Симона Вилар

Ассасин

* * *

Бог войны и богиня любви: о чем молчат исторические хроники

Симона Вилар обладает волшебным даром – видеть историю в ярких и увлекательных картинах. Под ее легким пером сухие летописные сообщения преображаются в красочные рассказы о сильных мира сего и о простых смертных, волею судьбы втянутых в водоворот драматических событий. Романтика и тайна, интрига и безудержная страсть захватывают воображение читателей и переносят их в мир древности, будь то средневековая Англия или Нормандия, Киевская Русь или Византия. Признанный мастер историко-приключенческого и любовно-исторического жанра, Симона Вилар с самых первых строчек удивляет, очаровывает и покоряет – в ее романы невозможно не влюбиться!

Первый роман нового цикла – «Лазарит. Тень меча» – поведал нам о Третьем крестовом походе, когда разноплеменное войско крестоносцев отправилось в Левант отвоевывать христианские святыни. В «Ассасине» читателей ожидает встреча с полюбившимися героями – благородным монархом Ричардом Львиное Сердце, мужественным тамплиером Уильямом де Шампером, блистательной Пионой – Иоанной Сицилийской, рыжим варангом Эйриком Эйриксоном. И конечно же, с наемником Мартином и английской леди Джоанной де Ринель, за историей которых мы следили с замиранием сердца. Что суждено пережить влюбленным? Достигнут ли они счастья? Ведь их хрупкое и нежное чувство так трудно сберечь в непростое время, когда в ожесточенном противоборстве сошлись две цивилизации – христианский крест и магометанский полумесяц.

Вместе с Симоной Вилар мы пройдем дорогами Иерусалимского королевства, обращенного в руины мусульманами. Стальная змея армии крестоносцев упорно продвигается к своей цели – Святому Граду. Невзирая на множество опасностей, терпеливо снося жару и холод, дождь и ветер, смелые и благородные паладины выступают в поход, чтобы осуществить мечту о спасении души и освобождении Гроба Господня. Вот-вот схлестнутся в яростном вихре битвы два войска. Гудит земля под конницей рыцарей, темнеет небо от тысяч сарацинских стрел…

После удачной осады Акры Ричард Плантагенет, английский Лев, вновь готов испытать воинскую доблесть в сражении с султаном Саладином, которого не зря зовут Мечом Ислама. Каждому из прославленных полководцев придется не единожды решать, что принесет долгожданную победу: жестокость или милосердие, коварство или рыцарственность. Кому из соперников улыбнется бог войны? А может, кровопролитие завершится созданием могущественной державы, объединяющей Запад и Восток? Ведь гарантией такого союза могли бы стать рука и сердце прекрасной венценосной женщины.

Перед нами оживут раскаленные солнцем улочки Акры, изобильная земля Шаронской долины, благословенные места Иерусалима и дикие хребты Антиливана. Наши герои окажутся в роскошном восточном гареме и в убогом горном селении, в военном лагере крестоносцев и в сумрачных подземельях Масиафа – циклопического замка ассасинов. Мартину и Джоанне в который раз предстоят головокружительные приключения. Им придется менять имена и обличья, рисковать своей жизнью, ступая опасными тропами. Ведь участь человека часто решает одно мгновение, разделяющее славу и бесчестие, спасение и гибель, неожиданную встречу и мучительную разлуку. Но чем больше препятствий – тем сильнее их влечение друг к другу и глубже чувство, озаряющее душу светом надежды и веры.

«Ассасин» – это пронзительный рассказ о том, какую цену способен заплатить человек за счастье, о том, можно ли начать жизнь сначала, оказавшись в безвыходной ситуации. Не в силах оторваться от удивительной истории, мы с первой и до последней страницы будем переживать за героев и пытаться предугадать их будущее. Но авантюрный роман – это в некотором смысле чудесная сказка, а она всегда обещает счастливый финал.

Глава 1

18 августа 1191 года. Акра

Схватка рыцарей получилась просто великолепной! Всадники съехались в самом центре ристалища, раздался грохот удара, и кони поединщиков взвились на дыбы в мареве поднятой пыли. В какой-то момент показалось, что оба противника вот-вот рухнут вместе с лошадьми, но умелые наездники смогли справиться с храпящими животными и через миг скакали в разные стороны арены. Копья обоих при ударе разнеслись в щепки.

– Воистину победа на турнире в значительной мере зависит от мастерства всадника, – говорил магистр ордена Храма Робер де Сабле. Он сидел в ложе трибун подле маршала Уильяма де Шампера и со знанием дела обсуждал только что происшедший поединок. – Если участники схватки снова будут признаны равными, то… О! Что я вижу! – Магистр подался вперед. – Увы, рыцарь Обри де Ринель потерял стремя!

Маршал де Шампер тоже посмотрел в ту сторону, куда ускакал его родич Обри, но ничего особого не заметил – противники разъезжались, оставшись в седлах, на трибунах галдели зрители, оседала поднятая во время схватки желтоватая пыль. Однако Уильям мог чего-то и не учесть: с отрочества служивший в ордене Храма, где по уставу не позволялось выступать на турнирах, он не был посвящен в тонкости рыцарских игрищ. Зато новый магистр Робер де Сабле, который до вступления в братство тамплиеров слыл отменным турнирным поединщиком, мог знать особые правила рыцарских состязаний. И он пояснил де Шамперу:

– Как бы прекрасно ни выступал сегодня ваш родич Обри де Ринель, в этом поединке его признают проигравшим. Говорю же – при сшибке он потерял стремя! А при равной по доблести и мастерству схватке это считается поражением. Вы огорчены, мессир Уильям?

Де Шампер пожал плечами. Он недолюбливал Обри де Ринеля, мужа своей сестры Джоанны. По сути, будучи рыцарем ордена Храма, он вообще должен был держаться в стороне от своей родни, ибо для храмовника семьей являлись только его орденские побратимы. Но так уж вышло, что в последнее время Уильяму пришлось общаться с сестрой и ее супругом, что, однако, не доставляло ему удовольствия. Уж лучше жить по привычному для него орденскому порядку, сражаться за веру против сарацин [1], заботиться о нуждах собратьев-тамплиеров, всегда быть готовым к походу, но вышло так, что эти прибывшие в Святую землю родичи то и дело вынуждали его вникать в их проблемы, переживать и обременяли хлопотами.

Увы, сестрица Джоанна умудрилась вступить в любовную связь с засланным к крестоносцам шпионом, а ее муженек оказался содомитом. Что может более опорочить рыцаря, воина Христова, как не содомитские пристрастия? Что может стать бо́льшим позором, чем распутство сестры? И Уильяму предпочтительнее всего было просто забыть о навязавшихся ему родичах, держаться от них в стороне. Однако честь рода де Шамперов не позволила ему отмахнуться от прегрешений родственников, и он приложил немало усилий, чтобы скрыть бесчестные связи обоих супругов: сестру он попросту запугал и заставил повиноваться, а ее мужа едва ли не силой вырвал из объятий любовника, привез в лагерь крестоносцев под Акру и сурово следил за ним. И если Джоанна еще вызывала в душе Уильяма смутные опасения, будучи безрассудной, как все женщины, то Обри в последнее время вел себя вполне достойно: учтиво держался с супругой, в окружении рыцарей короля Ричарда вел себя дружелюбно и приветливо, слухи о его наклонностях удалось пресечь, да и на нынешнем турнире Обри отличился, войдя в десятку лучших поединщиков. Пока его только что не лишил выигрыша этот неизвестный воин-мусульманин, решивший откликнуться на призыв герольдов [2], приглашавших на воинские состязания всех желающих.

Турнир под Акрой был устроен по приказу короля Ричарда Львиное Сердце. Уже более месяца победителикрестоносцы оставались в Акре на побережье Леванта [3]в ожидании, пока султан Саладин выполнит обговоренные при сдаче города условия. За это время воинский пыл многих рыцарей Христа пошел на убыль, они расслабились, отдыхали, бездействовали. И вот, чтобы поднять дух армии, Ричард устроил на равнине перед стенами завоеванного города турнир.

Задерживали армию крестоносцев в Акре и находящиеся у них в плену сарацины из захваченного акрского гарнизона – более двух с половиной тысяч воинов, эмиров, опытных военных предводителей, за которых Саладин обязался заплатить выкуп в размере двухсот тысяч золотых динаров. По условиям сдачи Акры также было обговорено, что султан отпустит и христиан, томившихся в плену у сарацин. Кроме того, Саладин обязался вернуть крестоносцам их великую святую реликвию – Истинный Крест, на котором некогда был распят Спаситель. Крест был утерян крестоносцами после поражения армии Иерусалимского королевства при Хаттине [4], и это крайне удручало всех верующих. Пока же условия и обмен пленниками не были выполнены, между крестоносцами и сарацинами существовало перемирие, оказавшееся куда более продолжительным, чем рассчитывали поначалу. Сперва срок был назначен на начало августа, однако Саладин попросил некоторой отсрочки, ввиду того, что еще не сумел собрать оговоренную сумму выкупа. Но миновал и второй срок, а условия все еще не были выполнены, опять же по просьбе Саладина. И вот через пару дней выкуп должны были привезти, а король Ричард утверждал, что более ждать и оттягивать выступление армии он не намерен. Но если договор не будет выполнен?

Де Шамперу не хотелось думать, что произойдет в таком случае. Лучше уж, как и все, получать удовольствие от рыцарских состязаний.

– Вам так и не удалось выяснить, кто этот загадочный сарацинский поединщик, победивший Обри де Ринеля? – обратился он к магистру де Сабле.

Тот задумчиво смотрел на ристалище, но его только что гладившая длинную каштановую бороду рука замерла.

– Кто угодно. Когда герольды разнесли весть о предстоящем турнире, сюда явились и мусульмане. Вы ведь сами рассказывали, что за время осады Акры они не единожды приезжали поучаствовать в наших рыцарских состязаниях.

Де Шампер лишь кивнул. Продлившаяся более двух лет осада приморской Акры порой состояла не только из штурмов и атак, но были и мирные периоды, когда сарацины приезжали к крестоносцам, торговали, общались, похвалялись друг перед другом воинским умением. Вот и на этот раз некоторые из них явились на состязания, однако особенно среди них отличился этот не пожелавший назваться эмир.

Сейчас эмир-победитель объезжал арену, получая положенную ему долю рукоплесканий. Да и почему бы не похлопать врагу, если он прибыл с мирными намерениями и так порадовал зрителей своим мастерством?

– Не кажется ли вам, мессир Уильям, что этот таинственный эмир слишком крупный как для сарацина? – заметил де Сабле.

– Среди неверных имеется немало воинов отменной стати, – не согласился де Шампер, который куда дольше магистра прожил в Святой земле и лучше разбирался, как могут выглядеть местные жители. – Но я обратил внимание на другое: этот пожелавший остаться неузнанным сарацин слишком уж хорошо знает наши обычаи и турнирные правила.

Упомянутый сарацин как раз проехал мимо их трибуны, приподняв в знак приветствия копье; под ним был массивный буланый жеребец, хотя обычно неверные предпочитали более легких арабских скакунов. В остальном же эмир выглядел как и многие из воинов-мусульман: обмотанный чалмой полукруглый шлем с высоким острием на макушке, с которого ниспадал конский хвост; обшитый стальными пластинами кожаный панцирь; круглый щит с чеканкой восточной вязи; сапоги с загнутыми носами. Лицо его скрывал до самых глаз кольчужный клапан [5], так что черт было не рассмотреть, но Шамперу показалось, что глаза у него довольно светлые. Ох, и не доверял же он сарацинам с такими светлыми глазами! Они встречались у арабов так же редко, как у европейцев черные.

– Я отправлю кое-кого из братьев ордена разузнать, кем может быть сей сарацинский воин, – произнес маршал и уже стал подниматься, когда рядом прозвучал возглас:

– Не делайте этого, мессир!

Уильям и магистр де Сабле с удивлением повернулись к находившемуся в соседней ложе герцогу Гуго Бургундскому.

Крестоносцы между собой дали бургундцу прозвище Медведь – как из-за его внушительной комплекции, так и из-за чрезмерной волосатости: у герцога была не только густая бурая шевелюра, но и широкая жесткая борода, а также поросль в ушах и в носу. Он был импульсивным человеком, мог наорать, вспылить, но мог быть и ранимым, как девица, часто лил слезы. Все помнили, как Гуго Бургундский рыдал, сообщая Ричарду, что его король Филипп Французский отказался от дальнейшего участия в крестовом походе. Сам же Медведь предпочел остаться и бороться за Иерусалим, и именно ему надлежало командовать теми силами французов, которые, как и он, предпочли выполнить обет и воевать за Гроб Господень. Такая честь сделала герцога властным и заносчивым, он даже стал ссориться с Ричардом, чего ранее не позволял себе. Причем сетовал, что французов в армии Креста не чтут, как должно, и постоянно выдвигал все новые требования.

Сейчас бургундец смотрел из-под бурых косм на озадаченно повернувшихся к нему тамплиеров.

– Не стоит вам расспрашивать про этого сарацина! – с нажимом повторил он. – Ибо это…

Тут Медведь переглянулся с окружавшими его спутниками – хитрым епископом Бове, надменным Леопольдом Австрийским, палестинским бароном Балианом Ибелином. Ибелин что-то негромко шепнул герцогу, и тот решился сказать:

– Если орденские братья не выдадут нашу тайну, я назову имя того, кто под видом сарацина одержал сегодня столько побед.

Бесспорно, храмовники умели держать язык за зубами. И им сообщили, что победитель вовсе не местный последователь Мухаммада, а французский рыцарь, прославленный поединщик Робер де Бретейль. О, это многое объясняло – храброго француза де Бретейля король Ричард объявил своим личным врагом после нелепой ссоры, происшедшей еще во время остановки крестоносцев на Сицилии, где король Ричард и рыцарь де Бретейль устроили поединок на тростниковых палках. Все началось как обычная шутка, которая постепенно переросла в настоящую драку. Ричард был горяч, де Бретейль не любил уступать, и в итоге их едва растащили. Вот тогда разгневанный Ричард и объявил де Бретейля своим врагом, повелев, чтобы тот не показывался ему на глаза. И ни заступничество Филиппа Французского, ни просьбы иных вельмож не смогли переубедить упрямого английского Льва, который заявил, что если этот француз окажется в его власти, то его тут же схватят.

И вот, узнав, что именно Бретейль под личиной сарацина вошел в число победителей турнира, тамплиеры только молча переглянулись. Им стало ясно, отчего французский поединщик решил выдать себя за прибывшего инкогнито сарацина.

После того, как отгремели чествовавшие победителей фанфары, отличившиеся рыцари спешились перед украшенной стягами ложей для дам, и те сошли с помоста, чтобы раздать достойнейшим награды. Конечно, среди победителей был и сам Ричард, отменный рыцарь, которого никому не удалось сегодня победить в единоборстве. О, Львиное Сердце не упускал возможности продемонстрировать свое воинское умение, хотя, на взгляд де Шампера, королю – главе христианского воинства – не следовало так рисковать своей особой на турнире. Но Ричард, устав от долгого бездействия в Акре, готов был участвовать во всех состязаниях. Сегодня он отличился во время конных скачек, сражался в единоборстве на мечах, принял участие и в стрелковых состязаниях, не говоря уже о зрелищных поединках хейстилъюд [6].

Теперь же король преклонил колени перед дамами и, обнажив свою золотисто-рыжую голову, с улыбкой смотрел, как его нежная королева Беренгария вручает победителям награды. Награды были подобраны, как того заслуживают настоящие воины: отменное оружие, детали доспехов, богатая конская упряжь – почти все, добытое в Акре и имевшее восточный отпечаток. Кольчужные хауберки [7]были выполнены столь искусно, что походили на тонкую кольчужную ткань; кинжалы были богато украшены каменьями, а пояса расшиты золочеными бляшками. Когда королева с опаской подошла к закованному в броню мнимому сарацину и протянула ему наручи с чеканным узором, Ричард похлопал того по плечу и что-то сказал по-арабски из выученных им местных приветствий. Наблюдавшему со стороны де Шамперу стало любопытно: хватит ли Бретейлю ума ничем не выдать себя? Тот ограничился учтивым поклоном. Но поклонился, как христианин, без принятой среди мусульман нарочитой любезности. Заподозрил ли что-то Львиное Сердце? Слава Богу, его отвлек от мнимого эмира следующий из победителей – шотландец Осборн Олифард, которому награду вручила не Беренгария, а сестра Ричарда Иоанна Плантагенет. И Ричарду уже было не до таинственного эмира: он следил за сестрой, даже немного оттеснил ее от шотландца, так как среди крестоносцев уже поговаривали, будто Иоанна слишком явно благоволит к этому рослому светловолосому рыцарю.

Но каковы бы ни были сплетни об Иоанне Плантагенет, куда больше болтали о находившейся среди дам дочери Исаака Кипрского, плененного Ричардом. Ее греческое имя мало кто мог выговорить, все называли ее Девой Кипра, хотя уже немало рыцарей могли подтвердить, что никакая она не дева. Слишком уж она любила одаривать своей милостью пригожих северян, вот и сейчас почти обняла получившего награду английского графа Лестера. И опять Ричарду пришлось вмешаться, отвести льнувшую Деву от беспечно смеющегося молодого графа. Пожалуй, достойнее всех среди дам держалась сестра де Шампера, Джоанна де Ринель. Облаченная в легкие светлые одежды – только такие и можно было носить в удушающей жаре Палестины, – она с поклоном подала блестевший каменьями пояс Жаку д’Авену, ветерану осады Акры, шумному и веселому французу, который тоже был не прочь, чтобы его обняли. Мессир Жак выбрал Джоанну своей дамой, он пел ей песни и красиво ухаживал, а перед рыцарскими состязаниями попросил на счастье ее лиловый шарф. И хотя он не опозорил знак ее милости и доблестно сражался в поединках, Джоанна отстранилась от пылкого д’Авена, когда тот, поцеловав ей руку, намеревался еще и обнять свою избранницу.

Поглядеть со стороны – Джоанна сама скромность и достоинство. Но де Шампер знал позорящую ее тайну, как и догадывался, что сестра не все ему сообщила о своем возлюбленном-шпионе, некоем Мартине д’Анэ, если это его настоящее имя. Да, под нажимом Уильяма Джоанна призналась брату, когда и каким образом собирается скрыться из Акры этот Мартин д’Анэ, однако все попытки де Шампера схватить лазутчика оказались тщетными. Бесспорно, столь ловкий шпион, да к тому же связанный с ассасинами, как подозревал маршал, мог покинуть Акру иным путем. Однако де Шампер знал, что для Мартина д’Анэ важно было вывезти некую группу людей, что усложняло его задачу, а без них он вряд ли оставит город. Уильям подозревал, что лазутчик все еще в Акре, поэтому время от времени вынуждал сестру прохаживаться с ним по улочкам, надеясь, что Джоанна заметит своего совратителя среди наполнявших Акру крестоносцев. Но вот выдаст ли она его брату? Де Шампер сомневался. Более того, он подозревал, что, несмотря на все его убеждения, даже на рассказ о том, что д’Анэ шантажировал его, угрожая оповестить всех о любовной связи с сестрой маршала, глупая Джоанна все еще не избавилась от чувств к шпиону. Разве не этим объясняются ее грусть и желание уединиться? И это в то время, когда в свите королевы Беренгарии Джоанна вызывает своей красотой такое восхищение среди рыцарей, что многие стараются добиться ее внимания, благосклонности, улыбки. Не будь его сестра в печали из-за д’Анэ, она давно бы ожила и была счастлива таким всеобщим преклонением. А она… Догадываясь о причине ее грусти, Шампер испытывал неприязнь к младшей сестре. До чего же женщины глупы, когда ими завладевает любовь! Они вообще глупы, эти дочери Евы. О, как правильно поступают в ордене Храма, стараясь держаться в стороне от этих неразумных созданий, на которых ни в чем нельзя положиться.

Тем временем награды были розданы, дамы поднялись под навес своей ложи, а герольды затрубили, оглашая завершение турнира, длившегося три ярких, насыщенных дня. Причем зрители и участники тут же стали покидать ристалище, ибо начинавшиеся на рассвете состязания каждый раз затягивались, и в итоге все испытывали неудобство из-за изнуряющей влажной жары, донимавшей северян в Акре.

Король Ричард со свитой и дамами одним из первых поскакал к воротам в городской стене. За ними двинулись остальные, и в проеме, как всегда, произошло столпотворение из крестоносцев, торопящихся укрыться от жары под каменные своды. Уильям де Шампер предпочел не толпиться со всеми у арки ближайшего въезда между башнями, а, объехав мощные укрепления Акры по периметру, направился к отдаленным Патриаршим воротам. Одновременно он бросал взгляды и в сторону видневшейся в солнечном мареве вдали горы Кармель, гадая, скоро ли оттуда прибудут его лазутчики.

– Мессир де Шампер! – услышал он оклик позади себя.

Его догонял король Иерусалимский Гвидо де Лузиньян, которого сопровождали четверо рыцарей в доспехах, – не слишком достойная свита для монарха, но, учитывая, что у Гвидо была подмоченная репутация, хорошо уже, что он мог позволить себе хоть это.

Гвидо ехал на поджаром золотистом жеребце, облаченный в легкие светлые одеяния, а его голову по восточной моде покрывал белый тюрбан, из-под которого выбивались длинные светлые локоны. Гвидо был красавцем, немудрено, что некогда его выделила среди окружающих наследница Иерусалимского престола Сибилла, благодаря браку с которой Гвидо и получил корону. Но позже он проиграл битву при Хаттине, где полегло воинство крестоносцев, а сам он попал в плен. Со временем Саладин отпустил Гвидо, но в его королевских полномочиях уже многие стали сомневаться. И хотя Лузиньян был последним из монархов Святой земли, помазанным в Храме Гроба Господня, его права еще более пошатнулись после смерти королевы Сибиллы и после того, как вторая из наследниц Иерусалимского престола – Изабелла – стала супругой Конрада Монферратского, героя защиты от мусульман приморского Тира. Теперь уже Конрад заявил свои права на трон еще не освобожденного от неверных Иерусалима. Это привело к ссорам в воинстве христиан, в то время как силы сарацин все более сплачивались вокруг султана Саладина. К тому же Конрада вызвался поддержать король Франции Филипп, в то время как Ричард взялся отстаивать права на корону для Гвидо де Лузиньяна, его вассала в анжуйских владениях Плантагенетов [8]. В конце концов спорящие стороны пришли к компромиссу: Гвидо де Лузиньян оставался королем Иерусалима на срок его жизни, но наследником считался Конрад Монферратский, даже в том случае, если Гвидо вступит в новый брак и у него будут дети. С этим все согласились, ибо понимали, что влияние Гвидо держится на расположении к нему главы воинства крестоносцев – Ричарда Львиное Сердце. Особым уважением Гвидо не пользовался, и в его свиту вступали только местные уроженцы – христиане-пулены. На флаге, который нес сейчас знаменосец Гвидо, был изображен не герб королевства Иерусалимского, а герб Лузиньянов – алый вздыбленный лев на лазурно-серебряном поле.

– Ваше Величество, – склонился в седле де Шампер, приветствуя подъехавшего Гвидо.

– Нам надо переговорить, мессир Уильям, – негромко произнес король Иерусалимский. – И чем скорее, тем лучше. Вы обязаны сейчас прибыть в орденский Темпл? Нет? Тогда я бы попросил вас проехать в мою резиденцию.

Бок о бок они миновали Патриаршие ворота и двинулись по раскаленным от жары улочкам Акры. Причем Шампер отметил, что знаменосец Гвидо чуть поотстал, пропустив вперед сопровождавших маршала храмовников. Что это – учтивость или желание подчеркнуть, что пулены Лузиньяна признают значимость рыцарей в белом с алыми крестами? То, что знаменосец Гвидо был из пуленов, можно было определить по его гербу на котте [9]– оливковая ветвь на светлом поле. Такие изображения могли быть только у местных уроженцев. Еще Шампер отметил, что, в отличие от своего короля, пулен был в полном воинском снаряжении: кольчуга, оплечье, на голове плоский шлем с носовой пластиной, затенявшей лицо, а его кольчужный клапан, как в бою, был поднят едва ли не до кончика носа. В таком облачении лица́ знаменосца не рассмотреть. И чего он так вырядился по жаре, если не принимал участия в состязаниях? Но почти так же были одеты и другие охранники Гвидо. Может, местные пулены не столь восприимчивы к жаре? Вон знаменосец спокойно едет себе среди раскаленных на солнце каменных стен, лишь на миг взглянул на обернувшегося к нему маршала – глаза у него были голубые, насколько можно судить под затенявшим его лицо ободом шлема. Больше на Шампера знаменосец не смотрел, ехал с опущенными глазами да поглаживал гриву своего высокого саврасого коня.

Резиденция короля Гвидо располагалась неподалеку от королевского замка, где ныне проживал со своим двором Ричард Львиное Сердце. Особняк Гвидо был богат и комфортабелен: проходя по анфиладе затененных ажурными решетками покоев, Уильям оценил царящую тут прохладу, журчащий струями фонтан, оглядел изысканную мебель с инкрустациями ценных пород дерева, облицованные мрамором стены с узорчатой мозаикой, вдоль которых стояли удобные низкие диваны, обтянутые гладким шелком.

Гвидо сбросил свою легкую накидку, снял тюрбан и самолично налил гостю прохладного шербета [10]в высокий бокал красноватого сидонского стекла.

– У вас тут уютно, – отметил тамплиер, удобно откидываясь на обтянутый лимонно-желтым шелком валик дивана.

Он помнил, сколько было шума, когда на этот особняк вместе в Гвидо заявил свои права герцог Леопольд Австрийский. Гвидо настаивал, что это здание уже занято его людьми, но Леопольд и слышать ничего не желал. По его приказу воины-австрийцы установили на крыше флаг своего герцога с черным орлом, но в дело вмешался король Ричард и повелел сбросить австрийское знамя. Тогда это многих возмутило, дело едва не дошло до вооруженной стычки, и тамплиерам пришлось приложить немало усилий, чтобы уладить ситуацию без крови. Но Леопольд все равно был в гневе, намеревался даже уехать, и позже Ричарду пришлось попросить у него прощения. Но теперь Уильям понимал, что за такую резиденцию стоило потягаться. Какая роскошь! Какое чисто восточное великолепие! Правда, выведенные вдоль фризов вязевые письмена скорее еврейские, нежели арабские, насколько он мог судить.

– Какое у вас дело ко мне, Ваше Величество?

Гвидо жадно выпил полбокала освежающего шербета. Его золотистые локоны вспотевшими прядями прилипли ко лбу над плавно изогнутыми темными бровями.

– Мой брат Амори сам хотел поделиться с вами вестью, но он, к сожалению, задержался среди распорядителей турнира и сейчас занят разборкой трибун после рыцарских состязаний.

Братья Лузиньяны были очень дружны. Старший, коннетабль Амори, был отменным воином и полководцем, и Гвидо, даже несмотря на свое положение венценосца, часто советовался с ним и слушал его. Вот и сейчас он сказал, что именно Амори посоветовал ему прежде всего переговорить с де Шампером, которого оба Лузиньяна ценили и уважали.

– Ваши лазутчики уже вернулись от султана? – неожиданно спросил король и, увидев, как удивленно поднялись брови маршала, добавил: – Я полагаю, что у ордена есть свои люди в ставке Саладина.

Последнее было утверждением, не вопросом. Но ответа он в любом случае не дождался бы, поэтому снова заговорил:

– Вы родственник Плантагенетов, мессир де Шампер, и всем известно, как Львиное Сердце вас отличает. И пусть говорят, что магистр Сабле его поверенный и друг, однако расположение к вам Его Величества общеизвестно. Поэтому я бы просил вас передать ему некие полученные мною сведения.

– Отчего вы не сделаете это сами?

Гвидо замялся. Потом все же сказал, что Ричард вспыльчив, непредсказуем и часто никто не знает, чего ожидать от разбушевавшегося Льва.

«Он боится своего покровителя Плантагенета», – догадался Уильям, продолжая выжидательно смотреть на Гвидо.

Со стороны маршал казался даже отстраненным: непринужденная расслабленная поза, ниспадавшие до шпор полы белой котты тамплиера, широкие плечи, ровный пробор рыже-каштановых длинных волос, обрамлявших строгое породистое лицо рыцаря со светло-серыми спокойными глазами. Маршал ордена Храма не стремился, как большинство тамплиеров, коротко подрезать волосы, его бородка была холеной и аккуратно подбритой вокруг жесткого решительного рта.

Король Иерусалимский сидел перед ним в складном кресле, машинально вращая в руках хрупкий бокал.

– Мои лазутчики принесли мне донесение из ставки султана.

Уильям лишь на миг задержал руку с бокалом, потом все же отпил глоток. Его лицо оставалось бесстрастным, хотя в глубине души он был поражен: ай да Лузиньян, у него и войско меньше, чем у других, а на шпионов средства находит! Хотя, если посмотреть с другой стороны, мусульманам не так уж плохо жилось в Иерусалимском королевстве при Гвидо – они не платили церковную десятину, как латинские жители королевства, им позволяли торговать и заниматься хозяйством, а безопасность путей и прекращение набегов давали спокойствие, какого не было и в обширной державе Саладина. Поэтому, оставаясь верными Лузиньяну, они вполне могли доставлять ему сведения.

Гвидо заговорил, не поднимая глаз:

– Еще утром, до начала рыцарских состязаний, ко мне прибыл доверенный человек с донесением, что этой ночью в ставке Саладина было обезглавлено более шестисот привезенных для обмена христианских невольников.

Бокал с треском лопнул в руке Шампера.

– Во имя всех святых!.. Быть такого не может!

Он встал, заметался по роскошному покою, почти не обращая внимания, что порезал руку и по пальцам струится кровь. Гвидо остался сидеть, затем все же протянул маршалу чистый белый платок и, пока тот перевязывал руку, стал пояснять, что и сам сомневается в донесении, поэтому они с Амори решили сначала сопоставить полученные сведения с теми, какие известны тамплиерам.

– Я не получал пока вестей из ставки Саладина, – обмотав порез платком, медленно произнес маршал.

Не совсем так. Поверенные уже доложили ему, что если Саладину и доставили деньги на выкуп пленников акрского гарнизона, то не в таком количестве, как полагалось. Сумма ведь огромная, ее так сразу не соберешь. К тому же Саладин, несомненно, хотел, чтобы часть суммы заплатили родственники находившихся в подземельях Акры эмиров – коменданта гарнизона аль-Машуба, военачальника Сафаддина, наместника Акры эмира Каракуша и множества иных известных воинов, происходивших из состоятельных семейств, которые вполне могли рассчитывать на выкуп от знатной родни. Но Саладин наверняка понимал, что, заплатив крестоносцам такую огромную сумму выкупа, он увеличит казну армии неприятеля. Ранее Саладин пытался уговорить Ричарда даже примкнуть к нему в войне против его врагов, наследников Нуреддина [11], но за свою помощь Ричард требовал Иерусалим, а подобного султан не мог допустить. И договор о передаче Святого Града крестоносцам остался несбыточной мечтой Ричарда, а все, что он мог добиться, – это потребовать возвращения Святого Честного Креста. А вот привезли ли Крест для передачи, никто пока так и не узнал. Однако весть, что пленников-христиан свозят к горе Кармель, уже была получена. Но чтобы казнить их накануне предстоящего обмена!.. Это нарушало все планы и обязательства.

– Пленников на Кармель доставляли небольшими группами, – продолжал рассказывать Гвидо, – и это понятно: за время плена они попали в самые разные места владений Салах ад-Дина, многие ослабли, иные умерли в неволе. К тому же некоторые хозяева рабов-христиан могли не пожелать возвращать их без выкупа, а для Саладина сейчас это тоже убытки, учитывая, сколько ему следует заплатить за гарнизон акрцев. Возможно, поначалу он и пытался выполнить эту часть договора насчет обмена пленными… Поначалу, – уточняю я. – Но потом… Да и Животворящий Крест, на котором страдал Спаситель… – Гвидо перекрестился и поднял свои светлые, как прозрачный мед, глаза на Шампера. – У Саладина ли наш Крест? – Я не знаю, – со вздохом ответил маршал, опускаясь на прежнее место. – Один из моих рыцарей сообщил, что перед битвой при Хаттине, увидев, что наши войска окружены, он закопал святыню в приметном для себя месте, однако позже этот рыцарь умер от ран. Нашел ли Крест Саладин? Он уверяет, что это так. Однако то, что вы сообщили об убийстве пленных… Мне трудно в это поверить. Ведь Саладин должен понимать, что подобное сорвет любые мирные переговоры.

– Так ли нужны Салах ад-Дину мирные переговоры, если он знает, что крестоносцы в любом случае не откажутся от похода на Иерусалим? – усмехнулся Гвидо.

Шампер нервно поглаживал бородку. Гвидо, конечно, не воин, но, как политик, он не самый бестолковый. И рассуждает здраво.

– Если Саладин не владеет Истинным Крестом, – продолжил Лузиньян, – если не сумел подготовить оговоренную сумму, если не смог собрать вместе всех пленников-христиан…

Шампер закончил за него:

– Султан понял, что не справляется, и решил не обременять себя содержанием такого числа пленных. Ему ведь не впервые казнить крестоносцев в таком количестве.

Губы маршала тамплиеров напряженно сжались, на скулах заходили желваки. А ведь Львиное Сердце содержит на своих хлебах в Акре куда большее количество сарацин! Более двух с половиной тысяч, по сути целое войско, которое связывает королю руки, требует значительных трат и напряжения, так как попытки побегов не прекращаются. А те пленники, какие вдруг выявили желание принять крещение и коих после погружения в купель безвозмездно отпустили на свободу, едва покинув Акру, спешили сорвать крест и вновь вливались в войска Саладина. Уильяму уже донесли о том, что более трехсот человек освободились таким способом, но пока маршалу не удалось убедить английского короля, что святые воды крещения ничего не значат для этих язычников [12].

– Вы передадите мое сообщение о казни Львиному Сердцу? – спросил Гвидо.

«Не ранее, чем мои люди подтвердят это», – решил про себя Уильям.

– Я хотел бы видеть вашего лазутчика.

– Невозможно. Ему опасно было оставаться, и он уже вернулся назад, дабы не вызвать подозрений среди неверных.

Это понятно. Непонятно только, как Лузиньяны, с утра знавшие о столь вопиющем нарушении договора, продержались спокойно в течение всего турнира: Амори выступал судьей поединков, будто голова его не была занята ничем другим, а Гвидо даже беспечно расточал комплименты королеве и дамам. Но разве и сам де Шампер не научился владеть собой и взял за правило не принимать решение, пока не убедится в его целесообразности? Шестьсот казненных христиан! По горе Кармель наверняка текут реки крови.

Уильям обдумывал это, пока стоял у арки покоя, откуда был виден сад во внутреннем дворике, и со своего места заметил, как по дорожке между розами идет брат Гвидо, Амори де Лузиньян. На миг коннетабль задержался, подозвав замеченного ранее Уильямом знаменосца, и о чем-то переговорил с ним. «Странно, что этот пулен и в особняке не расстается с доспехами и шлемом», – машинально отметил Уильям, но эта мысль не задержалась у него в голове, так как сейчас де Шампера больше занимало то, что братья Лузиньяны теперь вдвоем насядут на него, требуя передать их сообщение Ричарду. Сами они опасаются разгневать Льва, ведь за время переговоров Ричард еще более проникся симпатией к Саладину и все еще надеется, что встретил равного по силе рыцарственного противника. Да и руки у Львиного Сердца связаны, пока не истек срок перемирия, пока на его шее две с половиной тысячи сарацинских пленников.

Маршал поспешил раскланяться и вышел до того, как Амори поднялся к брату.

– Он сообщит королю? – спросил коннетабль, когда они вместе с Гвидо наблюдали с галереи, как служка подводил храмовнику коня.

– Он нам не верит, – ответил Гвидо. – Но, насколько мне известно, сейчас де Шампер намеревался пойти к Львиному Сердцу. Сможет ли он спокойно молчать обо всем?

Уильям смог. Ни единым словом, ни интонацией он не выдал своего волнения, пока они с Ричардом изучали карту дорог вдоль левантийского побережья. Львиное Сердце говорил, что войску крестоносцев не следует удаляться вглубь земель Палестины, ибо пока они будут двигаться вдоль моря, их будет поддерживать и снабжать всем необходимым флот. Это облегчит крестоносцам путь и даст возможность сохранить во время рейда армию для решительного броска на Иерусалим.

– И все же моим людям придется туго по такой жаре, – вздыхал Ричард, отбрасывая назад длинные золотистые волосы. – Воины расслабились в Акре, вино и женщины доставляют им удовольствие. Это ли рыцари Христа! Я повелел услать всех шлюх, оставив только прачек, но мне донесли, что девки едва ли не в мужской одежде прокрадываются в Акру, чтобы заняться своим постыдным ремеслом. А ведь я плачу́ своим людям не для того, чтобы они грешили, готовясь к святой войне. Что же мне предпринять, чтобы встряхнуть их, чтобы поднять воинский дух?

– Вы организовали турнир, государь, – заметил де Шампер. – Вы восстановили город, заняв людей работой, а воинские учения не прекращаются ни на один день.

В затемненном покое было не так жарко, как на залитой солнцем галерее, но все-таки Ричард был полураздет, его легкая шелковая туника липла к телу. Что же их ждет, когда они будут идти в воинском облачении под палящим солнцем? Не повторится ли новый Хаттин, когда люди на рейде падали от солнечных ударов, задыхаясь в доспехах?

– Расскажи еще раз, как сражаются неверные, – попросил король.

И маршал невозмутимо стал рассказывать:

– Наши рыцари совсем иначе воюют в Европе, государь. Там война – это открытая схватка, в которой важнее всего проявление доблести и силы. Здесь же тактика другая. Сарацины понимают, что им не выдержать наскока нашей закованной в броню конницы, поэтому обычно они начинают сражение с того, что обстреливают войска, разя воинов, убивая под ними лошадей. Но сама сарацинская конница, как правило, уходит от прямого удара, и их непросто вынудить пойти на сшибку. Если же они и принимают сражение, то лишь в том случае, когда уверены в своем значительном численном превосходстве. Так было и при Хаттине: Саладин начал бой только после того, когда наши крестоносцы оказались в весьма невыгодных условиях и многие из них пали под обстрелом. Известно, что к Хаттину Саладин пригнал семьдесят верблюдов, груженных стрелами, и недостатка в этих смертоносных жалах они не испытывали.

– Довольно о Хаттине! – Ричард поднял руку. – Хватит говорить о поражениях, ибо отныне нас ждут только победы! И если сарацинские язычники не могут устоять против конницы, то я заставлю их принять именно такой бой, какой нужен нам!

Его уверенность была непоколебима. Но если учитывать, что в Европе Ричард не проиграл ни одного сражения, если вспомнить, что по пути в Святую землю он за месяц захватил остров Кипр и пленил его императора, да и, подойдя к Акре, лишь немногим более чем за месяц взял этот неприступный город-крепость, то, возможно, он и прав, веря в то, что справится и с таким противником, как Саладин. В любом случае его воодушевление передалось и маршалу, и он подумал, что однажды и впрямь настанет момент, когда они въедут под знаменем Христа в Иерусалим и его собратья-тамплиеры вновь займут свою главную резиденцию в Храме Соломона [13].

Они говорили с королем еще достаточно долго, пока у входа в покой не появилась королева Беренгария.

– Господин супруг мой, вы будете сопровождать меня на вечернюю службу?

В первый миг на лице короля появилось раздраженное выражение: он не любил, когда его отвлекали от обсуждения кампании. И Беренгария, похоже, поняла, что пришла не вовремя. Ее смуглое личико побледнело, в кротких карих глазах отразился испуг. Но Ричард заставил себя улыбнуться. Подойдя к жене, он ласково поцеловал ее в лоб.

– Конечно, госпожа моего сердца. Я обязательно пойду с вами.

Когда они удалились, Уильям отправился за сестрой, ибо теперь уже начала спадать жара и на улицы стали выходить люди, так что было самое время для прогулки с Джоанной по городу. Уильям все еще надеялся, что Джоанна узнает в ком-то из встречных лазутчика Мартина д’Анэ.

Обычно на эти выходы брат с сестрой одевались так, чтобы не привлекать к себе внимания. Маршала хорошо знали в Акре, но в одеянии простого сержанта, с надвинутой на глаза каске ему удавалось оставаться неприметным. А Джоанну Уильям уговорил одеваться в костюм орденского сервиента [14]. У Джоанны была женская фигура, женская походка, однако, облаченная в длинную свободную тунику и оплечье с надвинутым на лицо капюшоном, под которым сестра прятала свои длинные черные косы, она все же сходила за юношу.

– Только смотри, не вздумай скрыть что-то от меня, – в который раз предупреждал Уильям сестру.

– Не скрою, – отвечала Джоанна, вскидывая голову. – Я поняла, каков мерзавец этот Мартин д’Анэ, как он меня использовал, порочил, обманывал. О, будь уверен, я укажу, если он покажется. Однако, Уильям, отчего ты так уверен, что этот негодяй еще в Акре?

Тамплиер отмалчивался. Надежды было мало, учитывая, насколько тот был ловок и хитер. Но ведь не мог же он так просто ускользнуть из окруженного крепостными стенами города! Маршал отдал на этот счет особые распоряжения и время от времени лично следил за отбывающими из Акры. Он дал своим людям приметы предполагаемого шпиона: голубоглазый, белокурый рыцарь, очень пригожий собой, рослый и гибкий в движениях. Таковые порой попадались, и тогда их заставляли раздеться, чтобы проверить, есть ли у них на теле шрамы от пыток, некогда оставленных палачами маршала. Но пока все усилия были тщетны. Уильям понимал, насколько беспочвенны его попытки разыскать Мартина д’Анэ, но не переставал надеяться. Внутреннее чутье подсказывало ему, что лазутчик все еще рядом. Этот шпион Саладина… или ассасинов… или евреев, как пытался убедить доверчивую Джоанну Мартин д’Анэ, – кто бы он ни был – враг!

Прохаживаясь по улочкам Акры, брат с сестрой по большей части молчали, однако Уильям внимательно следил за лицом Джоанны, надеясь, что она как-то выдаст себя, даже если пожелает что-то скрыть от него. Одно время Уильям подумывал брать в город вместо сестры ее супруга, который тоже знал в лицо шпиона. Однако переносить общество Обри для Уильяма было свыше сил. Предпочтительнее все же Джоанна. Младшая сестра, родная плоть и кровь. Порой Уильяму казалось, что он испытывает к ней что-то сродни нежности. Он подавлял это чувство. Прежде всего он рыцарь Христа, тамплиер, а она… Она – опорочившая себя в его глазах безрассудная женщина!

В тот день, когда уже отзвонили колокола вечерней службы, Шампер обратил внимание, что на только что безмятежном личике Джоанны появилось изумленное выражение, а ее серо-лиловые глаза удивленно расширились.

– О Небо! Кто это?

Уильям проследил за ее взглядом.

От укрепленной мощными башнями арки ворот на главную Королевскую улицу сворачивал кортеж посланцев мусульман. «Как они посмели явиться, если то, о чем сообщил Гвидо, правда!» – подумал де Шампер. Но правда ли? Осмелились бы они так рисковать, посылая к Ричарду брата самого Саладина? Хотя этот парень – отчаянная голова. Может, именно это и нравилось в нем Львиному Сердцу, ибо король всегда относился к нему с особым расположением.

Сейчас брат Саладина ехал во главе кортежа на великолепном вороном скакуне, его доспехи блистали серебром, на сверкающем шлеме развевался плюмаж. В этом переполненном крестоносцами городе он вел себя с поистине царственным спокойствием, его смуглое лицо оставалось невозмутимым, и лишь порой, блестя осле пительными зубами, он улыбался, когда обращался к сопровождавшему его племяннику Ричарда Генриху Шампанскому, – брат Саладина неплохо говорил на лингва-франка [15].

– Так кто это? – теребила Уильяма за рукав Джоанна.

– Это эмир аль-Малик аль-Адиль Сайф аль-Дин Абу-Бакр ибн Айюб, младший брат повелителя мусульман Салах ад-Дина.

– Неужели?

Джоанна вдруг расхохоталась.

– Что тебя так веселит, сестра?

Она попыталась взять себя в руки, но смех так и рвался из нее.

– Малик аль… Вот уж действительно непроизносимое имя!

И снова смех. «О, эти женщины готовы смеяться по любому поводу!» – с раздражением подумал тамплиер. – Мы зовем его просто – аль-Адиль, – сухо заметил Уильям. – Его имя означает «справедливый властитель». – Прекрасно! – всплеснула руками молодая женщина.

Уильям не видел в приезде брата Саладина ничего прекрасного. Он поспешил проводить сестру обратно в замок, а сам отправился к магистру де Сабле, чтобы узнать, чем вызван неожиданный визит аль-Адиля. Однако еще до того, как он смог увидеться с магистром, ему доложили, что его ожидает один человек. Им оказался шпион де Шампера, только недавно сумевший покинуть стан султана на горе Кармель.

Робера де Сабле Уильям посетил гораздо позднее. Тот был мрачен. Сообщил, что Саладин настаивает на пересмотре гарантий соблюдения христианами условий договора и просит в очередной раз отложить срок выполнения своих обязательств.

– И уж как бы Ричарду не был по душе сам аль-Адиль, но на этот раз он едва сдержался, чтобы оставаться с ним учтивым. Наш король заверил посланца, что более ждать и удерживать войско в Акре он не намерен. Однако как же теперь быть со всеми этими пленниками? – сокрушенно качал головой Сабле. – Содержать их хлопотно, да и накладно. Правда, мне тут объяснили, что у сарацин торг – особое дело, что они всегда долго торгуются и пытаются сбить цену…

– Не в этом случае, – решился перебить главу ордена де Шампер.

И он поведал то, что сообщил его поверенный. Дело обстояло даже хуже, чем ранее рассказал ему Гвидо де Лузиньян. И казненных христиан оказалось куда больше…

Жизнь в августовской Акре начиналась рано, до того, как удушливая жара становилась нестерпимой. Поэтому на совет к Ричарду командиров войска крестоносцев созвали до завершения в храмах службы хвалин [16]. Они явились еще расслабленными после сна, в легких домашних одеждах и, позевывая, занимали места за расставленными по кругу столами. Это Ричард приказал создать в Акре некое подобие круглого стола короля Артура, дабы показать, что все командиры тут равны, но, когда вошел он сам, присутствующие почтительно встали. Ибо Львиное Сердце был признанным главнокомандующим, да и в отличие от других явился в полном королевском облачении – в алом шелке с вытканными на груди золотыми львами Плантагенетов, в высокой короне с мерцающими каменьями в виде чередующихся крестов и трилистников.

– Слава Иисусу Христу! – произнес король и, когда собравшиеся нестройным хором отозвались обычным «Во веки веков», тут же заявил, что желает выслушать их мнения относительно Саладина, который, возможно, опять не выполнит условия договора.

– Саладин слывет благородным человеком, – подал голос маркиз Конрад Монферратский. – И человеком слова. Поэтому я считаю, что нам нет смысла обсуждать грядущее. Мне кажется, что так мы попросту будем ante lentem augere ollam [17].

Говоря это, он исподлобья смотрел на Ричарда, давая понять, что в обсуждении этого вопроса пока нет необходимости.

– Надеясь на лучшее, готовься к худшему, – отозвался Львиное Сердце. – И если мы вспомним, что султан уже не единожды переносил срок обмена и выплаты за пленников гарнизона, то следует решить, как мы поступим, если договор и на этот раз не будет выполнен. Поэтому я и обращаюсь к вам, благородные господа, с вопросом: каковы в подобном случае будут наши действия?

Возникла пауза. Присутствующие переглядывались. Порой они ворчали на английского короля, считая, что он много на себя берет, желая всем повелевать, и зачастую единолично принимает решения. Но вот он обратился к ним, а они не знали, что ответить.

Решительный маркиз Конрад снова подал голос:

– Не связано ли ваше решение обсудить вопрос с тем, насколько вы были грубы с эмиром аль-Адилем вчера? Я слышал, что вы даже не пожелали проводить гостя, а мусульмане весьма щепетильны насчет учтивых манер.

– К тому же вы затребовали за пленников слишком высокую цену, – произнес со своего места епископ Бове. – Саладин может и впрямь не успеть собрать такое количество золота в столь краткие сроки.

– Краткие? – Золотистые брови Ричарда поднялись к ободу короны. – Уже прошло полтора месяца с момента падения Акры. Вы считаете, что этого времени недостаточно? Или готовы признать, что наше воинство должно и далее оставаться на месте?

– Я считаю, что непомерные требования выкупа ставят султана в затруднительное положение, – не уступал епископ.

Филипп де Дре, епископ Бове, был кузеном покинувшего крестовый поход короля Филиппа Французского. В душе он был не столько священнослужителем, сколько воином, и, возможно, поэтому не уехал вместе со своим монархом, но кое-кто поговаривал, будто Бове остался, чтобы блюсти тут интересы своего сюзерена и не давать излишней воли Ричарду, а заодно указывать на ошибки Плантагенета, дабы тот не слишком заносился.

Но сейчас Ричарду пришлось напомнить Бове, что условия суммы выкупа за пленников гарнизона Акры обсуждались как раз вместе с королем Филиппом, и епископу не следует брюзжать по этому поводу, чтобы не порочить своего государя.

– К тому же вы, преподобный, должны понимать, что меньше мы не могли затребовать, учитывая, что малый выкуп унизил бы честь доблестных защитников акрского гарнизона. Все эти пленные – командующие, эмиры, прославленные воины – сто́ят обговоренной суммы. Кроме того, известно, что, едва они окажутся на свободе, как тут же снова вольются в отряды Саладина и выступят против нас. А деньги за них должны возместить нам расходы на их содержание и послужить выплатой нашим воинам. И если деньги не прибудут…

Он умолк, следя за реакцией присутствующих. Те молчали, будто только сейчас осознав, что содержат и кормят за свой счет будущих противников.

В обсуждение вступил магистр ордена Госпиталя Гарнье де Неблус.

– Если условия договора не будут выполнены, мы все равно должны идти на Иерусалим, – заметил этот сухощавый, загорелый до черноты госпитальер, на темной тунике которого был нашит белый крест его ордена, но голову на восточный манер венчал белоснежный тюрбан. – Оставаться и дальше в Акре, когда неверные попирают наши величайшие святыни в Иерусалиме, было бы неразумно и преступно. Однако мы не можем оставить в подземельях города – у себя за спиной! – целое войско опытных воинов-сарацин. Их кто-то должен охранять, а нам не должно отстранять рыцарей от священного похода ради удержания пленников. Особенно учитывая, какие схватки и бои нам предстоят по пути к Святому Граду.

– И что вы предлагаете, мессир Гарнье? – повернулся к госпитальеру Ричард.

У него сложились весьма доверительные отношения с магистром ордена Госпиталя, и теперь он ждал от него конкретного предложения, но тот только развел руками, сказав, что они сами связали себе руки, взяв на попечение такое огромное количество пленников. Тем не менее в традициях христианского рыцарства было не убивать захваченных в схватках, а получить за них выкуп.

– Так принято в Европе, – уточнил госпитальер Гарнье, – так же мы повели себя и тут.

Но все это были просто рассуждения, а не конкретный совет.

Казалось, король был разочарован. Его рука сжалась на столешнице в кулак, челюсти двинулись из стороны в сторону.

– Выходит, мы не можем охранять такое количество неверных, но и не можем оставаться в Акре. Как же тогда поступить во имя Господа? Ну, не молчите же! Я жду предложений!

Собравшиеся переглядывались. Ни один из них не решался произнести вслух то, что напрашивалось само собой: от пленников нужно избавиться.

– Вы не отвечаете? – Голос короля сменился раздраженным рычанием. – Похоже, вы готовы ждать хоть до нового потопа, а Саладин тем временем улаживает дела в собственном государстве, укрепляет свои гарнизоны, собирает новые войска. О, благородный султан щедр на обещания, однако морит голодом наши желания. И как долго мы будем ждать, пока он соизволит что-то бросить нам в чашу для подаяний? Мы – мужчины, мы – воины, в конце концов, а не нищие, зависящие от чужой воли!

Уильям сидел подле магистра де Сабле и наблюдал за присутствующими, на лицах которых читались смятение и растерянность. Магистр Госпиталя Гарнье молчал, бургундец Медведь хрустел своими волосатыми пальцами, граф Жак д’Авен растерянно скользил взором по лицам собравшихся, Конрад Монферратский кривил в усмешке рот, а белокурый гигант Леопольд Австрийский молча смотрел в свой опустевший бокал – он уже выпил разбавленное водой вино, и казалось, что, кроме мучившей герцога жажды, его больше ничего не волновало.

Епископ Бове решился сказать:

– Отчего мы говорим только о пленниках, когда не менее важным условием является передача христианам их величайшей святыни – Истинного Креста, на котором был распят Спаситель?

– Если Святой Крест и в самом деле у султана, – подал голос Гвидо де Лузиньян.

– Ну, вам виднее, Гвидо, – тут же заметил повернувшийся к нему Конрад. – Вы были при Хаттине, вам лучше знать, где Истинный Крест, который вы оставили врагам.

Маркиз не упускал случая уколоть короля Иерусалимского былым поражением. И Гвидо замолчал, только его быстро брошенный в сторону де Шампера взгляд умолял о поддержке.

Тут в разговор вступил Балиан Ибелин. Это был кряжистый, уже немолодой воин, палестинский барон, родившийся и всю жизнь проживший в Иерусалимском королевстве. Балиан, зная местные обычаи, стал уверять, что на Востоке нет ничего особенного в том, что торг затягивается. Саладин, щедрый и великодушный, готов дорого заплатить за доблестных воинов, защищавших Акру, но он любит сам ритуал торга.

– И мы должны снова ждать его решения? – Ричард откинулся на спинку кресла. Из-за его спины потоками вливался в полукруглую арку свет, и казалось, что сияние подчеркивает силуэт короля, от которого будто исходила угроза. – Тогда повторю: содержание двух с половиной тысяч пленников обходится нашей казне весьма недешево. Вы предлагаете ждать, Ибелин. Может, тогда вы готовы взять их себе на кормление? И пусть ваши люди охраняют акрцев, когда мы выступим в поход.

– Вы сами понимаете, государь, что это невозможно! – Барон всплеснул руками. – Мои земли захвачены Саладином, мне следует отвоевывать их, а на содержание пленных у меня нет денег. Поэтому я предлагаю… – Он осекся. Что он мог предложить? Ждать? А пленных повесить на шею Ричарда? Он не осмелился высказать это вслух.

Ричард сжал резные завитки на подлокотниках кресла.

– Когда вы, мессир Балиан, договаривались с Саладином о сдаче Иерусалима, вам удалось найти способ принудить его выполнить свои условия. Отчего же сейчас вы, кроме своего «предлагаю» невесть что, стали столь недогадливы?

– Тогда все было по-другому.

Ричард вдруг расхохотался.

– О да! Тогда христиане отступали, а теперь пришло наше время идти в наступление. Вы, мессир Балиан, прославленный защитник Святого Града, улавливаете разницу? А Саладин этим восточным торгом мешает нам нанести удар. И если раньше вы выставили условие, вынудив Саладина считаться с вами, мы сделаем то же самое. – Он глубоко вдохнул и продолжил: – Я уже отправил голубя с донесением к султану, а до этого сказал его брату аль-Адилю, что, если выкуп не будет внесен в оговоренный срок, торговаться и ждать мы больше не будем. И выступим!

Герцог Бургундский стукнул по столешнице своими большими волосатыми кулаками.

– Во имя самого Неба, как мы можем выступить, оставив за спиной Акру, где находится такое количество воинов Саладина? – воскликнул он. – Такая орава пленных наверняка взбунтуется, а если мы оставим малочисленную охрану… Вы понимаете, господа, что будет, если они перебьют наш гарнизон? Ведь эти пленные – отменные воины.

Собравшиеся загалдели. Нет, нет, они не могут выступить, рискуя потерять Акру, за которую столько сражались!

– Господа! – поднял руку Ричард, призывая их к вниманию. – Я для того и созвал вас, чтобы решить эту проблему. Учтите, не обговаривать ее, а решить.

Никаких предложений не последовало. Настала тишина. Только Конрад повторил, что у них еще есть надежда, что Саладин расплатится. Пустые слова. Командиры понимали, что султан попросту приковал их к Акре, что его затяжки с выполнением условий – всего лишь умелый ход, чтобы удержать крестоносцев от похода.

Шампер, сидевший подле магистра де Сабле, со своего места следил за присутствующими. Эти прославленные главы крестоносцев, столь часто утверждавшие, что ни в чем не уступают Львиному Сердцу и что он просто выбранный ими на время похода глава, сейчас, когда он передал им инициативу, попросту растерялись. Они ждали, что он возьмет на себя ответственность за решение, которое напрашивалось само собой. Чтобы потом иметь смелость сказать: мы ничего не говорили, это все Ричард Плантагенет.

И Уильям решился.

– Позвольте мне выступить, государи!

Он начал с того, что напомнил, чем обошлась осада Акры крестоносцам: погибли сорок герцогов и графов, шесть архиепископов и патриархов, умерла королева Сибилла и ее наследные малолетние принцессы, пали в боях более полутысячи иных высокопоставленных вельмож, а потерям среди неблагородных людей и простых солдат и вовсе нет числа. И все это для того, чтобы потеснить Саладина, завоевать себе крепость на побережье, куда смогут прибывать новые силы воинства Христова. Они ведут войну с султаном, которого принято восхвалять за великодушие и благородство. Но как ведет войну сам Саладин? Принято часто упоминать, что он пощадил жителей Иерусалима, но не стоит забывать, что город сдавался ему на определенных условиях, вытребованных Балианом Ибелином, – при этих словах де Шампер поклонился в сторону защитника Святого Града.

Барон сидел нахмурившись, как и многие из присутствующих. Они уже понимали, какое решение им придется принять, в душе были согласны, но не осмеливались сказать об этом вслух. И тогда де Шампер, этот храмовник, много лет воевавший в Святой земле, напомнил им, как обычно поступает Саладин с пленными. За несколько дней до того, как прокаженный король Бодуэн разбил его при Монжизаре [18], Саладин совершил рейд в окрестностях Аскалона, захватил сотни пленников, а затем по его приказу им отрубили головы. Через год после победы под Хамой султан приказал обезглавить всех попавших в плен христиан, а их было немало… Уильям также заметил, что обычай убивать пленников не был чем-то необычным у сарацин, и в доказательство поведал собравшимся, как когда-то, захватив недостроенный замок у Брода Иакова, Саладин приказал убить семьсот пленников. Его мамлюки [19]пускали пленным одному за другим литой болт в затылок, пока не перебили всех. И это лишь немногие примеры того, как поступал султан с беззащитными пленными. Так что ко времени битвы при Хаттине попавшие к нему в плен двести тридцать рыцарей Храма и Госпиталя уже знали, какая судьба им уготована. Конечно, сначала им предложили отказаться от веры в Христа и начать возвеличивать Мухаммада. Ни один из рыцарей на это не пошел. Тогда султан приказал своим мудрецам суфиям – отметьте, не воинам, а священникам! – обезглавить всех орденских братьев, причем суфии, не являвшиеся опытными убийцами, многих пленников просто порезали, не сумев убить сразу, и те умерли в мучениях, истекая кровью.

Де Шампер, не будучи придворным, даже не пытался смягчить прямоту своей речи. Он видел, как побледнел молодой граф Генрих Шампанский, племянник Ричарда, видел, как истово стал креститься епископ Бове, а огромный Леопольд Австрийский зажал рот ладонью, будто его вот-вот стошнит. И все же он продолжил говорить, выложив напоследок самую страшную новость: прошлой ночью по приказу султана было казнено больше тысячи христианских пленников, доставленных до обмена.

– Причем это убийство было осуществлено вопреки Корану, – с присущим ему спокойствием продолжал Уильям, словно говорил не о погибших собратьях по вере, а пересказывал обычную новость. – Но Саладин может сослаться на то, что мусульманское право позволяет казнить пленников, если это произошло в интересах всей общины мусульман.

– Перед кем сослаться? – взвился горячий Жак д’Авен. – Да Саладин этим поступком напрочь сорвал всякие переговоры с нами!

– Да, сорвал. – Ричард резко поднялся. – И теперь ясно, что султан то ли не собрал двести тысяч динаров, обговоренных при сдаче Акры, то ли попросту решил не пополнять нашу казну, а может, и вообще не собирался отдавать нам Истинный Крест, коего у него, возможно, и нет. Но в любом случае Саладин понимает, что передача сей реликвии воодушевит наше воинство в борьбе за Иерусалим. Нужно ли ему это? Поэтому он решил не выполнять сделку и велел казнить свезенных для обмена христиан.

– О, если бы вы не выставляли столь жестких требований! – подал голос Конрад Монферратский.

Ричард какое-то время пристально смотрел на маркиза. Его глаза остро сверкали, а когда он заговорил, в голосе звучал приглушенный рык:

– Ваша светлость, похоже, забыли, что именно вы ставили эти требования, когда взялись принять у неверных Акру.

Конрад опустился на место. Смотрел исподлобья, но, не желая чувствовать себя виноватым, с почти царственным величием обратился к собравшимся все с тем же вопросом: как им быть в сложившейся ситуации, когда ясно, что султан не выполнит взятых на себя условий? Де Шампер, едва сдерживая раздражение, заметил:

– Король Ричард уже не единожды вопрошал нас об этом, маркиз. И я вижу теперь – да помилует меня Всевышний! – только один выход: нам надо выступать в поход. Но перед выступлением следует избавиться от отягощающих нас пленников акрского гарнизона. Сыграть по правилам Салах ад-Дина.

И он выразительно провел ребром ладони по горлу.

Уильям заметил, как Ричард слегка кивнул. Английский король был благодарен, что хоть кто-то взял на себя смелость произнести вслух то, что им предстояло сделать.

Настала такая тишина, что стало слышно, как где-то на улицах Акры кричит водонос. Потом герцог Бургундский, решительно стукнув кулаком по столу, заявил:

– Согласен! На войне как на войне. И разве мы не затем прибыли, чтобы резать этих язычников сарацин?

Его большой кулак остался лежать на гладкой поверхности столешницы, и король Гвидо тоже положил кулак на стол, будто подтверждая свое согласие. После минутного раздумья к ним решился примкнуть и Балиан Ибелин. Так же поступил и Жак д’Авен, уже не первый год воевавший в Святой земле. Ричард, присоединившись к ним, медленно переводил взгляд с одного командира на другого. Его твердые, как кремень, серые глаза были жесткими и решительными, и те, кто еще не понял, что их единственный выход – казнить пленников, дабы осво бодиться от них, и выступить в поход, – невольно ежились под его взглядом.

Многие еще колебались, но открыто воспротивился лишь епископ Бове. С холодным выражением на узком лице он медленно поднялся, привлекая внимание присутствующих.

– Родственник короля Ричарда тут живописал нам резню, какую устроил этот нехристь Саладин по отношению к пленникам. Но мы – не он! Святая Церковь против подобного смертоубийства! И мы, как рыцари Христа, не можем так поступать. Осмелюсь напомнить один из постулатов рыцарства: никогда не нападать на безоружных соперников.

Леопольд Австрийский, недолюбливавший Ричарда, решил поддержать Бове и стал уверять, что убийство христианами такого количества пленных иноверцев запятнает рыцарскую честь крестоносцев. Герцог поднялся во весь свой рост и упомянул о милосердии и смирении, о том, что они обесславят себя на весь мир, поступив столь безжалостно по отношению к пленникам.

– Я вижу, что у герцога Австрийского есть свой план, как поступить с пленниками, – заметил Ричард. – Итак, мы слушаем, ваша светлость.

Леопольд стал багроветь, взгляд его эмалево-голубых глаз заметался.

– Вы готовы остаться в Акре, охранять и содержать за свой счет сарацинских невольников? – попытался подсказать герцогу Бове.

– Черта с два! – огрызнулся Леопольд. – Я прибыл сюда сражаться во имя Христа, и вы не заставите меня нянчиться с нехристями. Да и денег у меня столько нет, чтобы их кормить и платить охране. Поэтому я предлагаю поступить великодушно – отпустить язычников на все четыре стороны.

Он бросил взгляд на Конрада, ожидая от него поддержки, но тот отвел глаза. Даже епископ Бове вынужден был объяснить Леопольду, что сарацины пойдут не на четыре стороны, а только в одну: в сторону ставки Саладина, чтобы там снова взяться за оружие и снова убивать христиан.

После этого герцог Австрийский со вздохом вынужден был признать, что не ведает, как еще они могут поступить, и после некоторого колебания тоже положил руку на стол, присоединив свой голос к сторонникам казни акрского гарнизона.

– И чем скорее, тем лучше, – добавил он. – За всеми этими спорами мы никогда не доберемся до Иерусалима.

Тут вмешался отмалчивавшийся до сих пор молодой граф Генрих Шампанский. Он сказал, что раз у мусульман принято продавать своих невольников в рабство, то и они могли бы продать пленных сарацин в неволю.

– И где вы видели у нас рынки рабов? – резко заметил магистр Госпиталя Гарнье. – Или вы забыли, что наша Церковь выступает против рабства? В христианских странах на рабство смотрят как на гнусность и зло. Если мы начнем торговать пленниками, то уподобимся неверным с их лжепророком.

Генрих еще какой-то миг колебался. Он был против резни. Но раз выхода нет… Вздохнув, он тоже присовокупил свой голос к тем, кто признал, что пленников придется казнить.

Оставался только Конрад Монферратский.

– Мне противно то, на что вы решаетесь. Когда я договаривался о сдаче Акры, то не имел в виду, что мы устроим массовую казнь сдавшихся на нашу милость воинов.

– Не на нашу, маркиз, – заметил магистр де Сабле. – На милость своего султана, который обещал их выкупить. Но ныне, похоже, Саладин решил, что христианская милость надежнее его обещаний. И тем принудил нас поступить так, как нам остается, – избавиться от пленников.

– И все же я не желаю в этом участвовать! – не уступал Конрад. – Я просто умываю руки.

И он поднялся, чтобы уйти. Но голос Ричарда его задержал:

– Маркиз, вы сейчас ведете себя, как Понтий Пилат, снимая с себя всякую ответственность.

– Не смейте сравнивать меня с ним! – резко оглянулся Конрад.

Потом взгляд его скользнул по лицам собравшихся. Его глаза сочились ненавистью. Но он, как и иные, отказался взять на себя охрану и содержание пленных.

Просто ушел.

– Не слишком активная позиция, – заметил Бове. – Что ж, исходя из сложившейся ситуации, я вынужден буду присовокупить свой голос к большинству.

При этом всем своим видом он выражал неудовольствие и только кивнул, когда Балиан Ибелин со вздохом сказал, что у них еще есть надежда на то, что Саладин исполнит хотя бы часть обговоренных условий – передаст крестоносцам Животворящий Крест. Даже если не вернет пленных христиан…

До этого оставалось ждать всего один день. А пока следовало готовиться к казни. Ибо в честность Саладина присутствующие уже мало верили.

Глава 2

– Персик мой! – негромко произнес Мартин, похлопав коня по крутой холке.

Высокий саврасый жеребец фыркнул в ответ и стал бить копытом по земле в деннике, выражая радость от ласки хозяина.

Обычно Мартин не давал своим лошадям клички: они часто погибали в боях, а когда знаешь, как их зовут, пережить потерю еще тяжелее. Этого саврасого он тоже никак не называл – саврасый и все. Персиком – этой смешной кличкой – его нарекла Джоанна де Ринель, красивая молодая женщина, с которой Мартин одно время ехал по неспокойным землям Малой Азии. Однако вспоминать о самой Джоанне не хотелось. Она предала Мартина, выдала своему брату-тамплиеру, и Мартин лишь в последний миг избежал пленения… и гибели. Ибо такой человек, как маршал Уильям де Шампер, не оставил бы его в живых. Джоанна должна была это понимать. Но все же предала.

Так что прочь все мысли о ней! Она в прошлом.

Мартин тряхнул головой. Нет, он решительно не желал о ней больше думать. Хотя и называл коня, как и она, – Персиком. Глупое прозвище, какое могла измыслить только женщина. Но все же Мартин рад, что саврасый снова с ним. Еще до падения Акры он оставил коня в лагере крестоносцев и почти не вспоминал о нем. Другие дела, другие заботы: ему было поручено вывезти из осажденного города семейство своего друга и покровителя Ашера бен Соломона. Мартин справился с заданием, защитил и отправил из Акры еврейское семейство, но самому пришлось остаться, тогда как евреев взялись сопровождать его друзья – рыжий норвежец Эйрик и сарацинский воин Сабир. Мартин вполне мог положиться на них обоих. Самому же уехать не удалось, и он скрылся от разыскивающих его тамплиеров маршала де Шампера, поступив в услужение к королю Иерусалимскому Гвидо де Лузиньяну. Со временем он намеревался тайно скрыться. Ему, ловкому и умелому воину, ученику ассасинов, рыцарю без сюзерена и страны, опытному путнику, умевшему изменять внешность и побывавшему на своем веку во многих странах, это не составило бы труда. Особенно учитывая, что были люди, которые обязались дождаться его в Антиохии, чтобы отвезти к его невесте Руфи, дочери Ашера бен Соломона. Но все же он пока оставался в Акре.

Мартину самому не совсем была ясна причина этой задержки. Себе он пояснял, что просто выжидает удобного случая, в действительности же ему вдруг стало любопытно, как дальше пойдут дела у крестоносцев. Христовы рыцари уже отбили у султана огромную портовую крепость Акру и готовились к дальнейшему походу, собираясь отвоевать Иерусалим. Они жаждали реванша за свое былое поражение, в котором Мартин сыграл не последнюю роль.

Вина за гибель владений крестоносцев в Палестине давно томила его душу. Мартин прятал ее глубоко в себе, но успокоения это не приносило. И вот теперь он вдруг подумал, что может случиться невероятное и эти отряды отчаянных храбрецов крестоносцев сумеют вернуть свои утраченные владения. Он хотя бы посмотрит, как у них это получится. А потом уедет. Мартин не собирался задерживаться долго, только на время… Это было не совсем благоразумно, а для него и вовсе опасно. Но Мартин, будучи всю жизнь расчетливым и предусмотрительным, ныне ощущал, как в нем словно что-то сорвалось. Чувство, не подвластное разуму, удержало его в Акре.

Пока ему ничего не угрожало. Выдав себя за жителя Аскалона Мартина Фиц-Годфри, он неплохо устроился в свите Иерусалимского короля Гвидо. Более того, он был на хорошем счету, носил звание капитана, обучал новых рекрутов, получал плату и мог преспокойно оставаться в резиденции Лузиньянов, не опасаясь, что здесь его разыщут тамплиеры Уильяма де Шампера. Брат Гвидо, коннетабль Амори де Лузиньян, особо покровительствовал мнимому Фиц-Годфри, порой даже обсуждал с ним дальнейшие планы. Именно Амори обратил внимание на то, что у командира отряда Лузиньянов нет достойного коня, и даже сам отправился с ним подобрать лошадь. Коней павших крестоносцев продавали с торгов в Акре, и Амори не поскупился, предложив капитану своего отряда выбрать скакуна, какого тот пожелает. Мартин же не раздумывал, когда в шеренге выставленных на продажу лошадей заметил своего саврасого. Эта масть не считалась благородной у рыцарских коней: светло-рыжий, почти песочный, с более светлым брюхом, но темным окрасом на спине, конь имел проходящую по хребту темную полосу – так называемый «ремень», намек на диких предков коня. Да и темные ноги имели некоторую полосатость, а грива и хвост, почти черные в массе, перемежались с бурыми и даже светлыми прядями. И все же конь был хорош – сильный, поджарый, с изящной длинной головой и крутой холкой.

– Вы уверены в своем выборе? – спросил Амори Мартина.

Тот не сомневался. Вновь получить обученного тобой преданного коня – разве не славно? Конечно, он не сказал об этом коннетаблю. Однако наблюдательный Лузиньян отметил, что саврасый сразу же потянулся к аскалонцу, даже стал выбивать копытами дробь, будто радуясь новому хозяину. Да и позже шел под ним, повинуясь малейшему движению удил.

После приобретения жеребца Амори предложил Мартину Фиц-Годфри принять участие в турнире, организованном в Акре по приказу короля Ричарда. Но аскалонец отказался под предлогом, что он по рождению бастард и его не обучали правилам турнирных состязаний. На деле же Мартин, опасаясь быть узнанным, просто не желал привлекать к себе внимание. И оказался прав. На турнире среди зрителей присутствовал его враг де Шампер, а среди участников находился рыцарь Обри де Ринель, который тоже мог его узнать. Была там и Джоанна… Поэтому Мартину куда спокойнее было стоять в толпе позади короля Гвидо де Лузиньяна. Скрыв лицо за подвязанным кольчужным клапаном и широкой наносной «стрелкой» плосковерхого шлема, он оставался неузнанным в течение всего рыцарского турнира. Что поступил правильно, Мартин убедился, когда король Гвидо после турнира неожиданно пожелал пообщаться с маршалом ордена Храма де Шампером. Тогда у Мартина душа ушла в пятки. Особенно когда заметил, как внимательно к нему присматривается де Шампер. Но повезло – Гвидо отвлек маршала беседой, а позже Мартин сразу же отделился от них и не снимал рыцарского облачения, пока тамплиер не покинул резиденцию Лузинья на. И это несмотря на удушающую жару, когда большинство рыцарей сбрасывали сталь, едва представлялась такая возможность.

Из-за этой жары Мартин все реже проводил боевые учения с людьми короля Гвидо. Все вокруг говорили о предстоящем походе, однако едва раскаленное добела солнце обжигало стены Акры, крестоносцы устремлялись под своды строений, дающих тень, а то и предпочитали полуобнаженными сидеть в прибрежных водах моря. Но даже в период этого временного безделья они только и говорили, что о походе на Иерусалим.

Вернуть из-под мусульманского владычества свои святыни было их целью, их мечтой – казалось, они и жили для этого. И едва длинные вечерние тени уменьшали нестерпимый зной, воины выходили на площадки для учений, брались за мечи, натягивали луки, упражняясь в стрельбе. А потом шли в храмы и пылко молились о предстоящей победе. Но не только в храмах собирались воины Христовы: с утра до сиесты и по вечерам они трудились на восстановлении разрушенной после штурма Акры, и король Ричард, признанный глава воинства, платил им по четыре безанта [20]за работу, но за плату требовал от людей полной отдачи. Он и сам не бездействовал, бывая везде, где требовались его присутствие и внимание, заражал людей своим пылом, своей верой в победу. Ричард внушал крестоносцам, что они более достойны владеть Священным Градом, нежели поклоняющиеся лжепророку сарацины, он вдохновлял их своей верой, силой и обаянием. При таком повелителе они ни в чем не знали нужды… кроме шлюх. Ричард не позволял крестоносцам грешить, и лодки с продажными девками в Акру не допускались. Конечно, в самом городе находились легкодоступные женщины, но если их услугами пользовались, то только тайно. Ибо иначе пришлось бы каяться целый день, а за отсутствие на работе Львиное Сердце не платил.

Наблюдая за этим разноплеменным воинством Христовым, Мартин даже завидовал их вере и убежденности. Они сражались не ради личной выгоды – хотя рассказы о сказочных богатствах Востока тоже имели место. Но в основном это была возвышенная цель служения своему Богу. А если и появлялись такие, кто выражал недовольство или подумывал отказаться от похода, то у большинства к ним было столь пренебрежительное отношение, что предполагаемые дезертиры тут же спешили изменить свое мнение, решая остаться в братстве крестоносцев, раскаяться.

Крестоносцы в основном делились по землячествам – датчане, германцы, итальянцы, анжуйцы, аквитанцы, французы. Разные отряды, разговаривавшие на своих языках, многие из которых с трудом переходили на общепринятый – лингва-франка. Порой между воинами разных народов происходили стычки, да такие, что приходилось вмешиваться госпитальерам и тамплиерам, обязанным следить за порядком в городе. И все же особого напряжения в Акре не замечалось, ибо все крестоносцы вмиг становились единым целым, когда речь заходила о святости их похода.

– Когда же мы выступим? – вопрошали они.

И с нетерпением ждали конца переговоров с Саладином. Но назначенные ранее сроки уже миновали, и люди, томясь в ожидании, слагали песни:

…И впрямь: сарацины нам снова солгали.

Султан Саладин, по коварству натуры

Решив, что за Крест он сдерет с нас три шкуры,

Заложников вновь утешенья лишил

И вновь вместо мира лишь торг предложил.

Эти задержки с выступлением заметно раздражали воинов Христа. Оставалось только надеяться на милость Неба… если не султана. И крестоносцы снова и снова стекались под своды храмов, какие недавно вновь освятили после того, как мусульмане использовали их в качестве мечетей. В Акре оставалось и несколько действующих мечетей для местных жителей-мусульман, но с большей части куполов и колоколен был сброшен полумесяц и вновь водружен христианский крест. И крестоносцы мечтали, что однажды это произойдет в Иерусалиме.

Признаться, Мартину нравились крестоносцы. Когда у людей такое воодушевление, такая вера – в этом есть нечто увлекательное и заражающее. И Мартин всерьез подумывал выступить вместе с ними.

Он размышлял об этом, расчесывая гриву саврасого, когда услышал голос коннетабля Амори позади себя:

– Мессир Фиц-Годфри, вы должны отдать людям распоряжение быть в боевой готовности.

Мартин неспешно обернулся. Амори де Лузиньян, стоявший в проходе конюшни, жестом велел ему приблизиться.

– Довольно вам возиться со своим саврасым, мессир красавчик. Отправляйтесь к воинам. Люди должны быть готовы обнажить оружие уже завтра.

«Мессир красавчик» – этим прозвищем Амори наградил Мартина, и порой тому казалось, что коннетабль не одобряет тот факт, что кто-то, кроме его привлекательного брата Гвидо, может быть так хорош собой. А ведь Мартин, назвавшийся рыцарем Фиц-Годфри, и впрямь обладал незаурядной внешностью: высокий и гибкий, он был широк в плечах, а в его движениях всегда чувствовалась особая грация сильного животного, не оставлявшая Мартина, даже когда он упражнялся с оружием, обучая пуленов. Его обычно немного замкнутое лицо, отличавшееся красивыми чертами, можно было бы счесть даже смазливым, если бы Мартину не был присущ особый мужской шарм сильного человека, а его выразительные светлые глаза светились на загорелом лице, как яркие голубые звезды. Даже сейчас, будучи растрепанным, он выглядел привлекательным, и его выгоревшие пряди ниспадали на чело и сильную шею чистой густой массой – все знали, что Мартин Фиц-Годфри любил мыться и почти каждый вечер посещал купальню.

– Завтра? – переспросил он, выходя из денника. – Неужели есть вести, что Саладин выполнит условия?

Амори внимательно смотрел на капитана своих пуленов. Амори был представительным мужчиной с коротко подрезанными белокурыми волосами и мощным подбородком. Пожалуй, в чертах его лица угадывалось сходство с младшим братом, но Амори ни на йоту не обладал той утонченной яркой красотой, которой природа одарила Гвидо. Зато в его лице читались решимость и сила, каких начисто был лишен младший из Лузиньянов.

Коннетабль шагнул к Мартину. Он выглядел задумчивым и хмурым.

– Похоже, красавчик, вы с самого утра возитесь со своим саврасым любимцем, если до сих пор ничего не узнали. Порой мне кажется, что вас куда менее интересуют новости о походе, чем последнего из оруженосцев в нашем отряде. Или вы не слышали, что объявили сегодня на мессе? Эта весть оглашалась с амвона во всех храмах Сен-Жан-д’Акры.

Мартин обычно только для вида посещал христианское богослужение. Приемыш еврейского семейства, обучавшийся у ассасинов и посвященный в рыцари германцами, он знал немало постулатов разных религий, но все это смешалось в его голове, и в конечном счете он стал человеком, не верующим в какого бы то ни было Бога. А полная превратностей жизнь научила его, что полагаться следует не на какую-то высшую силу, а только на себя – на свои умения и знания, на свою удачу и людей, которым доверяешь. Но признаться в таком… Нет, он ни при каких обстоятельствах не собирался посвящать в свое неверие Амори де Лузиньяна.

Когда коннетабль удалился, Мартин отправился к своим пуленам и от них узнал новость, которую обсуждали по всей Акре.

– Убить такое количество пленных сарацин? – поразился он, услышав о предстоявшей завтра казни, вопрос о которой будет окончательно решен, если от Саладина не поступит сведений. – Да ведь их более двух с половиной тысяч! Это будет настоящая резня!

– А разве Саладин не приказал казнить наших пленников христиан? – отвечали ему вопросом на вопрос. – И кто из пуленов не ведает, что султан никогда не щадил наших пленников – ни при Броде Иакова, ни при Хаттине. А вы, мессир, как уроженец Аскалона, должны знать, что султан рубил головы христианам перед стенами вашего города, а король Бодуэн лил слезы, видя это, но был не в силах остановить бойню безоружных!

Мартин промолчал. События, связанные с нападением Саладина на Аскалон, произошли тринадцать лет назад – он был тогда еще юнцом. Но пулены, потерявшие все и не забывшие прежних обид, люто ненавидели сарацин. Другое дело, как к упомянутой вести отнесутся крестоносцы. Они носят знак креста и служат Спасителю, который принес в мир милосердие.

Однако особого милосердия Мартин ни у кого не заметил. Укутавшись в накидку, опустив на лицо капюшон, он бродил по Акре, переходя из одной корчмы в другую, прислушивался к речам собравшихся на паперти храмов и на улицах, но везде слышал одно и то же: война есть война и Ричарду нет смысла щадить неверных, которые однажды снова могут выступить против него.

– Мы здесь для того, чтобы убивать сарацин, – говорили люди со знаком креста на туниках. – И если более двух тысяч из них можно уничтожить за один день без потери хотя бы одной христианской жизни, это замечательно.

Более двух тысяч жизней!

Мартин ужасался. Ему не впервые было убивать, но он понимал, что, если король Ричард Львиное Сердце запятнает себя подобной массовой казнью, о нем будут говорить как о кровожадном убийце.

