля проявлялись в сфере внешней политики Китая, в первую очередь на ее главных направлениях: в отношениях с СССР и США. В декабре 1949 г. Мао направляется в Москву, будучи приглашен на торжества, связанные с 70-летием Сталина [52]. Одновременно предстояло обсудить комплекс советско-китайских отношений. Со Сталиным у Мао были свои счеты. Его раздражала опека Сталиным и Коминтерном революционного движения в Китае[53], и он не мог простить Сталину, что во время Сианьских событий в декабре 1936 г. тот помешал ему расправиться с Чан Кайши; вообще считал, что Сталину не следовало поддерживать Чан Кайши, если существует Мао Цзэдун. А Сталин заключил в 1945 г. с Чан Кайши договор, по которому МНР — Внешней Монголии, по представлениям Мао, — предоставлялось право на самоопределение путем плебисцита. Между тем Мао Цзэдун считал, что, «когда народная революция в Китае победит, Республика Внешней Монголии автоматически станет частью Китайской федерации по собственному желанию» [54].

При всем том Мао публично восхищался Сталиным: какие успехи достигнуты под его руководством! Разгромлена Германия, повержена Япония. Сталин расправился со своими противниками и соперниками. Мао хорошо знал о массовых репрессиях в СССР 30-х годов, изучил этот опыт и применял его у себя. Свое восхищение он выразил в статье «Сталин — друг китайского народа», опубликованной к 60-летию Сталина 20 декабря 1939 года. Мао Цзэдун тогда писал: «Чествовать Сталина — это не значит лишь приносить ему свои поздравления. Чествовать Сталина — это значит стоять за него, за его дело, за победу социализма, за тот путь, который он указывает человечеству, стоять за своего близкого друга. Ведь сейчас огромное большинство человечества живет в муках, и только путь, указываемый Сталиным, только помощь Сталина может избавить человечество от бедствий»[55]. Это не помешало Мао Цзэдуну объявить «московскими агентами» и уничтожить многих коммунистов, получивших подготовку в СССР. Но ведь и Сталин уничтожил многих, кто помогал ему в связи с проблемами Китая: и сотрудников Коминтерна и военачальников, включая столь популярного в Китае маршала В. К. Блюхера.

Весной 1949 г. Сноу опубликовал в шанхайском журнале статью «Станет ли Китай русским сателлитом?». Он писал: «Только одна Китайская компартия во всем мире имеет сегодня в качестве лидера человека, никогда не бывавшего в России; он является единственным коммунистическим вождем, исключавшимся некогда из партии, и не один, а несколько раз, но остававшимся у власти, несмотря на приказ Коминтерна о его удалении. Мао является единственным коммунистическим лидером, помимо Тито, открыто критиковавшим московских агентов; личность Мао Цзэдуна отразила в состоянии внутренней структуры партии глубоко китайский склад ума, касается ли это методов или идеологических взглядов. По сути дела, Мао Цзэдун и его последователи… доказали совершенно непредвиденную кремлевской иерархией истину, что подобные непролетарские революции могут быть успешными вне зависимости от восстания городского пролетариата, а лишь на базе организованного крестьянства как главной силы» [56]. Не все устраивало Мао в этой статье. Наиболее неприятными были сравнение с Тито и намеки на несостоятельность оценок Сталиным характера Китайской революции.

В Москву поезд Мао Цзэдуна прибыл 16 декабря. Он сразу же сделал заявление, в котором говорилось о большом значении дружественных советско-китайских отношений и давалась высокая оценка политике СССР в отношении Китая. Председатель КПК подчеркнул равноправность связей двух стран и отметил, что СССР первым из иностранных государств отменил неравноправные договоры с Китаем[57]. Сталин, приняв Мао, дал в его честь несколько обедов, в ходе которых велись переговоры о заключении советско-китайского договора. На ближней даче Сталина в Кунцеве Мао отвели на втором этаже большую комнату, в которой в свое время жил Черчилль, приезжавший во время войны в Москву. А когда в Москву прибыл Чжоу Эньлай, Мао переехал в Кремль, чтобы удобнее было встречаться с членами всей китайской делегации[58]. В ходе переговоров было решено создать смешанные акционерные общества в Синьцзяне: «Совкитнефть» и «Совкитметалл». Были назначены специальные делегации для обсуждения конкретных мер. Советскую делегацию возглавлял А. А. Громыко, китайскую — Сайфуддин. «После нескольких встреч делегаций в Москве, — вспоминал А. А. Громыко, — выяснилось, что китайская сторона фактически изменила свою позицию. Когда я доложил о положении на Политбюро, Сталин сразу понял, что китайская сторона не желает сотрудничать. На заседании он крепко с сильным резонансом высказался по этому поводу» [59].

Хрущев считал, что Сталин сделал серьезную ошибку, предложив создать общество для эксплуатации природных ресурсов Синьцзяна. Китайская сторона приняла это предложение без возражений, но была недовольна. Мао Цзэдун рассматривал эти общества как вторжение на китайскую территорию, покушение на независимость страны. По мнению Хрущева, Сталин посеял тогда зерна враждебности, антисоветизма и антирусских настроений в Китае[60]. «Этот эпизод, — отмечал А. А. Громыко, — при создании советско-китайских смешанных обществ отнюдь не украшал в целом отношения между СССР и КНР»[61] 14 февраля 1950 г. был подписан Договор о дружбе, союзе и взаимной помощи между СССР и КНР, заключены соглашения о китайской Чанчуньской железной дороге, Порт-Артуре и Дальнем, предоставлении Советским Союзом долгосрочного экономического кредита КНР, другие соглашения [62]. Церемония подписания состоялась во Владимирском зале Большого Кремлевского дворца. Когда министры иностранных дел Чжоу Эньлай и А. Я. Вышинский подписывали документы, все заметили (это видно и на фото), что Сталин в маршальской форме глядел куда-то вбок, а Мао, стоявший рядом, смотрел прямо перед собой[63].