Но пока как о кровожадном убийце говорили как раз о Салах ад-Дине. Даже мусульмане на рынках твердили, что султан обесславит себя, если не заплатит выкуп и позволит свершиться казни. И они поднимали голову к небу, следили за полетом голубей, которые то и дело уносились в ставку Саладина с посланием, что крестоносцы не намерены более содержать пленных эмиров. Все понимали, что это означает, все надеялись, что присущие Саладину благородство и великодушие не позволят ему оставить в беде единоверцев. На это же наверняка надеялись и пленники Акры. В тот день их охрана была усилена, вооруженные крестоносцы охраняли подходы к крепости, где содержали в заточении солдат акрского гарнизона, никто не мог передать им весть о решении, принятом главами крестового похода, и сарацины знали лишь то, что время их пленения на исходе. Они тоже молились и даже пели под тяжелыми сводами узилища, радуясь предстоящей свободе.

К вечеру во всех храмах Акры проходили службы. Церкви были полны. Собравшиеся крестоносцы, не сводя глаз с большого распятия над алтарем, пели De profundis [21]о своих врагах, которых завтра будут убивать.

«Лицемеры! – возмущался Мартин. – Они готовы к убийству, хотя их Христос учил: “Не убий”»! Нет, напрасно он проникся к этим людям симпатией. Ему надо было уехать от них при первой же возможности. Может, этой ночью? Но сейчас это особенно опасно, учитывая напряжение, царящее в городе, да и люди султана наверняка патрулируют окрестности. Понимает ли Саладин, что крестоносцы более не намерены играть в навязанную им игру в долгий восточный торг?

– Наши люди готовы проявить себя? – спросил у него коннетабль во время ужина.

Высокий пост Мартина при Иерусалимском короле вводил его в окружение Гвидо, и он нередко присутствовал на трапезе Лузиньянов. В тот вечер мнимый Фиц-Годфри тоже был приглашен в покои короля, где на низких восточных столиках были расставлены всевозможные яства – восхитительный барашек в меду с толченой мятой и мелкими зелеными фигами; рыба под сливками, котлеты из телятины в миндальном молоке, всевозможные фрукты, легкие вина и прохладный шербет. Мартин неспешно пробовал то одно, то другое блюдо, не отвлекаясь на горькие мысли и сомнения, – все же работа есть работа, а убивать ему и раньше приходилось. Правда, никогда не доводилось резать безоружных, причем в таком количестве.

– Они ждут, что принесет им грядущий день, – ответил он коннетаблю, поднося ко рту бокал с разбавленным водой розоватым вином.

Король Гвидо ел с таким же завидным аппетитом. Прожевав кусочек нежнейшего барашка, он сказал:

– Некогда я был пленником султана Салах ад-Дина и знаю, как он умеет извлекать из всего выгоду. И уверен, что султан хладнокровно пожертвовал акрским гарнизоном, чтобы не платить деньги. Наверняка даже объяснил своим приверженцам, что сохранить двести тысяч динаров для них куда полезнее, чем жизнь двух тысяч посрамивших себя в войне с крестоносцами единоверцев.

Лицо Гвидо, который был прекрасен, как златокудрый архангел, при этом оставалось холодным. Видимо, он не забыл унижений, какие перенес в плену у султана. И хотя после поражения при Хаттине Саладин повел себя благородно, прилюдно усадив его подле себя и во всеуслышание заявив, что «правитель не убивает правителя», на короле Иерусалима остался отпечаток пребывания в плену, когда он едва ли не выполнял обязанности слуги. Гвидо жаждал отмщения. Он хотел показать Саладину, что не только сарацины имеют право проливать кровь иноверцев. Кровь убиенных пару дней назад христианских невольников давала ему возможность отомстить – око за око, как говорится.

– А вы не опасаетесь, что казнь такого количества пленников опозорит крестоносцев и их предводителей? – осмелился все же заметить Мартин.

Оба брата Лузиньяна перестали есть, воззрившись на него.

– Эй, мессир красавчик!.. – стал подниматься со своего места Амори, имея при этом самый грозный вид. – Обожди, брат! – жестом остановил его Гвидо.

Взгляд его золотистых, как светлый мед, глаз неожиданно стал колючим.

– Дорогой мессир Фиц-Годфри, – произнес он своим мягким голосом. – О каком позоре может идти речь, если мы сражаемся с врагами, которые не щадят наших пленных? Но теперь настало время убедиться, что и мы можем быть опасны. Разве худо устрашить наших врагов перед наступлением? Вы с этим не согласны?

– Я слишком мелкая фигура, чтобы с моим мнением считались, – опустив длинные ресницы, молвил в ответ Мартин. – И я выполню ваш приказ во всем, кроме одного: я не стану палачом!

Гвидо улыбнулся своей чарующей лучезарной улыбкой.

– Опоясанные рыцари не будут лить кровь. Это дело простых латников, которым хорошо заплатят за работу.

Это было существенное замечание, так как многие из рыцарей, будь то орденские братья или командиры отрядов, решительно отказались рубить беззащитных пленников. И король Ричард это учел.

Когда на другой день сарацин стали выводить за стены Акры, их сопровождали простые крестоносцы, в то время как сидевшие на конях рыцари являли собой заградительный барьер и охраняли место будущей казни. Закованные в кандалы пленники шли в колонне по четыре человека, ноги их были в цепях, они не могли идти достаточно быстро, но это позволяло им рассмотреть множество конных и пеших крестоносцев, заполонивших окрестности у колодцев Телль-Адиля. Это открытое со всех сторон место, выбранное для казни несчастных пленников, было последним напоминанием Саладину о том, что с ним больше не станут торговаться. Выстроив пленников перед отдаленными возвышенностями, крестоносцы будто давали сарацинам последний шанс спасти их жизни. И в рядах всадников то и дело слышалось, что вот-вот появятся посланцы Саладина. Всем хотелось в это верить!

Долгий день полз, как улитка. Уже стало вечереть, но жара не спадала, и тем более удивительно было видеть на открытом пространстве вокруг Акры столько выехавших из города северян, облаченных, несмотря на царящий зной, в доспехи. Пленники же все были в легкой одежде, многие даже в шелковых и парчовых халатах, указывающих на их высокий статус. Они тихо переговаривались, обсуждая тот факт, что этим утром несколько наиболее значительных военачальников были увезены в Тир по приказу Конрада Монферратского. Сарацины даже жалели тех, кого забрал грозный защитник Тира… Сами же они пока не сомневались, что Саладин обязательно выкупит тех, кто столь отчаянно удерживал по его приказу Акру у моря.

Сидевший в колонне конников подле Мартина коннетабль Амори заметил по поводу вмешательства маркиза в судьбу знатных пленных:

– Обычно наш горделивый Конрад ссылается на то, что у него нет денег на военную кампанию. Но тут он вдруг нашел серебро, чтобы выкупить знатных заложников. Ох, чует мое сердце, неспроста он это сделал. Иметь у себя под рукой таких прославленных военачальников… Но в любом случае казна Ричарда пополнилась за счет милашки Конрада – и то добро.

Мартин не ответил. Он испытывал легкое головокружение. Действительность казалась ему то игрой, то кошмаром. Восседая на саврасом в полном воинском облачении, Мартин чувствовал себя не в своей тарелке; его стеганая подкольчужница совсем взмокла, а по спине сбегали струйки пота. Так, должно быть, чувствовали себя и тысячи иных крестоносцев, выехавших и вышедших из Акры, дабы Саладин увидел мощь христианского воинства. Сталь и пыль, а под сверкающими шлемами – мрачные, насупленные лица тех, кто скоро начнет убивать. Похоже, об этом стали догадываться и пленники: они с отчаянной надеждой всматривались в окрестности, но нигде не было ни намека на зеленое знамя Пророка, под которым должны были явиться те, кто заплатит за них выкуп. Постепенно сарацин обуял страх: многие из них стали громко молиться, иные падали на колени, нарушая строй колонны, однако приставленные к ним охранники ударами древками копий вынуждали их подняться и идти к указанному месту.

– Аллах велик! Аллах милосерден! Аллах не оставит правоверных! – порой выкрикивали мусульмане, и в их голосе слышались полные отчаяния истеричные нотки.

Аллах, может, и не оставил, но Меч Ислама и предводитель правоверных явно забыл о своих людях. Пленники стали это понимать.

Все это происходило, когда солнце уже окрасило шафрановым цветом открытую акрскую равнину и заросли на холмах вокруг нее. А до этого, пока солнце нещадно палило окрестности, только небольшие отряды разъезжали по округе и трубили в рога в надежде, что им с минуты на минуту отзовется рог со стороны ставки сарацин. Жара в этот день была удушающей, раскаленный воздух дрожал над округой зыбким маревом. Вокруг царила глухая тишина. Никакого движения, ни одного силуэта, куда ни кинь взгляд. Правда, в это время Ричарду доложили, что из-за акрского залива, там, где располагается селение Хайфа, поднимается темный густой дым.

Лицо короля при этом известии будто окаменело. Его обожженная загаром кожа потемнела – от гнева кровь прилила к щекам.

– Саладин, похоже, сжигает крепости там, где нам предстоит идти походным строем. Значит, ни о каком выполнении договора не может быть и речи. Что ж…

Король Ричард Львиное Сердце проехал мимо огромной толпы пленников. Его белоснежный жеребец Фейвел гарцевал, упруго выбрасывая ноги, алый шелковый плащ короля взлетал и опадал за его плечами. Ричард вздыбил коня на самом краю открытого пространства, огляделся. Тишина, жара, далекие рыжеватые от зноя и пыли возвышенности, откуда так и не пришло никакого известия. И темный дым на мглистом горизонте, где за заливом горели строения Хайфы.

– Да простит нас Всевышний! – прошептал король в кольчужный клапан хауберга, закрывавший нижнюю половину его лица. И вымолвил сквозь сжатые зубы один из постулатов рыцарства: – Должен – значит можешь! Да, он мог! И должен.

Английский Лев медленно вынул из ножен меч и поднял его над собой. Какой-то миг он еще медлил, а потом резко опустил руку с клинком.

И тотчас в лагере крестоносцев заиграло множество труб.

Это был сигнал. И этот громогласный гул больше не умолкал, будто должен был заглушить собой те отчаянные вопли и стоны, что разносились по округе.

Мартин натянул поводья, сдерживая заволновавшегося под ним Персика. Конь рвался, оглушенный и напуганный как криком, так и волной отчаяния, которая мощным потоком хлынула на окружавших короля Гвидо рыцарей. Они стояли в оцеплении, но не могли не видеть, как снопами падают пронзенные стрелами пленные воины Акры, как в панике они пытаются бежать, но, скованные цепью, валят своих же товарищей, перекатываются, барахтаясь в пыли, взывают к Аллаху, пока на них не опускаются острия мечей и копий крестоносцев, разящие, пронзающие насквозь, отсекающие конечности тех, кто пытался сопротивляться. В отчаянии мусульмане хватались прямо руками за смертоносную сталь, вопили, визжали, умоляли… Пощады не было.

Мартин, стараясь не смотреть на резню, поднял глаза к яркому закатному небу. Со стороны казалось, что рыцарь Фиц-Годфри упоенно читает молитву. Но он просто не хотел видеть… Он даже не отдал своим людям приказ броситься на группу сарацин, которые, надеясь вырваться из адского круга смерти, попытались бежать мимо их оцепления. Однако пулены сами наскочили на сарацин, ослепительно сверкала сталь, отсвечивая кровавым отблеском в закатных лучах, фонтанами брызгала темная кровь, слышались стоны и вопли… ощущался запах крови…

Оказалось, что люди Саладина все же наблюдали за казнью единоверцев, – вскоре послышались их тонкие протяжные выкрики, из зарослей на ближайшем холме выехали конники с обнаженными для удара саблями. Послал ли их сам султан или просто велел наблюдать за происходящим? Или не выдержали их души при виде бесславной кончины тех, кто столько времени отважно оборонял Акру? В любом случае всадники приближались, и их надо было остановить.

Мартин даже почувствовал облегчение, когда понял, что напряжение можно снять настоящей схваткой, а не резней безоружных. Громко отдав приказ и на ходу выхватив меч, он послал коня вперед. Враги приближались, он даже различал их темные, оскаленные в ярости лица под тюрбанами, видел поднятое оружие. Их было довольно много… Но об опасности он не думал. Главное сейчас – сорвать на ком-то свое напряжение, убивать, зная, что имеешь дело с равным противником… И первый же удар, каким он сразил несущегося на него всадника, вырвал из его груди ликующий крик отчаянного торжества…

– Ты хорошо поступил, успев предотвратить нападение сарацин, мессир красавчик, – заметил ему позже Амори.

Был уже вечер, они с коннетаблем опять находились в конюшне, и Мартин с усердием чистил потемневшие от пота и потоков чужой крови бока саврасого. Амори стоял у заграждения денника, облокотившись на деревянное перекрытие, и говорил о всякой всячине: о том, что Ричард отправил из Акры в Антиохию отряд шотландцев, дабы те до будущей Пасхи охраняли владения князя Боэмунда; о том, что это расстроило его сестру Иоанну куда больше сегодняшнего кровопролития, ибо с отрядом защитников Антиохии уехал и ее любимчик Осберт Олифард. Но, возможно, Ричард специально услал этого пригожего светловолосого парня, потому что слухи о предпочтении к нему вдовствующей королевы Сицилийской уже расходятся среди крестоносцев, как круги по воде. Поведал Амори и о том, как во время резни отличился родич Ричарда Обри де Ринель, который так и бросился на пытавшихся прорваться сквозь оцепление неверных и колол их пикой, пока та не стала настолько тяжела от нанизанных на нее тел, что Обри едва не рухнул с коня под ее тяжестью. А еще сказал о том, что Мартин Фиц-Годфри обратил на себя особое внимание Ричарда: если бы не его стремительная атака, орденским братьям пришлось бы туго. Аскалонец успел сдержать курдскую конницу Саладина еще до того, как ему на помощь подоспели люди бургундского Медведя и отчаянного храбреца Жака д’Авена…

– Да ты слушаешь меня, мессир красавчик? – спросил Амори, заметив, что Фиц-Годфри не обращает внимания на его слова и ведет себя так, будто, кроме лоснящейся под скребком кожи саврасого, его ничего не интересует. – Я мог бы представить тебя пред очи английского Льва, а это и награда, и ощутимое пополнение твоего тощего кошелька.

– Благодарю, ваша светлость, – ответил Мартин, откинув упавшие на глаза пряди, и коннетаблю показалось, что его голубые глаза светятся во мраке, как два светляка. – Благодарю, но слишком устал, чтобы в данный момент думать о почестях.

Амори слегка кивнул, запустил пятерню в свои светлые взъерошенные волосы. Да, конечно, он все понимает.

Более двух с половиной тысяч трупов остались лежать на равнине под Акрой на поживу стервятникам, когда отряды христиан, уставшие и словно оглушенные, покидали побоище этой новой страшной Голгофы… Амори сам провел остаток дня как во сне. Но он воин, он сражается за эту землю. Хотя и понимает тех участвовавших в казни солдат, что ныне стоят на коленях перед своими крестообразными рукоятями и поют об убиенных врагах слова заупокойной молитвы.

Амори прокашлялся.

– Ты пойми, красавчик, иначе нельзя было поступить. Ни отпустить, ни продать сарацин мы не могли. А тот, кто был ответственен за их освобождение, я имею в виду Саладина…

– Вы слишком добры ко мне, мессир, раз объясняете все это.

– Я не тебе объясняю – себе!

Они помолчали. И пока Мартин, оставив коня, вытирал руки влажной ветошью и собирал свои вещи, Амори протянул руку, желая погладить саврасого, но тот прижал уши и, сердито фыркнув, резко вскинул голову.

– Ишь какой дикарь, клянусь копьем Господним! А ведь к тебе ластится, будто котенок. Умеешь же ты располагать к себе, Мартин, и тварей… и людей. При этом будучи таким скрытным молчуном. Вон наши солдаты в тебе души не чают, уважают. Да и я болтаю тут с тобой…

Мартин повернулся, посмотрел на Амори. Вот сейчас он скажет, что собирается покинуть Лузиньянов. То, что свершилось сегодня, – подходящий повод, чтобы сказать, что он отказывается от службы.

Но он не успел, ибо Амори сообщил:

– Через пару дней наше войско выступает. И ты теперь особенно нужен нам – мне и Его Величеству моему брату. Гвидо даже больше, поскольку сегодня король Ричард распорядился, чтобы я остался в Акре в должности коменданта, обязанного охранять город. А Гвидо… Подле него должен находиться человек вроде тебя. У нас не такое большое войско, и в нем найдется не более двадцати человек, знающих грамоту; еще меньше таких, которые умеют думать, планировать и вести вперед. А ты можешь, тебя послушают. Поэтому мой наказ таков: оставайся при Гвидо, будь его военачальником и советником.

Мартин только моргнул. После такого предложения говорить о своем отъезде весьма опасно. Крестоносец, да еще хорошо зарекомендовавший себя, вызовет подозрения, если начнет говорить, что устал и желает оставить войско… Амори не так доверчив, чтобы не начать вызнавать, отчего безземельный рыцарь Мартин Фиц-Годфри отказался от почестей и высокого положения. Не может же он сожалеть об убитых врагах! Пулены ненавидят сарацин, а Фиц-Годфри без своего покровителя Гвидо к тому же нищ и неприкаян. Даже если он постарается тайно покинуть воинство христиан, его будут искать, потребуют, чтобы вернулся, а то и обвинят в дезертирстве и казнят. Проклятье! Кажется, он не на шутку влип, так что его отъезд придется отложить до более благоприятного момента.

И Мартин, с трудом выдавив улыбку, принялся благодарить коннетабля за оказанную честь.

Тот похлопал его по плечу и направился к выходу. Но уже на пороге конюшни оглянулся и заметил, что Мартина разыскивает некий рыжий верзила. Тот явился сегодня ближе к ночи в резиденцию Лузиньянов, стал расспрашивать.

«Эйрик! Мой славный приятель Эйрик!» – обрадовался Мартин. Ну хоть одна хорошая новость сегодня!

И Мартин поспешил в привратницкую, где раздавался бас его рыжего друга, о чем-то беспечно болтавшего с охранниками.

Глава 3

Мартин знал Эйрика сызмальства. Этот здоровенный рыжий норвежец, потомок викингов, беспечный, как подросток, и в свои сорок лет, был к тому же язычником, посмеивающимся над верованиями христиан. Зато он свято чтил старые легенды предков далекой родины и, возможно, поэтому смотрел на мир с неким присущим северянам бесстрашием и легкостью, отмахиваясь от многих условностей.

– Клянусь молотом Тора громовержца! [22]– воскликнул он, выслушав причины, по которым Мартин отказался сразу же покинуть с ним Сен-Жан-д’Акр, намекнув, что их просто примут за дезертиров и будут преследовать. – Чего нам бояться этих парней с крестами, малыш, когда мы выкручивались и не из таких передряг?

«Малышом» Эйрик называл приятеля всегда – с тех самых пор, как по приказу главы еврейской общины Ашера бен Соломона привел к нему маленького белокурого сироту, из которого потом по воле Ашера сделали лазутчика и превосходного воина, не раз спасавшего гонимых евреев от погромов и преследований.

Мартин откинул упавшие на глаза пряди и вздохнул. Хорошо быть таким, как Эйрик, – ни в чем не сомневающимся, не знающим угрызений совести, идущим по жизни широким шагом, не замечая тех, через кого перешагнул по пути, – поверженных противников, оставленных женщин, разбросанных по всему миру собственных детей, прежних друзей… Хотя друзьями Эйрик старался себя не обременять. Благодаря его общительности и добродушию люди сразу испытывали к рыжему норвежцу расположение, доверяли ему, делились с ним, восхищались его немалой силой и умением остроумно пошутить, рассмешить. Вот и среди людей короля Гвидо верзилу Эйрика сразу же приняли с радушием, и никто не спорил, когда их новый главнокомандующий Мартин Фиц-Годфри взял того к себе в знаменосцы.

И все же Эйрику не нравилось, что они остаются.

– Зачем тебе это, ради самой злосчастной из норн, плетущих наши судьбы? [23]Захотелось пощеголять во главе отряда с собственным гербом на знамени? Эка невидаль – ветка оливы! Напомню, что все это не твое, малыш, ты это присвоил незаконно, и если вдруг кто-нибудь разведает…

– Таковых нет. Вся родня настоящего Мартина Фиц-Годфри давно в земле, да и из Аскалона после «милостей» Саладина к сдавшимся здесь, в Леванте, не осталось никого, кто бы мог узнать бастарда какого-то давно почившего рыцаря.

Они разговаривали с Эйриком в таверне богатого генуэзского подворья в Акре, куда зашли под вечер после того, как Мартин управился с кучей дел, какие надлежало выполнить командиру перед началом похода. Крестоносцы выступали уже завтра на рассвете, и Эйрик все не мог уразуметь, зачем его приятель ввязался в это дело. Но Мартин и не спешил открывать перед приятелем-язычником душу: не пояснять же, что он несет ответственность за тех, кого обучал все это время, и что он не может так просто предать возвысивших его Лузиньянов. Да и вообще, момент, когда он мог беспрепятственно уехать, уже миновал, что бы ни думал по этому поводу беспечный Эйрик.

– Я уже принял решение, рыжий, и довольно об этом. Но тебе необязательно ввязываться со мной в эту авантюру. Что, остаешься? Вот и славно. А теперь повтори мне свой рассказ, как вы доставили госпожу Сарру и ее семейство в Антиохию.

Эйрик пожал огромными плечами и, отхлебнув из кубка, снова поведал о том, как они выехали из Акры на галере венецианцев, как в тот же день добрались до Тира, но там им пришлось на некоторое время задержаться из-за всяких проволочек местных властей, жадных до взяток. К тому же море стало штормить, отчего осторожный Сабир решил не рисковать судьбой вверенных ему людей. Зато когда были улажены все дела и установилась подходящая погода, они поплыли прямиком в Антиохию. Там Сарру бат Соломон давно ожидал сын ее брата, молодой Иосиф бен Ашер. Юноша радушно встретил тетку, устроил ее с детьми в безопасном месте, где они и передохнули, пока Иосиф завершил в Антиохии какието торговые дела. Госпожа Сарра была просто счастлива, что избежала опасности и теперь поплывет к родне в Никею, а вот Эйрик, едва убедившись, что родичам их нанимателя Ашера ничего не угрожает, тут же сообщил Иосифу, что вернется за Мартином. Ох, как же он переживал за малыша! Это Сабир, их приятель и третий из наемников Ашера, настаивал, чтобы Эйрик сопровождал и охранял с ним Сарру до самой Никеи в византийских владениях. А вот Иосиф, с которым Мартин был дружен с детства, понял тревогу Эйрика и не стал его задерживать. Молодой еврей ведь тоже волновался за Мартина, особенно после того, как они с Сабиром поведали, как парня едва не схватили люди жестокосердного маршала де Шампера. Вот Иосиф и отпустил Эйрика в Акру, справедливо полагая, что для безопасности в пути им хватит и Сабира – ловкого и опытного воина-сарацина. При этом рыжий с некоторой долей ехидства заметил Мартину: уж Сабир не упустит возможности в Никее доказать Ашеру, что именно он сделал для родни их нанимателя, умалив тем их с Мартином заслуги.

Мартин только усмехнулся – стычки Эйрика и Сабира были для него не внове. Простодушного норвежца раздражала скрытность Сабира, а может, он в глубине души понимал, насколько Сабир, умный и изворотливый, превосходит его самого – простодушного рыжего великана. Но Мартин не стал упрекать Эйрика в злословии, особенно когда слушал, как непросто тому было на пути в Акру: и разбойники на него по дороге напали, и патрулирующие отряды во владениях Антиохии задержали, якобы для проверки, а на деле для того, чтобы вытрясти из него плату за проезд без подорожной грамоты. Подобное случилось и позже, когда его на подступах к Тиру задержали разъезды храмовников, которые были недоверчивы до ужаса, ворчал Эйрик. Эти не так уж платы добивались, сколько дотошно выясняли, кто он и откуда. Вот и пришлось рыжему орать на все побережье и клясться их Христом, что он просто едет на священную войну, чтобы убить как можно больше сарацин. И доказал-таки, что подобные ему воины нужны в славном воинстве крестоносцев.

А потом он приехал в Акру, кинулся к дому Гвидо де Лузиньяна и узнал, что малыш Мартин стал у крестоносцев значительной особой, да еще и собирается ехать воевать с ними против Саладина.

– Умом от всего этого можно тронуться, клянусь молотом Тора! – нервно подергивая за одну из своих височных косичек, проворчал Эйрик. – Я-то, почитай, спасать тебя спешил, а ты… Зачем тебе возиться с крестоносцами, когда тебя ждет не дождется твоя красотка Руфь?

При этом имени сердце Мартина невольно дрогнуло. Руфь! Нежная еврейская красавица, со смуглым личиком в форме сердечка и кудрявыми, как виноградные листья, иссиня-черными волосами. Он так тосковал по ней! Но главное, что там, где жила она, находились и близкие Мартину люди – старина Ашер, его добрая и приветливая жена Хава, их дети, с которыми он был дружен. Дом, в котором он мечтал осесть после всех треволнений своей бурной жизни. Покой… Но хотел ли он ныне покоя, когда его захлестнула и увлекла волна крестового похода?

Эйрик же по-своему истолковал его молчание и хитро подмигнул:

– А может, ты позабыл о своей невесте после того, как тебя приласкала кузина короля Ричарда?

Он говорил о Джоанне, приходившейся дальней родственницей Ричарду Английскому. Но Мартин только поморщился при упоминании о ней.

– Дело в другом, приятель. Ты сам говорил, что достопочтенный Ашер бен Соломон, как сообщил Иосиф, ныне отбыл в Фессалоники. А без его слова я не смогу жениться на Руфи. Значит, пока мне спешить некуда. Я люблю юную еврейку, хочу на ней жениться, она это знает… О, она соблазнительна, как райский плод, она сама тянется ко мне, и, признаться, мне будет спокойнее, когда я смогу обнять ее, уже имея на это разрешение от ее отца. Поэтому моя задержка тут особой роли в нашей с Руфью судьбе не сыграет. Ну а пока… Нет, дружище, пока я не могу уехать. Это будет слишком не вовремя.

И Мартин снова стал объяснять, какие подозрения вызовет внезапное исчезновение командующего отрядами короля Гвидо, его могут искать, снарядят погоню…

– Ладно, – махнул рукой Эйрик. – Если ты остаешься, то так тому и быть. Однако и я останусь с тобой. Знаешь, малыш, ты порой выглядишь будто замороженный, но голова у тебя горячая, и мысли в ней роятся неспокойные. Поэтому я хотел бы быть рядом, чтобы присмотреть за тобой, а то и усмирить, когда надо будет образумить тебя, даже против твоей воли, если зайдешь слишком далеко.

Мартин засмеялся. Вот какая заботливая у него нянька! А ведь обычно именно Мартин слыл куда более рассудочным и серьезным, а Эйрика всегда тянуло на самые безумные предприятия и опасные затеи.

Зная Эйрика, Мартин не удивился, что его рыжий оруженосец быстро проникся идеей похода. Правда, тот зевал, когда перед выступлением воинства была совершена торжественная месса и все крестоносцы молились, опустившись на колени перед крестообразными рукоятями своих мечей, но едва зазвучали трубы и воины стали садиться на коней, рыжий сразу воодушевился. К тому же Эйрика поразило, как вдохновляет воинов Христа появление прославленного Ричарда Львиное Сердце.

– Клянусь своей рыжей шевелюрой, эти парни с крестами просто боготворят Плантагенета! – восклицал Эйрик, проезжая мимо группы блестящих всадников, наблюдавших, как длинная колонна армии покидала Акру.

Ричард сидел на своем белом скакуне Файвеле, увенчанный короной шлем оставлял открытым его мужественное лицо, и было видно, что Львиное Сердце улыбается. Он то и дело приближался к кому-то из проходивших мимо крестоносцев – как рыцарей, так и простых воинов, – хлопал кого-то по плечу, с кем-то обменивался шуткой, еще кому-то помогал успокоить встревоженного коня. Серебристая броня короля мерцала в лучах восходящего солнца, и он весь казался сверкающим. Люди, еще пару дней назад такие мрачные и угрюмые после резни пленников – многие в эти дни молились и каялись, другие пили, иные по-прежнему со злым упорством отмечали, что иного выхода у них не было, – сейчас начали улыбаться и верить в победу при одном виде своего знаменитого короля-победителя.

Многие громко пели:

Идем с мольбой мы за тобой.

Наш крест и меч едины!

Веди с собой нас в бой, герой,

В пределы Палестины!

Сидевший подле Ричарда епископ де Бове, облаченный в доспехи, сурово заметил, что, отправляясь на священную войну, крестоносцы должны петь псалмы, а не залихватские песни. Но Ричард только засмеялся.

– Пусть поют, если это тешит их душу!

Он всегда хорошо чувствовал настроение своих солдат.

Гарцевавший подле Мартина Эйрик тоже был воодушевлен.

– Красиво выступаем, клянусь памятью предков!

Мартин молчал. Это только начало. Война куда страшнее того, что так любят в ней рыцари, – рыцарского великолепия, желания совершать подвиги, проявляя отвагу. Но пока войско выступало во всем блеске: развевались знамена, вышагивали, поднимая пыль, тысячи и тысячи ног, гарцевали конники, сверкали на солнце доспехи рыцарей, звучала громкая музыка, бой барабанов и переливы флейт. О, мусульмане должны понять, какая сила на них движется! Пусть же поспешат доложить об этом своим командирам, а тех и Аллах не спасет!

Крестоносцы двинулись вдоль береговой линии, по дороге, проложенной еще римлянами. Вскоре армия миновала речку Вилу. Солнце поднималось, становилось все жарче, легкий бриз с моря почти не приносил облегчения, но все же, не будь рядом водной стихии, воины могли бы просто утонуть в собственном поту. Несмотря на то, что крестоносцы переняли у сарацин обычай носить поверх шлемов льняные куфии [24], на их запыленные лица струйками стекал пот, заливал глаза. И все-таки даже речи не могло быть о том, чтобы обнажить голову. Все понимали – враг может появиться в любой момент, многие уже заметили на возвышенностях слева от колонны то и дело появлявшихся всадников, пристально следивших за длинной стальной змеей армии. Пока мусульмане не спешили приблизиться, и лишь издали проносились по склонам кони, мелькали бедуинские куфии, харранские чалмы, туркменские тельники. Но через какое-то время всадники стали тревожить арьергард крестоносцев осиным роем стрел, и люди заволновались, кто-то вскрикнул, где-то встала на дыбы и заржала раненая лошадь.

И тут Мартин с Эйриком смогли убедиться, насколько точными были приказы Ричарда, как беспрекословно они выполнялись.

Колонна крестоносцев была выстроена так, что рыцарская конница – гордость и основная сила франкских рыцарей – двигалась в окружении пехоты и лучников. И как только начался обстрел, пехотинцы загородили конников и обозы своими огромными щитами, а лучники, укрывшись за ними, стали посылать ответные стрелы. Тетивы звякали повсюду, рой стрел уносился в сторону сарацин, а те все кружили, явно рассчитывая, что конные рыцари ответят на их атаку и выедут с копьями наперевес, как бывало в прежних кампаниях. Но ничуть не бывало! Конники не нарушали строй, а выпустившие свой заряд лучники отступили, дав сделать очередной выстрел тем, кто уже ожидал со стрелой на тетиве. Ожидали своей очереди и арбалетчики. Но их болты стоили дорого, и было решено, что арбалетчики проявят себя только в самом крайнем случае. Впрочем, это пока не понадобилось. Не в силах разорвать колонну, легковооруженные сарацинские конники, обстреливаемые без передышки, предпочли отступить. Над войском крестоносцев прогремело гордое «Ура!».

Да, кампания была продумана основательно. Крестоносцы показали себя во всем блеске: неразберихи, присущей войску, набранному из крестьян и домашних слуг, тут не было, командиры исправно выполняли приказ не размыкать строй и продолжать продвижение. И это несмотря на то, что многие почувствовали на себе меткость сарацинских лучников. Но добротные доспехи уберегли их от ран, и солдаты продолжали идти, утыканные стрелами, точно дикобразы. При этом они пели:

Когда труба зовет в поход, Не время для утех.

Иерусалим нас всех зовет!

Наденем же доспех.

Мартин ехал в колонне на саврасом. Он был облачен в прочный кольчатый доспех и шлем-топхельм, закрывающий голову до плеч и покрытый бело-зеленой куфией, которая защищала от перегрева; его длинная котта поверх доспеха была светлой, а на груди красовался герб Фиц-Годфри – оливковая ветвь, а также герб Иерусалимского королевства – большой червленый крест, окруженный четырьмя малыми крестами. Королю Гвидо в этом походе было позволено идти под знаком Иерусалимского королевства.

Гордый, что его титул в походе все же признали, Лузиньян ехал, окруженный своими щитоносцами и сержантами; над ним трепетал шелк развернутых знамен. Но поручено ему было не самое опасное место в колонне – со своими отрядами он должен был охранять двигавшийся ближе к берегу моря обоз с кухней, пожитками и палатками для стана. По приказу Ричарда под командованием Гвидо де Лузиньяна находились его земляки, рыцари из Пуату, пехотинцы и лучники, а также сирийские бароны Иерусалимского королевства: облаченный в новенькие доспехи юный мечтатель Онфруа де Торон, принц Юг Антиохийский, граф Реджинальд Сидонский и прославленный Балиан Ибелин. Последний был не очень доволен тем, что оказался под командованием Гвидо, и держался от него в стороне. Такое неприязненное отношение знаменитого защитника Святого Града смущало Гвидо и держало его в напряжении. Ему казалось, что он даже через свой покрытый голубой куфией шлем чувствует на себе недовольный взор Ибелина, вынужденного подчиняться ему.

– Как думаешь, будет он покорен? – обратился Лузиньян к ехавшему рядом с ним Мартину. – Согласится ли вновь видеть во мне иерусалимского повелителя?

Мартин только пожал плечами. Это не его забота. Его куда больше интересовало, как проходит сам поход, восхищала выдержка и дисциплина крестоносцев. Даже хотелось верить, что все споры и интриги между главами армии не скажутся на ходе военных действий.

Армия двигалась вдоль побережья, растянувшись вереницей на несколько миль. Справа было море, слева – горы, где укрывшиеся мусульмане наблюдали за ее передвижением. В авангарде воинства двигались отряды тамплиеров в их белых плащах. Для Мартина немалое значение имело то, что его недруг де Шампер все время оставался среди своих рыцарей, охраняя Босеан – черно-белое знамя ордена Храма, – а это значило, что он без особой нужды не будет покидать свое место во главе колонны, так как магистр де Сабле, опытный флотоводец, находился не в войске, а на одном из кораблей идущей параллельно берегу флотилии. Это мерное движение судов подле марширующего войска было задумано Ричардом: флот должен был постоянно сопровождать сухопутные силы, держась у берега и тем самым прикрывая правый фланг колонны с моря на случай, если появятся суда Саладина.

Сразу за тамплиерами ехал и сам Ричард со своими вассалами из Англии, Нормандии, Аквитании, Анжу и Бретани – огромное войско, всецело преданное своему королю-паладину. Из этой массы Львиное Сердце выбрал небольшую проверенную группу воинов, и легкий летучий отряд короля оказывал помощь там, где это было нужно. Воины то и дело оставляли голову колонны и проносились вдоль всего строя, выявляя, где возникли те или иные проблемы.

В центре колонны крестоносцев двигались отряды короля Гвидо и его сирийских баронов. За ними следовали французы и бургундцы, возглавляемые Медведем Гуго и молодым Генрихом Шампанским. С ними был и любимец войск – веселый пьяница Жак д’Авен; правда, в походе он напрочь забыл о своем пристрастии к вину, и его колонна была одной из самых образцовых. В арьергарде же, защищая войско с тыла, двигались облаченные в черные накидки с белыми крестами силы ордена госпитальеров во главе с магистром Гарнье де Неблусом. С ними были и туркополы – мусульманские воины, оставшиеся служить христианам, а также лазариты, – и Мартину было спокойнее от мысли, что они находились далеко от него и он мог не опасаться быть узнанным кем-то из них.

В полдень был дан приказ разбить стан. Войско остановилось, обозные латники и оруженосцы стали растягивать на шестах тенты, под которыми рыцари и солдаты могли укрыться от палящих лучей и перекусить. Только пехота, устроившись за поставленными вертикально щитами, продолжала следить за отдаленными возвышенностями, опасаясь возможного нападения сарацин.

Король Гвидо, едва его нагретые доспехи облили морской водой и в тень под навесом принесли блюдо со свежими фруктами, неожиданно стал выражать неудовольствие оттого, что Ричард велел сделать привал, когда они прошли так мало.

Мартин взглянул на этого красавца с мокрыми обвисшими локонами с легким раздражением.

– Ваше Величество не должны говорить так. Ричард хорошо запомнил урок битвы при Хаттине. – Мартин намеренно не назвал Хаттинскую битву поражением, дабы не унижать Гвидо. – Ричард прекрасно понимает, что его армия будет страдать от палящего августовского зноя, поэтому, щадя своих воинов, повелел двигаться только в утренние часы, до наступления жары. Флот будет поставлять нам все необходимое на лодках, а темп, устраивает вас это или нет, будет задавать пехота. Так что поход предстоит долгий и мерный. К тому же, несмотря на свою легендарную отвагу, Ричард Львиное Сердце – осторожный полководец. Он во что бы то ни стало хочет сохранить армию, не доводя ее до истощения долгими маршами под солнцем.

Это как раз было то, чего не придерживался в свое время Гвидо, когда четыре года назад гнал армию в пустыню Хаттина на смерть по жаре и в полном безводье. И Гвидо смутился, опустил голову.

– Я вздремну немного, – произнес он и, закинув руки за голову, растянулся на попоне под тентом.

Мартин расположился в стороне, глядя на покачивающиеся неподалеку большие суда крестоносцев. На время стоянки на кораблях опустили паруса, и их корпуса слегка покачивались на синей глади моря. Ветер… Ветер был горяч, как густая нуга… Мерное покачивание кораблей навевало сон…

То, что он тоже задремал, Мартин понял, когда вокруг поднялась суматоха. Резко вскочив, он увидел всклокоченного со сна Эйрика, подбежавшего к нему.

– Нападение в конце колонны!

Там действительно что-то происходило, клубилась пыль, слышались выкрики и звуки труб, раздавался пронзительный сарацинский визг, громкое ржание лошадей. Расстояние не позволяло рассмотреть, в чем дело, но приказа поспешить в конец колонны на помощь не поступило, хотя Мартин и Эйрик из-за щитов видели, как мимо войска стремительно пронесся со своей группой рыцарей король Ричард.

Позже им все поведали. Оказалось, что большой отряд сарацин напал на рыцарей Госпиталя в арьергарде. Причем мусульмане не столько стремились схватиться с самими госпитальерами, сколько разили стрелами пасшихся в стороне от воинского стана коней. Госпитальеры остались в строю, закрывшись щитами и отстреливаясь, однако бургундец Медведь не мог видеть, как гибнут прекрасные, ни в чем не повинные животные, и велел своим воинам наскочить на сарацин. И тут же возникшие будто ниоткуда мамелюки Саладина напали на них. В результате они едва не пробили строй колонны, но вовремя подоспевший Ричард сумел отбить атаку и удержать бургундцев, рвущихся преследовать сарацин. А еще донесли, что в схватке королю очень помог некий рыцарь, который, когда Ричард приказал тому открыть лицо, оказался врагом английского короля Робером де Бретейлем.

– И как Его Величество отнесся к тому, что встретил своего врага-француза? – спросил Гвидо.

Оказалось, что восхищенный мужеством де Бретейля, который отчаянно сражался с набежчиками, Ричард просто обнял его и попросил забыть старые обиды. Даже взял его в свой летучий отряд рыцарей, ибо столь искусные воины нужны английскому Льву.

Когда солнце стало садиться и жара немного спала, колонна христианского войска продолжила свой путь вдоль моря. По рядам передавали горькую весть о том, что сарацины убили более сотни прекрасных лошадей. Король Гвидо, знавший обычаи сарацин, был озадачен; он не понимал, отчего мусульмане, сами любители этих благородных животных, вдруг стали убивать их, причем в таком количестве.

– Если Ваше Величество позволит, у меня есть кое-какие соображения на сей счет, – сказал Мартин, закупоривая небольшую флягу с водой, из которой только что отпил, – несмотря на вечернюю пору, жара не переставала донимать, в горле першило от песка, говорить было трудно. – Сарацины понимают, что без своих скакунов рыцари не представляют в бою такую опасность, как тяжеловооруженный конник. Когда наши доблестные воины выстраиваются в полный боевой порядок и колено к колену несутся лавиной, никто и ничто не в силах противостоять их атаке. Без своих же скакунов рыцари превращаются в обычных пехотинцев. К тому же в пустыне и на жаре непросто сражаться в пешем строю в рыцарских доспехах и с тяжелым боевым вооружением. Так что, приказав убивать наших коней, Саладин тем самым подготавливает себе победу.

– Какое простое и верное объяснение! – отметил Гвидо. Он ласково потрепал своего рыжего скакуна по вспотевшей гриве. – Я бы был огорчен, лишившись моего красавца. Но, знаете ли, мессир Фиц-Годфри, вам бы следовало сообщить о своих рассуждениях королю. Решено! Я возьму вас нынче с собой на совет в палатку Ричарда Английского!

«И там я обязательно столкнусь с маршалом тамплиеров!» – опешив, подумал Мартин.

Он немного помолчал, чтобы Гвидо подумал, что его аскалонец просто онемел от перспективы предстать перед самим главой похода, но потом осторожно заметил: Ричард Львиное Сердце скорее прислушается к этим доводам, если ему сообщит их сам Гвидо Иерусалимский, а не кто-то из свиты.

Лузиньян не стал спорить. А поздно вечером, вернувшись с совета, поведал, что после его высказывания насчет убийства лошадей король Ричард похвалил его за смекалку. Отныне животных будут пасти только под присмотром стрелков, да и в колонне их будут оберегать, прикрывая щитами. Плантагенет даже заявил, что нет худа без добра: учитывая нехватку свежего мяса, крестоносцы наконец получили большое количество конины. Правда, по такой жаркой погоде мясо быстро портится. Но оказалось, что конину успели съесть еще до того, как появился душок, а сами крестоносцы были довольны обильной кормежкой. Но, опять-таки, среди пыли и жары это привело к тому, что у многих случилось расстройство. То и дело какой-нибудь воин или рыцарь выбегал из строя, на ходу распуская завязки штанов, но едва они удалялись от стальной колонны войска, как их начинали разить стрелами. Ричард отправлял своих быстрых рыцарей, чтобы те загнали обмаравшихся крестоносцев обратно в строй. А иногда доходило до смешного: приходилось охранять тех, кто справлял нужду в какой-нибудь ложбинке или среди песчаных дюн.

Однако смешного для крестоносцев в этом было немного. Смерть настигала их везде, обстрелы держали войско в постоянном напряжении, особенно учитывая, что никто не ведал, где и когда вновь появятся конные сирийские лучники. Мусульмане с возвышенности наблюдали за продвижением колонны христианского войска вдоль береговой линии, их атаки следовали одна за другой, а с наступлением темноты даже участились. Многие крестоносцы были убиты, несмотря на ответные выстрелы лучников, раненых едва успевали отправлять в лодках на корабли. Однако те из воинов-христиан, какие были ранены легко, предпочитали оставаться в строю, как бы туго им ни приходилось. И по-прежнему двигались единой сплоченной массой, не поддаваясь на уловки людей султана разбить их колонну или быть увлеченными в атаку. Приказ Ричарда о единстве войска оставался незыблемым, и каждое из трех подразделений войска – авангард, центр и арьергард – по-прежнему представляли собой единое целое, но при этом могли самостоятельно действовать, подчиняясь своему командиру, если того требовали обстоятельства.

– Ну что, ты еще не пожалел, что отправился с крестоносцами на отвоевание пустой гробницы в Иерусалиме? – как-то спросил Мартина подъехавший к нему на марше Эйрик.

Мартин смолчал и оглянулся. Колонна крестоносцев медленно брела в полном облачении вдоль береговой линии. Солнце палило нещадно, доспехи раскалялись на воинах, а под ними еще были стегачи, подбитые льняной прядью, – иначе они не смогли бы противостоять стрелам сарацин, которые то и дело сыпались на колонну крестоносцев. Да, доспехи спасали им жизнь, но и делали ее в этом удушающем климате нестерпимой. Даже бриз с моря не приносил облегчения закованным в сталь людям. Обвисшие знамена, унылые лица, неспешный шаг пехотинцев, к которому приноравливались конники на понурых в этой духоте потных лошадях. Тяжелый путь. И все же никто не жалел, что участвует в этом марше. Крестоносцы даже порой начинали петь, убыстряя шаг.

Мартин вспомнил вчерашний вечер, когда после изнурительного дня рыцари разбили стан у моря, пройдя совсем немного, ибо Ричард, как и ранее, не хотел доводить людей до изнеможения. И вот, когда были расставлены палатки, но обессиленные люди еще не отправились на покой, священники провели вечернюю мессу. Они обходили отряды, а герольд возглашал на весь лагерь: «Господи, помоги Гробу Твоему!» Трижды взывал он к Богу, и все войско повторяло эти слова, возведя к небу глаза и руки. А после молитвы утомленные крестоносцы даже повеселели, будто вновь обрели надежду, и не было слышно никаких жалоб.

Мартина это упорство воинов-христиан поражало… но и восхищало. Когда перед сном многие хором запели псалмы, у него даже ком подступил к горлу. Откуда в них столько веры? Неужели эта вера в распятого сына плотника дает им силы? Восторгаться ли этими упорными людьми или иронизировать по поводу их убежденности в том, что у них есть дело, ради которого не жалко и жизни? «Спасение души» – так говорят священники. Но Мартин думал, что это всего лишь приманка для доверчивых. Однако же эта приманка превращала измученных людей в образцовое, дисциплинированное, непобедимое воинство.

И снова изнурительный марш, обстрелы, кровь, гибель, тепловые удары. Что касается короля, то он, как и ранее, в минуты опасности проносился со своим отрядом вдоль строя, успевал везде дать отпор, сохраняя войсковую колонну в движении, несмотря ни на что. Ричард поспевал везде, и люди с гордостью говорили, что английский Лев встает первым и ложится спать последним. Мартин даже гадал, спит ли он вообще? Но не восхищаться королемпаладином он не мог.

Наконец через четыре опасных, утомительных, непривычно жарких для франков дня их медлительное, но не утратившее боеспособности войско дошло до Хайфы, вернее, до руин, оставшихся от нее после приказа Саладина разрушить поселение. Здесь король Ричард дал войску отдохнуть двое суток.

Когда стемнело, Мартин расположился со своими людьми под навесом и стал смотреть на отдаленный хребет выступающей во мраке горы Кармель – он простирался на много миль вдоль побережья, а потом исчезал среди сожженных солнцем равнин. Там, на возвышенностях, где имелось немало источников, сейчас находились войска Саладина. Люди султана, более привычные к местному климату, легче переносили жару, у них на горé есть свежая вода, они могут пополнить провиант охотой. Тем не менее они пока не могли задержать или принудить упрямых крестоносцев к удобной для сарацин тактике боя.

В какой-то момент Мартин оставил своих людей, чтобы ополоснуться в море. Ночь была темная, безлунная, только огромные звезды сияли на небосклоне, отражаясь в тихо плескавшейся воде. Невдалеке от берега покачивались суда флота крестоносцев, и Мартин видел, как к берегу и обратно снуют лодки с продовольствием, лекарственными снадобьями, ранеными людьми, которых нужно перевезти на корабли.

Немного поплавав, Мартин вернулся в одну из небольших бухточек, образованных в размытом морем известняковом берегу. Он уже успел одеться, когда кто-то остановился в соседней бухте и позвал одного из лодочников:

– Эй, брат мой во Христе! Отвези меня вон на ту галеру.

Голос был властный и… знакомый. У Мартина по спине поползли мурашки. Уильям де Шампер! Его враг совсем рядом! У маршала в руках был пылающий факел, и Мартин едва успел накинуть капюшон кольчужного оплечья и отойти в тень, когда тот его окликнул:

– Мессир рыцарь! Судя по гербу на вашем облачении, вы из свиты Гвидо Иерусалимского? Как себя чувствует Его Величество? Я давно не навещал его.

Мартин ответил сухим, чуть сдавленным голосом:

– Вашими молитвами, господин рыцарь.

– Передайте ему мое почтение. Вы знаете меня?

Мартин только кивнул и поспешно отступил от света факела.

Де Шампер сел в лодку и отчалил, а Мартин смотрел ему вслед, не в силах унять дрожь. Проклятье, он боялся этого человека! Подумать только, чуть не столкнулся с ним нос к носу! Выходит, зря Мартин надеялся, что среди такого многотысячного войска маловероятно встретиться со своим врагом. Может, Эйрик прав и им лучше поскорее покинуть ряды крестоносцев? Но как? В данный момент это было невозможно.

Джоанна де Ринель стояла у борта галеры и наблюдала за медленно приближающейся лодкой.

– Милая, кажется, это ваш брат на том суденышке? – елейным голосом произнесла подле нее царевна Синклитикия, или Дева Кипра, как ее все называли, не в силах совладать с ее трудным для латинян именем.

– Вы очень хорошо видите в темноте, царевна, – сухо ответила Джоанна.

– О, вашего брата трудно не заметить. Такой привлекательный мужчина! Ах, сладчайший Иисус, если бы вы только представили нас друг другу…

– Он тамплиер – воин рыцарско-монашеского ордена! И довольно об этом! – оборвала ее щебетание англичанка.

Достаточно уже того, что она, оказавшись на корабле, вынуждена постоянно общаться с этой киприотской вертихвосткой. Увы, они плыли вместе, таков был приказ короля Ричарда.

Началось все после того памятного турнира у стен Акры, когда супруг Джоанны, Обри де Ринель, отличился в поединках с копьями. Тогда Ричард был к нему особо милостив, а позже вызвал к себе Джоанну.

– Милая кузина, – сказал король, галантно поцеловав ручку леди. – Ваш муж – отменный воин, столько наших рыцарей им восхищаются, а вы ведете себя с ним так неприветливо, что это уже породило слухи. Не забывайте, Джоанна, вы моя родня. Родня Плантагенетов! И мне не по нраву, что из-за вас о моем окружении идет дурная молва.

В тот момент молодая женщина не нашлась что ответить. Не объяснять же королю, что их брак с Обри изначально был ошибкой, что и сам прославленный де Ринель не сильно спешит наладить отношения с женой, предпочитая проводить время среди воинов, нежели в покоях супруги. Поэтому она лишь пролепетала в ответ, что Обри еще в Константинополе дал обет целомудрия, обязуясь избегать плотской близости с супругой, пока не будет отвоеван Гроб Господень. Хотя… Что тут таиться – они не просто не живут как супруги, а даже избегают друг друга, и многие действительно замечают, что Обри и Джоанна держатся, как чужие.

Ричарду не очень-то нравилось вести беседу на подобную тему с молодой женщиной. Этот грозный воитель смущался, оттого что приходится вникать в альковные отношения своей родни. Но дошло уже до того, что его об этом попросила Беренгария, сославшись, что ее советы насчет сближения с Обри Джоанна де Ринель попросту игнорирует. И Ричард решил сам переговорить с кузиной.

– Мы вступили в священную войну, мадам. И от каждого, кто оказался в походе, мы вправе требовать действовать сообразно заповедям Христовым. Вы говорите, что Обри дал обет целомудрия? Что ж, если это было сказано в подвластном схизматикам Константинополе, то любой наш священник легко освободит вашего супруга от подобного обета. Мне же важно, чтобы никакие сплетни и насмешки не пятнали образ крестоносца де Ринеля!

И Джоанна пообещала Ричарду, что исправит положение, будет вести себя с Обри как добронравная и приветливая жена. Ведь, ко всему прочему, у нее была и собственная причина, отчего она готова была помириться с супругом. Ибо Джоанна подозревала, что забеременела.

Благодарить ли ей за это Небо или, наоборот, ужасаться? Столько лет она считала себя бесплодной, столько молилась о ребенке, и вот теперь, когда дни ее месячных миновали и служанки уже стали шушукаться по углам о том, что же могло случиться… О, она и сама знала, что именно могло случиться! А ведь они с Обри не исполняли супружеский долг уже более полугода! Забеременеть же она могла… Да, Джоанна догадывалась, когда это произошло. Во время ее тайного свидания с Мартином в соборе Святого Андрэ. И вот теперь… О Небо! Никто не должен заподозрить, что она в тягости не от супруга. Теперь молодая женщина понимала, что, если о ее примирении с мужем не станет известно окружающим, она будет обесчещена, как блудница!

Однако помириться с Обри в Акре не вышло. И не по ее вине. Супруг просто не пришел к ней, когда она позвала его в свои покои. А у Джоанны не хватило духу сказать Беренгарии и сестре Ричарда Иоанне, что Обри пренебрегает ею – первой красавицей в свите Ричарда Английского, дамой, красоту которой были готовы восславлять его ближайшие сподвижники – начиная от молодого графа Лестера и заканчивая известным крестоносцем Жаком д’Авенским.

Что говорил сам Обри королю, Джоанна не знала. Но явно ничего хорошего о супруге, ибо вскоре в окружении короля уже стали ходить слухи, что Ричард собирается услать непокорную подданную, не прислушавшуюся к его советам. Увы, мир так устроен, что всегда и во всем винят женщину, дочь Евы, на которой лежат особо тяжкие грехи.

Вот тогда к Джоанне и пришел Уильям. Хмуро выслушал ее оправдания и уверения, что она готова отправиться даже с войском крестоносцев, только бы быть подле супруга.

– Я на твоей стороне, Джоанна, – неожиданно прервал ее смущенную, то и дело сбивающуюся речь Уильям. – А отправиться вместе с супругом в поход – неплохая идея.

Джоанна не понимала, о чем он. Ведь всем было известно, что своих дам английский король оставляет в надежно укрепленной Акре.

– Сестра, я попрошу Ричарда, чтобы ты поплыла на одном из наших орденских кораблей, которые будут сопровождать войско, – пояснил Уильям. – Там ты будешь в безопасности и под присмотром. Время от времени, когда появится возможность, я буду наведываться и забирать тебя на берег. Ты понимаешь зачем? Да, да, мне по-прежнему нужен этот лазутчик Мартин, или Арно, как бы он ни называл себя. Ибо он тут. Я знаю, я чувствую это. И не сомневаюсь, что он – одна из ячеек сети наших недругов, коварный и опасный шпион, который вынюхивает сведения и доносит своим нанимателям… А может, и того хуже, упаси Боже! – Тамплиер даже перекрестился. – Пойми, сестра, мне необходимо найти его, допросить или же просто следить за ним, чтобы узнать, кто его прислал и зачем. Ну а ты поможешь мне разыскать его и опознать.

Джоанна почувствовала раздражение. Разве она не сделала все, что велел ей брат? Даже выдала ему своего возлюбленного… Хотя и не призналась Уильяму, какое облегчение испытала, узнав, что у маршала ничего не вышло. Пусть Мартин и негодяй, как уверял ее брат, но ей было бы крайне тяжело узнать о его гибели. О нет, только не это!

Уильям же продолжал:

– Король Ричард прислушается к моей просьбе, когда я попрошу ввести тебя в свиту Девы Кипра, которая будет находиться на одном из наших судов. Ведь должен же кто-то из знатных особ войти в окружение кипрской царевны!

Джоанну эта идея не слишком вдохновила. О Деве Кипра не злословил разве что ленивый. Крупная, статная, иконописно красивая, царевна была слишком чувственна, чтобы вписаться в то целомудренное и благопристойное окружение, какое желал видеть подле своей нежной королевы Беренгарии Ричард. Киприотка же постоянно приставала к мужчинам, причем порой вела себя столь вызывающе, что это породило немало слухов. Крестоносцы с усмешкой говорили, что никакая она не дева, а… И звучало крепкое словцо, каким простые солдаты называли легкодоступных лагерных женщин. Но царевна была нужна Ричарду как наследница Кипра, и, чтобы слухи о ее распутстве затихли, ее надлежало куда-то услать. Но куда? Отправить ее на Кипр было невозможно – наследница Исаака Комнина была слишком лакомым куском, чтобы ее там не постарались похитить приверженцы ее отца, недовольные тем, что их остров отдали ордену Храма. Запереть в отдаленной крепости… Но Ричард все еще надеялся, что сможет выдать царевну замуж по своему разумению и с немалой выгодой для своих планов. Поэтому он и решил, что во время похода эту падкую на мужчин гречанку будут держать и оберегать на одном из кораблей ордена Храма, где суровые воины-монахи пресекут ее попытки вступать в предосудительные связи. Ну а Джоанна станет ее спутницей, будет приглядывать за ней. А заодно окажется в походе подле супруга, что поспособствует их примирению. Уильям же рассчитывал, что сестра продолжит вместе с ним поиски Мартина д’Анэ.

И вот сейчас Джоанна смотрела, как лодка ее брата подплывала к кораблю. Приблизившись, он сделал ей знак спуститься по трапу.

Она подчинилась. По приказу брата Джоанна была, как и ранее, в мужском облачении: длинная темная туника с опояской, безрукавка, обшитая стальными бляхами, суконное оплечье с капюшоном, под которым молодая женщина прятала свои длинные черные косы, уложив их низким узлом. Но сейчас, когда они направлялись к берегу в этой душной темной ночи, Джоанна еще не накинула капюшон и с этой прической смотрелась тоненькой, грациозной и одновременно величавой – так она гордо сидела, отвернувшись от брата-тамплиера.

– Надеюсь, когда ты явишься в шатер к Обри, он поймет, какое сокровище его жена, – с невольной нежностью в голосе заметил Уильям, любуясь сестрой при свете факела. – Я предупредил его о твоем визите, как ты и просила.

– Но сначала опять будешь водить меня по лагерю, – несколько резко отозвалась сестра.

Это была вторая их вылазка в стан крестоносцев. До этого они уже бродили между палаток, коновязей и костров, но тщетно. Да и краткой была их вылазка, учитывая, что Уильям услал сестру на корабль, как только в ночи объявили тревогу и сарацины стали обстреливать стан. На этот раз Уильям уверял, что подобного не случится: они расположились за руинами хайфских построек, а местность до самой горы Кармель хорошо просматривается, и там несут дозор лучники короля Ричарда.

– Отведи меня сразу к Обри, – со вздохом попросила Джоанна.

Уильям пропустил ее слова мимо ушей.

На берегу они стали неспешно ходить между палаток и лагерных стоянок, где у костров еще доедали свой ужин крестоносцы. Когда брат с сестрой приближались, можно было различить отрывки их разговоров.

У одного из костров на бретонском диалекте говорили об оставившем поход короле Филиппе.

– Он не видит никакого позора в том, что оставил армию! – горячились крестоносцы.

И тут же кто-то на французском говоре Иль-де-Франса [25]доказывал, что Филипп сделал все возможное, отважно сражался под стенами Акры, штурмуя Проклятую башню, и именно после его последнего натиска башня и, соответственно, Акра пали.

– И уж Капетинг, конечно же, раструбит об этом повсюду! – отвечали с насмешкой. – Теперь будет уверять весь христианский мир, что немало сделал для Святой земли.

– Наш король волнуется о своем королевстве, а не…

Говоривший осекся. Но за него закончили, все так же насмешливо:

– Да, а теперь король Филипп будет уверять, что наш Ричард прибрал к рукам все, что дала его победа.

Для крестоносцев Ричард был «наш», не важно, кто сидел у костра – датчане, бретонцы или те же французы, которые все еще горевали после того, как их государь оставил Палестину, и которые старались найти ему оправдание.

Джоанна проходила мимо, чувствуя на себе внимательный взгляд брата. Пусть смотрит. Она не видит здесь Мартина, да и уверена, что он уже отбыл. Отвез своих евреев, как он говорил ей. И Джоанне хотелось верить в то, что его волновало только это и что он не враг, как утверждал Уильям. В любом случае трудно вызывать в своей душе ненависть к человеку, которому отдала свое сердце, от которого носишь под сердцем дитя.

Брат с сестрой уже обошли французский стан, где выделялась большая палатка с гербом Медведя – лазоревыми и золотыми полосами в обрамлении алой каймы, – ярко выступавшим в свете отдаленных костров. Впереди Джоанна заметила шатер короля Гвидо с возвращенным ему гербом Иерусалимского королевства. Она пошла медленнее. Было нечто, что Джоанна не сказала брату: во время ее последнего свидания с Мартином она заметила на его котте эмблему Лузиньяна. И если он где-то тут… Джоанна надеялась, что сможет вести себя невозмутимо, если ее голубоглазый изменник бросит на нее свой непередаваемо влекущий взор. «Я люблю тебя, – говорил он. – Без тебя мне нет жизни!» Сможет ли она снова его предать?

И тут Джоанна увидела громогласного рыжего крестоносца, о чем-то разглагольствовавшего у костра, который горел неподалеку от палатки короля Гвидо. Она невольно замерла, но потом продолжила идти, даже более спешно, чем ранее.

– В чем дело? – Уильям взял сестру под руку.

– Просто устала. Отведи меня к мужу!

Но Уильям вместо этого сжал ее локоть и остановился. Его взгляд перебегал с одного лица на другое, потом он направился к сидевшим у костра крестоносцам, увлекая за собой Джоанну.

Они подошли совсем близко, когда размахивающий рогом с вином Эйрик заметил их. И замер на полуслове. Он знал Шампера, а отблески костра осветили и фигуру подле него. Кого это тащит тамплиер?

Джоанна стояла, низко склонив голову, чувствуя, как за ней наблюдает брат. И еще этот Эйрик удивленно воззрился на нее. Она задрожала, и удерживающий ее Уильям почувствовал это.

– Тебя тут кто-то заинтересовал, сестрица?

У него был нюх ищейки, а подозрительность делала его особо внимательным к каждой мелочи.

И тут Эйрик окликнул его:

– Эй, тамплиер, мы вот тут поспорили: ребята-пулены уверяют, что этим путем мы идем к Яффе. А я и другие интересуются, какого демона нам нужна Яффа, когда нас ждет Иерусалим?

Все повернулись к тамплиеру, кто-то даже подвинулся, предлагая ему место у костра. И Уильям принял приглашение, принудив усесться подле себя Джоанну. При этом он по-прежнему внимательно оглядывал собравшихся. Тут и пулены, и отданные под власть Гвидо крестоносцы из Пуату, земляки Лузиньяна. Многие из них светловолосые и синеглазые, но в отсветах костра маршал не видел никого, кто бы мог напомнить ему предателя Арно де Бетсана. И все они смотрят на него, ожидая пояснений.

– Да, мы идем к Яффе, – после паузы произнес де Шампер.

Многие тут же загалдели, стали говорить, что после их блестящей победы под Сен-Жан-д’Акрой они требуют похода на Святой Град!

Уильяму пришлось объяснять, что им опасно углубляться от береговой линии и отказываться от помощи с кораблей. Разве они не убедились, насколько флот облегчает их марш по этой земле? Глава похода Ричард предпочитает действовать наверняка, а захват Яффы, главного порта на побережье, который способен обеспечить бесперебойное снабжение войск, видится вождям крестоносцев необходимым шагом на пути к столице.

Его доводы показались солдатам разумными. Они только уточнили, сколько идти до этой Яффы? Ответ, что им надо преодолеть около шестидесяти миль, привел многих в уныние.

– Давай уйдем, Уильям, – дергала за локоть брата Джоанна. Она чувствовала на себе взгляд Эйрика и опасалась, что там, где рыжий, может оказаться и ее Мартин. – Уходим. Меня уже наверняка ждет Обри.

Проклятое упрямство ее брата! Он словно чувствовал исходившее от нее волнение. И неожиданно обратился к собравшимся:

– А скажите-ка мне, парни, кто ваши командиры? Я ищу тут одного человека, такого светлоглазого, недурного собой…

– Похоже, вы его уже нашли, мессир рыцарь! – неожиданно подался вперед Эйрик и сорвал с головы Джоанны капюшон. – Вот он, светлоглазый, недурной собой. Ай да милашка!

Джоанна только заморгала, вертя растрепанной темноволосой головкой.

Уильям побагровел, но даже слова не проронил. А солдаты вокруг гоготали, как гуси, потом стали говорить, что братья-храмовники еще те хитрецы – дескать, все время в молитвах и с мечом, а милашку и приголубить некогда. И что же это выходит, тамплиер разгуливает по лагерю с такой кралей, а им ни-ни. Даже в обоз Ричард повелел взять лишь самых уродливых прачек, а тут… Какие губки, какой точеный носик! Да и под этой грубой безрукавкой сиськи небось что надо!

Уильям сорвался с места, увлекая за собой сестру. Она спотыкалась в темноте, едва поспевая за ним.

– Все. Идем к Обри.

Он ушел, оставив ее возле входа в палатку супруга и сказав, что с рассветом ее переправят на корабль. Один из саксов Джоанны, белобрысый Осберт, рвавшийся вступить в ряды воинства Христова и потому взявшийся служить оруженосцем при Обри, так и просиял при виде госпожи. Учтиво поклонившись, он с готовностью откинул полог палатки.

Обри спал. Джоанна медленно сняла верхнюю одежду и улеглась подле мужа. Он повернулся во сне, притянув ее к себе. Пробормотал что-то странное:

– Ты тут. Мой милый…

Джоанна погладила его по голове, он не проснулся, а вот она долго лежала без сна, пока под утро ее не сморила дремота.

Утром Обри был даже смущен, обнаружив рядом с собой на лежанке жену. Но он собирался на войну, и Джоанна помогла ему облачиться в доспехи, расчесала его длинные светлые волосы, сама заплела их в косицу, перед тем как он водрузил на голову шлем.

Обри был растроган. Сказал, что в этой войне с ним всякое может случиться, так что пусть жена помолится за него. И даже поцеловал ее в лоб, когда за ней пришли сервиенты маршала, сообщив, что леди Джоанну уже ожидает лодка.

– Да говорю же тебе, она была здесь! Твоя распрекрасная Джоанна де Ринель! – доказывал Мартину Эйрик, рывком откидывая полоскавшееся на раскаленном ветру полотнище знамени Лузиньяна. – Причем была не одна, а со своим проклятым братцем, разрази его гром! И они явно искали тебя. Это так же верно, что у меня лицо в веснушках, а не в перепелиных яйцах!

Мартин задумчиво смотрел между ушей саврасого на пыльную дорогу. У него все еще не укладывалось в голове, что столь изысканная дама, как леди Джоанна, кузина короля и сестра маршала де Шампера, могла оказаться среди воинства крестоносцев. Но ведь его рыжий приятель слишком простодушен, чтобы сочинять небылицы, да и с кем еще мог появиться в стане столь суровый и строгий человек, как Шампер. Маловероятно, что он и впрямь завел себе милашку, схожую с родственницей. Но если это действительно была Джоанна…

– А ведь она не выдала тебя брату, хотя не могла не узнать, – задумчиво произнес Мартин.

Эйрик резко хлопнул себя по бедру, и пластины его доспеха жалобно звякнули.

– Что с того, что не выдала? Я, что ли, им нужен? – И добавил с обидой: – Если бы о подобном сообщил твой любимчик Сабир, ты бы его послушал. А я что… Но бежать нам нужно как можно скорее. Или ты еще не налюбовался этими запыленными рожами крестоносцев?

– Я готов уехать, – негромко отозвался Мартин. – Но как? Когда?

Эйрик задумчиво покусывал выбившуюся из-под кольчатого капюшона височную косицу.

– Раненых вон отправляют в Акру. Может, мне тебе руку сломать? А что? С поломанной рукой тебя наверняка отправят на галере к госпитальерам в Акру. Ну а там… Там нам ничто не помешает скрыться.

Мартин скривил рот в улыбке и постучал приятеля по раскаленному на солнце шлему. Но потом внимательно поглядел на море, где на белеющих пеной волнах покачивались распустившие паруса суда. Ну да, так можно было бы… Быстрые галеры крестоносцев то уходили к Акре, увозя раненых, то возвращались с подкреплением. Вот не далее как этим утром привезли в войско короля Ричарда самого Конрада Монферратского с прекрасно обмундированным отрядом из Тира. Конрад знал что делает: не дал своим людям и части пути пройти под палящим солнцем и обстрелом и воодушевил крестоносцев, приведя свежее подкрепление и показав, что судьба Иерусалима ему небезразлична. Недаром его так громогласно приветствовали воины на берегу, когда он вскочил на своего великолепного вороного и вихрем промчался вдоль строя. Герой! Но кое-кто даже пожалел, что в то время, когда маркиз красовался, не появились сарацины со своими луками и не подстрелили наследника престола Иерусалимского. Это позже в шеренге посмеивались, обсуждая приказ Ричарда, который велел Конраду идти под командование Гвидо, своего сюзерена. И что было делать Конраду? Не мог же он перечить главе крестоносцев в походе или, того хуже, повернуть назад? Вот и ехал теперь позади пуленов и пуатевенцев. Он с самым мрачным видом восседал на коне в своих вороненых доспехах, а затем, когда солнце стало припекать, приказал подать ему вымоченный в водах моря светлый плащ. Надолго это не спасет, но от теплового удара герой Тира все же не свалится.

Гвидо явно расстроился, поняв, что рядом будет его наследник, да еще куда более толковый воин, нежели он сам. И приказал Мартину особо следить за тем, чтобы их люди были защищены и готовы к атаке сарацин, дабы Монферрат понял, что у него в войске все в порядке и все готовы к столкновению. Однако этот день неожиданно прошел без происшествий. Неспешный марш с рассвета, остановка в самую жару, а ближе к вечеру мерное, неторопливое продолжение шествия. То же повторилось и на другой день. Все ожидали подвоха, но неприятель будто исчез. Это казалось странным.

На следующий день Гвидо был вызван к Ричарду во главу колонны. В этом не было ничего необычного: Львиное Сердце ехал впереди своего воинства под плещущимся алым стягом Плантагенетов и каждый день просил одного из предводителей разделить его общество, чтобы переговорить на марше. Он каждому уделял внимание, никого особо не поощряя, выслушивал и взвешивал рассуждения командиров о кампании. Вот и Гвидо удостоился этой чести.

На этот раз Ричард хотел услышать мнение Иерусалимского короля о причине неожиданного затишья со стороны сарацин. И оказалось, что Лузиньян, который провел в этих краях немало лет, вполне может оценить обстановку.

– Гора Кармель, – пояснил Гвидо. – Войско Христово подошло к ней, огибая берег, и сарацинам тут негде начать разбег для их легких лучников. Скорее всего, султан повел свои силы в обход по более пригодной для продвижения армии дороге, нежели лесистый кряж Кармель. Но они наверняка появятся, когда мы, двигаясь по длинной дороге у моря, выйдем к Кесарии. И тогда…

– Вы думаете, султан там нападет на нас? – спросил Ричард, и взгляд его серых глаз стал тверже кремня.

Гвидо развел руками – все может быть. И добавил:

– Но впереди уже начинается иная местность – Шаронская равнина, где земля не такая сухая. В тех местах много воды, а леса просто кишат живностью… Хватает и хищников. Там водятся огромные дикие львы и пятнистые леопарды. Есть там и крокодилы. Его Величеству приходилось видеть этих огромных ящериц?

Ричард лишь что-то буркнул, жестом отпуская Гвидо, так как увидел возвращавшегося с разведки маршала де Шампера с его тамплиерами.

Надо сказать, общение с Уильямом казалось Ричарду более полезным, чем рассказы Гвидо о пугающих хищниках. И, выслушав донесение тамплиера, что впереди нет врагов, только опустевшие руины замков – Де Тура, Кафарлета, Капернанума, – король поделился с де Шампером соображениями Гвидо о причине неожиданного отсутствия на их пути мусульман.

– Он прав, – кивнув, подтвердил тамплиер. – Когда мы минуем это узкое место и выедем в Шаронскую долину… Скажу так, она очень заболоченная, и вряд ли султан предпримет там атаку, если не желает увязнуть в зарослях тростника. Однако не сомневаюсь, что атаки лучников возобновятся. Саладин ведь здесь, рядом, он уже понял, куда мы направляемся, и не оставит нас в покое. Я как-то рассказывал вам об излюбленной манере боя сарацин: их небольшие, хорошо подготовленные отряды будут наносить стремительные удары по всей длине нашей колонны, нанося столько урона, сколько смогут, а потом мгновенно отступят.

– Ад и преисподняя! Но они же так и действовали все это время! А мне нужен бой на моих условиях, когда я наконец смогу разделаться с моим приятелем Юсуфом ибн Айюбом. Я твердо намерен сохранить единство армии и напасть только в подходящий момент, когда мусульмане, выведенные из терпения своими безуспешными атаками, решатся на большой бой.

Шампер снял свой горячий шлем и вытер вспотевшее лицо.

– Я не сомневаюсь, что у вас получится, государь. Когда налетит вся армия неприятеля, вы сразу это поймете. Наши лазутчики донесли, что у Саладина в два-три раза больше воинов, нежели у нас, и он рано или поздно пустит их в ход. Я дивлюсь, что он до сих пор так не поступил. Наверное, вы его и впрямь напугали взятием Акры, раз он столь нерешителен, – подытожил Уильям, не особо задумываясь, что его слова выглядят как лесть.

Он просто высказывал свои соображения вслух.

Ричард в ответ просто кивнул.

– Клянусь именем Плантагенетов, я напугаю его еще больше, когда встречусь с ним лицом к лицу.

– Не рассчитывайте на его страх, – заметил Уильям. – Салах ад-Дин не простит вам казнь его единоверцев. Он явно не ожидал подобного, но теперь султан в гневе. И его стоит опасаться.

– Я всегда опасаюсь врагов, – задумчиво глядя вдаль, заметил Ричард. – Так и должно к ним относиться, чтобы не счесть себя непобедимым. А каждая победа дорогого стоит. Это цена сомнений, размышлений, планов и принятых решений. Отвага в этом списке, пожалуй, на последнем месте. И она требуется, когда ты уже знаешь, чего ждать от врага.

Это были откровенные слова для полководца, слывшего непобедимым. Де Шампер ценил эту откровенность. Он вообще все больше ценил своего августейшего кузена. Избранная им тактика – двигаться медленно, без спешки и суеты, не отвечая на атаки сарацин и не разрывая слитного монолита войска, – безупречна. Сохранять порядок, спокойствие, но быть в силах дать быстрый и мощный отпор любым попыткам противника атаковать. Если Ричард и далее будет так действовать, он получит преимущество над Саладином, который явно не готов к подобной манере наступления.

Король попридержал коня, оглядывая свое многочисленное войско – неторопливый лес пик, знамен и копий, поднятая множеством шагающих ног пыль, шлемы, вымпелы, обозы и корабли, идущие вдоль побережья. И в то же время де Шампер уверяет, что у Саладина людей гораздо больше. И он собрал их тоже не для того, чтобы идти рядом с воинами Креста до самой Яффы… а там и до Иерусалима.

– Видит Бог, – процедил сквозь зубы Ричард, – если уж сражения с султаном не избежать, пусть это случится поскорее.

Глава 4

В трудные минуты султан Салах ад-Дин черпал силы в чтении Корана.

Грозный Меч Ислама слушал слова чтеца-суфия, сидя в своем походном шатре на низкой софе. Прикрыв глаза, он чуть покачивался, внимая сурам из Корана: «Сражайтесь с теми, кто не верует в Аллаха и в последний день с теми, кто не запрещает того, что запретил Аллах и Его Пророк, и не подчиняется религии истины…» [26]

– Сражайтесь с теми, кто не верует в Аллаха… – медленно повторил султан и поднял тяжелые веки.

Его глаза казались глубокими и темными, как бездна. Уже немолодое породистое лицо источало силу и ум. Темная, с заметной проседью борода была расчесана надвое, а длинные усы, напомаженные и завитые книзу, подчеркивали надменную складку тонких губ. В остальном же великий султан Египта, Сирии, Ливии, Туниса и Йемена выглядел весьма просто: на нем был темный халат из тонкой шерсти, под которым он носил кольчугу, не снимая ее ни днем, ни ночью, ибо опасался покушений, и такой же темный тюрбан. Меч Ислама не любил нарочитой пышности, когда того не требовало его высокое положение предводителя правоверных.

– Да будет велик и благословен в веках Аллах, да прославлен будет в веках пророк его Мухаммад! – Он провел по лицу руками и сделал чтецу знак удалиться.

Медленно отпив из пиалы ячменного отвара – в своих вкусах Саладин тоже оставался прост, как и взрастившее его курдское племя, – султан Юсуф ибн Айюб надолго задумался. Он вел священную войну джихад [27], поклявшись, что закончит ее, только когда на Святой земле не останется ни одного презренного кафира [28]. А потом… Кто знает волю Аллаха! Может, он будет иметь возможность идти под зеленым знаменем Пророка и далее, до самой земли франков…

Но появился Мелек Рик, этот английский Лев, который резко и отчаянно вмешался в планы султана.

Саладин понимал, что война с таким полководцем, как Ричард, будет непростой. Он немало расспрашивал о своем коронованном враге, узнал, что тот не проигрывает сражений, и его действия под Акрой подтвердили молву, что этот английский король умеет и привык побеждать. Да, это не безумный Рено де Шатильон, хмелеющий при виде врага и теряющий разум в атаке, не многомудрый и осторожный Раймунд Тивериадский, с которым можно было вести дела, и не глупец Гвидо де Лузиньян, слушающий советы всех подряд, часто меняющий решения, но совершенно не знающий тактики боя. Ричард был лучшим воином христианского мира, он пришел побеждать.

И вот теперь грозный владыка Востока, растерзавший четыре года назад армию Гвидо де Лузиньяна при Хаттине, растерянно наблюдал за новым вторжением франков.

После того как пала Акра, султан отошел через Хайфу на юго-восток, к Йокнеаму, разрушая все, что не успел уничтожить во время своего победного марша четыре года назад. Саладин решил оставить за собой пустую землю, чтобы остановить продвижение крестоносцев. От этого зависели его влияние, его мощь и даже власть, ибо после потери Акры и казни пленников, за которых он отказался платить, многие эмиры смотрели на султана враждебно. Они уже не восторгались Юсуфом ибн Айюбом, зато вспоминали, что он всего лишь выскочка курд, добившийся высокого положения интригами, хитростью и умением набирать самые большие войска, против которых не могли устоять отдельные правители. Но эти эмиры сами являлись частью его войска, и они могли… могли уйти от него. И чтобы этого не случилось, Саладину была нужна победа.

Пока же его отряды только прослеживали поход короля Ричарда, совершая время от времени набеги, впрочем, не доставлявшие крестоносцам особых волнений. Упрямые кафиры продолжали продвижение, будто их защищал сам шайтан, и несколько дней назад войско Мелека Рика захватило Кесарию, которую Саладин не успел сровнять с землей. Попытка помешать крестоносцам ни к чему не привела – опять были обстрелы, опять ответные залпы стрелков Ричарда. У короля были хорошие лучники, а его арбалеты разили легкую бедуинскую конницу Саладина на расстоянии, откуда сарацины не могли достать своими стрелами закованных в броню рыцарей. И теперь все чаще воины Саладина с ужасом говорили, что Мелек Рик непобедим и его ничто не остановит.

– Глупцы! – воскликнул султан в сердцах. – Мое войско ни на что не способно, если я не поведу его за собой и не буду каждый день присматривать за ним!

Что и говорить, если за спинами сражавшихся египтян всегда были начеку верные Саладину мамлюки с саблями наголо. У рыцарей такого не было: каждый из них знал, за что сражался. И все, что на сегодняшний день Саладин считал своей удачей, – это обман крестоносцев с их святыней, этим куском дерева, на котором был распят пророк Иса, наивно почитаемый этими идолопоклонниками Богом. Но обмануть иноверцев не великий грех. Другое дело, как поступить с ними сейчас, когда они продолжают свой путь и до Яффы, куда они направляются, осталось уже менее десяти фарсахов! [29]И если они дойдут… О горе! Крестоносцы сумели показать себя неуязвимыми в пути, в то время как люди султана как раз полны нерешительности. О, Юсуф с горечью отмечал, как рассыпается в прах дело его жизни. Сколько сил было положено во имя священного джихада, сколько героев пало в боях с неверными! И что? Пришел из-за моря надменный англичанин и замыслил во что бы то ни стало возродить ненавистное королевство христиан!

Саладин возвел очи к тенту своего походного шатра, сполз с софы на колени, воздев руки к небу.

– О Аллах милостивый и милосердный! Пошли мне знак! Пошли знак верному твоему слуге!..

Над головой слегка покачивался желтый тент палатки, было тихо, только издали доносились негромкие голоса пришедших на совет к своему повелителю эмиров.

Да, они уже ждали. Его эмиры, которых он собрал для решительного сражения. И он, Юсуф ибн Айюб, не должен ни под каким предлогом показывать им, что его страшит столкновение с Мелеком Риком, воином и правителем, не проигравшим ни одного сражения.

Саладин поднялся с колен и ударил в позолоченный диск. Его закованные в броню телохранители тотчас убрали копья, скрещенные перед входом в шатер, и отвели в сторону полог, образовав широкий вход.

Эмиры, командиры армии султана, входили плотной группой. В парче и сверкающей броне, в кисейных чалмах поверх островерхих шлемов, они смотрелись подле своего скромно одетого повелителя как знатные принцы. И все все они почтительно опустились перед ним на колени, склонились.

– О, непогрешимый, да возвеличится еще более твои могущество и слава!

– Да поведет тебя Аллах по светлому пути удачи, прославленный Меч Ислама!

Потом они все собрались у положенной на козлы столешницы, на которой была расстелена великолепно выписанная карта местности.

– Вот тут они, – указал пальцем племянник Саладина Таки ад-Дин, молодой и горячий, но уже одержавший не одну победу. Глаза его возбужденно сверкали. – Они идут по открытой местности. Это ли не шанс напасть на них, когда они измучены и утомлены длинным переходом? Мы должны напасть! Атаковать до того, как Мелек Рик сам навяжет нам сражение на выгодных ему условиях.

Саладин, не сводя глаз с карты, задумчиво кивнул. Однако тут вмешался его младший брат аль-Адиль.

– О, повелитель, может, стоит еще повременить? Мы знаем, как обороняются франки, но нам неведомо, как поведет себя в бою Мелек Рик. Может, лучше продолжать изводить его армию наскоками и обстрелом, лишить его большей части войска и продолжать убивать коней рыцарей, чтобы они не могли выставить свой железный строй, перед которым трудно устоять?