Рассказывая в Пекине об итогах московских переговоров, Мао 11 апреля 1950 г. говорил: «Новый советско-китайский договор и соглашения юридически закрепили дружбу между великими народами Китая и Советского Союза, дали нам надежного союзника. Они облегчили нашу работу в области внутреннего строительства и совместное противодействие возможной империалистической агрессии, во имя сохранения мира во всем мире»[64]. Всекитайское собрание народных представителей единодушно одобрило договор; проголосовал весь зал, кроме председательствовавшего Мао Цзэдуна. Вскоре Мао получил от Сталина послание, в котором тот просил подобрать удобную территорию, где можно было бы создать каучуковую плантацию. Мао Цзэдун ответил: «Мы согласны создать каучуковую плантацию для вас на острове Хайнань, неподалёку от побережья Вьетнама, но мы хотели бы сделать это на определенных условиях. В особенности мы предлагаем, чтобы вы дали нам кредиты, машины и техническую помощь, необходимую для того, чтобы мы сами могли соорудить и эксплуатировать такого рода плантацию, а мы будем выплачивать вам за эту помощь отправкой судов с каучуком»[65]. Этим ответом он подчеркивал право Китая налаживать взаимовыгодные отношения.

Тем не менее Мао Цзэдун был достаточно осторожен. Продолжая идти своим путем, он постоянно выражал Сталину внимание и оказывал уважение. Например, он просил Сталина порекомендовать ему грамотного теоретика-марксиста, который помог бы отредактировать речи и статьи Мао Цзэдуна, написанные им до победы Китайской революции. Готовя к публикации свои избранные труды, Мао хотел проверить свои теоретические построения совместно с кем-либо, имеющим серьезное марксистское образование, и в то же время доказать, что его произведения не уступают «заморским образцам». Сталин воспринял просьбу Мао как свидетельство того, что у него нет претензий на какую-то особую роль в области теории социализма. В Пекин была направлена бригада обществоведов во главе с акад. П. Ф. Юдиным, политическим публицистом, философом (после смерти Сталина Юдин был назначен послом в КНР) [66].

О подлинных настроениях в китайском руководстве сообщал в Москву Гао Ган, член Политбюро ЦК КПК и партийный руководитель Северо-Восточного Китая. Сталин решил продемонстрировать Мао свое дружелюбие и передал информацию советских представителей об их беседах с Гао Ганом непосредственно Мао Цзэдуну, отметив, что в этих записях тот может найти для себя кое-что интересное. Мао вызвал Гао Гана в Пекин и заключил его под домашний арест, затем выдвинул обвинения, схожие с теми, которые Сталин выдвигал против честных коммунистов в руководстве ВКП(б). Были распущены слухи, что Гао Ган покончил жизнь самоубийством.

В год смерти Сталина Мао Цзэдуну исполнилось 60 лет. Юбилей прошел скромно. Председатель Мао не собирался присваивать городам и предприятиям свое имя, предпочитая ставить перед собой только крупные цели: кто займет место Сталина в мировом коммунистическом и рабочем движении? Кто станет его лидером? Вот это был для него главный вопрос.

В первые годы после смерти Сталина Мао заверял советское руководство в дружбе. Он присматривался к новым руководителям СССР. Одной из проблем стала идея использования в Советском Союзе китайской рабочей силы. Хрущев, находясь в Китае в 1954 г., предложил направить в Сибирь миллион или более китайских рабочих для широкой разработки природных ресурсов. Отношение Мао Цзэдуна к этому предложению было типичным для его дипломатии: «Он действительно знал, как нас прижать, — признавался Хрущев. — Вы должны представить себе, каким человеком был Мао Цзэдун. Он двигался так тихо и медленно, как медведь, раскачиваясь из стороны в сторону. Он мог смотреть на вас длительное время, а затем опустить глаза и начать говорить таким расслабленным, спокойным голосом: „Вы знаете, товарищ Хрущев, в течение многих лет существовал общий взгляд, что Китай — неразвитая и перенаселенная страна с очень большой безработицей и что он представляет собой прекрасный источник дешевой рабочей силы. Вы знаете, мы, китайцы, находим этот подход к нам очень оскорбительным, а когда он идет от вас, то он еще более обижает нас. Если бы мы приняли ваше предложение, то другие могли бы неверно представлять себе отношения между Советским Союзом и Китаем. Они могут подумать, что Советский Союз имеет такое же представление о Китае, как и капиталистические страны Запада“». Хрущев заявил: «Товарищ Мао Цзэдун, мы действительно не имели никакого намерения создать для вас трудности. Мы искренне не хотим настаивать на нашем предложении; если вы чувствуете, что это нанесло бы ущерб национальной гордости Китая, тогда забудьте вообще о том, что мы упоминали об этом. Мы все сделаем с помощью наших собственных рабочих»[67].

Но когда советская делегация вернулась в Пекин после поездки по стране, китайские представители сами предложили использовать их рабочую силу в Сибири. Советская делегация ответила, что Мао Цзэдун высказался против этого предложения. Тогда китайская сторона выступила с официальным заявлением, что теперь Мао хотел бы помочь советскому руководству и принимает его первоначальное предложение. Советская делегация была поставлена в затруднительное положение как инициатор идеи. И все же она подтвердила свой отказ, так как у нее возникло опасение, что Мао «хотел оккупировать Сибирь без войны» [68]. Это опасение усиливалось тем, что Мао Цзэдун вновь поставил вопрос о «воссоединении» Монголии с Китаем. Ранее он затрагивал этот вопрос в феврале 1949 г., на переговорах с А. И. Микояном. Микоян сослался тогда на точку зрения Сталина, что монгольский народ не согласится поступиться своим суверенитетом и самостоятельностью, и дал понять что СССР против аннексии МНР[69]. В 1954 г. делегация во главе с Хрущевым также отвела домогательства Мао и заявила, что судьба МНР решается в Улан-Баторе. [70]

Однако такого рода коллизии не нарушали позитивного развития отношений между СССР и КНР. Обе стороны не предавали их огласке, чтобы не мешать укреплению дружбы двух стран. Тем не менее выступление Хрущева на XX съезде КПСС с критикой культа личности Сталина было воспринято Мао Цзэдуном как вызов. Ведь против Сталина выдвигались обвинения, которые вполне могли быть предъявлены и Мао. Сначала он отреагировал статьей «Об историческом опыте диктатуры пролетариата», а через некоторое время опубликовал статью «Еще раз об историческом опыте диктатуры пролетариата». Он попытался растворить ошибки Сталина в теоретизировании о значении творчества народных масс. Но ход работы VIII съезда КПК показал ему, что решения XX съезда КПСС подрывают фундамент его собственного культа. На съезде китайских коммунистов присутствовала советская делегация. И накануне ее отлета из Пекина к ней в резиденцию неожиданно прибыл премьер Чжоу Эньлай, который в резкой форме критиковал советское руководство за осуждение на XX съезде КПСС культа личности Сталина без согласования этого шага с другими коммунистическими и рабочими партиями.