Саладин поднял на него глаза и слегка усмехнулся – глубокая складка пролегла от носа до аскетически впалой щеки, образовав морщину. Ох, порой султан с подозрением относился к любимому брату – слишком прославленному воину, слишком большому интригану, амбициозному и порой даже симпатизирующему неверным; он и языком их искусно владел, и в гареме его находилось немало белокурых гурий с Запада, коим он отдавал явное предпочтение. Но главное заключалось в том, что иногда поговаривали, будто аль-Адиль – полководец получше своего прославленного брата Саладина: и при Хаттине отличился, и флотом командовал умело, да и после взятия Иерусалима Яффа и все южное побережье Палестины были захвачены именно им. Командуя по приказу старшего брата египетскими войсками, аль-Адиль снискал себе и почет, и любовь.

– Ты слывешь искусным стратегом, брат мой, – все так же кривя щеку улыбкой, заметил Саладин. – Но неужели ты не понял, что целью Мелека Рика является порт Яффа? Если мы допустим его туда, он обустроит там свой лагерь, обоснуется, примет свои суда, которые подвезут ему стройматериалы и свежие силы. От Яффы до Иерусалима рукой подать. Поэтому нам необходимо любой ценой остановить кафиров и не позволить им захватить яффский порт!

– Но мы не ведаем, каков Ричард в большом бою, – настаивал аль-Адиль, хотя и смущенно опустил под взором султана свои густые длинные ресницы. – Наши воины смелы и отважны, но и о кафирах можно сказать то же самое. И я бы советовал и дальше изматывать крестоносцев, пока их ряды не поредеют.

Ах, как же аль-Адиль упрям! Саладин почувствовал глухое раздражение, тем более что заметил, как и другие эмиры согласно закивали, признавая правоту младшего из Айюбов.

– Нет! – сурово отрезал султан. – Или ты забыл, Адиль, что мы ведем за собой огромное войско, которое с приходом отрядов из Конийского султаната [30]стало еще мощнее? Мы сможем разбить франков, раздавить их и уничтожить! И мы не будем медлить! Ибо служба эмиров не бывает столь долговременной, как нам хотелось бы. Эмиры со своими воинами только отбывают у нас срок воинской повинности, а потом они возвращаются к своей земле, к своим семьям, заботятся об урожае и пропитании. Я не имею права бесконечно держать подле себя такое количество воинов Аллаха.

– Позвольте мне сказать, – выступил вперед невысокий плотный человек с пышными усами, подкрученными до самых ушей.

Это был Баха аль-Дин, друг и поверенный султана. И темные глаза Саладина потеплели при взгляде на него. Верный Баха всегда чувствовал настроение своего повелителя, он был мудр и часто давал дельные советы.

– Я должен отметить, – поглаживая свои невероятные усы, начал тот, – что пока строй кафиров обстреливали в основном отряды наемников-бедуинов, вооруженные более легкими луками и облаченные в более легкую броню. Это давало им возможность совершать быстрые наскоки и тут же уноситься прочь. Но эти наскоки особо не вредили закованным в сталь франкам, и я сам видел, как они маршируют вдоль взморья, утыканные стрелами, будто ежи. И, как мы поняли, Мелек Рик разгадал наш план и не позволяет своим тяжелым рыцарям броситься за ними вдогонку и тем самым разорвать строй, куда бы могли вклиниться наши тяжелые конники, дабы разделить армию франков и разбить их по отдельности. Однако если на кафиров нападут не легкие бедуинские стрелки, а конница опытных тюрков и курдов, то разбить колонну не составит особого труда. К тому же большинство командующих эмиров знают, что платой за их службу станут налоги с земель, которые они завоюют. Их ожидает богатство, и ради него они будут сражаться бесстрашно, как тигры и львы!

И это говорил недавно вступивший в войско Салах ад-Дина человек, паломник, совершивший хадж в Мекку, ученый, который больше времени провел над рукописями, нежели в седле! Саладин был готов обнять Баха ад-Дина. Тем более что заметил, как у присутствовавших тут эмиров загорелись глаза при мысли о добыче, а губы растянулись в довольной улыбке.

Но султан не показал своего воодушевления, он редко проявлял чувства, находясь в окружении приближенных, – истинный правитель должен быть далек и непонятен. Поэтому, спокойно склонившись над картой, Саладин указал на отмеченную на ней точку.

– Это Арсуф. Крепость у моря. Стены города мы основательно разрушили, но некоторые строения не успели превратить в груды камней, хотя и они значительно пострадали. И все же, если крестоносцы дойдут до Арсуфа, они смогут там укрыться и передохнуть. Это нежелательно. Будет лучше, если сражение произойдет на подступах к Арсуфу. Я вижу, здесь есть лес? – Он указал на карту.

– Арсуфский лес, – подтвердил кто-то из присутствующих.

– Что ж, нападать в лесу мы не станем – это только внесет путаницу и наши стрелки не смогут помогать конникам. Но когда колонна крестоносцев выйдет на равнину за лесом, войско моих верных курдов и отважных тюрков нанесут свой удар. С ними же будут и тяжеловооруженные египетские воины-аскеры. Пусть нападают с фланга и ра зят арьергард противника, госпитальеров, которыми коман дует Гарнье де Неблус. Мы знаем, как он сражается, его действия нетрудно предугадать, да и его войско больше всего понесло потерь от обстрела бедуинов, так что отбить его от остальной колонны не составит особого труда. К тому же с госпитальерами идут и туркополы, – добавил султан, и его рот презрительно скривился, вновь проложив на щеке глубокую складку. Саладин был безжалостен к туркополам, мусульманским жителям Иерусалимского королевства, которые служили христианам. – Итак, нам надо прорвать войско кафиров, создать брешь в их боевой колонне, потом бросить туда свежие войска, расколоть армию Мелека Рика надвое и уничтожить по частям.

Султан перевел дух, медленно провел руками по длинной бороде. При этом он внимательно оглядел присутствующих.

– Войско наших курдов поведешь ты, мой Таки ад-Дин, – улыбнулся Саладин своему горячему племяннику. – Аскеров направишь ты, Баха. Наскочишь, когда войска Таки ад-Дина уже вступят в схватку. И не давай им спуску, ибо только так мы сможем разорвать колонну неверных франков.

– А мамлюки? – спросил аль-Адиль.

Мамлюки были самой боеспособной гвардией Саладина. Набранные из детей невольников, с детства воспитанные воинами и прекрасно обученные сражаться, они получали за свою службу свободу и хорошую плату и были беззаветно преданы Саладину. Но султан, будучи правителем, только руководил битвой и никогда не рисковал своей жизнью в жестокой сече, хотя обычно перед боем проезжал перед войсками, одним своим присутствием воодушевляя воинов Аллаха. Сейчас же он, повернувшись к брату, сказал:

– Мамлюки будут при мне. Я решу, когда им вступить в битву и закончить разгром кафиров. И поведешь их ты, Адиль. Моих мамлюков, своих мосульцев, а также воинов из Дамаска.

– Слушаюсь и повинуюсь, – склонившись, ответил младший из Айюбов. А когда выпрямился, старший понял, что аль-Адиль не станет больше перечить, – миндалевидные глаза брата, такие же черные, как и у самого Саладина, горели воодушевлением. – Мы отомстим неверным за кровь наших единоверцев, пролитую под Акрой.

Ох, лучше бы он этого не говорил! Многие эмиры до сих пор не могли простить султану, что тот отказался платить выкуп и из-за него погибли зарезанные, как овцы на заклании, превосходные воины. Саладин видел, как потемнели лица присутствующих эмиров. Но он не дал им опомниться, принявшись назначать командиров, объяснять, кто на каком крыле будет сражаться и как важно разделить войско крестоносцев до того момента, как франки смогут выставить против них свою тяжелую смертоносную конницу.

– Мы навяжем Мелеку Рику сражение на наших условиях! – горячо говорил предводитель правоверных, видя, как воодушевленно они его слушают, согласно кивают. – Завтра пятница – день, который у всех, кто исповедует ислам, посвящается молитве. Но на этот раз молитвой для нас станут ненависть к врагу и наша победа. Мы остановим эту стальную змею – армию презренных франков! О, я объявил священную войну джихад и, клянусь тюрбаном Пророка, не выпущу из рук оружия, пока по моей земле ходит хоть один неверный!

Темные глаза Салах ад-Дина искрились молниями, грудь бурно вздымалась. Но он заставил себя успокоиться.

– Ну а теперь помолимся, – закончил он уже другим, смиренным и тихим тоном, при этом вскинув голову и поднятые ладонями вверх руки. – Помолимся, ибо Аллах велик и славен. Он не оставит правоверных!

– Да будет так! Да будет славен Аллах во веки веков, и Мухаммад, пророк его!

Глава 5

Еще до рассвета, до того, как звуки труб оповестили крестоносцев о начале нового дня, в стане поднялись повара и обозные слуги, чтобы приняться за свои обязанности. И когда лагерь начал оживать и воины проснулись, все вокруг уже было полно запахов стряпни и аромата свежего хлеба, приготовленного в передвижных глиняных печках на телегах.

За обоз отвечал Гвидо де Лузиньян. Его люди следили за возами с фуражом, а также за тем, чтобы к каждому стану и отряду вовремя отправляли еду и запасы воды на день. Конрад подшучивал, что вот-де король Иерусалимский стал главным по кухне, – почетная, но не слишком-то славная обязанность. Однако и сам маркиз был не против, что его воины могли перекусить первыми и им доставались самые лучшие куски мяса.

Мартин, успев еще затемно ополоснуться в море, уже облачился в доспехи, поел и теперь упражнялся с тяжелой шипастой булавой. Его кисть гибко вращалась, совершая резкие обороты с опасным оружием. Действительно опасным: Мартин знал, что тонкая на вид броня мусульман на поверку бывает настолько прочной, что меч не в состоянии ее разрубить, зато булава наносила столь сокрушающие удары, что дробила кости, рвала звенья кольчуг, вдавливая их в полученные раны. Однако… Готов ли он сам сражаться, если дело дойдет до столкновения?

Отставив булаву, Мартин огляделся. В утреннем сумраке повсюду слышалось пение литании, многие молились, преклонив колени у походных алтарей. Сейчас крестоносцы просили Всевышнего проявить к ним милость, ибо кто знает, что принесет новый день.

Все же эти воины поражали Мартина своим воодушевлением. Хотя чем тут воодушевляться? Ведь после того, как войско вступило в сырую, изнуряюще душную землю Шаронской долины, кроме жары и нападок сарацин, крестоносцев стали тревожить и другие напасти: москиты, тарантулы, рычащие в зарослях львы, от голоса которых бледнели даже самые решительные вояки. Увидели они и огромных, ужасных обликом крокодилов. Прошлой ночью, во время остановки у речки, какую называли Крокодиловой, одну из прачек, толстуху Кло, утащило это жуткое чудовище, и воины потом еще долго не могли успокоиться. Женщина была немолода и непривлекательна – только таких Ричард позволил взять с собой в поход, дабы не наводить воинов на греховные мысли, – но порой солдатам так нужны ласковое женское слово, участие, забота. Так что о толстухе Кло в войске искренне горевали, молились о ее душе… и о своих, так как крокодилы вызвали у воинов ужас и омерзение. Но вот настал новый день – и крестоносцы снова были полны надежд, воспрянули духом и готовились идти далее.

Да, несмотря на все трудности, эти люди верили, что страдания и опасности ниспосланы им, чтобы испытать их на стойкость и выносливость. Священники уверяли, что путь к Христу – это умение найти смирение внутри себя и принять все, что дается Господом, без роптания. Непростое испытание, но Мартин видел, что эти решительные воины справляются: не жалуются, среди них практически нет дезертиров, зато есть цель, ради которой они готовы вынести все, что угодно. Они были едины в этом, и единство делало их несокрушимой силой. Но Мартин не считал себя одним из них. Спрашивается, что он тут делает? Ведь его ждет невеста!

Странно, но в последнее время мысли о Руфи тут же наводили его на воспоминания о Джоанне. Мартин надел шлем и сквозь прорези поглядел туда, где покачивались на волнах многочисленные корабли флота крестоносцев. Он узнал, что на одном из них находится трофей Ричарда – киприотская царевна. А с ней знатные дамы ее свиты. Неужели и англичанка там? По крайней мере после рассказа Эйрика о встрече с Джоанной Мартин вполне мог такое предположить.

Эйрика он увидел буквально через пару минут. Рыжий приближался, ведя под уздцы двух лошадей – своего бурого и Персика для Мартина.

– Арсуф, – негромко произнес Мартин, поправляя подпругу у саврасого. – Это по пути, и оттуда мы уедем, оставим поход.

Покрытое рыжей щетиной лицо Эйрика расплылось в улыбке.

– Ну, наконец-то!

Но, оглядевшись по сторонам, он посуровел.

– Они-то, конечно, славные парни, эти воины Креста, и хорошо держатся, клянусь воинственным Тором. Однако это не наша война, малыш. Так что… Но почему, собственно, Арсуф? Может, прямо сейчас? Пришпорим коней и…

Он улыбнулся, но тут же умолк, встретив устремленный на него сквозь прорези в шлеме взгляд Мартина – ироничный, почти насмешливый. Неужели простодушный Эйрик сам не понимает? И рыцарь повел рукой вокруг себя.

В стане крестоносцев царила привычная перед выступлением суета: складывались и упаковывались шатры, облачались в доспехи рыцари, седлались лошади, пехотинцы выходили в строй, набрасывая на плечо ремни своих огромных каплевидных щитов. Скоро по знаку трубы́ все тронутся в путь, будут двигаться по побережью плотной массой, не размыкая строй, только редкие конники-дозорные время от времени станут проноситься вдоль всей колонны, передавая распоряжения или следя, где может понадобиться помощь. И при этом порядке Мартину с Эйриком не так-то и просто будет оставить войско. Учитывая еще, что вокруг шныряют с луками наизготовку бедуины Салах ад-Дина, готовые поразить любого, кто удалится от колонны. Да и крестоносцы будут удивлены, если начальник конницы иерусалимского короля вдруг помчится невесть куда со своим оруженосцем. А Эйрик уже должен понимать, какие превосходные у крестоносцев стрелки.

– В Арсуфе Ричард рассчитывает дать войску передохнуть пару дней, – стал пояснять рыжему Мартин. – Значит, люди будут отвлечены лагерными хлопотами и не станут за нами приглядывать. Понятно? Ну а пока запасись галетами и питьевой водой – на первое время после нашего исчезновения они очень пригодятся. Сейчас луна только родилась, света достаточно, чтобы мы видели путь, но недостаточно, чтобы заметили, как мы уедем. Да и для сарацинских наблюдателей темновато, чтобы была вероятность попасть стрелой во мраке в двух скачущих вдоль моря всадников. Мы же доберемся до Кесарии, где Ричард оставил гарнизон крестоносцев, наплетем им что-нибудь, мол, гонцами едем. Может, и лодку удастся взять, чтобы выйти в море, – в Кесарии их хватает. Ну а там…

– И понесут нас ветры перемен! – воодушевленно подхватил Эйрик.

Мартин похлопал его по плечу.

– Ну, старина, ветры перемен нас носят всю жизнь.

Наверное, уже пора найти тихое место, не так ли?

– Ну, это как Ашер…

– Ашер – мой должник. И сдержит слово.

Правда, было еще кое-что, что волновало Мартина. За время похода он сблизился с королем Гвидо, который оказался неплохим господином, всегда заботящимся о своих людях, и внимательным, приятным собеседником. Но, как полководец, он совершенно не разбирался в военной жизни, поэтому Мартину то и дело приходилось давать ему советы, подсказывать приемлемые решения. У Гвидо хватало ума слушать и быть благодарным за подсказки. Как же он теперь обойдется без своего Фиц-Годфри, когда того не станет?

– Кто поддержит Лузиньяна, когда я уеду? – вслух рассуждал Мартин, будто советуясь с озадаченно взиравшим на него Эйриком. – Во всяком случае с ним будут Ибелин и Конрад Монферратский. А они опытные воины, привычные к походной жизни. Подскажут, если понадобится.

– А ты уже к Гвидо в няньки заделался, – вскакивая на лошадь, проворчал Эйрик. – И заботливый такой стал, нежный… Хоть к ране прикладывай.

Он пришпорил своего бурого, а Мартин отправился к королю Гвидо.

В этот день воинству крестоносцев предстояло преодолеть большой Арсуфский лес. До этого на их пути встречались только редкие группы пальм и фисташки, а тут местность изменилась, появились невысокие таврские дубы, росшие густо и плотно и хранившие под своей сенью неподвижный зеленоватый сумрак. Но, несмотря на тень, в лесу не было дуновения ветра, прогревшийся воздух был влажным, отчего казалось, что доспехи вместе с подкольчужницей, пропитавшись потом, слипаются с кожей. Особенно тяжело приходилось пехотинцам, тащившим на себе поклажу и тяжелые щиты. А еще и мошкара, роившаяся над уставшими людьми, забивалась в рот и нос, лезла в глаза.

– Фиц-Годфри, отчего вы не снимаете топхельм даже в лесу? – откинув со лба влажные пряди волос, спросил король Гвидо.

– Привычка, – отозвался Мартин, а сам тем временем наблюдал сквозь прорези шлема за проехавшей неподалеку вереницей тамплиеров в их белых с крестами накидках. Лица храмовников были скрыты под горшкообразными топхельмами. Один из них ехал на гнедой лошади с широкой белой полосой на морде и белыми стройными ногами. Похожих коней как раз доставляли из конюшен Незерби. Де Шампер?

Тамплиеры проехали мимо, но через некоторое время уже скакали назад, маневрируя между стволами кряжистых деревьев. И вскоре по рядам воинства прошла весть, которую донесли лазутчики: огромное войско Саладина находится неподалеку, на покрытых таврскими дубами возвышенностях.

Крестоносцы сразу подтянулись. Обычно обозы и конные рыцари сосредоточивались в центре колонны, за пехотой, которая шла по краю, прикрываясь щитами. Одна шеренга пехотинцев прикрывала отряды во время набегов, а когда они уставали или у их лучников заканчивались стрелы, их сменяла другая шеренга – та, которая шла вдоль кромки берега и могла передохнуть от обстрелов.

Уставшие же отступали к морю, где могли перевести дух, закинуть за спину щиты, попить воды и даже, если берег позволял, облить себя морской водой.

Именно такая смена стрелков происходила, когда воины стали выезжать из леса. Где бы в этот миг ни находился Саладин, пока ничто не предвещало опасности, и напряжение постепенно стало спадать. Многие даже запели:

В войске, считай, смельчаки лишь остались, Готовые доблестью путь проложить, Чтобы паломничество совершить.

Стальная змея войска с поднятыми на древках, но обвисшими в знойный безветренный день знаменами все дальше уходила от зарослей, где никто их так и не осмелился атаковать.

Мартин тоже перевел дыхание и закинул за спину щит. Но его глаза сквозь прорези шлема так и шарили по окрестностям. Дорога шла по пляжу у моря, вдоль склонов холмистой гряды слева. Между этими возвышенностями и колонной крестоносцев лежала открытая ровная местность, расстоянием немногим более мили. Неплохое место для боя, если не брать в расчет, что равнина была недостаточно широкой, чтобы тут могло развернуться большое войско. А Саладин никогда не нападал, не будучи уверенным в подходящей позиции. Но если его войско рядом… Султан Салах ад-Дин – очень непредсказуемый человек и часто поступает так, как от него не ждут.

И все же, выходя из зарослей, крестоносцы за маревом душной дымки уже стали различать очертания руин крепости Арсуф. В шеренге пехотинцев кто-то произнес:

– Еще немного, и мы сможем передохнуть. О Небо, какая жара! Мать бы родную продал за дуновение ветра с моря.

Мартин, двигаясь на полкорпуса позади короля Гвидо, слушал, как молодой Онфруа де Торон, этот знаток и книгочей, рассказывал своему королю:

– Арсуф – очень древний город. Некогда основавшие тут поселение греки называли его Аполлонией. Позже, когда эти земли оказались под властью Византии, город заметно укрепился и расцвел, но назывался он уже Созуса. А потом, когда мусульмане изгнали из этих краев ромеев, они переименовали Созусу в Арсуф. Но при них Арсуф не пользовался влиянием, все тут пришло в запустение. Это уже при крестоносцах здесь заново отстроили рыбацкую гавань и над ней, на скале, возвели крепость. Но, боюсь, что после Хаттина, когда султан повелел разрушить все укрепления христиан, нас тут встретят только запыленные руины.

– Отчего же? – подал голос Гвидо. – Я даже отсюда могу разглядеть внушительных размеров стены. Сегодня седьмое сентября, завтра – день Рождества Девы Марии. Вот мы и отметим его в базилике, возведенной в Арсуфе в честь Богоматери. А еще мы…

Он не договорил, резко оглянувшись на шум сзади. Там на только что появившихся из зарослей Арсуфского леса госпитальеров напали сарацинские набежчики. Даже сюда, до середины длинной шеренги армии, долетал их пронзительный визг, слышалось ржание лошадей, гортанные выкрики. Но все оставалось, как и прежде: колонна на марше продолжала свое движение, крестоносцы только плотнее сдвинули ряды и отгородились щитами. Лучники тоже доставали стрелы, кое-где звякнули тетивы, но Мартин повелел не стрелять: напавшие на арьергард были слишком далеко, чтобы выстрелы нанесли им вред.

Двигавшийся впереди воинства Ричард тоже услышал этот шум, но сохранял спокойствие. Арьергард и ранее страдал от нападок сильнее всех, однако опытные госпитальеры и отчаянно смелые лазориты обычно справлялись с наскоками бедуинов своими силами.

– На месте султана я не стал бы тут нападать, – заметил Ричард то ли себе, то ли ехавшему рядом Гуго Бургундскому. – Слишком мало пространства для маневров.

– Отчего же мало? – осмотрев с высоты своего скакуна песчаную равнину, возразил Медведь. – Если с места, да в карьер, да копья наперевес…

Издали, со стороны арьергарда госпитальеров, попрежнему доносились шум, крики, грохот. Клубилось облако песчаной пыли, какую обычно поднимали конники, но горн, который должен был сообщить о начале конной атаки крестоносцев, молчал. Ричард строжайше запретил подавать этот сигнал без его приказа. А его приказ оставался прежним: продолжать двигаться, не разрывая единый строй воинства.

– Сир, не послать ли гонца в конец колонны? – волновался рядом Медведь. – Может, арьергарду нужна помощь? Какого дьявола вы медлите, Ричард! Вы же слышите, что там творится!

Что бы ни было… они должны или выманить все войско Саладина на большое сражение, или успеть добраться до Арсуфа и только тогда, передохнув, дать бой. Сейчас же… Король упрямо сжал зубы и приказал командирам, как и ранее, держаться слитной массой.

Ричард прикинул: большая часть армии Саладина состояла из легкой конницы, подвижной и маневренной; наскакивали обычно бедуины и темнокожие суданцы в легких доспехах и на исключительно резвых скакунах. И те, и другие были вооружены луками и беспощадно острыми дротиками с древками из тростника. Крестоносцы, закованные в броню и прикрытые большими щитами, выдерживали их нападения, а если урон был существенным, колонне, как всегда, помогал быстрый отряд Ричарда. При виде конных рыцарей бедуины и суданцы обычно сразу отступали, но их не преследовали – это был приказ короля. А если лучники султана не уходили далеко и продолжали досаждать крестоносцам, тогда следовал залп арбалетчиков. Их тяжелые болты летели куда дальше оперенных стрел сарацин, и те, понеся потери, в ужасе уносились прочь; арбалетчики же после их отхода под прикрытием рыцарей и пехотинцев с большими щитами собирали свои дорогостоящие литые болты. Пока что такая тактика показывала себя безупречно, и войско продолжало продвижение.

Но тут в голову колонны к Ричарду прискакал гонец от герцога Леопольда Австрийского. Герцог со своими людьми находился в строю неподалеку от госпитальеров, и он через гонца сообщал, что на рыцарей ордена Святого Иоанна идет столь массированное наступление, что сарацины почти загнали пехоту в море, рыцари ордена оказались открыты стрелам врага и кони под ними так и падают под шквальным обстрелом. «Не пора ли моим австрийцам отве тить врагу?» – интересовался Леопольд. Но Ричард повторил приказ: держаться скученно и не прекращать движение!

При этом лицо короля было бледным от напряжения, он вглядывался вдаль, гадая, что это – очередной дерзкий наскок или… Ах, добраться бы до Арсуфа, где равнина расширяется достаточно, чтобы он мог отдать приказ развернуться и ударить по врагу конницей! Однако Арсуф еще так далеко!.. Да и жара донимает, пот застилает глаза…

Ричард вытер лоб под позолоченным ободом венчавшей его шлем короны. И когда смог сквозь потную резь в глазах смотреть, с удивлением заметил, как по воде вдоль самой кромки берега, разбрызгивая прибрежные волны, к нему скачет сам магистр Гарнье в своем черном с белым крестом одеянии и высоком белом тюрбане. Ричард не поверил своим глазам: чтобы сам магистр, глава собратьев-рыцарей, – и оставил своих людей?!

– Они преследуют нас, государь! – кричал Гарнье. – Их отряды появляются из леса в большом количестве и наседают на нас. Они стреляют, и небо потемнело от их стрел и дротиков. Мы несем потери… Мы теряем лошадей! И мы обесчестим себя, если не осмелимся нанести ответный удар. Долго ли нам еще терпеть это?

– Терпеть! – только и рявкнул Ричард.

Гарнье резко натянул поводья, и его конь встал на дыбы. Магистр изумленно смотрел на Львиное Сердце, будто не верил своим ушам. И тот как можно спокойнее повторил:

– Был приказ – оставаться в строю. Если станет невмоготу, я сам приеду, чтобы помочь вам.

И он поехал дальше, не глядя, как магистр все так же, по воде, поскакал обратно. Орденские рыцари могли не послушать короля Английского, но в походе, где они сами ратовали за предводительство Ричарда, не смели поступить своевольно.

«Если именно здесь суждено состояться решительному сражению, – лихорадочно думал Ричард, – то только после того, как Саладин пустит против нас всю армию. И тогда мы доберемся до самого ее ядра, а не будем тратить силы на вспомогательные отряды хитроумного Юсуфа. Но послать армию сюда… Разве султан не понимает, что если для разбега нашей конницы тут вполне достаточно места, то для его маневренных всадников пространства как раз и не хватает. Нет, я бы на его месте не спешил. Похоже, это все же уловка, и нам следует двигаться дальше».

Тем не менее на душе у короля было неспокойно. В какой-то момент он заметил, что и де Шампер оглянулся и смотрит на лесистые возвышенности за равниной. – Вы слышите, государь? – крикнул маршал.

Да, теперь атака бедуинов сопровождалась доносившимся откуда-то из-за деревьев грохотом барабанов, звоном бронзовых литавр, тягучими звуками труб.

– Это серьезно, Ричард! – прокричал де Шампер.

И Ричард увидел, как вдали, там, где завершали колонну его армии госпитальеры, облако пыли сгустилось еще более. Доносился вой – тонкий, пронзительный. Так обычно вопят вошедшие в раж пехотинцы сарацин, жадные до джихада, готовые в своем фанатичном пылу наскочить и на железных конников. Вооруженные луками и стрелами, с длинными острыми копьями, они могли нанести серьезный урон.

Расстояние до стычки, происходившей в конце строя, было огромным, и все же в какой-то момент Ричард увидел, как темная масса госпитальеров пошла в атаку на пехоту султана.

– Проклятье!

Этот вопль вырвался у короля, когда он увидел, как навстречу госпитальерам вслед за пехотой из-за деревьев огромной нескончаемой массой выскакивают все новые и новые конники сарацин, их знаменосцы несут зеленые знамена Пророка и желтые самого султана Салах ад-Дина. Пришпоривая коней, они нагоняли и топтали своих же солдат-пехотинцев. Вот сейчас они схлестнутся с вырвавшимися из строя госпитальерами, закипит бой, а потом волна воинов Аллаха отделит иоаннитов от остального войска, окружит, уничтожит…

– За мной! – приказал Ричард и во главе своего быстрого отряда понесся вдоль колонны, по его приказу не прекращавшей движения.

Но король поскакал не для помощи госпитальерам. Он понял – его время пришло! Саладин решился на бой! Причем решился на условиях, какие и хотел навязать ему Ричард!

– Дадим Саладину сражение, которого он так хочет! – вскричал король, выхватывая из ножен и поднимая вверх меч. – Рыцари Христа! Мы здесь ради битвы Господа с дьяволом! Убить сарацина не грех. Так убьем же их всех! Пора!

Он взмахнул рукой с мечом, и тотчас заиграли трубы во всех подразделениях, во всех отрядах, каким надлежало принять участие в битве.

По рядам застывших наготове всадников пронеслась легкая дрожь: лошади дернули головами, люди прижали пятки к бокам животных и поудобнее перехватили свои острые пики. Встрепенулись флажки, ярко вспыхнули солнечные лучи на лезвиях вынутых из ножен клинков.

В отряде рыцарей из Пуату и сирийских баронов, которыми командовал Гвидо, все было по-другому. Здесь трубы не подали сигнал к атаке – так было оговорено заранее. Ибо кто-то должен был остаться и охранять обоз. Не в обычаях Ричарда было сразу кидать все воинство в сражение, не оставив кого-то в резерве, и такой приказ был ранее отдан на воинском совете Гвидо. Его люди знали об этом, и все же, когда загремели трубы, Гвидо тоже стал разворачивать своего коня, тоже схватился за копье.

– Нельзя! – послал своего саврасого наперерез Лузиньяну Мартин.

Они почти сшиблись, их лошади с диким ржанием взвились на дыбы.

– Опомнитесь, Гвидо! – кричал Мартин, тесня растерявшегося Лузиньяна. – Вы забыли приказ?! Наше место здесь!

Но рядом уже давал указание развернуться для конной атаки Конрад Монферратский.

– Мы покроем себя славой! – воздев руку с мечом, обратился маркиз к своим рыцарям.

Мартин не мог перекричать его в шуме и грохоте оружия, воцарившемся здесь в одно мгновение. Тогда он сильно ударил Монферрата мечом плашмя по его вороненому топхельму. Маркиз зашатался в седле.

– Назад! – кричал в это время Мартин, вздыбливая Персика среди окруживших его возмущенных рыцарей маркиза. – Не совершайте глупости! Есть приказ…

По сути, Мартину не было никакого дела до происходящего. Но он уже оценил расчетливость и восхитился воинской предусмотрительностью Ричарда, не хотел рушить его планы и, даже окруженный гневными людьми Конрада, которые уже выхватывали мечи, стоял на своем. Его защитил авторитет барона Ибелина.

– Назад, парни! На позицию! Наша задача – охранять обоз. Так было решено, и я сам встану на пути всякого, кто не подчинится заранее обговоренному плану.

Понимая, чем обязан Ибелину, Мартин отсалютовал ему мечом. Но и люди Конрада уже стали сдерживать коней, готовых рвануться в атаку. Кто-то из них поддерживал все еще оглушенного, шатавшегося в седле Конрада, но с места не трогались. Теперь они только наблюдали за тем, что происходило на равнине.

Армия верховых рыцарей Ричарда выстраивалась для нанесения удара. И тут Мартин опять восхитился, увидев, насколько вымуштрованным было воинство христиан, как отработаны были все маневры.

В отличие от Саладина, пожертвовавшего пехотинцами, которые погибли под копытами лошадей своих же всадников, крестоносцы поступали иначе – их тактика боя строилась на непрерывном взаимодействии пехотинцев и конных рыцарей. Развертывание из походного порядка в боевой было отработано до мелочей и не заняло много времени. Когда зазвучали трубы, пешие воины вмиг сгруппировались, присели скопом, накрывшись своими большими щитами, так что получилось нечто вроде укрытых холмиков, между которыми образовались проходы, куда и устремились тяжеловооруженные рыцари.

Им навстречу неслись бесчисленные воины султана. Раздавались громкие крики «Алла-ху!», их подгоняли звуки барабана и цимбал. Но вот тяжеловооруженные рыцарихристиане, выставив копья, поскакали им навстречу, и по всему фронту понеслась стальная лавина. Со стороны это выглядело великолепно и устрашающе! Ровный ряд, полный блеска и топота, прибойной волной надвигался на противника. Гудела земля, и не было силы, способной выдержать натиск тяжелой кавалерии крестоносцев. Грохоту железа, ржанию коней, воплям боли и ярости внимали окрестные лесистые холмы и притихшее полуденное море.

Ричард сам несся среди своих конников, не в силах удержаться от участия в атаке. Он любил опасные поединки, ему нравилось ощущение единства с оружием, и, проникаясь азартом схватки, король использовал возможность показать свою ловкость. Рассеяв отряд мечущихся между конниками пеших поклонников джихада, Ричард врезался в толпу воинов ислама. Краем глаза он видел, как несколько лошадей под его рыцарями упали и всадники перелетели через головы убитых животных.

Но это не могло остановить мчавшуюся вперед лавину.

Его конница! Его гордость!

Копейный удар рыцарей, наскочивших на армию султана немного сбоку, в сторону к лесу, откуда появлялись воины ислама, возымел свой обычный сокрушающий результат. Расстояние между обоими войсками было столь малым, удар настолько сильным, а внезапность столь велика, что мусульмане не успели даже развернуть коней для встречной атаки, тогда как каждый из рыцарей видел перед собой своего врага, наконечником копья пронзал его тело, выбивая из седла. Сарацины не были готовы выдержать такой напор и гибли десятками. Легкие конные стрелки не смогли противостоять ощерившемуся копьями строю. Те, кто все же успел отклониться и проскочить через шеренгу рыцарей, были сражены залпом вставших на позицию за конницей арбалетчиков и лучников. Но все же основной урон был нанесен там, где, словно коса по траве, проносилась конница. Сразив немало врагов, рыцари хватались за мечи, булавы, секиры и начинали разить еще не успевших опомниться от такой стремительной атаки сарацин. Мусульмане попытались организовать сопротивление, но рыцари были в таком раже, что рубили направо и налево, сшибались с новыми противниками и убивали. Над сражавшимися тучей поднималась пыль, ржали лошади, кричали и вопили люди, грохотала сталь.

А где-то в лесу все еще били и били барабаны, насылая новых конников Салах ад-Дина, которых тут же затягивало в гущу жестокой сечи.

Вскоре битва развалилась на множество отдельных очагов: из-за столбом поднятой пыли предводители отрядов не видели своих людей и не могли ими управлять. Каждая группа рыцарей сперва держалась возле своего вожака, но вскоре эти дружины, преследуя противника или отбиваясь, стали распадаться на кучки, на десятки, на пары… Здесь и там, покончив с двумя-тремя противниками, стряхнув кровь с мечей, рыцари оглядывались и устремлялись на шум ближайшей схватки, чтобы начать все заново.

Мартин вместе с Гвидо, опешившим Онфруа и уже опомнившимся от гула в голове Конрадом следили со стороны за боем. Порой они в запале орали, порой азартно выкрикивали ругательства. Но все уже поняли: христиане побеждают! И пусть пыль затянула поле битвы густой завесой, все же они заметили, что всадники Аллаха чаще и чаще поворачивают коней назад, стремясь укрыться под сенью леса.

Султан Саладин с возвышенности следил за происходящим. Его лицо оставалось спокойным, даже когда он увидел, как закованный в броню рыцарь снес острием копья с седла его племянника Таки ад-Дина, как мечется в пыли среди вражеских конников в своей алой чалме поверх шлема его друг Бахи ад-Дин, которого отбивают от яростных кафиров конные туркмены, видел, как они уступают, падают, а Бахи все никак не может вырваться из гущи врагов, хотя уже было ясно, что единственное желание воина-ученого – бежать из этого опасного ада. И едва выпала такая возможность, Бахи ад-Дин тут же поскакал прочь, уводя за собой остатки своего войска.

Саладин наблюдал за сражением молча. А вот аль-Адиль, находившийся рядом с ним, горячился. Его пыл передался коню – вороной кружил на месте, и аль-Адиль, натягивая поводья, молил брата:

– Повелитель, у нас же еще есть войска. Ради самого Аллаха, отдайте приказ наступать!

Но султан еще не решил, стоит ли ему рисковать своими лучшими частями, он оценивал положение. В душе его словно образовался змеиный клубок гнева, ярости, удивления, сомнения и горячего желания победить. Но победит ли он? О, Саладин уже понял, каков в бою король Ричард! Со своего места султан то и дело выхватывал взглядом его алый плащ среди мешанины воинов и вздыбленных коней, вспышек стали и клубов пыли. И везде, где был королькрестоносец, в какой бы гуще битвы он ни оказался, вскоре вокруг него образовывалась лишь пустота. А еще – поверженные тела, устилающие землю.

И все же бой начал стихать. Только в дальнем его конце, там, где откатывающаяся волна беглецов-сарацин тянулась к лесу, еще кипели схватки.

Наблюдавший со стороны Мартин тоже уже не сомневался в победе и облегченно перевел дыхание. Он улыбнулся под стальной личиной шлема. Славная была битва! Эти рубаки крестоносцы – парни что надо! Он даже пожалел, что не был причастен к этой победе.

Рядом говорили о том же:

– А мы все это время прикрывали обозы и больных – пусть почетная, но бесславная задача.

– Но ведь кто-то же должен был защищать обозы! – пытался оправдаться Онфруа де Торон.

Проезжавший мимо Конрад добавил:

– А главное – тут безопасно, не так ли, маленький книгочей?

Его насмешка глухо прозвучала из-под личины топхельма. Маркиз снял его и вытер лицо. Онфруа с тихой ненавистью глядел на того, кто увел у него жену. И сделал ее счастливой, как все говорят… Но даже ненависть Онфруа делала его красивое лицо жалким – столько в нем было обиды. А гордый барон Ибелин, похоже, пожалел его.

– Не надо задирать Онфруа, Конрад. Ричард приказал охранять обоз, и Фиц-Годфри правильно сделал, что остановил нас.

– О, моя голова это особенно почувствовала, – рыкнул Конрад, но, заметив устремленный на него сквозь прорези шлема холодный взгляд Мартина, не стал развивать эту тему. – Вот и выходит, что по приказу английского Льва все тут оберегают как обоз, так и любимчика Ричарда, Иерусалимского короля, – насмешничал Конрад. При этом его соединенные шрамом брови казались нахмуренными, отчего улыбка выглядела жутковатой. – Но чести это Гвидо не добавляет.

Лузиньян не был так спокоен, как Мартин, и, резко развернув своего коня, произнес, обращаясь к Конраду: – Послушай, наследничек…

– А ну, тихо вы! – вскинул руку Мартин. – Слышите?

Все замолчали, пытаясь уловить звуки. С поля боя еще доносился гул, какой бывает после сражения: командиры скликали своих воинов, громко стонали раненые, ржали потерявшие всадников кони, которых пытались поймать пехотинцы.

Однако Мартин заметил иное.

– Барабаны Саладина умолкли.

– Ну да, – подтвердил через миг Конрад. – Но сколько можно было долбить в них без остановки? А теперь…

Он осекся, когда дробь барабанов зазвучала снова, опять ударили цимбалы и этот гул стал подниматься по нарастающей…

Мартин догадался: вторая атака! А крестоносцы, занятые последними схватками и сбором отрядов по всей арсуфской долине, даже не обратили на это внимания. В дальнем конце поля боя, там, где только что отступили последние отряды неприятеля, можно было видеть какое-то столпотворение, там мелькал стяг Ричарда, там же было и знамя Гуго Бургундского. Похоже, Ричард удерживал бургундцев от преследования сарацин, что часто становилось ловушкой для увлекшихся погоней за отступающими. Но сейчас звук барабана означал, что сарацины уже не отступают, – они шли в наступление! И совсем в другом месте! А войско крестоносцев рассеяно по всей равнине!

Барабаны звучали все громче и громче – грохот, казалось, шел из поднебесья. И вот из зарослей на разъехавшихся, рассредоточенных по всему песчаному полю рыцарей вынеслись новые, полные сил войска Саладина. Мартин расширившимися от изумления глазами смотрел, как приближалась туча пыли, слышал топот бешено скачущих лошадей. Казалось, что по полю катились раскаты грома… Всадники неслись, воздев сверкающие сабли; они были в шафрановых туниках, наброшенных поверх кольчуг, такого же цвета было и знамя, которое развевалось над ними, – мамлюки! Лучшие воины Саладина! А с ними под черным флагом далекого Багдада, который повелитель правоверных [31]прислал султану, скакали в пестрых чалмах на шлемах великолепно вооруженные египетские всадники-эмиры со своими отрядами.

О, Саладин не тот человек, чтобы решить все одним ударом, как многие, заблуждаясь, подумали. Оставив главные силы в резерве, он выждал подходящий момент и вот теперь дал приказ наступать.

– Трубить в трубы! – выкрикнул Мартин, прежде чем понял, нужно ли ему это. – На коней! В ряды!

Первым опомнился и подхватил его приказ Конрад. Он повторил клич Мартина – и трубы взыграли. Все рыцари из отрядов пуленов, крестоносцев из Пуату, германцев Конрада и сирийцев Ибелина вскакивали на коней и строились в ряд с копьями наперевес. Пока рыцари на равнине опомнятся, пока смогут выстроиться и отразить эту новую лавину войск султана, кто-то должен был остановить натиск врага!

– В копье! – кричал Мартин. – Стройся в ряд!

Вперед!

Команды выполнялись беспрекословно. Замешкавшийся было от неожиданности Гвидо оказался почти за строем, кони рванули, он заметался в потоках поднятой ими песчаной пыли, понимая, что теперь ему придется догонять.

И все же рыцари Христа были великолепными воинами. Рассредоточенные по всей равнине, они быстро разворачивали коней на звук трубы и, где бы ни находился их отряд, спешили к несущимся конникам Гвидо, умело вливаясь в строй, удлиняя линию атаки и настраивая опущенные копья на врага. Они наступали!

Наблюдавший за происходящим Саладин только мучительно застонал, когда увидел, как к небольшой группе конных рыцарей словно по волшебству примыкают остальные конники, мчащиеся к ним со всех концов поля. Вон и Ричард, который только что был в дальнем краю равнины, уже со своими рыцарями примкнул к шеренге конницы; кто-то из них скачет впереди, кто-то сзади, но копья подняты и направлены на его лучшие силы. Сшибка! Грохот и смешение красок – шафрановые конники-мамлюки разделились, рыцари проникали в их ряды, как будто сам шайтан вселил в них новые силы, настолько сокрушительной была их атака. О, Аллах, как такое возможно! Откуда у них столько сил? Как они успели так быстро собраться?

Мартин мчался в шеренге рыцарей и испытывал ни с чем не сравнимое воодушевление. Уже много лет ему не приходилось сражаться в таких конных поединках, он давно привык единолично биться и защищать себя.

Но сейчас, ощущая себя единым целым с множеством собратьев по оружию, он переживал необыкновенный душевный подъем… Не было ни страха, ни мыслей – были только раж схватки и ощущение силы, в которой ты один из многих и переполнен этой общей силой.

Противник, которого он наметил себе в лавине встречных сарацин, мчался, воздев руку с блистающей саблей и закрывшись круглым, горящим на солнце щитом. Мартин с наскока ударил его в этот щит. Удар получился оглушающим – толчок копья отдался глухой мощью до плеча. Однако опытный соперник-мамлюк отразил удар щитом, стальная поверхность которого защитила его владельца. Но лишь на миг, ибо от силы столкновения его вместе с конем отшвырнуло куда-то в сторону, на острия копий следовавших рядом с Мартином рыцарей. Мартин же теперь навел копье на следующего врага, выделив его в массе желто-шафрановых мамлюков. Он несся вперед, открыв в неистовом вопле рот, и острие вошло прямо в эту яростную пасть, рвануло… Голова мамлюка вмиг отделилась, оторвалась, осталась висеть на копье, когда Мартин уже бил копьем следующего противника, вышиб его из седла, пронзил, отбросил. И только тут рука с копьем пошла вниз под грузом нанизанного на нее мертвого тела, заскользила в кольчужной перчатке от густой крови врагов.

Для Мартина это был опасный миг – он уже не мог поднять тяжелое копье и выронил его, оказавшись на время безоружным. Но успел поднять щит, заслонился, и о его дубовую, покрытую кожей и заклепками поверхность застучали сразу три вражеских клинка. А потом его рука привычно взялась за булаву, и Мартин стал отвечать ударом на удар, его конь кружил, лягая лошадей сарацин, которые были теперь повсюду, ибо, проредив в копейной сшибке часть вражеского войска, крестоносцы ворвались в ряды превышающих их численностью сарацин.

Рыцарские кони, более тяжелые и медлительные, чем увертливые лошадки мусульман, теперь показывали себя во всей красе, сбивая их своей мощью вместе с всадниками, кусая и разя тяжелыми копытами. Мартин работал тяжелой булавой, в пылу схватки даже не ощущая ее веса, зато при ударе его страшное оружие крушило нападавших вместе с доспехами, все вокруг будто переполнилось кровавым туманом от летевших во множестве кровавых брызг, хрустевшей плоти, яростных, полных боли и ужаса криков.

Желтые шафрановые накидки вокруг, островерхие шлемы, темные бородатые лица, скрежет зубов, храп лошадей… В какой-то миг Мартин увидел, как по рядам мусульман, будто молотобоец на гумне, пробивается огромный рыцарь, высокий шлем которого венчало изображение орла из серебра и бронзы, и узнал Леопольда Бабенберга. Мартин успел сразить всадника, который метил острой пикой в австрийского герцога со спины. В другой раз Мартин оказался в ряду теснящих сарацин тамплиеров, чьи белые котты были сплошь в кровавых брызгах, и несколько мгновений сражался рядом с ними, не думая о де Шампере, а только отметив, как великолепно бьются храмовники. Вокруг валились тела, и в какой-то миг Мартин даже оказался свободен от схватки и успел оглядеться.

Вокруг творилось невообразимое: все кипело от человеческого движения в этом яростном вихре смерти, мелькали тела, искаженные лица, руки с кривыми саблями и разящими мечами, падали всадники, грызлись друг с другом кони, клубы горячей пыли пахли кровью…

Размышлять было некогда… И все же не думать совсем было нельзя. Мартин особенно это ощутил, когда на него вдруг насел огромный мамлюк, просто гигант в своем высоком сверкающем шлеме и оскаленными зубами в обрамлении черной бороды. Великан рубил и рубил без передышки своим огромным скимитаром [32]по подставленному щиту Мартина, щит трещал и распадался, он уже не защищал руку, а рыцарь все не мог достать врага своей булавой, более короткой, нежели меч.

Спас Мартина Персик. Взвившись и заржав, он ударил копытом в грудь лошадь огромного мамлюка, та шарахнулась в сторону, противники на миг сблизились, и для Мартина открылась возможность ударить мамлюка булавой по открытому в обрамлении кольчужного оплечья лицу, превратив лик чернобородого гиганта в страшное кровавое месиво. Отбросив остатки разбитого щита, Мартин изловчился и выхватил свободной рукой меч – и как раз вовремя, ибо тотчас успел отсечь чью-то занесенную для удара руку с саблей. Отрубленная кисть, все еще сжимавшая оружие, пролетела мимо его лица, обдав кровавыми брызгами.

Еще не веря в победу, он с ужасом ощутил за спиной чье-то присутствие, но времени отразить удар напавшего сзади не было… Однако тут за ним раздался звон, потом хриплый крик, и Мартин уловил движение падающего тела.

Быстро оглянувшись, он увидел пронесшегося мимо спасителя, который лишь на краткий миг отсалютовал ему мечом и тут же вступил в новый поединок. Рыцарь был в пластинчатом оплечье поверх кольчуги, его светлая котта вся побурела от крови врагов, но все же Мартин заметил червлено-золотую шахматку герба под темными потоками. Лестер, Роберт Лестер, милый племянник Джоанны.

Но задумываться, кому обязан жизнью, времени не было. Разя мечом и булавой, наседая на врагов, он поневоле сражался сразу обеими руками, как это делал Эйрик, учитель его первого боя… Проклятье, а где сам рыжий?

Норвежца Мартин увидел, когда сражавшихся вокруг врагов стало меньше и они уже не так теснили рыцарей. Эйрик с кем-то рубился в стороне, его большая секира в одной руке и выхваченный у кого-то из врагов скимитар вращались, снося противников, как стебли тростника. В какой-то миг, отправив к Аллаху очередного его приверженца, Эйрик оглянулся и заметил в толпе своего приятеля. Рыжий сразу подъехал, блестя глазами в прорези округлого шлема, закрывавшего верхнюю половину лица.

Мартин заметил, что рука Эйрика в кольчужной перчатке вся в крови, да и рукав туники поверх доспеха почернел от крови.

– Тебя ранили?

Эйрик озадаченно оглядел руку, повертел ее вместе с секирой.

– Нет. Это кровь тех, кто мне попался. Ох, малыш, ну и славная же ныне вышла обедня, клянусь былой невинностью! И разродиться мне на этом же месте, как шлюхе, если эти парни в чалмах не отступают!

Мартин тоже это понял, заметив, как шафрановые накидки мамлюков удаляются к лесу – кто верхом, кто бегом, кто прихрамывая или увлекая с собой пошатывающихся товарищей. А конники-крестоносцы догоняют их, разят, схлестываются с теми, кто в отчаянии принимает последний бой. Ибо то, что это последний, уже никто не сомневался.

В это время на холме застывший, словно изваяние, Саладин смотрел расширившимися глазами на страшное поражение своих лучших воинов внизу. Проклятые кафиры выдержали и второй бой! Их не победили даже его знаменитые мамлюки!

– Юсуф! – кричал рядом аль-Адиль, только что примчавшийся с поля боя, весь обрызганный кровью. Он тряс замершего в неподвижности брата. – Юсуф, самим Пророком заклинаю, дай приказ трубить отход. Спаси остатки своей армии! Это не позор. Позор будет, когда ты останешься совсем без войска!

И видя, что пораженный брат не двигается, аль-Адиль сам приказал дать сигнал, а потом, схватив лошадь Меча Ислама под уздцы, стал увлекать его за собой, прочь от этого страшного места под Арсуфом.

Не столько приказ младшего из Айюбидов, сколько отъезд султана был понят как сигнал к отступлению. Трубы громко заиграли отход. По этому знаку последние сражавшиеся в пыли на арсуфской равнине всадники стремительно кинулись прочь от страшных кафиров, понеслись, топча тела павших в бою единоверцев и уклоняясь от настигавших ударов преследовавших их крестоносцев.

Но Ричард, опасаясь новой засады, приказал остановить свое войско. И опять герцог Бургундский, раненый и истекающий кровью, принялся настаивать на преследовании, кричал, что сейчас их час, что они в таком состоянии способны гнать проклятых язычников султана до самого Иерусалима. Но Ричард был осторожен. У него в Палестине только это войско, а у Саладина – его земли, его эмиры, его последователи, и если будет еще одна атака… если их заманят в ловушку…

Только позже Ричард узнал, что Саладин уехал, уводя за собой остатки войска, оставив раненых и убитых, умчался, ибо такое поражение он потерпел впервые.

Поле боя осталось за крестоносцами. Вокруг лежали умирающие кони и раненые люди, которые стонали и кричали. Рыцари, еще не пришедшие в себя после схватки, только теперь почувствовали, как они устали. Но что это победа, поняли, когда раздался громкий приказ Ричарда:

– Знамя – в центр!

Огромный шест, на котором развевалось алое знамя с большим крестом, взмыл в небо, полотнище наполнилось ветром, заполоскалось. Это вмиг воодушевило крестоносцев. Тысячи людей вдруг радостно закричали, воздели руки к небу. Они рыдали и молились. О, наконец-то Хаттин отомщен! Они превозмогли в бою самого непобедимого Саладина!

Мартин тоже кричал вместе со всеми. Забывшись, он даже не чувствовал, как соленые слезы жгут сквозь пот и пыль глаза, он улыбался и вопил, ликовал и размахивал сорванным с головы шлемом. И видел, как люди вокруг обнимаются, смеются, плачут. Видел, как радостный Ричард, спрыгнув с коня, обнял первого, кто оказался рядом, – Леопольда Австрийского, которого ранее так унизил в Акре. И Бабенберг тоже сжимал короля в могучих объятиях.

Тамплиеры обнимались с госпитальерами, пулены радостно хлопали по плечам сражавшихся вместе с ними мусульман-туркополов, король Гвидо заключил в объятия Конрада, и последний даже не пенял Лузиньяну, что тот почти не участвовал в сражении: лошадь Иерусалимского короля споткнулась еще в начале атаки, а сам Гвидо потерял от удара о землю сознание и очнулся уже, когда крестоносцы потеснили мамлюков султана. Даже с Мартином Фиц-Годфри Конрад обнялся, не поминая, как этот рыцарь сегодня оглушил его ударом по шлему.

– Вторая атака была ваша, Фиц-Годфри! – весело сказал Конрад. – Если бы вы так быстро не сообразили, в чем дело, то… О, клянусь Пречистой Девой, я непременно сообщу об этом королю Ричарду!

Сам же Ричард, воздев руку с мечом, гарцевал на своем белоснежном, но до самых копыт обрызганном кровью врагов Фейвеле перед ликующим воинством и радостно улыбался, когда они скандировали его имя:

– Ри-чард! Ри-чард! Ри-чард!

– Это ваша победа! – кричал им в ответ король. – Это вы смогли победить!

Но его голос тонул в их восторженных воплях. Казалось, и люди, и земля, и небо ликуют при звуках его имени: Ричард, Ричард!

Мартин тоже кричал вместе со всеми и был так счастлив, как не бывал уже давно.

Глава 6

Позже стало известно, что на равнине под Арсуфом сарацины потеряли более семи тысяч воинов. А крестоносцы… немногим более ста человек. Это казалось настоящим чудом Господним.

Из предводителей христиан в сражении погиб Жак д’Авен. Этот ветеран крестового похода, пьяница и весельчак, пал еще в первом сражении, кинувшись преследовать отступавших сарацин, сделав как раз то, от чего так стремился удержать своих людей Ричард. Но Жак был слишком горяч, он вошел в раж, и в итоге сарацины окружили его в зарослях леса, выбили оружие и подняли отчаянного крестоносца на копья. Свидетели этого слышали, как он кричал: «Ричард, отомсти за меня!» А еще поговаривали, что находившийся неподалеку епископ Бове испугался и даже не попытался помочь отважному д’Авену, а после боя надолго удалился в свой походный шатер, где молился и каялся…

Но все равно такая сокрушительная победа со столь незначительными потерями среди христиан воодушевила крестоносцев. Расположившись среди руин Арсуфа, они перевязывали раны, отдыхали. Но ближе к вечеру все отправились к месту погребения павших в битве единоверцев, куда прибыл и Ричард Львиное Сердце.

Король, преклонив колено над завернутыми в саваны телами крестоносцев, молитвенно сложил руки и произнес:

– Благодарим Тебя, Иисусе, наш Христос, за эту великую победу. И прими наших погибших собратьев с Твоей великой милостью. Они пали за веру, но мы надеемся, что теперь они найдут утешение в раю от самого Господа. Им отпущены грехи, и их ожидает вечная жизнь. А мы продолжим нашу священную войну и пойдем далее – на Иерусалим!

– Аминь, – сказали все и опустились на колени перед крестообразными рукоятями мечей.

Мартин последовал их примеру, тоже преклонив колени. Его вдруг прошиб озноб, сердце забилось, и, поддавшись общему порыву, он взмолился вместе со всеми. Кого он молил? Судьбу? Некие высшие силы? Иногда так хочется воззвать к кому-то…

Подобное душевное смятение озадачило его. Неужели он и впрямь становится таким, как все эти крестоносцы? Поднявшись с колен, Мартин тряхнул головой, чтобы согнать наваждение, и напомнил себе, что он не из их числа. О нет, он тут чужой. И довольно! Он своими глазами видел, как воины Христовы отомстили за Хаттин, он сам приложил к этому руку, но теперь…

Мартин отправился искать Эйрика, чтобы напомнить об отъезде. Рыжий заулыбался. А ведь он уже стал опасаться, что «малыш» после всего происшедшего и дальше будет мнить себя крестоносцем. Но им следует уезжать, причем незамедлительно. Эйрик настаивал на этом особо, поведав, что видел, как граф Роберт Лестерский приходил в ставку короля Гвидо и расспрашивал о рыцаре Фиц-Годфри.

– Оказывается, ты, малыш, сразил в бою любимца Саладина, некоего непобедимого Айаза ат-Тавила, то есть Длинного. Граф Лестер видел вашу схватку и теперь намеревается лично препроводить тебя к Ричарду для награждения.

– Но я и в самом деле свалил этого мамлюка, – заметил Мартин.

– И что? Побежишь за наградой? Опомнись, малыш, этот Лестер встречал тебя в Олимпосе в облачении госпитальера. Нужно ли, чтобы он тебя узнал? Пришлось сказать, что ты где-то отдыхаешь после боя и даже я, твой оруженосец, понятия не имею, где тебя искать. Ну а ко всему прочему, и этот пес де Шампер тут крутился. Правда, недавно он отбыл на корабль, но в любом случае, чем скорее мы уедем…

– Все верно, старина. – Мартин похлопал приятеля по плечу. – Иди и подбери нам пару подходящих коней для отъезда. Трофейных лошадей в стане ныне предостаточно, а мой саврасый пострадал в бою, и вряд ли мне стоит ехать на нем. Когда же совсем стемнеет и крестоносцы будут отдыхать – а после такой сечи они будут спать крепко и глубоко, – мы незаметно удалимся от Арсуфа, а там поскачем без остановок до Кесарии. А может, и до самой Акры. После такого разгрома султан наверняка увел свои отряды как можно дальше, и в пути нам никто не будет угрожать.

Рыжий сразу засуетился, сказал, что все подготовит и будет ждать Мартина со свежими лошадьми неподалеку от шатра со знаменем короля Гвидо. Сам Гвидо все время при короле Ричарде, да и его окружение там же, так что некому будет приставать к Эйрику с расспросами. Как только стемнеет, они с Мартином уедут, будто и не было их тут никогда.

Закат догорал, далекая полоска багряной зари уходила в море. А само море, притихшее и гладкое в этот жаркий день, казалось светлым, серовато-лиловым… как глаза Джоанны де Ринель. Которая, если верить Эйрику, сейчас на одном из пришвартованных вдоль побережья Арсуфа судов. Но какое дело Мартину до этой англичанки?

Он отправился к коновязям, где находился его Персик. Конь получил несколько порезов в бою, лекари уже их обработали, но животное все равно выглядело неважно. Персик стоял с опущенной головой и даже не проявил обычной радости, когда к нему подошел хозяин.

– Прощай, дружище, – погладив коня по темной, с седыми прядями гриве, сказал Мартин. – Так будет лучше, и я просто берегу тебя, не велев седлать. Ты не выдержишь той скачки, какая нам ныне предстоит. А тут хорошо обращаются со скакунами, и у тебя наверняка скоро появится новый хозяин, который будет любить и холить такого славного жеребчика, как ты. Правда, он никогда не будет называть тебя Персиком… Это была лишь наша тайна, что у тебя кличка, придуманная женщиной.

– Мессир Фиц-Годфри! – внезапно услышал Мартин голос короля Гвидо.

Лузиньян подходил, улыбаясь. За то время, что войско расквартировывалось в лагере близ Арсуфа, король Иерусалимский привел себя в порядок – свежая котта с гербом Иерусалимского королевства на груди; вымытые волосы мягкой золотистой массой обрамляли его чисто выбритое, привлекательное лицо и ниспадали до поблескивающего кольчужного оплечья. Светлые, как прозрачный мед, глаза Гвидо смотрели на Мартина приветливо и тепло.

Приблизившись, он положил руки на плечи своего аскалонца.

– Я обязан вам своей честью, Фиц-Годфри. Ибо если бы вы так смело не повели себя во время второй атаки Саладина… А так все хвалят меня за разумное решение выступить, когда никто не ожидал нового нападения. Моя честь спасена, но я не настолько тщеславен, чтобы не сообщить Ричарду, что это мой рыцарь сумел так вовремя отреагировать на сигнал и приказал нашим отрядам выступить. Это ваша битва, Мартин из Аскалона, и я не намерен умалять вашу славу. Поэтому идемте сейчас со мной. Английский Лев желает видеть того, кто сегодня так отличился.

– Это обязательно?

Лицо Гвидо вытянулось от удивления. Отказаться от такого предложения? Подобная скромность выглядит даже странно. И он строго заметил, что это не обсуждается. Король ждет рыцаря Фиц-Годфри!

Мартину пришлось подчиниться. Он последовал за королем Иерусалимским через палаточный лагерь к темнеющим на фоне вечернего неба руинам крепости Арсуф. По пути Мартин прикидывал в уме: откажись он от приглашения, это показалось бы по меньшей мере подозрительным, и Гвидо даже мог приказать своим людям отвести его. Мартин же теперь, когда они с Эйриком собираются бежать, должен быть вне подозрений, и его не должны хватиться сразу после их исчезновения. Да и, в конце концов, Гвидо, привыкший к нему, не Роберт Лестер, который может его узнать, и не Шампер, ныне пребывающий у магистра ордена Храма на корабле… или со своей сестрой, как уверял Эйрик.

Некогда охранявшие поселение Арсуф стены лежали в руинах, но сама крепость на небольшом холме над морем более-менее уцелела, если не считать разрушенных входных башен. Да и расположенная неподалеку церковь Святой Девы Марии, где ныне с почестями погребли Жака д’Авена, поднималась к угасавшему небу длинным остовом былой колокольни. Остальное – руины, которые все же были обжиты и заполнены людьми. Вечером к крестоносцам присоединились местные жители, убедившиеся, что страшные кафиры их не тронут. Они выбрались из окрестных зарослей, где прятались во время битвы, и теперь предлагали крестоносцам кто что мог: несколько яиц, козий сыр, чистую воду, дыни с расположенных неподалеку огородов. Дыни у питавшихся в походе кониной и кашами крестоносцев шли просто нарасхват.

Следуя за королем Гвидо, Мартин увидел в отдалении еще пару уцелевших башен, венчавших некогда куртину [33]южной стены города. Ныне от стены остались одни обломки, но одна из башен была почти целой, и над ней уже развевалось черно-белое знамя с алым крестом, указывающее, что там расположились рыцари-храмовники. В сумерках стяг ордена едва можно было различить, но Мартин с облегчением перевел дыхание: чем дальше от него будут тамплиеры, тем лучше. А вот госпитальеры заняли строение бывшего склада совсем рядом от пролома в стене, куда входили Гвидо и Мартин. Госпитальеры, занавесив руины полотнищами с белым крестом, устроили за ними нечто вроде лазарета, и сейчас тут было немало раненых, за которыми ухаживали орденские лекари. Им помогали те самые прачки, что обычно ехали в обозе. Этих немолодых, зачастую непривлекательных женщин разместили среди руин со всевозможным комфортом: установили над их обиталищем навесы, отдали им помещение, где толстые стены создавали некое подобие уединения и могли оградить от ветра с моря. Рядом же находился колодец, чтобы прачки не носили ведрами воду, а могли тут же стирать окровавленную после боя одежду крестоносцев, а главное – бинты и полотнища для перевязок. Сейчас Гвидо с Мартином проходили мимо этих белых полотнищ, развешанных на растянутых веревках. Мнимому Фиц-Годфри в какой-то миг даже почудилось, будто он услышал знакомый голос, который, однако, звучал несколько странно – сильно шепелявил:

– Видали бы вы, голубушки, как я шбил копьем того проклятого шарашина, вштавшего на моем пути во время атаки. Это уше потом меня огрели шаблей по шлему. Да так… Шрашу веш рот в кровищи!..

Мартин криво усмехнулся. Обри де Ринель. Кажется, в сражении англичанин прикусил себе язык. Вон и хлопотавшие рядом с англичанином прачки, жалеющие его, уверяли, что он рыцарь хоть куда, несмотря на то, что потерял кончик языка. Ничего, ведь у других ранения куда похуже.

По крайней мере Мартин мог быть спокоен, что обычно ехавший в свите Ричарда во главе колонны де Ринель не будет присутствовать во время представления аскалонца королю. К счастью, и Лестера там не окажется: по пути Мартин заметил молодого графа в компании с какимито рыцарями в арке рухнувшего здания: «милый племянник» о чем-то беседовал с ними, и они беспечно смеялись.

Продвигаясь за Гвидо, Мартин неожиданно разволновался совсем по другой причине: сейчас он будет представлен самому Ричарду Львиное Сердце! Он вдруг испытал прилив гордости. Сегодня он сумел показать, на что способен, и если такие люди, как Лестер, Лузиньян и сам Ричард, хотят воздать ему должное, то это воистину честь! По крайней мере после сегодняшнего дня у него в душе уже не будет той скверны, которая поднималась всякий раз при воспоминании о зле, какое он совершил некогда под Хаттином.

Сквозь брешь в стене Гвидо ввел Мартина в довольно обширное помещение, где когда-то был зал совета крепости Арсуф. Правда, и залом его сейчас было трудно назвать: одна стена вся в пробоинах, под ногами пыль и обломки. Уже совсем стемнело, через проломленную крышу были видны первые звезды, в полутемном зале горел в кованых треногах огонь. Почти все собравшиеся стояли спиной к входу, глаза их были устремлены на каменное возвышение в конце зала, где находился король Ричард. Они с Гвидо остались стоять в толпе, и Мартин украдкой озирался, узна вая многих собравшихся по спинам. Вон стоит маркиз Конрад в его поблескивающей в свете огня вороненой кольчуге; рядом, чуть сутулясь, – магистр Гарнье в своем белом тюрбане; а вот возвышающийся над всеми Леопольд Австрийский в порванном во многих местах светлом плаще. Ближе к Ричарду стоял его племянник Генрих Шампанский в накидке с бело-голубым гербом, а за ним, чуть в стороне, – группа тамплиеров в белых туниках с алыми крестами… Все рыцари Храма были без шлемов, и Мартин внимательно пригляделся к ним. Он узнал Великого магистра де Сабле по его алой плоской шапочке и роскошной каштановой бороде… Де Шампера среди них не было.

Мартин почти не слушал то, что говорил Ричард, обращаясь к собравшимся. А английский король сейчас лично высказывал благодарность барону Балиану Ибелину, стоявшему перед ним.

– Эта земля ваша, мессир, и вы отважно за нее сражались. Я видел это, многие видели это. И клянусь истин ным Крестом, такое служение во имя нашего святого дела заслуживает награды. Я готов сделать все, что в моих силах, чтобы ваше служение не осталось без благодарности. Эти своды, – он обвел рукой руины зала в Арсуфской крепости, – при крестоносцах были великолепны. Они и ныне могут возродиться, если ими заняться. Готовы ли вы к этому, Ибелин? Готовы ли вновь иметь землю и замки в этих краях? Арсуф мог бы стать первым из них. Надеюсь, король Иерусалимский Гвидо не станет возражать против этого. – Ричард поискал среди собравшихся Лузиньяна, и тот, оставив Мартина, вышел вперед и подтвердил, что решение Ричарда Львиное Сердце разумно и закономерно.

– Учтите, это не простое дарение, мессир Балиан, – заметил Плантагенет. – Эта страна лежит в руинах, она пока не наша. Ее еще надлежит отвоевывать и восстанавливать. И что вы решите для себя, барон? Идти с нами и дальше, на Иерусалим, или остаться и укреплять то, что уже стало освобожденной частью Иерусалимского королевства?

Мартин стоял, опустив голову, надвинув кольчатый капюшон, его мало волновало происходящее, но он все же расслышал, как барон Ибелинский сделал свой выбор: он остается. Он уже не молод, чтобы равняться с отважными рыцарями в воинстве Ричарда, его владения утеряны, и если короли предлагают ему Арсуф, то он клянется восстановить эти земли и оберегать их от полчищ неверных.

– Да будет так!

Король поднял Ибелина с колен и трижды облобызал. Потом Ибелин повернулся к Гвидо, и тот, как государь этой земли, принял у него вассальную присягу.

Маркиз Монферрат, насупившись, молча наблюдал за происходящим. Ибелин был его союзником, но теперь, получив владения на побережье, мог перейти на сторону Ричарда и Гвидо. И Конрад, едва Ибелин отошел от помоста, громко спросил, удалось ли Гвидо разыскать и привести рыцаря Фиц-Годфри, который вместо него послал обозные войска в конную атаку и тем самым предрешил победный исход сражения?

– Да, где этот рыцарь? – спросил Ричард, устремив с возвышения взгляд на собравшихся. – Где тот, кому мы обязаны тем, что не утратили лица перед полчищами Саладина? Если уж непримиримые соперники Монферрат и Лузиньян в унисон поют ему хвалу, он воистину достоин своей доли славы и награды. Я желаю его видеть!

Гвидо повернулся к собравшимся и сделал знак Мартину приблизиться. Но тот медлил, озираясь и присматриваясь, есть ли рядом те, кто мог бы его узнать. Похоже, пока ничего ему не угрожает: сам Гвидо так и не вспомнил, где видел его ранее, де Шампер на корабле, Обри страдает, прикусив язык, Лестер смеялся где-то в стороне…

И он пошел вперед, а все эти предводители похода, знатные крестоносцы, расступались, давая ему дорогу. Многие из них прижимали руку к сердцу и склоняли голову в знак почтения. Мартин слышал, как они говорили: – Да будет славно ваше имя, мессир!

– Вы повели себя, как истинный воин и крестоносец!

– Мы гордимся, что сражались вместе с вами!

Сладкая лесть. Действительно, сладкая, и по мере приближения к возвышению Мартин выпрямился, вскинул голову в кольчатом капюшоне. Но когда он поднялся на помост, Гвидо сделал знак обнажить голову перед монархом.

Ричард Львиное Сердце был прямо перед ним. И на Мартина словно повеяло его величием, его доброжелательностью и силой. Он увидел вблизи загорелое лицо короля в обрамлении пышных золотисто-рыжих волос, внимательный взгляд его невероятных серых глаз, в уголках которых лучились легкие морщинки. Ибо Плантагенет улыбался ему и сам шагнул навстречу.

– Мессир Мартин Фиц-Годфри!

– Ваше Величество.

Перед королями положено преклонять колени – обычай, знак почтения, этикет. Но от английского Льва исходила такая мощь… Да и сам Мартин уже так давно проникся к предводителю крестоносцев уважением, что даже он, чужак, служащий совершенно другим людям, счел необходимым склониться перед ним.

Но Ричард не дал ему опуститься на колени. Он положил свои сильные руки Фиц-Годфри на плечи, сильно сжал их и заставил его стоять.

– Это мы должны склониться перед вами, мессир. Вы, сын этой земли, показали нам сегодня, как пулены могут сражаться с завоевателями-сарацинами. Ибо все мы понимаем, что наша сегодняшняя битва могла бы завершиться иначе, если бы вы так вовремя не поняли, что бой еще не окончен, и не объединили бы наши ряды, когда враг задумал новую коварную атаку. Вашу отвагу и предусмотрительность признали даже вечно соперничающие между собой маркиз Конрад и его милость король Гвидо, в кои-то веки объединившиеся и наперебой расхваливавшие ваш подвиг.

При последних словах Ричард засмеялся, и ему ответили смехом все собравшиеся. Мартин тоже улыбнулся. Получить похвалу от человека, которым восхищаешься, было несказанно приятно. К тому же Мартина вообще редко хвалили. Скорее просто оплачивали его невероятные усилия как работу. Но оценить, прилюдно признать, показать, что и самые именитые готовы тебя прославить… Мартин испытывал невероятную гордость. От волнения перехватило горло, голова его вскинулась, он смотрел прямо в лицо Плантагенету, и тот смотрел на него как равный, смотрел приветливо и с одобрением.

– Какую вы желаете награду, мессир Фиц-Годфри?

– Сир, я счастлив уже тем, что меня оценили Ваше Величество.

Мартин произнес это с непривычной для него пылкостью и смутился, не узнавая себя. Он видел, как потеплели глаза Ричарда, а тот засмеялся и, обратившись к Гвидо, заметил, что он должен быть счастлив, имея такого подданного. Но он, Ричард, в свою очередь, не может не вознаградить такую доблесть. При этом король отступил к стоявшему неподалеку сундуку, в котором лежали драгоценные украшения и сверкающее оружие, и стал перебирать их.

– Вы сможете позже сказать, что получили от короля Ричарда этот…

Он еще выбирал, слышалось позвякивание металла. Мартину, по сути, было и впрямь все равно, чем одарит его английский Лев. Ему было важно, что его мастерство воина признали по заслугам. О, этот миг дорогого стоил!

Ричард наконец повернулся, удерживая в руках золотую, украшенную рубинами цепь. Он уже шагнул к Мартину, когда рядом вдруг произошло какое-то движение, какая-то светлая тень мелькнула перед ним, и храмовник Уильям де Шампер встал между королем и Мартином, заслонив Ричарда и направив на мнимого Фиц-Годфри меч.

– Не подходите к нему, государь! Ибо этот человек не тот, за кого себя выдает. Вы очень рисковали, оказавшись рядом с ним. Он – засланный шпион и, возможно, убийца.

Воцарилась такая тишина, что стало слышно, как мечется на сквозняке пламя в чашах треног.

Первым опомнился Конрад Монферратский.

– Вы забываетесь, де Шампер! – воскликнул он. – Я видел сегодня, как этот рыцарь в нужный момент послал воинство в атаку. Если бы не он… О, предатель бы так не поступил! И клянусь оком Господа, мы все обязаны ему победой! Многие это могут подтвердить.

Эти слова будто прорвали плотину – напряжение спало, собравшиеся загалдели, кто-то расхохотался, кто-то выругался, кто-то потребовал объяснений.

Барон Ибелин и король Гвидо поддержали сказанное Монферратом. Все они сегодня были свидетелями того, как рыцарь Фиц-Годфри…

– Ко всем чертям! – рявкнул на них маршал храмовников, по-прежнему заслоняя собой короля и не отводя острия меча от лица Мартина. – Ко всем чертям, мессиры! Ибо я готов поклясться на Евангелии, что этот человек не Мартин Фиц-Годфри, которого я хорошо знал в Аскалоне.

Когда такую клятву готов произнести маршал ордена Храма, это не может не впечатлить. И многие призадумались.

Де Шампер между тем продолжил:

– Да, я знал настоящего Фиц-Годфри из Аскалона. Вместе с ним мы бежали из-под надзора людей Саладина. Знали ли вы его так же хорошо, Гвидо де Лузиньян, что беретесь утверждать обратное?

– Нет, – растерянно признался тот. – Но Мартин Фиц-Годфри присоединился ко мне в Акре, а до этого посылал мне из города донесения в лагерь крестоносцев. Да и позже он сразу поспешил ко мне, он занял для меня особняк в городе…

– И представился как рыцарь из Аскалона? – не то спросил, не то подытожил Шампер. – Вы ему поверили? Тогда раскройте пошире свои прекрасные глаза, Гвидо! Вглядитесь в это лицо. Ибо если вы не знали настоящего Фиц-Годфри, то должны знать этого человека. Вы ведь видели его раньше, как и я, клянусь преисподней!

Неужели не узнаете? Это Арно де Бетсан. Тот предатель, который привез вам подложное письмо от Эшивы Тивериадской, тот, кто заманил воинство Иерусалимского королевства в ловушку у Хаттина!

В зале раздались крики, присутствующие зашумели. Имя предателя де Бетсана слышали многие и проклинали его.

Гвидо сильно побледнел. Но Ричард пристально смотрел на него, брови его изогнулись, и он чуть кивнул, приказывая подтвердить или опровергнуть обвинение маршала тамплиеров. Конрад снял со стены и подал Лузиньяну факел и даже чуть подтолкнул Иерусалимского короля к Мартину. Тот взял факел и поднял его, осветив Мартина.

Мнимый Фиц-Годфри не смотрел на него. Глаза его были опущены, лицо напряжено, светлые волосы падали на лоб. Но вот огонь оказался ближе, и Мартин помимо воли взглянул на Гвидо – его глаза вспыхнули ярким голубым светом. И Гвидо отступил, черты его исказились. Он выронил факел на плиты помоста, попятился, указывая пальцем на командира своих пуленов… каковым считал его до сего мига.

– Это он, он! Я все думал, отчего лицо его мне знакомо? Решил, что видел его ранее в Аскалоне… Но сейчас я его узнал! Это предатель! Это Арно де Бетсан! Аааа! И он вдруг с яростным криком кинулся на Мартина.

Лузиньяна удержали, как удержали и отшатнувшегося самозванца. Чья-то рука молниеносно выхватила у него меч из ножен, кто-то другой сорвал с перевязи булаву, даже кинжал отобрали. Теперь его держали под руки с двух сторон. Не было ни малейшей возможности вырваться. Как и не было надежды бежать ранее, когда Мартин увидел де Шампера и его обуял страх. Может, у него и была возможность кинуться прочь, едва появился маршал, но Мартин будто оцепенел. И миг был упущен… если он вообще был у него в этом зале, где собрались лучшие воины крестового похода.

Мартин заставил себя посмотреть на де Шампера. Он всегда опасался его, но сейчас страха не было, была лишь обжигающая ненависть. Как же он его ненавидел! И не за то, что этот человек допрашивал и пытал его в прошлом, что он разгадал его сразу и вот теперь готов пленить. Он ненавидел его за то, что де Шампер предал его именно в тот миг, когда сам Мартин гордился собой, когда понял, что такое рыцарская честь, когда его оценили и готовы были признать. Тамплиер уничтожил миг его славы!

Уильям спокойно выдержал взгляд того, за кем так долго охотился. Арно де Бетсан! Одно это имя уже стоило того, чтобы предать этого человека казни. Но сперва… Ему надо было вызнать, кто его послал и что замышлял этот предатель.

Де Шампер повернулся к Ричарду.

– Я очень испугался, государь, когда вошел и увидел предателя так близко подле вас, – заговорил он, обратившись ко все еще молча наблюдавшему за происходящим королю. – Этот человек может быть кем угодно, вплоть до посланца убийц-ассасинов. Это их обычай подсылать своих фидаи [34], чтобы те втерлись в доверие, а затем нанесли коварный удар. И если это так…

Неожиданно еще один человек поднялся на помост и сказал, что узнает схваченного рыцаря. Граф Лестер, который пришел сюда, услышав, какой шум стоит в зале, теперь тоже утверждал, что знает схваченного лазутчика. – Да, я узнаю его, – произнес Лестер и поднял уроненный Лузиньяном факел, чтобы осветить схваченного. – Это тот воин, который сегодня победил в схватке самого любимого мамлюка Саладина. И я искал его, чтобы выразить свое восхищение. Но, святые угодники! Сейчас, когда я вижу его лицо… О, я тоже встречал его ранее. Но тогда он носил обличье госпитальера и назывался Мартином д’Анэ.

При этих словах де Шампер неожиданно расхохотался. И на это бы никто не обратил внимания, если бы смех его так резко не оборвался, когда Роберт заметил, что тогда сей самозванец сопровождал леди Джоанну де Ринель, и они…

Лестер смущенно замолчал и опустил глаза под гневным взглядом маршала.

Но тут вмешался Ибелин. Неожиданно он тоже сказал, что помнит этого голубоглазого парня, помнит, что именно он, Арно де Бетсан, вывел из битвы при Хаттине и графа Раймунда Триполийского, и его самого. Он помог им, по сути спас, и разве это можно рассматривать как предательство? И он, Ибелин, считает, что Фиц-Годфри, или кто он там, отнюдь не из ассасинов, и готов напомнить собранию, что именно ему они обязаны сегодняшней победой.

Магистр Госпиталя Гарнье резко перебил барона:

– Вам ли, мессир Балиан, уроженцу этих мест, не знать, что шакалы Старца Горы враждуют с Саладином?

Им выгодно ослабление султана!

И опять все вокруг загомонили, послышались восклицания и ругань.

Мартин по-прежнему молчал. Он ни на кого не смотрел, но поднял взгляд, когда к нему приблизился король Ричард.

Плантагенет опять стоял близко, смотрел на него, но теперь в его лице не было ни тепла, ни уважения. Серые глаза монарха излучали странную грусть, разочарование… и презрение… такое откровенное презрение, что Мартину хотелось сложиться пополам, упасть ему в ноги и умереть… Он испытывал такой пробирающий до самого сердца стыд, что был бы рад, если бы оно разорвалось, только бы не находиться здесь. Сколько раз он ходил по самому краю бездны, сколько рисковал своей жизнью, но в этот миг, когда ему довелось почувствовать себя одним целым с людьми, которых стал почитать, он узнал, что такое попрание чести. Чести, которая дает право уважать самого себя.

О, лучше бы он все еще чувствовал себя чужаком! Тогда он мог хотя бы надменно взирать на них.

Король все еще смотрел на него, и Мартин облизал пересохшие губы.

– Мой король…

Как у него еще хватило сил подать голос? Но на этой фразе дыхание будто иссякло. У него не осталось ни мыслей, ни смекалки, ни соображений, как выпутаться из ловушки, в какую он угодил.

– Арно де Бетсан, Фиц-Годфри, госпитальер д’Анэ, – медленно перечислял имена схваченного король. – Кто ты, рыцарь? Рыцарь ли ты вообще? Ассасин? Лазутчик Саладина? Кому ты служишь?

Он выпрямился, взгляд его устремился куда-то вдаль, стал туманным.

– Ты оказал нам сегодня великую услугу, – закончил он, но в голосе его не было ничего, кроме холода. Так же холодно он сказал де Шамперу: – Вы должны учесть это, маршал. Дьявольская ли это хитрость или… Это вы должны вызнать у него, де Шампер. Уведите же его. Он ваш!

Когда тамплиеры в белых плащах выводили Мартина, в зале стояла напряженная тишина. Он шел, опустив голову, ощущая презрение и недоумение в устремленных на него взглядах. Зато двигавшийся за ним де Шампер гордо вскинул голову. Наконец-то! Наконец он поймал этого неуловимого, как тень, проходимца, который совратил и использовал его сестру!

Последняя мысль неожиданно ошеломила Уильяма. Он замедлил шаг. Роберт Лестер! О, Пречистая Дева! Уильяму необходимо немедленно вернуться и уговорить графа молчать о том, что он знал о связи Джоанны с мнимым госпитальером. Сегодня Роберт едва не проболтался о них… О нет! Упаси Боже!

Уже развернувшись, чтобы идти назад, маршал на какой-то миг задержался, провожая взглядом собратьев по ордену, уводивших пленника. Тем временем настала ночь, всплыл месяц, и в его свете можно было различить, как конвоировавшие Мартина д’Анэ тамплиеры плотной группой окружили его, не обращая внимания на редкие вопросы тех из крестоносцев, кого еще не сморила усталость после тяжелого дня. Сам лазутчик шел среди них, не оказывая никакого сопротивления. Да и прояви он непокорность, вздумай вырваться… Ха! Рыцари Храма – умелые воины, даже ему не совладать с ними.