Выступая на II Пленуме ЦК КПК 8-го созыва 15 ноября 1956 г., Мао Цзэдун сформулировал свое отношение к решениям XX съезда КПСС: «Я думаю, имеется два „меча“: один — Ленин, другой — Сталин. Теперь Сталина как меч русские отбросили. Гомулка и кое-кто в Венгрии подобрали этот меч и обратили его против Советского Союза, против так называемого сталинизма. Коммунистические партии многих европейских стран тоже стали критиковать Советский Союз, и во главе их встал Тольятти. Империализм тоже ухватился за этот меч… Мы в Китае его не выбросили. Мы, во-первых, защищаем Сталина, а во-вторых, критикуем его ошибки, написав статью „Об историческом опыте диктатуры пролетариата“»[71].

В январе 1957 г. Мао Цзэдун выступил на совещании секретарей парткомов провинций, городов и автономных районов. Он возвратился к теме советско-китайских отношений и оценке роли Сталина; он обосновывал возможность советско-китайских разногласий в принципе, готовя к этому кадровый состав партии; обрушился на достижения СССР в экономике, противопоставляя их политическим приоритетам: «Когда у кого-нибудь начинается сильное головокружение от успехов, его нужно каким-нибудь образом крепко обругать. На этот раз в Москве товарищ Чжоу Эньлай уже не стал церемониться и резко поспорил с ними, они ответили тем же; так лучше, сказано было прямо и начистоту. Они хотят воздействовать на нас, а мы на них. Однако мы высказали пока не все, использовали не все чудодейственные средства… Настанет день, когда мы все выложим» [72]. В этом же выступлении Мао Цзэдун подверг критике Сталина за отдельные теоретические ошибки, за догматизм и метафизичность мышления, но не осудил ни культ личности, ни просчеты в строительстве социализма. Сегодня видно, что Мао, стремясь к китаизации марксизма, китаизировал сталинизм. Система экономических и политических взглядов Мао Цзэдуна представляет собой именно китаизированный сталинизм.

По наблюдениям людей, встречавшихся с ним, Мао Цзэдун страдал манией величия. Он третировал людей, окружавших его, относясь к ним как к своей собственности; использовал их, когда они были нужны, а потом заменял кем-либо другим. В 1957 г. во время празднования 40-летия Великого Октября Мао беседовал с Хрущевым. Хрущев был поражен, насколько китайский лидер напомнил ему Сталина. Обмен мнениями был доверительным, но Хрущева насторожило, как Мао говорил об остальных членах Политбюро ЦК КПК, рисуя всех только черной краской и ни об одном не сказав ничего хорошего [73].

Хрущев предложил, чтобы KПK старалась больше влиять на революционное движение в Азии и Африке, а КПСС — на революционный процесс в Европе и Америке. Мао Цзэдун ответил: «Нет, это даже не подлежит обсуждению, лидирующая роль в Африке и Азии должна принадлежать Советскому Союзу». Тогда же, выступая с речью в Московском университете, Мао говорил: «Социалистический лагерь должен иметь только одного главу, и этим главой должен быть Советский Союз».

Мао Цзэдун в 1957 г. выступил с собственной трактовкой вопросов войны и мира: «Мы не должны бояться войны. Мы не должны бояться атомной войны, атомных бомб и ракет. Неважно, какого рода война будет развязана, обычная или термоядерная, мы победим. Что касается Китая, то если империализм развяжет против нас войну, мы можем потерять более чем 300 миллионов людей. Ну и что из этого? Война — это война. Пройдут годы, и мы увеличим численность населения даже больше, чем было до того»[74]. В выступлении на Совещании представителей коммунистических и рабочих партий в Москве 16 ноября 1957 г. он заявил: «Если половина человечества будет уничтожена, то еще останется половина, зато империализм будет полностью уничтожен, и во всем мире будет лишь социализм, а за полвека или за целый век население опять вырастет больше чем на половину»[75]. Одновременно Мао подчеркивал, что «Китай никогда не пойдет на ухудшение отношений с Советским Союзом и будет совместно с вами выступать в борьбе за мир» [76].

Первый серьезный кризис в советско-китайских отношениях произошел летом 1958 г., но остался практически не замеченным. К мысли о необходимости открытой полемики Мао Цзэдун пришел позднее, а тогда он планировал локальный конфликт с Чан Кайши и США, решив нанести удар по островам в Тайваньском проливе. СССР же по договору 14 февраля 1950 г. должен был оказать Китаю помощь в случае нападения на него третьей державы. Правда, согласно тому же договору правительства двух государств обязывались взаимно консультировать свои внешнеполитические шаги, но этим Мао Цзэдун пренебрег. СССР в те месяцы официально призывал США признать статус-кво на мировой арене и не пытаться изменить его силой. Поэтому в случае конфликта Советский Союз попадал в трудное положение [77].

В это время советская сторона предложила Пекину построить в Китае длинноволновую радиостанцию для связи с советским подводным флотом. Министр обороны СССР Р. Я. Малиновский в письме Пэн Дэхуаю от 18 апреля 1958 г. подчеркивал, что расходы по сооружению станции СССР возьмет на себя, а эксплуатироваться она будет совместно. На встрече с послом Юдиным Мао сказал: «Наш ЦК обсудил этот вопрос: если СССР считает, что необходимо строить, то мы согласны. Расходы мы полностью берем на себя, пользоваться будем вместе, но все права будут наши… В военной области создавать „кооперативы“ неподходяще» [78]В ходе дальнейшего обсуждения проблемы советская сторона предложила 21 июля создать совместные экипажи подводного флота[79]. Приняв Юдина, Мао Цзэдун заметил: «Мы можем сказать, что вы распространяете русский национализм на китайское побережье»[80]. Юдин послал тревожную телеграмму в Москву. Оттуда пришло известие, что Хрущев хотел бы нанести неофициальный визит в Пекин. Мао дал согласие, и 31 июля 1958 г. в КНР прилетели Хрущев и Малиновский с сопровождавшими их лицами. В Пекине стояла влажная жара, и Мао предложил гостям как зал для переговоров площадку у бассейна рядом со своей резиденцией в запретной зоне императорского дворца, где проживали высшие члены китайского руководства.

В ходе беседы Мао Цзэдун время от времени сбрасывал халат и наслаждался плаванием. Эта конференция по форме была уникальной в истории дипломатии, затмив даже советско-немецкое «пижамное совещание» 1922 г. в Рапалло. Загорая и купаясь, стороны вели переговоры. Хрущев заявил, что СССР не имел ни малейшего намерения нарушить суверенитет или вмешаться во внутренние дела КНР, возложить бремя на ее экономику или нанести ущерб национальной гордости китайцев. Однако Мао отверг просьбу Хрущева о том, чтобы советские подводные лодки заправлялись в портах Китая, вопрос же о радиостанции был решен так. «Дайте нам заем, — сказал Мао Цзэдун, — мы сами построим такую станцию», — и Хрущев пообещал предоставить необходимые материалы, специалистов и заём [81].

При дальнейшем обмене мнениями Мао Цзэдун, рассуждая о перспективах третьей мировой войны, подсчитывал, какую по численности армию могут выставить США, Англия, Франция и каково население Китая, СССР и других социалистических стран: «Ну вот, прикиньте все это, и вы увидите, что я имею в виду». То была одна из фундаментальных его идей — превосходство в населении должно обеспечить выигрыш в борьбе социализма с капитализмом. Хрущев пытался объяснить, что даже во времена А. В. Суворова такие расчеты уже не были основательными; что касается современной войны, то она ведется с помощью новейших технических средств, и расчеты на простое превосходство в численности ни к чему не приведут. «Мы не могли понять, — вспоминал Хрущев, — как наш союзник и человек, который хотел бы быть лидером мирового коммунистического движения, мог иметь столь детские взгляды на проблемы войны» [82]. «Если США нападут на Китай и применят даже ядерное оружие, китайские армии должны отступать из периферийных районов в глубь страны. Они должны заманивать противника поглубже с таким расчетом, чтобы вооруженные силы США оказались в тисках у Китая», — говорил Мао. «В случае возникновения войны, — считал он, — Советский Союз не должен давать на ее начальной стадии отпор американцам основными своими средствами и, таким образом, не мешать им проникать все глубже внутрь территории китайского гиганта. Лишь затем, когда американские армии оказались бы в центральной части Китая, СССР должен их накрыть всеми своими средствами»[83].

Особого драматизма переговоры достигли в момент, когда Мао Цзэдун поставил вопрос о передаче атомного оружия Китаю, но получил категорический отказ. Это окончательно испортило его отношения с Хрущевым, ибо Мао никогда не отказывался от сценария вселенского атомного пожара и желания иметь средства, которые могли бы его разжечь. 500 млн. человек поставило к тому времени свои подписи под Стокгольмским воззванием, в движение борцов за мир включались виднейшие деятели всех стран, но для Мао это не имело значения.

Через месяц после того как советская делегация покинула Пекин, в августе 1958 г. разразился тайваньский кризис. Мир был поставлен на грань войны. Советский Союз, соблюдая обязательства по договору 1950 г., выступил с заявлением, отрезвившим милитаристские круги США. 5 сентября в речи на заседании Верховного государственного совещания Мао Цзэдун фактически признал, что его действия могли спровоцировать ядерный конфликт. «Относительно страха перед ядерной войной, — заявил он, — нужно еще раз подумать. Возьмите, например, острова Циньмэнь и Мацзу, где было сделано всего несколько выстрелов, — я не предвидел, что в нашем нынешнем мире такое дело может вызвать столько волнений, что на небе соберутся тучи с грозой и дождем, что небосклон будет затянут дымом и туманом» [84].

В конце 1963 г. Мао отметил свой 70-летний юбилей. Провал «большого скачка» выдвинул на политическую арену Китая иных лидеров, которые трезво оценивали экономические возможности страны и учитывали международный опыт социалистического строительства. Однако не уступать места лидера и вести борьбу «острием против острия» — таковы были жизненные установки Мао. Он решил, что его главный противник находится не вне, а внутри Китая: те, кто не допускал мысли о расхождении с другими социалистическими странами далее, чем на дистанцию идеологической полемики. Сам же он считал допустимым даже военное столкновение. И вдруг он как бы отходил на вторую линию в руководстве. Выступал в роли престарелого догматика, допускающего ошибки. Могло ли это стать финалом его жизни и борьбы? «Одинокий монах, бредущий с рваным зонтиком», — так Мао любил называть себя. Этот литературный образ человека, не понимаемого другими, был на деле полной противоположностью политическому облику Мао Цзэдуна, сложившемуся в представлениях миллионов людей.