Уильям медленно двинулся назад между руин и натянутых между ними тентов, в полумраке стараясь не потревожить никого из отдыхавших воинов. Да, сейчас он переговорит с Робертом, предупредит, чтобы тот молчал о позоре родственницы. Но разве только это тревожит Уильяма? И он вновь остановился и оглянулся на две отдаленные башни, на одной из которых на древке виднелся флаг ордена Храма с алым крестом. Они стояли уединенно, две из уцелевших в крепости Арсуфа после того, как тут похозяйничали сарацины. В подземелье одной из них сохранился подвал, куда маршал и приказал доставить Арно де Бетсана… или Мартина, разрази его гром! Там мощные стены, башня охраняется, вокруг стан рыцарей ордена. Чего же Уильяму волноваться? И пусть этот проходимец – отменный боец, но он один, и не ему выстоять против ордена Храма.

Но ведь ранее он уже совершал побег! И еще…

Уильям внезапно задохнулся. Перед глазами всплыла картинка, как уводят Мартина. И маршал вдруг понял, что его тревожило. Кнут! Тамплиеры обезоружили пленника, но у него за поясом на спине остался кнут! А Уильям помнил, как мастерски его враг владеет им.

В тот же миг де Шампер развернулся и, моля Небо, чтобы он успел вовремя, кинулся назад.

Глава 7

Две башни временной прецептории ордена Храма оказались довольно внушительными. Тяжелая кладка стен, пара длинных окон с полукруглым верхом, обращенных к лагерю. Но Шампер уже знал, что не успевшие низвергнуть эту мощь сарацины изрядно разрушили все внутри. Особенно пострадала та из башен, которая внешне казалась более целой и на которой виднелся флагшток с едва различимым сейчас знаменем ордена. Вторая из башен была более приземистой и стояла на некотором удалении; от нее отходила куртина рухнувшей стены. Она хоть и не была такой высокой, как первая, но внутри пострадала куда меньше: в ней сохранились перекрытия этажей, со стороны двора имелась чудом уцелевшая деревянная лестница. Именно там, в покое второго этажа, де Шампер позволил сегодня расположиться… Но нет, он не станет о ней думать! Сейчас это свыше его сил.

Маршал свернул к более высокой башне, по пути внимательно приглядываясь. Все вокруг, казалось, было спокойно. Башню прецептории со стягом окружали светлые палатки лагеря тамплиеров, расположенные полукругами, но так, чтобы между ними оставались проходы, дабы в случае опасности удобно было подойти к коновязям и стойкам с оружием. Рыцари по большей части уже отдыхали, но между палатками неспешно прохаживались стражники с факелами. Похоже, он зря беспокоился, все в порядке.

Каменные ступени лестницы вели к приподнятому высоко над землей входу в башню прецептории, лестница была освещена двумя факелами. Двери отсутствовали, но у полукруглой арки стояли охранники: пара рослых орденских сержантов в черных коттах с алыми крестами поверх доспехов. В своих одинаковых островерхих шлемах с широкими наносниками они казались похожими, как братья, да и застыли в одинаковых позах, чуть расставив ноги в стальных поножах, с копьями в правой руке.

– Все спокойно? – запыхавшись после стремительного шага, спросил Уильям, когда поднялся к ним по лестнице. – Пленника доставили?

– Доставили, мессир. Совсем недавно. Его повели в подземелье.

Уильям перевел дух. Но задержался лишь на миг. От такого человека, как этот воин-хамелеон, всего можно было ожидать. Да и кнут остался при нем.

Последняя мысль подстегнула маршала.

– Ты, Августин, – обратился Уильям к одному из сержантов, – останешься тут, а ты, Юбер, бери факел, пойдешь со мной!

Вход уводил в темноту, в узкий проход между циклопически огромными стенами. На каменной кладке плясали багровые отблески огня. Через несколько шагов слева показалась винтовая лестница, выбитая в мощи строения: одни спирально сворачивающие ступени уводили вверх – мимо разрушенного первого и второго этажей к третьему, где ныне должны были расположиться на отдых сам Уильям и магистр де Сабле, а другие спускались в подполье, куда он велел доставить лазутчика.

Было тихо. Может, даже слишком тихо, подумал Уильям, но утешил себя мыслью, что толщина стен заглушает все звуки. И все же он спускался за освещавшим узкие ступени сержантом, положив руку на рукоять меча. В какой-то миг он уловил негромкий звук – будто посыпалась каменная крошка. Но сарацины некогда изрядно долбили камень, над проходом нависала широкая деревянная балка, выступавшая из стены, и сержанту Юберу и следовавшему за ним маршалу пришлось нагнуться, проходя под ней. На головы им сыпалась пыль.

Новый поворот винтовой лестницы – и они в подземелье. Тихо, так тихо, как не должно быть. Шедший впереди Юбер поднял факел и издал глухой возглас.

Остановился.

Уильяму пришлось потеснить его, чтобы пройти в проход. В первый миг он онемел.

Округлое, полное щебня и мусора пространство без сводов, уходящее куда-то вверх, откуда свешивались остатки пыльного перекрытия этажей, а вокруг…

Уильям задохнулся. Шесть тамплиеров, шесть закаленных в боях отличных бойцов, вели пленника, и все они были здесь. В отблесках чадившего в подполье факела Уильям видел их всех, лежавших кто где среди груд мусора.

Огонь факела высвечивал их сбившиеся белые котты с алыми крестами, темные шлемы, запрокинутые бородатые лица и стекленеющие глаза. Ибо они умерли совсем недавно, запах крови был еще совсем свеж и ощутим.

Сбоку раздался глухой стон, и, выхватив у сержанта факел, Уильям склонился к лежавшему неподалеку рыцарю.

– Брат Симон, вы слышите меня?

Тамплиер приоткрыл глаза.

– Мой маршал… У него был кнут. Он им так ловко… Брат, это просто дьявол. Он так молниеносно повалил и разоружил нас… Мы ничего не смогли поделать. Простите…

– Где пленник, брат Симон?

Тот слабо поднял руку, указывая на выход. Кровавая пена запузырилась у него на губах, и он отошел, глаза застыли.

Уильям бережно положил голову умершего, прикрыв его веки, а потом резко повернулся в сторону входа. Какой же он осел! Он знал, чего можно ожидать от этого парня, но даже не насторожился, когда на них с сержантом сверху посыпалась пыль. Там была навесная балка, а этот негодяй… Черт! Черт! Ведь он уже догадался, что лазутчик из ассасинов! А они дьявольски ловко умеют скрываться даже там, где скрыться нельзя!

– За мной! – крикнул он сержанту Юберу и бросился назад.

Уильям несся по лестнице, перескакивая через ступени, пока не остановился у торчавшей из стены балки. О, подними они тогда голову… и могли бы расстаться с жизнью! Проклятый дьявол! Он вполне мог затаиться в этой узкой щели между балкой и округлым сводом. Но теперь его уже не было.

Уильям побежал наверх.

В отблесках пламени он увидел судорожно дергающиеся ноги в кольчужных чулках – то был второй сержант, которого Уильям оставил на страже. Он лежал на полу, шлем в стороне, шея неестественно вывернута.

Выход из башни был свободен, но Уильям понимал, что ошибаться нельзя: его враг где-то рядом.

Выскочив наружу, он увидел его. Буквально в десяти шагах от тамплиера тот спокойно спускался по лестнице.

Но Уильям больше не стал рисковать.

– Тревога! Хватайте его!

Уильям сам кинулся на врага, однако и тот вдруг стремительно развернулся и бросился на маршала.

Ловкач! Понял, что сквозь стан тамплиеров ему теперь не проскочить.

Но эта мысль лишь мельком пронеслась в мозгу Уилья ма де Шампера, когда наконечник кнута обвился вокруг его клинка и лазутчик молниеносным рывком обезоружил его, перехватив рукоять маршальского меча в воздухе. Сейчас он его пронзит… Но вместо этого Мартин подскочил и с силой затолкнул Уильяма обратно в арку прохода, ведущего в башню. Но там был сержант Юбер, и он поддержал маршала, хотя от толчка они оба невольно отступили в тень.

Однако крик Уильяма оживил лагерь снаружи. Кто-то повторил его выкрик «Тревога!», началась суета, но разбуженные тамплиеры, выбегая из палаток, не могли пока понять, откуда исходит опасность. Но вскоре они разберутся, они…

Думать было некогда. В руках у лазутчика был меч, и он приставил его острие к горлу Шампера.

– Назад, иначе я прикончу вас!

Он наступал, а сержант, оказавшийся за спиной Шампера, пятился в темноту башни, невольно увлекая за собой маршала. Уильям был в ярости. Не обращая внимания на клинок у своего горла, он замахнулся на предателя факелом, но добился только того, что тот, увернувшись, выбил его у тамплиера сильным молниеносным движением. Теперь свет шел снизу, высвечивая это до жути красивое тонкое лицо врага со светившимися холодным голубым блеском глазами. Потные пряди волос в беспорядке падали ему на чело, но сами черты казались окаменевшими в своем решительном спокойствии.

– Ни шагу назад! – приказал маршал сержанту.

Если они отступят и скроются в темноте прохода, тамплиеры в лагере не сразу сообразят, что происходит и кто поднял тревогу. Черт, они должны увидеть странный отсвет в проходе башни, должны заметить, что у арки уже нет стражников, охраняющих прецепторию!

Мартин наступал, вдавив острие в горло Шампера, и только складки кольчужного капюшона храмовника мешали ему убить маршала. Но давление меча в кадык все же было настолько сильным, что Уильям задохнулся в кашле. Однако сквозь боль и удушье он прохрипел сержанту: – Не отступай! Убей его, Юбер!

Но тот продолжал пятиться, опасаясь за жизнь маршала. Проклятье!

И все же Юбер был не так уж и плох. В его руках было копье, и в какой-то миг он изловчился сделать им выпад из-под руки Уильяма.

Удар был сильный, но, видимо, этот мерзавец уловил момент, когда сержант завозился, направляя копье, и мгновенно уклонился. Показалось ли Уильяму, что он негромко охнул? Задело ли его острие копья?

Де Шампер не успел додумать эту мысль до конца, ибо лазутчик тотчас отступил и резко взмахнул рукой с кнутом. Уильяма, находившегося к нему ближе, задело только кнутовище, попав по глазам и на какой-то миг ослепив, а сержанта обвил витой хлыст, конец которого полетел дальше и, делая разворот, буквально связал маршала и сержанта в узкой петле. В тот же миг Мартин с силой толкнул Уильяма ногой в живот, и маршал стал падать, заваливая и скрученного плетеной кожей кнута Юбера.

Нелепость! Де Шампер чувствовал себя жалким, когда, хрипя и задыхаясь, срывал с себя петлю хлыста и освобождался от возившегося сзади сержанта. Уже поднявшись, он увидел вбежавших в башню собратьев. Слава Богу!

Но радоваться было рано. В следующее мгновение Уильям заметил, что вновь прибывшие в растерянности глядят на растрепанного, задыхающегося предводителя, не зная, что предпринять.

– Олухи! – рявкнул де Шампер осипшим голосом. – Он побежал наверх по лестнице. За ним! Взять живым или мертвым!

И, выхватив у одного из озиравшихся храмовников меч, он первым помчался по винтовой лестнице. Однако вскоре замедлил шаг, выставил перед собой меч и осторожно ступал, улавливая отблески огня идущего у него за спиной воина.

Винтовые лестницы в башнях строили узкими и с таким разворотом, чтобы сверху защитникам было легче разить тех, кто шел снизу. Бывало, один опытный воин мог на этих разворотах сдерживать целую толпу нападавших: узкое пространство, поворот справа налево, чтобы находившийся наверху имел возможность рубить правой рукой и имел расстояние для замаха, тогда как нижние не могли пустить в ход правую руку с оружием, поскольку им мешал неудобный разворот, и они оставались уязвимыми для удара слева.

– Щит мне! – приказал де Шампер.

Закрывшись щитом, он уже более уверенно шагнул вперед. Глупо погибнуть Уильям не собирался. И знал, с каким опасным противником имеет дело.

Но нападения сверху не последовало. Осторожно поднимаясь, де Шампер приблизился к выходу на второй этаж. Вернее, к выходу туда, где должен быть второй этаж башни. Теперь же вместо перекрытия тут зияло пустое пространство, и, если бы было светлее, Уильям увидел бы внизу тела убитых ранее этим негодяем собратьев, оставшиеся там, где раньше был подвал.

На миг маршал остановился.

– Посветите!

Ему надо было понять, где его враг. Поднялся ли выше по лестнице или… Сначала он думал, что тот все же поднялся: там, наверху, есть дверь, там целый покой, где можно держать оборону или скрыться, учитывая, что этот ловкий парень мастак совершать немыслимые прыжки. Но ведь ему помогал перелазить и прыгать его кнут, который он как раз обронил, когда сплел их с сержантом!

Было еще нечто, что задержало Уильяма, ибо теперь он обращал внимание буквально на все. И этот легкий шорох… будто пыль осела, стук мелких осыпавшихся камней…

Когда сзади посветили факелом, де Шампер увидел лазутчика. Тот пробирался вдоль стены, где уже не было полов, а остался только каменный выступ вдоль окружности стен башни. Выступ был едва ли шириной в фут [35], но этот парень двигался по нему над пустым пространством, прижавшись спиной к кладке. Было ясно, что его цель – расположенное неподалеку овальное окно.

– А ну, снимите-ка его стрелой, – приказал Уильям. Но оказалось, что за ним не было ни одного лучника!

Шампер едва не взвыл от досады. Если этот ловкач выберется в окно…

– Прикажите кому-нибудь поджидать его снаружи! – рявкнул маршал, а в следующий миг сделал то, чего и сам не ожидал от себя: он двинулся по уступу за ассасином.

Это было опасно. Он был мощнее этого парня, шире в плечах, а выступ был узким. Ко всем чертям! Не таким и узким… если не думать о полумраке и пустоте внизу.

– Ты не уйдешь от меня, дьявол… не уйдешь, – шептал Уильям, шаг за шагом продвигаясь за лазутчиком.

Кто-то из тамплиеров двинулся следом, но сорвался и с криком полетел вниз. Кто-то воскликнул, требуя, чтобы маршал вернулся, что сейчас они принесут лук, что уже послали за стрелком…

Ну да, ну да. А пока они будут бегать, этот парень уже выберется в окно. Черт! Уильям не мог вспомнить, что там, за этим оконным проемом.

Лазутчик двигался спокойно и беззвучно, как тень. Казался почти грациозным, когда, наконец дойдя до окна, вцепился в каменный подоконник и подтянулся, взбираясь наверх.

– Нет, ты не уйдешь! – шипел сквозь сжатые зубы Уильям.

На его поясе висел кинжал, и он, остановившись, выхватил его. Он провел немало лет в воинской выучке и метнул клинок уверенно. Другое дело, что с узкого карниза, когда позади только стена, а внизу провал, он не мог сделать значительный замах. И все-таки уже взобравшийся на подоконник беглец слабо вскрикнул и припал на колено, зашатался. Казалось, еще миг, и он упадет. Однако он удержался за каменную арку окна, склонился, и уже приближавшийся к нему Уильям мог видеть, как этот парень вырвал торчавший из своей ноги над коленом кинжал. Потом, даже не оглянувшись, он оттолкнулся от подоконника и исчез.

– Забери тебя сатана, красавчик! – прорычал сквозь зубы Уильям.

Нет, нет и нет! Он не может ему позволить снова скрыться. Не может!

Со стороны кричали тамплиеры, требовали, чтобы их маршал не рисковал собой и вернулся. Черта с два! Он уже был у окна, взобрался на него, посмотрел… и задохнулся!

Городская стена внизу была разрушена, но в добрых десяти футах от нее виднелась обвалившаяся куртина прежней постройки. Эта куртина подходила как раз ко второй башне, какую взял себе орден. И этот мнимый Фиц-Годфри уже был там. Даже раненный в ногу, он сумел преодолеть расстояние до нее и двигался по стене, приближаясь к двери в башню. Но не это заставило де Шампера задохнуться. Он увидел, как выводившая на разрушенную куртину дверь отворилась и из нее показалась его сестра! О, зачем он привел ее сюда с корабля, зачем позволил отдохнуть от постоянного пребывания на море, решив, что тут ей не угрожает опасность!

Теперь опасность была перед ней. Мнимый Фиц-Годфри с разбегу едва не налетел на молодую женщину, но резко остановился, замер, упершись обеими ногами и почти проехав по каменному настилу. Они чуть не столкнулись, но глупышка Джоанна даже не отступила! Она замерла перед ним с горевшей плошкой в руке, смотрела. Белое одеяние, темные длинные косы, полная неподвижность при слабом отблеске огня.

«Назад!» – кричало все в душе де Шампера, но в то же время он не в силах был издать ни звука. И только молил про себя: «Беги от него, сестренка! Закрой дверь!

Запрись на засов!»

Ибо он не сомневался, что сейчас этот негодяй схватит его сестру, прикроется ею как щитом, сделает своей заложницей! И тогда он, Уильям, уже ничего не сможет сделать. Он не посмеет рисковать жизнью Джоанны!

Но ассасин все еще не двигался. Как и Джоанна, он стоял и смотрел на нее. Это длилось несколько бесконечных мгновений, и Уильям, понимая, чем подобная встреча грозит его сестре, вдруг решился на отчаянный шаг.

Глухо зарычав, он рванулся из оконного проема, послав свое тело вперед… и полетел.

Какие бы навыки он ни приобрел за годы служения в Святой земле, но выучки ассасинов у него не было. К тому же Уильям был в воинском облачении, в длинной кольчуге, на поясе его висел меч. Его прыжок сверху на разрушенную куртину оказался не столь удачным, как у ловкача ассасина. Он допрыгнул до стены, ухватился за нее, но стал сползать там, где обрывалась кладка… Ноги его болтались над пропастью на страшной высоте.

С невероятным усилием цепляясь за обломанные края и выступы, Уильям подтянулся, уже почти лег на живот, когда понял – его враг рядом. И, ощутив сильный толчок, вновь стал сползать.

Он рычал и задыхался, цепляясь за выступы куртины и не давая этому негодяю столкнуть себя. В какой-то миг он сумел снова подтянуться, но именно в этот момент враг наступил на его удерживающую тело руку, с силой вдавил ее в камень, заставляя разжаться сцепленные пальцы.

Уильям сжал зубы, чтобы не взвыть от боли, ему казалось, что кость затрещала под жестоким давлением сапога ассасина. Тот еще сильнее надавил, и Уильям, охнув, разжал окровавленные пальцы, повис на одной руке. Он чувствовал, как она ползет по выбоинам, как его тело тянет вниз. И самое странное, он слышал, как кто-то во дворе кричит:

– Не стреляйте! В темноте вы можете попасть в маршала. Не стреляйте, я сказал! Там женщина.

И действительно, Джоанна была уже рядом. Уильям услышал, как она закричала:

– Нет, Мартин, нет! Это же мой брат!

На что она надеялась, имея дело с таким подонком?

Уильям понимал, что еще миг – и он сорвется. Но над ним вдруг склонилась Джоанна, он увидел ее совсем близко – растрепанные волосы, искаженное от страха лицо. Она вцепилась в ткань его котты на плечах и попыталась вытащить его наверх, не дать упасть. Но он был так тяжел для нее!

– Отпусти! – прорычал Уильям сквозь сжатые зубы. – Отпусти, глупая, иначе мы упадем вместе.

Но Джоанна не слушала его и старалась изо всех сил. О Боже! Он утягивал ее за собой!

И тут случилось невероятное. Еще одна пара сильных рук ухватила его за плечи, рывком потянула вверх. Уильям совсем близко увидел сапоги ассасина, даже рассмотрел заклепки застежек на них и, словно не веря в происходящее, поднял голову, сверх всякой меры пораженный, что это он, его враг, спасает ему жизнь.

Вместе с Джоанной им удалось втащить маршала на стену. Какой-то миг он лежал, задыхаясь, на плитах стенного прохода. И сквозь бурное дыхание услышал, как Джоанна сказала – не ему, а тому, другому:

– Уходим! Бежим скорее, Мартин!

Поднимаясь на ноги, Уильям заметил, как его сестра увлекает этого проходимца в свою башню. Да что же она делает?! Сама отдается ему в руки! Разве не понимает, кто он?!

Шампер, едва переведя дух, кинулся за ними. Они не успели закрыть за собой дверь, когда он с разбегу налетел на нее, ударил плечом. А они оба – оба! – упирались в нее с той стороны, сопротивлялись ему и смогли-таки закрыться. Маршал застонал от душившей его ярости, услышав, как с той стороны опускается засов.

Дьявольское семя! Пуп Вельзевула! Три тысячи чертей! Он ругался, как последний из богохульников, забыв о своем высоком орденском положении. Он был вне себя и, выхватив меч, несколько раз с силой ударил по мореным дубовым плахам двери. Ко всем чертям! Как вышло, что магометане, столько строений разрушившие в Арсуфе, не удосужились снести эту дверь? А ведь именно поэтому он привел сюда сестру, решив, что Джоанна будет в безопасности!

Но тут, слава Богу, рядом появились еще несколько орденских братьев. Они сообразили притащить лестницы и теперь взбирались по ним, чтобы помочь своему маршалу.

– Рубите дверь! – приказал он. – Что? Никто не удосужился захватить секиры?

– Но там же ваша сестра, мессир! – воскликнул кто-то. – Она в руках у этого мерзавца, она его заложница! Разве мы можем рисковать ее жизнью?

«Она сама так захотела!» – чуть не крикнул он в ответ, но не произнес ни звука. Его душили ярость и страх за Джоанну. Глупая, ох, какая же она глупая! Уильям ведь не единожды объяснял сестре, с каким негодяем она связалась. А она… все еще верит своему Мартину! И теперь у него, Уильяма, связаны руки.

Глубоко вдохнув, он постарался сосредоточиться.

– Немедленно пошлите за топорами! Будем прорываться. Он не уйдет. Надеюсь, вы уже сказали, что нужно окружить башню? Нет? Немедленно выполнять приказ!..

Но внизу уже и так собрались сбежавшиеся на шум тамплиеры. Этому красавчику ассасину некуда будет деться. И Уильям, когда его люди подступили к двери с топорами, воскликнул:

– Эй, ты! Если хоть волос упадет с головы моей сестры, ты умрешь страшно и жестоко. Но я могу обещать тебе легкую смерть. Слово Шампера!

Из башни ответом была только тишина. А тут еще кто-то сказал, что прибыл гонец от короля Ричарда, чтобы узнать, что за переполох поднялся в стане тамплиеров.

Нужна ли им помощь?

– Передайте Его Величеству, что мы разберемся сами.

О, если бы! Но признаться королю, насколько он не владеет ситуацией, Уильям сейчас не мог. Ибо все еще рассчитывал вновь захватить коварного лазутчика. Даже с риском для жизни сестры.

– Джоанна! – позвал он, надеясь, что она его слышит. – Джоанна, отзовись!

Тишина. Уильям собрался с духом.

– Рубите дверь! И одновременно следите за внешней лестницей с другой стороны башни. Следите за всеми окнами и даже за кровлей башни… или что там от нее осталось. Он может быть везде. Пусть наиболее ловкие из наших парней попытаются забраться наверх и следят за всем.

Вновь стали рубить дверь. И одновременно с этими ударами изнутри донесся полный ужаса женский крик. Уильям закусил руку. Чего она так верещит? Ради всего святого, что с ней? Что этот негодяй с ней делает?

– Прекратите! – Он остановил своих людей.

Уильям приник к первому же пролому, какой удалось разбить в двери. В ничтожную щель, казалось, только мышь и может проникнуть. И все же Шампер крикнул в нее:

– Джоанна, ты слышишь меня?

Женский визг умолк, и через какое-то время его сестра отозвалась:

– Он сказал, чтобы вы прекратили. Он убьет меня, если…

Тут она замолчала.

Уильям посмотрел вниз: повсюду горели факелы, башня была окружена. Кто-то из его собратьев, закинув наверх крючья с веревками, уже взбирался по стене.

– Сестра, передай этому негодяю, что ему не уйти.

Что он хочет? Я готов его выслушать.

В ответ – молчание. Потом изнутри донеслись женские голоса. Только теперь Уильям сообразил, что со своей леди в башне была еще и ее камеристка Годит.

– Что происходит, ради всего святого? Джоанна, отзовись!

Последовало продолжительное молчание. Потом раздался голос сестры: дескать, ее пленитель требует коня к выходу из башни и предупреждает, чтобы все отошли на пятьдесят шагов.

Это было исполнено. Тамплиеры отступили, у них в руках были луки, у подножия стоял оседланный конь. Этому мерзавцу, как бы ловок он ни был, не удастся скрыться.

Они ждали. Ждали долго. Башня безмолвно возвышалась над притихшими воинами. Все не сводили с нее глаз.

А потом маршал вдруг неожиданно расхохотался.

Джоанна! Он всегда считал ее слишком глупой. Но и подозревал, что она очень хитра!

– Рубите дверь, – вновь приказал он каким-то внезапно потускневшим после резко оборванного смеха голосом. – Рубите, пока не разнесете ее в щепы.

– Но ваша сестра, мессир?

Уильям устало махнул рукой, но потом приказал:

– Пошлите наших людей совершить обход по окраинам лагеря, пусть высматривают воина в котте с гербом Лузиньяна. Думаю, он сейчас попытается пробраться к Арсуфскому лесу. Везде должны быть наши люди, пусть удвоят стражу в кольце оцепления вокруг Арсуфа и задерживают каждого подозрительного крестоносца.

– Но, мессир!.. Башня окружена, лазутчик не мог выскочить!

«У него было время. У них… Пока мои люди лезли на стену, пока я, словно полоумный, бился о дверь…»

– Делайте, что я сказал! Немедленно пошлите людей в лагерь… И чтобы мышь не проскочила. Он где-то здесь.

Но зачем тогда рубить дверь, спрашивается? Чтобы Уильям сам мог войти к сестре. И чтобы никто иной не понял, что она предательница.

Теперь Уильям уже не обращал внимания на женский визг в башне. Грохотали топоры, потом упала дверь.

– Я сам войду, – заявил маршал, отстранив своих храмовников.

– Мессир, это опасно!

Но он, приказав остальным дожидаться снаружи, даже не обнажил клинок, когда вступил внутрь.

Так и есть, грохот топора напугал только вжавшуюся в угол Годит. Она все еще голосила, но охнула и умолкла, когда маршал вошел в башенный покой. Поползла к нему по полу, простирая руки:

– Милорд де Шампер! Сэр Уильям, пощадите!

Годит обхватила его колени в жестких кольчужных чулках. Но он даже не взглянул на нее. Смотрел только на свою сестру.

Джоанна стояла, прижавшись к стене, и даже при свете единственного огонька в плошке Уильям видел, что она бледнее светлой шали, обвивавшей ее плечи. Глаза расширены, в них явственно читается страх… но и еще что-то. Непоколебимое упрямство.

Уильям даже не стал осматриваться по сторонам – он знал, что ассасина тут уже нет. Ушел, вылез в окно или выскочил в узкую дверь, выводившую на внешнюю башенную лестницу, еще до того, как башню окружили его тамплиеры.

Отстранив все еще цепляющуюся и горько рыдающую Годит, Уильям шагнул к сестре.

– Зачем ты это сделала, Джоанна?

Легкая тень прошла по ее горлу – она судорожно сглотнула. Но не ответила. Более того, ее подбородок надменно вздернулся, она не отвела взора.

– Зачем? – снова повторил маршал. – Он же предатель! Он убийца. Он враг!

– Нет, – негромко, с непоколебимой уверенностью произнесла она. – Я знаю, что он не враг. И знаю, что он не сделал нашему делу зла!

– Знаешь? Как ты можешь знать?

Она только упрямо мотнула головой.

И тогда он с силой ударил ее по лицу. Охнув, Джоанна упала. А Уильям кинулся к ней. Он словно ополоумел, схватил ее за косы, рывком поднял и стал так трясти, что у нее замоталась голова.

– Что ты можешь знать, дрянь! Что ты вообще понимаешь в нашем деле? Нашем, слышишь? Не твоем… Ибо ты… ты изменница. И ответишь за это!

Он вновь с силой ударил ее по лицу, бросил на пол, вновь замахнулся, будто намереваясь уничтожить, растоптать, раздавить…

Но между ними тенью кинулась Годит, упала на Джоанну, закрыла собой госпожу.

– Нет, нет! Не смейте! Ваша сестра беременна!

Уильям отступил. Задыхаясь, он стоял над ними, сжимая и разжимая кулаки. Нет, он не станет бить ее, раз она носит дитя. Но это стоило ему неимоверного усилия.

– Ты понимаешь, что ты – предательница? Ты чудовище, Джоанна.

Она стала тихо всхлипывать. Темные растрепанные волосы упали на лицо, длинные косы змеились по полу, когда она стала подползать к брату.

– Я не могла иначе, Уильям! – воскликнула она, вскинув залитое слезами и кровью лицо. – Я люблю его! Для меня он… Одно его существование уже значило жизнь для меня! И он не враг. Я знаю, я чувствую это. Ты, рыцарь ордена, человек, отказавшийся ради службы от велений сердца, никогда не поймешь меня. Но Мартин для меня все. Я ношу его ребенка… – Замолчи!

Он сжал кулаками виски и так стоял, пошатываясь. Если она сейчас не умолкнет… Он опасался, что снова набросится на нее. Грязная тварь! Брюхатая девка, у которой нет ни малейшего понятия о чести!.. И это его сестра!

Да, они были родня, плоть от плоти, кровь от крови. Шамперы! И это заставило Уильяма подавить клокочущую ярость. О, он ничего не сможет с ней сделать. Более того, он обязан скрыть от всех ее позор. И ее предательство.

– Я не желаю знать твои постыдные тайны, Джоанна. В этом ты сама должна разобраться с мужем. Остальное же… Никто ничего не узнает. Ты – Шампер! И ради этого я буду молчать о том, что ты совершила. Однако я более не желаю тебя знать! Не желаю называть сестрой. Убирайся! И никогда больше не обращайся ко мне.

Отвернувшись, сгорбившись, словно он нес на себе многопудовую тяжесть, Уильям вышел.

Кровь толчками вытекала из глубокого пореза на бедре Мартина. А ведь он двигался неспешно, непринужденно, медленно. И не потому, что каждый шаг причинял боль. Он старался не привлекать к себе внимания.

Когда шум у башен тамплиеров усилился, Мартин даже остановился, оглянулся. Что, если Джоанне предъявят обвинения в пособничестве побега? Но нет, она – кузина короля Ричарда, ее брат – маршал ордена Храма де Шампер. Столь знатную даму никто не посмеет покарать. Она сама ему так сказала, когда подтащила к выходу из башни и прошептала, задыхаясь:

– Беги, Мартин. У тебя есть несколько мгновений, чтобы скрыться. Я постараюсь их задержать… сколько смогу.

– Но как же ты?

– Не бойся, мне ничего не грозит.

Он только привлек ее к себе на миг, быстро поцеловал и выскользнул за дверь. За толстой стеной с другой стороны башни слышался гул голосов, кто-то звал маршала, доносились глухие удары в дверь. И пока Шампер, словно буйвол, ломился в один вход, Мартин легко сбежал по ступеням внешней лестницы, проскользнул за стоявшие под стеной возы и, пригнувшись, кинулся прочь. Он даже улыбался во тьме, забавляясь при мысли, что ему опять удалось обойти своего врага-храмовника. И все благодаря Джоанне. Воистину, если есть ангелы, то она один из них!

Тогда он даже боль от пореза на бедре не ощущал. Только позже, оказавшись между какими-то каменными нагромождениями, спешно скинув и засунув под камень котту с гербом Лузиньяна, он слабо охнул, когда, поднимаясь, оперся на раненую ногу. Но пошел дальше, стараясь не хромать. Впрочем, отчего бы не похромать? После такой бойни, какая была сегодня под Арсуфом, раненых в стане крестоносцев было предостаточно.

Сегодня… Какой длинный день! Когда же он проснулся этим утром и стал собираться? Вечность назад. А потом был переход в удушливой жаре через лес, было жестокое сражение, позже – ликование после победы, сменившееся приличествующей скорбью, когда хоронили павших… И вот прием у короля, чествование героя Мартина Фиц-Годфри… К несчастью, его узнали и он пережил уничижительный позор… И ужас от сознания, что его узнал непримиримый враг Уильям де Шампер. Воспоминания наплывали одно на другое: его пленение, бой в подземелье, когда он сообразил, что у него остался кнут, а охранявшие его тамплиеры не ведали, как умело он умеет обращаться с ним. Потом снова появился де Шампер, и Мартину пришлось убивать и спасаться бегством. И тут вдруг возникла Джоанна. Мартин не ожидал, какой шок переживет, увидев ее перед собой. О, сестра маршала могла бы стать для него ценной заложницей, но об этом он подумал только теперь, когда пробирался по лагерю, отзываясь обходчикам сегодняшним паролем, минуя очередные посты. Но одновременно понял, что никогда не стал бы рисковать ее жизнью. Он даже ее проклятого брата спас, когда понял, как это важно для Джоанны.

Между двух палаток какие-то сторожа спросили его с сильным итальянским акцентом:

– Что там за шум в лагере храмовников?

Он же ответил на лингва-франка, какой понимали все крестоносцы: откуда, дескать, ему знать? Он просто ходил облегчить живот – дыни от этих сарацинских подхалимов ему пузо распирали. Причем в голосе его был слышен резкий немецкий выговор, ибо при тусклом свете ползущего по небу тонкого месяца он различил неподалеку белый с черным орлом австрийский флаг. Мартин даже на глазах у обходчиков-итальянцев улегся под бок какому-то похрапывающему воину, якобы намереваясь и дальше спать, чтобы те не заподозрили в нем чужака. Но когда они прошли далее, встать оказалось непросто: стеганая штанина под кольчужным чулком вся пропиталась кровью, и Мартин чуть не вскрикнул, когда поднимался.

Брошенный Шампером нож пронзил звенья плетения и вошел едва ли не до кости. Тогда, в проеме окна, Мартин почти машинально вырвал его перед тем, как совершить прыжок. Да и потом, в пылу горячки и встречи с Джоанной словно забыл о ранении. Но Шампер метал клинок отменно, сильно, сейчас он это понимал. И если стальная сетка кольчуги хорошо спасала от режущих ударов в бою, то острие ножа прошло насквозь, разбив сцепленные кольца и прорвав стеганые штаны. Как же его ненавидел этот тамплиер, если вложил в бросок такую силу!

Да и Мартин ненавидел этого тамплиера. И теперь думал, что надо было дать ему упасть со стены, когда тот висел, извиваясь над бездной. Но Джоанна закричала:

«Это же мой брат!», и он бросился спасать маршала.

Глупость несусветная! Они оба с Джоанной еще пожалеют о порыве своего великодушия, когда де Шампер опомнится. Этот волк, идя за добычей, никого не щадит. Но посмеет ли он обвинить в пособничестве родную сестру?

Мартин оглянулся. Теперь шум у башен ордена как будто стал стихать, но он видел, как горящие факелы то там, то тут мелькают на территории лагеря, как вереницы огней движутся вокруг стоянки крестоносцев, где расставлены часовые. По их мельтешению он догадался, что его ищут, что, скорее всего, храмовники решили, что беглец постарается покинуть стан войска.

Он и собирался это сделать, но сперва ему нужно было вернуться к шатру короля Гвидо, где его ждет Эйрик. Смогут ли они бежать? Мартин от души надеялся, что храмовники даже мысли не допустят, что он осмелится вернуться в стан иерусалимского короля, где его знают и могут схватить. Но именно туда он и пробирался, таясь под сенью палаток, время от времени примыкая к группам спавших крестоносцев, вглядываясь во мрак, следя за отсветами огней преследователей.

Тамплиеры окружили стан крестоносцев в Арсуфе и скоро начнут его прочесывать. Этим они только вызовут раздражение отдыхавших после боя воинов. Крестоносцы наверняка будут возмущаться, расспрашивать, какого дьявола их тревожат в ночи, а значит, задержат храмовников. И у него пока есть надежда добраться до стана Гвидо, находившегося на побережье за руинами севернее Арсуфа.

Рана в ноге тревожила Мартина все сильнее, он терял много крови, голова уже слегка кружилась. Но он продолжал упорно и тихо двигаться. Уж прокрадываться он умел, выучка ассасинов ему сейчас очень пригодилась. Неслышный, как тень. Учителя в крепостях Старца Горы Синана так и называли его – Тень, уверяя, что тайно красться он обучился лучше других учеников.

Если бы еще не его рана! Мартин опять лег прямо на землю у какого-то шатра, когда мимо прошли охранники, патрулирующие стан воинства. Со своего места он видел совсем неподалеку стены большого зала, где недавно познал свою самую большую гордость и величайший позор.

Король Ричард… Какие у него глаза! Как свято он верит в свое дело! Король готов принять и возвысить всякого, кто так же, как и он, бьется за Святую землю!

А, к дьяволу! Об этом ли сейчас думать! Мартин стал подниматься, опираясь на здоровую ногу, пошел, волоча за собой отяжелевшую от крови раненую.

Пробираясь мимо навесов ордена Госпиталя, Мартин осторожно снял с веревок один из сушившихся бинтов и обмотал им себе голову и лицо. Следовало бы позаботиться и о ноге, но это подождет. Главное, что теперь, когда он обмотан почти до глаз, его никто не узнает, тем более что на нем нет котты с гербом его господина, короля Иерусалимского.

Стан пуленов и пуатевенцев короля Гвидо уже был близко, у самого берега. Мартин с наслаждением вдохнул влажный морской воздух, но расслабляться пока было рано, хотя сам лагерь Лузиньяна выглядел спокойным. Везде – у шатров, под телегами обоза, прямо на берегу – спали утомленные люди, притихшими выглядели и палатки, где отдыхали в этот час рыцари. Даже страж лагеря, казалось, дремал: облокотившись на длинное копье, он чуть покачивался на блеклом фоне моря, голова в островерхом шлеме склонилась.

Возле шатра Гвидо горел факел в стойке, чуть в стороне, у коновязи, слышалось пофыркивание лошадей. Мартин, едва дыша, пробрался к ним и едва не застонал от облегчения, усмотрев в темноте знакомую рослую фигуру в округлом шлеме, облокотившуюся о перекладину коновязи.

Когда Мартин неслышно возник из темноты, рыжий даже шарахнулся, увидев перед собой тень воина в кольчуге и с повязкой на лице.

– Эйрик…

Но тут силы его будто иссякли и он стал падать.

Приятель успел его подхватить.

– Священная кровь Тора! Малыш, я думал, ты уже все… Уже и не надеялся. Но, зная тебя, я так, по уговору только… Ох, Гвидо тут так орал! Сейчас он в шатре, напился с горя после того, как Конрад высказал ему, что он олух, раз снова доверился Арно де Бетсану. Как же они ругались! Я под телегой сидел, старался и носа не показывать. И молил всех богов, чтобы тебе удалось…

– Эйрик, ну помолчи! Нам надо поспешить. За мной охотятся тамплиеры.

Эйрик подтащил его к лошадям, но потом, вглядываясь в темноте в цеплявшегося в коня приятеля, неожиданно сказал:

– А ведь ты не выдержишь скачку.

– Выдержу. Мне жить хочется.

Но забраться на лошадь у него все-таки не получилось.

И Эйрик резко развернул его к себе.

– Слушай, малыш… В общем, гиблая это затея. К тому же патрули вокруг разъезжают. Знаешь, когда тут все угомонились, я раздобыл у генуэзцев одну из лодок. Сейчас море – лучший для нас путь, чем побережье.

Мартин даже всхлипнул. Лодка! Вот это удача! Как же он любил этого славного язычника!..

Небольшое суденышко было привязано у самого берега за веревку, туго обмотанную вокруг одного из прибрежных валунов. Когда они забрались в нее, Мартин обессиленно упал на днище. В правом бедре пульсировала боль, кровь хлестала из него, как из резаной свиньи, но с этим пока ничего нельзя было поделать.

– Дай мне весло, – сказал он, поднимаясь.

Но Эйрик толкнул его вниз.

– Лежи уж!

Надежно смазанные уключины не скрипели, когда он стал плыть под обрывами побережья, постепенно удаляясь от лагеря в Арсуфе.

Мартин отдышался, но потом решил, что если сейчас чего-то не предпримет, то попросту ослабеет и истечет кровью. Сорвав с головы повязку, он стал перетягивать ногу, чтобы хоть немного остановить кровотечение. – А ну, не двигайся! – зашипел сверху Эйрик.

Мартин застыл и увидел, как лицо его приятеля осветил отблеск огня. Чей-то голос прокричал с берега:

– Ты кто? Сознавайся!

– А что тут сознаваться? – выпрямившись во весь свой немаленький рост, ответил рыжий и так качнул лодку, что Мартин перекатился к ближнему от берегу борту.

Он замер.

– Говори, кто ты? – кричали из темноты.

Эйрик стал отвечать, Мартин понял, что Эйрик говорит на итальянском с заметным генуэзским акцентом.

– К своим плыву. Вот тот корабль, – указал он куда-то. – Взял снадобья у добрых братьев-госпитальеров для нашего капитана.

При этом он поднял для убедительности мешок с галетами, заранее припасенный им для побега.

Он еще пояснял, отвечая на вопросы, что припозднился из-за того, что ранее лекарям ордена Госпиталя было не до его сеньора Винченцо, они трудились над ранеными. А его генуэзец-капитан от коросты уже и сидеть не может, чешется, как блохастый кот…

– Откуда ты знаешь итальянский? – шепотом осведомился Мартин после того, как стражники, оглядев и расспросив рыжего великана, уверились, что это не тот, кого они ищут.

– Все мы служим Ашеру, – так же тихо отозвался Эйрик. Громче говорить он не мог – звук далеко летит над водой. – Я ведь, как и ты, где только не побывал. Они оба служили за плату.

Мартин продолжал возиться с порезом на ноге. Следовало бы и промыть рану, но придется потерпеть.

Пока он был занят перевязкой, на месяц наплыла легкая тень облака, и ее хватило, чтобы вокруг все померкло. Мартин сел на весла подле Эйрика, и они неслышно миновали генуэзский корабль, стоявший на рейде в стороне от других. Сквозь мрак беглецы видели на нем огонь, но лодка прошла достаточно далеко, чтобы их не заметили.

– Любят тебя боги, послав эту тучку, – тихо смеялся Эйрик.

«Меня любит Джоанна», – подумал Мартин и вспомнил, как быстро поцеловал ее напоследок. Зачем? В благодарность за помощь? На прощание? Но не смог не поцеловать. А, пустое!.. Он столько уже отказывался от нее… Но на этот раз простился навсегда.

– Все, парень, мы уплыли от них, – произнес Эйрик, когда они были достаточно далеко.

Вокруг не было ничего, кроме темной воды, едва заметных отдаленных силуэтов кораблей и их лодки. Вряд ли ее заметят на таком расстоянии.

Мартин молча налегал на весло, это отвлекало от пульсирующей в ноге боли. Он заметно ослаб и сбивался с ритма гребли. Эйрик заметил это и забрал у него весло. Самого же рыжего переполняло воодушевление. Он заявил, что они будут двигаться вдоль побережья столько, сколько смогут. В любом случае море тихое, ночью жара не донимает, а главное – они в безопасности. Захваченной же воды и сухих галет им хватит на пару суток. Ну а там и причалить можно.

– Ты понимаешь, Мартин, мы ушли от них! И больше не вернемся. Все, это уже все!

Рыжий был счастлив. Он вообще всегда надеялся на лучшее. Как же иначе в их работе?

Мартин тоже понимал, что это все. Он избежал опасности, он свободен, он едет к своей Руфи. И его ничто уже не остановит!

Но если все складывается хорошо, почему у него в душе такая пустота?

Глава 8

К вечеру третьего дня после славной Арсуфской победы крестоносцы дошли до Яффы.

Как и прочие строения христиан в Леванте, город подвергся разрушению сарацинами. Стены Яффы даже не полыхали, а сочились черным вонючим дымом. Разгромлено было все, что успели, а гарнизон бежал в страхе: весть, что произошло с защитниками Акры, разогнала мусульманских солдат еще до того, как пришел приказ Саладина преградить войску кафиров путь. И тогда султан велел разгромить город. За солдатами из Яффы бежали и местные жители. Только те, кому некуда было податься, остались и теперь бродили среди руин, подбирая какие-то вещи среди камней и мусора.

– Обычная картина, – произнес сидевший на коне подле Ричарда молодой Лестер. – Мы ведь и ранее видели подобное, не так ли, Ваше Величество? Ничего, восстановим и тут все. Ведь это уже наша земля. А мы все поднимаем из руин.

Этим и занялся Ричард в течение последующих дней. Пока он не спешил продолжать поход. Яффа, цитадель на побережье Средиземного моря, находилась всего в сорока милях от Иерусалима, и король рассчитывал сделать ее своим плацдармом для дальнейшего наступления на Святой Град. К облегчению христиан, в Яффе разрушены были в основном стены города, внутри же многие жилища не сильно пострадали, вот только крыши были снесены и ставни выбиты на окнах, чтобы крестоносцам негде было укрыться от зноя и непогоды. Но и тут им повезло: удушающая жара спала, с моря веяло прохладным бризом, на плодородных землях вокруг произрастали прекрасные сады, полные изобилия. Чего в них только не было – финики, гранаты, персики, виноград, только протяни руку и бери!

Близ Яффы протекали две реки – Яркон и Ракон. Большие желтые кувшинки покачивались на их водах, а рыбы при впадении рек в море было столько, что она так и плескалась, хоть руками лови. Виднелись на реках и большие водяные мельницы, пусть и разрушенные сарацинами, но восстановить их особого труда не составляло. Однако главное сейчас заключалось в том, чтобы укрепить стены, дабы иметь защиту. Поэтому крестоносцы, едва светало, начинали таскать камни, месили раствор, поднимали блоки. Трудились до полудня, потом наступал долгий перерыв, а на закате работа возобновлялась. Как и ранее при восстановлении Акры, король Ричард всякий раз приезжал смотреть, как идет строительство укреплений, и часто сам подавал пример, работая вместе с солдатами, превратившихся на эти дни в строителей. Рядом с Ричардом трудились и рыцари из его ближайшего окружения: графы Лестер и Генрих Шампанский, рыцари Андре де Шовиньи, Робер де Бретейль, Бартоломью де Мортимер, Роджер де Сэйси, Рауль де Молеон и веселый, никогда не унывающий рыцарь-шорник Адам Толуорт. Все они работали на стройке, все были в пыли и известке с головы до ног, а после трудов, по вечерам, долго плескались в море. Благо, что море близ Яффы было просто великолепным! Теплое в любую пору года, с мягким песком на побережье, с разбивающимися о скалы неподалеку от берега большими волнами. Пенные всплески на камнях так красиво смотрелись в лучах заката! А потом, разбившись о скальные выступы, волны доходили до песчаных пляжей уже как усмиренная ласковая лошадка. Чистое удовольствие было понежиться в этих теплых водах на песке!

Присоединившийся к купальщикам ученый Онфруа де Торон рассказывал крестоносцам:

– Считается, что Яффа получила свое название по имени сына Ноя – Яффета. Это он построил здесь первый город, после того как схлынули воды потопа. А эти рифы, о которые разбиваются волны, – он указал рукой на море, – помнят события из греческих легенд: именно тут была прикована отданная в жертву морскому чудовищу царевна Андромеда, которую освободил герой Персей. Отсюда же некогда отправился в путь пророк Иона, и, как нам известно из «Деяний апостолов», здесь же останавливался у некоего Симона апостол Петр. Позже Петр отправился в Кесарию на первую проповедь язычникам. О, это дивный город, овеянный легендами и преданиями! Но при мусульманах Яффа была почти заброшена, хотя именно сюда долгие столетия прибывали паломники-христиане, чтобы дальше ехать по дороге на Иерусалим. Правители Фатимиды [36]из Египта отличались веротерпимостью и пропускали паломников, если те уплачивали налог. Хотя и они не больно вмешивались, если прибывших христиан грабили. Вы видите, мессиры, корабли из-за этих рифов не могут приблизиться к побережью, обычно они бросают якоря прямо на рейде, а паломников перевозили в лодках арабские лодочники. Они же и грабили прямо тут, не выходя из лодок. И местные власти Фатимидов закрывали на это глаза. Но совсем стало худо, когда появились сельджуки: тогда христиан не только обирали до нитки, но и стали убивать. И все же преданные своей вере паломники вновь и вновь приплывали в Святую землю.

– А что было, когда образовалось Иерусалимское королевство? – спросил Ричард.

Онфруа улыбнулся. Поведал, что с приходом крестоносцев в городе началось бурное строительство. Именно сюда стали прибывать не только паломники, но и воины-христиане, решившие сражаться за Святую землю. И первым делом они отправлялись помолиться в большой храм Яффы, какой возвели тут в честь святого Петра. Храм столь великолепен, что даже неверные не стали его разрушать, правда, превратили в свою мечеть четыре года назад, когда город захватил брат Салах ад-Дина, Малик аль-Адиль.

При упоминании брата султана Роберт Лестер слегка толкнул Ричарда в плечо.

– Слышите, государь? Это ваш мусульманский приятель Малик постарался завладеть Яффой.

– О, осторожнее, граф! – Онфруа, заметив, что Ричард поморщился, отстранил Лестера от короля. – Вы забыли о его ранении.

Морщился ли Ричард оттого, что Лестер задел рану или при мысли, что так понравившийся ему брат Саладина осквернял христианские храмы, но он сделался мрачен. Взглянув на намокшую в воде повязку – он был ранен копьем при Арсуфе, – пробурчал, что-де это всего лишь царапина, а вот то, что он не получил ответа на свое послание к Султану, его беспокоило. Львиное Сердце отправил послание уже несколько дней назад, предлагая встретиться и переговорить. Ответа не было. А ведь лазутчики ордена Храма поведали Ричарду, как был напуган и в какой панике бежал Саладин после поражения при Арсуфе. Значит, он должен быть заинтересован в переговорах. А тут еще Медведь ворчит, что Ричард не послушал его и не кинулся в погоню за султаном. О, крестоносцы разбили бы его окончательно, они ворвались бы за остатками воинства султана в сам Святой Град!

Кто бы мог это знать! Успех был совсем близко… Но тогда Ричард опасался засады и не рискнул удалиться вглубь незнакомой враждебной земли от моря и кораблей. Однако теперь, как оказалось, его осторожность дала повод бургундскому герцогу упрекать короля в нерадивости… если не в трусости.

Горькие мысли. Ричард хмурился, а услужливый Онфруа де Торон все справлялся, не тревожит ли короля рана. Знал бы он, какие рубцы несет в своем сердце Ричард!

– Ты слишком трепетный, мой друг Онфруа. А рана… Я воин, на котором все заживет, как на кошке, у которой девять жизней. И вместо того чтобы донимать меня, словно заботливый госпитальер, ты бы лучше поведал нам, как там с отъездом Конрада Монферратского. Ты проводил его?

Тонкое красивое лицо Онфруа при этом упоминании окаменело. Он считал, что Ричард унизил его, заставив лично проводить маркиза, который забрал у него жену. Для Ричарда же неожиданное желание Монферрата вернуться в Тир было, с одной стороны, огорчительно, ведь он терял войско маркиза, какое пригодилось бы тут, но, с другой, неугомонный защитник Тира будет меньше интриговать – король помнил, как он сразу дал понять, что поддержит Медведя и Леопольда Австрийского, ратующих за немедленное выступление на Иерусалим. Однако Ричард понимал – его войско слишком утомлено после изнурительного перехода. Солдаты хотели отдохнуть, и Ричард, который провел в армии почти всю жизнь, чувствовал их настроение как никто другой. Поэтому он склонился к мнению тех, кто советовал для начала укрепиться на побережье. На последнем настаивали оба ордена – госпитальеры и тамплиеры, но главное – этого просили итальянцы: пизанцы, генуэзцы и венецианцы, для которых любой оплот на побережье становился базой для развития торговли. Ричард прислушался к ним: итальянцы хорошо снабжали его армию, и он не мог не брать их мнение в расчет. К тому же он понимал, что ему надо не единожды все продумать и взвесить, прежде чем двинуться с армией на Иерусалим, вглубь вражеской территории.

О скалистую гряду разбилась очередная морская волна, почти скрыв за фонтаном пенных брызг стоявшие в отдалении на рейде суда флота крестоносцев. Ветер с моря усиливался, но нес с собой веяние ласкового южного зефира. В этот момент кто-то из рыцарей Ричарда указал на прогуливающихся на террасе дам: Джоанна де Ринель и Дева Кипра совершали вечерний моцион по каменистой куртине вдоль моря.

– Вы поглядите, что делает ветер с их одеяниями! – засмеялся граф Лестер.

Действительно, легкие, летящие подолы платьев то взлетали вверх, открывая ноги женщин едва ли не выше колен, а то под давлением воздуха облепляли их тела, очерчивая изгиб бедер, груди и живот так, что, казалось, обозначалась даже впадина пупка.

Но Ричарда куда более смутило, что женщины вышли на стену там, откуда был виден он сам с его приближенными. И если Джоанна, завидев нагих мужчин в волнах прибоя, сразу отвернулась, накинув вуаль, то Дева Кипра, наоборот, застыла, не сводя с них взора.

– Подайте мне одежду! – поспешил приказать Ричард, покраснев при мысли, что женщина увидела его наготу.

Его заслонили, кентербериец Адам укутал Его Величество широким белым полотнищем, стал растирать.

– Все, государь, ваша кузина Джоанна увела эту греческую чаровницу. Клянусь лучшими кожами в лавке моего отца, только леди де Ринель удается справляться с Девой, которая кружит головы как вашим графам, так и простым крестоносцам. Ибо как взглянет она своими черными очами, как колыхнет пышной грудью…

– Молчите, Адам. Не забывайте, что вы говорите о венценосной особе. Эй, Роберт, – повернулся он к Лестеру, – твоя возлюбленная Дева Кипра порой ведет себя более чем вызывающе. Ты должен обучить ее достойным манерам.

– Я? Да сохранит меня Пречистая Дева от подобного. Синклитикия, – он единственный мог выговаривать сложное греческое имя царевны, – так хороша со своей настойчивостью и отсутствием целомудрия… Да и при чем тут я? Дева Кипра уже одаривает своими милостями нашего красавчика Онфруа. И правильно делает – надо же кому-то утешить торонтского барона. Ну а с ней Онфруа наконец-то перестал тосковать о своей изменнице Изабелле. Но иначе и быть не могло: эта гречанка – чистый мед!

Ричард постарался сделать вид, будто не расслышал его слов, и отвернулся, чтобы никто не видел, как он смутился. Ибо в душе Львиное Сердце был целомудрен, его шокировали излишне вольные речи, и он не хотел это показать. Чтобы отвлечься, король спросил, как там обстоят дела у его кузины Джоанны с Обри де Ринелем.

– Моя милая тетушка уже помирилась с Обри, – заверил его Лестер. – Даже жалеет его. Подумать только – остаться шепелявым! И угораздило же его откусить себе кончик языка!

Он говорил с участием, но при этом иные рыцари стали посмеиваться. В последнее время Обри извел окружающих своими вечными причитаниями. «Штоб я только шделал ш тем шарашином, который штукнул меня по голове!» – без конца повторял он. Ричарду было неприятно его нытье, как и неприятны смешки других рыцарей над родичем. Чтобы избавить Обри от насмешек, Ричард нынче услал его в окрестный рейд с Леопольдом Австрийским. Белокурый герцог так рвется сразу же идти на Иеру салим? Вот пусть сперва проверит округу и выяснит, насколько она безопасна, а если заметит засаду, пусть позаботится, чтобы расчистить путь остальному воинству.

Что Леопольду не повезло, Ричард узнал еще до того, как поднялся в находившуюся в его распоряжении постройку большого дома без крыши, которую для него покрыли тентом, дабы король мог спокойно отдыхать. Но сейчас там находился Леопольд, сидел у окна, смотрел на блестящее в закатных лучах море. Обычно шумный герцог из рода Бабенбергов показался королю непривычно смирным. Когда при появлении Плантагенета он поднялся и склонил голову, Ричард не сразу на фоне бивших в проем окна закатных лучей смог рассмотреть его лицо. Скорее он заметил кровавые потеки на светлых полах плаща герцога. И только позже понял, что Леопольд плачет.

– Вы послали нас на опасное задание, Ричард! – В голосе Леопольда слышался вызов, при этом он быстро стирал следы слез с лица. – Я потерял девять лучших рыцарей, когда на нас неожиданно напали.

Король сочувственно пожал ему плечо, не проронив ни слова. Смерть каждого воина-крестоносца была и его болью, в каком бы отряде и под чьим бы командованием он ни состоял.

– Да пребудут души их в мире, Лео. А теперь рассказывай, что случилось.

Он опустился на табурет и сам разлил по бокалам вино. С благодарностью подумал об Адаме: тот подал подогретое вино с пряностями. Для Ричарда это как раз то, что нужно: он чувствовал, как постепенно накатывает слабость, ощущал озноб. Переутомился? Сказываются последствия ранения? Но больше всего Ричард опасался, что это нахлынула застарелая хворь, малярия, какую он подхватил давно, еще в болотистых лесах Пуату. Когда она наваливалась, он на три дня выходил из строя: все тело болело, его трясло, как от холода, потом в голове мутилось, начиналось забытье… К дьяволу! Вот сейчас он выпьет вина и оно придаст ему сил.

– Я жду вашего рассказа, Бабенберг, – вскинув голову, повторил Ричард.

Леопольд сперва рассказывал медленно и неохотно, но потом слова так и полились. Оказывается, когда они отъехали от Яффы по старому пути паломников, местность сначала была открытая и им ничего не угрожало. К тому же в старых руинах вокруг Яффы уже расположились посты крестоносцев, и Леопольд рассчитывал, что в случае опасности их предупредят сигнальным дымом. Но все было спокойно, и они решили проехать как можно дальше. Неожиданно на них напали. Обстреляли, как уток в охотничий сезон, стрелы так и разили, под его людьми убивали лошадей, а они никак не могли понять, откуда же ведется стрельба, чтобы пойти в атаку. Казалось, стреляли отовсюду: из зарослей лощины, с покрытых фисташками холмов, из-за руин покосившейся башни в отдалении. Но стрелы летели в таком множестве, что падали не только кони, но и крестоносцы.

– Погоди! – прервал герцога Ричард. – Разве вы не были в полном боевом облачении? Ад и преисподняя! За время нашего марша по побережью вы должны были убедиться, что наши доспехи хорошо предохраняют от стрел.

Леопольд резко мотнул светлыми всклокоченными волосами.

– Но ведь это уже наши края! Как я мог подумать, что эти неверные псы посмеют напасть? И… да, Ричард, я не счел нужным облачить моих рыцарей в сталь с головы до ног. Мне важно было совершить рейд и убедиться, что округа чиста.

«Вот ты и убедился», – с трудом сдерживая гнев, подумал Ричард. Его стало трясти еще сильнее. От злости на самонадеянного тупицу Лео, от озноба, от жара, поднимавшегося изнутри. Голова кружилась.

Сжав зубы, Ричард Львиное Сердце слушал продолжение рассказа Леопольда, пока тот не начал хвалить родственника короля Обри де Ринеля. Ибо, пока они разбирались, откуда ведется обстрел, пока рыцари падали и гибли, Обри один не потерял присутствия духа и, схватив лошадь герцога Австрийского под уздцы, с криком «Отступаем!» помчался прочь. Он увлек за собой Бабенберга и тем самым спас и его, и тех из рыцарей, которые были еще в седле и могли следовать за ними. – А те, которые лишились коней? – спросил Ричард.

Герцог всхлипнул.

– Все мы под Богом ходим, Плантагенет. И пусть душа моя в смятении, но разве смерть за наше правое дело не открыла перед павшими ворота в рай?

«Ты сам погубил их, оставив во власти сарацин», – хотелось заорать Ричарду. Оставить своих людей! Тех из них, кого не убьют, наверняка сделают рабами. А ведь с Лео были и опоясанные рыцари. Какой стыд!

– Как только я налажу связь с неприятелем, мы постараемся выкупить достойных австрийских воинов, – пообещал он, понимая, что и в этом случае ему придется раскошелиться, ибо казна Леопольда слишком тощая, чтобы он смог позволить себе подобное.

Когда герцог удалился, Ричард устало облокотился о столешницу и стал пить вино. Его знобило все сильнее. Или это ночь в Яффе такая холодная?

– Три плохих дня, Дик? [37]– фамильярно произнес рядом знакомый голос.

Блондель. Его любимый менестрель. Только своему любимому песнопевцу Ричард позволял порой так называть себя. Ибо талант не знает сословных преград, данными Богом дарованиями можно только восхищаться.

Блондель понял, что происходит с английским Львом, и подхватил его на редкость сильными для столь грациозного юноши руками. А рядом уже и верный Адам Толуорт. Вместе они уложили короля, накрыли львиными шкурами, столь прекрасно выделанными, что они казались мягче замши. Подарок Саладина, когда король свалился в первый раз в приступе изнурительной болезни под Акрой. Теперь еще это…

Ричард не хотел сдаваться, оперся о кладку стены.

– Позовите ко мне короля Гвидо! – хрипло ворчал он. – И пусть придет магистр ордена Госпиталя.

Ломота в костях донимала, хотелось пить, мысли путались. Но все же сквозь резь в глазах он различил, когда заколебались тени, увидел озабоченное лицо ангела в золотых кудрях. Лузиньян. За ним смутно маячила высокая фигура магистра-госпитальера в его темном плаще и белом тюрбане.

Ричард облизал пересохшие губы, пробормотал:

– Гвидо, пока нет военных действий, ты отвечаешь за Яффу. Если же война… Проклятье!.. Да я сам скоро… А пока, если появятся сарацины, то всем пусть распоряжается Гарнье де Неблус. Он знает эти места. И еще…

Собраться с мыслями было трудно, накатывал бред, и почему-то мерещилась грудастая Дева Кипра на стене. Легкая ткань платья облегала ее тело, подчеркивая все выпуклости…

Ричард затряс головой.

– Грех, это грех. Эй, кто тут?

– Мы здесь, Ваше Величество.

Какой же мягкий голос у Гвидо! И Ричард приказал ему: пусть в Яффу приедут королева Беренгария и его сестра Иоанна Плантагенет. Ему будет спокойнее, если его женщины будут рядом, а не там, куда направился предприимчивый маркиз Конрад. Гвидо должен послать за ними лучший из кораблей и лично встретить королев, если к тому сроку он, Ричард, не встанет. Нет, он встанет, встанет. Ричард клялся в этом спасением своей души… И звал свою мать, королеву Элеонору. Он бредил…

Король скоро справился с хворью. Уже на третий день Толуорт заметил, что Ричард осмысленно озирает покачивающийся под порывами ветра полог над головой. – Что угодно Вашему Величеству?

– Сколько я был в беспамятстве?

– Совсем немного, сир. Что вам угодно?

Горячий бульон, который он принес, был просто восхитителен. Ричард почувствовал зверский голод – верный признак, что он идет на поправку. За бульоном последовали вареное мясо, бокал вина и сладкий сок гранатовых плодов.

– Хорошо, что вы немного полежали спокойно, государь, – уверял Адам. – Лихорадка лихорадкой, но в покое ваше ранение совсем затянулось, лекарь даже снял повязку.

Ричарда более всего беспокоили дела в Яффе. Оказалось, что все даже лучше, чем он ожидал: Гарнье де Неблус со своими госпитальерами отогнал сарацин из окрестностей города, его стрелки теперь следят за подступами к Яффе, а маршал тамплиеров де Шампер отправился в поездку к Аскалону. Он сам доложит обо всем Ричарду по приезде. Пока же король Гвидо, поспешивший на зов английского Льва, отчитывался о проделанном.

Под его присмотром продолжалось восстановление стен Яффы. В этом очень помогают итальянцы, которые постоянно подвозят строительный материал и отдают его почти безвозмездно, в счет будущих дивидендов от Иерусалимского короля Гвидо, которые он охотно им обещает. Одновременно Гвидо приказал восстановить крышу в одной из прибрежных вилл, с террасой на море и куполом, который не совсем разрушили. Когда постройка будет завершена, там можно будет расположить королеву Беренгарию и сестру Ричарда Иоанну. Гвидо послал за ними одну из лучших венецианских галер. Море ныне спокойное, и венценосные дамы скоро должны приехать. Но на этой галере Гвидо отправил в Акру епископа де Бове. Воинственный прелат ныне не популярен, так как крестоносцы не могут забыть, как он бросил во время сражения при Арсуфе храброго Жака д’Авенского, и едва не плюют ему вослед. Отправить же Бове было еще тем выгодно, что теперь некому будет поддерживать воинственного Медведя, который все кричит, что Ричард не послушал его совета и не пошел сразу на Иерусалим. Леопольд после недавней стычки с сарацинами уже не сильно рвется выступать на Святой Град, а с отъездом де Бове герцога Гуго вообще мало кто поддерживает, кроме подвластных ему французов. Но даже Медведь понимает, что с его отрядами Иерусалим не взять.

Да, Гвидо неплохо справляется, если ему не приходится воевать. И Ричард, зная его способности, не зря поручил ему распоряжаться в Яффе, чтобы поднять престиж иерусалимского короля, заметно павший после того, как стало известно, что Гвидо по доверчивости сделал своим поверенным предателя Арно де Бетсана, который сбежал от самого де Шампера. Это упущение маршала рассердило Ричарда, и он с тех пор не общался со своим кузеном.

– Ты говорил, что де Шампер отбыл к Аскалону?

Кто ему приказал?

Гвидо пожал плечами.

– Он храмовник. А ими трудно управлять.

– Это магистр де Сабле его направил?

– Похоже, сам маршал уговорил главу ордена поручить ему эту миссию.

Уговорил де Сабле? Вот упрямец. Ему бы после его неудачи с ассасином вообще не высовываться. Если только Уильям не вознамерился сложить голову в схватке, желая оправдаться перед королем.

– От Саладина нет вестей?

– Нет. – Гвидо опустил голову.

Прискорбно. Ну да куда тот денется. Вот Ричард оправится, получит на кораблях подкрепление, и тогда…

То, что все желают идти на Иерусалим, Ричард слышал, когда сидел у оконного проема. В стане звучала музыка, слышалось пение:

Будь милостив, Господь, к моей судьбе.

На недругов Твоих я рати двину.

Воззри: подъемлю меч в святой борьбе. Все радости я для Тебя покину, – Твоей призывной внемлю я трубе.

Мощь укрепи, Христос, в своем рабе. Надежному тот служит господину, Кто служит верой, правдою Тебе.

Ричард почувствовал, как на глаза навернулись слезы. Герои! Верные и готовые на все ради веры! И его долг – не позволить им бессмысленно пасть. Столь отменные и искренне верующие люди стоят того, чтобы побеждать!

Через пару дней Ричард, несмотря на квохтанье своей верной няньки Адама Толуорта, отправился с магистром Гарнье на вылазку в окрестностях Яффы.

Яффа была словно оазис среди пустынных камней Палестины – сады, заросли вдоль рек, грациозные пальмы на фоне синего неба, овцы, пасущиеся на зеленой траве низин. Местные сарацины успокоились, поняв, что резать всех подряд крестоносцы не собираются, и вновь вернулись к своим занятиям, даже торговали с христианами. Ричард видел, как они собирали плоды в лимонных рощах, как их женщины несли на головах плоские корзины, полные фиников, а ребятишки подвозили на осликах воду из источников. По дороге, скача во главе отряда, Ричард заметил тележку на двух высоких колесах – ее, впрягшись в постромки, тянули мужчина и женщина, по виду крестьяне. Завидев группу подъезжающих крестоносцев, они остановились, стали приветливо махать руками. Рыцарей это развеселило, они проехали мимо, смеясь и пытаясь выказать местным «салам» – кланялись, приветственно касаясь лба и груди.

Однако по мере их продвижения от Яффы картина стала меняться. Зелень исчезла, сушь донимала даже на ветру, хотелось пить.

Но то, что они увидели дальше, превзошло все самые наихудшие ожидания: дорога на Иерусалим была превращена в пустыню. Все, что могло послужить крестоносцам в пути, было сожжено, уничтожено; мертвая земля казалась черной, кругом темнели остовы сожженных домов, руины, стоял запах гари и падали. На повороте разлагался труп лошади, на пиках на склоне Ричард увидел отрубленные головы светловолосых воинов-христиан.

– Дальше опасно ехать, сир, – сказал магистр ордена Госпиталя и остановил своего коня. Откинув край белого тюрбана, закрывавший его лицо от горькой пыли, он заметил: – Все, кто пробовал проехать далее, не возвращались. Увы, в руины обратилось целое королевство, святейшее из королевств земли, королевство Иерусалимское…

– Зачем Саладин это сделал? – поразился Ричард. – Это же его земля! Или с нашим приходом султан уже ни на что не надеется?

Гарнье несколько раз перекрестился, а потом стал пояснять. Юсуф ибн Айюб понял, что он проигрывает Мелеку Рику эту войну, и сделал выводы. Он не может сдержать его натиск в крепостях, ибо английский Лев берет их, и падение неприступной Акры тому подтверждение. И он проигрывает Ричарду в сражениях, что проявилось в битве при Арсуфе. Вот Саладин и решил устроить крестоносцам тактику «выжженной земли»: вся округа по дороге на Иерусалим превращена в пустыню. Нет деревьев, нет поселений, где фуражиры армии могли бы пополнить провиант, нет колодцев, где они могли бы утолить жажду. Не слишком достойная политика для слывущего образцом благородства Саладина, но очень действенная. Войско христиан просто не сможет идти далее, ибо, оторвавшись от снабжения, они будут обречены на голод и жажду. К тому же Саладин набирает новые отряды, и крестоносцев ждут засады на всем продолжении пути.

Магистр еще не закончил говорить, когда они остановились у колодца: круглый, обложенный камнем источник наподобие тех, из которых пил в жаркий день Иаков, его дети и скот. Ричард подъехал и спешился, в то время как Гарнье приказал своим госпитальерам приготовить луки и внимательно следить за округой. Но еще больше он заволновался, когда Ричард стал вытаскивать из колодца кожаный мех с водой.

– Не пейте, государь! Ради всего святого! Те, кто пробовал пить из местных колодцев, умирали мгновенно!

Ричард отшатнулся. Значит, и колодцы отравлены. Крест честной! Как же тогда им двигаться на Иерусалим?

Внезапно защелкали тетивы луков госпитальеров. Опытные воины ордена Святого Иоанна еще издали заметили, как на фоне темных обугленных зарослей взметнулась пыль и показались тюрбаны сарацин. В них тут же полетели стрелы крестоносцев.

Ричард в тот же миг вскочил на Фейвела. Мгновенно оценив ситуацию и заметив, что мусульмане, натолкнувшись на отпор, поспешили скрыться за ближайшим пологим холмом, он отдал приказ преследовать их. Это было опасно и отчаянно смело. Но Ричард и был отчаянно смел!

Сарацинский отряд уносился, поднимая тучи темной сажи. Догнать их в незнакомой местности было непросто, и вскоре Ричард велел прекратить преследование. Достаточно того, что следы на покрытой пеплом земле указывали дорогу, куда скакать.

– Сир! – окликнул догнавший короля Гарнье. – Это был небольшой отряд убийц, контролирующий дорогу. Но они могут привести нас куда к более многочисленным силам.

Ричард резко мотнул головой. Его лицо под закрытым топхельмом нельзя было рассмотреть, но магистр видел, какими холодными стали его глаза в прорезях шлема. В них была сама смерть!

Они ехали быстрой рысью, пока не увидели небольшое селение в низине. Здесь не спалили зелень, можно было рассмотреть заросли кипарисов и серебристых олив. Маленькие домики с плоскими крышами казались вполне мирными, но следы на земле вели именно туда.

Когда отряд крестоносцев, громыхая железом, ворвался в селение, повсюду забегали люди. Кричали женщины, подзывая детей, какой-то старик заметался у них на пути, волоча за собой на веревке козу. А еще рыцари увидели несколько привязанных у колодца лошадей, покрытых сажей и пылью.

– Рази всех! – в ярости приказал Ричард.

Его приказание приняли буквально. И Гарнье повторил приказ короля.

– Всех! – кричал он, опуская меч на первого же выскочившего из дома мужчину, на вид мирного поселенца, но явно из тех, кто покрывает у себя посланцев султана. А следующего, измазанного пеплом и сажей, госпитальер рубил почти с ожесточением, даже кричал от ярости.

Были убиты все – воины, мужчины, старики, женщины, даже дети. Потом по приказу Ричарда подожгли дома.

Уже немного успокоившийся магистр дал разумный приказ забрать весь скот и припасы: в Яффе все это пригодится. А потом у сарацин были отрублены головы, которые Ричард приказал забрать с собой. Как же радовались крестоносцы, когда эти головы в тюрбанах были насажены на копья вдоль дороги на Иерусалим! Что ж, Саладин устроил им выжженную землю и отравленные колодцы, но и он теперь должен знать, что Ричард уничтожит все на своем пути и людям султана тоже негде будет укрыться и передохнуть, чтобы набраться сил для наскоков на христиан.

На следующий день Ричард увидел в окно соскакивающего с коня маршала Уильяма де Шампера. А ведь он даже забыл о нем. И все же любопытно, какого дьявола тот ездил в Аскалон?

Отослав Онфруа, Ричард долго смотрел на карту, не понимая цели поездки маршала. Зачем им Аскалон, если он расположен на побережье куда южнее, чем необходимый его армии путь на Иерусалим? Но, зная де Шампера, уважая его знания и опыт, Ричард был заинтригован. Однако сначала он вызвал к себе де Сабле.

– Шампер просто так не будет действовать, не подумав, – ответил тот на вопрос короля.

– Но ведь он не сказал вам о причине своей поездки?

– Сказал, Ричард. И я нашел его доводы разумными. Если вас заинтересует Аскалон, мой маршал объяснит вам цель своей поездки.

И он опустил голову, давая понять, что больше ничего не скажет.

Ричард слегка прищурился. И это его друг и советник? Что произошло со стариной Робером с тех пор, как он прошел посвящение и стал главой ордена? Воистину правы те, кто говорит, что у храмовников везде свои тайны.

Неожиданно он догадался.

– Робер, друг мой, признайтесь, что наш славный Уильям совершил этот рейд, ибо узнал, что проклятый Арно де Бетсан скрылся в Аскалоне. Я знаю, что Шампер человек чести и что он поклялся сделать все возможное, чтобы доставить мне этого лазутчика живым или мертвым. В карих глазах магистра мелькнула веселая искра.

– Ричард, поездка Уильяма не связана с тем лазутчиком.

Он умолк, но и король молчал, выжидающе глядя на де Сабле. После побега мнимого Фиц-Годфри Уильям уверял, что не сомневается, что тот ассасин. Только эти воспитанники Старца Горы могут совершать столь невероятные побеги, буквально выскальзывая из зажатого кулака. И Ричарду до сих пор становилось не по себе, когда он вспоминал, как близко к нему стоял этот убийца…

– Признаюсь, Робер, мне этот парень… Фиц-Годфри даже в бреду во время малярии мерещился. Ассасин. Убийца. Что стоило ему зарезать меня прямо на глазах у моих подданных и попасть в свой полный бесстыжими гуриями рай? Он ведь стоял так близко ко мне и был вооружен! Я слышал, что эти ассасины ничего не боятся.

Когда отважный Ричард говорит о своем страхе, значит, ему действительно не по себе. Но стать мишенью людей Старца Горы… Даже Саладин был вынужден пойти с ними на мировую – настолько султан опасался за свою жизнь.

Де Сабле какую-то минуту размышлял, а потом вдруг признался, что Ричарду не стоит опасаться Старца Горы. Он уже принял меры, его люди отправились в крепость ассасинов Масиаф, чтобы уладить дело и вызнать о лазутчике.

При этих его словах Ричард повернулся к магистру столь стремительно, что длинные концы его пояса взлетели и обвились вокруг тела.

– Уж не ослышался ли я? Неужели гордые тамплиеры общаются с этими убийцами?

– Так тут повелось, государь. Ассасины – враги Саладина, но не наши враги. Но поскольку близ их владений расположены мощные орденские крепости, до которых не дотянулись руки султана после Хаттина, то последователи Старца Горы, как и ранее, опасаются их и выплачивают нам дань, чтобы мы не трогали их оплот – замок Масиаф. Так что мы можем связаться с ними и разведать, присылали ли они своего человека, и если да… Старец Горы Синан не посмеет солгать тамплиерам, сир. И довольно, это все, что я могу сказать вам. Ради нашей дружбы я и так был с вами более чем откровенен. Однако это для того, чтобы предводитель крестоносцев Ричард Львиное Сердце не изводил себя напрасными тревогами на сей счет. У вас иные заботы, государь. И еще я надеюсь, что мое признание останется между нами. Я верю вашей чести.

Когда де Сабле уходил, он сказал, что пришлет к королю де Шампера.

Все еще находясь в смятении – шутка ли, его верные храмовники и… ассасины! – Ричард подошел к оконному проему и увидел, как Уильям де Шампер миновал двор и подходит к ступеням королевской яффской резиденции. Уже на ступенях крыльца Уильям столкнулся с Обри де Ринелем и его супругой Джоанной. И резко отступил в сторону, отвернулся, даже не ответив на их приветствие. А ведь Ричарду одно время казалось, что сэр Уильям сблизился с сестрой. Сейчас же храмовник даже не посмотрел в ее сторону, хотя Джоанна замедлила шаг, будто надеясь, что брат все же проявит к ней внимание.

Какие непредсказуемые эти Шамперы! Однако сейчас Ричарду не было дела до их семейных ссор. Он подождал, когда Адам введет к нему маршала, а потом долго и пристально смотрел на него.

Сухощавое загорелое лицо де Шампера выглядело невозмутимым, что так не вязалось с той резкой поспешностью, с которой он только что постарался избегнуть общения с родней. Тамплиер, орденский брат, гм… Но он и родня самого короля Англии. Сейчас гладкие рыжеватые волосы де Шампера сосульками падали на лоб, как бывает после долгого пребывания в шлеме под солнцем. А взгляд его серых глаз, твердый, как гранит… Как же он порой похож на Генриха Плантагенета! И хотя высокое мнение Ричарда об этом человеке несколько пошатнулось после того, как де Шампер упустил лазутчика, ему трудно было оставаться надменным с тем, кто так напоминал родного отца. Родич, черт побери!

Когда де Шампер заговорил, голос его звучал спокойно, может, только чуть утомленно:

– Я в отчаянии, сир. Султан повелел разрушить Аскалон. Это была такая великолепная крепость, одна из лучших в Святой земле, а ныне там камня на камне не осталось. Ричард постучал ногтем по развернутой на столе карте.

– Вот Яффа, мессир, вот дорога на Иерусалим. Почему же вас так волнует Аскалон, расположенный в стороне от наших военных действий?

– Государь, – пристально глядя на Ричарда, произнес де Шампер. – Государь, Саладин сделает все возможное, чтобы наш путь к Иерусалиму превратился в сущий ад.

– Мне это известно, – огрызнулся Ричард. – Но разве, принимая обет, вступая в такую войну, мы не знали, что отправляемся не на увеселительную прогулку?

– И все же можно сделать, чтобы эта война не была столь опасной и… почти безнадежной. Поэтому я и надеялся, что мы успеем захватить Аскалон до того, как от него останутся одни руины. Ведь из Аскалона открывается путь на Египет!

Золотистые брови Ричарда слегка шевельнулись. Он бросил взгляд на карту. Ну да, Аскалон ближе к Египту. Но ему это зачем? Их путь будет пролегать совсем в другую сторону. Их ждет Святой Град!

Тут тамплиер подался вперед:

– Сир, не будет ли дерзостью с моей стороны кое-что подсказать вам?

– Меня может задеть дерзость, но не честный совет.

Глаза тамплиера внезапно засветились, а слова так и полились.

Бесспорно, сейчас Иерусалим в руках Саладина, но основные воинские силы и подкрепление султан получает как раз из Египта. Само его положение зиждется на Египте – на египетском хлебе, египетской торговле и египетских воинах, постоянно прибывающих к Салах ад-Дину и пополняющих его армию. Среди подвластных султану земель – Сирии, Дамаска, Иордании, Аравии – с Египтом не сравнится ни одно иное владение, и захватить Египет – значит поразить Саладина в самое сердце. И это можно сделать, если занять и восстановить Аскалон – ключ на пути к Египту. К тому же, завладев этими землями, – тамплиер указал перстом на Аскалон и окрестности, – крестоносцы смогут разделить владения Салах ад-Дина на две части, египетскую и сирийскую, заперев султана в Сирии. А именно в Сирии имеется немало строптивых эмиров, недовольных возвышением курда Юсуфа, но вынужденных подчиняться ему ввиду его могущества. К тому же ныне флот крестоносцев полностью контролирует побережье Палестины, лишая, таким образом, султана возможности добраться в Египет по морю. Если же Египет достанется армии христиан, то Саладин останется без поддержки оттуда. Это не считая того, что при успехе армии Ричарда в Египте от Саладина отступятся вечно недовольные его возвышением представители старой сирийской знати, для которых худой мир с христианами лучше нескончаемых кровавых и разорительных войн с ними. И наконец, подытожил де Шампер, захватив Каир с дворцом и сокровищницей султана, Ричард может просто заставить Салах ад-Дина обменять его на Иерусалим. Без особого пролития крови. Но начать надо именно с Аскалона.

– Довольно, – прервал храмовника король.

Он был бледен и не сводил глаз с карты. План де Шампера был дерзким… но и возможным. А разве Ричард, оставив свои владения и отправившись воевать за много миль от Англии, не совершил дерзкий шаг?

– Человек может только предполагать, Уильям, – произнес король, еще не готовый поверить в успех столь неожиданного предложения. – Все во власти Всевышнего. А пока я должен подумать.

– Подумайте, Ваше Величество, – почтительно склонил голову Уильям. – Но знайте, что наш орден будет на вашей стороне.

– А они? – Ричард указал в сторону окна.

Откуда-то извне доносились голоса крестоносцев, поющих об Иерусалиме. Святой Град – их путеводная звезда! За Иерусалим они готовы отдать жизни. Они оставили дома́, только чтобы однажды преклонить колени у Гроба Господнего. Они ждут спасения души, они готовы сражаться и погибать во славу Иисуса Христа.

– Как мне убедить их?

– Но вы король!

– Здесь я прежде всего глава воинства. И не могу направлять войска без доброй воли своих рыцарей и солдат.