Между тем в октябре 1964 г. Хрущев был отстранен от руководства и заменен Брежневым. В ноябре, к 47-й годовщине Великого Октября. Мао Цзэдун направил в СССР делегацию во главе с Чжоу Эньлаем [85]. В день прибытия этой делегации в Москву китайские газеты опубликовали фотоснимки первого испытания китайской атомной бомбы. На приеме в честь иностранных гостей после тостов Малиновский по собственному почину обратился к премьеру Чжоу Эньлаю с такой тирадой: «Хрущев смещен, Мао Цзэдуна тоже надо сместить» [86]. Китайская делегация выразила резкий протест. Советское руководство дезавуировало высказывание маршала, но инцидент не способствовал взаимопониманию. Но Мао Цзэдун и не стремился к этому. Наоборот, в его планы входило отдаление от Советского Союза, разрыв политических связей с ним. Первые шаги в этом направлении он уже сделал летом 1964 г., обнародовав свой «реестр» территориальных притязаний к СССР. Теперь, вынашивая замысел «культурной революции», он готовился к новым прямым и непрямым атакам на Советский Союз и на тех лидеров в собственном окружении, которые, как, например, Лю Шаоци и Чжу Дэ, не разделяли его тезиса о «реставрации капитализма» в СССР, выступали за мирное сосуществование Китая с его великим социалистическим соседом.

Сокрушение внутренних врагов и изменение баланса сил на мировой арене лежали в основе замысла — «великой пролетарской культурной революции» — этого государственного переворота в виде серии массовых политических кампаний, растянувшихся на 10 лет. Внутренние аспекты этого грандиозного регрессивного движения хорошо известны. Если же обратиться к внешнеполитической стороне, то апогей приходился на 1969–1970 годы. Мао Цзэдун осуществил военную провокацию на советской границе у о. Даманский и сразу же обвинил СССР в агрессии: «слабый» Китай защищался! А к концу 1969 г. вступил в дело второй фактор — китайско-американское сближение.

То был давно вынашивавшийся Мао Цзэдуном замысел. Ему были подчинены и дозированное участие КНР во вьетнамской войне, и пересмотр внешнеполитических концепции, и демонстративное ухудшение китайско-советских отношений. В китайско-американском диалоге Пекин начал делать шаги к примирению с США раньше, чем Вашингтон. Китай поступился большим, чем США, ибо сближение шло на антисоветской основе, а Вашингтон заставлял китайских лидеров принимать себя таким, каков он есть: продолжалась агрессивная война во Вьетнаме, было предпринято вторжение в Камбоджу и Лаос, сохранялось место в ООН за тайваньским делегатом. Китайская же дипломатия оказывала на США лишь пропагандистский нажим: одно за другим следовали бесконечные «предупреждения» и «строгие предупреждения» по поводу нарушения воздушного пространства КНР американскими военными самолетами. 15 марта 1971 г. президент США Р. Никсон отменил ограничения на поездки в Китай. 10 апреля в Пекине впервые встречали американских пинг-понгистов, причем решение об их приглашении принял лично Мао. 29 апреля 1971 г. Никсон подтвердил свое намерение посетить КНР. В качестве специального представителя бы назначен Г. Киссинджер, началась секретная подготовка визита в Пекин. Обеспечивая успех его миссии, Никсон в выступлении 6 июля назвал Китай в качестве одной из экономически развитых сверхдержав будущего наряду с США, СССР, объединенной Западной Европой и Японией. Это импонировало пекинским руководителям[87]. 20 июля до сведения кадровых работников в Китае было доведено «Уведомление ЦК КПК о приезде Никсона в Пекин»[88]. Так как в ЦК КПК имелась оппозиция этому шагу, приглашение преподносилось в качестве формы «борьбы против американского империализма».

США прекратили чинить препятствия принятию КНР в ООН, и 25 октября XXVI сессия Генеральной Ассамблеи ООН приняла большинством голосов резолюцию о восстановлении прав КНР в ООН и изгнании из ее органов тайваньских представителей. Визит Никсона начался 21 февраля 1972 г., а накануне президент США распространил на КНР правила торговли, которые существовали для большинства европейских стран социализма. Президента принял Мао. Их встреча с высокой степенью достоверности воспроизведена в сценарии исторического фильма «Мао Цзэдун, Никсон в 1972 году», который был подготовлен как произведение, посвященное 40-летию КНР. Кинодраматург Чэнь Дуньдэ так воспроизвел эту сцену: «Физическая слабость больного Председателя Мао совершенно очевидна, женщина-секретарь помогает ему подняться, чтобы приветствовать Никсона»[89]. «Мне нравятся правые, — весело произносит Председатель Мао. — Говорят, что ваша республиканская партия — правая, что премьер Хит — тоже правый». Никсон добавляет: «И еще де Голль». Мао продолжает: «Правые стоят у власти, меня это в какой-то степени радует … Речи таких, как я, подобны холостым залпам. Например, такие слова: „Народы всего мира, объединяйтесь, свергайте империализм и реакционеров всех стран. (Обращается к Никсону.) Вы как индивидуум, возможно, не числитесь в рядах свергаемых. (Указывает на Киссинджера.). Вот он тоже не относится к тем, кого свергают. Если всех вас свергнут, у нас тогда друзей не останется“» [90].

Рабочие переговоры с Никсоном провел Чжоу Эньлай. 28 февраля в Шанхае ими было подписано китайско-американское коммюнике [91].

Только после смерти Мао Цзэдуна в Китае началась переоценка его «идей», установок и деятельности. Она потребовала длительного времени и была сопряжена с острой внутриполитической борьбой [92]. Сегодня в КНР деяния Мао оцениваются по формуле «отделять три от семи» (три десятых негативны, семь десятых — позитивны). Позитивные явления связаны с борьбой за национальное и социальное освобождение, победой революции и начальным этапом строительства социализма, негативные — с «культурной революцией» и культом личности [93]. (В других материалах фигурируют соотношения 4:6 и 5:5.) Китайские историки высказывают мысль, что левацкие загибы Мао были проявлением феодальной идеологии. В принципе с этим можно согласиться, ибо культ личности — тоже элемент стародавней идеологии, хотя выражение «культ личности» неточно. Культ личности — это система, направленная на развитие личности, что само по себе хорошо. Порочен культ вождя, когда его личность подгоняется под размеры культа.

К моменту победы народной революции Китай еще не имел демократических традиций. Это налагает свой отпечаток на оценку негативных сторон деятельности Мао Цзэдуна: «Два десятилетия после 1957 г. были отмечены „левыми“ ошибками, совершенными партией в деле строительства социализма. Например, КПК не считала развитие производительных сил центральной задачей, а „ставила во главу угла классовую борьбу“, в экономическом строительстве она просмотрела объективные законы и пыталась догнать и перегнать развитые страны одним махом, производя сталь во дворах, а также другими катастрофическими мерами „большого скачка“. Она поспешно бралась создавать народные коммуны, повышать уровень общественной собственности и осуществлять полную уравниловку. Многие правильные политические установки, способствовавшие экономическому развитию и улучшению жизни народа, были отброшены как „капиталистические“ и „ревизионистские“. Они были заменены политическими установками, которые казались очень революционными, но в действительности ставили революцию под угрозу. Кульминацией этих ошибок явилась „культурная революция“». Главной причиной ошибок считается «отсутствие правильного понимания того, что Китай был таким бедным и отсталым, что требовался очень длительный начальный этап социализма» [94].

Мао Цзэдун оставил значительное теоретико-идеологическое наследие. «После III Пленума ЦК КПК 11-го созыва наша партия выработала ряд новых политических установок и курсов, которые в конечном счете являются восстановлением позитивного идейного курса, предложенного Мао Цзэдуном; на этот идейный курс надо ориентироваться при решении вопроса, как строить социализм в Китае»[95]. Эта установка расшифровывается следующим образом: «Теоретические положения Сталина и Мао Цзэдуна относительно этапов развития социализма, даже если они и ошибочны, могут помочь прийти к правильному пониманию и тоже являются ценным идеологическим материалом» [96]. Этот подход является официальным, он изложен в выступлениях членов высшего руководства КНР и документах КПК[97].

Но это не означает, что деятельность Мао остается вне критики: ей дается достаточно суровая оценка: «Товарищ Мао Цзэдун — великий вождь, под его руководством Китайская революция завоевала победу. Однако он страдал серьезным недостатком — пренебрегал развитием общественных производительных сил. Нельзя сказать, чтобы он совсем не хотел развивать производительные силы. Но предпринятые им меры не все были правильными. Например, создание народных коммун не соответствовало законам социально-экономического развития… В 1957 г. возникли некоторые перекосы; гвоздь вопроса — в левачестве. Борьба против буржуазных правых элементов была необходимой, но мы перегнули. Развитие левацких взглядов привело к „большому скачку“ 1958 г., что было большой ошибкой. При отсутствии надлежащих условий мы развернули массовое движение за выплавку чугуна и стали, к тому же прибегли к ряду конкретных левацких мер, за что были сурово наказаны»; в 1961 г. снизилось промышленное и сельскохозяйственное производство, ощущалась нехватка ряда товаров, «народные массы жили впроголодь, их активность была серьезно подорвана… В 1962 г. стало восстанавливаться народное хозяйство, в 1963–1964 гг. дела пошли на лад, но в это время опять появились левацкие заскоки. В 1965 г. был поднят вопрос о наличии в партии лиц, облеченных властью и идущих по капиталистическому пути. Затем развернулась „великая культурная революция“, что было левацкой крайностью. „Культурная революция“ фактически началась в 1965 г., но была официально провозглашена в 1966 г., она продолжалась целых 10 лет, с 1966 по 1976 г., почти весь партийный костяк был ниспровергнут. Объектом этой „революции“ были старые кадры. Мы называем такую тенденцию ультралевацким идейным течением» [98].

Следует добавить, что сам термин «отделять три от семи» по форме скалькирован с оценки, которую Мао дал в свое время Сталину на III расширенном Пленуме ЦК КПК 8-го созыва 9 октября 1957 г.: «Остановлюсь здесь на наших расхождениях с Советским Союзом. Прежде всего у нас имеются противоречия с Хрущевым в вопросе о Сталине… Сталина нужно оценивать соотношением 7: 3. Заслуги у Сталина составляют 70 %, а ошибки — 30 %» [99]. Если же говорить о существе этого арифметического подхода, то оно вступает в противоречие с жизненными реалиями. В этом плане интересным представляется одно из высказываний Дэн Сяопина. «Когда товарищ Мао Цзэдун достиг последнего периода своей жизни, — отмечал он, — то действительно его мысли не были достаточно последовательными, некоторые его слова противоречили другим его словам. Например, когда он давал оценку „великой культурной революции“, то сказал, что в ней было 30 % ошибочного и 70 % успехов; а ведь 30 % ошибочного включают в себя именно сокрушение всего и вся, всестороннюю гражданскую войну. Как можно связать эти две последние упомянутые установки с тезисом о 70 % успехов?»[100].

Расхождение в оценках Сталина в советских и китайских публикациях сохранилось до наших дней, равно как и расхождение в оценках Мао Цзэдуна. Этот факт не следует драматизировать. Существуют ведь и другие исторические фигуры, которые мы оцениваем по-разному. У нас длительное время были различными оценки деятельности Хрущева, а за последние годы в Китае появились признаки положительного, не маоцзэдуновского, подхода к Хрущеву и проведенным при нем реформам. Вместе с тем, в КНР раньше, чем в СССР, начали издавать и использовать работы Н. И. Бухарина. Китайские обществоведы активно обсуждают проблему культа личности в истории[101]. Исходя из этих тенденций, можно предположить, что с течением времени в отношении каждой из этих двух личностей возобладает основанная на фактах и документах научная точка зрения, которой и станут придерживаться историки, смиряющие свою национальную и всякую иную, но не гражданскую небеспристрастность.

Мы долгое время рассматривали значение действий Мао Цзэдуна, бросая взгляд на Китай сквозь амбразуру былой советско-китайской конфронтации. Но сегодня многое изменилось. «В Китае мы видим великую социалистическую державу и предпринимаем практические шаги, чтобы советско-китайские отношения успешно развивались в русле добрососедства и сотрудничества»[102]. Период отчуждения был обусловлен субъективными причинами. Однако, как показал опыт XX столетия, человечество не должно мириться с капризами самовластителей, чем бы они ни руководствовались, ибо это обходится обществу слишком дорого.