Он медленно положил руку на плечо Уильяма.

– Я буду думать, кузен.

Той ночью свет долго горел в покоях короля. Он склонялся над картой, размышлял, отходил, вновь возвращался к ней и сопоставлял. Де Шампер, несомненно, весьма умен, и его идея нападения на Египет просто блестящая. Ричард уже здесь, в Яффе, впервые задумался, что поход на Иерусалим может оказаться гибельным для его армии. Как и понял то, что захвати он Египет… Даже не мысль о требовании взамен Иерусалима волновала его, а сознание, что он, король Англии, может взять Египет себе!.. У него в руках окажется огромная империя, он сможет торговать, набирать силы, готовиться к новым завоеваниям! Но кто поддержит его?

Погрузившись в размышления, Ричард не заметил, как прошла ночь, как стало светать. И только когда услышал, как в разрушенной Яффе бьют склянки на судах, призывающие христиан к утренней молитве, ибо все колокола града были разбиты сарацинами, Ричард Львиное Сердце понял, насколько это невыполнимо. Его не поддержат, за ним не пойдут. Не пойдут французы во главе с бургундцем Медведем, не пойдет строптивый Леопольд, не пойдут сирийские бароны, для которых важнее вернуть свои владения именно здесь, а не где-то в Египте. Однако… Есть еще итальянцы – венецианцы, генуэзцы, ломбардцы, пизанцы (все эти воины – торговцы!), – которым не может не понравиться план иметь свои базы на побережье богатого Египта. И было бы неплохо обещаниями будущих льгот отвлечь богатых генуэзцев от Конрада, который им ныне покровительствует. Может, именно они готовы будут направить свои галеры к берегам Египта.

– Господи, – Ричард опустился на колени перед распятием, – я только слуга Твой. Пусть же все случится по воле Твоей!

А за окном уже кто-то из крестоносцев пел:

Когда труба зовет в поход, Не время для утех.

Иерусалим нас всех зовет!

Наденем же доспех.

Иерусалим! Нет, он, глава воинства крестоносцев, должен прислушиваться к мнению тех, кого увлек за собой в далекую Палестину!

И все же в последующие дни Ричард был задумчив и погружен в себя. От размышлений его отвлекали только вылазки, которые он и его рыцари совершали в окрестностях Яффы. И, как обычно бывало, хорошая схватка бодрила и оживляла короля. Он был бесстрашен и дерзок настолько, что даже отчаянный в бою Медведь как-то заметил ему:

– Вы должны поостеречься, Ричард. Подумайте о нашем деле, государь! Вы душа воинства! Скорее баллиста будет стрелять без винта и рычага, чем христианское войско побеждать без короля Ричарда!

Тем не менее Ричард едва ли не каждый день отправлялся на конные разъезды, и редко когда дело обходилось без кровопролития. По сути, теперь для него повседневная реальность заключалась в убиении попадавшихся неверных. После очередной схватки, покидая поле боя, Ричард часто брал с собой по обычаю сарацин отрубленные головы павших, хотя случалось брать и пленных, среди которых порой попадались и эмиры. Они смотрели на страшного Мелека Рика с показной гордостью, но он видел в их глазах страх. После резни под Акрой они не верили, что их помилуют. И все же король приказал содержать их под надзором в почетном плену.

В один из дней, когда вернувшиеся после рейда вдоль побережья на юг корабли сообщили, что береговая линия выглядит спокойно, король решил отправиться в Аскалон. И занял его почти без происшествий.

Некогда это и впрямь была великая твердыня с огромными башнями и вознесенными на насыпях каменными стенами. Здесь не ощущалось жары, нежные зефиры колебали ветви гигантских кедров, которых в Аскалоне было не меньше, чем пальм и оливковых рощ вокруг. Просто дивный сад… И дивный город… до приказа Саладина о его разрушении. И все же Ричард решил восстановить и Аскалон.

Оставив в Аскалоне бо́льшую часть сопровождавшего его отряда, Ричард с малой его частью отправился назад. По пути сюда он убедился, что местность не уничтожена, здесь не было сарацинских наемников, и, когда за деревьями замелькали темные спины местных поджарых вепрей, его люди оживились. Как же всем захотелось поохотиться! Свежая свинина! Это не баранина местных жителей и не солонина, какую им привозили в бочках на кораблях.

– Я уже сейчас чувствую вкус жирной свинины! – кричал граф Лестер, погоняя коня между зарослей смоковниц и на ходу, как заправский сарацин, натягивая лук.

Охота вышла удачной. Пять диких молодых свиней стали их добычей, и рыцари прямо тут же, невдалеке от моря, развели костер и, освежевав туши, принялись жарить мясо на угольях. Аромат был потрясающий… А вкус! Рыцари с удовольствием смаковали мясо, запивая его легким красным вином.

После сытного обеда на воздухе спешить им не хотелось. Солнце еще стояло высоко, мягкое, нежаркое, ласкающее.

На берег набегали волны. Ричард, скинув шлем и распустив кольчугу, расположился под пальмой неподалеку от воды, смотрел на набегающие лазурные волны, на паривших над ними легких чаек… Он не заметил, как задремал.

Его разбудили встревоженные крики. На ходу затягивая пояс, Ричард поднялся. Рядом уже были его рыцари Бартоломью де Мортимер и анжуец Андрэ де Шовинье, которые закрыли короля щитами.

– Отступаем к лошадям, государь!

Осторожно отходя, Ричард видел, как уже яростно вступил в схватку Лестер, как сбил своим копьем всадника сарацина граф Генрих Шампанский. Но сарацин было слишком много, из зарослей выскакивали все новые и новые конники, размахивали саблями, истошно улюлюкали, наседали, тесня рыцарей к берегу и стараясь отсечь от лошадей. В воздухе засвистели стрелы, и прикрывавший короля Бартоломью, вскрикнув, получил оперенную стрелу в плечо, разбившую звенья его кольчуги. Ричард подхватил его, не дав упасть, и стал отступать, понимая, что они окружены и что им придется сражаться. А на нем даже шлема не было!

И вдруг он увидел… себя – свою алую накидку, свой плосковерхий шлем с ободом в виде стилизованной короны с зубьями наподобие дубовых листьев. Даже конь под ним был тот, какого он велел оседлать сегодня для поездки в Аскалон: не белоснежный Фейвел, а темно-гнедой жеребец нормандской породы. Сейчас жеребец взвился на дыбы, и всадник в шлеме-короне, взмахнув мечом, поскакал прочь, отчаянно выкрикивая:

– Сарацины! Я – король Ричард! Вы не смеете нападать на меня. Прочь!

Его былой противник, француз Робер де Бретейль!

В облачении короля Ричарда, на его коне!

Он стремительно пронесся мимо, увлекая за собой бо́льшую часть напавшего отряда.

– Мелек Рик! Мелек Рик! – вопили сарацины, погоняя своих лошадей, легких и быстрых, которые не несут тяжеловооруженного всадника, но которым не составит труда догнать могучего боевого коня.

Бретейль же, привстав на стременах и припав к гриве, стегал гнедого с яростью, которой Ричард никогда не позволял в обращении с благородным скакуном. И ошеломленный конь уносил де Бретейля все дальше и дальше, а следом, вопя и потрясая копьями, мчались сарацины.

– Коня мне! – приказал Ричард. – Мы нагоним их, мы спасем мессира Робера!

Лестер подъехал, удерживая в поводу чалую кобылу француза, и Ричард, едва передав Андрэ де Шовинье раненого Бартоломью, тут же оказался в седле. Но сначала ему пришлось схватиться с теми из сарацин, которые прикрывали воинов, погнавшихся за мнимым Мелеком Риком. Он разил и наседал на врагов, его меч обагрился кровью, он яростно рычал, разрубая их на части, снося им головы, сшибая с седла и топча копытами храпящей лошади.

Когда все было кончено, они долго скакали в надежде догнать де Бретейля и преследователей, пока Лестер не стал кричать, что это не имеет смысла, что так они нарвутся на новую засаду. Ричард натянул поводья, посмотрел на далекие холмы, где уже развеивалась поднятая ускакавшими пыль.

– Клянусь апостолами, я выручу тебя, француз! Ты спас меня, и теперь мой долг – показать, что я ценю верных рыцарей.

До самой Яффы Ричард не проронил больше ни слова. Так же молчалив он был и по приезде. А приехав, вызвал к себе Онфруа и продиктовал ему новое послание к Саладину. Тот выводил изысканной вязью на тонкой арабской бумаге:

«Мусульмане и франки смертельно истекают кровью, страна полностью разрушена, имущество и жизни приносятся в жертву обеими сторонами. Пришло время прекратить это. Наши спорные вопросы – Иерусалим, Святой Крест и страна. Иерусалим для нас – город великого поклонения, от которого мы не можем отказаться, даже если останется только один из нас. Мы не отступим, пока страна отсюда и до Иордана не станет землей Иерусалимского королевства. Крест, который для вас всего лишь кусок дерева, не имеющий ценности, для нас – важная святыня. Если вы все это отдадите, кровь перестанет литься и мы сможем договориться о мире, в котором нуждаемся как мы, так и вы».

Ричард хотел бы обговорить все спорные вопросы при личной встрече, а где и как это произойдет, он предлагал решить Салах ад-Дину. В заключение он упоминал о своем рыцаре Робере де Бретейле, которого захватили люди султана, приняв за самого Ричарда Львиное Сердце. Ричард сообщал, что готов обменять этого рыцаря на десять находившихся у него эмиров султана.

Онфруа де Торон даже перестал писать, изумленно взглянув на короля.

– Разумно ли это, Ваше Величество? Этот француз… Когда-то вы считали его своим врагом. И отдать за одного воина десяток эмиров…

– Он был в какой-то миг королем, Онфруа. И он спас меня. Это стоит больше, чем десяток каких-то неверных султана.

После отправки письма английский Лев долго сидел в одиночестве. Но, как оказалось, этот день принес ему еще не все горести. Ибо ближе к вечеру Ричарду привезли письма, одно из которых было от его человека из Рима. Прочитав послание, король взвыл, вскинувшись к просмоленной холстине, заменявшей в его покое свод.

– Ко всем чертям! – гаркнул он на Адама Толуорта, прибежавшего на его крик.

Письмо свернулось на столе, и Ричард отступил от него, словно опасаясь замараться, хотя и знал: это ему не поможет. Ибо он и так был уже испачкан клеветой. Клеветой своего союзника Филиппа Французского.

Поверенный Ричарда при дворе Папы Иннокентия сообщал в послании, что король Филипп Французский по пути домой заехал к святому престолу в Рим, где имел долгую беседу с понтификом и убедил Его Святейшество, чтобы тот счел его обет участия в крестовом походе выполненным. О, Филипп умел быть красноречивым! И даже свое малодушие и отказ от святого дела мог представить как подвиг: ведь будучи ослабленным болезнью, он поднялся с одра, отважно сражался, штурмуя Проклятую башню в Акре, и именно его штурм привел христианские войска к успеху. А потом… потом Филипп убедил Папу, что он был вынужден уехать из Святой земли из-за английского короля Ричарда.

Ричард яростно сжал кулак. Филипп, Филипп!.. Они играли еще мальчишками, они вместе охотились, спали на одном походном ложе в шатре, ели из одной тарелки. Как же ему нравился Филипп! Ричард многому учился у него, хотя порой и находил, что действия французского короля, скажем так, не слишком рыцарственные. Да, порой он разочаровывался в Капетинге, однако былая привязанность не проходила. И он знал, что всегда сможет подчинить себе Филиппа. Но всегда ли? Еще королева Элеонора пыталась убедить Ричарда, что между двумя монархами не может быть искренней дружбы, что однажды один предаст другого из государственных соображений. Матушка, как обычно, оказалась права. Разве не предал его Филипп, отказавшись от их общего обета отвоевать Гроб Господень! Жаловался, что все это из-за хворей, донимавших его… Можно подумать, что Ричарда они не мучают. Но вот Филипп уехал, а он, Ричард, разбил Саладина… И в душе надеялся, что Филипп, даже если и позавидует ему, не сможет не восхититься. И вот…

Шершавый свиток лежал перед Ричардом словно отравленная стрела.

«Его Величество Филипп Французский злословит по Вашему поводу перед Папой Римским. Он уверяет, что только Ваш яростный нрав и неумение ладить с людьми приводят к расколу среди предводителей крестоносцев. И если поход за освобождение Гроба Господнего окончится неудачей, то в этом будет только вина несдержанного короля Ричарда. Ибо Плантагенет желает присвоить себе все общие успехи в Святой земле и таким образом однажды разгонит свое воинство, как рыкающий лев разгоняет агнцев».

Ну, уж черта с два! Не дождется! Ричард покажет, что достоин выполнить свой обет. Он будет улыбаться лохматому бургундскому Медведю, он наладит отношения с Конрадом Монферратским, он испросит благословения у епископа де Бове, даже неудачником Леопольдом будет восхищаться – но он отвоюет с ними Иерусалим!

Это были сладкие надежды. Однако даже они не могли погасить горечь и разочарование Ричарда от известия о предательстве Филиппа. Как же они смогут дальше жить? Два короля, ставшие врагами. Ибо после случившегося Ричарду даже трудно представить, что он однажды сможет пожать коварному французу руку. Проклятый Филипп, разве он не понимает, что если Ричард лишится поддержки понтифика в Риме, если Папа не станет ратовать за приезд новых воинов-крестоносцев к берегам Леванта, то они могут проиграть!

Горько стеная, почти ничего не видя перед собой, король вышел на парапет стены, двинулся по ней, минуя строительные леса, переходя от одной башни к другой и словно не замечая салютовавших ему стражей. Он шел над морем, видел огни воинства своих крестоносцев у костров, где-то играла музыка, шумели разбиваемые о скальные гряды волны. Их пена казалась почти сияющей в свете растущей луны. На небе мерцали огромные яркие звезды. Вокруг были ночь и красота. В душе же Ричарда была только ночь.

– Государь, – раздался неподалеку негромкий нежный голос.

Ричард оглянулся и увидел Деву Кипра. Царевна медленно приближалась к нему, ее легкая светлая накидка развевалась на ветру, а высоко уложенные волосы сверкали нитями драгоценностей, какими она любила их обвивать.

Ричард церемонно поклонился ей по всем правилам придворного обхождения, снял перчатку, взял ее руку в свои, поцеловал. Как бы гадко ни было у него на душе, он должен вести себя с дамой галантно.

– Я рад видеть вас, прекрасная царевна.

Она стояла рядом и внимательно смотрела на короля. Ее огромные иконописные очи мерцали искрами подобно звездному небу.

– Вам плохо, мой цезарь? Вас что-то гнетет? О, мое сердце рушится от желания помочь вам.

Ричард невольно улыбнулся. Подумал, что Джоанна все-таки умница, раз за это время научила Деву Кипра довольно неплохо разговаривать на лингва-франка. Но ее ошибки в речи все же забавны.

– Идемте, я провожу вас, мой цезарь. – Царевна оперлась о его руку. – А вы поведаете мне о своих горестях.

Конечно, Ричард не собирался посвящать ее в свои проблемы. Она киприотка – ценный трофей и дочь врага, которого он пленил. Но то, что она шла рядом и так мило что-то лепетала… От нее исходил сладкий дурманящий аромат южных цветов, и Ричард вдруг подумал, что совсем неплохо прогуляться лунной ночью над сияющим морем в компании красивой женщины. Пусть и обладающей не совсем привычной для него красотой – слишком рослая, крепкая, слишком крутобедрая… Ричард поймал себя на том, что не сводит глаз с ее маленьких ступней в блестящих башмачках, порой выглядывающих при ходьбе из-под легкого подола. Да и ткань была столь тонкой, что при каждом шаге облегала ее ноги до самого паха.

В голове Ричарда загудело. Нет, ему пора раскланяться с киприоткой, это будет правильно. Но Дева Кипра невозмутимо прошла с ним в его покой мимо застывших с копьями стражников, опустилась перед ним на колени и по церемониалу, когда дама помогает рыцарю раздеться, стала снимать его пояс, отстегнула и отставила в сторону его большой меч.

Пока Ричард отсутствовал, в его покое уже побывали слуги и поставили зажженные свечи. От света голые каменные стены стали казаться уютными, покрытое львиными шкурами широкое ложе манило… И этот густой цветочный аромат, исходящий от киприотки, ее длинные ресницы и сосредоточенно сдвинутые брови, когда она возилась со шнуровкой на его тунике… Она вроде как хмурится, но ее маленький яркий рот таит в себе сладкую улыбку. И сам, наверное, такой сладкий…

Ричард тряхнул головой, отгоняя подобные мысли, и поймал руку царевны.

– Довольно. Я не смею требовать от вас большего.

Это было правильно. Он женатый человек, он не собирается грешить. Однако Ричард сознавал, что появление Девы Кипра отвлекло его от горестей, причиной которых стал Филипп.

– Мне уйти?

Теперь она смотрела на него с вызывающей улыбкой. Потом стала стягивать расшнурованную тунику с его плеч. Кожа короля светилась бронзой в золотистом пламени свечей, тонкие линии старых шрамов проступали на широкой груди. И она гладила их так ласково… Ох, ну и шлюха! Нет, Ричард презирает таких! И сейчас он ей прикажет…

– Ты горевал, мой цезарь? – лепетала нежным голоском Дева Кипра.

Какая же она, к дьяволу, дева! И Лестер, и Онфруа де Торон с ней… да и мало ли кто еще?

– Я хочу развеять твою печаль, Ричард Английский, – потянувшись к нему, прошептала царевна у самых его губ. Ее большая грудь терлась о его кожу, ее запах дурманил.

И вместо того, чтобы выпроводить ее, Ричард вдруг с силой впился в ее рот. Она же заурчала, как сытая довольная кошка.

Таких женщин у Ричарда давно не было. И он словно забыл обо всем, когда они катались по ложу, сплетаясь яростно и страстно, сливаясь в экстазе… Ее восторженные крики нравились Ричарду. Он и сам не сдержал невольного возгласа в момент наивысшего наслаждения.

– Все, а теперь ты должна уйти, – сказал он через время, стараясь придать голосу полагающуюся строгость.

Он был весь мокрый, влажные пряди его золотисторыжих волос прилипли к широкому лбу. Опершись на локоть, Ричард смотрел, как Дева Кипра, нагая, собирает свои разбросанные по полу вещи. Сколько плоти – светлой и золотистой одновременно, сколько рассыпавшихся курчавых волос. И там, в паху, у нее так густо… Ричард опять ощутил желание и, вопреки собственным словам, не дал ей уйти.

Все же под утро он настоял, чтобы киприотка оста вила его. Запоздалые угрызения совести шевельнулись в душе. Но он подумает об этом потом. И утомленный Ричард заснул глубоко и спокойно.

С утра он отправился к своему капеллану отцу Никола каяться. Обещал, что подобное больше не повторится.

– Вы взялись за святое дело, Ричард! – восклицал его маленький капеллан. – На вас милость Господня, а вы грешите… Конечно, я буду замаливать ваш грех, но вы дадите мне слово, что более никогда…

– Никогда. Слово Ричарда Плантагенета!

На следующий день Ричард словно не замечал Деву Кипра. Да и она держалась скромно, когда во время мессы стояла в полуразрушенной церкви Святого Петра подле Джоанны де Ринель. Ричард обратил внимание, что его кузина выглядит бледной и будто истаявшей. Здорова ли она? Надо будет переговорить с Джоанной.

Но пока его ждали дела. И едва он вышел после мессы, как новости сразу же заставили его забыть и о царевне с Кипра, и о Джоанне де Ринель. Оказалось, что Саладин приказал разрушить церковь Святого Георгия в городе Лидда, расположенном на дороге в Иерусалим.

Ричард был поражен. Как так, ведь даже мусульмане почитают святого воина Георгия, называя его Джирджу! И вот могила этого великого святого осквернена…

– Это в наказание мне! – воскликнул в отчаянии Ричард. – О, великий святой Георгий, покровитель Англии! Как я мог такое допустить!

Стоявший рядом Лестер стал его успокаивать, говорил, что они немедленно отправятся в Лидду, выбьют оттуда мусульман и займутся восстановлением церкви.

Этот английский граф был все же славный парень.

Ричард почувствовал облегчение.

– Мы отправляемся немедленно!

При виде удручающих руин церкви Святого Георгия Ричард пришел в неистовство. И как же он был жесток и непримирим к схваченным в святом месте разрушителям! О, его ярость не знала предела, и долго еще матери-мусульманки будут пугать страшным Мелеком Риком своих детей!

Роберт Лестер пытался утешить Ричарда, говорил, что это не его вина.

– Ты ничего не понимаешь. Я согрешил… Я – вождь крестоносцев, связался со шлюхой.

– Ну, тут я не могу тебя осуждать, Дик. – Граф обнял короля за плечи. – Но вот что я тебе скажу: легче святому Себастьяну сбежать от расстрельного столба, чем мужчине от этой гречанки. Уж я-то знаю.

Ричард отшатнулся.

– Откуда тебе известно?

– Ну, знаете ли, мой король, такие дела в тайне не хранятся.

Ричард был удручен. Надо, чтобы о его грехопадении скорее забыли. Куда бы ему услать эту Деву Кипра?

Пока же он потребовал, чтобы никто не смел распространяться на этот счет. Хотя Лестер прав: разве такое утаишь?

По возвращении в Яффу Ричард неожиданно заметил среди шатров крестоносцев пестро обряженных женщин. Ну да, конечно, итальянские корабли, то и дело прибывающие в Яффу, полны не только припасами и оружием, на них могут приплыть и пассажирки подобного толка. И хотя воины, завидев проезжающего мимо лагеря короля, поспешили закрыть собой девок (все знали, как сурово относится к этому английский Лев), Ричард не проронил в их адрес ни слова и даже отвернулся. Как он мог упрекать солдат, когда сам… согрешил.

А на следующий день в Яффу прибыли королева Беренгария и Иоанна Плантагенет.

Королева стояла на пристани в развевающемся на ветру бордовом платье и легкой светлой накидке. Она показалась Ричарду такой маленькой, но такой гордой в своей высокой короне с зубцами-лилиями и полоскавшемся светлом покрывале. Его королева, его жена!

Карие глаза Беренгарии светились любовью. Ричард даже не представлял, как его обрадует ее приезд. Он спешно подошел к ней и, не позволив супруге преклонить колени, стремительно обнял. И тут же почувствовал, как маленькая королева вырывается.

– Во имя самого Неба, Ваше Величество! На нас смотрят!

Ричард отступил, а тут еще заметил капеллана Никола, его строгий взгляд и сурово поджатые губы. Настроение Ричарда стало резко портиться.

И все же он не показал Беренгарии своего смятения. Он провел ее по стенам Яффы, показал размах строительных работ, поведал о схватках с сарацинами. Беренгария ахала и крестилась, а вот его сестра Пиона была просто в восторге.

– Как тут красиво! Сколько зеленых деревьев, какие яркие цветы! Настоящий райский сад. А мы столько времени томились в этой пыльной Акре!

Ричард был рад сестре. Умница Джоанна приготовила для дам короля прелестные покои, там уже все занавесили коврами, расставили на террасе диваны с множеством подушек, на инкрустированных ценными породами дерева столиках их ожидали изысканные яства. Ричард постарался не обращать внимания, как на него порой поглядывает Дева Кипра, да и Лестер молодец, отвлек гречанку, а там и вовсе увел ее в дальние покои.

Ричарду сразу стало легче. Он любовался Беренгарией, он желал ее. Пыл, какой пробудила в нем киприотка, был нечистой страстью, за которой сразу последовала кара. Но теперь Ричард будет спать только со своей королевой. Ибо, как учил святой Павел, «лучше жениться, чем сгорать в огне желаний».

Когда вечером он пришел в покои жены, Беренгария, уже одетая для сна, с распущенными по спине каштановыми волосами стояла коленопреклоненной и молилась у аналоя. Ричард скинул халат и стал ждать ее, сидя на постели в одной рубашке. Ждал он долго, но не осмеливался тревожить супругу. И постепенно в его душе стало нарастать глухое раздражение. Они так долго не виделись, он пришел, чтобы исполнить свой супружеский долг, а королева будто и не замечает его. Она всегда подолгу молится и всегда в плотной тяжелой рубашке. По сути, за все время их супружества Ричарду так ни разу и не довелось видеть ее прелестей. И в голову ему стал проникать совсем иной образ – нагая пышнотелая киприотка стоит на коленях и собирает разбросанные в порыве страсти одежды. Это воспоминание и смутило, и возбудило Ричарда. Но Беренгария все еще молится…

Ричард рывком опрокинулся на ложе и отвернулся к стене. Даже когда Беренгария легла рядом, он не стал ее трогать, уснул. Но ближе к рассвету королеве представился случай осенить себя крестным знамением и прошептать молитву под горячим телом мужа.

И все же Ричард был необыкновенно ласков и предупредителен с женой. Он по-прежнему был вынужден подолгу отсутствовать, ездил то в Аскалон, то на рейды в окрестностях, то отправлялся проследить, как идет восстановление церкви в Лидде, которую он велел отныне называть не иначе, как городом Святого Георгия. Занимался он и воинскими упражнениями, но после них, приняв ванну, чистый, расчесанный, нарядный – настоящий король и образец рыцарства, – поднимался в покои дам. Там наигрывал на лютне его любимый менестрель Блондель, играла с Лестером в шахматы Джоанна, ее супруг рассказывал смеющимся Пионе и Беренгарии какие-то забавные истории, и непонятно было, что их больше забавляет, его россказни или то, как он забавно шепелявит. Дамы жалели пострадавшего в бою рыцаря, как жалела его и помирившаяся с Обри Джоанна. Правда, как сообщили Ричарду, живут супруги де Ринель по-прежнему врозь.

Но Ричард не хотел вмешиваться в чьи-то отношения. Достаточно того, что сейчас в его семье все в порядке. И он усаживался у ног своей королевы, слушал пение Блонделя, смотрел, как красиво мерцают жемчуга, вплетенные в длинные косы жены. Он любил Беренгарию, ему нравились ее кротость, негромкий голос, готовность всегда соглашаться и то добродушие, с которым она подчинялась любому проявлению его воли. Впрочем, может, он переоценивал эту покорность и добродушие?

Эта мысль пришла к Ричарду, когда однажды, поднявшись в спальню к супруге, он неожиданно наткнулся на запертую дверь. И сколько бы он ни стучал и ни окликал королеву, в ответ ему была тишина.

Озадаченный, он спустился на выходившую к морю террасу, где обычно любили проводить вечера дамы, и еще издали услышал там крики и плач. Но едва он появился… Иоанна, ярко блестя глазами, шагнула к нему из-за портика в покой, потом появилась и Джоанна, пытавшаяся успокоить Пиону, но замершая при виде Ричарда.

– А Ее Величество разве не с вами?

Он шагнул за колонну портика и увидел сжавшуюся в углу за лимонным деревцем в кадке Деву Кипра. Как ей удалось забиться в это пространство с ее-то комплекцией? А еще он заметил, что гречанка растрепана, ее ворот порван, на щеках горят алые пятна, будто ее били по щекам.

То, что так и было, он понял, когда Дева Кипра кинулась к нему и обняла его колени.

– О, царь мой! Защити от гнева Пионы. Даже добрая Джоанна не смогла ее оттащить, когда она, словно злобная фурия, накинулась на меня.

– Ты еще обними и утешь эту похотливую девку! – шипела сзади Пиона. – Бесстыдница! Да и ты хорош! О, Ричард, как ты мог так разбить сердце нашей доброй Беренгарии? И это ты, мой брат, лучший из королей, которым я всегда гордилась и чья честь являлась образцом для всего воинства Христова!

Итак, им все известно. Ричард велел дамам разойтись и приказал слугам переселить царевну. К Беренгарии он больше не пошел. Но когда попытался поговорить с ней на другой день, захотел уверить, что только она его богоданная жена и возлюбленная, королева едва отвечала и выглядела при этом великомученицей. А тут еще и гневная Пиона не отстает. И рыдает, моля о защите, Дева Кипра. Хорошо, что Джоанна де Ринель ничего не требует. Ричарду даже показалось, что она жалеет своего августейшего кузена, но помочь в этой ситуации ничем не может. У самой проблемы с супругом.

Удрученный Ричард весь этот день провел на военных тренировках, но гнетущее настроение не покидало его. Все эти женщины… Как хорошо было, когда они шли маршем к Яффе и его волновала только война.

В какой-то миг ему сообщили, что в Яффу прибыл посланец от султана Саладина.

– Ну, хоть что-то отвлечет меня, – с облегчением произнес Ричард и отложил в сторону цепь, с которой упражнялся.

Он облился водой, велел подать себе свежую одежду и, водрузив на голову венец, стал подниматься по ступеням на стену, чтобы взглянуть на посыльного от Саладина. Увидев его, король просиял.

– О Небо! Да это же сам Малик аль-Адиль, брат султана и самый веселый мусульманин во всей Палестине! Как же я тебе рад, приятель!

Глава 9

Никея. Малая Азия. Октябрь

Несмотря на то что была уже середина осени, над Никеей светило солнце и за оградами благоухали сады. Могучие башни города в этот ясный вечер казались золотистыми, в городе царила обычная суета, слышались выкрики торговцев, цокот копыт по плитам улочек, из открытых дверей таверн доносился запах специй и прогорклого масла.

Колокольный звон еще гудел над Никеей, прихожане выходили из собора Святой Софии, отчего на площади перед увенчанным куполом храмом образовалась скученность и двум приезжим пришлось попридержать коней и посторониться, чтобы дать пройти прихожанам.

– Сколько раз я возвращался в этот город! – вздохнул Мартин, окидывая взором пеструю толпу, черепичную крышу базилики Святой Софии, кипарисы и пальмы по обе стороны от нее. Ему все здесь было мило. – Надеюсь, этот приезд будет последним и моя судьба решится.

Он тронул повод своего нового вороного скакуна и свернул в улочку, ведущую в сторону иудерии, квартала, где в Никее селились местные евреи. Мартин торопил коня, принуждая прохожих сторониться.

– Да не спеши ты так, Мартин, – сказал догнавший приятеля рыжий Эйрик, даже перехватил звенящие поводья его коня, сдержал, позволяя пройти священнику в высокой камилавке. – Голову-то не теряй от радости, малыш. Мы уже дома, и все плохое в прошлом.

О, это так! Они справились с заданием, они вернулись, теперь все будет по-другому. Мартин даже выглядел сейчас не как наемник, а как знатный вельможа – в длиннополом скарамангии [38]из переливающейся серебристо-белой парчи, в шелковом шафрановом плаще, скрепленном на плече богатой сверкающей брошью. Волосы молодого человека, напомаженные по византийской моде и зачесанные назад, открывали его красивое лицо с высокими скулами, волевым подбородком и яркими голубыми глазами под плавными дугами бровей. Когда он весело оглянулся на Эйрика, в его лице не было ни намека на обычную скрытность и замкнутость, наоборот, оно осветилось лучезарной улыбкой. – Я понимаю, что мы почти приехали, дружище. Но от этого мое нетерпение только усиливается.

Эйрик понимающе посмеивался. Ну да, ну да. Особенно если учесть, как долго они добирались в Никею. Сперва плыли на лодке, пока не причалили близ Кесарии, где приобрели лошадей, а затем поехали в Акру, где смогли устроиться на одном из отбывающих пизанских торговых судов. Но именно тогда, во время плавания, Эйрик понял, что, казалось бы, пустячная рана Мартина на бедре стала причиной осложнений: его друг весь горел, терял силы и, наступая на ногу, испытывал сильнейшую боль. Корабелы-пизанцы собирались сделать остановку на Кипре, и там Эйрик почти на руках снес раненого приятеля на берег. Он выдал его за пострадавшего в бою при Арсуфе крестоносца, и тамплиеры, узнавшие от них о великой победе над Саладином, сразу взялись лечить Мартина, даже не подозревая, что их подопечный недавно бежал из плена их собратьев по ордену.

Рана Мартина была в неважном состоянии, лечение затянулось, но все же к началу октября молодой рыцарь смог продолжить путь. Ему не терпелось как можно скорее оставить Кипр – он опасался, что кипрские храмовники получат вести от маршала де Шампера, да и на самом острове было неспокойно: местные жители, недовольные властью кучки суровых храмовников, всячески выказывали им неповиновение, и было похоже, что они готовы сделать все возможное, чтобы скинуть их власть. Но не только это торопило Мартина. Впервые за последнее время он наконец почувствовал себя свободным, не связанным заданием, его ничто не задерживало, он все выполнил и теперь спешил к своей невесте. О прошлом Мартин старался не думать. Скорее в путь, скорее к друзьям-евреям, где его ждет Руфь… О, как важно, когда тебя кто-то ждет! Руфь казалась ему итогом его полной превратностей судьбы, олицетворяла для него тихое пристанище, была его главным призом, будущей женой, семь ей… Именно с Руфью он наконец забудет ту, другую, которая смутила его ум и сердце… которая спасла его с риском для себя, несмотря на все его предательства.

Нет, прошлое уже не имело над ними власти! И едва Мартин пошел на поправку, они с Эйриком сели на первое же судно, направляющееся в Константинополь: в столице ромеев у Мартина был богатый дом, его люди, слуги. Там он окончательно оправился от ранения, передохнул, привел себя в порядок и отправился в Никею.

В Константинополе Эйрик одно время подумывал первым съездить в Никею и разузнать новости. Однако Мартин хотел, чтобы его приезд был для всех неожиданностью. Да и не собирался он долго тянуть, сам спешил к своим друзьям, к своей милой… И вот они здесь.

Мартин даже не стал дожидаться, когда стемнеет, и смело проехал по мощеным улочкам иудерии к дому Ашера бен Соломона. Ему было все равно, что о нем подумают прохожие, видевшие, как он, по виду христианин, останавливает коня у калитки со звездой Давида. Плевать на всех! Он вернулся домой! И вообще, Мартин намеревался в самое ближайшее время пройти обряд посвящения и стать евреем.

Молодой человек просто сиял от счастья, когда почти с благоговением прикоснулся к мезузе [39]в нише у косяка дверей.

– Только не корчи из себя обрезанного, пока не прошел обряд гиюр, – хмыкнул позади Эйрик, но при этом передернул плечами: пусть он и служил много лет Ашеру бен Соломону и дружил с его семейством, но сама мысль, что его приятель готов позволить ради еврейства сделать с собой такое, казалась ему малопривлекательной.

Мартин не обратил внимания на его ухмылку. С сильно бьющимся сердцем он постучал условленным стуком в дверь калитки. Вот сейчас… Сейчас появится старый привратник Хаим, впустит его и Мартин окажется среди своих. Наконец-то!

Дверь отворилась, и рыцарь увидел не Хаима, а своего приятеля Иосифа, сына Ашера бен Соломона. Юноша сначала опешил при виде рыцаря, а потом по его некрасивому, но исполненному внутренней силы лицу скользнула радостная улыбка.

– Ради самого Моисея!.. Ты приехал! Наконец-то!

Он даже всхлипнул, а потом крепко обнял и прижал к себе Мартина.

– Ну все, Иосиф, все! – говорил рыцарь, похлопывая его по плечу.

– О, как же я молился за тебя! Вижу, ты с Эйриком. Шолом тебе, варанг [40]. Ты все-таки сумел разыскать и привезти нашего Мартина.

– Да куда он от меня денется? А чего это ты стоишь тут в воротах, вместо того чтобы благоденствовать со своей молодой женой в Киликии? Да и где старина Хаим?

– В киликийский Сис я отбуду уже на днях. Ну а Хаим… Ему пришлось уехать. Он сопровождает нашу Руфь.

При последних словах молодой еврей будто смутился, отвел глаза.

– Руфи тут нет? – отступая, спросил с волнением Мартин. – Где же она? Где твоя сестра, Иосиф?

– Руфь… Она… Ей пришлось уехать. Хаим сопровождает ее как наш родич. Но успокойся, Мартин. Наша Руфь здорова, с ней все хорошо. Мой отец все объяснит тебе.

Мартин смолчал, ощутив неприятный холодок в душе.

Руфи нет… А он так стремился к ней!

– Кто там пришел, Иосиф? – донесся с галереи дома голос госпожи Хавы. Но едва Мартин вышел из-под оплетавших арку калитки виноградных лоз и поклонился, женщина радостно всплеснула руками. – О, мой мальчик! Ты здесь! С тобой не случилось ничего дурного? Эй, дети, Ракель, Иегудит, наш Мартин вернулся! Сообщите об этом отцу.

От приветливой улыбки госпожи Хавы Мартину стало легче. Он перевел дыхание. Как же он любил возвращаться к ним! В свой дом, к этим людям, почти родным ему. Окруженный евреями, он отвесил поклоны дочерям Ашера, почувствовал на лбу нежный поцелуй Хавы, похлопал по плечам ее зятьев. С галереи к нему уже спешила с протянутыми руками госпожа Сарра, в ее глазах блестели счастливые слезы.

– Бог Моисеев услышал мои молитвы, и вот ты здесь – целый и невредимый! Эй, дети, вы поглядите, кто прибыл!

Малыш Эзра едва ли не с разбега запрыгнул на Мартина, на локте повисла толстушка Нехаба, даже застенчивая Лея приблизилась к рыцарю и смущенно поклонилась. Сарра же обнимала его и, тараторя, рассказывала, как они волновались за своего спасителя, как им его не хватало в пути. Сами они по милости Бога Израилева и праотца Иакова добрались в Никею без всяких происшествий. Да и Сабир опекал и охранял их в дороге, а Иосиф скрасил им путь рассказами о том, какой его друг Мартин ловкий и сильный воин. С ним ничего не может случиться худого, уверял он.

Окруженный евреями, Мартин вошел в дом и увидел Сабира. Его друг-сарацин стоял, прислонившись к косяку двери и сложив руки на груди, и с улыбкой наблюдал за происходящим. Сабир выглядел просто великолепно! Его белые зубы сверкали в обрамлении черной бороды; на нем был богатый шелковый халат, голову венчал переливающийся малиновый тюрбан, за широким розовым кушаком была заткнута булава с позолоченной головой оскаленной пантеры.

– О, Сабир! Ты смотришься как настоящий эмир, да будет милостив к тебе так почитаемый тобою Аллах!

Раскрыв объятия, Сабир шагнул навстречу Мартину, и друзья крепко обнялись.

– Ну, вот ты здесь, – отстраняясь и все так же широко улыбаясь, сказал он Мартину. – Сейчас ты отдохнешь, а потом я провожу тебя к Ашеру бен Соломону. Он уже ждет, но ты с дороги…

– Пустое. Я уже достаточно отдохнул, а теперь мне не терпится повидать нашего благодетеля Ашера. Я выполнил его приказание и…

– И заслуживаешь награды! – Мусульманин расхохотался. – Тогда идем. Думаю, наши добрые друзья отпустят тебя, чтобы ты мог получить воздаяние за свои подвиги.

Мартину показалось, что при этих словах евреи как будто притихли. И пока он поднимался в верхние покои, все время чувствовал за спиной их взгляды.

– Мартин, – окликнул его снизу Иосиф, – как только освободишься, приходи ко мне. Нам надо поговорить. – А я пока приготовлю слоеные пирожки, которые ты так любишь, – донесся до него голос госпожи Хавы, когда за ними с Сабиром уже упала расшитая занавесь на арке переходов.

Так было всегда: в погожие дни домочадцы Ашера обычно располагались в комнатах с выходом на террасу, а сам глава семьи оставался в глубине дома, где предавался трудам в отдаленном кабинете.

Мартин прошел за Сабиром по пустынным коридорам. Их шаги глушили мягкие пушистые ковры, в воздухе пахло благовониями. В какой-то миг Мартин задержал Сабира.

– Как там наш старина Ашер? Он не сердился, что не я, а ты охранял его родичей по пути в Никею?

– Но я же справился с твоим поручением! К тому же главное сделал ты, Мартин. И уж поверь, госпожа Сарра не преминула уверить брата, сколь многим тебе обязана.

– Славная женщина! Но скажи, Сабир, что означает отсутствие юной Руфи?

– Она отбыла в Фессалоники еще до праздника Суккот [41]. Ашер сам проводил ее.

– Но когда она вернется?

– Ты меня спрашиваешь? Лучше спроси ее родителя.

В этот миг из глубины покоев послышался голос самого Ашера:

– Сабир, с кем ты разговариваешь? Если с нашим Мартином, то веди его скорее сюда.

Наверное, еще с детства у Мартина осталось чувство благоговения перед этим человеком. Поэтому он тут же поспешил на его зов, приник к его коленям.

– Мой добрый господин!

Рука даяна никейской общины евреев почти невесомо опустилась на его светловолосую голову.

– Мальчик мой! Да будут с тобой мир и благословение. Обетование да умножится тебе на многие годы. Ты здесь, слава Всевышнему! И для тебя теперь все позади.

Ашер бен Соломон был все такой же – чуть сутулый, но крепкий, с длинной бородой патриарха и пышными, с проседью волосами; на его макушке темнела плоская шапочка-кипа. Длинные пейсы обрамляли его продолговатое лицо с крючковатым носом, глубокие морщины прорезали чело, под густыми бровями – умные черные глаза.

– Я рад, что ты благополучно вернулся, Мартин. Вся моя семья возносила молитвы Яхве, чтобы с тобой не стряслось никакой беды.

– А Руфь…

– О, поверь, она молилась с не меньшим пылом, чем иные мои домочадцы. Ты же знаешь, как она к тебе относится, – улыбнулся еврей. – Но сейчас ей будет лучше в Фессалониках.

Ашер произнес это со своей обычной улыбкой, однако Мартин вдруг почувствовал неладное. И все те радостные и теплые слова, которые он хотел сказать Ашеру, неожиданно остыли, растаяли. Подумалось: Ашер поклялся отдать ему руку своей дочери и пусть теперь держит перед ним ответ. Пусть объяснит, что означает отсутствие Руфи.

Но Ашер бен Соломон заговорил о другом:

– Бог Израилев благословляет твои труды! Ты, как всегда, справился. И прежде всего, Мартин, я должен рассчитаться с тобой. Моя сестра Сарра не могла тобой нахвалиться, и с ее слов я понял, как непросто тебе пришлось. К тому же Сабир рассказал, насколько ошибочной была моя надежда на маршала де Шампера. Похоже, я подвел тебя, Мартин, а потому решил загладить свою вину и удвоить твою награду.

С этими словами Ашер достал из стенного шкафа несколько тяжелых мешочков с позвякивающими монетами и, улыбаясь, поставил их на стол перед наемником. Мартин даже не взглянул на них, он по-прежнему не сводил глаз с даяна. Но тот невозмутимо стал говорить, что эти деньги дадут возможность Мартину несколько лет безбедно жить, ни в чем не нуждаясь, он отдохнет от трудов и опасностей, успокоится и забудет о том, что пережил.

Из горла Мартина вырвался короткий сухой смех, заставивший Ашера умолкнуть. Брови еврея удивленно изогнулись.

– В чем дело, Мартин? Тебя не устраивает награда?

– Не устраивает.

Мартин, как бывало и ранее, сидел перед Ашером на обтянутой богатым шелком софе, но сейчас он подался вперед.

– Мне не нужно это золото, почтенный господин. Мне нужно нечто другое. И вы знаете что. Вернее, кто. А если забыли… Надеюсь, это не так, однако все же осмелюсь напомнить: вы поклялись, что отдадите за меня вашу Руфь. Мне нужна она!

Последние слова он почти выкрикнул. Ашер спокойно, даже с улыбкой смотрел на него, но Мартина не оставляло смутное подозрение.

– Здесь, в этой самой комнате, вы говорили мне, что, когда я привезу вашу сестру Сарру с ее детьми из Акры, согласитесь на мое предложение и позволите нам с Руфью стать мужем и женой. Вы обещали отдать мне ее! И я жду исполнения вашей клятвы. Пошлите за Руфью!

Мне не нужно ваше золото. Мне нужна ваша дочь!

В его голосе послышались властные, непреклонные интонации.

Ашер развел руками.

– Ты так ее любишь!

– Да. Ее и вас всех. И глубоко почитаю. Я хочу стать членом вашей семьи.

– О, Мартин, ты для нас родной уже с того момента, когда я ребенком привел тебя в свой дом.

– Но своего сына вы вряд ли отдали бы в обучение к ассасинам.

Ашер сурово свел брови.

– Это не обсуждается. Мы все обговорили с тобой уже давно, и мне неприятны твои малодушные заявления и жалобы. Много лет назад ты дал согласие служить мне, ты брал плату и… Мне не в чем винить себя перед тобой.

– Если это так, то объясните, почему вы услали Руфь? Чтобы она была от меня подальше? Вы отказываетесь от своих обещаний?

Его голубые глаза наполнились ледяным холодом. Ашер поежился, стал кутаться в полы накидки, словно озяб.

– Ты забыл, мой мальчик, что я тебе обещал. А обещал я, что не стану противиться вашему счастью, если ты будешь любить мою Руфь. Но вернувшийся Сабир поведал, что ты потерял голову от сестры маршала де Шампера. Джоанна де Ринель – очень красивая женщина, ты был близок с ней… И я подумал, что ты и она… Разве не так? Тогда при чем тут моя Руфь?

Потрясенный Мартин не сразу обрел дар речи.

– Сабир видел лишь то, что видел. И не ему судить о моих чувствах к леди Джоанне. Я просто выполнял задание, но в сердце моем всегда была Руфь. Только Руфь! – Сейчас он почти верил в это.

– Как прискорбно, – с грустью произнес Ашер и развел руками. – А я было подумал… Я не мог рисковать своей Руфью и обольщать ее надеждой. К тому же за ней прибыл жених.

Мартин ошеломленно смотрел на даяна. Ему даже показалось, что он ослышался. Ашер молчал, опустив голову, в покое стало тихо, и Мартину почудилось, что эти мгновения тишины заполнены гулким и учащенным биением его сердца, едва слышным свистом, вырывавшимся из сведенного ужасом горла. Он еле смог прохрипеть:

– Вы сказали – жених? Уж не ослышался ли я?

– Разве ты не знал, что Руфь давно была просватана за Гамлиэля из Фессалоник? По разным причинам их свадьба все время откладывалась. Но вот он прибыл в Никею за невестой – и Руфь дала согласие стать его женой. Я не стал неволить ее. Не в наших обычаях принуждать своих женщин.

Лицо Мартина оставалось спокойным. Но в душе… Собственная жизнь вдруг показалась ему какой-то обрубленной: дорога через этот сияющий, только что полный надежд мир отныне вела только в пустоту. Руфь… Его возлюбленная больше не ждет его, и идти ему некуда. Как такое могло случиться?

Последние слова он произнес вслух – слабо, подавленно. Потом голос его окреп:

– Вы мне лжете насчет согласия Руфи. Ваша дочь рассказывала мне, что Гамлиэль стар и отвратителен ей. Она любила меня, а этого еврея из Фессалоник ненавидела! Руфь и раньше отказывала ему, даже глотала иголки от кактуса, чтобы прикинуться больной и не достаться тому, кто ей не мил.

– О, это! – засмеялся Ашер, махнув рукой. – И ты поверил рассказам моей девочки? Но что еще она могла говорить тебе – красивому, влюбленному? Юным девам необходимо испытывать на мужчинах свое очарование, это их игра, пробы женских чар на поклонниках. Признаюсь, порой даже мне Руфь казалась увлеченной тобой, она была такой очаровательной и ребячливой в своих кокетливых играх! Однако я не заметил, чтобы после твоего отъезда моя дочь тосковала. А потом приехал Гамлиэль, одарил ее подарками, веселил, баловал. Ты говоришь, он стар? Ха! В таком случае для пятнадцатилетней Руфи и ты стар, ибо Гамлиэль всего на год старше тебя. Но если ты воин и ловец удачи, рискующий жизнью, то выбранный мною для дочери жених – солидный и почитаемый вдовец, у него хорошо налажена торговля, он богат и происходит из хорошего еврейского рода. Достойная партия – так мы все решили. Руфь была с нами согласна. И когда Гамлиэль приехал, моя девочка с готовностью стала его женой. Это благословенный брак.

Пока Ашер говорил, Мартин сидел, опустив голову, потом медленно поднял ее и взглянул на своего покровителя. Его красивое лицо – такое знакомое, но странно потемневшее, утомленное, с полуопущенными веками, отмеченное печатью тяжелого внутреннего чувства – выражало муку. Даян даже почувствовал жалость к нему. Мартин заговорил:

– Обещания следует выполнять, господин, – бесцветным голосом, который словно шел издалека, произнес он. – А вы пообещали…

Ашер сурово поджал губы и откинулся на спинку кресла.

– Ты хорошо помнишь, что я пообещал, Мартин? Если запамятовал, я напомню. Да, почти полгода назад в этой самой комнате я сказал, что сделаю все, что пожелает моя дочь. И она пожелала выйти за Гамлиэля из Фессалоник, чем несказанно порадовала всех нас.

Повторю: это был давно задуманный союз, Руфь с детства была обещана Гамлиэлю, знала это и не пошла против воли семьи. Да она и не согласилась бы стать твоей, особенно после того, как узнала, что входило в твое последнее задание: соблазнить красивую англичанку, которой ты не на шутку увлекся. Ведь так, Мартин? Но все это уже в прошлом, мальчик мой. Руфь – жена другого. Однако это не означает, что ты стал менее дорог для нас. Я по-прежнему люблю тебя, я восхищаюсь твоим мужеством и умом, твоей ловкостью…

– Как это подходит для вас, Ашер, – скривил уголок рта в презрительной усмешке Мартин. – Как все это необходимо вам, чтобы и дальше давать мне сложные и опасные поручения! Да, Сабир был прав, уверяя, что для вас я чужак. Вы видите во мне не человека, достойного породниться с вашей семьей, а только орудие своих планов.

– Я хорошо плачу́ тебе!

«Хорошо плачу́». Эти слова эхом пронеслись в мозгу Мартина, опалили, достигли самого сердца. И он вдруг вспомнил, сколько раз рисковал своей жизнью ради планов Ашера, скольких людей обманывал, убивал, предавал… Он вспомнил, как завел в ловушку при Хаттине войско крестоносцев, как потом мучился виной за их погубленные жизни, как позже попал в плен и перенес муки пыток и как во время последнего задания вынужден был жить среди прокаженных… А еще рисковал собой в Акре, когда ему были опасны и сарацины, и крестоносцы… Что все это значит для Ашера? Ничего. И теперь Мартину ясно дают понять, что он всего лишь наемник, с которым считаются, пока он полезен для дела Ашера бен Соломона.

– Да, вы платите мне за хорошо выполненную работу. Но сам я ничего не значу для вас. Просто чужак, которому вы никогда не отдали бы руку своей дочери. Зачем вы лгали мне, обещая, что готовы признать во мне равного?

Чтобы я не отказался спасти вашу родню в Акре?

– Мы не будем больше это обсуждать!

Повисло молчание. Лицо Ашера, его голос, весь его облик говорили о каменно-твердой решимости поступить по-своему. Он не чувствовал себя виноватым перед своим наемником. И даже опять указал ему на мешочки с деньгами на столе. Плату за его риск, за пролитую кровь и ужас общения с прокаженными, за опасности и трудности. Достаточная плата, как считал Ашер.

– Я уезжаю, – холодно произнес Мартин, поднимаясь. – Больше вы меня не увидите. Срок моего найма окончен, я разрываю наш уговор и отправляюсь в Фессалоники. Мне надо увидеться с Руфью и убедиться, что все сказанное вами – правда.

Он уже шагнул к двери, когда Ашер с неожиданной стремительностью кинулся ему наперерез, закрыл путь, широко расставив руки.

– Нет! Ты должен оставить Руфь в покое! Ты не смеешь ее волновать.

– Так я еще могу ее взволновать? И это подле ее нестарого, богатого и лелеющего ее супруга? Значит, с этим браком не все так благополучно, как вы уверяете. Но я хочу сам услышать ее ответ, хочу узнать, почему она предала меня! Или все же не предавала?

– О, Руфь подтвердит, что я не солгал, клянусь в том священным талмудом! – выкрикивал Ашер, наступая и принуждая Мартина пятиться. – Моя дочь сама понимает, что ваши игры в любовь ничего не стоят. Ей нужна спокойная жизнь, она не должна связывать себя с гоем [42], который может погибнуть в любой момент. Но… Как ты смотришь на меня! Сколько презрения! О, блаженный Аарон! Мартин, ты ведь не почитаешь никого и ничего, для тебя нет ничего святого! Ты разбойник, который не верит ни во что, кроме своей силы. И ты.… О, бог Авраама! Да у такого варвара, как ты, даже хватит дерзости похитить мою девочку. Нет, Мартин! Нет! Ты не поедешь! Руфь не для тебя! Ты не достоин ее!..

Он кричал и махал руками. Мартин смотрел на него, и его голубые глаза будто превратились в два провала черного льда. Откуда Ашеру было знать, что всякий, кто замечал на себе этот холодный каменный взор, вскоре был мертв. И Ашер даже не успел ахнуть, когда сильные руки Мартина вдруг с молниеносной быстротой сомкнулись у него на горле, голова еврея запрокинулась, он ощутил, как стальные пальцы сдавили ему глотку.

– Так я гой? Варвар, не достойный породниться с вами? О, вы всегда так думали, даже когда обманывали меня, обещая Руфь!..

Ашер слабо замотал головой, из его горла вырвался клокочущий звук, дыхания не хватало. Но нет! Он так просто не даст этому убийце разделаться с собой.

Мартин даже в своей оглушающей ненависти понял, что этот «старина Ашер» не так уж слаб. Как он отбивался, как умело давал подсечки! Он упорно вырывался и даже оттащил Мартина к своему столу, но тут более сильный и ловкий рыцарь все же повалил его. Прямо на столешницу, на свитки Торы и мешочки с золотом. Голова Ашера свешивалась, он был придавлен сверху, все еще отбивался, но сопротивление его постепенно ослабевало. Навалившись на него и не разжав хватку, Мартин сверху вниз хладнокровно смотрел, как багровеет и темнеет лицо даяна, как вываливается язык, как полные ненависти черные глаза наполняются паническим ужасом, а руки уже не упираются в плечи Мартина, слабеют, он не повторяет попыток расцарапать лицо.

И все же Ашер еще не был побежден. Его упавшая рука стала судорожно шарить в стороне, пока не нащупала небольшой бронзовый молоток. Но не для того, чтобы применить его против врага, – столь опытного воина старому еврею было не победить… И Ашер из последних сил сделал замах и ударил молотом по медному диску, стоявшему на столе.

Гулкий протяжный звук, раздавшийся так неожиданно, сначала ошеломил Мартина, он ослабил хватку на горле Ашера, и тот смог вздохнуть. Но уже не вырывался, силы его были на исходе.

Мартин лишь краем сознания понял, что звук удара могут услышать в доме, – Ашер часто призывал кого-то к себе в дальний покой. Но пока сюда придут…

Мартин ощерился, крепче стиснув горло Ашера. Это за все – за обман, за то, что его всегда считали тут недочеловеком, послушным рабом, недостойным войти в их семью. Чужаком.

И все же в какой-то миг Мартин уловил рядом чье-то присутствие. Он не успел даже оглянуться, когда в затылке стрельнула резкая боль. Потом наступила тьма.

Была уже глухая ночь, когда Иосиф поднялся к родителю. Ашер бен Соломон все еще не ложился, но при появлении юноши сурово поглядел на него: приход сына был явным ослушанием. Ведь после того, как причитающая Хава обработала ссадины на горле мужа и напоила его теплым молоком с медом, глава дома сипло, но властно приказал домочадцам разойтись и не покидать покоев.

Теперь же Ашер смотрел на появившегося в дверях сына со смешанным чувством удивления и гнева. Юноша нерешительно потоптался у входа, а затем негромко, но твердо произнес:

– Нам надо поговорить, отец.

Сев напротив Ашера, он посмотрел на него с состраданием. Губы юноши задрожали, когда он увидел гнев в глазах родителя. И все же осмелился спросить:

– Куда вы велели Сабиру увезти бесчувственного Мартина? Я видел, что мой друг жив, но Сабир связал его по рукам и ногам, перекинул через седло и куда-то вывез из дома под покровом ночи.

– Тебя все еще волнует судьба этого негодяя?

– Он – мой друг.

– Друг? Ты называешь другом того, кто покушался на мою жизнь?

– Мы были с ним дружны с детства.

– Забудь об этом. Мартин никому из нас не друг. Он прирожденный убийца. Я долго направлял его умение в нужное нам русло, но всегда знал, что он из волчьей породы. А волк, даже прирученный, остается хищником. И вот он напал на меня. На меня – твоего отца!

Ашер повысил голос, но закашлялся и приложил руку к забинтованному горлу. Иосиф опустил голову. В покое горел светильник, и в его свете Ашер видел, как тени пробегали по лицу сына, как менялось его выражение: боль и сострадание, потом сменившиеся упрямством. Сын напрягся и в следующее мгновение произнес:

– Отец, ничего бы этого не случилось, если бы вы выполнили свое обещание. Мартин надеялся на брак с нашей Руфью, «ибо крепка, как смерть, любовь, люта, как преисподняя», – процитировал он из «Песни песней».

– Замолчи! Ты не знаешь, о чем говоришь!

Но вы обещали Мартину руку Руфи, отец. Я предупреждал вас, что Мартин будет опасен, когда поймет, что его обманули.

Ашер массировал горло, при этом не сводя взора с сына. Ему не нравилось, что мальчик не понимает своего отца.

– Бог Авраама! – было первое его восклицание. – Всевышний, проясни разум моего наследника! Ибо о чем мы говорим, Иосиф? Как я мог отдать Руфь, мою красу Сиона, этому убийце, руки которого по локоть в крови?

– Но ведь все, что делал Мартин, он делал по вашему приказу, отец. Значит, и ваши руки в крови.

Ашер резко подался вперед и ударил сына по лицу.

– Все, что я делал, делалось во благо народа Израилева!

Повисло долгое молчание. Ашер видел, как по щекам Иосифа потекли слезы. Но он заслужил наказание. Как и Ашер его заслужил, позволив своему мальчику настолько сблизиться с этим приемышем, и теперь Иосиф волнуется за этого страшного и опасного гоя. Поэтому Ашер, преодолевая боль в горле, стал ему объяснять:

– Ты знал, что Руфь давно обещана Гамлиэлю из Фессалоник. Так было условлено, я не мог нарушить слова, но и не желал неволить дочь, когда она упиралась, уверяя, что ей по сердцу Мартин. Но отдать ее за Мартина, этого человека без совести и веры, без рода и племени… Нет, это было бы последнее, на что я пошел бы. И все же я вынужден был пообещать ему руку Руфи.

Если она сама это захочет. О, это моя вина, что ты, моя Хава и все вы… Вы так привязались к этому чужеродному для нас красавчику! Однако он служил нам, а я всегда знал, что, если держишь волка на поводке, нельзя слишком туго затягивать удавку. Поэтому и пообещал ему Руфь.

Иосиф слушал сиплый голос родителя и склонялся все ниже. Слезы по-прежнему текли из его глаз, и это стало раздражать Ашера.

– Прекрати страдать по этому варвару. Он едва не убил твоего отца!

– О, простите, простите! – Иосиф припал к руке Ашера. – Но матушка плачет, тетушка Сарра тоже… А я… Мартин – мой друг… был им. Поэтому я не нахожу себе места. Поэтому и осмелился побеспокоить вас.

Ашер смягчился и почти нежно потрепал сына по жестким кудрявым волосам.

– Ты был тут, Иосиф, когда за Руфью приехал Гамлиэль, и сам видел, что она с охотой пошла за него. Ее увлечение Мартином было всего лишь детской причудой. К тому же Руфь – разумная девочка. Когда я объяснил, что ее ждет с этим иноверцем, а что она получит в браке с добронравным Гамлиэлем, Руфь поняла меня. Ведь Мартин взращен убийцей. Я хорошо платил за его обучение и объяснил ему это, когда он вырос. Руфь же, моя нежная роза Шарона, не должна была достаться такому человеку, этому выродку и разбойнику, который бы погубил ее жизнь. Такой ли участи ты желаешь своей сестре? Иосиф поднял голову и посмотрел на родителя.

– Отец, я находился неподалеку, когда вы уговаривали Руфь стать женой Гамлиэля, и слышал, как вы очерняли Мартина в ее глазах. Даже ваша сестра Сарра не выдержала и стала заступаться за своего спасителя.

– Сарра живет тут в моей милости и должна молчать! И поверь, уж она бы ни за что не пожелала отдать ему свою Нехабу.

– Но Мартину была нужна только Руфь! И вы пообещали… Даже мне говорили, что такое возможно, особенно если Мартин станет евреем.

Кто? Он? Этот варвар? Стать одним из нас, человеком из богоизбранного народа? Никогда!

Слезы высохли на щеках Иосифа. Он вдруг поднял руку, указывая Ашеру на одно из изречений, выведенное красивой вязью на стене.

– «Проклят тот, кто слепого сбивает с пути», – гласит строфа из пятой заповеди Моисея. – Именно это вы и сделали, отец.

– Так было надо, Иосиф. И довольно об этом.

Оба умолкли. За раскрытым окном под порывами ветра шевелились нависающие ветви, уже веяло осенью и прелым листом. Ночи становились холоднее. И кудато туда, в холод и мрак, Сабир по приказу Ашера увез плененного им Мартина.

– Вы приказали убить его? – после продолжительного молчания осмелился спросить Иосиф. В его голосе чувствовалось напряжение.

– Нет, – вздохнул Ашер. – Твоя мать и тетушка Сарра умоляли меня не прибегать к этому последнему средству. Да и ты не желаешь его смерти, разве не так?

Юноша передернул плечами. Он сидел сгорбившись, отчего его голова почти ушла в узкие покатые плечи.

– Слава тебе, бог Израиля, что Мартин останется жив. Но Сабир? Он верен вам, однако вы сказали, что он ненавидит Мартина. Как странно… Мне казалось, что они дружны.

– Они и были дружны, пока мне это было угодно. Все эти люди – Сабир, Мартин, Эйрик и другие наши наемники – служат мне за деньги. И по моему приказу защищают и спасают друг друга. Но, поверь, они всего лишь разбойники, алчущие наживы. Между ними всегда существовало соперничество. А Сабир… Он особо болезненно воспринимал превосходство назареянина [43]Мартина. Отсюда и его ненависть.

– Но вы сказали, что он не убьет моего друга… О, простите, не убьет Мартина. Мне это нужно знать. Как для того, чтобы быть спокойным за него, так и для того, чтобы быть уверенным, что Мартин не вернется и не навредит моей семье.

Ашер впервые за все время улыбнулся.

– Будь спокоен, Иосиф. Твой отец не настолько глуп, чтобы оставить злодея на свободе. И дабы он не смог угрожать нам, я отправил его к тому, кто давно в нем заинтересован. Сабир отвезет плененного Мартина к его учителям в Масиаф, к ассасинам. Признаюсь, что, когда обучение Мартина подходило к концу, Старец Горы заявил, что хотел бы оставить у себя столь способного ученика, и даже перечил мне, когда пришло время Мартину вернуться. Его там называли Тень, он был у них лучшим. И все же ассасины нуждались в деньгах, и я выкупил у них своего приемыша. Но теперь по моему приказу Сабир вернет Мартина ассасинам в Масиаф. Отныне только их глава имам Синан будет распоряжаться его судьбой. При условии, что Мартин смирится. Если же нет… Это уже их забота. Но к нам он больше не вернется, будь покоен. Э, да что с тобой?

Он произнес это, видя, как Иосиф поднялся и, не мигая, смотрит на него. Глаза юноши были расширены, лицо исказилось от внутреннего волнения, грудь вздымалась глубоко и часто. От слов, застрявших в горле, он, казалось, не мог говорить.

– Для тебя это так важно, сын? – с беспокойством спросил Ашер.

Да, – наконец выдохнул юноша. – О, отец, лучше бы вы убили Мартина! Но обрекать его на такую участь…

– На какую, ради Бога отцов наших? Да знаешь ли ты, что сотни мальчиков толпятся у ворот замка Масиаф, терпят голод и ненастье, мечтая, чтобы однажды их впустили в эту твердыню? Но берут только самых упорных, а Мартина я привез туда для обучения по уговору. И он прожил там достаточно долго, чтобы…

– Да его мучили там! Над ним издевались. Он ненавидит их… О, он не подчинится. Его попросту замучают, его казнят!

– Но эта кровь будет уже не на наших руках!

Последние слова Ашер почти выкрикнул, голос его сорвался, и он обхватил себя за горло. Ему было больно, однако он не заметил сострадания в глазах сына.

– Клянусь талмудом, отец, но то, что вы сделали… Это подло. Я знаю Мартина, и вы знаете его. Поэтому понимаете, что он не покорится. Отправить его к ассасинам… Это все равно что обречь его на мучительную смерть!

– Успокойся…

– Успокоиться? После того, что я узнал, какой подлец мой родитель? О нет! Вы заставили Мартина верить вам, убедили, что он тут свой, что стал нам почти родным, – и после всего обречь на такое… Знайте же, что я немедленно покидаю ваш дом и, быть может, Бог отцов наших укажет мне путь, как спасти моего друга. Ибо Мартин – мой друг! Он никогда меня не предавал, как не предавал никого из нас. Я не оставлю его в беде! Да ниспошлет праотец Иаков мне удачу.

Он медленно отступал к двери. Ашер поднялся и пошел за ним, воздев руки.

– Успокойся, Иосиф, успокойся, – приговаривал он. – Ты никуда не уедешь, я приказываю. Я – твой отец! Воспротивиться воле родителя… Не уподобляйся Авессалому, который восстал против отца своего Давида, был наказан Богом и даже после смерти не избежал позора, так что с тех пор все иудеи плюют на его могилу. Ты такой участи себе желаешь? Стой, я тебе говорю! Стой!..

Голос Ашера окончательно сорвался, он кинулся за Иосифом, но тот уже сбежал по лестнице, выскочил во двор, и было слышно, как за ним с громким стуком захлопнулась входная калитка.

Пораженный Ашер замер, прижимая руки то к горлу, то к сильно бьющемуся сердцу. О, он не мог поверить, что его единственный сын предпочел ему, главе рода и отцу, кровавого назареянина, этого гоя и убийцу!

Где-то в доме скрипнула дверь, но Ашер был слишком потрясен и взволнован, чтобы давать сейчас объяснения домочадцам. Нет, его сердце просто не выдержит этого!

Шатаясь и держась за стену, Ашер побрел по дому, шепча проклятия:

– Негодный Мартин! Да низвергнет тебя карающая длань в долину Иосафата! Иосиф… О, сын мой, сын мой! Как вышло, что твое сердце отказалось от твоего народа, от твоей семьи ради убийцы… ради этого негодного человека по прозвищу Тень! Он ведь действительно всего лишь тень… О, сын мой!

В полутьме Ашер прошел в дальнее крыло дома, где в узкой каморке спал Эйрик. Войдя внутрь, даян поморщился, настолько сильно тут ощущался запах перегара. Ибо рыжий напился сразу после того, как узнал, что Мартин набросился на их господина.

Эйрик! – позвал Ашер наемника и потряс его за плечо. – Эйрик, проснись, я приказываю тебе! Ты слышишь меня?

Наконец рыжий великан поднялся и с удивлением посмотрел на Ашера.

– Да, да, Эйрик, это я. Ты понимаешь хоть что-нибудь, рыжий пьяница? О, бог Иакова да ниспошлет хоть немного разума в эту похмельную голову.

– Успокойтесь, господин. Что вам надо? Я все исполню.

Ашер почти встал на колени возле его ложа, сжал трясущимися руками широкие плечи Эйрика. Не терпящим возражений тоном даян приказал ему немедленно отправиться в город, догнать Иосифа и вернуть домой. Даже применить силу, если понадобится. Ашер позволяет это Эйрику.

Ночь была темной, и Ашер не видел, как могучий варанг пересек двор. Опять хлопнула калитка, стало тихо. Ашер ждал, стеная и раскачиваясь.

Глава 10

Яффа. Святая земля

Красный королевский шатер, в котором Ричард принимал брата султана, был обширен, удобен и весь увешан эмблемами Плантагенетов – тремя золотыми шествующими львами. Деревянный настил под ногами покрывали ковры, на складном столе стояли изысканные яства, а когда стало темнеть, в массивных кованых треногах зажгли огни с примесью тонких благовоний. Эмир Малик аль-Адиль должен видеть, что даже в походных условиях король английский ни в чем не испытывает нужды и может принять высокого гостя с подобающими удобствами. Это была уже не первая их встреча: аль-Адиль сдружился с Ричардом, еще когда привозил ему в Акру послания от султана, поэтому и ныне не возражал, когда Салах ад-Дин вновь доверил ему вести переговоры с грозным Мелеком Риком.

Как оказалось, новая встреча обрадовала обоих – и короля, и эмира Малика аль-Адиля. И хотя война не располагает к дружбе, во время переговоров оба противника получали удовольствие от общения, и в какой-то момент Ричард даже предложил посвятить брата султана в рыцари. Эмира это позабавило, но потом он из интереса согласился, прошел полагающийся обряд, и Плантагенет лично надел на него рыцарский пояс с прямым франкским мечом.

– Это превосходное оружие, мессир аль-Адиль, – с улыбкой произнес король и, дабы показать сарацину достоинство оружия, сильным ударом разрубил стальную булаву.

Малик уважительно поцокал языком и принял меч с поклоном. Правда, по восточной традиции он тоже преподнес королю ответный дар – изогнутый арабский клинок скимитар в великолепных чеканных ножнах. Скимитар был лучшей дамасской стали, и, чтобы продемонстрировать его остроту, аль-Адиль уронил на острие клинка легкую как перышко вуаль. Сталь мягко, без всякого напряжения разрезала опадающую ткань. Ричард слегка нахмурился, но через миг уже улыбался, благодарил аль-Адиля за столь великолепное оружие. Хотя и добавил, что совершенство клинка все же зависит от мастерства воина, владеющего им. И пусть сарацины многое постигли в ковке, их недавнее поражение под Арсуфом доказывает, что в войне побеждает тот, кто более чувствует ход боя и настроение своих воинов, а не тот, кто поднимает более острые клинки.

– О, почтенный Мелек Рик, но ведь наше противостояние еще не закончено, – улыбнулся аль-Адиль. – И ничто так не излечивает от поражения, как победа.

– Истинно так. Был Хаттин – и христиане пали духом. Но после Арсуфа мои воины воспрянули. Теперь в их сердцах, душах и стремлениях только одна мечта – повторить славу Арсуфа у стен Иерусалима.

И прежде чем брат Саладина успел ответить, Ричард передвинул ферзя на доске, над которой они сидели, и заявил, что его гостю – шах и мат.

Аль-Адиль долго смотрел на расстановку фигур на складном столике с шахматами, потом рассмеялся.

– Признаю! – Он поднял руки ладонями вперед. – Вы – прекрасный воитель как в жизни, так и в умении сдвигать фигуры на доске. Однако Иерусалим еще не ваш.

– О, главное, что вы сказали, – это слово «еще».

Но песок бежит в часах, время идет, и однажды…

– «Однажды» – загадочное слово, и никто не ведает, что оно может сулить.

Так они сидели и перебрасывались фразами, шутили, но их взгляды, казавшиеся столь приветливыми, таили в себе скрытый подтекст. И Малик аль-Адиль знал, что улыбчивый с ним, полный обаяния Ричард все же остается его врагом.

– Попробовали бы вы сыграть в шахматы с моим братом, – лукаво улыбнулся он, вновь расставляя фигуры. – В стратегии ему нет равных.

– О, клянусь рукоятью своего меча, я мало о чем так мечтаю, как о подобной партии. Но ведь уважаемый мною султан Юсуф ибн Айюб отказывается от личной встречи. Он опасается меня?

– Он никого не опасается, Мелек Рик. Он ждет вас… у стен Иерусалима. И там… О, все в мире свершается по воле Аллаха, великого и милосердного…

– Хотите еще вина, аль-Адиль? – прервал сарацина Ричард. Ему были не по душе постоянные ссылки гостя на Аллаха. Он устал от теологических споров, во время которых оба с трудом сдерживали готовое прорваться раздражение. Куда приятнее наблюдать, как Малик с удовольствием пригубливает из кубка рубиновое бордоское вино.

Красное виноградное вино в позолоченной чаше кубка приобретало полный благородной красоты оттенок, изысканно отливая янтарем. Аль-Адиль медленно смаковал напиток, и на лице его было написано глубочайшее удовлетворение. Именно таким, полным расположения к западному угощению, он нравился Ричарду! Он вообще ему нравился. Как было по душе и то, что брат Меча Ислама неплохо говорил на лингва-франка и хвалил франкское оружие. Даже с любопытством и охотой позволил посвятить себя в рыцари… А еще аль-Адилю нравились западные женщины. Но Ричард приберегал эту тему напоследок.

– Разве не грешно вам, дорогой друг, пить напиток неверных, запрещенный вашим Пророком? – спросил король с самой обаятельной улыбкой.

Аль-Адиль пожал плечами – сколько легкости и невозмутимости было в этом движении!

– Уже зашло солнце, Ричард. Обычно простые люди говорят: Аллах спит. Но я лучше отвечу тебе словами нашего поэта Омара Хайяма:

Вино запрещено, но есть четыре «но»:

Смотря кто, с кем, когда и в меру ль пьет вино.

При соблюдении сих четырех условий

Всем здравомыслящим вино разрешено.

Когда эмир перевел суть стиха, король громко расхохотался.

– Мне нравится этот ваш мудрец! Он большой жизнелюб.

– Как и я, – усмехнулся аль-Адиль. Но затем стал серьезен: – Я могу с открытым сердцем общаться с тобой, Мелек Рик, могу пить с тобой вино, но я никогда не забываю, что являюсь посланцем великого Салах ад-Дина. И завтра, когда рассветет, я поеду в Эль-Кудс [44], чтобы сообщить султану, что ты по-прежнему тверд в намерении идти на его город, чего бы тебе это ни стоило.

И снова мы окажемся по разные стороны поля боя.

– Ну, это можно еще обсудить… – Ричард откинулся на спинку сиденья.

Он пристально смотрел на гостя, а тот на него. И каждый видел перед собой соперника. От этого обоим стало грустно.

– Я поклялся завоевать священный град, мой другмусульманин. И все мои люди жаждут этого.

При этом Ричард поднялся и отбросил полу шатра. Уже смеркалось, в стане крестоносцев горели огни, и их было столь много, что посланец султана мог убедиться воочию, каковы силы врага. Он видел, как скоро и умело франки смогли восстановить Яффу у моря, сделать ее не менее неприступной, чем ранее, до того, как люди султана крушили и разбивали эти стены. Нет, крестоносцы ни единого мига не сидели без дела: строительство, военные вылазки, схватки, из которых рыцари в последнее время в основном выходили победителями. Теперь окрестности Яффы стали безопасными для них, люди султана не смеют близко подъезжать к землям, где утвердилось воинство Креста. Но впереди их ждал опасный переход вглубь земель Саладина, где не было ни деревьев, ни колодцев, не было селений, чтобы франки могли пополнить запасы провианта. И аль-Адиль, не переставая улыбаться, напомнил об этом Ричарду. Даже добавил, что и он сам не осмелился совершить сюда путь без двух бурдюков, наполненных водой. А ведь он скакал что было сил!

– Мы тоже выйдем из Яффы не с пустыми руками, мой славный эмир, – улыбнулся в ответ Ричард. – И даже мертвая земля и нападения сарацин не смогут остановить моих храбрецов. Вы слышите их пение?

Ничто не остановит нас, когда сердца горят.

Идем мы на Священный Град и не свернем назад.

Пусть враг коварен и жесток, но знаем наперед:

Пришел наш час, зовет труба – мы совершим поход!

Ричард повернулся к аль-Адилю:

– Эти храбрые воины прибыли сюда со всей Европы, чтобы отвоевать христианские святыни. В случае успеха им обеспечено место в раю. Если же удача от них отвернется… Они и тогда не уйдут, и война будет продолжаться бесконечно. И клянусь крестными муками Спасителя, от этого никуда не деться ни мне… ни тебе, друг Адиль.

Король произнес это почти с грустью, но все же в его голосе проскальзывали стальные нотки.

Воин. Воин до кончиков ногтей, каким бы милым он ни был, собственноручно наливая послу сарацин вина, как бы ни играл с ним в сюзерена и рыцаря или просто соперничал в игре в шахматы. Даже сейчас, вновь откинувшись на спинку кресла перед мусульманином, Ричард казался очень сильным и высоким – длинные мускулистые ноги, широкие плечи, плоский живот. Кольчуга, которую он не снимал, даже принимая посла (как и тот, в свою очередь), слабо поблескивала при свете огней, за полотняной тканью наигрывал на лютне менестрель Блондель, но оба они знали, что и музыкант носит меч, который не преминет пустить в ход, если понадобится. Как не преминет и Ричард, несмотря на то, что сегодня он с улыбкой посвятил в благородное рыцарское сословие брата султана. И оба – и аль-Адиль, и Ричард – понимали, что это всего лишь игра.

– Мудрый султан Юсуф не обратил внимания на мои предложения о мире, Адиль, – отставляя бокал, вздохнул король. – Он не внял моим словам, что эта война несет обоим народам только горе и кровь. Мы бы могли договориться…

– Нет, не могли, друг мой Мелек Рик. О, султан Салах ад-Дин несколько раз прочел твое послание, прежде чем написал ответ, но кажется мне, что это ты невнимательно внял тому, что написал Салах ад-Дин. Поэтому я повторю: Эль-Кудс важен для нас не менее, чем для вас. У нас есть священные города Мекка и Медина, но свят для нас и Иерусалим, ибо именно там находится мечеть Куббат ас Сахр [45], откуда наш пророк Мухаммад вознесся на небо на крылатом коне Бораке.

– Да знаю я, знаю, – махнул рукой Ричард. – И все же для вас Иерусалим лишь третий по значимости город, а для нас он – все. И мы не уступим, пока…

– Да знаю я, знаю, – подражая Ричарду в интонации, небрежно перебил его аль-Адиль и так же, как король, махнул рукой. – Вы будете воевать, проливать кровь, погибать. Вот что вас ждет. Ибо уже сейчас Саладин дал клич собирать войска, и повсюду – в Дамаске, в Алеппо, в Каире и по всей Северной Сирии – люди вооружаются и спешат на защиту Эль-Кудса. Улемы [46]в мечетях созывают народ на битву под зеленый стяг Пророка и черные знамена калифа… Собралась громадная армия, предстоят жестокие сражения, и вновь кровь омоет сухие пески Палестины. Да, вы выиграли одну славную битву, Ричард, но война еще не проиграна. И мы не отдадим город, который принадлежал нам исконно.

«Так уж и исконно, – хмыкнул про себя король. – Зазнавшийся аль-Адиль забывает, что этот город принадлежал некогда иудеям, потом римлянам, принадлежал он и христианам, а уже позже явились сарацины и заявили, что этот город – их святыня. Якобы их лжепророк взлетел оттуда на небеса, а Авраам и Иисус Христос поддерживали его под локотки, помогая вознестись. Для этих неверных Сын Божий только пророк Иса… пусть и почитаемый, но не настолько, как следует чтить того, кто отдал себя на расправу, даровав миру спасение…»

Но Ричард не стал спорить с аль-Адилем. Он понимал – в том, что говорит брат султана, есть и своя истина: прольется немало крови. А он, Ричард, ответственен за людей, вверивших ему свои жизни. Поэтому он сменил тон, в нем появилась непривычная для него вкрадчивость:

– Мы могли бы договориться иначе, Малик. К примеру… Я стал особенно уважать тебя, когда узнал, какой ты великий воин и сколько блестящих побед одержал в сражениях. Бесспорно, это султан отдавал приказ, но сражался и побеждал именно ты, Адиль. Я даже знаю, что кое-кто из эмиров почитает тебя куда больше, чем самого Салах ад-Дина.

Ричард умолк и внимательно посмотрел на эмира. Тот слушал с улыбкой, но последняя фраза заставила его напрячься. Однако не только сказанное королем вынудило его замереть, но и то, как теперь рассматривал его Плантагенет: будто товар, раба или породистого скакуна перед покупкой – с кончиков белых замшевых сапог до головы. Сейчас аль-Адиль был без тюрбана, его густые черные волосы с едва заметной проседью на висках были зачесаны назад от мыса на лбу. У него был тонкий, с горбинкой нос, красиво изогнутые брови и черные блестящие глаза – ироничные и полные ума; иссиня-черная борода, подстриженная с необыкновенной тщательностью, аккуратно обтекала пухлые яркие губы; в ней было несколько седых нитей, но само лицо – моложавое и полное достоинства. Станом Малик строен, исполнен силы, нарядно одет, отличается благородством манер. Такой мужчина должен вызывать интерес у женщин.

Именно это Ричард и произнес вслух, сказав, что его гость очень привлекателен и наверняка нравится прекрасному полу. После чего с улыбкой добавил, что знает одну даму-христианку, которую очень заинтересовал его вельможный друг-сарацин. Недаром же она с такой охотой отправлялась с ним на верховые прогулки близ Акры. Это было сделано по уговору меж Ричардом и аль-Адилем, когда король предложил своему приятелю-эмиру втайне от всех познакомиться с его сестрой Иоанной, называемой также Пионой в честь ее любимого прекрасного цветка. И хотя сама Пиона поначалу недоумевала, зачем ей надо кататься верхом в окрестностях города, однако потом сама с превеликой охотой стала выезжать на конные прогулки, а по возвращении ни словом не обмолвилась Ричарду, с кем проводила досуг во время этих выездов. Из чего Ричард сделал вывод – Пиона не хочет, чтобы король положил конец этим свиданиям. А еще он помнит полученную от аль-Адиля записку, в которой тот заверял, что нашел Иоанну Плантагенет просто обворожительной.

– О, наконец-то ты заговорил со мной о дивной королеве Сицилийской, – блеснул в улыбке белоснежными зубами посланник султана. – Я не решался сделать это первым. Однако признаюсь, что с тех пор не единожды вспоминал красоту твоей сестры, Мелек Рик. О, прекрасная Пиона! Ее гордые брови изогнуты, словно лук, губы подобны бутону розы, а сама она тонка станом, как тетива. Жизнь моя увяла бы, как ирис от дыхания пустынного самума, если бы не эта сладкая гурия… венценосная красавица!

– Да, моя сестра Иоанна красивейшая женщина в роду Плантагенетов. И вот я бы хотел…

Ричард не договорил, а встал и скрылся за занавеской, где в этот миг смолк перезвон струн Блонделя. Даже своему песнопевцу он не позволил бы услышать то, что намеревался сказать брату султана. И лишь после того, как услал менестреля, Ричард вернулся и, придвинув кресло к аль-Адилю, заговорил, понизив голос. Сказал, что его сестра свободна от брачных уз, хороша собой и достойна носить венец самой могучей державы. А такая держава может появиться тут, в Святой земле, если они договорятся.

– Прошу выслушать, друг мой Адиль. Ты ведь и ранее понял, что я не просто так устроил вашу встречу с Пионой. У нас в Европе… да и у вас в Сирии, так зачастую решаются многие государственные вопросы… посредством браков между венценосными особами. Ты понимаешь, к чему я клоню?

Аль-Адиль смотрел на Ричарда с легкой улыбкой, но глаза его оставались серьезными.

– Я внимательно слушаю, Мелек Рик! Мудрость твоя подобна шербету жарким днем. Говори же!

Ричард сложил руки и, глядя куда-то перед собой, стал излагать свои мысли.

Итак, Иоанна Плантагенет совсем недавно с удовольствием каталась верхом с аль-Адилем, и Ричард, зная свою сестру, понял, что просто так, не по собственному желанию, она бы не задерживалась настолько долго с незнакомым эмиром, если бы тот не заинтересовал ее. Ричард сам настоял на их знакомстве, ибо ему нравился аль-Адиль и он рассчитывал… О, тогда это была лишь слабая надежда, но если его сестра пришлась по сердцу брату султана…

– Я подумал тогда: «О великое Небо! Возможно, сам Всевышний хочет этого союза? И если нам породниться, это ли не способ уладить дело миром, вместо того чтобы вести бесконечные войны?»

Аль-Адиль резко поднялся и несколько минут ходил по шатру, сцепив за спиной руки. Голова его была опущена, но света от огней было достаточно, чтобы Ричард увидел, как тот сосредоточен, как напряжен. О, его красивая сестра явно пленила аль-Адиля. Недаром же сразу по приезде сюда, в Яффу, посланец султана передал ей подарок: удивительно красивые крупные жемчуга, напоминающие цвет облаков и луны. Да и позже, когда Ричард с эмиром объезжали укрепления восстановленной Яффы, аль-Адиль первым заметил прогуливающихся по стене дам – Иоанну в ее алом легком покрывале, королеву Беренгарию, сопровождавшую их Джоанну де Ринель и – немного в отдалении от них – Деву Кипра. Но Ричард готов был поклясться, что его гость смотрит именно на Пиону, причем лицо аль-Адиля при этом сделалось грустным и мечтательным одновременно.

Да и сейчас, услышав предложение Ричарда, он впервые за все время оставил обычную личину ироничной любезности, стал серьезен, его лицо было напряжено, грудь вздымалась глубоко и часто.

– Ну же, друг мой, – улыбаясь, окликнул его Ричард. – Ты знаешь, как я к тебе отношусь, и породниться с тобой было бы для меня великой честью. И великой радостью.

Но как бы ни нравилась аль-Адилю Иоанна Плантагенет, он все же был государственным мужем. И прежде всего спросил о том, на каких условиях может состояться этот брак?

Ричард давно все продумал и был готов к ответу. Резко поднявшись, он смахнул шахматы со столика и быстрым жестом развернул на нем карту с обозначениями замков и крепостей. Он указал перстом на земли побережья, которые уже вернулись под власть христиан – с Акрой, Яффой, Аскалоном, – и сказал, что в случае заключения брачного союза эти владения станут приданым Иоанны. Со стороны же аль-Адиля… Прежде всего крестоносцам должен быть возвращен Святой Животворящий крест. Не менее важным условием является то, что христианские паломники должны получить возможность беспрепятственно посещать свои святыни в Иерусалиме, где воцарятся аль-Адиль с Иоанной. Кроме того, аль-Адиль должен позволить христианам селиться в Леванте и без гонений исповедовать свою веру. Крепости и замки Святой земли будут принадлежать королевской чете – аль-Адилю и Иоанне, а деревни и пути к Святому Граду будут переданы орденам – тамплиерам и госпитальерам, и эти рыцари станут охранять их, наведут порядок на дорогах, избавят от разбойников. И тогда вновь расцветет торговля между западом и востоком, прекратятся войны. Ну а после обмена пленными, когда больше не останется спорных вопросов, Ричард со своими войсками вернется в Европу. Он обещает это! Однако сначала он убедится, что непременным условием этого брачного союза станет правление обоих супругов во вновь возрожденном Иерусалимском королевстве. Пусть аль-Адиль подумает, какая великая и мирная держава возникнет тогда в Святой земле! Свет будет поражен и восхищен. И все это с учетом того, что будут спасены тысячи жизней и что там, где была угроза войны, воцарятся процветание и дружба народов разных верований.

Аль-Адиль был поражен. Почти пол-удара сердца ему больше всего на свете хотелось согласиться, но он сдержался и сказал:

– Мне надо посоветоваться с моим братом.

Однако Ричард отрезал:

– Нет!

Аль-Адиль удивленно поднял на английского Льва глаза, и король стал пояснять: неужели его друг Малик не понимает, что султан воспротивится подобному союзу, дающему его младшему брату такое величие? Однако если аль-Адиль, человек популярный, влиятельный и независимый от давления старшего брата, объявит о своем браке с христианкой уже после его свершения, если сообщит эмирам, что вместо войны в стране воцарятся мир и процветание, Саладин будет вынужден смириться и принять status quo. Султан будет править в своей огромной империи, но и будет покровительствовать венценосной чете в Иерусалиме – подобное должно его устроить, если остальные владения останутся под его рукой. И все же он не сможет воспрепятствовать правлению вновь восстановленным Иерусалимским королевством! Ибо Ричарду известно, что многие эмиры недовольны бесконечными войнами султана, а потому они поддержат аль-Адиля. Как и смирятся с тем, что в Иерусалиме будут проходить и христианские служения: ведь согласились же они с посещением своих храмов верующими восточной конфессии? И Ричард опять с нажимом повторил: если его предложение будет принято, он клянется своей верой и своей честью приостановить движение войск на Иерусалим и навсегда покинуть эти земли.

Ричард умел говорить красиво и убедительно. Поэтому, несмотря на существующие религиозные распри, его предложение казалось аль-Адилю поистине необычным… но и привлекательным! Мир, власть и брак с благородной женщиной высоких кровей, которая так часто снится ему ночами, которую он не может забыть! Но о своих чувствах эмир предпочел не распространяться. И все же спросил: может ли он увидеться с вдовствующей королевой Сицилийской Иоанной Плантагенет? Он должен убедиться, что она согласна стать его женой.

В серых глазах Ричарда появился лукавый блеск. «О нет! – сказал он. – Иоанна подчинится, как всегда подчиняются воле мужчин христианские женщины». И хотя Пиона явно благоволит обаятельному сарацину, но встретятся они после того, как аль-Адиль ответит согласием на предложение короля. Только тогда Иоанна Плантагенет выедет к нему как невеста и он сможет увезти ее, дабы сочетаться браком. Ричард доверяет своему сарацинскому другу, доверяет его чести, но и понимает, что тот не откажется от выгод подобного союза. Он даже согласен, чтобы брак эмира и английской принцессы сначала свершился по мусульманскому обряду, а уже потом по христианскому. Для этого надо, чтобы аль-Адиль провел его в Иерусалиме. Причем это должно произойти тайно, дабы до поры до времени об этом не узнал султан Салах ад-Дин… и не узнали рыцари-христиане, добавил он сдержанно, ибо понимал, какой переполох начнется в стане крестоносцев, когда станет известно о родстве предводителя их похода с мусульманином. Но когда все свершится, когда Иоанна и аль-Адиль станут супругами, они уже будут парой в глазах Всевышнего и пути назад не будет. Никто не посмеет расторгнуть этот брак, особенно когда поймут, какие блага сулит подобный союз!

В голосе Ричарда было воодушевление, однако аль-Адиль поглядел на него с сомнением.

– Ты так настаиваешь, Ричард, чтобы брак произошел в тайне… Вижу, отдаешь себе отчет, как это опасно и какими последствиями может грозить. Да и христиане могут возмутиться союзом женщины их веры и мусульманина, и тогда твоя власть пошатнется.

Ричард вздохнул.

– Ты умный человек, аль-Адиль, и все верно понял. Да, я рискую. Но кто из крестоносцев посмеет восстать против воли Льва? Кто посмеет хулить меня, когда судьба Святой земли в моих руках? И если поначалу я и впрямь ожидаю возмущения и даже гнева своих единоверцев, то со временем они смирятся. Другое дело – как вы уладите все с султаном? Однако я уже говорил – мне известно, что далеко не всех его подданных устраивает эта бесконечная война. Эмиры ждали побед, но теперь, когда все складывается не так легко, как им хотелось бы, многие из них ропщут на Салах ад-Дина. И не уверяй меня, что это не так. К тому же, как мне известно, Саладин очень любит свою родню, и если он сперва и будет гневаться, то потом, узнав о нашем сговоре, простит тебя. Тебя – своего лучшего военачальника! Ты нужен ему, Адиль. И если говорить о риске, то я больше рискую, вверяя тебе жизнь и честь моей сестры, нежели опасаясь гнева моих подданных, моих рыцарей и единоверцев. Да я даже самого Папу Римского заставлю уступить, когда он поймет, что путь христианам в Иерусалим будет открыт только через брачное ложе Иоанны Плантагенет! Но полно, может, ты нашел мою Пиону недостаточно красивой и благородной, чтобы связать с ней свою судьбу?

– О, Ричард! Я даже посвящал ей стихи, – негромко произнес эмир. И он процитировал: «Земля, по которой ты проходишь, превращается в розовый сад. Когда ты смотришь на меня, замирает время».

– Великолепно! – засмеялся Ричард. – Ты истинный трубадур, друг мой, и Пиона не устоит перед такими чувствами. Я сейчас же готов пойти к ней и сообщить об ожидающей ее участи. Однако… Надеюсь, ты сам понимаешь, Адиль, что, если мы решимся, действовать предстоит немедленно! Ты уже завтра возвращаешься в Иерусалим. И как ты отнесешься к тому, что моя сестра поедет с тобой? Причем в полной тайне, о которой будем знать только ты и я… И Иоанна, разумеется.

Аль-Адиль еще какой-то миг размышлял, потом по его губам скользнула улыбка.

– Ты великий мудрец, Мелик Рик. И великий сводник! Но я считаю, что этот план великолепен!

«Еще бы! – думал Ричард, покидая шатер. – Брак с Иоанной для тебя означает союз со мной. А именно такой союзник тебе и нужен, чтобы вырваться из-под давящей на тебя власти Саладина. А ты, дружище, понимаешь, как для тебя это важно. Но то, как аль-Адиль менялся в лице при мысли, что Иоанна достанется ему… О, моя маленькая сестричка сумела пленить этого избалованного красотой гаремных гурий язычника! Но сама-то… Даже смешно, что она скрывала от меня, какого поклонника приобрела! Может, опасалась моего гнева за свою куртуазную игру с неверным? А может… Может, Пиона считает, что он просто нехристь, и не относится к аль-Адилю серьезно?»

Думая об этом, Ричард заволновался. О, в его сестре течет кровь гордых Плантагенетов! И он сам некогда пообещал не принуждать Пиону к браку против ее воли. Она купила себе это право, отдав ему для нужд похода свое приданое. Но… Чушь! Иоанну воспитывали в почтении к государственным интересам. Она разумна и должна понять, что подобный брак спасет немало жизней и вернет христианам Иерусалим! Но если она все же заупрямится… О нет! Он заставит ее! Он дал слово короля аль-Адилю, и Иоанна не должна принудить его переменить свое решение.

И все же объяснение с сестрой страшило Ричарда. Поэтому, чем ближе он подходил к покоям, где проводили вечера дамы, тем все более замедлялся его шаг. Освещенная огнями терраса с кадками пальм и цветущих лимонных деревьев выходила на море. Волны тихо шелестели у песчаного берега, и их плеску вторили журчание голосов в покое дам, легкий перелив струн и мелодичный голос пев шего балладу Блонделя. В воздухе плыл легкий аромат мятного настоя и свежеиспеченных сладких пирожков.

Ричард остановился, собираясь с духом. Иоанна ведь так непредсказуема… или, наоборот, очень предсказуема. В ней есть та же ярость львицы, как и во всем их семействе. Она поставила условие самой выбрать мужа… но нет ничего хуже женщины, которая считает, что может распоряжаться собой. Особенно учитывая личные странные предпочтения Иоанны: сначала она явно тянулась к рослому шотландцу Осберту Олифарду, из-за чего Ричарду пришлось услать парня подальше, хотя такой отменный воин ему бы и тут пригодился. А в последнее время… Ричарду стыдно и подумать об этом – Пиона вдруг стала необыкновенно мила с его смазливым менестрелем Блонделем. И эта женщина уверяет, что сама выберет себе мужа? О, Ричард не позволит ей вытворять подобные глупости и порочить себя, когда он приготовил ей удел… По сути это будет удел императрицы великой земли. Святой земли!

Он вошел в уютный освещенный покой с хмурым, заметно напряженным лицом. Музыка сразу смолкла, присутствующие поднялись, стали отвешивать поклоны. Ричард из-под сведенных бровей взглянул на каждого из них. Спрашивается, что тут делает Обри де Ринель? Ах да, он при супруге, которая мотает клубок ниток с рук королевы Беренгарии. Обри последнее время стал все больше раздражать Ричарда. Не такого он ожидал от этого победителя турниров. Обри все жалуется, что пострадал при Арсуфе и теперь шепелявит, но предприимчивости от этого у него не убавилось: едва началось восстановление Яффы, этот малый тут же сумел перекупить все подряды на строительство, и теперь расходы на камень, плата работникам, снабжение пищей и инструментами войска оказались в его руках. Просто торгаш какой-то, а не воитель. Но Ричард все равно согласился, пусть и скрепя сердце: воровства не отменишь, на строительстве так или иначе кто-то наживается, так пусть это будет Обри. По крайней мере это пополнит кошелек его родича и тот перестанет стенать, как поистратился в походе. Но все же Ричарду этот человек был неприятен, и он почти жалел кузину Джоанну, выбравшую себе такого мужа. Вот к чему приводит своеволие женщин. Нет, женщины должны подчиняться тем, кто лучше их разумеет, какой супруг им нужен!

Ричард будто опасался взглянуть в лицо поднявшейся ему навстречу сестре, поэтому особо долго и любезно приветствовал леди Джоанну. Опять подумал, что она очень похожа на Пиону, но при этом совсем другая. Но, как и Пиона, леди де Ринель полна особого очарования. О, эти дивные глаза переливчатого серо-лилового оттенка! На свету они, как у всех Плантагенетов, казались серыми, как кремень, а в сумерках или при свете огня приобретали лиловый цвет. А какие роскошные черные косы! Они кажутся даже тяжеловатыми для ее изящной, высоко поднятой головки. Идеальная кожа будто светилась изнутри, а ведь еще недавно Джоанна казалась Ричарду несколько бледной, утомленной. Сейчас же просто расцвела. Тонкие скулы, хрупкий стан, высокая грудь…

Почему-то при взгляде на обтянутую переливчатым светлым шелком грудь кузины Ричард невольно покосился в сторону Девы Кипра. Вот чье тело не давало ему покоя. И, будто угадав его мысли, киприотка тут же ответила мягкой, полной значимости улыбкой. Ричард знал, что его дамы едва терпят ее общество, но услать эту женщину… Он и ныне порой втайне встречался с ней. И пусть Ричард презирал за эту связь и себя, и дочь Исаака Комнина, но какое же облегчение он получал с ней!

Король повернулся к супруге. Слава Богу, Беренгария уже не закатывает ему свои молчаливые истерики. Его маленькая королева выглядела понурой и вялой, однако черпала силы в молитвах и сознании своего долга. И покорно подставила лоб, когда Ричард склонился, чтобы поцеловать ее. Он по-прежнему с ней ласков на людях. Но вот заставить себя прийти к ней в опочивальню… В последнее время Ричард избегал плотской близости с благочестивой супругой.

Рядом звякнули струны, когда Блондель отложил в сторону лютню. Ричард взглянул на него отнюдь не дружелюбно. Что успел услышать менестрель в шатре до того, как Ричард его услал? Что уже донес сюда? Но нет, Блондель предан своему королю, он не посмеет.

Да и Пиона, похоже, находится в блаженном неведении. Она с улыбкой шагнула навстречу брату.

– Мой великолепный Ричард!

Она выступала медленно, полная невозмутимости и чувства непобедимости, присущей женщине, уверенной в своей красоте. Но она и впрямь красотка! Не так хороша, как Джоанна де Ринель, но горделива, стройна, великолепна. Как величественно смотрится тонкий обруч на ее темных, уложенных в серебристую сетку волосах, – будто корона. Ее черты отличались женственностью, только подбородок был волевым и свидетельствовал о твердости характера. Но в губах – полных и ярких – чувствуется женская мягкость. И Ричард не сомневался, что она подчинится его решению. Он не оставит ей выбора!

Король улыбнулся сестре и поцеловал ей руку.

– Пиона, услада моего сердца, прекрасная, как цветок в сверкающей свежей росе!

Иоанна удивленно вскинула брови и рассмеялась.

– О Небо! Пообщавшись со своим сарацинским гостем, ты стал столь же велеречивым.

– Тебя что-то не устраивает, малышка?

Ее серые блестящие глаза светились теплом.

– Я рада тебе, Ричард, мое небо и солнце, если тебя так более устраивает, учитывая, как ты увлекся напыщенными сравнениями сарацинского посла.

– Устраивает, если это сказано с любовью. А теперь… – Он повернулся к присутствующим: – Оставьте нас с Ее Величеством Иоанной.

Первой вышла Дева Кипра, чуть покачивая на ходу широкими бедрами, за ней с поклоном удалились супруги де Ринель, вышел и Блондель. Последней покинула покой Беренгария, маленькая, поникшая. Ну почему Ричард в последнее время не испытывает к ней ничего, кроме жалости? Но и свою сестру он жалел. И все же, когда они остались одни, его взгляд сверкнул такой сталью, что улыбка застыла на лице Пионы.

Снаружи, на куртине стены, Джоанна замедлила шаг, давая пройти Обри. По приказу короля они с мужем держались дружелюбно, к тому же Обри был не прочь прихвастнуть перед ней, как удачно получается у него проворачивать дела при строительстве укреплений. Он и сейчас завел об этом речь, но супруга прервала его:

– Хватит, Обри. Я утомлена и хочу побыть одна.

Он не стал спорить, ушел в обнимку с Блонделем, и вскоре Джоанна различила перезвон струн и их веселое пение. Молодая женщина осталась одна и, стоя у парапета стены, смотрела на море. Ночь была тихая, рядом плескались о берег волны, отсвечивая лунным блеском. Воздух был упоительным! Как славно ощущать такое затишье после той бури, какую она пережила в душе еще недавно! Но душа Джоанны все еще кровоточит, и ей так страшно! Да, Уильям не выдал сестру королю Ричарду, но с тех пор даже не смотрит в ее сторону. И все же это лучшее, что он смог для нее сделать. А ей и сказать ему нечего, нечем оправдаться. Она предательница. Она спасла того, кого Уильям так долго и упорно искал. И все же мысль, что Мартин бежал от маршала тамплиеров, для Джоанны более радостна, чем если бы ее брат пытал и покалечил его. И кем бы ни был на самом деле Мартин… О, что бы ни говорил о нем Уильям, Джоанна верила, что он не мерзавец. Ведь Мартин не сбросил своего преследователя-маршала, когда она закричала, что это ее брат, это он помог ей спасти и втащить Уильяма на стену. Однако зачем ей думать о Мартине? Джоанна понимала, что после случившегося им вряд ли суждено когда-нибудь свидеться. Однако же она никогда не забудет его, и ей всю жизнь придется испытывать холодное и тяжелое отчаяние от невосполнимой потери.

Но разве только это? Джоанна откинула край широкого рукава и провела рукой по своему животу. Ребенок! У нее останется ребенок Мартина! Об этом никто не будет знать, кроме ее преданной Годит… и Уильяма, которому Джоанна невольно открылась. Но ее замкнутый, отчужденный брат сохранит ее тайну, она в этом уверена. Другое дело Обри… Пока он и не догадывается, что его жена в тягости. Обри порой приходит к ней, желая примирения, но когда Джоанна леденеет при мысли, что он опять бесчувственно и грубо, как и ранее, возьмет ее, супруг вдруг начинает колебаться и всегда находит предлог уйти. К ее облегчению. И все же молодая женщина понимала, что однажды ей придется сказать и Обри, и остальным, что она носит дитя. Пока же никто ни о чем не догадывается, Джоанна все так же стройна и тонка в талии, у нее прекратились изжога и дурнота, одно время так изнуряющие ее, а сознание, что в ее теле растет маленькая жизнь, дарили молодой женщине ни с чем не сравнимую радость. Она неимоверно похорошела в последнее время, даже Обри делает ей комплименты. Надо будет все же сойтись с ним. Но пока Джоанна довольствуется тем, что они стали достаточно дружны с мужем, хотя, положа руку на сердце, трудно быть любезной с человеком, которого еле выносишь.

Неожиданно мысли Джоанны были прерваны громким, почти истерическим криком Пионы. Ричард тоже повысил голос, в нем чувствовался гнев. Даже не гнев, а настоящий львиный рык. О Пречистая Дева! Король ранее никогда так грубо не разговаривал с любимой сестрой. Чем же Иоанна его так прогневала?

Джоанна стояла, прислушиваясь, но теперь голоса, пусть возбужденные и, казалось, перебивавшие друг друга, стали звучать глуше. Может, ей следует вернуться к ним? Нет, она не посмела.

А в покое Иоанна ломала руки и в гневе смотрела на своего великого брата. Даже сейчас, узнав, какое будущее он ей приготовил, она не решалась выплеснуть на него всю переполнявшую ее ярость.

– Как вы можете так поступать со мной! О, Ричард! Рядом с вами на меня всегда снисходило успокоение, всегда возникало ощущение незыблемости мира, его древних устоев. Вы были самым совершенным рыцарем во всем христианском мире. Слышите, в христианском! А теперь вы пошли на позорный сговор с неверным. Да полноте, верите ли вы вообще в Иисуса Христа, Ричард, если решили продать свою сестру в мусульманский гарем?! Ну, так я вам скажу: я не кобылица, на которую хозяин надевает узду и ведет куда хочет. Никто не заставит меня делать то, что мне не нравится. Я сама вправе решать, каким будет мое счастье.

– Замолчи, сестра! – Ричард старался говорить негромко, но твердо. – Ты всегда знала, что рождена для престола. А все эти разговоры, что ты сама выберешь себе супруга… Ты Плантагенет! И обязана подчиняться старшему в роду.

Иоанна смотрела на него широко раскрытыми глазами. Она не заплакала, хотя и была близка к этому. Но еще больше она была поражена. И это ее благородный, великодушный, любящий брат? И если то, что он ей сулил, правда… То она сама, Иоанна, не может быть правдой, потому что она и этоне могут сосуществовать в одном мире.

– Я не хочу жить в мире, где возможен такой ужас, – осевшим голосом произнесла она. Но не позволила овладеть собой слабости, горделиво выпрямилась. – Ричард, некогда, на Сицилии, вы взяли мое приданое на свои нужды, взяли с охотой, но за это я выкупила у вас право распоряжаться своей участью. И вы дали на это согласие. Дали слово короля и рыцаря! Слово чести! И я напомню вам один из постулатов рыцарского кодекса: «Всегда соблюдай свое честное слово. Ни в чем не солги и будь верен данному слову».

– На все воля всемогущего Творца, – опустил голову Ричард. – И когда я давал тебе обещание, Пиона, я не ведал, как повернется судьба. Сейчас, в наше тяжелое время, когда Гроб Господень снова в руках обрезанного антихриста и папский эдикт обязывает всех приложить усилия, чтобы христиане вновь могли поклоняться своим святыням, разве может иметь вес слово, данное в тот момент? Именно пути Господни привели меня к решению отдать тебя аль-Адилю. Я готов взять на себя этот позор и твое презрение, сестра. Но ты должна подчиниться! Подумай, сколько жизней будет спасено, если ты уступишь! Ты вернешь христианам Святой Град! И сама возвысишься неслыханно. Ты станешь, по сути, императрицей. Разве так позорно быть императрицей?

– Я считаю позором осквернить таинство брака, вступив в союз с неверным! И я считаю бесчестьем соединиться с обрезанным. И это мне! Мне, чьи предки были христианскими королями!

– Успокойся. Ты разве не слышишь, что я сказал? Ты останешься христианкой. И твое христианство будет порукой для твоих единоверцев снова иметь право преклонять колени в храме Гроба Господня. Ты станешь порукой мира, Пиона!

– Не смей меня так больше называть! – топнув ногой, воскликнула молодая женщина. – Пиона – это имя для друзей, а ты мне больше не друг.

– Знаешь ли… – Ричард резко поднялся, и Иоанна невольно попятилась, снизу вверх взирая на него. – Знаешь, если бы мне сказали, что Гроб Господень будет возвращен, если я один с мечом выйду против целого полчища сарацин и погибну, то я бы согласился.

– Но ты погиб бы с честью! Мне же ты предлагаешь бесчестье. Предлагаешь по доброй воле стать главной среди языческих наложниц в гареме аль-Адиля.

– Смирись, Иоанна. Есть время гордости, и есть время смирения, – негромко произнес Ричард, однако со всей силой убеждения. Видно было, что он не привык просить и эти слова даются ему нелегко, но дело стоило этих усилий. Но уже в следующее мгновение он заставил себя улыбнуться. – А уж как Малик очарован тобой! Видала бы ты его лицо, когда я сказал ему о возможности стать вам парой. Да он просто влюблен в тебя без памяти! Однако и ты, Иоанна, признайся: разве аль-Адиль так уж не по нраву тебе? У меня создалось впечатление, что он понравился тебе еще в Акре. Там ты не была к нему столь непримиримой и даже находила его приятным. Ну же, признай, он красивый мужчина.

Иоанна только заморгала, ничего не понимая. О чем это Ричард? Да она и разглядеть-то брата султана толком не успела.

– Чем он мне может понравиться? Ну, согласна, он хорошо держится в седле и…

– Так ты признаешь это? – Теперь Ричард широко улыбался.

Иоанне же хотелось его стукнуть. Но она не смела.

Он был королем.

Вместо этого она молитвенно сложила руки.

– О, Ричард, если ты против того, чтобы я имела право выбирать себе спутника жизни, то позволь мне хотя бы уйти в монастырь.

– Довольно! – вскричал Ричард, отпрянув от сестры. – Ты сама не понимаешь собственного блага. Вы с аль-Адилем нравитесь друг другу, тебе предложен достойный союз, ты будешь жить в величии и роскоши, а главное – выполнишь свой христианский долг. Или ты отправилась в Святую землю на увеселительную прогулку?

– Я не выйду за язычника! – сквозь зубы процедила Иоанна. При этом на ее лице появилось выражение, сильно напомнившее Ричарду их отца – Генриха Плантагенета. – Я скорее брошусь с башни, я утоплюсь…

– Ну, ну, – не обращая внимания на ее ярость, отмахнулся Ричард. – Ты плохая христианка, если хочешь погубить свою душу, вместо того чтобы привести своих единоверцев к миру. Но учти, завтра ты отправишься с аль-Адилем в Иерусалим. Там ты посетишь все святые места, а потом сочетаешься с ним браком. И это приказ. Все, что касается остального… – Он приблизился, и теперь лицо Ричарда, его облик и голос говорили о непреклонности принятого им решения. – Все остальное – капризы давно изнывающей без мужчины вдовушки. И чтобы ты не совершила какую-нибудь глупость, тебя будут охранять. Ты немедленно отправишься в свою комнату и будешь пребывать там под стражей до самого отъезда. А утром, если ты не будешь готова, то, клянусь душой нашего великого предка Завоевателя, я отдам тебя аль-Адилю, даже если для этого придется связать тебя по рукам и ногам и взвалить на спину мула, как овцу для заклания!

Он вышел, с силой хлопнув дверью.

Стоявшая неподалеку у каменного парапета Джоанна видела, как стремительно покинул покои королевы Сицилийской Ричард. Даже по тому, как он двигался, молодая женщина поняла, в каком он гневе. И невольно отступила в тень: когда Ричард Львиное Сердце в таком состоянии, он сметет на пути всех и вся. Но чем же так расстроила короля его сестра?

Через какое-то время Джоанна де Ринель увидела, как Пиону под стражей провели в отдаленные покои. Причем стражники остались стоять у дверей, скрестив копья. Джоанна со стороны наблюдала за ними – в отсвете одинокого факела охранники в их кольчугах и шлемах казались вылитыми из бронзы, настолько были неподвижны и беззвучны. В комнате же Пионы сначала стояла глухая тишина, а потом Джоанна различила какието странные звуки. И не сразу поняла, что это смех Пионы – резкий, прерывистый, почти безумный. Нехороший смех.

Джоанна испытала прилив боли за кузину. Та всегда так благоволила к ней, была так ласкова и внимательна.

И вот теперь Пиона в беде…

Молодая женщина решительно подошла к стражам.

– Впустите меня к ее милости. Вы что, оглохли? Я – приближенная королевы Сицилийской! Или вам приказали никого к ней не впускать? Но вы должны понимать, что дамы ее положения нуждаются в услугах своих женщин.

Солдаты молча переглянулись, а потом развели копья, пропуская леди де Ринель.

Джоанна толкнула тяжелую дверь и вошла. Остановилась на пороге.

Венценосная сестра короля Ричарда каталась по кровати, запутавшись в сорванных занавесях полога и странно, дико хохотала. Это был ни на что не похожий смех, будто Пиона выталкивала из горла крик, но он выходил резкими прерывистыми звуками.

– О, дорогая моя… – Джоанна опустилась у ложа венценосной кузины. Она откинула с ее лица покрывало, посмотрела на искаженное судорогой лицо.

Но Иоанна Плантагенет была не так воспитана, чтобы предаваться отчаянию при посторонних. И хотя ее чеканный обруч сбился набок, удерживающая волосы сетка свисала как попало и пряди растрепались, она выпрямилась и попыталась взять себя в руки.

Джоанна с состраданием смотрела на нее.

– Почему вы так странно смеетесь, Пиона?

– Чтобы не заплакать. Мое сердце разрывается…

Она кусала губы, пытаясь сдержаться, но сильная душевная боль все же победила королевские манеры, и слезы потекли из глаз, сначала медленно и тяжело, потом быстрее и быстрее. В конце концов Пиона затряслась в рыданиях, прильнув к плечу подруги.

Плакала она долго. Джоанна раздела ее, умыла и напоила водой. Потом легла рядом, обняв Пиону, и та постепенно стала успокаиваться. Прошло немало времени, прежде чем Пиона дала волю словам.

Джоанна пораженно слушала. Она жалела кузину… но и понимала замысел Ричарда.

– Разве вас заставляют принять магометанство? – осмелилась она спросить, когда Иоанна немного притихла.

– Этого еще не хватало! Ричард говорит, что брак христианки с мусульманином послужит примирением между религиями и паломники смогут ходить в Святой Град. – Но как к этому отнесутся вожди крестоносцев? Тот же Гуго Бургундский, магистр Гарнье де Неблус, король Гвидо де Лузиньян, ваш племянник граф Генрих Шампанский? А наши священнослужители? Уверена, многие из них возмутятся и придут в негодование от замысла Ричарда. Крестоносцы пришли сюда сражаться, добыть славу или погибнуть, и, мне кажется, они будут возмущены, узнав, что с ними не посчитались в этом вопросе.

Иоанна немного приподнялась. Подобное, похоже, не приходило ей в голову. Но тут же слезы вновь потекли из ее глаз. О, пока весть о браке христианской принцессы с неверным разойдется, Иоанна уже станет женой аль-Адиля. Ричард приказал вывезти ее тайно уже завтра на рассвете. А если она попробует сопротивляться…

Пиона не договорила, стыдясь даже кузине поведать, как пообещал поступить с ней в таком случае Ричард: свяжет и вывезет как пленницу. И еще неизвестно, что хуже: кричать и биться, опозорившись перед целым войском и неверными, или покорно исчезнуть связанной по рукам и ногам, с кляпом во рту.

– И знаешь, что самое возмутительное, Джоанна, – шептала принцесса, ибо после истерического смеха ее голос совсем сел. – Самое возмутительное и странное, что Ричард уверяет, будто аль-Адиль влюбился в меня еще при Акре. Когда же он видел меня, скажи на милость? Более того, Ричард уверен, что и мне понравился этот сарацин.

Джоанна медленно отстранилась от принцессы и отошла. Ее руки нервно сжали переброшенные на грудь длинные косы. При Акре… Малик аль-Адиль уверяет, что именно там познакомился с Иоанной Плантагенет. Неожиданно Джоанне стало ясно, кем очарован брат Салах ад-Дина. Не Пионой, с которой эмир не виделся, – он очарован как раз ею, леди де Ринель. Ведь именно она каталась верхом с обаятельным эмиром Маликом, пела ему, кокетничала, развлекала беседой. И теперь выходит… О, Джоанна осознала, что во всем случившемся виновата именно она. Но Иоанна не должна страдать из-за ее легкомыслия!

– Пиона, – тихо сказала она, – милая моя Пиона. Ты помнишь, когда в Акре ты себя неважно чувствовала во время месячных, я вместо тебя совершала прогулки на той чудесной лошадке в окрестностях города? И по возвращении рассказала, что во время этих выездов познакомилась с неким эмиром. Теперь же я должна сознаться – это и был аль-Адиль. Но тогда я этого еще не знала.

Принцесса наморщила лоб, пытаясь вспомнить. Да, ее кузина что-то такое говорила…

Джоанне пришлось пуститься в объяснения. И пока она говорила, у нее неожиданно возник дерзкий план. Он даже воодушевил молодую женщину. Все же была в Джоанне некая авантюрная черта, какая влекла ее к опасным приключениям.

– Пиона, я хорошо узнала аль-Адиля, это благородный и честный человек, несмотря на то, что он язычник. Но он принял меня за тебя. Мусульмане говорят несколько витиевато, часто их речь наполнена поэтическими сравнениями, но порой аль-Адиль называл меня Джованна – не Жанна по-французски, не Джоанна по-английски, а как ты любишь, чтобы тебя называли на сицилийский лад. Мне же сначала, учитывая его акцент, послышалось Джоанна. И я недоумевала, откуда сарацин знает мое имя. Аль-Адиль сказал, что ему известно, что я родственница короля Ричарда, но и это я восприняла на свой счет. И только много позже я поняла, что он обманулся. Но не призналась ему. Почему? Я просто смалодушничала. Испугалась. Однако аль-Адиль если и был очарован, то именно мною. Я понравилась ему, а не ты!

Она стала подробно рассказывать о том, как общалась с эмиром. Иоанна внимательно слушала, и постепенно слезы на ее щеках высохли.

– Я немедленно пошлю за Ричардом и все ему объясню! – Она в одной рубашке спрыгнула с кровати.

Но Джоанна удержала ее. Если Ричард решил отдать свою сестру аль-Адилю ради мира с мусульманами, то изменит ли услышанное его планы? Нет, он сделает то, что задумал, даже если узнает, что его приятель эмир очарован совсем другой женщиной.

– Я не желаю страдать из-за тебя! – рассердилась принцесса.

Джоанна вздохнула. Пиона имеет право на нее сердиться, однако надо поделиться с ней мыслями о том, как можно исправить положение.

Они долго шептались. Джоанна доказывала, что им сейчас надо выиграть время, пока весть о решении Ричарда породниться с неверным не станет известна всем главам крестового похода, всем священникам и крестоносцам. Ричард решается на отчаянно смелый шаг, но он все же вынужден будет держать ответ перед своими соратниками. К тому же брак коронованных особ должен получить благословение Папы. А его святейшество вряд ли позволит подобный союз… если не вынужден будет с ним смириться, когда Иоанна уже станет женой мусульманина и Ричард не докажет свою правоту, впустив паломников в Иерусалим. Если такое возможно. Поэтому женщинам надо уведомить понтифика до того, как бракосочетание свершится. Пусть Пиона сейчас же напишет Папе Иннокентию письмо, в котором обо всем поведает, а Джоанна этой же ночью отправит его с гонцом к Святому Престолу. Конечно, пока письмо дойдет, пока крестоносцы узнают о сговоре у них за спиной…

Но главное, чтобы Ричард не успел выполнить свою угрозу: после того, как Пиона окажется в руках у аль-Адиля, уже ничего нельзя будет исправить. Поэтому завтра вместо принцессы в ее платье и под ее вуалью, как и при Акре, к аль-Адилю выйдет Джоанна де Ринель. Эмир видел ее ранее и, как и тогда, примет за Иоанну Плантагенет. А сейчас, написав письмо, Пиона должна пойти к брату, чтобы попросить его отправить ее с аль-Адилем еще затемно… И чтобы при этом при сутствовало как можно меньше людей. Задумывая свой план, Ричард вряд ли захочет огласки, поэтому он согласится с просьбой сестры, а им это необходимо, чтобы сам король не заметил подмены. Но ведь кузины так похожи – все это говорят. Главное, чтобы сам Ричард не передавал сестру из рук в руки аль-Адилю. Пусть Пиона, дав согласие, выставит это своим требованием.

– Но как же ты, Джоанна? – побелевшими губами вымолвила Иоанна. – Ты понимаешь, какому риску подвергаешь себя? О нет! Я не согласна!

Джоанна ласково смотрела на подругу. И стала объяснять: она уверена в порядочности Малика аль-Адиля. Однажды она уже доверилась его чести, и он оказался достоин этого доверия. Он, вообще-то, славный, недаром так нравится Ричарду. И Джоанна поведала кузине, как под покровительством Малика совершила свое паломничество в Назарет.

– Я поражаюсь твоей отваге, Джоанна, – только и смогла вымолвить Пиона. – Вернее, твоему безрассудству. Но послушай, ведь аль-Адиль разгневается, когда поймет, что ты не сестра Ричарда Плантагенета! – Я могу сказать ему, что меня принудили. Ты принудила, не желая выходить за иноверца. Или скажу, что просто не совсем понимала, куда еду. Дескать, был приказ отправиться с аль-Адилем в Иерусалим, а какая же христианка откажется побывать в Святом Граде?

– Однако… Если ты так понравилась эмиру… Ты красивее меня, Джоанна. Я это признаю, пусть это и не льстит мне. А вдруг язычник Адиль захочет жениться на тебе, забыв обо мне? Что тогда будет?

– О, императрицей Иерусалима мне все равно не стать, – засмеялась Джоанна. – Ведь я замужем! А сарацины не женятся на замужних женщинах. К тому же я родственница короля Ричарда Львиное Сердце! Поэтому аль-Адиль не посмеет поступить со мной дурно. И повторюсь: он человек чести. Поэтому, когда все раскроется, эмир попросту вернет меня – может, за выкуп, а может, даже с обидой на Ричарда. Но сейчас главное – оттянуть время, пока главы крестоносцев и, в первую очередь, Папа не узнают, что задумал Львиное Сердце! Ну же, пиши! – И Джоанна протянула Пионе свиток арабской белой бумаги и перо.

Покои сестры короля она покинула поздней ночью, сказав стражам, что вдовствующая королева Сицилийская желает переговорить с братом. И пока охранники ходили за Ричардом, пока король благословлял Пиону, соглашаясь на все ее требования, Джоанна заплатила одному из капитанов итальянцев, чтобы он передал в Рим послание. Потом она отправилась к себе и принялась молиться.

У Джоанны перед дорогой было время немного поспать, но она понимала, что не сомкнет глаз. Она решалась на безрассудное предприятие, как сказала Пиона, но обе они понимали, что сейчас это единственный выход. К тому же Джоанна верила в благородство эмира аль-Адиля. Он не причинит зла женщине, которая в родстве с королем. Нравится ему Джоанна или нет, но брат султана Саладина не захочет стать посмешищем в глазах своей и христианской знати, когда все поймет, поэтому скорее предпочтет тихо отправить мнимую Иоанну Плантагенет назад.

Вот только как все это воспримет Ричард Львиное Сердце? Джоанна уже нажила себе врага в лице родного брата, а теперь может разгневать и самого короля. Но она его кузина, она знатная дама. В худшем случае ее просто ушлют. Домой. В Англию. Обри наверняка откажется сопровождать супругу, когда у него тут столь доходный пост на строительстве укреплений. И там, вдали от мужа, в окружении родни Джоанна спокойно родит своего малыша. Так что все сложится вполне удачно для нее. Джоанна столько страдала в последнее время, что сама Пречистая Дева не сможет не сжалиться над ней и убережет ее от невзгод.

Глава 11

Пока восстанавливались укрепления Яффы, крестоносцам было не до того, чтобы заниматься постройкой храмов и церквей в самом городе. И все же в бывшем соборе Святого Петра уже отреставрировали алтарь и поставили позолоченный крест, украшенный сапфирами и аметистами. Иоанна Плантагенет пришла сюда помолиться еще затемно, а когда вставала с колен, неожиданно увидела за одной из уцелевших колонн нефа Ричарда. Пиона даже вздрогнула, но быстро взяла себя в руки.

– Что это означает, сир? – холодно спросила она. – Мы ведь условились, что вы оставите меня в покое, если уж я согласилась на ваше жестокосердное приказание!

Ричард подходил как-то неуверенно, что так не вязалось с его обычной царственной осанкой.

– Я не мог не сказать тебе последнего «прости», Пиона. Не мог не благословить. Я ведь очень переживаю за тебя.

Иоанна поджала губы, пока он целовал ее в лоб, а потом быстро отстранилась и набросила на лицо алую вуаль.

– Довольно, Ваше Величество. Я уже просила, чтобы вы не провожали меня, ибо не отвечаю за себя, могу забыть о своем происхождении, не сдержаться и подниму такой крик…

– Все, все, Пиона, я ухожу. – Ричард отступил к алтарю, даже руки выставил ладонями вперед, показывая, что отстраняется и более не посмеет тревожить ее. – Но ты должна помнить: в тебе королевская кровь и тебе суждено править самым великим королевством. Ты посланница мира, не забывай!

Он остался стоять в освещенном двумя свечами пространстве подле алтаря, а Иоанна, обходя кучи щебня в полуразрушенном нефе, скользнула в боковой придел. Здесь в темноте массивной арки выхода ее ожидала Джоанна де Ринель.

– Ты была права, кузина, решив, что поменяться накидками нам будет лучше в самый последний момент, – быстро шептала королева Сицилийская, скидывая и передавая Джоанне свой широкий плащ винно-красного бархата. – Ричард приходил, как ты и предполагала. Какая же ты все-таки умница, Джоанна, как умеешь все предусмотреть! Обещаю, что и в дальнейшем я буду во всем действовать, как ты советовала.

Кузины еще с вечера обговорили, что оденутся в схожие наряды, и теперь на леди де Ринель было гранатовокрасное блио, схожее кроем и вышивкой с винно-алым одеянием королевы Сицилийской, а свои длинные темные косы Джоанна спрятала в шелковую сетку с жемчугом, как в последнее время предпочитала носить Иоанна Плантагенет. В полумраке они поменялись плащами – Иоанна накинула на плечи кузины свой бархатный плащ, а сама облачилась в ее светло-лиловую накидку с капюшоном. Потом Пиона передала кузине легкую алую вуаль и водрузила сверху свой любимый венец – золотой обруч с зубцами наподобие распускающихся бутонов.

– Теперь нас совсем не различить, – оглядев Джоанну, подытожила принцесса. Она перекрестила кузину, и на ее глаза навернулись слезы. – Я буду молиться о тебе, милая. И сделаю все, чтобы тебя вернули, едва представится такая возможность. А теперь иди – да хранит тебя милосердная Дева Мария!

Они крепко обнялись. В стороне стояла давящаяся слезами Годит. Верная камеристка Джоанны так толком и не поняла, что задумала ее непредсказуемая госпожа, но ей совсем не нравилось, что та уезжает, а ей придется укрывать у себя сестру Ричарда, да еще всем говорить, что леди де Ринель не покидает покоев из-за недомогания. Сколько эту ложь выдержит ее старое сердце? Не меньше трех-четырех дней, сказала ей Джоанна. За это время Пиона постарается связаться со своим племянником Генрихом Шампанским. Генрих – человек верный и искренне привязан к своей молодой тетушке Иоанне Сицилийской. Он скроет ее тайну, а там Пиона уговорит его привести ее на совет предводителей похода. И уж там, на этом собрании, она огласит планы короля Ричарда относительно ее брака с неверным. И как бы ни гневался Ричард, он, узнав, что его родственницы совершили подмену, вынужден будет сначала выслушать мнение своих военачальников, какое вряд ли окажется в пользу его решения о союзе христианской принцессы с язычником.

Да и письмо уже будет на пути к Папе, и, узнав об этом, все, что сделает Ричард, – это принесет свои извинения аль-Адилю и начнет переговоры о возвращении – а может, и о выкупе – своей кузины Джоанны де Ринель.

Джоанна думала об этом, когда, подражая величественной походке Иоанны Плантагенет, шла в сторону недавно восстановленных ворот Яффы, называвшихся Иерусалимскими, ибо именно отсюда начиналась старая дорога паломников к Святому Граду. Подле их каменной арки мнимую Пиону уже ожидали несколько женщин из свиты королевы Сицилийской, которым та доверяла настолько, что смогла убедить их вместо нее сопровождать иную даму. Тут же находились и рыцари, которым Ричард поручил тайно доставить его сестру в положенное место. Среди них Джоанна заметила молодого Онфруа де Торона, и… Женщина даже споткнулась от неожиданности, увидев среди свиты своего супруга.

Именно Обри подвел к мнимой Иоанне Плантагенет ее серебристо-бежевую арабскую кобылу.

– Пожвольте ушлужить, Ваше Велишештво. – И он сложил ладони ковшиком, чтобы дама могла поставить ногу, дабы подняться в высокое седло.

Джоанна надеялась, что в предутреннем сумраке и под складками вуали Обри не узнает собственную жену.

Чтобы скрыть волнение, англичанка заставила себя думать о чем-то стороннем: например, о том, что строительное дело в Яффе ее муж поставил на совесть: стены вокруг разрушенного сарацинами города росли споро, многие участки были почти полностью восстановлены, и теперь работники приступили к укреплению рвов. За рвами виднелся палаточный лагерь войска: в сероватом сумраке эти шатры в садах вокруг Яффы смотрелись призрачно, привычного движения там еще не наблюдалось.

Они миновали притихший стан и выехали на дорогу, где их ожидали люди эмира и сам жених Пионы.

Брат султана вышел навстречу и поклонился, коснувшись пальцами груди и лба. Аль-Адиль был в светлой распашной одежде поверх облегавшей его тело посеребренной кольчуги, его голову венчал богатый атласный тюрбан. Вокруг эмира стояли его воины в островерхих шлемах, они выстроились, образовав живой коридор, по которому Малик направился к своей невесте. Приблизившись с улыбкой, он положил руку на поводья ее лошади.

– Рад приветствовать вас, прекрасная госпожа! И да озарит солнце своими лучами ваш сегодняшний день, да усыплет путь лепестками роз! Итак, свершилось! Нам довелось встретиться, о чем я все это время неустанно молил Всевышнего. Теперь же душа моя ликует при мысли, что я получу самую желанную из женщин в подлунном мире. Хвала Аллаху – да будет он велик и славен!

Джоанна не решилась произнести ответное приветствие в присутствии гарцующего рядом Обри и ограничилась только поклоном.

Аль-Адиль какое-то время всматривался в нее, а потом сказал:

– Могу ли я попросить вас о том, что не осмелился бы сказать ни одной женщине мира ислама? Но христианки гордятся своей красотой, и с моей стороны не будет большого неуважения, если я скажу, что хочу видеть ваше лицо.

«Эмир желает удостовериться, что увозит ту, которая ему нужна», – догадалась Джоанна. Похвальная предусмотрительность. Но все равно аль-Адиль будет обманут.

А тут еще Обри крутится рядом, и Джоанне пришлось повелительным жестом приказать ему отъехать. Только после этого она подняла вуаль и горделиво поглядела на брата султана.

В руках одного из спутников Малика горел факел, и в его свете аль-Адиль жадно устремил на нее взгляд своих миндалевидных черных глаз. Да, это она – его очаровательная знакомая королевских кровей; он узнал ее светлые глаза в обрамлении черных ресниц, тонкие скулы, яркие, как розовый бутон, уста.

Аль-Адиль счастливо улыбнулся, блеснув ровными крепкими зубами.

– Я снова вижу вас, о звезда моя, а значит, день для меня будет светел и ясен. И хотя я знаю, какая вы великолепная наездница, я не посмею снова подвергать вас подобному испытанию, ибо намерен беречь вас, как драгоценную каплю на лепестке розы моей любви. Путь будет непростой, но вскоре нас встретят мои люди, и вы будете путешествовать со всеми удобствами.

У Джоанны его слова вызвали облегченный вздох – она опасалась, что Малик пожелает опять устроить скачку, наподобие той, когда они неслись к Назарету, а это, учитывая ее нынешнее положение, могло повредить ребенку. И хотя она заранее подготовила речь, желая упредить, что не желает нестись вскачь до самого Иерусалима, теперь же только ограничилась благодарным поклоном и снова набросила на лицо вуаль.

Дорога паломников слабо светлела в предутреннем сумраке, всадники ускоряли шаг коней, стучали копыта на каменистой почве, бряцало железо доспехов. Вскоре запели птицы, стало подниматься солнце. Двигаясь легкой размеренной рысью, кавалькада миновала несколько былых крепостей – по сути груды камней, где уже шли восстановительные работы и откуда охранники наблюдали со стороны за проезжающим отрядом. Крестоносцы, зная о посольстве, не задержали его, поэтому они проехали мимо без всяких происшествий.

Когда совсем рассвело, аль-Адиль оставил свое место во главе кавалькады и вплотную подъехал к Джоанне.

– Госпожа моего сердца, ваши люди будут сопровождать нас до Лидды. Но там нас ожидает уже мой эскорт.

Джоанна только кивнула. Что она почувствует, оставшись без охраны: страх, что окажется во власти «жениха», или облегчение, что рядом наконец-то не будет Обри, который может в любой миг ее узнать? Джоанна прогнала тревожные мысли и постаралась сосредоточиться на том, что говорил эмир.

– Для Мелека Рика Лидда очень важна. Но она важна и для нас – Аллах тому свидетель. Ибо мы тоже почитаем великого воина Джирджу, какого вы зовете великомучеником Георгием.

– И это из почтения вы разрушили его храм в Лидде? – хмыкнула Джоанна.

Аль-Адиль повел плечом.

– Разрушить храм неверных – это одно. Другое же, что мы не тронули саму гробницу Джирджу. Однако давайте больше не говорить о том, что вызывает грусть. О, война всегда сестра печали. Мы же с вами хотим принести радость и процветание этой земле.

– Аминь, – перекрестилась под вуалью англичанка.

Аль-Адиль не сводил с нее глаз.

– Вы выглядите спокойной, моя нежная пери, а ведь царственный Мелек Рик опасался, что вы будете всю дорогу лить слезы. Может, брак со мной не так уж пугает вас, как думает король англов? Если моя догадка верна, то я буду считать себя счастливейшим из смертных. Ибо я непрестанно думал о вас, вспоминал ваши дивные глаза, так похожие на это утреннее небо над головой!

Джоанна машинально устремила взгляд вверх – небесная голубизна еще не залила небосвод, он впрямь был сероватым, но занимающаяся заря придавала ему перламутровый лиловый оттенок. Красиво. Эмир верно подметил, что это сочетание похоже на цвет ее глаз. Он вообще очень мил. Ей даже стало неловко за свою ложь, но она напомнила себе: аль-Адиль прежде всего враг, которому ее – а точнее, Иоанну Плантагенет – отдают как искупительную жертву. Поэтому, когда Джоанна заговорила, голос ее прозвучал несколько резко:

– Меня не радует приказ, по которому я вынуждена сопровождать вас в Иерусалим. Однако некогда я доверилась вам и не пожалела об этом. Надеюсь, что и в дальнейшем ваша честь будет порукой моему благополучию.

– У нас все будет хорошо, о моя светлая звезда! – Эмир счастливо улыбнулся. – Мы будем жить, как сами пожелаем, а кому это не понравится, пусть к нам не ездят в гости!

Джоанна опять ощутила укол в груди. Эмир Малик аль-Адиль был окрылен возможностью соединиться с той, что мила его сердцу, а она, по сути, подло обманывает его. И все же ей было лестно, что ей удалось пленить этого великолепного вельможу, пробудив в нем такую страсть. Следуя за ним и все больше отдаляясь от лагеря крестоносцев, Джоанна испытывала странное пугающее ощущение пустоты под ногами, точно она оторвалась от земли и летит. На душе было неспокойно. Куда она едет? Что ее ждет? Джоанна уверяла себя, что они с Пионой все продумали и не пройдет даже месяца, как она вернется по этой же дороге. Вернется к Обри, которому она так и не призналась, что беременна. Интересно, достаточно ли ей будет сказать мужу, что та единственная ночь в его шатре во время марша к Яффе послужила тому, что она понесла?

Солнце поднималось все выше, Джоанна с содроганием смотрела на голую выжженную землю, но старалась отвлекать себя мыслями, что она – наконец-то! – совершит паломничество в Иерусалим. Этот город считался центром земли, и побывать в нем в глазах христиан приравнивалось к подвигу. А для Джоанны это было и паломничество, и ответственная миссия одновременно. Она спасала Пиону от насильственного брака, но, кроме этого, сама хотела побывать в Святом Граде. Это отвлечет ее от изнуряющей тоски по Мартину, от краха ее любовных надежд, от стыда перед братом Уильямом, который считает ее предательницей. О, Уильям не сможет не простить ее, ибо всем известно: паломникам, преодолевшим все трудности и опасности и преклонившим колени у Гроба Господнего с искренним, полным раскаяния сердцем, прощаются все грехи.

Об этом размышляла Джоанна, когда уже ближе к вечеру они достигли пределов Лидды с руинами церкви Святого Георгия.

Здесь аль-Адиля поджидали его люди, которые принялись устраивать на спинах мулов подарки короля Англии султану Саладину, поднесли для знатной спутницы эмира богатые носилки. Здесь же мнимую Иоанну Плантагенет должны были оставить ее спутники, но прежде все они преклонили колени у гробницы святого Георгия.

Джоанна тоже молилась у гробницы святого Георгия, покровителя милой ее сердцу Англии. Но, даже молясь, она не могла скинуть вуаль, а когда после молитвы ее спутники стали прощаться с мнимой Иоанной Сицилийской, только молча протянула рыцарям руку для поцелуя. Обри, потеснив графа Торонта, первым шагнул к ней, и Джоанна ниже опустила голову, скрываясь за складками вуали. Обри шепеляво говорил цветистые учтивые речи, обещал молиться за Иоанну Плантагенет, а она с нетерпением ждала, когда он выпустит ее руку из своих. И хотя она подала ее для поцелуя в перчатке – выглядело это не слишком учтиво, поскольку ей предстояло надолго расстаться с единоверцами, – Джоанна опасалась, что муж узнает ее. Не узнал. Может, он и не любил ее никогда, если сердце ничего не подсказало Обри в минуту расставания? Огорчило ли это Джоанну? Если бы она хоть что-то испытывала к Обри, то и расплакаться бы могла. Но через миг женщина и думать забыла о муже, услышав от Онфруа де Торон, что эмир отправляет ее женщин назад.

– Как это? Кто же тогда будет прислуживать мне в пути?

Онфруа только разводил руками, сообщив, что Малик аль-Адиль дал согласие лишь на то, чтобы с госпожой остались две женщины, да и те из местных армянок: с того времени, как наладились отношения между Саладином и императором Константинополя, сарацины терпимо относились к христианам восточного толка.

Как бы повела себя в данной ситуации Пиона? Изображая сестру короля Ричарда, Джоанна даже ногой топнула, требуя от Малика пояснений. Тот ответил со своей обычной светлой улыбкой: разве его нежной розе не сообщили, что их брак должен произойти тайно? А если он явится с христианкой, которую сопровождает целая свита, это не может не привлечь внимания, и тогда весь их договор с Мелеком Риком сойдет на нет.

Джоанна уступила. Уже подойдя к ожидавшим ее носилкам, она оглянулась на дорогу, где в облаке пыли скрылись ее спутники, и глубоко вздохнула. От грусти? Обреченности? Ей вдруг стало страшно. Но молодая женщина тряхнула головой, отгоняя сомнения, и напомнила себе, что однажды уже доверялась аль-Адилю.

И вот снова…

Однако на этот раз все было иначе. Джоанна сразу ощутила это, когда Малик стал держаться с ней более откровенно. Не только изысканные фразы, но и прикосновения, желание самому услужить, оказаться рядом, подсадить в носилки.

– Вы не должны гневаться за мое желание быть ближе к вам, о невеста моя! – говорил эмир, двигаясь рядом с ее носилками и склоняясь в седле, чтобы иметь возможность видеть ее лицо, с которого она наконец могла откинуть вуаль. – Но я помню, какого вы рода, и только сознание того, что вы отныне принадлежите мне, делает меня более дерзким. О, не смотрите так холодно. Я ведь нравлюсь вам, Джованна? Скажите, могу ли я рассчитывать на то, что не только уважение к моему сану послужило тому, что вы согласились стать моей супругой? О, как бы я хотел верить, что сраженный вашей красотой Малик может надеяться, что однажды ваше сердце раскроется моей любви, как раскрывается цветок лучам солнца. Ибо все, о чем я мечтаю, – это вознести вас так высоко, как только смогу.

Благородные слова. И полные призывной страсти взгляды, торжествующая улыбка. И если аль-Адиль в пути не затрагивал Джоанну ежеминутно, то только потому, что его положение в присутствии свиты не позволяло ему вести себя, как влюбленному юнцу.

– О, он так восхищается вами, госпожа! – произнесла одна из армянок, молоденькая смуглая Гаянэ, наполняя для Джоанны кубок из яшмы подслащенной медом водой, причем не разлив ни капли, несмотря на то что носилки потряхивало.

Другая, Даниэла, которая была постарше и у которой над верхней губой темнела полоска усиков, осмелилась сказать, что настоящая Иоанна Плантагенет уже давно бы осадила эмира с его ухаживаниями. При этом армянка сурово сдвинула брови: эта женщина из свиты королевы Сицилийской всем своим видом показывала, что не одобряет подмены, в которой ей приказали принять участие.

Джоанна молчала весь путь, обменявшись с аль-Адилем не более чем парой фраз. Занавески носилок защищали ее от пыли, но все равно горьковатый привкус пепла проникал и сюда. И везде следы разрушения и тлена. На повороте дороги воронье поднялось с полуобглоданной туши осла, в стороне лежала мертвая собака. Хорошо хоть мертвых тел больше нет. Аль-Адиль пояснил: люди ушли из этих мест, так как по приказу Саладина в округе были отравлены все колодцы.

Да, местность вокруг казалась мертвой и безжизненной. Но опасность все же существовала. И когда на вечерней стоянке для Джоанны разбили шатер, стражи окружили его плотным кольцом. Аль-Адиль сказал, что это сделано для ее же блага: с недавних пор здесь снуют шайки бедуинов, а эти разбойники никому не служат, и лучше ему позаботиться об охране самой большой драгоценности его сердца.

– А ведь некогда тамплиеры избавили этот край от набегов бедуинов, – не смогла не заметить Джоанна.

Эмир ответил, что, если они смогут выполнить то, что задумал Мелек Рик, однажды он, аль-Адиль, возьмет тамплиеров себе на службу, дабы они, как и ранее, охраняли пути в Иерусалим.

– Но все это мы обсудим немного позже. – Лукаво улыбнувшись, аль-Адиль поклонился ей и пошел к своим людям.

Когда это – немного позже? Эти слова эмира взволновали Джоанну. День был на исходе, все располагались на отдых, однако шатер установили только один, и Джоанна сидела в нем, даже не скинув плаща. Женщина, волнуясь, гадала: не решит ли эмир Малик аль-Адиль, что раз сестра короля в его власти, то можно и не ждать, когда состоится их бракосочетание, а заполучить ценный трофей уже сегодня?

Суровая армянка Даниэла зажгла ароматные курения, чтобы освежить пыльный воздух, а Гаянэ помассировала госпоже плечи, но Джоанна все равно была слишком взволнована, чтобы расслабиться. Она слышала, как молятся мусульмане, и ожидала, что будет, когда их молитва окончится.

Наконец появились слуги с подносами, на которых были лепешки, миндальное печенье, виноград и ломтики сушеной дыни, а также красивые кувшины с напитками. Расставив все на низеньком столике, слуги с поклонами удалились, но тотчас пола шатра откинулась и появился аль-Адиль. Он был все в той же светлой распашной одежде, под которой поблескивала кольчуга, и чувствовал себя в шатре не гостем, а хозяином. Когда он сел, Джоанна достаточно резко спросила:

– Чем я обязана вашему визиту в столь поздний час?

Улыбка на миг исчезла с лица аль-Адиля, но потом он снова улыбнулся.

– О, звезда моей любви, вы ведь не невинная дева, чтобы так опасаться мужчину. Не сверкайте очами, я не посмею поступить с вами, как поступают эти шакалы бедуины с оказавшимися в их власти пленницами. И хоть мне горько, что мысль о нашем сближении столь ужасает вас, я скажу: не только мое почтение к благородной невесте и уважение к гордому Мелеку Рику вынуждает меня ночевать вдали от вас, но и моя вера. Ныне у нас на исходе священный месяц рамадан. А я, как всякий правоверный мусульманин, чту пост этих дней. И хотя на время моей поездки я был освобожден от всех предписаний поста, мне еще предстоит очиститься и вымолить прощение за это освобождение. Это дело моей души, ибо в исламе отсутствует духовенство, которое может отпускать грехи верующим от имени Бога. Мусульманин сам отвечает перед Аллахом за свои деяния.

Джоанна перевела дыхание и села за столик напротив аль-Адиля. Все, как и ранее: сначала она опасается этого иноверца, а потом проникается к нему симпатией и доверием. И молодая женщина, с охотой отпив немного виноградного сока, стала слушать объяснения «жениха», что строгий пост рамадана в течение каждого светлого дня после захода солнца можно уже и не соблюдать.

К тому же аль-Адиль заметил с усмешкой:

– А еще насчет рамадана в Коране написано: «Разрешается вам в ночь поста приближение к вашим женам: они – одеяние для вас, а вы – одеяние для них».

Джоанна поперхнулась напитком, а эмир рассмеялся. И все же глаза его оставались серьезными.

– Мне нравится ваша гордость, моя светлая пери, однако я надеюсь, что однажды вы поймете, что вам никуда не деться от того, чтобы сплести со мной ноги, – так называют у нас плотскую любовь, какая дарит столько услады. Разве нет? И я обещаю, что сумею вырвать из вашей груди восторженные стоны. Ибо вы – моя судьба. Я понял это, когда впервые увидел вас. В этом была воля самого Аллаха – именно он держит в своей руке все нити судеб.

При этом он с серьезным видом провел руками по лицу и на миг прикрыл глаза.

Джоанна поставила на место бокал, стараясь, чтобы аль-Адиль не видел, как дрожит ее рука.

– У нас в таких случаях говорят: «Пути Господни неисповедимы». И может, вы совсем не обо мне говорите, когда упоминаете волю Всевышнего? Ведь у вас уже есть жены, не так ли? Некогда вы мне рассказывали о жене султана Салах ад-Дина, но ничего не поведали о себе.

– Глупец был бы тот, кто, желая заполучить женщину, начал бы рассказывать ей о других. Для мужчины единственная лишь та, что владеет его сердцем в данный момент. А мой гарем… На Востоке гарем является символом власти и успеха так же, как корона, скипетр и держава на Западе. Гарем – символ состоятельности мужчины, его власти и благосостояния. Великий пророк Мухаммад сказал: «Лучший человек в моей общине тот, у кого больше всех жен». Но мы желаем мира в своей семье, и даже самую прекрасную наложницу в гареме надо сначала покорить, потому что любовь должна быть только по согласию. Насилие запрещено, если мужчина не хочет прослыть варваром и не вызвать презрение и насмешки других мужчин.

Для Джоанны все это было внове. Но она не была наивной, чтобы считать, что в мире ислама все так уж благочинно. У христиан браки тоже должны складываться по согласию молодых, но как часто это нарушается…

– В гаремах мусульман есть женщины-христианки? – спросила она.

– Есть. Но известно, что Пророк – благословение и привет ему! – объявил четыре качества невесты притягательными для правоверного: красота, богатство, происхождение и ревностность в исламе. Поэтому мы обычно заставляем иноверок принимать ислам.

– Заставляете?

– Скажем так: мы ставим их перед выбором. Или она остается просто игрушкой своего господина, или может добиться почета и высокого положения, но для этого ей обязательно надо перейти в ислам, для чего достаточно произнести ритуальную фразу: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Магомет – пророк его». Но должен заметить, ваши единоверки порой бывают на редкость упрямы, когда речь идет о смене веры.

– Это делает им честь!

– А как по мне, то это свидетельствует об их безрассудстве! Так, к примеру, однажды в гарем моего братасултана попала белокурая красавица, дочь самого Раймунда из Триполи, и хотя ее отец условился с Салах ад-Дином, что его Мария будет женой султана, упрямица продолжала поклоняться вашему трехглавому богу Троице, и постепенно ее положение ухудшалось, она скатывалась все ниже и ниже.

Джоанна была заинтересована. Дочь бывшего регента Иерусалимского королевства графа Раймунда Триполийского? И она заметила, что, как известно, граф Раймунд был бездетным, поэтому и усыновил детей своей супруги Эшивы Галилейской.

– Так принято считать. – Полные губы аль-Адиля в обрамлении холеной бородки изогнулись в улыбке. – Однако в ранней молодости граф Триполи зачал дочь Марию, и именно она долгое время служила залогом мира между графством Триполийским и владениями султана. Вам ведь известно, что Раймунд продолжал торговать с моим благородным братом и пропускать через свои земли его войска? Они были родственниками, и не вина графа, что его дочь отказалась принять ислам.

Джоанна вспомнила, что из-за того, что Раймунд оставался в союзе с Саладином, многие считали графа предателем. А он даже не мог сообщить, что породнился с султаном, так как его дочь, оставаясь христианкой, была лишь наложницей, шлюхой, как бы назвали не вступившую в брак сожительницу Саладина ее единоверцы. Да и стань Мария ренегаткой, даже законной женой, кто бы в Иерусалимском королевстве принял этот брак тогда всерьез?

Ну а сейчас?

Джоанна содрогнулась.

– Разве Ричард не сказал вам, что его сестра останется христианской королевой в Иерусалиме?

Она не заметила, что говорит об Иоанне в третьем лице, но и аль-Адиль не придал этому значения. Он лишь с грустью отметил, что условия Ричарда ему ясны, он готов их принять, хотя и понимает, на какой риск идет, пытаясь сделать своей женой и правительницей Иерусалима иноверку. И Малик бы не рискнул согласиться на подобный союз, если бы не желал так сильно заполучить ту, что покорила его душу и сердце.

Его глаза засияли, и молодая женщина опять уловила в голосе эмира с трудом сдерживаемую страсть. Разумеется, ей должно было льстить, что она так нравится этому влиятельному иноверцу, но сама она к нему никаких чувств не испытывала. Более того, одна лишь мысль, что она может стать возлюбленной сарацина, вызывала в ней оторопь – в этом она понимала Иоанну, как и понимала, какому риску подвергла себя, придумав эту затею. Сейчас это стало особенно ясно, ибо, обсуждая эту подмену с Пионой, она еще не знала, как сильно эмир желает ее саму.

– Мой король согласился на этот союз, так как стремился закончить войну миром, – сказала Джоанна, стараясь снова перевести разговор от чувств на государственные дела. – Но основой этого союза должно стать усиление христианства в краях, где со своим супругом будет править госпожа христианка!

– О, Мелек Рик даже хотел, чтобы я и сам принял христианство, что так же невозможно, как и то, что солнце взойдет на западе, а опустится на востоке. Но наш брак… Тут есть свои условности. И вы должны принять тот факт, что прежде всего он будет совершен в присутствии муллы по нашему обряду. Ибо в землях дар аль-Ислам [47]брак считается действительным только тогда, когда он совершен с соблюдением соответствующих обрядов, освященных именем Аллаха.

«Но такой брак никогда не будет считаться законным среди христиан!» – подумала Джоанна. И Пиона была не так уж неправа, отказываясь от подобной чести – стать супругой мусульманского правителя. Нет, она скорее бы умерла, чем оказалась опозоренной в глазах единоверцев, когда бы те узнали, что в отношении сестры короля Англии нарушено священное таинство христианского брака. Вот и выходит, что великолепный, на первый взгляд, план Ричарда Львиное Сердце об объединении в Иерусалиме двух религий изначально был обречен на неудачу.

Джоанне стало грустно, и, сказавшись утомленной, она попросила позволить ей отдохнуть. Но на прощание произнесла:

– Я вверила вам свою честь, Малик. И пусть я не знаю тонкостей вашего договора с королем Ричардом, но я буду покорна, так как верю, что два столь достойных мужа не поступят бесчестно с женщиной благородных кровей.

Аль-Адиль взглянул на нее с невольным удивлением.

– О, какое смирение! А ведь я слышал, что королева Иоанна Сицилийская своенравна и непроста…

– Не будем об этом! – прервала его Джоанна.

Ей надо было следить за каждым своим словом и не давать понять, что она осознанно играет роль Пионы. Просто неосведомленность, когда она себя принимает за посланницу мира, чтобы позже было чем аргументировать свое присутствие вместо Пионы. Дескать, сестра Ричарда послала ее сыграть свадьбу по доверенности, как часто делалось в знатных семьях Европы. И все же Джоанна понимала, что ведет очень опасную игру и что аль-Адиль, этот улыбчивый и любезный вельможа, вряд ли будет доволен, узнав, как его провели две христианки. Поэтому она и держалась не как Иоанна… даже будучи в ее короне, изображая ее и ведя эти разговоры о будущем браке мусульманина и христианки…

Уже после ухода аль-Адиля она долго ворочалась, гадая, что ее ждет. Прошел только день, ясный, нежаркий, солнечный. Итальянское судно уже отбыло из порта Яффы, но сколько дней понадобится, чтобы оно дошло до Рима? Как долго удастся в лагере крестоносцев скрывать присутствие Пионы, выдавая ее за Джоанну де Ринель? Как поступит Ричард, когда все откроется? В любом случае Джоанна была уверена, что король не тот человек, который бросит свою родственницу в беде. Да и Уильям, как бы он ни относился к сестре, не потерпит, чтобы Джоанна осталась у сарацин.

На следующий день кавалькада аль-Адиля свернула с широкой дороги паломников, и через некоторое время путники оказались на тропе, известной только местным жителям. Джоанна заметила, что тут уже не было следов разрушений, отмечавших весь их путь по основной дороге паломников. Равнинный ландшафт сменился холмами, стали часто попадаться кактусы и запыленные оливковые рощи. Молодая женщина приглядывалась к приметам в надежде запомнить путь, но дорога петляла все сильнее и сильнее. И хотя Джоанна пыталась определить направление по солнцу, оно было то слева, то справа, и она, не будучи опытным следопытом, вскоре совсем запуталась. К тому же ее таким плотным кольцом окружила стража, делавшая знаки, чтобы госпожа скрылась за занавесками, что ей пришлось уступить. В итоге, откинувшись на прохладные атласные подушки, Джоанна даже задремала под размеренную поступь мулов.

Аль-Адиль теперь почти все время ехал во главе отряда. Порой он отправлял вперед часть своих спутников, иногда же к нему присоединялись новые всадники, что-то сообщали и ехали дальше в свите эмира. Лишь ближе к вечеру брат султана вновь подъехал к носилкам Джоанны. Опустив край чалмы, закрывавшей его лицо от пыли, он участливо осведомился, не утомлена ли она, не желает ли проехаться верхом. Затем сказал, что ей, конечно, не следует привлекать к себе внимание своим европейским блио и венцом с зубцами-бутонами, поэтому он позаботился, чтобы его невесте привезли достойное знатной мусульманской путницы одеяние. И во время одной из остановок Джоанна облачилась в серо-сиреневое платье из легкого шелка с широкими рукавами и такие же широкие шаровары. Англичанку позабавила эта одежда, однако она нашла ее удобной и красивой, а что касается тюрбана из нежной розовой парчи, то европейские дамы еще в Акре нашли их весьма элегантными и носили с удовольствием. Однако там они не закрывали лица, в то время как теперь Джоанне пришлось облачиться в легкую муслиновую чадру, расшитую золотыми узорами и утяжеленную по краю рядом блестящих золотистых бляшек.

– В вас не должны видеть иноземку, моя нежная пери, – пояснил Джоанне аль-Адиль. И добавил со своей обычной ироничной усмешкой: – К тому же в Коране сказано: «О Пророк! Скажи женам своим и дочерям своим, и женщинам верующих, чтобы они плотно опускали на себя свои верхние покрывала».

Он то и дело цитировал суры Корана, хотя не мог не заметить, что прекрасная спутница зачастую пропускает его слова мимо ушей, разглядывая то искривленный ствол смоковницы на повороте, то насыпь камней на склоне холма. Зато она не могла не выразить восхищения, когда он внезапно стал преподносить ей ценные подарки: то налобную подвеску с хризолитами на цепочках ажурной работы, то массивный золотой перстень с алым карбункулом [48], то изящные браслеты с чеканными узорами, мелодично позвякивающие, когда она надела их на запястья.

– Как он балует вас, госпожа! – восхищенно лепетала глупышка Гаянэ.

А суровая Даниэла твердила сквозь зубы, что за эти подарки сарацин захочет получить ее душу и заставит принять ислам. Недаром слова Корана не сходят с его языка.

К ночи они опять сделали остановку, и аль-Адиль навестил Джоанну. Она уже не так опасалась его визитов, особенно когда поняла, что занимательной беседы вполне достаточно, чтобы отвлечь эмира от любовных мыслей. Они даже заспорили о вере.

– Вы, христиане, верите, что пророк Иса – сын Божий, – с насмешкой говорил аль-Адиль, разрезая сочный апельсин и протягивая дольку Джоанне. – Наивность и ересь, как объясняют наши суфии [49]. Всевышний слишком велик, чтобы опуститься до того, чтобы родить сына. Поэтому Иисус всего лишь Слово Божье, дух, который Аллах вдул в Мариам из Назарета. Да, мы почитаем основателя вашей религии Ису бен-Мариам, хотя и порицаем учение, которым опутали вас ваши священники. Как можно верить, что есть и Отец, и Сын, и Святой Дух, тем самым искажая истину, что Создатель един! И вообще, в вашей вере много всяких нелепостей. Так, например, вы тешите себя надеждой попасть в рай после кончины, в то время как наш Пророк обещает за наши воинственные подвиги процветание уже в этой жизни и рай со сладостными гуриями в загробном мире. И все же я не понимаю, почему вы, поклонники Исы, благословлявшего кротость и смирение, взялись за мечи? Наш же Мухаммад – да будет он славен и велик! – не обманывал нас и откровенно призывал расширять мусульманство с мечом в руках.

Смакуя дольку апельсина, Джоанна невозмутимо ответила:

– Да, наш Иисус проповедовал любовь и милосердие. Но Он же сказал: «Не мир, а меч принес я вам». И у христиан не существует запрета поражать мечом врага, однако наше Евангелие учит солдат умеренности и справедливости, ибо нам запрещена несправедливая война. Сейчас же мы воюем, чтобы противостоять вам, готовым – я повторяю ваши же слова, аль-Адиль, – нести мечом ислам до краев мира. Этот ваш джихад…

– О, женщина, не говори о том, чего не понимаешь! – вскинул руку эмир. – Вы считаете джихад войной, однако на ваш язык это слово с арабского переводится как «стремление». И это действительно стремление обратить мир в истинную веру пророка Мухаммада. Поэтому наши войны ведутся не ради убийства, а с желанием наставить заблудшие души на истинный путь. О, я вижу, вы улыбаетесь?.. Вы странная.

Джоанна действительно не смогла скрыть улыбку, представив, как бы повела себя сейчас непримиримая в вопросах веры Иоанна Плантагенет. Но разве сама Джоанна не была непримиримой? Ее глубоко возмущали слова аль-Адиля о восхвалении кровопролития ради веры. Однако она не сестра Ричарда Львиное Сердце и не смеет выражать свой гнев при брате султана, как бы непременно поступила Пиона. Забавно – принцесса Плантагенетов и эмир мусульман, то и дело цитирующий суры Корана! И чтобы отвлечь аль-Адиля от речей о превосходстве своей веры, Джоанна взяла лютню и спела ему песнь о графе Роланде. Аль-Адиль внимательно слушал, потом стал восхищаться достойным франкским графом, погибшим, но не сдавшимся врагам и не предавшим своего правителя. Джоанна отвечала на многие вопросы эмира, но не спешила оповестить его, что граф Роланд и его сюзерен Карл Великий сражались как раз с мусульманами.

В последующие дни Джоанна заметила, что местность постепенно поднимается все выше в гору. Они приближались к Иерусалиму, а она была наслышана, что дорога туда ведет все время вверх, – совершается восхождение к Святому Граду, как говорили побывавшие там паломники. Местность стала оживленнее, молодая женщина то и дело замечала пасущихся на сжатых ячменных полях коз и стада овец, видела работающих на току быков, к которым зачастую был припряжен на подмогу ослик.

Англичанка Джоанна с интересом смотрела по сторонам. Это были уже Иудейские горы, уходившие вдаль ржаво-розоватыми волнами. Дикий пейзаж, но и своеобразный в своей первозданной красоте. Была осень, конец октября. В Англии в это время идут дожди, а деревья покрыты золотом и багрянцем. Здесь же светит солнце, взлетают ввысь пышные султаны пальм, трепещет листва тополей, а склоны покрыты зарослями можжевельника и олив. Нельзя без умиления смотреть на все это, без волнения дышать этим воздухом… И скоро она увидит Иерусалим!

Аль-Адиль не мог не заметить ее воодушевления, когда говорил, что они уже близко к Святому Граду. Она тут же начинала расспрашивать, когда сможет посетить святые места, но он умерил ее пыл: не сразу, ведь ее приезд не должен привлечь к ней внимание. Только после того, как его звезда окажется под защитой супружества, после того, как они «сплетут ноги»… Это последнее выражение поначалу смущало Джоанну, потом она стала злиться.

Однако некоторое облегчение ей принесло известие, что в последний день пути аль-Адиль вынужден оставить свою невесту.

Случилось это, когда к свите эмира примчался одетый во все черное одинокий всадник, с которым аль-Адиль о чем-то долго разговаривал, отъехав в сторону, а потом они оба приблизились к Джоанне.

– О, звезда моих очей! – воскликнул эмир. – Несмотря на счастье, какое я испытываю подле вас, сейчас я вынужден уехать. Меня вызывает мой повелитель, и, похоже, несколько дней мы не будем видеться. Вас далее проводит мой человек. Можете располагать им и ни о чем не тревожиться. Зовут его Абу Хасан, и я полностью ему доверяю.

Джоанна взглянула на Абу Хасана со спокойным интересом, присущим высокородным особам, которые могут без смущения рассматривать тех, кто ниже их по положению. Она увидела перед собой сурового худощавого араба, его коричневое лицо с резкими чертами обрамляло, словно вуаль, черное покрывало, прикрепленное к войлочному кольцу, обвивавшему голову. Одет он был как мирянин, но что-то в его выправке сразу указывало, что это воин – ловкий и проворный. К тому же на его поясе висела сабля в дорогих чеканных ножнах, а на щеке под скулой виднелась глубокая отметина рваного шрама. Встретившись взглядом с англичанкой, Абу Хасан с достоинством коснулся рукой лба и груди и слегка склонился в седле. Но даже его поклон указывал, что это человек гордый и знающий себе цену. Еще Джоанне не понравилась его улыбка. Какова у человека улыбка, такова и душа. А верный человек аль-Адиля показался ей мрачным и жестоким. Поэтому, когда эмир аль-Адиль ускакал, Джоанна предпочла сразу укрыться в носилках.

Святой Град они увидели через пару часов, когда Абу Хасан вновь вывел их отряд на старую дорогу паломников, о чем свидетельствовал каменный остов некогда стоявшего тут большого креста, подле которого раньше верующие делали остановку перед вступлением в град. Иерусалим был виден отсюда как светлый сияющий мираж. Джоанна глядела на него счастливыми глазами, сердце ее учащенно билось. О, как она понимала тех паломников, какие приходили сюда, не страшась опасностей и тягот пути! И, завидев Святой Град – центр мира! – начинали рыдать и петь псалмы, опустившись в религиозном экстазе на колени.

Но мнимая сестра короля-христианина, облаченная в восточный наряд и окруженная сарацинской свитой, не могла позволить себе подобного. Этот город был утерян для ее единоверцев; она слышала отдаленный крик муэдзина с его башен, видела вереницы верблюдов, двигавшиеся по направлению к Иерусалиму, и проезжавших мимо воинственных сельджуков с круглыми щитами; на обочине дороги отдыхали путники в истрепанных чалмах и полосатых халатах иноверцев. А еще Джоанна разглядела, что стены Святого Града во многих местах разрушены, однако их, похоже, восстанавливают и они покрыты сеткой строительных лесов. После штурма Саладина так и не привели в порядок те бреши, какие образовались от ударов стенобитных орудий, и теперь спешно старались наверстать упущенное. Султан готовился к штурму своего страшного врага – Ричарда Львиное Сердце.

– Мы поедем в Священный Град прямо сейчас? – спросила мнимая Иоанна Плантагенет, приблизившись к Абу Хасану. И растерялась, не зная, поймет ли этот араб ее речь?

Однако тот ответил на довольно приличном лингвафранка:

– Разве мой господин, благородный Малик аль-Адиль, не пояснил, что о вашем приезде не должны знать? Тогда скажу: мы вступим в Эль-Кудс лишь под покровом темноты. Пока же, благородная госпожа, вы можете провести время там. – И он указал хлыстом куда-то в сторону. – Ваши паломники почитают это место.

Джоанна увидела за густыми зарослями руины строений, в которых опознала христианскую базилику и арочные своды клуатров [50]. Похоже, некогда здесь была святая обитель, ныне разрушенная, как и все, что было построено во времена Иерусалимского королевства, следы которого старательно стремились уничтожить новые хозяева.