Ответственный сотрудник Отдела международных связей ЦК КПК, рассматривая 40-летний опыт истории советско-китайских отношений, отмечает: «Обращение к прошедшей истории необходимо не для того, чтобы сводить старые счеты, а для того, чтобы лучше видеть перспективу. Уроки истории необходимо ставить на службу будущему. Будущие китайско-советские отношения станут добрососедскими, дружественными отношениями нового типа»[103] Можно полностью согласиться с этим мнением. Такого рода согласие, приумножаясь, может открыть реальные пути совместной работы советских и китайских историков по всестороннему осмыслению опыта взаимоотношений двух стран.

Примечания

1

Три брата Мао Цзэдуна были казнены гоминьдановцами, Их дети жили в семье Мао,

2

Riсe E., Mao’s Way. Berkeley. 1972, pp. 5–7; см. также здесь и ниже: С h’е n J. Мао and the Chinese Revolution. N. Y. 1967; ejusd. Great Lives Observed: Mao. N. Y. 1969; Schram S. Mao Tse-tung. Baltimore. 1007; ejusd. The Political Thought of Mao Tse-tung. N. Y. 1967; U h о l I e у S. Mao Tse-tung. N. Y. 1975.

3

Цит. по: Р у м я н ц e в А. М. Истоки и эволюция идей Мао Цзэдуна. М. 1972, с. 19.

4

Мао Цзэдун. Избранные произведения. Т. 3. М. 1953. с. 129.

5

М а р к о в а С. Д. Маоизм и интеллигенция. М. 1974, с. 204.

6

6 Владимиров О., Р я з а н ц е в В. Страницы политической биографии Мао Цзэдуна. М. 1075, с. 38; см. также: Федоров И. Ф., Зубаков В. Г. Членство в КПК: как строилась партии «идеи Мао Цзэдуна»? М. 1980.

7

Из шести съездов КПК до 1930 г. Мао присутствовал на трех, причем выступал только на III. На пяти Пленумах ЦК КПК шестого созыва (1928–1934 гг.) он вообще не присутствовал.

8

В л а д и м и р о в О., Р я з а н ц е в В. Ук. соч., с. 41–42.

9

Григорьев А. М. Революционное движение в Китае в 1927–1931 гг. М. 1980, с. 175–220.

10

Новейшая история Китая, 1928–1948. М. 1984, с. 157–158.

11

Автобиография Мао Цзэдуна помещена в книге: S n о w Е. Red Star over China. N. Y. 1944, pp. 123–154.

12

Новейшая история Китая, с. 217.

13

Там же, с. 218.

14

В л а д и м и р о в П. П. Особый район Китая, 1942–1945. М. 1973, с. 79–80.

15

Rice E. Оp, cit., pp. 4–5; Цзян Цзеши. Судьба Китая. Чунцин. 1944 (на кит. яз.).

16

Сhiапg Каishek. The China Destiny. N. Y. 1947.

17

Новейшая история Китая, с. 227.

18

Д э н С я о п и н. Основные вопросы современного Китая. М. 1988, с. 4.

19

Новейшая история Китах, с. 229.

20

Громыко А. А. Памятное. Кн. 2. М. 1988, с. 134.

21

Мао Цзэдун. Избранные произведения. Т. III. Пекин. 1969, с. 17.

22

Там же. Т. I. Пекин. 1967, с. 268–269; т. IV. Пекин. 1969, с. 468.

23

О динамике лозунга «Древность на службе современности» см.: Переломов Л. С. Конфуцианство и легизм в политической истории Китая. М. 1981, с. 3–10.

24

Алтайский М., Георгиев В. Антимарксистская сущность философских взглядов Мао Цзэдуна. М. 1960; Критика теоретических концепций Мао Цзэдуна. М. 1970; Румянцев Д. М. Ук. соч.; Идейно-политическая сущность маоизма. М. 1977.

25

Книга правителя области Шан (Шан Цзюнь шу). М. 1968, с. 150–151.

26

Сабурова Е. Ю. Утопии китайских анархистов. В сб.: Китайские социальные утопии. М. 1987, с. 253–270.

27

Цит. по: Румянцев А. М. Ук. соч., с. 11.

28

Маоизм без прикрас. М. 1980, с. 39.

29

Мао Цзэдун. Избранные произведения. Т. II. Пекин. 1969. с. 395.

30

Юй Гуйсян. О взглядах Мао Цзэдуна на обследование и изучение. — Ляонин дасюе сюебао, 1988, № 2, с. 110–111.

31

Мао Цзэдун. Избранные произведения. Т. II, с. 265–266.

32

Там же, с. 282. Дословный перевод: «Из дула ружья рождается власть».

33

Там же. с. 277, 386.

34

Гуи Юйчжи, Ван Сяньчжи, Ши Чжунцюань. Мао Цзэдун как читатель. Пекин. 1986, с. 3 (на кит. яз.).

35

Там же, с. 16.

36

Только в 1967 г. в КНР четырехтомник «Избранных произведений» Мао Цзэдуна был опубликован тиражом 86 млн.400 тыс. на китайском языке, языках нацменьшинств Китая и основных иностранных языках. Тогда же «Сборник избранных произведений» Мао Цзэдуна вышел тиражом 47,5 млн. экз., а сборник «Выдержек» из его произведении (цитатник) — 350 млн. экз. (Жэньминь жибао, 27 111.1967).

37

Khrushchev Remembers: The Last Testament. N. Y. 1976, p. 273.

38

Сюе Муцяо. Исследование экономических проблем социализма в Китае. Пекин. 1980, с. 41 (на кит. яз.).

39

Материалы VIII Всекитайского съезда Коммунистической партии Китая (15–27 сентября 1956 года). М. 1956; с. 508.

40

60 лет Компартии Китая. Т. II. Пекин. 1981, с. 490 (на кит. яз.).

41

Жэньминь жибао. 17.VIII.1967. Пэн Дэхуай обвинялся и я том, что он выступал за военное сотрудничество КНР с Советским Союзом.