Джоанна не знала, что это за место, на ее вопросы Абу Хасан только презрительно скривил рот, однако ранее бывавшая в этих краях армянка Даниэла, в кои-то веки избавившись от вечно хмурого выражения лица, с благоговением поведала, что это место в старину называлось «город Иудин» и именно здесь в древности произошло два важных события: родился Иоанн Креститель и состоялась встреча беременной Девы Марии с Елизаветой, матерью Иоанна. При крестоносцах тут был построен монастырь Предтечи, а у источника, который находится на склоне, по библейскому преданию и встретились святые жены.

Джоанна была потрясена. Наконец-то она в святых местах! Зелень тут была гуще, ощущалось присутствие воды, к тому же ныне, при владычестве сарацин, сюда сходились те из христиан, кому Саладин позволил остаться. Правда, они были верующими восточного толка – греки, армяне, копты, яковиты – все схизматики, как считали приверженцы Папы Римского после раскола христианской Церкви [51]. Однако и они почитали Библию и молились тому же Богу и святым, что и англичанка Джоанна. Молодая женщина заметила, что многие, кто преклонил колени у священного источника встречи Марии и Елизаветы, выглядят как мусульмане – смуглые и черноглазые, в чалмах и плоских пестрых шапочках поверх темных волос, их женщины кутали головы в длинные покрывала. Но все же это были христиане здешней земли, почитавшие Иоанна Предтечу и святых матерей даже под владычеством мусульман.

Однако нынешние правители и их подданные не проявляли особого уважения к святыням иноверцев. Джоанна видела, что рядом с местом, где благоговейно молились восточные христиане, какие-то бедные сарацины продолжали крушить кирками стену былой базилики, укладывали камни в тележки и увозили на постройку своих жилищ, причем грубо отталкивали молящихся, если те попадались им на пути. Неподалеку группа мусульман расположилась отдыхать под оливами, а какой-то пастух пригнал своих коз к обложенному камнями водоему, в который лилась струя из священного источника, а когда христиане зароптали, пастух сердито замахнулся на них посохом, отгоняя прочь.

Армянка Даниэла даже руки заломила:

– О, что же это такое! Как можно осквернять нечестивыми животными воду, подле которой Елизавета приветствовала саму Богородицу!

Джоанна спешилась и хотела пройти к источнику, но Абу Хасан загородил ей путь конем.

– Нет! Или вы забыли приказ вашего господина аль-Адиля? Вы не должны привлекать к себе внимание.

Джоанна рассердилась. Надменно вскинув голову в тюрбане, она резко произнесла:

– Прочь с дороги! Ваше дело – оберегать меня, а не приказывать. Вы вольны проявить себя только в том случае, если возникнет угроза, а пока не смейте мешать мне!

Худое хмурое лицо Абу Хасана застыло, только темные глаза смотрели сурово и пристально. Но Джоанне было не до того, чтобы реагировать на гнев слуги. А вот Даниэла выглядела довольной: наконец-то госпожа показала норов, достойный знатной дамы, а не ведет себя, как смиренная пленница. И армянка почти с вызовом поглядела на застывшего, словно темное изваяние, Абу Хасана и проследовала за Джоанной к источнику, намереваясь помолиться.

Пастух, увидев приближающуюся к источнику госпожу, облаченную в богатые одежды, поспешил почтительно поклониться и даже принялся отгонять своих коз, когда она повелительным жестом приказала ему убираться. И все же Джоанна не посмела преклонить колени в молитве. Абу Хасан прав, ей не следует держаться так, чтобы о ней пошли слухи, ее дело – просто выиграть время, пока она не сможет открыться и уехать… если ей позволят. Поэтому молодая женщина лишь молча наблюдала, как истово молятся у святого источника ее армянки, как вновь сходятся их единоверцы. Джоанна же осмелилась только коснуться рукой каменной арки, под которой бежала вода, и, прикрыв глаза, тихо прошептала слова молитвы:

– Радуйся, Мария Благодатная! Блаженна ты в женах, и благословен Иисус, плод чрева твоего!..

Именно так сказала некогда тут Матери Божьей святая Елизавета, и эти слова стали для христиан великой молитвой.

Вода в святом источнике после пребывания здесь коз была грязной, но постепенно поднятая муть осела, сбегающая в бассейн струя блестела в лучах солнца. Молившейся Джоанне в ее журчании даже будто слышались радостные голоса двух святых жен. Дивное место! Несмотря на жаркие лучи солнца, тут было прохладно и легко дышалось. Во влажной ложбинке, куда стекала сквозь осыпавшиеся камни вода источника, буйно разрослись длинноветвистые ивы, нежно светлели розоватые заросли цветущего миндаля, темные кипарисы устремляли в небо островерхие вершины, в воздухе ощущался аромат цветов гибискуса, все еще росших там, где некогда близ христианской базилики были устроены клумбы, а ныне валялся мусор и обломки колонн монастыря.

Джоанна тихо и упоенно молилась. Она так нуждалась сейчас в милости небес! Она ступила на опасную тропу, и благосклонность Девы Марии и святой Елизаветы ей была необходима. А еще Джоанна молилась о своем ребенке: это дитя – память ее любви, бастард, которого ей следует оградить от всяческих невзгод. Она его мать. Сладко было ощущать в себе материнство после стольких лет, когда она считала себя бесплодной. И ей следовало возблагодарить Небо за это счастье, возблагодарить именно там, где радовались в преддверии материнства великие святые жены.

Наконец Джоанна отошла и, опустившись на камень, приготовилась ждать. После долгого пути она испытывала голод, хотя уже знала, что в месяц рамадан мусульмане не прикасаются к пище до того часа, как пройдет последняя молитва и наступит темнота. Причем и воду пить нельзя, даже сглатывание слюны считалось предосудительным. Джоанне в этом мусульманском краю приходилось следовать принятым традициям, несмотря на то что беременной женщине то и дело хотелось есть.

День тянулся черепашьим шагом. Постепенно от святого источника разошлись верующие, настал вечер, со стороны Иерусалима доносились громкие призывы к молитве с минаретов, многие из которых были еще недавно христианскими колокольнями. Однако колокольный звон в Святом Граде, где провел свои последние дни Иисус Христос, ныне был запрещен, хотя Саладин позволил жить здесь восточным христианам, но с условием, что они будут выплачивать в его казну полагающуюся джизью [52].

Когда смерклось, суровый Абу Хасан наконец дал приказ слугам принести Джоанне воды с лимонным соком, финики и свернутую трубочкой лепешку. Но не успела молодая женщина поесть, как со стороны Иерусалима к ним приблизилась группа всадников. Абу Хасан их ждал, он сразу подошел и о чем-то переговорил с сидевшим на украшенном длинной бахромой муле богато одетым человеком: это был очень полный мужчина, к тому же безбородый, что как-то не принято у мусульман. Более того, приезжий был совершенно лысым и на его макушке при свете факелов посверкивала каменьями небольшая плоская шапочка. Джоанна догадалась, что это евнух, управляющий гаремом, который приехал за ней.

Переговорив с Абу Хасаном, евнух с необычной для его внушительной комплекции легкостью соскочил с мула, поспешил к молодой женщине и сразу же опустился на колени, причем так стремительно распростерся ниц, что Джоанна даже опешила, решив, что толстяк споткнулся и упал. Но тот поднял голову, и его гладкое безволосое лицо просияло самой радостной улыбкой.

– Благородная дама, да сохранит тебя вечное небо на тысячу лет! – произнес он на чистом французском, но необычно тонким, как у женщины, голосом.

Потом стал говорить, что немедленно проводит прекрасную госпожу в город, где к ее приезду уже все приготовлено и где ее с нетерпением ждут.

«Я попаду в Иерусалим!» – с трепетом думала Джоанна, когда следовала в носилках за Абу Хасаном, а евнух, представившийся под именем Фазиль, ехал рядом, не переставая говорить.

– По приказу мудрого и предусмотрительного аль-Адиля мы проникнем в город не через Яффские ворота, которые вы видите впереди, а обогнем стену и въедем в арку Сионских ворот. Никто не должен знать о вашем прибытии, так велел эмир Малик аль-Адиль, мир ему и привет. У Сионских же ворот охрана не столь строга, к тому же меня там знают, мы избежим ненужных расспросов, и все решат, что я по приказу господина везу в его гарем очередную красавицу для услад. В последующие же дни вы будете только отдыхать и развлекаться, а с благородным эмиром аль-Адилем встретитесь не ранее, чем закончится рамадан и мы отпразднуем священный праздник Ураза-байрам [53]. Это говорю вам я, Фазиль, которого облекли честью служить высокородной госпоже, родственнице короля Ричарда Плантагенета.

Джоанна обратила внимание, что евнух Фазиль правильно произнес фамильное имя английского короля. Но когда она заметила ему это, тот рассмеялся, пояснив, что по рождению он франк, местный пулен, однако еще ребенком его забрали из семьи и сделали евнухом. Впрочем, Фазиля это не огорчало: его родители-христиане были небогаты, а служба в гареме сулила сытую и безбедную жизнь. Так что еще подростком он перешел в мусульманство, но родной язык не забыл. И это к счастью, ибо, выбирая евнуха для новой госпожи гарема, аль-Адиль именно на нем остановил свой выбор, дабы благородная дама могла без труда с ним общаться. Пока же Фазиль позаботился, чтобы ей прислуживали опытные и достойные женщины, какие обучат ее арабскому языку и пояснят все тонкости мусульманской веры.

Джоанна молча кусала губы. Этот болтливый ренегат радостно сообщает ей, что и она однажды откажется от христианства! Она отвернулась, стала вглядываться в огромные стены, зубчатыми парапетами выступавшие на фоне звездного неба. Некогда, во времена короля Бодуэна II, эти укрепления и башни возвели вокруг Иерусалима христианские строители, но даже столь мощные преграды не спасли ее единоверцев от сил Саладина. И вот теперь к Иерусалиму приближаются новые войска, готовые сразиться за Святой Град. И она будет думать об этом, а не о болтовне Фазиля, рассказывающего, как он старался подготовиться к ее приезду, дабы она обрела во дворце царя Давида, где ныне располагается резиденция благородного аль-Адиля, свой новый дом. Посмеиваясь, Фазиль пояснил, что невежественные крестоносцы назвали это величественное строение именем библейского царя Давида, но на деле к Давиду это не имеет никакого отношения.

Просто крестоносцы – варвары и ничего не смыслят…

– Почтенный Фазиль, – прервала его словоизлияния Джоанна. – Если вы и впредь хотите служить мне, то относитесь с почтением к моим единоверцам.

Кажется, евнух опешил. И весь остаток пути был молчалив, лишь порой перебрасывался краткими замечаниями с Абу Хасаном.

Когда они миновали ворота, Джоанна несколько раз перекрестилась всей ладонью в глубине носилок. Она в Святом Граде! Там, где некогда бывал сам Спаситель! Вглядываясь в ночной город, англичанка различала каменные плиты мостовой, арки, венчавшие проходы между высоких строений, при свете звезд смогла рассмотреть округлые купола на фоне ночного неба. На перекрестках улиц горел огонь в решетчатых фонарях, и Джоанна различила на некоторых дверях изображения шестиугольной звезды Давида. При крестоносцах евреям запрещалось селиться в Иерусалиме, но теперь Саладин позволил им это. А еще она заметила на каменных стенах некоторых домов выбитые латинские надписи со знаками гильдий каменщиков, строивших эти дома, времен крестоносцев.

Новые хозяева еще не успели их стесать.

Кавалькада двигалась по длинной прямой улице, постепенно поднимаясь по широким плоским ступеням. Изредка попадались прохожие, спешившие посторониться и уступить дорогу.

Наконец они остановились у грандиозного темного строения, Джоанна вышла из носилок и принялась разглядывать его высокие стены и внушительные четырехугольные башни. Здание окружал широкий ров, на дне которого торчали острые пики. Услужливый Фазиль подал госпоже руку и провел по опустившемуся по его знаку подъемному мосту, а потом они шли по сводчатым переходам, какие строили еще крестоносцы.

По знаку Фазиля перед Джоанной распахнули узорчатые створки кедровых дверей, и мнимая невеста оказалась в обширном покое, освещенном толстыми свечами на массивных литых подставках. Несколько облаченных в яркие покрывала молодых женщин поспешили ей навстречу и пали ниц, едва она ступила на мягкие ковры, покрывавшие пол.

– Вы дома, благородная дама! – с улыбкой поклонился евнух.

Когда-то этот покой строили для христианских королей: арочные своды, тонкое соединение изогнутых нервюр над головой. Наверняка ранее эти стены были украшены фресками на библейские сюжеты, как принято на Западе, однако восточные владыки велели скрыть изображения под пестрыми мозаичными узорами. Оглядывая покой, Джоанна видела небольшие столики и низкие диваны в нишах толстых стен, ковры всевозможных расцветок, курильни, над которыми поднимался легкий дымок благовоний, а разбросанные с расчетливой небрежностью подушки так и манили присесть, опереться, прилечь.

Молодая женщина обошла покой, задержалась у ажурной решетки, за которой был виден небольшой садик, откуда доносилось журчание фонтана, а потом опустилась на диван, и женщины, окружившие ее стайкой, приняли у нее плащ, стали снимать с ног сапожки.

– Позвольте представить вам почтенную Адибу-хатум, которая будет служить вам и выполнять любые ваши приказания. – Евнух указал на пожилую, достойного вида женщину, волосы которой были огненно-рыжими от хны. – Адиба опытна в гаремной жизни, и вы можете спрашивать ее обо всем – она владеет лингва-франка. Она же позже представит вам остальных девушек. А теперь не угодно ли госпоже перекусить с дороги?

Он хлопнул в ладоши, и сразу же в покой вошли несколько молодых слуг-сарацин – все евнухи, в пышных шароварах и полосатых тюрбанах, с обнаженными торсами; двое из них несли кувшины с соком, один – расписную вазу с шербетом, еще двое – всевозможные вазочки со сластями – халвой, рахат-лукумом, фисташковым печеньем, а еще двое принесли мыло, полотенце и кувшин с водой.

– Мадам должна помыть руки, – с поклоном выступив вперед, произнесла рыжая Адиба.

Она держалась учтиво, но Джоанна все же уловила в ее голосе легкую снисходительность. «Они считают меня женщиной варваров», – нахмурившись, подумала она. И приказала приготовить себе ванну. Она желает вымыться с дороги.

О, искупаться Джоанна не просто желала, она этого жаждала! Самой себе она казалась грязной и запыленной после этого пути по тернистым иудейским дорогам. Легкие влажные обтирания, какие по вечерам устраивали ей в шатре Гаянэ и Даниэла, были ничто по сравнению с возможностью опуститься в чан с водой.

Сейчас ее армянки будто ревновали Джоанну к суетившимся вокруг прислужницам, старались оттеснить их. Молодую женщину это устраивало, ибо теперь только эти двое были ее доверенными лицами, в то время как остальные скорее будут следить и доносить о ней тучному Фазилю.

Христианские женщины стыдливы, поэтому Джоанна распорядилась установить чан с водой за небольшой ширмой и жестом отослала прислужниц, доверившись рукам своих армянок. В чан она опустилась в длинной рубахе, как принято у женщин ее веры, а волосы высоко заколола: несмотря на то что днем было еще тепло, даже жарко, вечерами уже становилось прохладно, и Джоанна не хотела спать в мокрой от волос постели, хотя заметила несколько жаровен с углями, стоявших в покое. Но заснет ли она вообще? В пути она все гадала, достаточно ли далеко они уехали от Яффы, чтобы их не догнали гонцы короля Ричарда, открывшего подмену? Теперь же думала, что пора уже царственной родне побеспокоиться о ее возвращении. Ну, может, еще дня два-три, пока все утрясется, пока Ричард сменит гнев на милость, пока, благодаря уговорам Пионы, предводители крестоносцев потребуют вернуть знатную христианку, оказавшуюся в плену аль-Адиля… Ибо Джоанна понимала, что ее пребывание тут – самый настоящий плен. Это пугало, и перед сном она долго и истово молилась, вверяя себя милости Неба.

«Завтра же прикажу повесить у моего ложа распятие», – было ее последней мыслью, когда она уже натягивала до подбородка мягкое теплое покрывало на лебяжьем пуху.

Первое, что она заметила с утра, так это отсутствие своих армянок. Фазиль тут же стал уверять, что просто отправил их на отдых, а пока Джоанне будет прислуживать рыжеволосая Адиба.

– Баня готова, госпожа, – говорила та со своим по обыкновению невозмутимым выражением лица, хотя ее поклон и все жесты были полны покорности и угодливости.

Джоанна еще в Акре пристрастилась к восточным банным процедурам, поэтому спокойно прошла в комнату, где все было заполнено густым горячим паром, который стал еще гуще, когда одна из банщиц плеснула на раскаленные камни водой из ведерка.

Джоанна во влажной, облепившей тело рубахе сидела на скамье, задыхаясь и ловя ртом воздух; ей казалось, что она сейчас потеряет сознание. Она почти не отреагировала, когда ее раздели донага, к тому же ее прислужницы тоже были раздеты – обнаженное тело тут никого не смущало. Когда рядом возник Фазиль в белой, обхватывающей его огромное брюхо простыне и грудями, свисающими, как у женщины, Джоанна не сразу узнала его. Фазиль оглядел ее и поцеловал кончики своих пальцев.

– Ваше тело – прелестный цветок, госпожа. Грудки, с которых можно просто чашу лепить, настолько они округлы и высоки, стан тонок, как тростник, бедра широкие и соблазнительные. А какие стройные ножки! О, моя госпожа, вас следует только немного подкормить изумительными яствами, от которых расцветает душа женщины, а ее тело становится пышнее, как налитый совершенный плод.

У Джоанны слегка кружилась голова, она чувствовала себя настолько ошеломленной, что даже не стала возмущаться его присутствием. К тому же разве евнух мужчина?

И она покорно позволила ему уложить себя, а другой евнух стал проводить по ее влажной от пота коже посеребренным скребком, плавно и медленно, и вскоре Джоанна заметила, что скребок снимает с ее кожи некую темную массу. Это ее смутило: разве она вчера не мылась? Но евнух Фазиль, будто угадав ее мысли, пояснил: так всегда бывает, когда с распаренной кожи сходит все ненужное, даже то, что скрывается под кожным покровом, и тело начинает полностью дышать. Сеньора Джованна (он называл ее на итальянский лад) скоро это почувствует и ощутит небывалую легкость во всех членах.

Фазиль квохтал, как неугомонная наседка, – этот человек был на диво болтливым, но в данный момент Джоанну это не раздражало. Она выслушала его, узнав, кто и где располагается во дворце Давида, где покои стражи, где приемный зал, где гарем – женская половина в этом огромном строении, куда доступ мужчинам, кроме аль-Адиля, строжайше запрещен.

Разомлевшую англичанку провели во фригидарий – как называли прохладную ванну византийцы, а за ними и арабы. Бассейн в этой выложенной сине-зеленым фаянсом комнате был достаточно глубок, чтобы Джоанна могла погрузиться в него вся, а ее черные распущенные волосы расплылись по воде, как длинные водоросли. Окружавшие ее молоденькие прислужницы все время что-то щебетали и смеялись, только с лица суровой Адибы не сходило замкнутое выражение. Она помогла госпоже выйти из бассейна, причем Джоанна увидела, как женщина задержала взгляд на ее животе, и невольно сжалась. Пусть Джоанна и не утратила стройности и в этих длинных одеяниях ее беременность была незаметна, но сейчас, когда на ней ничего не было, выпуклый животик явно привлек внимание рыжей Адибы-хатун.

«Вот черт!» – мысленно выругалась англичанка.

Она встретилась взглядом с изумленными глазами прислужницы и невольно прикрыла рукой живот.

– Аль-Адиль, – произнесла Джоанна, надменно вскинув подбородок.

Вот, пусть теперь эта рыжая баба думает все, что угодно, но она не посмеет огласить на всю округу, что прибывшая к брату султана иноземка беременна от кого-то другого. А учитывая таинственность пребывания тут христианки, вообще вряд ли кому-то станет что-то говорить. Разве что Фазилю.

Хотя, если учесть, с какой неприязнью порой поглядывала на толстяка Адиба, она и перед ним не будет отчитываться. Ведь как бы ни был угодлив и любезен с невестой аль-Адиля евнух, с прислужницами он держался строго и повелительно. Женщины явно побаивались этого франка-ренегата.

– Госпожа, госпожа, – щебетали девушки, подводя и укладывая ее на топчан у стены, где рядом на полках стояло множество алебастровых сосудов.

Подобрав волосы Джоанны и обмотав ее голову хлопковой тканью наподобие тюрбана, они принялись покрывать ее тело какой-то рыжеватой мазью, особенно обильно намазав на ногах и в паху, после чего все соскребли, действуя так бережно и нежно, что Джоанна даже испытала от процедуры удовольствие. Но главное, что, когда смесь удалили, оказалось, что на ее теле не осталось ни единого волоска.

Но это еще было не все. Ее снова обмыли полужидким благоухающим мылом, потом растерли ароматным маслом, долго и старательно массировали. Джоанна даже стала подремывать под сильными гибкими пальцами чернокожей невольницы, а голова ее сделалась легкой и пустой. Однако когда вновь появился Фазиль, она первым же делом осведомилась, когда придут ее армянки.

– О, сиятельная дама, зачем вам эти грубые крестьянки? Разве вы не убедились, что я выбрал для вас искуснейших мастериц?

– Фазиль! – подняла голову Джоанна. – Мое дело приказывать, ваше – повиноваться.

Он тут же с поклоном поспешил удалиться, что явно понравилось прислужницам, даже суровая Адиба выдавила нечто вроде улыбки.

С уходом евнуха все оживились, и эта веселость служанок даже забавляла Джоанну. Ее тревожные мысли ушли, и под щебетание молодых голосов она наблюдала, как девушки умащивают ее волосы лавандовой эссенцией, натирают шелковым полотнищем каждую прядь, отчего они стали переливаться, как черный шелк. Джоанна смеялась вместе с ними, одновременно понемногу обучаясь арабской речи: как на их языке будет ковер, как скамья или окно? «О, а так звучит кисть руки?» – повторяла она, когда, растерев по ее пальцам крем, служанки принялись полировать каждый ноготок.

Джоанна решила, что получила от всех этих процедур удовольствие, но когда ее укутали в светлый шелковый халат, ощутила, как утомлена, и стала подремывать прямо на большой пятнистой шкуре на софе, облокотившись на искусно выполненную голову зверя со стеклянными глазами и настоящими клыками. Заметив это, служанки тут же накрыли ее мягким верблюжьим одеялом, опустили на арках окон плотные занавеси, создав приятную для глаз полутьму. Но, уже засыпая, Джоанна повторила приказание: когда она проснется, ее армянки должны быть здесь! Это было исполнено.

– Нам уже указали на дверь, но потом вернули, – обиженно выпячивая губки, докладывала молоденькая Гаянэ.

Старшая Даниэла о чем-то спорила с Адибой: оказалось, что армянка неплохо говорила по-арабски и даже ворчала, что ее госпожу и их самих не кормят – разве христианки обязаны следовать посту рамадан?

Джоанне было забавно наблюдать за перепалками Даниэлы и Адибы, но потом она отвлеклась, рассматривая наряды, какие для нее доставали из больших резных сундуков. Просто изумительный переливающийся атлас, яркий легкий шелк, тончайшие газовые вуали, украшенные каменьями пояса. Облачиться в такие наряды было одно удоволь ствие. Наконец ее лицо покрыли нежными, как ранняя заря, румянами, подкрасили губы кармином и, обмакивая кисточку в аль-колун [54], подвели брови и глаза. После чего поднесли большое зеркало из полированного серебра, столь ровное, что изображение в нем почти не искажалось.

Джоанна удивленно рассматривала себя. Никогда еще она не казалась себе столь яркой, красивой, но и столь необычной. Плечи и грудь ее покрывала кофточка из бархата молочного цвета, красиво расшитая жемчугом и светлыми опалами, причем она была так укорочена, что не скрывала пупок, а бедра англичанки обхватывал роскошный кушак из переливающегося алтабаса [55]. Просторные золотистые шаровары обрисовывали стройность ее ног, какие Джоанна обычно скрывала под длинными юбками. Ее черные волосы были высоко уложены, что позволяло видеть ее длинную изящную шею, украшенную ожерельем из крупных жемчужин, а на голову сверху надели расшитую самоцветами шапочку с тремя поднимающимися спереди овальными лунными каменьями в оправе из тонкого золота искуснейшей работы. Длинная газовая вуаль, приколотая к прическе, ниспадала до самого пола, укутывая Джоанну, будто легкий туман. А еще эти остроносые башмачки без задников с блестящей вышивкой! А эти длинные серьги с опалами в ажурной оправе!

– Вы довольны, госпожа? – спросил улыбающийся Фазиль.

– Я поражена! – только и смогла вымолвить Джоанна.

И вдруг будто свинцовая тяжесть легла ей на плечи. Зачем ей вся эта красота и роскошь, если она в опасности? Когда закончится это испытание? Что ждет ее, замужнюю английскую даму, согласившуюся выдать себя за невесту неверного? И как поведет себя аль-Адиль, когда поймет, что он обманут? О, когда они с Пионой обсуждали возможность подобной подмены, все это казалось только забавой. Но теперь…

– Что с вами, сеньора Джованна? – заволновался Фазиль. – Если вас что-то не устраивает…

– Меня не устраивает, что мне не дают распятия! Этим же вечером оно должно быть у меня! Или вы считаете, что сытая жизнь в гареме заставит меня, как и вас, продать свою душу за роскошь?

Фазиль, каким бы важным он ни был перед служанками, Джоанну, похоже, побаивался. Или не желал раздражать. Поэтому, как и ранее, поспешил ретироваться, заметив напоследок, что придет разделить с ней вечернюю трапезу и ответит на все интересующие благородную даму вопросы.

Джоанна прошла в сад, куда из ее покоев вела широкая каменная лестница. Сад оказался совсем небольшим, отгороженным от других строений дворца Давида деревянными решетками, по которым вились розы – одни пурпурные, другие белые с розоватыми сердцевинами, словно окрашенные закатом снега́. Здесь же в каменном обрамлении покрывавших землю плит росли две тенистые смоковницы, но Джоанну больше всего заинтересовал фонтан посередине сада: он явно был еще со времен владычества крестоносцев – его бледно-серая чаша покоилась на спинах искусно выполненных мраморных гончих, гибких и изящ ных, стоявших кругом: такие изображения животных запрещались у мусульман, но разрушить подобную красоту даже у них не поднялась рука. Сама же чаша бассейна, в которой взлетала и опадала струйка воды, была полна кремовых водяных лилий с золотистой завязью посередине.

Джоанна стояла у фонтана, подставив руку под искрящиеся капли, когда неожиданно почувствовала на себе чьи-то взгляды. Оглянувшись, она заметила за увитыми розами решетками ограды наблюдавших за ней женщин. Она направилась к ним, и некоторые тут же убежали, однако две или три остались, смотрели на нее – Джоанна видела их темные, обведенные краской глаза, пристальные и злобные.

Но тут Адиба подняла крик, замахала руками, и появившиеся евнухи-прислужники отогнали женщин.

– Кто это был? – полюбопытствовала Джоанна.

– Наложницы Малика аль-Адиля.

– И он посмел поселить их подле меня? Подле особы королевских кровей?

– Не стоит сердиться, госпожа. Вы ведь станете любимой женой эмира, а эти девушки просто его услада в редкие часы досуга. Но без нее нельзя: разве вы не знаете, что мужчина становится злым и раздражительным без любви? Только наложницы могут развеять его тоску. Или любовь к вам, госпожа, – низко склонившись, добавила Адиба. – Однако все эти гурии гарема изошли плачем, узнав, что у господина появилась новая привязанность. Они ведь только и живут надеждой на встречу с ним, а тут их всех отселили, предоставив вам лучшие покои. Вот бедняжкам и любопытно взглянуть на красавицу, пленившую их возлюбленного повелителя. Однако не беспокойтесь. Я сообщу об их дерзости Фазилю, и это больше не повторится.

Сам евнух, как и обещал, явился под вечер, дабы разделить с госпожой трапезу. Признаться, Фазиль несколько раздражал Джоанну, но он так старался ей угодить, да и такие яства появились на столе перед изголодавшейся за день англичанкой, что она приняла его вполне милостиво.

Они расположились среди подушек на ковре. Перед ними на низком столике были расставлены кушанья: блюдо из кислого молока, в котором плавали мясные фрикадельки, завернутые в листья салата жареные баклажаны, рагу с кусочками кролика, рассыпчатый, приправленный шафраном рис, жаркое из голубей, различные соусы, а также пирожки с маслянистой корочкой и всевозможные орехи. Но даже будучи голодной, Джоанна отметила, что не сможет столько всего съесть, на что Фазиль ответил, что стоит ей только попробовать эти яства, и она не сможет оторваться, ну а он пока будет развлекать госпожу беседой.

Фазиль уже знал, что сеньору Джованну потревожили назойливые наложницы, и сокрушался по этому поводу.

– У аль-Адиля много женщин в гареме? – спросила Джоанна, поднося ко рту маслянистый пирожок с фисташками, и тут же ополоснула пальцы в чаше с розовыми лепестками, которую услужливо держала стоявшая рядом Адиба.

Фазиль, не переставая улыбаться, заметил, что, сколько бы наложниц ни содержал в гареме брат великого султана, тот почет и уважение, какие получит благородная сеньора Джованна, превысит все, что принято в мусульманских гаремах. И все другие его наложницы обязаны поклоняться ей, целовать край ее одежды и, если госпожа прикажет, всячески ее развлекать.

Евнух поведал, что основной гарем аль-Адиля ныне находится во дворце Каира в Египте, сюда же он привез лишь несколько своих любимиц, счастливых, что все время будут находиться подле господина. Но потом пришла весть о приезде будущей супруги аль-Адиля, редкой красавицы, поэтому наложницы и осмелились… Но довольно об этом! Ибо все эти гурии гарема никогда не будут иметь такой власти, как избранная повелителем госпожа. Обычно девушки попадают в гарем еще детьми, и для их родителей великая честь, когда их дочерей берут ко двору. Но при этом, отдавая дочь в гарем, ее отец подписывает соглашение о том, что больше не имеет на нее никаких прав и согласен не встречаться с нею до конца жизни. Поэтому девушкам в гареме дают новые имена, красивые и звучные, например, цветка или драгоценности. Наложниц взращивают и лелеют, но при этом тщательно обучают изящным манерам, знанию обычаев, объясняют им все тонкости любовной науки, а также учат играть на разных музыкальных инструментах, танцевать, читать и хорошо рассказывать, и все это для того, чтобы они были не только утехой, но и интересными собеседницами для господина. Попадают в гарем и невольницы, если таковых находят достаточно красивыми и покорными. Их тоже готовят к встрече, внушают, какой милости они удостоятся, если на них обратит внимание повелитель. И если какая-либо из красавиц приглянется ему, если он проведет с ней ночь и останется доволен, девушке выделяют личные покои, приставляют слуг, богато одаривают и она приобретает влияние в гареме. И особенно счастливы те, кого господин зовет к себе не единожды. Если же такая избранница понесет от повелителя и родит ему ребенка, то ее положение окончательно упрочится и ей больше не о чем волноваться. Те же, кого минует подобное везение, просто остаются служить счастливым избранницам. Бывает, что это длится годами, а бывает, что на некоторых из них господин так и не взглянет ни разу. Таких по прошествии девяти-десяти лет либо выдают замуж, наделив приданым из казны господина, либо они остаются в услужении до самой старости.

При последних словах евнуха стоявшая в стороне Адиба не смогла подавить невольный вздох, и Джоанна поняла, что рыжая сарацинка как раз из этих неудачниц, обойденных милостью. А такие обычно таят в душе обиду. Но Джоанне опасно было злить женщину, догадывающуюся о ее беременности, и англичанка даже улыбнулась ей, когда протягивала стакан для шербета.

– Насколько родовиты девушки из гарема? – спросила Джоанна, отхлебывая легкий сладкий напиток.

Фазиль засмеялся.

– Это у вас, христиан, принято считаться со знатностью рода. Но для наших именитых мужчин необязательно, чтобы красавица была высокородной, хотя и желательно. Но в любом случае в гареме достаточно женщин из именитых семей. Такие наложницы получают высокий статус благодаря родственным связям, но если они не приглянулись господину, он может годами не встречаться с ними.

– А кто сейчас жена аль-Адиля? То есть жены. Я слышала, что их может быть четыре.

– Да, так положено по законам шариата. До того же, как пророк Мухаммад обучил правоверных мудрости Аллаха, мужчина мог иметь сколько угодно жен. Теперь же не более четырех, хотя число наложниц не оговаривается. Однако мне странно, что вы, приехав как избранница благородного аль-Адиля, говорите об этом так спокойно, хотя я слышал, что христианки гневаются, узнав о подобном. – Фазиль с интересом поглядел на молодую женщину. – Поэтому, чтобы в семейной жизни не было недоразумений, иноверок заставляют перейти в ислам. Но ведь вы не намерены этому следовать? И я должен вас предупредить: дитя, какое вы родите благородному эмиру, непременно сделают мусульманином. Иначе невозможно!

«Знал ли о подобном Ричард, когда сватал Пиону?» – ужаснулась Джоанна.

Но она ушла от обсуждения разговора о вероисповедании наследников, опять спросив о женах аль-Адиля. Обычное любопытство, но евнух с готовностью стал пояснять: у брата великого султана сейчас только две жены. Было три, но старшая его супруга, дивная красавица из Дамаска, умерла в родах, подарив аль-Адилю его первенца Камиля. Другая жена аль-Адиля очень высокородна, она дочь Килич Арслана, султана Конийского, но она принесла супругу одних дочерей, а положение женщины особо упрочивается, если она родит сына. Так было с пленницей из Австрии, рожавшей аль-Адилю только сыновей, он очень их любит, поэтому, в благодарность возлюбленной, сделал ее законной супругой. Но лишь самая любимая жена может получить титул, почти равный титулу повелителя, и стать госпожой всего гарема.

– И клянусь священной Каабой [56], именно эта судьба ждет вас, благородная дама, – просиял улыбкой Фазиль. – Когда же вы поймете, насколько вам необходимо принять ислам…

– Вы становитесь назойливым, Фазиль, – нахмурившись, перебила его Джоанна. – К тому же аль-Адиль рассказывал мне, что в гареме султана Саладина есть христианка, отказавшаяся изменить вере в Христа. Это Мария, дочь Раймунда Триполийского.

– Да, есть такая, – медленно кивнув, подтвердил Фазиль. – О, она бы многого достигла, ибо Саладин очень почитал ее отца. Но то время прошло, и Мария, то есть Мариам, как ее называют, ныне не в милости. Саладин держит эту женщину при себе только из великодушия.

– Она стала служанкой?

– Нет, – после минутного раздумья ответил Фазиль и отхлебнул шербета. – Она просто предана забвению. Однако Саладин порой пользуется ее советами, когда интересуется обычаями христиан, а иногда она даже служит толмачом. И ныне она здесь, в Иерусалиме, в старом дворце иерусалимских королей на горе Мориа, или Храмовой горе, как ее называли христиане. Наш повелитель султан – да будет он благословен! – непритязателен и равнодушен к роскоши, поэтому его резиденция в Эль-Кудс куда скромнее, чем дворец царя Давида, который он уступил своему любимому брату Адилю. Зато там, в старом дворце, султан находится подле великих мусульманских святынь – мечети Аль-Аска и мечети Купола Скалы, столь прекрасной, что эти невежественные тамплиеры приняли ее за храм самого царя Соломона и устроили там свое пристанище…

Тут евнух осекся, вспомнив, что госпожа гневается, когда он непочтительно отзывается о ее единоверцах. Но Джоанна спросила вполне миролюбиво:

– Так как же Мариам Триполийская? Она там? Во дворце Саладина?

– Да, она там, как и некоторые из женщин султанского гарема. Мариам – христианка и умолила своего повелителя привезти ее в Эль-Кудс, где она может молиться в пустой гробнице пророка Исы.

– Я бы хотела с ней встретиться! – решительно произнесла Джоанна.

Но евнух только замахал руками. Нет, это невозможно. Ведь сеньора Джованна родственница Ричарда Плантагенета, о ее присутствии в Иерусалиме никто не должен знать.

Но Джоанна настаивала. Кто знает, возможно, однажды ей пригодится помощь христианки Мариам. Поэтому она сняла с руки перстень с карбункулом, подарок аль-Адиля, и с улыбкой протянула его евнуху. Тот промолчал, покосился на Адибу и отрицательно покачал головой.

Но именно к этой женщине обратилась после его ухода англичанка.

– Надеюсь, этот перстень пригодится тебе, Адибахатун. Ты слышала мою просьбу, и ты достаточно хорошо знаешь язык франков, чтобы понять ее.

Она уронила перстень к ногам женщины и, пока та мялась, не решаясь его поднять, неспешно удалилась в опочивальню.

Адиба все же взяла перстень, но в последующие дни ни словом не обмолвилась, что выполнит просьбу госпожи. Ну и пусть. В любом случае Джоанне следовало расположить к себе женщину.

Пока же Джоанна проводила дни в гареме и гадала, что ныне происходит в стане крестоносцев. Ее армянки имели право покидать дворец Давида, и Джоанна не упускала возможности послать то одну из них, то другую узнать, какие вести в Иерусалиме. Джоанна считала дни, гадая, стало ли уже известно о том, что происходит у крестоносцев, узнали ли они о подмене Иоанны Плантагенет?

Состоялся ли совет войска? Как отреагировал на происшедшее Ричард?

Она молилась у распятия, а ее мусульманские прислужницы, едва раздавался крик муэдзина, накрывались вуалями и били поклоны, совершая намаз. В эти минуты все они становились на редкость серьезными, но едва молитва заканчивалась, как женщины опять щебетали, окружали госпожу, танцевали перед ней, умащивали ее благовониями, украшали и наряжали, пели для нее, играли на флейтах или ребабе [57]. Джоанна попросила и ее научить пользоваться этим инструментом и, освоив игру, однажды, удерживая ребаб на коленях и выводя мелодию смычком, запела:

Полна я любви молодой,

Радостна и молода я,

И счастлив мой друг дорогой,

Сердцу его дорога я —

Я, никакая другая!

Ее рука со смычком упала, глаза затуманились. Некогда она пела эту песню для своего загадочного любовника Мартина. О, где он сейчас? Кто он? Госпитальер ли, взявшийся помочь евреям, как сам уверял? Лазутчик ли султана, как решил ее брат? Если последнее верно, то и он может оказаться в Иерусалиме. О, если бы он узнал, что Джоанна тут! Если бы пришел и спас ее! И тогда бы она ему призналась, что носит под сердцем его дитя. После этого Мартин никогда бы не оставил ее, какие бы преграды ни стояли у них на пути. Ведь было в их отношениях нечто такое, что заставляло молодую женщину верить – она любима этим странным таинственным воином. И Джоанна размечталась, не обращая внимания на показывающих ей новые ткани и украшения служанок.

Возвращались ее армянки всегда с одним сообщением: известий нет. Хотя как-то Даниэла и поведала, что по Иерусалиму ходят слухи о том, что брат султана привез в свой гарем красивую христианку. Это вызвало любопытство, но не сильное, ведь аль-Адиль известен своим пристрастием к женщинам, а франкские ли это красавицы, гречанки или черкешенки – это только его дело.

Стала часто отлучаться из дворца Давида и Адиба. Даниэла даже ворчала порой по этому поводу:

– Опять где-то шатается эта рыжая бабища. Ваши багдадские румяна уже заканчиваются, мадам, а я не знаю, где можно приобрести новые. Мне надо сообщить об этом Адибе, да только где ее носит?

Джоанна догадывалась, что Адиба пытается исполнить ее приказ. Но сейчас куда более ее беспокоило другое: завершился пост рамадан, и теперь, когда мусульмане отгуляют свой праздник разговения Ураза-байрам, аль-Адиль придет к ней, чтобы заключить брак. О, пусть к тому времени уже прибудут вести из Яффы! Пусть Ричард потребует вернуть ему родственницу!

Как-то, когда Адиба пришла особенно поздно, евнух Фазиль принялся ее отчитывать. Но женщина невозмутимо ответила, что ходила в гости к подруге, – ведь в дни праздника Ураза-байрам даже служанкам гарема позволительно посещать родных и вкушать праздничные блюда. И уже позже, расчесывая перед сном длинные волосы Джоанны, Адиба тихо шепнула, что ей удалось переговорить с христианкой Мариам. Та заинтересована встретиться с новой женщиной аль-Адиля, и завтра Адиба проведет ее сюда под покрывалом одной из прислужниц Джоанны.

Христианская наложница Саладина появилась лишь после полудня. Адиба под разными предлогами услала служанок, и, когда Мариам вошла в покои, там никого не было. Только тогда она скинула покрывало, и женщины с интересом стали рассматривать друг друга. Джоанна отметила, что некогда дочь графа Триполийского была очень хороша собой: большие карие глаза, но при этом очень светлые, с золотистым оттенком волосы, роскошными кудрями ниспадавшие из-под голубого шелкового тюрбана. Однако спокойная, сытая жизнь в гареме привела к тому, что красавица очень располнела, ее второй подбородок плавно переходил в оплывшую шею, а пышность тела не могли скрыть даже плотно облегавшие шелка цвета ночи. Черты лица ее тоже огрубели, под глазами обозначились легкие мешки, но сами глаза, красиво подведенные до самых висков, были выразительными, а ярко накрашенные губы улыбались.

– Здравствовать тебе много лет, сестра моя во Христе. – Мария Триполийская протянула руки Джоанне, и та ответила ей дружеским пожатием.

Дамы сначала только сидели и молчали, но Адиба, заметив, что кое-кто из прислужниц возвращается, предложила подняться на башню.

Они взошли по винтовой лестнице на площадку башни, устланную мягкими коврами. Джоанна и ранее бывала тут, смотрела между массивными каменными зубцами на Иерусалим. Вид с высокой башни дворца Давида открывался великолепный: множество крыш под голубым небом, купола и башни, мощные стены, по которым вышагивали сарацины с копьями. Но главное, что отсюда она могла видеть серые купола самого храма Гроба Господнего, глядя на который Джоанна молилась о милости Неба. Отсюда же она могла видеть и великолепный золотой шар Купола Скалы, а между ним и более скромной на вид мечетью Аль-Аска – шиферные кровли и башенки старого дворца королей Иерусалима, где ныне расположился султан Саладин и где проводил почти все свое время его брат аль-Адиль.

– Да, все это смотрится восхитительно, – проследив за ее взглядом, сказала Мария Триполийская. – Великий город под дивным голубым небом на фоне Масличной горы. Ныне там остались только руины часовни Вознесения, откуда взмыл на небо Иисус Христос. А у подножия горы расположен Гефсиманский сад, где Спаситель молил Отца Небесного о чаше.

– Вы бывали там? – взволнованно спросила Джоанна.

– Да. О, я никогда не предавала своей веры! Я помню Иерусалим еще под христианскими владыками. А этот золотой купол, который так и притягивает взоры… Там был Темпл, и там молились рыцари в белых плащах, туда прибывали их отряды. Над самим же золотым шаром купола реял большой крест. А потом… Я никогда не забуду то страшное время, когда воины Саладина вступили в Иерусалим, как они карабкались на вершину купола, чтобы скинуть этот символ нашей веры. И когда они срубили его, когда он пал… Ликующий крик неверных, их вопли «Аллах Акбар!» слился со стонами уходивших христиан, их полными ужаса и боли криками…

Мария вытерла глаза кончиком длинного покрывала. Потом повернулась к Джоанне, и объединенные общим горем утраты Святого Града женщины стремительно обня лись.

– Ну а теперь рассказывайте. – Не выпуская руки Джоанны из своей, Мария уселась на покрытую ковром скамью. – Кто вы? Какого рода? Как вас зовут?

Обычные вопросы, но Джоанна ограничилась лишь сообщением, что гостья может называть ее попросту Жанной.

– Прекрасно, дорогая Жанна, – с улыбкой ответила та, расправляя складки своей вуали. – Вы не спешите называть свое родовое имя, но я понимаю вас. Однако признаюсь, что до меня дошли вести, что брат Саладина привез в свой гарем удивительно красивую христианку, и я все гадала, кто же вы? Неужели еще одна несчастная, которую вынудят принять ислам? Знаете, это единственная возможность, чтобы подняться при повелителях неверных и чего-то добиться… Иные используют эту возможность…

– Только не я! – вскинула подбородок Джоанна. – Для меня это все равно что предать мою родину, моих отца и мать!

– Смелые слова. Вы достойная женщина и истинная христианка. Однако взгляните на меня, милая Жанна. Одно время я так нравилась султану, что он мог бы и жениться на мне, несмотря на то что я не родила ему ребенка. Но у него и так достаточно детей от жен и наложниц: семнадцать сыновей и пять дочерей! И это учитывая, что о султане говорят, будто он, в отличие от своего младшего брата аль-Адиля, не так привержен любовным страстям. И все же детей у Адиля гораздо меньше. А жен и наложниц больше. Но законных жен всего две. Вот я и подумала…

– Я не желаю возвышения таким путем. Я вообще не желала приезжать сюда.

– Так он вас выкрал? О, на отчаянного аль-Адиля это похоже!

– Нет, я приехала с ним по собственной воле. Однако…

Тут Джоанна поспешно прикусила язычок. Что это с ней? Разве она не ведает, что ее положение – а возможно, и спасение – зависит от того, как долго ей удастся держать в секрете, кто она на самом деле? И хотя Джоанна надеялась найти союзницу в лице Марии Триполийской, она не торопилась довериться ей. Поэтому англичанка переменила тему, попросив гостью рассказать о себе.

Мария не заставила себя долго ждать: похоже, ей хотелось выговориться. Однако, вопреки надеждам Джоанны, она лишь более подробно рассказала о том, что ей уже было известно со слов аль-Адиля: Мария была ранним незаконнорожденным ребенком Раймунда Триполийского и ей, как бастарду, не было уготовано особо высокое положение. Ее отец, скрепляя договор с Саладином, счел, что для Марии будет честью стать султаншей в гареме. Но она отказалась сменить веру, и с тех пор Саладин мало интересовался своей христианской наложницей. Тем более что граф Раймунд позже выступил против него в битве при Хаттине, после которой вскоре умер, и ценность Марии, как политической фигуры, более не имела значения.

Рассказывая это, Мария то и дело промокала вуалью глаза, но краска с ресниц даже не смылась, что показалось Джоанне странным. Или в гареме эта женщина научилась каким-то особым ухищрениям?

– Знали бы вы, как я молюсь о победе крестоносцев! – говорила гостья, воздевая очи горе. – О, я отнюдь не буду скучать по роскошной и одинокой жизни в гареме. И если Ричард Львиное Сердце опять водрузит крест над башнями Иерусалима, о чем я неустанно молюсь, то я буду рада оставить суетный мир, чтобы замаливать грехи в одном из женских монастырей, какие, надеюсь, снова будут открыты в Святом Граде. А пока расскажите мне про английского Льва все, что вам известно!

На подобную откровенность следовало ответить. Джоанна стала рассказывать. О подготовке к крестовому походу, которому Ричард отдал столько сил, об ужасном шторме, разметавшем флотилию английского короля по пути к берегам Леванта, из-за чего Львиному Сердцу пришлось начать завоевание Кипра, чтобы спасти свою невесту Беренгарию; поведала Джоанна и о свадьбе на Кипре, о войне за этот остров, а затем об осаде Сен-Жан-д’Акры и о болезни Ричарда – она хорошо помнила, как в то время всех дам из окружения короля удалили из лагеря, ибо он опасался, как бы свирепствовавшая в стане крестоносцев болезнь не оказалась губительной для них. Поведала она Марии и о марше крестоносцев вдоль моря, и о победоносном сражении при Арсуфе, когда Ричард наконец показал султану, что он куда более успешный полководец, чем слывший непобедимым Салах ад-Дин. Ну и, наконец, о восстановлении разрушенной Яффы, куда к Ричарду прибыла королева Беренгария и ее сопровождение.

Мария слушала с жадностью, порой задавая вопросы:

– А какова собой супруга Ричарда-победителя? И кто еще его окружает? Есть ли там сирийские бароны? Я знала многих из них, когда еще жила в Триполи. И кое-кто даже заглядывался на меня… а я на них.

Джоанна сообщила о разводе Изабеллы Иерусалимской с Онфруа де Тороном, поведала о короле Гвидо, которого многие считают недостойным короны Святой земли, хотя, по его мнению, он хорошо знает этот край и любит его всей душой. Рассказала она и о бароне Балиане де Ибелине, который взялся отстраивать отвоеванные Ричардом крепости на побережье, но, вполне возможно, примкнет к войску, когда начнется поход на Иерусалим.

– Но когда ждать наступления? Когда? – жадно спрашивала Мария.

Джоанна пожимала плечами. Она только женщина, а о том, что говорится на совете глав воинства крестоносцев, ей мало что известно.

Мария перекрестилась. Ее обтянутая тугим шелком грудь поднималась и опадала при вздохе.

– Вы столько знаете, милая Жанна. И вы совсем недавно были среди своих… Но теперь вы тут, и нам обеим придется молиться, чтобы наши рыцари как можно скорее отвоевали Святой Град и освободили нас от постылого сожительства с неверными. Но о чем я? Может, вы влюблены в аль-Адиля? О, всем известно, что Малик умеет очаровывать красавиц. Но учтите, Жанна, если вы надеетесь иметь влияние, оставаясь христианкой, то, поверьте мне, вас ждет разочарование.

И она опять провела покрывалом под глазами, на этот раз размазав краску, ибо слезы так и полились по ее щекам.

Джоанна долго смотрела на нее, а потом собралась с духом и решилась:

– Мария, я ни на миг не собираюсь перейти в ислам. Более того, я надеюсь вскоре вернуться к своим единоверцам. И в связи с этим мне может понадобиться ваша помощь. Видите ли…

Она не договорила, так как совсем недалеко от них вдруг прозвучал испуганный крик Адибы.

Все то время, пока дамы беседовали, служанка оставалась на лестнице в башне, следя за тем, чтобы их не побеспокоили. Но теперь она вопила не своим голосом, пока ее крик резко не оборвался.

Джоанна с Марией, взволнованные и растерянные, тут же поднялись, но после воплей Адибы стало тихо, и они решились подойти к двери, откуда начинался спуск на лестницу. Однако едва они прикоснулись к массивной створке, как та с грохотом распахнулась и перед ними темной тенью возник Абу Хасан, суровый и решительный, с зажатой в руке окровавленной саблей.

У Джоанны перехватило дыхание, но слуга аль-Адиля смотрел не на нее, а на Марию. Та охнула и стала отступать, пока не уперлась спиной в массивный парапет площадки башни.

Джоанна же осталась на месте и в какой-то миг позади Абу Хасана увидела отдувавшегося при подъеме Фазиля. Как ни странно, появление евнуха вернуло ей самообладание.

– Что это значит, Фазиль? Почему этот человек явился в женские покои, да еще и с окровавленным оружием?

Но в кои-то веки Фазиль был непривычно молчалив, смотрел исподлобья, в то время как Абу Хасан решительно направился к Марии.

– Как ты посмела прийти сюда, шлюха?

– Я решила навестить благородную даму, – справившись с первым испугом, произнесла Мария. – Сейчас ведь Ураза-байрам, когда надлежит наносить визиты. – И воскликнула, хватаясь за Джоанну: – О, сестра во Христе, спаси меня от этого цепного пса аль-Адиля!

Джоанна загородила собой гостью.

– Немедленно убирайся! Как ты посмел…

Но тот, не слушая ее и почти оттолкнув, схватил отчаянно завизжавшую Марию и, несмотря на ее сопротивление, поволок прочь. Уже выходя, он оглянулся на Джоанну, и та заметила, что его глаза были темнее покрывала, обрамлявшего его лицо.

Евнух Фазиль, заламывая руки, кинулся к Джоанне.

– О, что вы наделали, госпожа! Вас ведь предупредили, что никто не должен знать о вас, никто! О, я несчастный! Я должен был заподозрить, что эта змея Адиба способна на предательство.

Он стал выяснять у оторопевшей Джоанны, о чем она успела поведать наложнице Саладина, но та была слишком ошеломлена, чтобы отвечать по существу, а потом и вовсе замолчала, увидев на лестнице обезглавленный труп Адибы. Голова служанки валялась на площадке внизу, выпученные глаза смотрели, казалось, прямо на англичанку, и молодую женщину замутило.

Позже, когда не отходивший от Джоанны евнух все же смог ее успокоить, она сообщила суть своей беседы с Марией. Казалось бы, ничего существенного, просто обмен новостями, однако взволнованный Фазиль сразу куда-то заторопился. А вечером в покои Джоанны пришел аль-Адиль. На этот раз он не улыбался – был мрачен.

– Абу Хасан и Фазиль все мне рассказали. Признаюсь, я не ожидал подобной беспечности от женщины, какую считал разумной и предусмотрительной. И теперь у нас лишь один выход: надо вступить в брак как можно скорее.

Джоанна замерла. Ее словно накрыло ледяной волной, а мысли разлетелись, как испуганные птицы.

– Нет! – все же смогла выдавить она и умоляюще сложила руки.

Черные брови аль-Адиля сурово сошлись к переносице. Он резко взял ее за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза.

– Считайте, что я не расслышал этого «нет»! А теперь пусть женщины проведут сегодня для вас ночь хны [58]. Завтра, еще до полудня, мы совершим брачный обряд.

Он вышел, не оглянувшись и не обратив внимания на то, как Джоанна упавшим голосом повторила:

– Нет! О нет!

Глава 12

Сердце Джоанны билось гулко и больно, глаза ее застыли, она не обращала внимания, что делают с ней прислужницы. Их улыбающиеся лица то возникали перед ней, то удалялись, пока они умащивали ей волосы, подводили глаза и брови. Англичанка даже не возражала, когда прислужницы покрыли ее руки хной, потом стали той же хной выводить кисточкой на ее запястьях и до локтей красивые изогнутые узоры. В ее покое зажгли множество свечей. Голова будущей невесты была покрыта ярко-красной вуалью, сквозь которую она могла видеть, как прислужницы пляшут перед ней под ритмичные удары бубна и вторящую им тягучую мелодию флейты.

Джоанна, казалось, ничего этого не видела и не слышала.

«Я пропала!» – в тихой панике думала молодая женщина, пропуская мимо ушей слова Фазиля, переводившего песню, которую сильным низким голосом исполняла пожилая, сильно накрашенная певица.

– Она поет о том, что любовь – это желанный недуг. И даже те, кто еще не болен, не в силах избежать этой болезни, а кто заболеет – не умрет. Ибо любовь – краеугольный камень всего.

Любовь – недуг? О, Джоанна давно больна этой болезнью, но ее причиной является отнюдь не тот, кто завтра собирается назвать ее своей женой. И, думая о брате султана, Джоанна сжималась от панического страха.

– Были ли вести от крестоносцев? – резко спросила она евнуха.

Тот развел руками. Нет, он ничего не знает об этом.

– Тогда пойди и узнай!

Джоанна прикидывала в уме: итак, в течение нескольких дней, пока она ехала в Иерусалим, Пиона должна была скрываться в покоях леди де Ринель в ожидании совета. Потом совет… Значит, еще день или два, пока все утрясется и крестоносцы придут к какому-то решению. Как бы ни гневался Ричард, ему все же придется смириться с их волей. Против своих соратников он не пойдет, а те вряд ли поддержат его тайный план о союзе с братом султана путем брака с христианской принцессой. Даже во всем верный Ричарду Гвидо де Лузиньян не придет в восторг, узнав, что королем Иерусалимского королевства будет не он, а тот, кто станет супругом Иоанны Плантагенет, – сарацин аль-Адиль. Но в любом случае уже истекло немало времени, наверняка рыцари пришли к какому-то решению. От них уже вот-вот должен явиться посланец! Поэтому Джоанне просто надо выиграть время. В любом случае она не станет супругой аль-Адиля. Она замужем, а жених – иноверец, их союз ни под каким видом не может быть заключен, и леди де Ринель просто не имеет права выдавать себя завтра за новобрачную.

Фазиль все не возвращался, Джоанна в нетерпении стала метаться из угла в угол, пока не заметила, что находившиеся рядом женщины прекратили веселье и озадаченно смотрят на нее. Благородная дама не должна выказывать свои страхи перед прислугой, но Джоанна уже еле сдерживалась. Все эти курившиеся приторные благовония, розовые и зеленые сласти, какими были заставлены столики, яркие огни свечей и улыбающиеся лица напоминали ей, что она по сути пленница и ей никто не придет на помощь.

– Даниэла, выгони их всех!

Сама же кинулась в опочивальню, упала на колени перед распятием и стала жарко молиться.

Пожилая армянка, видя состояние госпожи, тоже заволновалась, но не утешила, а только усугубила отчаяние Джоанны, когда стала ворчать, что вот теперь они все по милости королевы Сицилийской оказались в опасности.

– Не говори так, – замахнулась на нее Джоанна. – Я – женщина, родственная королевскому дому Плантагенетов, а таких не делают обычными пленницами. Мы все продумали с Пионой, когда обговаривали этот обман, и уж поверь мне, с мига на миг наши пленители поймут, что им придется вернуть нас в стан крестоносцев. О, Ричард никогда не оставляет своих людей в беде, он и за француза Робера де Бретейля заплатил неимоверную сумму, да еще обменял на него всех пленных эмиров. Станет ли он колебаться, когда речь идет о его кузине!

И все же она не могла уснуть, металась в постели. Куда же подевался Фазиль? Этот угодливый евнух взял привычку исчезать, едва она дает ему конкретное поручение. Джоанна хотела отправить за ним Гаянэ, но эта дурочка просто разрыдалась, сказав, что боится, что ее постигнет та же участь, что и Адибу. Да и ужасный черный человек – так называли в башне Давида Абу Хасана – стоит у дверей гарема со своей страшной саблей.

У Джоанны стучало в висках. Образ отрубленной головы рыжей Адибы всплыл перед ее мысленным взором как напоминание о том, насколько быстро вершится суд в мире сарацин. Но разве ей самой, кровной кузине короля Ричарда, грозит подобное? И разве влюбленный в нее аль-Адиль посмеет так вести себя с той, которую называет не иначе, как «моя звезда» или «моя нежная пери»?

Джоанна старалась вспомнить все, что знает об аль-Адиле. Он любимый брат султана, прекрасный воин и полководец, чье слово имеет вес в глазах самого Саладина. И он благороден и великодушен. Конечно, Фазиль в прошедшие дни рассказывал ей, как аль-Адиль сражался при Хаттине, убивая ее единоверцев, поведал и о том, что именно он завоевал весь юг Палестины, покорил Яффу, причем без всякой жалости продал в рабство всех ее жителей. Однако Фазиль рассказал и о том, что когда Саладин, явив миру наивысшее благородство, выкупил после сдачи Иерусалима пятьсот бедняков, у которых не было чем за себя заплатить, то аль-Адиль превзошел его, потратив целую тысячу динаров на выкуп других несчастных, и даже отправил с ними охрану, дабы они могли добраться до своих единоверцев в Тир и Триполи.

Да, аль-Адиль добросердечен и честен. Некогда Джоанна уже рискнула довериться ему при посещении Назарета, и эмир не воспользовался возможностью пленить ту, которую принимал за сестру Ричарда Английского. Однако… Ведь тогда между крестоносцами и сарацинами было перемирие, шли переговоры о пленных в Акре… которых потом казнили. С тех пор Саладин больше не приказывал брать пленников христиан и их всех убивали. И все же Робера де Бретейля не убили, а позже вернули Ричарду! Но этот французский рыцарь не имел особой цены в глазах сарацин, а ведь за него отдали десять мусульманских эмиров. К тому же сейчас отношения между противниками куда более напряженные, никто не говорит о перемирии, все готовятся к жестокой войне за Святой Град.

– Я должна во всем сознаться аль-Адилю, – шептала Джоанна, забившись за складки полога кровати. – Бесспорно, его это ошеломит… и вызовет ярость. Но аль-Адиль – достойный человек, он не станет срывать зло на женщине, которая ему нравится.

Джоанна убеждала себя в этом, а сама вновь и вновь вспоминала, как гневно сошлись брови эмира, когда она сказала ему «нет». И ни намека на иронично-веселое выражение, с каким он обычно обращался к ней, ни намека на восхищение и нежность, появлявшиеся во взоре, стоило ему взглянуть на свою «нежную пери»… И еще Джоанна вспомнила о словах навязчивого евнуха Фазиля… То и дело цитируя суры Корана, он обратил ее внимание на то, что замужние женщины запретны для мусульман… если они не стали их невольницами.

При этой мысли Джоанну даже в душной комнате прошиб озноб. И хотя молодая женщина находила аль-Адиля по-своему привлекательным, сама мысль, что она достанется ему как пленница, как трофей, вызывала у нее отвращение, а все обаяние эмира таяло, словно туман. Она видела в нем уже не мужчину, которому нравилась, а опасного врага… иноверца.

Нет, нет, Ричард не бросит ее в беде! И Пиона тоже будет настаивать, чтобы ее кузину выкупили у неверных. Как не оставит Джоанну и ее брат Шампер. Без сомнений, Уильяму есть отчего гневаться на сестру, но все же они одна плоть и кровь, они самые близкие люди! Хотя… даже их родство не помешало Уильяму отказаться от сестры из-за ее пособничества человеку, которого он считал врагом.

Джоанна подумала о Мартине. Сейчас она почти хотела, чтобы он оказался тем, за кого его принимал старший брат, – шпионом Саладина. О, ее Мартин такой ловкий, такой бесстрашный! Если он узнает, что Джоанна в беде, он придет и спасет ее! Как же в это хотелось верить!

А еще она надеялась на милость Всевышнего. Господь читает в ее душе и знает, что в ее мыслях не было корысти, когда она предложила эту подмену. Так она спасала принцессу королевского дома Плантагенет, к тому же мечтала о паломничестве в Иерусалим, как ранее мечтала побывать в Назарете. Тогда, в граде, где родился Спаситель, мольбы Джоанны были услышаны – ее любовь все же оказалась истинной и безопасной для нее. Она даже смогла забеременеть от того, кого так любила! Пусть же и теперь Небо не оставит ее! Пусть случится чудо и Ричард Львиное Сердце спасет свою кузину! Пусть ее брат Уильям де Шампер не позволит ей остаться у неверных! Пусть… за ней придет Мартин!

Уже была глухая ночь, где-то вдали слышалась перекличка городских сторожей, в соседнем покое громко храпела Даниэла. Вот уж кто спокоен, едва ее голова касается подушки! Джоанна завидовала невозмутимости своей армянки. Да и что той с Гаянэ грозит? В лучшем случае их выгонят на улицу, где их собратья по вере, живущие в Иерусалиме, не оставят женщин в беде.

В конце концов измученная Джоанна заставила себя вспомнить, что нельзя доверять ночным мыслям, когда их путает дьявол. Рассуждения следует оставить до утра… До светлого часа, данного самим Богом!

Но спала женщина нервно и тревожно, все время просыпалась, и, когда небо над черными верхушками кипарисов стало бледнеть, а с минаретов раздались заунывные крики муэдзинов, призывающих правоверных к молитве, она очнулась окончательно. И пришла мысль: надо броситься в ноги аль-Адилю и уверить его, что она просто выполняла приказ, изображая невесту по доверенности. Это была ложь, но Джоанна понимала, что рассказать правду о том, что они с Пионой решили поменяться местами, чтобы просто оттянуть время, жестоко оскорбит брата султана. О Небо, о чем они думали, когда решались на этот обман!

Прислужницы Джоанны не особо обращали внимание на потерянный вид англичанки, когда стали привычно приводить ее в порядок: парная баня, массаж, втирание в тело благовоний. На этот раз они обрядили госпожу в розового цвета кафтан длиной ниже колен, столь богато расшитый по плотно облегавшему лифу узорами и аппликациями из рубиновой шпинели, что он был сродни доспеху, однако ниже сверкавшего каменьями пояса он расходился легкими складками, отлетающими при малейшем движении, и открывал широкие малиновые шаровары, присборенные у щиколоток, что позволяло видеть почти сплошь расшитые узкие башмачки из красного сафьяна с загнутыми носами. Восхищенно щебетавшие девушки подкрасили глаза и брови Джоанны, обвели губы кармином и, наконец, водрузили на голову малиновый тюрбан, увитый цепочками со сверкающими рубинами. Роскошная подвеска с каплевидными рубинами ниспадала ей на лоб, в уши были вдеты ажурные серьги, на запястьях и щиколотках блестели браслеты – Джоанна звенела, как выставленный на продажу мул в богатой сбруе, каковым себя и ощущала. Когда за невестой явился Фазиль, то просто просиял, глядя на нее.

– О, сеньора Джованна, вы прекрасны, как самый дивный цветок в подлунном мире!

Но ее только раздражала его льстивая улыбка.

– Я, кажется, послала вас с поручением. Есть ли вести от моих единоверцев?

– О, сиятельная дама, – поспешил склониться евнух, – исполняя вашу волю, я всю ночь провел близ резиденции великого султана в надежде хоть что-то узнать. Всю ночь к повелителю правоверных то и дело прибывали гонцы, и мне удалось узнать нечто важное… – Фазиль сделал значительное лицо и продолжил: – Воины Ричарда Львиное Сердце выступили из Яффы на Иерусалим!

Джоанна растерянно смотрела на евнуха. Если военные действия начались, это означает, что ни о каком предполагаемом брачном союзе между сестрой короля и братом султана и речи быть не может. Но как же тогда она сама? Как ей быть? И вообще, известно ли уже ее брату Уильяму и королю, что она в руках аль-Адиля? Пиона должна была об этом сообщить, причем не только влиятельным родственникам, но и супругу Джоанны – рыцарю-крестоносцу. Королева сицилийская обещала рассказать о пожертвовавшей ради нее кузине всем – священникам, предводителям, графам и баронам. Неужели они ничего не предпримут ради ее спасения? А еще Джоанна гадала, как сам эмир Малик аль-Адиль отнесется к вести, что война началась, вопреки попытке Ричарда превратить Святой Град в место паломничества для верующих обеих религий.

Молодая женщина была так взволнована, что едва нашла в себе силы съесть кусочек жареного кролика, зато залпом выпила бокал гранатового сока – ее мучила жажда.

– Мне надо немедленно переговорить с Маликом аль-Адилем, – властно потребовала она.

– О, благородный эмир уже ждет вас! – Лоснящееся лицо евнуха расплылось в улыбке.

Они шли по узким сводчатым коридорам, проходили по террасам, откуда сквозь тонкую розоватую вуаль Джоанна видела патрулирующих стену сарацинских воинов в темных чалмах и с длинными копьями в руках. В конце очередного прохода появилась темная фигура Абу Хасана. Невозмутимый слуга аль-Адиля склонился, коснувшись ладонями лба, и отворил перед англичанкой створку обитой железными разводами двери. Они оказались в обширном помещении со сводчатыми перекрытиями, опиравшимися на массивные колонны вдоль стен.

Похоже, некогда, при иерусалимских королях, это был приемный зал, хотя ныне тут, как и везде во дворце Давида, все пестрело восточным мозаичным орнаментом. Свет проникал сквозь узкие островерхие окна, и в лучах солнца Джоанна увидела впереди аль-Адиля, повернувшегося к ней со своей обычной приветливой улыбкой. Малик был нарядно одет – бордовый с золотыми узорами длинный кафтан, широкий голубой кушак, отливающий атласом, перевитая золотой парчой чалма кремового цвета, венчающая голову, а надо лбом – крупный сверкающий алмаз.

Однако Джоанна смотрела не столько на предполагаемого жениха, сколько на пожилого тучного мужчину в массивном белом тюрбане, сидевшего у дальней стены перед раскрытым на специальной подставке Кораном. Мулла, который должен был совершить брачный обряд.

Джоанна пошатнулась и отступила, но ее подтолкнул вперед Абу Хасан.

– Идите, госпожа.

И она пошла.

Аль-Адиль улыбался.

– Мир и благословение тебе, Джованна, свет моей любви. Когда ты идешь, то даже солнце перед твоей красотой обращается в прах, а луна готова служить тебе. И я счастливейший из смертных…

– Аль-Адиль, мне нужно кое-что сказать вам! – почти крикнула Джоанна.

Он осекся, но продолжал улыбаться, хотя в его темных глазах появился уже знакомый колючий блеск.

– Сейчас не время для бесед, моя нежная пери.

– Но это важно. Я не могу выйти за вас замуж…

Его глаза стали темнее ночи, но Джоанна, пересиливая страх, продолжила:

– Войско крестоносцев движется к Иерусалиму. Договор не состоится. Будет война.

– Но ведь мы сумеем своим браком предотвратить ее, не так ли? Когда все узнают, что мы с тобой…

– Нет, благородный эмир. Это невозможно! Я…

Она задыхалась, не в силах закончить фразу из страха и стыда. О, если бы сначала пришло известие от Ричарда или от ее брата, маршала тамплиеров!

Эмир взял ее за руку – жест казался нежным, но Джоанна ощутила стальную хватку его пальцев.

– У нас есть мулла, есть пара свидетелей, и сейчас мы совершим брачный обряд по мусульманскому закону. Это нужно, чтобы никто в Иерусалиме не смог разлучить нас. Когда же об этом станет известно всем, мы пошлем гонца за христианским священником, и я буду согласен стоять подле тебя по христианскому обряду. А теперь идем! И он с силой поставил ее перед невозмутимым муллой.

Тот стал говорить:

– Брак – богоугодное дело, ибо Пророк сказал так: «Я среди вас самый праведный и богобоязненный, но я пощусь и прекращаю пост, я молюсь и сплю, и я женюсь на женщинах, и тот, кто отвернется от моей Сунны, не со мной. Поэтому, с именем Аллаха и согласно Сунне Его посланника, мир ему. – И, повернувшись к Джоанне, мулла спросил: – Согласна ли ты принять в мужья Малика аль-Адиля Сайф аль-Дина Абу Бакра ибн Айюба?

Англичанка ничего не понимала из его слов, но смысл происходящего был ей ясен. И когда Фазиль перевел ей вопрос… Молодой женщине стало дурно, но она, мысленно вручив себя заступничеству Пресвятой Девы, решительно отступила, отрицательно качая головой.

Возникла долгая мучительная пауза. Лицо аль-Адиля потемнело от прилившей крови, глаза сузились. Потом он все же выдавил улыбку и спросил:

– Что это за игры, о моя самая яркая звезда на небосклоне? Или у христиан их женщины и во время обряда требуют, чтобы их уговаривали?

Джоанна не успела ответить, когда стоявший за ней Фазиль вдруг истерично вскрикнул:

– О великий Аллах! – И повалился на колени, уткнув шись лбом в каменные плиты.

Все оглянулись.

В проеме двери стоял прямой худощавый мужчина в простом коричневом одеянии и богатом зеленом тюрбане. Его продолговатое смуглое лицо с впалыми щеками было исполнено величия, темные глаза смотрели пристально и сурово, а висячие завитые усы подчеркивали презрительную складку губ. Густые брови были нахмурены, отчего лоб под тюрбаном прорезали глубокие морщины.

Среди мгновенно наступившей тишины он медленно двинулся вперед, и все тут же склонились. Склонилась и Джоанна, вмиг поняв, кто этот вельможа. Она даже почувствовала облегчение, оттого что он появился так вовремя. И в то же время ее нутро точно завязали узлом.

Султан Саладин! Главный враг христиан!

Первым опомнился аль-Адиль.

– Да пребудут с вами сто тысяч благословений, брат мой Юсуф! – произнес он, приложив руки сперва ко лбу, потом к груди. – Вот вы и явились!

– Это бесы являются пустынникам, – негромко отозвался Саладин, приближаясь. – А пришел я, чтобы поглядеть, чем так занят мой любимый младший брат, который настолько таинственен и скрытен, что даже свой брак желает утаить от своего родственника – султана и повелителя. И еще я хотел узнать: разве позволено было тебе, Адиль, искать для себя невесту во время выполнения твоей миссии к кафирам?

– Да, я не спрашивал твоего разрешения, о повелитель. Но разве я недостаточно проявил себя мужчиной, чтобы иметь право самому избрать себе женщину?

– Женщину – сколько угодно. Но не жену.

– Однако та, которую я выбрал, не только благородна и умна. Она знатна и к тому же… Она женщина удивительной красоты. Если бы ты только увидел ее, то понял бы мою вольность.

– Тогда покажи мне ее. Насколько мне известно, она иноверка. А они не покрывают себя, если не приняли ислам.

Джоанна не понимала ни слова из сказанного, но заметила, как напряжен аль-Адиль. Потом он сделал знак, и евнух Фазиль осторожно снял с нее покрывало. Джоанна зарделась под оценивающим взглядом султана, однако не опустила глаз. Саладин что-то сказал аль-Адилю, глядя на нее, и Джоанна уловила, что султан упомянул Мелека Рика, – так сарацины называли короля Ричарда. Аль-Адиль отвечал, и в голосе его звучало напряжение:

– Ты прав, о повелитель. Она вовсе не похожа на короля англов, но все же в их жилах течет одна кровь.

– Мне это известно.

– Известно? О, ты знаешь?..

Его смуглое лицо посерело – так он побледнел. Даже пошатнулся, рванув ворот.

– Следуй за мной, – невозмутимо сказал султан брату.

Они вышли в соседний покой, где Саладин опустился на диван у стены, а его брат остался стоять перед ним.

– Рассказывай, зачем она тебе, Адиль? Я знаю, что ты любишь собирать в своем гареме красавиц из разных краев. Но, ради самого Аллаха – велик он и всевышен! – скажи, зачем тебе именно эта женщина назареян? Она даже не златокудрая, что так прельщает наших мужчин. А то, что она хороша…

– Она и впрямь дивно хороша, брат мой, и это заметит всякий, у кого есть глаза: лицо ее подобно цветку персика в пору цветения, стан походит на букву алиф, а груди – словно шкатулки из слоновой кости. И сады моего тела изнывают по ней, как по благодатному дождю. Однако… О, ты не знаешь, что помимо дивной красоты моя Джованна еще разумна, хорошо образованна, я могу говорить с ней часами, будто она сама Шахерезада. К тому же эта женщина – прекрасная наездница и разбирается в лошадях, она играет на музыкальных инструментах и поет так, что посрамила бы гурий в раю. Еще она обучена игре в шахматы и знает обычаи наших врагов-франков, что может нам впоследствии пригодиться.

– Моя дорогая Мариам тоже знает их обычаи, – перебил султан. – Это и впрямь полезно, особенно когда женщина преданна, как дочь графа Триполийского, мир его праху! – Саладин провел руками по лицу. А потом снова посмотрел на брата своими темными, как бездна, глазами. – Именно Мариам донесла мне, что ты укрываешь у себя очень знатную женщину кафиров. Очень! – Султан поднял указующий перст. – Но тогда я не знал, насколько она близка к Мелеку Рику.

Аль-Адиль нервно сглотнул. И все же он не хотел уступать.

– Я выбрал ее, брат, и ты не должен сделать меня несчастным, если задумаешь забрать ее у меня. Ибо я люблю ее. А как сказал один поэт: «Если ты не любил и не знал страсти, то ты один из камней пустыни». Но поймешь ли ты меня, Юсуф, ты, любящий войну куда больше, чем первых красавиц своего гарема.

Саладин слегка пожал плечами.

– Что такое женщина? От них столько хлопот! Но я согласен, что женщины услаждают наши взоры в дневное время и наши тела ночью. Однако так возвышать их, как намеревался ты, решив связать себя браком с неверной!.. Даже позвал муллу. И все же брак в исламе зиждется на гласности, а тайнобрачие несет с собой одно – желание распутства. Или так ты хотел скрыть все от меня? Напрасно, Адиль. И ты так страстно воспеваешь свое чувство к этой иноверке Джованне, что забыл сказать о самом главном: сближение с ней сделает тебя родичем нашего врага Мелека Рика!

Побледневший аль-Адиль заставил себя улыбнуться.

– Что с того? С ним легче иметь дело, мы его знаем и знаем, на что он способен. Как говорится в пословице: знакомый дэв лучше незнакомого шайтана [59].

– И каковы же твои планы насчет Мелека Рика? – спросил Саладин, чуть подавшись вперед. – Ты любишь власть и славу, Адиль, к тому же ты слишком сблизился с крестоносцами, несмотря на то что они худшие враги Пророка!

Султан смотрел на брата, давая повиснуть молчанию. О, как трудно было аль-Адилю признаться в своих сокровенных планах. Как будто от Юсуфа ибн Айюба можно что-то утаить. Но то, о чем потом стал говорить аль-Адиль, даже султан не ожидал. Итак, его младший брат согласен на союз с шайтаном Ричардом ради того, чтобы английский король отказался от войн с правоверными, а он, аль-Адиль, получил бы королевство, в котором будут править он и его христианская королева. При этом храмовники будут следить за дорогами, а сам султан Салах ад-Дин, владея своими землями в окрестностях возрожденного Иерусалимского королевства, будет покровительствовать новой королевской чете. Аль-Адиль стремился доказать, что это единственный способ прекратить нескончаемые войны с крестоносцами, позволив им вместе с магометанами жить в государстве двух религий. Однако султан понял совсем другое: его брат желает поставить препятствие священному джихаду Саладина – клятве, которую он дал самому Всевышнему, обещая освободить этот край от презренных кафиров, поклоняющихся Троице, их трехголовому богу!

На султана нахлынула такая ярость, что, поднявшись, он напрочь забыл о своем положении и величии и наподдал ногой по невысокому узорчатому столику, стоявшему рядом. Спелые персики и гранаты так и разлетелись по ковру, хрустальный графин лопнул, точно спелый арбуз, а шербет разлился, наполняя воздух приторным сливовым ароматом. И тотчас султан оказался подле брата, рука его легла на рукоять сабли, глаза метали молнии.

Аль-Адиль осел перед ним на колени, но головы не склонил. Он понимал, что казнь, даже собственноручно совершенная султаном над младшим братом, почитаемым и влиятельным среди эмиров, настроит против повелителя слишком многих. Поэтому, когда он заговорил, голос его звучал твердо:

– Я готов повторить, что люблю эту женщину. Но даже вся моя любовь к ней не сравнится с моей любовью к исламу. Как и не сравнится с преданностью вам, брат мой. Вы можете зарубить меня, но знайте: этот союз с Ричардом кажется мне наиболее достойным выходом. Особенно теперь, когда войско крестоносцев движется на Эль-Кудс, а наши эмиры, не получившие в боях с неверными славы и воинской добычи, обещанной воинам ислама Пророком – да будет он славен и велик! – они считают, что Аллах отвернулся от нас, сынов Айюба, и не спешат приехать к нам на помощь. Ричард же наступает, он все ближе, а мы с вами знаем, насколько он несокрушим в бою. Мелек Рик способен взять любую, даже самую неприступную крепость, и его не победить в открытой схватке. Я говорю вам это не только как брат, но и как ваш полководец, как самый верный из ваших подданных. Поэтому только союз и договор с ним могут спасти нас и оставить в руках правоверных Иерусалим!

Саладин мелко дрожал, но по мере того как аль-Адиль говорил, его глаза угасали. И все же он был верен своему решению.

– В трудную минуту, – сдерживая бурное дыхание, начал он, – когда мне надо будет принять важное решение, я призову Аллаха и произнесу суру из Корана. А там сказано: «Сражайтесь с теми, кто не верует в Аллаха»! Ты же забыл эти строки ради дружбы с кафирами, пообещавшими тебе возвышение. А главное, ты, Адиль, не понимаешь, что коварный Мелек Рик просто желает вбить между нами, братьями Айюбами, клин! Он говорит, что хочет возвысить тебя, но возвысить вопреки моей власти. Он хочет сделать тебя королем, даже принудив отступиться от того, чему учат нас суры Корана. И когда я слушаю тебя, грозные львы рычат в пустыне сердца моего… О, позор мне! Ибо я твой брат и люблю тебя. Я знал тебя ребенком, видел твое безбородие и то, как ты взрослеешь и мужаешь, Адиль. Но теперь ты начал интриговать за моей спиной. Мой брат готов ползать у ног Мелека Рика только потому, что тот приманил его красивой гурией. Воистину Аллах лишил тебя разума! А ведь сказано в Коране: «Замужние женщины запретны для вас».

– При чем тут замужние женщины? О чем вы, повелитель? Иоанна Сицилийская вдова, уже похоронившая мужа. И пусть она не родила в браке ребенка, что может свидетельствовать о ее бесплодии, но ведь для меня это не важно. У меня и без нее есть сыновья и наследники.

Султан смотрел на брата, лицо его становилось все серьезнее, даже печальнее, глубокие морщины избороздили чело. Наконец он указал перстом в сторону закрытой двери, за которой остались предполагаемая невеста его брата, свидетели и мулла.

– Как ты думаешь, Адиль, кто эта женщина, с которой ты намеревался произнести брачные обязательства?

Малик выглядел растерянным. Но он взял себя в руки и гордо произнес:

– Она женщина, достойная породниться с родом Айюбов. Она носит имя Плантагенет и является младшей сестрой Мелека Рика, вдовствующей королевой Сицилии. К тому же…

Он не договорил, когда его прервал громкий смех султана. Это было так странно! Обычно Салах ад-Дин, этот великий правитель и полководец, столп ислама и защитник правоверных, держался сурово и замкнуто. Порой и у него были вспышки гнева, но чтобы так смеяться… И все же Юсуф ибн Айюб теперь хохотал, смеялся, ржал, содрогаясь всем длинным поджарым телом. И не мог остановиться.

Это длилось несколько долгих минут, пока Саладин так не обессилел от хохота, что почти упал на подушки дивана. Он пытался справиться с собой, но все новые и новые приступы смеха душили его при каждом взгляде на изумленное лицо младшего брата.

Наконец Саладин пересилил себя, сжал губы, удерживая приступ веселья.

– Воистину самонадеянность – любимая дочь шайтана! – вымолвил он, вытирая слезы, выступившие на его глазах, при этом размазав краску обводки вокруг них. – Так ты, мой доверчивый Адиль, решил, что обаятельный Мелек Рик готов сделать тебя почти что своим братом? Надо же! А ведь я, зная твою любвеобильную натуру, решил было, что он просто прельстил тебя прекрасной назареянкой. О, как ты обманут, брат, как обманут!

Он снова указал в сторону закрытой двери.

– Так ты думаешь, что там тебя ожидает высокородная сестра короля Англии?

После недолгой паузы, пока потрясенный аль-Адиль не мог вымолвить ни слова, Саладин достал из складок своего пояса свернутый свиток и протянул брату.

– Я получил его этой ночью от Мелека Рика.