42

Решения по некоторым вопросам истории КПК со времени образования КНР. Пекин. 1981, с. 29 (на кит. яз.).

43

Хунци, 1978, № 7, с. 16.

44

Решении по некоторым вопросам истории КПК, с. 32–33.

45

Дэн Сяопин. Ук. соч., с. 218–219.

46

Жэньминь жибао, 29.IX.1979.

47

Современные китайские авторы полностью возлагают ответственность за бедствия «культурной революции» на Мао (см. Гао Га о. Янь Цзяци. Десятилетняя история «великой культурной революции». 1966–1976. Тяньцзинь. 1986 (на кит. яз.).

48

Жэньминь жибао, 22.XII.1980.

49

Лекции по истории КПК. Тяньцзинь. 1983, с. 364 (на кит. яз.).

50

Жэньминь жибао, 16.XI.1980.

51

Там же.

52

Воспоминания о Ван Цзясяне. Пекин. 1986, с. 84–86 (на кит. яз.); Ши Чжэ. Сопровождая Председателя Мао. — Проблемы Дальнего Востока, 1989, № 1, с. 140–142.

53

О позиции Коминтерна по «китайскому вопросу» и роли Сталина см.: Коминтерн и Восток. М. 1969, с. 148–154, 276, 283, 286–293. «Как до выступлений Сталина, так и после них Коминтерн проводил в Китае единственно правильную для того времени политику единого национального антиимпериалистического фронта с участием национальной буржуазии. Никаких существенных фактических изменений в китайскую политику Коминтерна выступления Сталина не внесли» (там же, с. 291).

54

Snow Е. Red Star over China, p. 121.

55

Мао Цзэдун. Избранные произведения. Т. II, с. 423.

56

China Weekly Review, 9.IV.1949.

57

Советско-китайские отношения, 1917–1957. М. 1959, с. 216.

58

Федоренко H. Т. Сталин и Мао: беседы в Москве. — Проблемы Дальнего Востока, 1989, № 1, с. 151. Федоренко опровергает распространенную версию, будто Сталин не спешил принять Мао и что последний первые дни пребывания в Москве жил как бы в изоляции.

59

Громыко А. А. Ук. соч. Кн. 2, с, 130.

60

Khrushchev Remembers, p. 274.

61

Громыко А. А. Ук. соч. Kн. 2, с. 130. Советско-китайские смешанные общества были ликвидированы по инициативе СССР в октябре 1954 г. (Капица М. С. Три десятилетия — три политики. М. 1979, с. 90).

62

К а п и ц а М. С. Советско-китайские отношения. М. 1958, с. 354.

63

Так эта сцена запечатлена и на кадрах кинохроники. Ши Чжэ отмечает, что Сталин подвинулся вперед, чтобы на фотографиях казаться одного роста с Мао Цзэдуном (Проблемы Дальнего Востока, 1989, № 1, с. 146).

64

Жэньминь жибао, 13.1 V. 1950.

65

Khrushchev Remembers, p. 275.

66

Ibid., p. 277.

67

Ibid., р. 284.

68

Ibid., pp. 284–285.

69

К а п и ц а М. С. Три десятилетия — три политики, с. 31–32.

70

Правда, 2.IX.1964.

71

Мао Цзэдун. Избранные произведения. Т. V. Пекин. 1977, с. 409.

72

Там же, с. 438–439.

73

Khrushchev Remembers, p. 288.

74

Ibid.. p. 290.

75

Маоизм без прикрас, с. 237.

76

Громыко А. А. Ук. соч. Кн. 2, с. 130. На то, что декларации Мао вроде «Нет силы на Земле, которая могла бы вас разъединить», сделанные им во время этого визита, были прикрытием противоположных стремлений, обращает внимание американский исследователь Райс (Rice Е. Op. cit., р. 152).

77

R i с e Е. Op. cit., pp. 154–155.

78

Дипломатия современного Китая. Пекин. 1988, с. 113 (на кит. яз.).

79

История китайской дипломатии; период КНР 1949–1979. Ланьчжоу. 1988, с. 291 (на кит. яз.).

80

Дипломатия современного Китая, с. 114.

81

Khrushchev Remembers, p. 295.

82

Ibid… p. 297. Вероятно, представления Мао были связаны с опытом войны в 1950–1953 гг. в Корее (Мао Цзэдун. Избранные произведения, Т. V, с. 132, 134).

83

Громыко А. А. Ук. соч. Кн. 2, с. 133.

84

Маоизм без прикрас, с. 237.

85

Тихвинский C. Л. Чжоу Эньлай. — Вопросы истории, 1988, № 6, с. 181.

86

История китайской дипломатии, с. 296.

87

К а lb М… К а I Ь В. Kissinger. Boston. 1974, p. 235.

88

Синдао жибао, 18.11.1972.

89

Кинематографическое творчество, Пекин, 1988, № 2, с. 33 (на кит. яз.).

90

Там же, с. 33–34.

91

The President’s Trip to China. N. Y. 1972. pp. 151, 152.

92

Г а л e н о в и ч  Ю. М. Китай на новом этапе развития. — Вопросы истории, 1988 № 4, с. 31.

93

Жэньминь жибао, 7.XI.1987.

94

Бэйцзин ревью, 1987, № 45, с. 4–5.

95

Жэньминь жибао, 7.XI.1987.

96

Гуанминь жибао, 5.XI.1987.

97

Дэн Сяопин. Ук. соч., с. 49, 67.

98

Там же, с. 72–74, 133, 149–150, 218–219.

99

Мао Цзэдун. Избранные произведения. Т. V, с. 601.

100

Хунци, 1983, № 13, с. 7.

101

У с о в В. Н. Китайские авторы о проблеме культа личности. — Проблемы Дальнего Востока, 1988, № 4, с. 65–74.

102

Горбачев М. С. Перестройка и новое мышление для вашей страны и для всего мира. М. 1987, с. 175.

103

Данцзян, 1989, № 4, с. 48 (на кит. яз.).

Content

Мясников Владимир Степанович Мао Цзедун

Владимир Степанович Мясников Мао Цзедун

Примечания