Аль-Адиль пробежал глазами латинские буквы послания и только пожал плечами.

– Тут нужен переводчик.

– О да! Моя наложница Мариам прочла мне это послание. Но еще до этого она вызнала, что ты прячешь у себя знатную христианку, виделась с ней и беседовала. Ты прятал ее от меня? Ах да, она так прекрасна, что ты опасался, что я заберу у тебя эту даму. Ибо она – знатная дама. Очень знатная, состоящая в окружении короля Ричарда. Мариам умна и поняла это. Однако ей и в голову не пришло, что ты хочешь жениться на иноверке, твердой в своих религиозных заблуждениях. Но потом, прошлой ночью, прибыло это послание, в котором говорится, что король Ричард готов заплатить выкуп за красавицу, которую ты тайно увез из стана крестоносцев. А ведь Мариам поняла со слов твоей гурии, что та прибыла добровольно. Но в то же время в послании сообщается, что женщина, которую ты привез в Эль-Кудс, отнюдь не сестра Мелека Рика Иоанна Сицилийская. О, тут не нужно обладать мудростью Пророка, чтобы понять:

Ричард просто разыграл тебя.

– Он не посмел бы!

Но более всяких пояснений и уговоров аль-Адиля подстегнул вновь взорвавшийся смех Саладина.

Аль-Адиль стремительно вышел. Он миновал пространство обширного зала во дворце Давида, где у дальней стены под высоким окном все так же сидел перед раскрытым Кораном мулла, а верные Абу Хасан и евнух Фазиль стояли по бокам христианки, будто охраняя эту женщину.

– Кто ты? – спросил аль-Адиль, стремительно приближаясь.

Джоанна поняла, что ее тайна раскрыта. Мысленно она вверила себя Пресвятой Деве и всем святым. О Небо, только бы у нее хватило духу держаться, как полагается женщине ее рода, не выказав своего страха перед неверными!

Англичанка гордо вскинула голову. Сейчас ее судьба зависела от того, как она преподаст всю эту историю.

– Мое имя Джоанна де Ринель. Или Джованна, как было угодно называть меня благородному эмиру с первой же нашей встречи в окрестностях Акры. И я отзывалась на это имя, решив с ваших слов, что вы знаете, что я родственница Его Величества Ричарда Львиное Сердце. Но так и есть! Я его кузина, мой род в кровном родстве с королевским домом Плантагенетов. И только много позже я поняла, что вы принимаете меня за другую. После этого наши встречи прекратились. А потом, уже в Яффе, я узнала, что вы хотите проводить меня в Иерусалим. Так сказала мне королева Иоанна Сицилийская, ибо ее брат Ричард сообщил, что благородный эмир Малик аль-Адиль очарован мною после наших встреч под Акрой. Мне это было лестно! Как было лестно узнать, что вельможа, которому однажды я уже доверилась, снова предлагает мне свое покровительство. Поэтому я согласилась ехать с вами в Иерусалим. Согласилась, даже когда Иоанна Плантагенет поведала, что вы прибыли не за мной, а желали забрать с собой именно ее, так как между вами возможен супружеский союз. У нас в Европе порой принято совершать брак по доверенности, когда вместо брачующейся брачную сделку едет заключать сторонняя особа или она же выясняет причины, почему предполагаемый союз нежелателен. И ее высочество Иоанна доверила мне эту миссию, предоставив убедить благородного эмира, что английская принцесса не может стать женой иноверца по своим религиозным убеждениям. Вот я и поехала с вами, желая помочь ей и все разъяснить вам. Но клянусь своей верой, король Ричард ничего не знал об этой подмене! Я же просто хотела попасть в Иерусалим! А также надеялась, что великодушие благородного эмира не позволит поступить со мной дурно. Вот почему я перед этим почтенным муллой сказала, что наш брак невозможен. Ибо я, Джоанна де Ринель, кузина короля Ричарда и сестра маршала тамплиеров Уильяма де Шампера, – замужняя дама. Моим супругом является рыцарь-крестоносец Обри де Ринель, и я ношу от него ребенка! – Она перевела дыхание. – Что ж, я открылась вам, как и намеревалась изначально, стремясь не допустить брака, какой не примет никто – ни ваши подданные, ни христиане в стане крестоносцев, ни возглавляющий нашу Церковь Папа Римский. Теперь я в вашей воле и прошу о снисхождении. Ибо вы благородны и я бесконечно уважаю вас.

При последних словах Джоанна опустилась перед аль-Адилем на колени и умоляюще сложила руки. Ей было так страшно, что, казалось, она была готова и ниц перед ним пасть, и только гордость удерживала ее от этого. Аль-Адиль стоял над ней, и Джоанна даже на расстоянии чувствовала исходящую от него угрозу, видела, как он кривит рот, как презрительно смотрит на нее. Но самое страшное заключалось в том, что за ним неотступно маячил высокий силуэт его брата-султана, которому пораженный евнух Фазиль негромко переводил все, что она говорила.

– Да поможет мне Аллах! – наконец вымолвил аль-Адиль. – Я… – Он сглотнул, постарался перевести дух и взять себя в руки.

Все-таки он был братом самого защитника правоверных и его с малых лет учили, как себя вести. Только сознание этого удержало его, чтобы в ярости не ударить эту лживую женщину, как обычную рабыню. Но сейчас он кликнет палачей…

И все же сначала аль-Адиль оглянулся на брата. Султан стоял с задумчивым выражением, неспешно проводя рукой по длинной холеной бороде.

– Уведите эту женщину, – негромко и властно приказал он.

Но когда Абу Хасан поднял Джоанну, она вдруг кинулась к аль-Адилю, поймала его руку.

– Вы не погубите меня? Умоляю…

Его холодное лицо с тонким ястребиным носом будто окаменело. Даже глаза погасли – казалось, он уже ушел и не мог услышать ни возражений, ни мольбы.

Какого же труда стоило аль-Адилю держать себя в руках, чтобы не сорваться при посторонних! Но когда они остались вдвоем с Саладином, аль-Адиль дал волю своей ярости. Он метался от стены к стене, он выл, бил по мозаичным узорам сжатыми кулаками, яростно срывал и отбрасывал длинные расшитые занавеси.

– Наверное, сам шайтан хохотал надо мной в аду! О, эта обманщица… Она жестоко поплатится, разорви Аллах ее покровы! Но я решу ее участь, сам покараю!..

– Успокойся, Адиль, – усаживаясь на скамью у стены, произнес султан. – И когда твой разум вновь станет ясным, ты поймешь, что эта женщина – очень ценная заложница.

Аль-Адиль остановился, все еще бурно дыша.

– Как вы прикажете с ней поступить?

– По крайней мере я не уподоблюсь этому варвару Мелек Рику и не отрублю ей голову, как он поступил с моими людьми под Акрой.

Но отчего-то слова Саладина напугали Малика.

– Вы… Вы сказали, что она ценная заложница. Уж не хотите ли вы… – Он осекся.

Саладин сидел, подперев голову рукой, но вот бровь его изогнулась, когда он посмотрел на брата.

– Помнишь, Адиль, как некогда разбойник Рено де Шатильон захватил караван, в котором ехала наша сестра? [60]И это ее пленение послужило для меня поводом прервать все перемирия с крестоносцами и возобновить мой джихад. Я развязал войну, которая закончилась полным разгромом их воинства под холмами Хаттина – да будет благословен тот день во веки веков! Ты слушаешь меня, Адиль? Так вот, тогда я мстил за свою сестру, и Аллах был на моей стороне. Теперь же все повторилось, только не наша кровь оказалась в беде, а именно родственница Мелека Рика стала нашей добычей. И как, ты думаешь, поступит крестоносец Ричард, когда узнает, что мы убили его родственницу, за которую он просит и готов заплатить любой выкуп? Его гнев будет страшен! – Ты так боишься его, Юсуф?

– Разве не ты сам недавно говорил, что Ричард непобедим, а наши люди устали от войн! К тому же вспомни, как нас с тобой прославило благородство, когда мы выкупили нищих кафиров в завоеванном Иерусалиме? Нам пели хвалу даже наши враги. Вот пусть они и сейчас убедятся в нашем духовном превосходстве, когда мы отправим эту родственницу Мелека Рика к нему в стан. И король-крестоносец отныне будет моим должником, сколько бы я ни запросил за эту женщину. Она ведь дорого стоит, не так ли, брат мой? И деньги за нее пополнят нашу казну, что пригодится в дальнейшем для продолжения священного джихада!

Аль-Адиль даже затрясся от гнева.

– И ты так поступишь с той, что презрительно обманула меня? О Аллах! – Он воздел руки к небу, хотел было что-то сказать, но внезапно запнулся, вспомнив кое-что еще. Теперь он смотрел на Юсуфа с недоумением, а потом спросил: – Моей мудрости не хватает, чтобы понять тебя, о повелитель! Ты говоришь, что отдашь Мелеку Рику Джоанну де Ринель, но ведь перед этим сказал, что она может быть ценной заложницей?

Саладин не спешил отвечать, он достал сверкающие аметистовые четки, стал пропускать их сквозь длинные сильные пальцы.

– Твой Фазиль хорошо знает язык франков. Ну да ведь он сам был из них. И он не мог ошибиться, когда перевел мне, что кузина короля одновременно является и сестрой маршала этих псов храмовников, Уильяма де Шампера. Ведь верно?

Аль-Адиль слегка кивнул.

– Да, она это упомянула.

– Конечно, твоя красавица на редкость лживая сука, и мы еще проверим ее слова, однако думаю, что тут она не посмела солгать. И если это так… Ты ведь понимаешь, что среди всех кафиров храмовники являются для нас самой опасной силой, их ярость и умение в сражениях не раз губили наши отборные отряды. И они составляют значительное войско в рядах крестоносцев Мелека Рика. Скажи, Адиль, насколько боеспособным будет войско короля Ричарда, если мы сможем повлиять на самого маршала де Шампера, шантажируя его жизнью сестры?

– Не знаю. Но эти шайтаны ордена Тампля не имеют родни, они отвлекаются от семьи и служат только войне.

– Все люди чтут кровное родство, – вздохнул султан. – К тому же мои шпионы… Ведь и у меня есть свои люди среди крестоносцев, как, думаю, и их лазутчики крутятся подле нас… Гм. Так вот, мои шпионы как-то донесли, что маршал ордена слишком много времени проводит с некоей дамой, которая приходится ему сестрой, прибывшей из Европы. В ордене за такое не похвалят, но что значат все их уставы в глазах того, кто занимает один из наивысших постов? В любом случае теперь сестра де Шампера у нас в руках. И мы попробуем повлиять на него так, что даже Ричард ни о чем не узнает. Если же не выйдет, если де Шампер окажется глух к голосу родственных уз, то тогда у нас будут развязаны руки и мы просто избавимся от нее, когда она станет не нужна. Причем никто ни о чем не узнает. Ну а пока мы сделаем вид, будто принимаем условия Мелека Рика и готовы вернуть сию даму за выкуп. Как только получим его, она отправится к крестоносцам, многие это будут видеть и сообщат, что свою часть уговора мы выполнили. И уже не наша вина, если красавица пропадет по пути. Разбойники бедуины, коварные ассасины, разбойные рыцари – мало ли кто из них похитит в пути благородную даму-назареянку? Пусть в этом разбирается сам Мелек Рик. Мы же будем молчать о том, где находится пропавшая женщина, до того момента, пока не придет время повлиять на ее кровожадного брата-храмовника. А что такой момент настанет, я не сомневаюсь.

Аль-Адиль смотрел на султана почти с восхищением. Подумать только, еще миг назад он считал себя обманутым и обесчещенным, а сейчас вдруг понял, что даже из этой позорной ситуации его брат нашел выход, какой можно использовать с наибольшей выгодой для них.

– А где мы спрячем Джоанну де Ринель? Учти, если ты хочешь, чтобы ее считали пропавшей, ей не следует оставаться в Иерусалиме. Ты ведь сам сказал, что и подле нас могут быть подосланные кафирами лазутчики.

– Верно. Поэтому укрыть втайне от всех родственницу наших врагов я поручаю тебе. Надеюсь, ты разочаровался в ней достаточно, чтобы не навещать ее постоянно. Или нет?

Последний вопрос прозвучал потому, что на еще недавно исполненном гнева лице аль-Адиля теперь появилось куда более задумчивое и даже похотливое выражение. И это рассердило султана.

– Прекрати, Адиль! Учти, как бы ни была тебе желанна эта женщина, она всего лишь обманщица. К тому же брюхатая от одного из кафиров. И ты не посмеешь войти к женщине после гнусного франка, не очистив ее. А невольниц в тягости даже продавать нельзя, не то что самому сходиться с ней.

– Но пока Джованна будет у нас, она может и разродиться. И тогда я не прочь сам засадить ее лоно.

На устах аль-Адиля проскользнула легкая плотоядная улыбка, и это разозлило султана. Он резко поднялся, взмахнув рукой с четками, словно намеревался ударить Малика. – Бойся прогневать Аллаха великого, могучего! О, зачем я дожил до этого дня, когда мой брат настолько попал в сети коварной гурии, что забывает даже о своем положении, о своей чести правоверного мусульманина!

Аль-Адиль опустил голову, а когда поднял, в его глазах плясали лукавые огоньки.

– На все воля Аллаха! Именно он держит в руке своей весы судьбы. Но одно я скажу: я выполню ваш план наилучшим образом. Джоанна де Ринель останется в моем дворце до той поры, пока мы не получим за нее выкуп. И я не войду к ней, пусть она даже будет звать и завлекать меня. Потом я с почестями вывезу ее за стены Иерусалима и прощусь с ней так, чтобы это могли видеть люди. А дальше уже все сделает мой верный Абу Хасан. Но куда ему отправить нашу заложницу под покровом тайны? Что мой повелитель скажет, если женщину увезут в принадлежащий мне Шобак?

Саладин медленно перекинул зерно четок, размышляя. Шобак – так называли эту огромную крепость сарацины. Но крестоносцы, построившие в пустынной местности южнее Мертвого моря эту цитадель, дали ей имя Монреаль – Королевская Гора [61]: некогда, когда возводили замок, сам король Бодуэн I участвовал в его строительстве. Ох, и любили же строить эти кафиры! Причем так, что правоверным приходилось прилагать немало усилий, чтобы покорить эти твердыни. Сам Саладин трижды осаждал Шобак-Монреаль, но так и не смог взять. А вот его более удачливый брат аль-Адиль (и как поговаривали, более умелый воитель) сумел взять неприступную твердыню. Поэтому Саладин великодушно оставил Монреаль брату, несмотря на все выгоды замка: мимо него пролегал торговый путь из Сирии в Египет и все проходившие мимо караваны платили владетелю замка дань. Но в данный момент Саладина интересовало лишь то, что Монреаль находился в нескольких конных переходах от Иерусалима, то есть достаточно далеко от франков, чтобы кто-то из них мог туда проникнуть и узнать, что там прячут исчезнувшую женщину.

– Я думаю, ты предлагаешь разумное решение, брат мой Адиль, – подытожил после раздумья султан. – И ты отвезешь туда пленницу, когда придет время. А там… ты сам сказал – только Аллах держит в руках весы судьбы. Итак, решено. Джоанна-назареянка отныне будет находиться в твоих руках, ты за нее отвечаешь! Но помни, все нужно сделать в тайне! Ты не должен об этом упоминать даже тогда, когда молишься в мечети перед Всевышним!

Еще недавно потрясенное и гневное лицо аль-Адиля посветлело, на губах появилась обычная ироничная улыбка.

– Мои уста скрепляет печать молчания, – склонился он перед Салах ад-Дином. – Слушаю и повинуюсь!

Глава 13

Замок Масиаф

Оказалось, что труднее всего свыкнуться с темнотой. Но некогда Мартина его учителя-ассасины научили: начинай считать; когда дойдешь до пятой сотни, глаза привыкнут к мраку и темнота станет видимой. Счету воспитанников в замках ассасинов обучали хорошо, да и с темнотой не обманули – Мартин и третью сотню едва просчитал, когда уже различил во мраке стены своего узилища, кладку из массивных блоков, а вскоре уже мог видеть каменную подпору свода вверху, под которой одна из плит слегка выступала. Итак…

Он собрался с силами, чтобы сделать рывок. Это было трудно – пленника кормили так плохо, что за время заточения его силы заметно истаяли. И все же он смог сорваться со своего места на каменной скамье, прыгнул на стену напротив и оттуда, оттолкнувшись и развернувшись в воздухе, вцепился за выступ наверху. Повис, а потом, переведя дух, начал подтягиваться. Раз, второй, третий… Сноровку и надежду нельзя терять даже в этом каменном мешке, даже на исходе сил и без надежды на спасение… Предаться отчаянию – значит погибнуть окончательно.

Подтянувшись несколько раз, Мартин с потаенным стыдом почувствовал, как напряженно дрожат руки, а некогда сильные пальцы уже не в состоянии удерживать вес собственного изможденного тела. При очередной попытке отжаться он сорвался, упал на слежавшуюся солому на полу, стал зализывать пальцы – один из отросших ногтей был сорван, и Мартин ощутил во рту солоноватый привкус собственной крови. До чего же он дошел: жалкий, обросший, изможденный, зализывающий, словно зверь, свои раны!

А ведь все могло быть иначе. Скрой он от Ашера свои планы, сдержись, утаи свою ненависть – и мог бы уйти, стать свободным, действовать по собственному усмотрению… Но он позволил прорваться гневу. Это была роковая ошибка. Это была слабость, за которую он поплатился.

Ранее Мартин считал, что может владеть собой в любой ситуации. Всегда держать себя под контролем, сначала думать, а потом действовать. Но оказалось, когда разум затмевают чувства, этой силе невозможно противостоять. И он сорвался, а в итоге оказался тут – в подземелье замка Масиаф, у ассасинов. Безысходно, гибельно, безнадежно… И он так слаб…

– Кажется, я пришел к своему концу, – произнес Мартин.

В последнее время у него появилась эта привычка – разговаривать с самим собой, чтобы просто слышать хоть что-нибудь, кроме собственного дыхания и шуршания крыс в прелой соломе. Интересно, что тут ищут крысы, ведь им, по сути, нечего есть – камни, солома и пустота. Ту жалкую баланду, какую приносили ему тюремщики, он с жадностью поедал всю. Не только голод заставлял его есть эту тухлятину на воде, но и какое-то упрямое желание выжить, иметь хоть какие-то силы, чтобы противостоять тем, кто желал его подчинить. И не стать добычей крыс, не разлагаться в собственных нечистотах.

Сколько времени он тут находился? В этом кромешном мраке время для пленника почти остановилось. Ни луна, ни солнце не заглядывали в этот каменный мешок, где он мог сделать только пять шагов до уводивших к мощной двери узилища ступеней и назад, к выступу каменного ложа, на котором он спал, ел, лежал, гадая, какое сейчас время, вспоминая, предаваясь отчаянию, от которого хотелось выть, или злости, заставлявшей скрипеть зубами. Первое время ему оставляли свет – факел за дверью, на который он мог часами смотреть сквозь зарешеченное окошко, потом его лишили и этого. Кормили тоже все хуже, он слабел… И все-таки Мартин не сдавался, старался двигаться, не терять сноровку в надежде… На что он, собственно, надеялся? У него был только один выход отсюда – стать безвольным инструментом в чужих руках, ассасином, смертником. Некогда он избежал этой участи, теперь все повторилось. Так что же лучше – навсегда исчезнуть в подземелье Масиафа или погибнуть по воле человека, которого он ненавидел?

– Они ничего от меня не добьются, ничего, – повторял Мартин, устраиваясь на своем жестком ложе, пытаясь укутаться в остатки соломы, чтобы хоть как-то согреться, сохранить в своем изможденном теле немного тепла.

По тому, как в последнее время похолодало, узник догадывался, что уже настала зима. Значит, он тут уже два-три месяца. Он сперва отсчитывал дни по приходам двух стражников, приносивших ему еду. Явились – значит, прошел день. Но потом ему это стало неинтересно. И если одно время, устав от тишины и молчания, он пытался с ними разговаривать, то потом отказался – все равно они не отвечали. Были глухонемыми? Нет, скорее это были те из учеников Масиафа, которые не прошли полное обучение, не справились с испытаниями и навечно остались в горной крепости в качестве слуг. Но и слуги тут особые, вымуштрованные, они не заговорят с ним – так приказано, а приказы выполняются неукоснительно. Одно немного тешило Мартина: его охранники явно опасались пленника. И пока один из них убирал в камере, второй стоял на ступеньках, держа в одной руке факел, а в другой обнаженный палаш, чтобы пустить его в ход в любую минуту. Наверняка их предупредили, что узник по прозвищу Тень очень опасен. В этом никто не сомневался после той бойни, какую он учинил в Масиафе по прибытии.

Холодно, как же холодно!.. Мартин сжался, обхватив себя за плечи. Хорошо, что в этом мраке он не видит, в какое чудовище превратился: заскорузлые остатки одежды висели лохмотьями, отросшие волосы превратились в космы, как и борода, которой он зарос почти до глаз, ногти походили на когти хищной птицы. Как раз такие, чтобы вонзить в плоть подлезающих к нему крыс. И весь он худой, грязный, изможденный. В нем уже ничего не осталось от того блестящего воина, каким он был некогда. И все же он нужен Старцу Горы – Синану.

То, что его вернут Синану, было обговорено имамом с Ашером бен Соломоном, еще когда еврей забирал своего приемыша из Масиафа. Об этом поведал Мартину Сабир, когда вез его сюда.

Сабир! Ашер! Воспоминание о каждом из них вызывало в душе вспышку боли и удушающей злости. Мартин не должен их забыть. Как и всех остальных, кто лгал ему годами, кто его предал. И он с глухой ненавистью повторял в темноте их имена: Сабир, Эйрик, Иосиф, Руфь, Хама… Ашер! Они все отказались от него, выбросили, как ненужный мусор. Как падаль, в какую он тут превратился.

Во тьме узилища Мартин порой не понимал, спит он или бодрствует. И тогда он заставлял себя вспоминать былое.

«Гой! Варвар! Убийца, для которого нет ничего святого! Ты недостоин моей дочери!»

Это сказал человек, которого Мартин уважал и любил, которому был предан беззаветно. С которым надеялся породниться, ибо полюбил его нежную красавицу дочь. Так ему тогда казалось. Сейчас Мартин понимал, что кроме страсти к Руфи он испытывал желание найти пристанище, ему хотелось слиться с ее семьей, которая воспитала и приняла его… А потом предала.

Когда Мартин понял, что он ничто в их глазах, ярость ослепила его и он набросился на еврея Ашера… а очнулся связанным в трюме какого-то корабля. Разлепив веки, он различил сверху над собой дощатый настил, услышал поскрипывание покачивающегося корабля и понял, что находится на плывущем судне. Затем Мартин уловил запахи стоячей воды у килевой доски внутри трюма, в котором за какими-то тюками и бочками он и лежал. Мартин попытался приподняться, извиваясь в путах, – в голове сразу стрельнула боль, все вокруг поплыло, а живот скрутило от сильнейшего спазма. Едва он сумел повернуться на бок, как его мучительно вырвало. Но и потом, отдышавшись, он не мог отползти, настолько крепко был связан – веревки так врезались в тело, что конечности совсем онемели. Вскоре сверху раздались голоса и к нему кто-то спустился с палубы. Сквозь упавшие на глаза волосы Мартин увидел у своего лица чьи-то ноги в черных, расшитых алыми зигзагами сапогах с мягко изогнутыми носами. И понял, кто перед ним.

Сильная рука рванула его за веревки, так что Мартин едва сдержал стон, – и опрокинулся навзничь.

– Так, так, – произнес склонившийся над ним Сабир. – Наверное, я всегда мечтал увидеть тебя таким, Тень. Тот, кого считали лучшим и непревзойденным, теперь валяется передо мной в путах, да еще и в собственной блевотине. Но если бы это была лужа крови, я бы еще больше порадовался.

Он смотрел на Мартина сверху и вроде бы широко улыбался, но улыбка была недоброй, да и темные глаза светились колючим блеском.

Мартин понял – это Сабир ударил его по голове, спасая Ашера бен Соломона. И наверняка ударил своей излюбленной булавой с набалдашником в форме головы пантеры. Да, пусть Мартин и называл Сабира другом, помня, сколько раз тот рисковал из-за него жизнью, сколько раз спасал, но он не учел, что Сабир прежде всего служил Ашеру. И всегда был себе на уме, как не единожды отмечал Эйрик. Надо же, простоватый Эйрик это подметил, а вот Мартин… Но разве Эйрик не служил Ашеру?

Мартин не сомневался, что и рыжий помогал Сабиру тащить его на это судно. И куда они теперь везут его?

А потом сквозь гул в голове возникла еще одна мысль: Сабир назвал его Тенью! Прозвищем, под которым он был известен среди ассасинов в Гнезде Старца Горы.

Откуда Сабиру известно это? Ашер сказал? Или…

Мартин не задавал вопросов, просто смотрел на бывшего приятеля. Сабир же лучился самодовольством, а в таких случаях люди не могут не похвалиться.

И Сабир действительно заговорил:

– Молчишь, Тень? Что, зубы в падали увязли? Или поражен нападением проверенного друга? Ха! Прославленный Тень, умница и хитрец, равных которому не было в школе имама Синана! И так доверчиво попал в ловушку. А мне еще говорили, что ты неуязвим. Но недаром мое имя Сабир, что значит «терпеливый». Ибо я дождался своего часа. Есть одна пословица, которую я твердил, когда особо ненавидел тебя: «Если засеял поле сегодня, не предвкушай наесться хлеба завтра поутру». Я повторял это, подчиняясь тебе по воле еврея Ашера, также признававшего твое превосходство, приручая тебя и добиваясь твоего доверия. Я знал – мое время еще настанет!

Сабир опустился на какой-то бочонок и продолжил, не сводя колючих глаз с пленника:

– В крепостях среди гор Джебель-эш-Шарки [62]опытные рафики [63]утверждали, что именно Тень лучший из всех и что на него они возлагают свои надежды. Но теперь им придется удостовериться, что лучший – я, Сабир, Терпеливый. Сам мудрый Синан отметит мое превосходство, когда я привезу связанным любимчика Тень и брошу к его ногам!

– Я никогда не был любимчиком Старца Горы, Сабир. Что же касается твоего превосходства и самовосхваления, то напомню: Аллах не любит чрезмерной самонадеянности.

Мартин произнес это со спокойствием, которого отнюдь не ощущал. Ибо сама мысль, что он снова ока жется во власти Синана, главы фанатиков ассасинов, заставила его сердце заледенеть. Казалось, все нутро сжималось от жесточайшего спазма, вызванного страхом и головокружением. Его опять стошнило.

Сабир смотрел на него с отвращением, но Мартин все же смог опереться на связанные ноги и отползти, а потом более удобно устроиться, прислонившись спиной к доскам трюма, изогнутым по форме борта судна.

– Позови Эйрика, Сабир. Раз уж ты тут главный, то прикажи рыжему ослабить мои путы. И не бойся – мне не выстоять одному против двух таких умелых фидаи. Ведь Ашер, отдав вам приказ связать меня, вряд ли хочет, чтобы вы доставили меня к Синану без рук.

– Да плевал я на твоего еврея, Тень! Все, ты у меня в руках, и отныне я свободен от заискивания перед надменным даяном!

Последнюю фразу Сабир выкрикнул, после чего не отказал себе в удовольствии несколько раз пнуть связанного пленника. Мартин беззвучно вытерпел издевательства и после ухода «приятеля» постарался сосредоточиться, обдумывая свое положение. Это было непросто, но все же он понял: лазутчик ассасинов Терпеливый уже не так почитал Ашера, а значит, все эти годы служил не ему, а выполнял такию [64]по приказу главы исмаилитов [65], имама Синана, называемого также Старцем Горы. Сабир был его шпионом при богатом и влиятельном никейском даяне и все это время прикидывался правоверным суннитом, чтобы не вызвать подозрения у проницательного Ашера, пока сам Терпеливый доносил обо всех его действиях своему повелителю в Масиаф.

Спустя несколько часов Сабир снова спустился в трюм, и теперь с ним были двое крепких арабов, которые несколько ослабили веревки, стягивающие руки пленника. Мартин даже сжал зубы, чтобы не застонать, – настолько резкую боль вызвал прилив крови к онемевшим запястьям. Одну руку ему освободили, позволили поесть. И при этом Сабир все время стоял неподалеку, положа ладонь на рукоять сабли.

«При всем своем хвастовстве он побаивается меня, – отметил Мартин, вылавливая из миски кусочки тушеных овощей. – И с ним нет Эйрика. Похоже, рыжий, раньше нас пригретый у Ашера, все же слуга даяна и не имеет отношения к ассасинам».

У Мартина было немало вопросов к Сабиру, но он молчал, ибо понял: как бы ни был хорошо обучен в Масиафе ассасин Терпеливый, он вскоре снова начнет хвастаться. Ибо после столь долгого воздержания ему доставит удовольствие открыться перед тем, кого он превзошел.

И Сабир заговорил:

– О тебе много болтали в Масиафе, Мартин. Голубоглазый Тень, который обошел в учении большинство учеников в школе фидаи, лучше познал науку и искусство боя, лучше иных притворялся и умел проскальзывать в любую щель, обманув даже мудрых рафиков. А ведь я пришел в Масиаф на три года ранее, больше познал и достиг немалых успехов, и все же порой мне ставили тебя в пример. О, я даже украдкой ходил поглядеть на тебя, Тень, наблюдал за твоими учениями. Ты не помнишь меня? Ха! Все же я был умелым фидаи и мог появляться и исчезать бесшумно и незаметно. Но не так, как ты, Тень! Воистину ты был способным учеником. И все же я не отчаивался, верил, что смогу превзойти какого-то светловолосого мальчишку мавали 1. Так я думал, пока нам одновременно не дали задание отнести послание от Старца Горы султану Юсуфу ибн Айюбу. Ты не знал, что был послан не один? Ха! Глупо было бы думать, что мудрый Синан рискнул отправить на столь важное задание только одного фидаи. Вот он и направил лучших – и Терпеливого, и Тень. Когда я подслушал, кто будет вторым, то ни на миг не сомневался, что справлюсь лучше и быстрее. Я действовал хитро и осторожно, даже успел войти в доверие к телохранителям султана, они поставили меня ухаживать за его лошадьми. И шатер Салах ад-Дина был уже подле меня! А где был ты? Я понял это, лишь когда поднялся переполох и стало известно, что проклятый погубитель шиитов Юсуф уже получил послание Старца Горы. А тот, кто вонзил в его подушку кинжал с письмом, уже скрылся. Какое разочарование я испытал! Все, больше мне нечего было делать в стане султана, я вернулся в крепость, но мой повелитель Синан даже не захотел меня видеть. Что уж говорить о том, что он не отправил меня своей волей насладиться райским блаженством в садах с гуриями, как 1Мавали – живущие среди арабов люди неарабского происхождения. делал ранее, когда хотел меня поощрить, когда даже зазы вал меня к себе для мудрых бесед. Теперь же… Я узнал, что он принял тебя.

Сабир посмотрел на пленника, и его смуглое лицо с впалыми щеками стало казаться голодным. Так бы и загрыз того, кто обошел его перед имамом.

– Знаешь, что сказал мне Старец Горы позже, когда я все же умолил его о встрече? Он сказал, что я больше не нужен ему, ибо у него есть ты, Тень!

Мартин даже ощутил нечто похожее на сострадание. Бедняга Сабир! Услышать подобное от своего обожаемого повелителя, ради которого он готовился умереть!.. Ибо все ассасины знали – смерть по воле имама станет для них переходом в новую жизнь, в вечное блаженство. Они верили в это, потому что имам был наделен могуществом, которое позволяло ему и на земле показать своим ученикам то, что их ожидает после смерти.

Думая об этом, Мартин не заметил, как его рот скривился в ироничной ухмылке. Но это увидел Сабир.

– Ты насмехаешься надо мной, Тень? Напрасно. Ибо ты был еще мальчишкой, да к тому же не фидаи. Синан – да благословит его Аллах! – понимал это. Их уговор с Ашером… Тебя обучат всему, однако ты не будешь избранным, для кого жизнь зиждется на служении божественному имаму. И Старец Горы отпустил тебя, когда пришло время. Но за тобой он послал меня, поскольку Синану нужен был верный человек подле баснословно богатого еврея, с которым у имама были свои дела. Я выполнял такию подле Ашера бен Соломона, а заодно приглядывал за тобой. О, великий имам умеет предсказывать будущее! Поэтому у них с Ашером бен Соломоном и была договоренность: как только Тень станет не нужен ему, даян вернет его в Масиаф. И еврей выполнил обещание. Он ведь понимал, что взбесившийся ручной волк не успокоится, пока не отомстит. И только одно место на земле может его укротить и подчинить – Масиаф, где всем правит воля имама Синана! Поэтому даян и поручил мне – мне, своему спасителю! – доставить тебя к Старцу Горы.

– Думаешь, Ашер не догадывался, кто ты на самом деле? – не скрывая иронии, спросил Мартин. Хвастливые речи Сабира стали ему порядком надоедать. – Как иначе объяснить, что обычно он поручал мне основные задания? Старина Ашер или подозревал тебя в двойном служении, или понимал, что я умнее и способнее тебя. Ведь даже такой простак, как Эйрик, заметил, что ты порой хитришь и изворачиваешься, и, уж будь уверен, сообщил об этом нашему работодателю.

– Мне плевать и на Ашера, и на этого тупоголового варанга Эйрика, – сплюнув, процедил сквозь зубы Сабир. – Для меня важно одно – привезти тебя в Масиаф и доказать имаму, что я лучший. – Его глаза засветились фанатичным блеском. – Поняв это, Синан наградит меня, и я побываю в раю уже в этой жизни!

И тут, к удивлению Сабира, Мартин расхохотался.

– Поверь, Сабир, даже сам Старец Горы не может открывать врата рая. Ибо я был в том месте, которое такие простаки, как ты, принимают за рай, и готов сказать, что все это лишь обман для доверчивых. На самом же деле…

Он не договорил, потому что взбешенный Сабир набросился на него. Он был фанатиком, верным до последнего вздоха, и речи ненавистного соперника посчитал кощунством. Обуреваемый ненавистью, худощавый Сабир рывком поднял более мощного пленника за веревки, тряхнул, а потом ударил в живот так, что Мартин скорчился от боли.

Опять удар, да такой, что вышиб дух из легких Тени.

Мартин извивался и кашлял, сползая вниз, пока не уткнулся в носы черных с алым сафьяновых сапог «приятеля». А тот все ругался с диким рыком:

– Да сгноит Аллах твой язык в вонючей пасти!..

– И Мухаммад пророк его! – все же выдавил Мартин, ловя ртом воздух. В этом была его презрительная насмешка над Сабиром: ибо пусть скрытый ассасин и многократно повторял при нем эту фразу, принятую у почитающих законы шариата суннитов, но Мартин знал, что фидаи-шииты не боготворят пророка Мухаммада, а чтут только его наследника Али [66].

Удивительно, но своей вопиющей – в глазах фанатичного ассасина – дерзостью Мартин чего-то добился: Сабир стал избегать его, видимо опасаясь, что неверующий ни во что (а главное – в могущество имама!) Тень своими издевками над его верой доведет Терпеливого до срыва и он убьет того, кого желал вернуть себе Старец Горы. Тогда Сабиру вряд ли удастся доказать, что он лучший, доказать, что воля имама для него превыше всего, превыше даже ненависти к более удачливому сопернику.

Однако избавление от издевательств былого приятеля не спасло Мартина от душевных мук – слишком глубока была боль от предательства, какое он пережил. И Мартин, доводя себя до отчаяния, вспоминал их всех: Ашера, который был ему как отец, Хаву, покорную жену даяна, всегда приветливую с Мартином, однако в глазах которой, как и для всех в их семействе, он оставался гоем – чужаком, вознамерившимся породниться с ними. Вспоминал он и Иосифа, с которым вырос, даже Сарру, ради которой рисковал, когда вывозил ее с детьми из Акры… И был еще Эйрик, который называл его «малышом», но который даже пальцем не пошевелил, когда Сабир увозил связанного Мартина. Была и Руфь… Но, как ни странно, воспоминания о невесте взволновали Мартина менее, чем можно было ожидать. А вот при мысли, что он навсегда потерял Джоанну… выть хотелось! Мартин с болью понимал – его счастье было так близко, а он не понял этого!..

Эти мысли изводили Мартина куда больше, чем его положение пленника. А будущее… Он понимал, что у Старца Горы его ждет полное подчинение или смерть, но пока его душа была так переполнена разочарованием во всех, кому он верил и кого потерял, что грядущее вызывало почти равнодушие. Только когда его напоили молоком, в котором он ощутил привкус маковой настойки, вводящей в сонное забвение, Мартин сквозь наваливающуюся дремоту подумал о том, что ему предстоит. И даже в полубессознательном состоянии почувствовал страх. А еще была мысль, что, если Сабир решил опоить его сонным зельем, значит, он хочет, чтобы опасный Тень не был ему помехой, когда их плавание закончится. Тогда уже скоро…

Сон Мартина был пустым, без сновидений. Он лишь порой приходил в себя, понимал, что его везут как тяжелобольного – на носилках, накинув на них покрывало. Спутники что-то говорили встречающим, но голоса их доносились до Мартина как бы издалека – гулкие, расходящиеся эхом, непонятные. Сознание стало возвращаться к пленнику, когда его уже везли в горы. Порой, открывая глаза, он узнавал поднимавшиеся к небу хребты Антиливана, над которыми парили орлы, свободные и сильные… Но для Мартина свободы больше не будет.

И понимая это, одурманенный зельем, он потерял волю настолько, что начинал плакать, всхлипывал и дрожал. Это развеселило охранников, они стали хохотать и издеваться над ним. И тогда Мартин приказал своим глазам стать сухими, а сердцу окаменеть.

Была глухая ночь, когда сквозь дурманную дремоту он уловил цокот копыт по камням и почувствовал, что носилки, в которых его везли, остановились. На местном диалекте чей-то хриплый голос спросил:

– Кто вы, что заставило вас проникнуть в наши владения?

После небольшой паузы Сабир ответил с непреклонной уверенностью в голосе:

– Предъявите этот знак своему господину.

Что бы он ни показал стражам Старца Горы, те отвечали уже почтительно:

– Во имя отца нашего и повелителя, следуйте за нами. Все! Теперь для Мартина все было кончено.

Сонливость постепенно оставила его. Даже будучи связанным, он умудрился придвинуться к краю носилок и откинуть покрывало. Он узнал это место: глубокий, вымощенный камнем ров, а вверху будто вырастающие из скалы циклопические стены. Масиаф! Замок, откуда нет выхода.

Но в первые дни по приезде с Тенью обошлись даже доброжелательно: ему дали отдохнуть, хорошо накормили, отвели в баню. Несколько дней покоя и возможности обдумать свое положение позволили Мартину отвыкнуть от шума суетного мира и проникнуться здешней тишиной. Ибо сколько бы людей ни было в этом огромном замке на скале Антиливана, здесь всегда царила поразительная тишина. Тишина была нужна имаму для общения с Аллахом – так всем говорили. И люди, верные Старцу Горы, делали все, чтобы ни ржание коней на конюшне, ни бряцание оружия во время учений, ни молитвы или разговоры не нарушили покой повелителя. Только по ночам порой слышался шум, когда в крепость приезжали какие-то всадники, стучали древками копий в створки ворот, и тогда на зубчатых стенах просыпались горные галки, поднимали галдеж, сквозь который пробивались звуки тяжело открывавшихся ворот, цокот подкованных копыт по плитам двора, резкие отрывистые команды. Кто были эти ночные визитеры? Шпионы Старца Горы? Его фидаи, готовые пожертвовать собой, чтобы он и далее мог держать в страхе всю округу?

«Я не желаю для себя этого! – решил Мартин, стоя у зарешеченного окна, за которым царила глухая ночь и темнели вдали горные гряды, едва различимые на фоне звездного неба. Под окном вниз уходила огромная стена, но сколько ни прижимайся лбом к решетке, не увидишь даже, где она достигает скалы, на которой стояла.

Через пару дней Мартина навестил его бывший учитель Далиль. Обычно рафики в Масиафе были безжалостными к ученикам, но Далиль очень гордился успехами Тени и ощущал нечто вроде привязанности к способному голубоглазому мальчишке. Сейчас он улыбнулся Мартину.

– Нет ничего на свете, что не может знать наш священный имам, – произнес Далиль при встрече вместо приветствия. – А он всегда говорил, что Тень вернется и станет его лучшим фидаи.

Рафик Далиль приблизился, и, когда свет из окна осветил его, у Мартина сжалось сердце.

«Несчастный куритель гашиша!»

Они все тут были такими, те, кому случилось стать не жертвующим собой фидаи, а избранным, кто нужен имаму в этом мире. Мартин даже на расстоянии чувствовал исходящий от рафика запах гашиша, будто въевшийся в кожу и одежду. Этот еще не старый, сильный мужчина казался очень худым, вокруг глаз темнели круги, а белки самих глаз от многолетнего употребления наркотика сделались красноватыми. Ассасины верят, что курение гашиша позволяет им постигнуть высшую мудрость, однако это пристрастие к зелью делает их зависимыми от мира навеянных травою грез. Постепенно они утрачивают ощущение реальности происходящего, их движения замедляются, они теряют координацию. Вот и Далиль как-то неуверенно опустился на подушки на софе, еще не дряхлый, он двигался, как старик. А ведь некогда он был великолепным воином! О его бурной молодости и сейчас свидетельствовали несколько застарелых шрамов на лице. Серая борода Далиля, будто присыпанная солью, росла как-то неравномерно – гуще с одной стороны, чем с другой. Как и большинство ассасинов, рафик был облачен в длинный черный халат, на голове – аккуратная чалма, а за поясом торчали рукояти двух кинжалов. Мартин задержал на них взгляд. Рафик верит ему, пришел с приветливой улыбкой, и, возможно, для Мартина это шанс получить оружие. А там…

И все же он не стал нападать на Далиля – не хотел убивать его.

– Да пребудет с тобой милость Аллаха, почтенный рафик, – коснувшись рукой лба и груди, поклонился Мартин.

– Да не оставит он и тебя, Тень. Но должен сразу предупредить – я уже не рафик, а даи аль-кабир – великий даи.

– Рад за вас, учитель.

Итак, Далиль вошел в круг избранных, для кого не важны законы шариата, и теперь он сам может диктовать условия, не ссылаясь ни на какие моральные нормы, записанные в Коране. Если что-то и является для него законом, то только воля Старца Горы. Ибо блаженство своим приверженцам дает только имам. Он же угощает их гашишем, который доставляют в эти края из далекой Индии.

Далиль стал рассказывать, как часто проявлялся великий дар пророчества имама Синана. Поведал Мартину, как некогда Синан на религиозном диспуте в Дамаске предрек судьбу своим противникам, дамасским суннитам-законоведам, причем каждому указал день и место его смерти, и все они умерли приблизительно так, как и предвидел Старец. Рассказал Далиль и историю, как однажды Синан, будучи принят одним из старост в горном селении, отказался есть предложенную ему пищу. Староста обиделся и упрекнул имама, что тот пренебрегает гостеприимством, а Синан отозвал его в сторону и сказал, что знает, что жена старосты, взволнованная прибытием столь важного гостя, забыла должным образом вычистить потроха. Проверив содержимое блюда, староста убедился, что имам прав, и хотел даже казнить жену, но имам заступился за женщину, пояснив, что в ее действиях не было желания его оскорбить, а только обычная женская глупость и суетливость.

Рассказывая это, Далиль слегка покачивался и закатывал глаза, но Мартин оставался неподвижен. Далиль заметил это и посерьезнел.

– Наши судьбы предопределены Аллахом, Тень, и глупо противиться тому, что должно случиться. Но ты был лучшим, и мудрый Синан не зря так долго ждал тебя. Кто знает, может, отдавая должное твоим дарованиям, он намерен даже объявить тебя амилем – одним из своих наместников. А это великая власть!

– Я не готов служить ему, Далиль, – прервал воодушевленную речь учителя Мартин.

Но тот лишь заулыбался.

– Ты изменишь свое мнение, Тень, когда встретишься с имамом. Он ждет. Вскоре за тобой придут.

Действительно, не прошло и часа после ухода Далиля, как за Мартином и впрямь явились служители Старца Горы – молчаливые, облаченные во все черное, нижнюю часть их лица прикрывал черный край чалмы, ибо даже перед своими ассасины держались замкнуто и почти не разговаривали. Сделав жест следовать за ними, стражники повели Тень по переходам огромного Масиафа – длинные аркады коридоров, лестницы, арочные галереи, откуда открывался вид на гряды антиливанских гор, рыжие и фиолетовые в лучах заката. Византийцы, некогда построившие этот величественный замок в горах [67], сделали его великолепной цитаделью. И все же тут, как и в любой крепости, был двор с воротами, в проходе которых на день поднимали решетку, дабы окрестные жители поставляли замковому гарнизону продукты из своих сел, – загадочные фидаи, как бы ни пугали своей таинственностью местных крестьян, все же должны были питаться. Двигаясь в окружении стражи по галерее, Мартин увидел внизу во дворе воз с соломой для лошадей исмаилитов, заметил крестьян с тюками и корзинами, а за ними открытые ворота. Если он не использует эту возможность… Кто знает, будет ли у него еще шанс бежать?

Мартин примерил на глаз высоту с галереи до двора – расстояние немалое, можно и покалечиться, однако его в свое время учили прыгать. И если он сумеет выскользнуть из их окружения, спрыгнет в арку сбоку и окажется во дворе… Там, затесавшись среди мирных жителей, он скорее сможет справиться с воинами Масиафа. И справится – ведь он был лучшим!

Но для того, чтобы совершить прыжок, ему надо выскользнуть из кольца охранников. Они вели Мартина в дальний конец галереи, где виднелись ступени, поднимавшиеся вверх, в следующую башню. Справа были арки с видом во двор, слева – стена. И кругом – облаченные в черное воины имама: темные халаты поверх кольчуг, рукояти сабель в ножнах за плечами, парные кинжалы за поясом, копья в руках. А потом Тень увидел того, кого узнал сразу же, несмотря на то что его лицо, как и у остальных, было прикрыто краем чалмы: там, где лестница подходила к арке в башню, на ступеньках стоял Сабир. Мартин угадал стать и фигуру «приятеля», узнал его сросшиеся брови над черными глазами, в которых читалось ликование. Сабир ждал его, чтобы доставить к Синану. Нет, уж лучше смерть, чем позволить торжествовать врагу! Лучше погибнуть в схватке, нежели дать распоряжаться собой, как одурманенной зельями куклой.

Мартин присмотрелся к своим охранникам. Справа от него шел сильный и рослый боец, но большинство ассасинов уступало северянину Мартину в росте. Мелкие… но обученные, и их много.

Короткий вдох. Легкое, почти незаметное движение в сторону – и Мартин рывком выхватил у тонкого ассасина слева копье, которое с силой метнул в Сабира. Но попал лишь в спину уже начавшего подниматься по лестнице охранника, загородившего собой Терпеливого. Но все же дерзость того, кого называли Тенью, поразила ассасинов, вызвала замешательство. Этого оказалось достаточно, чтобы Мартин ударил ребром ладони в кадык обезоруженного стража, вырвал у другого тесак, какой тот как раз успел выхватить из-за плеча, и первым делом убил самого сильного, который шел справа от него, – голова в черной чалме покатилась под ноги следовавшим сзади. Служители Старца Горы опешили.

Дальше случилось то, на что Мартин и рассчитывал: фидаи были не столь опытными воинами в сравнении с теми, кому постоянно приходилось бывать в настоящих сражениях. Не получив приказа напасть, они сначала отступили, заслонившись выхваченным оружием, и это дало Тени кратковременное преимущество. Несколько стоявших на пути к арке ассасинов были убиты им почти мгновенно, а тех, кто пытался подойти сзади, он смог отпихнуть ногами. И только после этого ему пришлось вступить в схватку. Мартин ловко принял на лезвие клинок нападавшего, но не ожидал, что удар фидаи будет столь сильным, и чужой неудобный тесак выскользнул у него из руки. И тут же ему пришлось отскочить, увернувшись от направленного в него копья. Миг – и он схватил древко копья обеими руками, вырвал его, и копье так и загудело у Мартина в руках, когда он описал им вокруг себя дугу, задевая острым длинным острием подступавших фидаи, целясь в лица, разрубая их, ослепляя, разбрасывая. Силы его будто удесятерились, и его яростный крик слился с воплями и стонами пораженных, окровавленных, падающих воинов Масиафа.

И все же в пылу борьбы Мартин допустил оплошность, в какой-то миг метнувшись не к арочным опорам, откуда мог спрыгнуть во двор и бежать, а к стене, куда инстинктивно отступил, чтобы иметь защиту со спины. Ассасины же столпились как раз у него на пути, загородив проход к арке, и, если бы Тень попробовал прорваться сквозь них, он бы увяз в их массе, исколотый десятками кинжалов! Единственный шанс спастись был упущен! Мартин взвыл, понимая, что ему теперь ничего не остается, кроме боя, в котором он погибнет, но успеет поразить как можно больше противников.

Это была настоящая резня, когда один готовый умереть смельчак сражался против всех. Кровь викингов, его северных предков, в этот миг сделала Мартина почти нечувствительным к боли; его глаза налились кровью, он рычал и вопил, наседая на фидаи, как может наседать только превосходящий силами, тот, кто знает методы боя не только учеников Масиафа, но и христианских рыцарей, отменных в схватке, чья кровная память помнит самые героические сражения!

И все же гортанный крик пробивавшегося к нему Сабира он уловил и в какофонии звуков схватки. Голос врага! Силуэт врага! Его взгляд! И подсознательное знание, что он не позволит ЭТОМУ врагу… предателю… убить себя.

Мартин пригнулся под чьим-то проносившимся клинком, воткнул копье в тело и развернул нанизанного на острие ассасина, толкнув его на Сабира. Этим движением он по сути обезоружил себя, но пронзенный им ассасин был довольно крупным воином и, падая, повалил ловкача Терпеливого. А сзади уже наседали. Тень рванулся вперед, перепрыгнув через поваленного мертвого фидаи и барахтавшегося под ним, пытавшегося встать Сабира. Мартин понимал, что, если он задержится хоть на миг подле этого предателя, его достанут те, кто наседал сзади. Впереди неожиданно открылся проход, и Мартин бросился в него. Это был шанс спастись, а выжить хочется и в самой яростной схватке!

Он почти добежал до лестницы, когда на него кто-то прыгнул сзади, повис, и, взбегая по ступеням, Тень какоето время тащил на себе чужое тело, но уловил момент, когда враг, по привычке ассасинов, собирался перерезать ему горло. Вряд ли! Мартина учили, как избежать этой смерти от нападавшего сзади убийцы-ассасина. И он резко откинул назад голову, словно подставляя горло, но при этом со всей силы ударил затылком напавшего, одновременно перехватывая его запястье. Удар в нос очень болезненный, и нападавший застонал, разжав хватку. Его нож оказался в руках у Мартина, он с разворота успел метнуть его в ближайшего противника, оказавшегося рядом, а сам совершил отчаянный рывок вверх по ступеням, бросился в темный проем… И почти столкнулся со стоявшей во мраке прохода неподвижной фигурой. Синан!

Тот, кто был поражен страхом в детстве, не забывает прежних ужасов. Мартин замер. Страх, холодный и бесформенный, опустился ему на плечи, заставив оцепенеть. И он не вспомнил в этот миг ни насмешливых слов Ашера о лживых хитростях Синана, ни своих раздумий, когда он удостоверился, что все магические чудеса Старца Горы – всего лишь удачные трюки. В этот миг Мартин будто превратился в испуганного ребенка, увидевшего свой самый страшный кошмар. «Убей его!» – как будто издали приказывал разум, однако Мартин даже не пошевелился.

Темный силуэт в ниспадающем до пола черном плаще с мерцающей серебряной вышивкой двинулся ему навстречу. Мартин видел, как голова Старца Горы медленно поднялась и под островерхим, расшитым блестящими узорами капюшоном появился темный парчовый тюрбан. Он различил белую бороду имама, его острый нос и такие же острые скулы. И леденящий неподвижный взгляд змеи.

Синан вдруг резко поднял руку ладонью вперед – и, как понял позже Мартин, спас ему жизнь. Ибо ассасины, настигшие его с занесенными для убийства клинками, тотчас же замерли на месте. Это длилось лишь мгновение, потом Синан сказал всего одно слово:

– Схватить!

Голос глухой, казалось бы, еле слышный. Но приказание было исполнено незамедлительно. Опасного смутьяна разоружили; Тень удерживали множество рук, его согнули пополам, принудив опуститься перед Старцем Горы на колени. И все это в тишине, прерываемой лишь шарканьем подошв по полу и тяжелым бурным дыханием. Разве что кто-то стонал позади, на галерее, залитой кровью.

Старец Горы приблизился беззвучно, будто подплыл по воздуху. Но его рука, схватившая пленника за растрепанные волосы, была крепкой и жесткой. Он рывком поднял его голову, их взгляды встретились… И через миг имам отступил. Его негромкий голос был спокоен, но все же в нем угадывалась скрытая ярость:

– Засадите его так глубоко в подземелье, где только шайтаны смогут услышать его стоны!

Позже, уже будучи пленником, Мартин вспомнил, что именно Синан первым отвел тогда взгляд. Как и некогда ранее, когда юному Тени впервые выпала великая честь предстать перед имамом.

Это было после того, как мальчишка Тень передал послание Старца Горы Салах ад-Дину и повелитель асса синов пожелал его видеть. Рафик Далиль тогда едва ли не трясся от гордости за ученика и все время твердил, как он рад, что именно его воспитанник удостоился такого блаженства.

– Не сомневаюсь, что имам даст вкусить тебе райских плодов, мальчик мой, – сиял Далиль. – А после этого… О, ты поймешь, что только имам имеет связь с Всевышним и больше никто! [68]

Тогда Мартин в это верил. Дети обычно верят всему, что говорят взрослые; и Мартин, как и остальные ученики, ни на миг не сомневался в том, что ему внушал рафик: имам Синан со времен гибели праведного халифа и первого имама Али является посланцем Аллаха на земле. И это несмотря на то, что Мартина, по требованию еврея Ашера, не заставляли изо дня в день повторять это учение. Конечно, как и все ученики, он верил, что имам всемогущ, но не так безоглядно, как другие. К тому же был один случай…

Как-то Мартина, как и иных юных ассасинов, привели в зал, где Синан предстал перед ними, чтобы показать одно из своих чудес – говорящую голову убитого фидаи. Всех их учили: тот, кто погибнет по воле Старца Горы, обязательно попадет в рай, и вот Синан решил продемонстрировать будущим ассасинам, что это правда.

Мартин помнил свое удивление, когда окровавленная голова, лежавшая на блюде посреди зала, по приказу имама открыла глаза и стала смотреть на них. Синан своим негромким голосом пояснил, что это один из его лучших людей, исполнивших поручение и погибших при выполнении задания, который ныне находится в раю. Обращаясь к голове, Старец Горы велел погибшему поведать, каков собой рай. И голова, с упоением закатывая глаза, стала описывать райские наслаждения. Мартин, как и другие ученики, был поражен до глубины души.

Позже они все видели ту же голову на копье на зубчатых стенах крепости. Это на Западе отрубленные головы служили напоминанием о каре, здесь же, в краю исмаилитов, на них едва ли не молились, они служили напоминанием о величии имама, о верности его приказам, о вечной жизни.

Но как-то раз во время своих тренировок, когда Мартин забрался по стене к самому древку копья, на котором оставалась голова – забальзамированная, чтобы лучше сохраняться, но уже ссохшаяся и потемневшая, – он смог рассмотреть ее совсем близко и потом долго ходил, наклоняя собственную голову то в одну, то в другую сторону. Он помнил, как лежала голова на блюде в зале – шея казалась отрезанной немного наискосок, справа налево. Но по тому, как склонилась голова на копье, было видно, что надрез сделан совсем по-другому – слева направо! И у мальчишки Тени появилось подозрение, что этого ассасина убили уже после того, как он поведал о своем пребывании в раю, причем удар нанесли с другой стороны. Но, возможно, отрубленная голова просто иначе усохла?

Тень никому не сказал о своих сомнениях – страшно было. Разве за такие сомнения похвалят? Однако мальчик ничего не забыл, и однажды, когда ученики драили покрытый черно-белыми, как шахматная доска, полы в зале, он стал осторожно простукивать плиты там, где некогда лежала ожившая голова. Звук был глухой, будто под плитами оставалась пустота. Значит… О, никому не говорить, никому! Но Тень стал догадываться, что под полом зала есть яма, куда мог спрятаться человек, изображавший говорящую голову. А убили его уже потом, чтобы он никому не проболтался, в каком розыгрыше участвовал.

Однако, находясь среди слепо преданных имаму людей, для которых снискать благодарность Старца Горы считалось особым счастьем, юный Тень, как и все они, испытывал восхищение. И когда довольный Далиль проводил его к Старцу Горы, уверяя, что ученик получит высшую награду, Мартин пребывал в самом счастливом состоянии. Он даже дрожал, когда остался в отдельном покое, среди голых стен. Исмаилиты запрещали роскошь, их нравы были аскетически суровы, поэтому черный с блестящей серебряной вышивкой плащ неслышно вошедшего имама показался юному ассасину верхом великолепия и красоты. Тень был настолько возбужден, что, отвечая на вопросы Старца Горы о том, как выполнял задание, был предельно искренен. Да, он знал, что фидаи после выполнения приказа дают себя убить. Но ему казалось, что султану и его воинам будет более горько и стыдно упустить лазутчика. Да еще мальчишку.

Синан негромко засмеялся, услышав рассуждения юного мавали.

– Воистину ты заслужил награду, голубоглазый Тень. И ты ее получишь!

При этом он протянул ему трубку, от которой шел запах гашиша, и приказал затянуться.

Учеников в Масиафе кормили впроголодь, голод был неотъемлемой частью их жизни, и гашиш при этом подействовал незамедлительно. Мальчик вскоре стал видеть, как светлые, оштукатуренные стены покоя окрасились яркими цветами, сводчатый потолок вверху пошел пестрыми бликами. Это было так смешно! Тень стал хихикать, но не очень громко, так как это казалось ему неуважением к находившемуся рядом имаму.

А тот смотрел на него неотрывно. Пронзительные черные глаза Старца Горы были неподвижны и притягивали взор, как глаза гадюки. И Мартин смотрел на него, долго смотрел, сначала все еще улыбался, потом почувствовал какое-то напряжение и стал серьезен. Вскоре, даже пребывая в наркотическом состоянии, он уловил, что взгляд Синана из сурового сделался гневным, потом напряженным. Мартин не понимал, чем не угодил мудрому имаму, но догадался, что тот злится. Мальчику показалось, что в великом мудреце просыпается чудовище, которое словно пытается запустить щупальца в его душу, в его разум. Странное ощущение… и непонятное. А еще он заметил, как лоб имама прорезала глубокая борозда, под чалмой заблестели бисеринки пота, лицо его стало подергиваться, исказилось, и вдруг Синан закричал и откинулся навзничь, закрывшись широким черным рукавом. А Мартин, испуганный и потрясенный, заплакал, пополз к нему, стал звать…

Какой же глупый он был тогда! Какой доверчивый!

Только много позже, когда Ашер бен Соломон вернул приемыша в свою семью, обласкал и добился его полного доверия, Мартин поведал еврею про все, даже про эту странную встречу с непоколебимым Синаном. Не скрыл даже, как тот рухнул и стал отползать от плачущего юного ученика, а Тень все пытался поддержать и утешить почтенного имама, но тот резко вырвался и, избегая глядеть на мальчика, приказал вновь курить гашиш. Пока Тени не стало совсем плохо от зелья. А позже… Да, Мартин поведал своему покровителю Ашеру, как его, находящегося в полузабытьи, даже поленившегося отозваться на зовущий голос Синана (ему уже было все равно, что происходит), отнесли куда-то… потом везли, удерживая на муле… А потом он проснулся среди цветов и легкой тихой музыки, увидел рядом столик с изысканными яствами, о которых даже не смели мечтать вечно полуголодные ученики фидаи. И, вкушая эти непередаваемо вкусные плоды и пироги с мясной начинкой, Мартин решил, что он и впрямь в раю. Вокруг благоухали цветущие деревья, струи фонтана били светлым молоком, а по каналу рядом текла сладкая вода с медом… Мартин даже поведал своему покровителю даяну про трех гурий, почти раздетых и дивно прекрасных, которые ласкали его, возбуждали, вытворяли с ним такое…

Как ни странно, его рассказ вызвал у почтенного еврея взрыв безудержного смеха. И Ашер, желая развеять в Мартине порожденную уроками ассасинов веру в связь имама Синана с Всевышним, дал ему пояснения обо всем тайном, так поразившем его приемыша.

– Это всего лишь один из трюков Рашида ад-Дина, называемого Синаном, или, более гордо, Старцем Горы. О, этот хитрец всегда дает своим фидаи курить гашиш – привозимый издалека особый состав, в основе которого содержится смола, выделяемая женскими соцветиями индийской конопли. Одурманенный человек легко поддается внушению, а Синан, чего у него не отнимешь, весьма силен в гипнозе. Он мог бы внушить тебе все, что пожелает… но не смог. Трудно и представить, какой шок он получил! Ха-ха! Ты не поддаешься его гипнотическим чарам, мой мальчик. Может, его магия не действует на северян вроде тебя, учитывая, как мало она ему помогла в борьбе с тамплиерами? А может, все дело в том, что ты голубоглазый. Ведь известно, что северные франки часто с трудом выдерживают взгляд аспидно-черных глаз южан, он их давит и смущает, однако на Востоке, наоборот, именно голубые глаза кажутся непонятными и опасными, и детям юга зачастую трудно соревноваться взглядами со светлоглазыми иноземцами. Так и Синан, похоже, не выдержал твой взгляд. Или уступил, поняв, что ты не поддаешься его гипнозу. А может… Говоришь, что он упал и стал отползать? Ха! Думаю, ты сам смог подавить его, не только воспротивился, но и заставил подчиниться. И он это понял. Ах, какое огорчение для человека, считающего себя всемогущим! Его победил несмышленый мальчишка! И хорошо еще, что Синан обязан был вернуть тебя мне. Поверь, даже перед разъяренным Синаном, которому нужны мои деньги, ты оставался под моей защитой. Только это и спасло тебя. Иначе… Синан весьма просто избавляется от неугодных.

Тогда Мартин был благодарен мудрому Ашеру бен Соломону за это объяснение. Теперь же он понимал, что никейский даян хотел, как и до него Синан, полностью подчинить Мартина, расположить к себе, чтобы его воспитанник верил своему покровителю, не обременяясь сомнениями. Что может вызвать бо́льшую преданность, чем доверие? Разве что сердечная привязанность. А к Ашеру Мартин был привязан всем сердцем.

Тогда он еще не думал о Руфи, но Ашер, чтобы доказать, что все случившееся с Мартином в Масиафе – это хитрость главы исмаилитов, поведал, что даже дивный рай, в котором пришлось побывать юному Тени, всего лишь подделка. Как не являются небесными гуриями молчаливые и улыбчивые красавицы, которые довели Мартина до сладостного утомления.

– Это рабыни, – отмахнулся он. – Синан далеко не беден, и его люди покупают для его райских садов самых красивых невольниц на рынках Востока, таких, чья стоимость порой достигает даже цены лучших породистых скакунов. Потом этих дев растят и лелеют, они живут в роскоши, сохраняя свою дивную красоту. И все же судьбе этих красавиц не позавидуешь. Если они не глухонемые от рождения, их таковыми делают. У Синана искусные лекари, и они по приказу господина, после того как будущих гурий обучат всем тонкостям любовной науки, вырезают им языки, протыкают ушные перепонки, а также оперируют, удаляя яичники и матку, дабы не наполнить так называемые райские кущи толпой незаконнорожденных детей.

В конце концов, чтобы бывший ассасин Тень навсегда забыл мнимых гурий, Ашер позаботился, чтобы «его мальчик» был принят у лучших куртизанок Константинополя – изысканных, красивых, нарядных, умеющих остроумно шутить, беспечно смеяться и целоваться сладким византийским лобзанием, когда нежно сплетаются языки и нет пустоты в лишенном языка покорном рту.

О, Ашер сумел доказать, что рай Синана ничто по сравнению с тем, что можно купить за золото. Но это золото еще надо было заработать – так он сказал Мартину. И пояснил, что потребуется от его приемыша. Он обещал учить его и дальше, а еще принимать у себя, заботиться о нем, ждать… дать семью. И прельщенный доброжелательностью и честностью Ашера бен Соломона, Мартин открылся ему, служил ему, доверял куда больше, чем притворщику и лжецу Синану. Но притворщиком и лжецом был именно Ашер.

Мысли об Ашере не оставляли пленника и во сне. Почтенный еврей приближался к нему со своей обычной приветливой улыбкой, почесывал одной ладонью другую, кутался в накидку, потом протягивал руки, словно желая обнять… и вдруг превращался в Синана, рот его открывался, и оттуда тянулось длинное раздвоенное змеиное жало.

Мартин просыпался в холодном поту, окружающая его темень удушала, страх не проходил, и он начинал кричать во мраке, не заботясь, что подумают о нем охранники Масиафа.

Когда за решеткой двери еще горел факел, было немного легче. Огонь завораживает, огонь дарит надежду, огонь не дает потонуть во мраке неизвестности. Огонь – особая милость для пленника. Тогда Мартина еще нормально кормили и он не испытывал такой голод и слабость. К нему позволено было спуститься рафику Далилю. Тот был превосходным лекарем, он обработал раны и порезы на теле пленника, смазал их остро пахнущими мазями и перевязал.

– Даже такому безумцу, как ты, оказалось не под силу поднять руку на нашего имама, Тень, – говорил он, покачивая головой в высоком тюрбане. Отблески огня ложились на его застарелые шрамы, превращая лицо в искаженную скорбную маску. – И только то, что ты не смог решиться на святотатство перед ликом Старца Горы, еще вселяет в нашего повелителя надежду, что ты не совсем обезумел. Но этот еврей Ашер отравил твою душу, слишком озлобил тебя, и только наш имам – да благословит и приветствует его Аллах! – может исцелить своего лучшего фидаи, направив его на истинный путь. Ибо он верит – тебя ждет великое будущее. Так что смирись перед ним и прими свою судьбу! Иначе…

Тут он умолкал, но Мартин и сам понимал, как могут с ним поступить. Обычная казнь, когда его лишат головы или сбросят в расселину, могла показаться даже милостью. Но Синан любил иные забавы: его врагов могли разорвать дикими лошадьми, могли с живых содрать кожу и бросить в соляной раствор умирать в страшных муках. Могли… просто забыть в подземелье.

Похоже, Далиля пугала такая перспектива для его лучшего ученика. Он продолжал увещевать Тень, просил образумиться и смириться.

Мартин молчал. Смириться? Стать машиной-убийцей ради того, кому не веришь? Стать смертником, подвластным тому, кого презираешь? Конечно, он мог бы сказать, что готов на все, и его бы выпустили. И что потом? Наверняка Синан даст ему задание, и он сможет уехать из гор Антиливана. Но за ним будут следить, как могут следить только фидаи. И у него будет всего два выхода – погибнуть во славу имама или пасть от руки убийц.

А в том, что Синан даст ему задание, Мартин не сомневался. Старцу Горы надо убедиться, что тот, кто смог противостоять его гипнотическим чарам, все же признает себя покорным. Для Синана это вопрос самоутверждения, вопрос уверенности в своей власти. Только ради этого он еще не уничтожил Тень, опасного и умного. Раньше было по-другому, раньше Мартин был под защитой Ашера бен Соломона. Край ассасинов беден: каменистая почва, скалы и склоны, где лишь на редких террасах можно пасти скот или выращивать злаки, – а Старцу Горы необходимы деньги для его райских садов, средства, чтобы приобретать прекрасных гурий, оружие, коней, книги. Поэтому связь с баснословно богатым евре ем из Никеи Синану необходима. Но теперь все изменилось. Теперь Тень в его руках по желанию самого Ашера. И Синан сделает все, чтобы дающий ему золото даян никогда не встретился с тем, кто его возненавидел…

Очнувшись от раздумий, Мартин снова вслушался в слова Далиля, который, привыкнув к постоянному молчанию в окружении имама, только тут мог позволить себе выговориться.

– Все происходит на земле по воле Аллаха, – чуть покачиваясь, говорил Далиль, ни на миг не прерывавший перед молчаливым пленником свою речь. – Восходит ли солнце, рождаются ли дети, покрывают ли жеребцы кобылиц, растет ли трава. Но имам – голос Аллаха на земле, и свет истины приходит к смертным через имама. Я сам некогда учил тебя этому, и не моя вина, что люди погасили светоч твоего разума, сделав тебя таким, каким ты стал. И теперь только ты сам будешь решать, что тебя ждет: медленная смерть или служение и райское блаженство.

Он стал подниматься по ступеням к двери, но перед уходом произнес:

– Я приду только тогда, когда ты смиришься и скажешь, что принимаешь свою судьбу.

Напоследок Далиль велел стражникам погасить факел за решеткой двери – и Мартин остался в полном мраке. Это было почти забвение, но Мартин понимал, что темнота и неподвижность скорее изведут его, заставят выть, молить, просить о прощении. Человек устроен так, что ему необходимы движения, действия, общение, поэтому тюрьмы и являются таким страшным наказанием. Здесь же его будто замуровали заживо. Но он упрямо продолжал свои упражнения, не желая сдаваться. Даже когда ему уменьшили пайку и его желудок сосал его изнутри, а мысли о еде становились все неотвязчивее. Как и о свете. И о людском голосе… Время шло.

Иногда он доходил почти до безумия и тогда яростно кричал в темноту:

– Я все равно лучший! Так узнайте, что лучший никогда не станет служить вам!

Напрасно предатель Сабир надеялся, что, исподтишка оглушив Тень, он докажет, что превзошел его. Нет, Терпеливый не чета голубоглазому Тени. Таких, как Сабир, у Старца Горы больше всего – ассасинов, каких готовили из детей местных крестьян-шиитов, не знавших иной доли, кроме как копаться в земле, надрываться от работы, болеть, рано стареть, изнывать от скуки во время долгих горных зим в своем маленьком задымленном мирке и с завистью смотреть на проносившихся мимо на прекрасных скакунах ассасинов, которых благословил сам имам. Поэтому для этих крестьян не было ничего желаннее, чем отдать ребенка в ученики Старцу Горы. Бывало, что пришедшие на обучение мальчики по нескольку недель сидели перед воротами замка на холодных камнях, под порывами ледяного ветра, только бы доказать свою преданность имаму, свое желание служить ему. Порой к ним выходили воины, уже прошедшие степень посвящения, и начинали оскорблять ожидавших, гнали их прочь, избивали, но все это, чтобы проверить, насколько сильно их стремление стать истинными фидаи. Причем в любой момент мальчикам позволялось подняться и уйти восвояси. Лишь прошедшие первый круг испытаний допускались к обучению, и у них начиналась совсем иная жизнь.

Но не только местные жители пополняли ряды будущих ассасинов. Проходили обучение у исмаилитов и юные невольники, каких подбирали на рынках рабов и привозили еще детьми к Старцу Горы, – они были самых разных национальностей. В свое время Мартин учился с мальчишками, среди которых встречались и персы, и египтяне, и греки, был паренек из Лангедока, был и русский раб – гялям-и руси. Имен они не имели, всем давались прозвища – Туча, Сильный, Ветер, Газель, Злой Глаз, Желтый Зуб. Все они жили в одинаковых комнатах, напоминающих монашеские кельи, и вся их жизнь, с обучением и молитвами, философией и изучением разных языков, постижением основ других религий, тоже походила на монастырскую. Немало времени уделялось и тренировкам, воинской выучке, упражнениям на выносливость. Так, подростков заставляли стоять по нескольку часов на одной ноге без движения, месяцами не разговаривать, висеть подолгу на канате над пропастью.

Еще их учили претерпевать боль – к примеру, пришить пуговицу к голой груди, а потом, когда учитель отрывал ее, не издать ни звука. Или выпить яд и быстро найти среди стоявших на полках вдоль стен пузырьков то единственное противоядие, которое могло спасти от смерти. А то их оставляли в каменном подземелье с копьем или ножом и выпускали на них голодного волка или рысь.

В итоге многие не выживали, другие не выдерживали испытаний и просили о снисхождении. Такие вскоре пропадали, и никто не знал, куда их отправили… Возможно, их изгоняли, убивали или продавали в рабство, а может, просто оставляли среди прислуги в замках Старца Горы. Как решит премудрый имам. Но оставшиеся даже не имели права обсуждать его решения или делиться соображениями о судьбах менее удачливых учеников. Рафики строго следили, чтобы между будущими фидаи не возникло дружеских отношений, в них умело воспитывали дух соперничества, состязания, вражды. Только если им выпадало совместное задание, их селили вместе, убеждая в том, что они будут нужны друг другу и что имаму важно, чтобы они стали братьями. Для этого их заставляли даже смешивать кровь, становиться кровными родственниками. Но по окончании задания, если они выживали, им уже не приходилось видеться, ибо чаще всего их отправляли в разные места, дабы временные приятели не встречались и были привязаны только к одному человеку – голосу Аллаха на земле, всесильному и мудрому Старцу Горы.

Вера в имама воспитывалась в фидаи непрерывно. Обычно истина рождается от первого впечатления, а для таких детей истина была только одна – служение повелителю Синану. Надо было быть или очень сильным, чтобы засомневаться и найти иную правду, или… быть не настолько погруженным в общее преклонение, что и удалось Мартину благодаря условиям его обучения, поставленным Ашером. Но тогда, в детстве, он даже страдал оттого, что отличается от других, что был тут чужаком. И это заставляло его стараться быть лучшим. Себе на беду, как оказалось.

– Я не смирюсь! – кричал он в темноту и начинал биться о стены, пока не разбивал руки в кровь.

В моменты, когда он чувствовал, что сознание ускользает от него, Мартин вспоминал Джоанну… грезил о ней, мечтал, радовался тому, что она была в его жизни. Именно ужасающее ощущение пустоты и беспросветности, в которой он оказался, открыло, как дорога ему Джоанна.

Но как же недолго они были вместе! Их совместная дорога в караване через Малую Азию, потом эти несколько полных страсти и веселья недель в Ликии; было и краткое порывистое прощание на Кипре, а потом та полная недоверия и напряжения встреча в соборе в Акре, окончившаяся упоительным любовным порывом. Как сладко было вспоминать каждый миг этих свиданий! А еще эта неожиданная и опасная встреча в Арсуфе. Именно тогда Мартин понял, что, несмотря на все его подозрения в предательстве Джоанны, англичанка осталась ему верна. Эта изысканная и пылкая красавица, высокородная, знатная, недосягаемая, продолжала верить ему, помогать, любить… А он не ценил ее и обманывал ради другой. Сейчас, находясь в узилище и вспоминая Руфь, Мартин понял, что не испытывает к ней ни прежних теплых чувств, ни гнева при мысли, что она его предала. Он не сомневался в словах Ашера, что юная еврейка просто забавлялась с ним, играя в любовь. И хотя Руфь некогда очень нравилась Мартину, теперь он осознал, что она была для него скорее залогом будущей спокойной жизни, кратковременной сладкой утехой, но не той умопомрачительной страстью, какая тянула его к леди де Ринель. Губы Джоанны, ее легкий смех, ее дивное тело, сводившее его с ума… Но утренняя заря дважды к человеку не приходит. И Джоанна для него потеряна… А он ее любит. Мартин понял это, вспоминая, как в Арсуфе по ее просьбе втащил на стену своего смертельного врага, ее брата де Шампера. Тогда вся его ненависть к маршалу тамплиеров прошла в единый миг, едва он понял, что это еебрат. А ранее был только его враг. Но сколько же у него было врагов!.. Де Шампер, Сабир, Ашер, Синан… Разве он выстоит против них? – Я смогу! – сказал он сам себе.

Но не мысли о них вдруг стали возвращать силы в отчаявшуюся душу пленника, а надежда на любовь Джоанны. Найти бы ее, упасть к ее ногам, молить о прощении…

Возможно ли это? И, вспоминая, сколько в прошлом ему приходилось лгать, уворачиваться, использовать других, Мартин понял, что вся его жизнь была позорной, основанной на предательстве, измене, обмане. Нужен ли ей такой, как он?

Ах, как хотелось все изменить, все начать заново!

В какой-то миг, думая об англичанке, Мартин неожиданно понял, что эти воспоминания приносят ему не только боль, но и радость. Ибо она любит его, она его ждет. Как важно, чтобы был кто-то, для кого ты дорог! И любовь Джоанны вдруг показалась пленнику светом того маяка, куда ему надо стремиться. У него появилась надежда, а затем и цель.

Но сначала ему надо как-то выбраться из этого подземелья.

Итак, он обманет своих пленителей, убедит, что покорился и на все готов, а потом, когда усыпит их подозрения, постарается сбежать. Как все просто! Но просто только на первый взгляд. Старец Горы Синан далеко не столь доверчив, чтобы сразу поверить в раскаяние и смирение Тени. Он наверняка будет его испытывать, проверять. И всетаки это для Мартина единственный шанс, если он не желает заживо сгнить в подземелье. Он попробует сыграть со Старцем Горы в его же игру, игру в притворство.

Как там говорится у христиан: «Человек предполагает, а Господь располагает»? Возможно, их Бог Иисус Христос – Мартин в своем безвыходном положении готов был даже в него поверить – поможет ему, если он поклянется Всевышнему, что изменится? Ведь говорят, что для него одна заблудшая овца важнее тех, кто не совершал ошибки и не каялся.

Отчаяние заставляет поверить в то, во что не верил раньше. Но Мартин напомнил сам себе: «Я не верю ни в какого Бога. Я верю в себя. Верю, что я лучший и однажды смогу обойти и самых хитрых… и терпеливых».

И все же, когда Мартин собирался с духом, чтобы послать за Далилем, он заметил, что взывает к кому-то, кто выше его, кто велик и у кого в руках судьбы смертных. Но захочет ли тот помочь?

Далиль пришел сразу же.

– Я ни на миг не сомневался: ты поймешь, что твое истинное предназначение – служить нам!

Он велел Мартину выйти, и пленник, пошатываясь и с наслаждением кутаясь в теплое покрывало из баальбекской шерсти, медленно стал подниматься за ним по ступеням. Он мучительно щурился от бликов света факела, и у него даже появился страх дневного света. Но когда он вышел из подземелья, вокруг царила ночь. Звездное небо было прекрасно и бесконечно. Вдаль уходили черные гряды гор, на которых уже лежал снег. Было так холодно! Пронизывающий ветер свистел в арках, поддерживающих кровлю перехода, и пах свежестью. Мартин едва устоял под его порывом и прислонился к стене, а потом, глубоко вдохнув, наполнил легкие холодным чистым воздухом и выпрямился. Сводчатый переход уводил их дальше, на каменный мост, ведущий к вырастающим из скалы башням Масиафа.

Внезапно Далиль остановился на середине моста и дал сопровождающим их охранникам уйти вперед.

– Я выпросил для тебя несколько дней для отдыха перед встречей с имамом – да благословит его Аллах! За это время ты должен собраться с силами и не выглядеть так, как сейчас. – В голосе Далиля Мартин уловил нотки жалости и брезгливости. И все же Далиль хорошо относился к своему лучшему ученику, ибо через миг сказал: – Запомни, Тень, от встречи с мудрым имамом, от того, как ты себя поведешь, зависит не только твоя жизнь, но и моя.

Ибо я заверил имама, что ты одумаешься.

– Я не подведу вас, учитель.

В голосе Мартина звучала благодарность. Он понимал, что сейчас слишком слаб, чтобы выдержать встречу с таким противником, как Старец Горы. А за это время…

За это время Мартин успел отдохнуть, немного подкрепиться и спокойно отоспаться в небольшом покое с овчинами в углу. После лежалой соломы и холодных камней, на которых он спал три месяца в подземелье, это показалось ему райским удобством. Три месяца! Находиться столько времени почти в могиле! Куда он еще, возможно, вернется, если поведет себя неосторожно, если вызовет у имама хотя бы малейшее подозрение.

По приказу Далиля пленника вымыли, отпарили в бане, сбрили его кишащие вшами волосы, подровняли бороду. Его тело сплошь было покрыто болячками и ранками от укусов крыс, но в Масиафе были хорошие лекари, и они тщательно обработали его кожу, а потом вверили рукам опытных массажистов. Мартин был худой, как бродячая кошка, но после полуголодного существования начал есть очень осторожно: сперва просто пил воду, ел фрукты и немного хлеба, потом позволил себе опорожнить пиалу с молоком, потом испробовал сыр местных коз, а через неделю даже решился отведать вареных яиц и лука. Чувствовать, как в тело возвращаются силы, было упоительно и приятно, так же как ощущать тепло, – в его комнате находился очаг, у которого он с удовольствием подолгу сидел, глядя на рдеющие уголья. Теперь пленник был одет в простую теплую одежду, но оружия ему, разумеется, не давали. И все это время его тщательнейшим образом охраняли молчаливые слуги имама.

А еще Мартин стал упорно тренироваться: приседал и отжимался, изгибался и завязывался узлом, заставлял тело вернуть гибкость, постоянно прыгал и крутился на месте, и в итоге через десять дней он уже мог подолгу ходить на руках, а затем стал совершать прыжки на стену и делать сальто. Его стражи не могли не заметить, что узник приходит в форму, и Мартин ждал, что вскоре его отведут к Старцу Горы. Но тот неожиданно появился сам.

Именно появился. Ибо однажды Мартин проснулся, чувствуя на себе чей-то пристальный взгляд. И был еще запах – дивный аромат кофе из обжаренных зерен. А еще он ощутил головокружение, какое бывает, когда начинаешь курить гашиш. Мартин, не двигаясь, приоткрыл глаза. И увидел его.

У противоположной стены в открытом очаге горел огонь. Загораживая идущий от него свет, на разложенных подушках неподвижно и прямо сидел человек. Обычно Мартин спал чутко, он всегда просыпался, когда приходили стражники или лекари, но на этот раз не уловил ни единого звука. Петли, что ли, они предварительно смазали? Ведь Синан не мог материализоваться тут из воздуха.

Лицо Старца Горы оставалось в тени, так как он сидел спиной к огню, тогда как Мартин был ярко освещен.

Поэтому имам сразу заметил, что пленник проснулся. – Да пребудет с тобой мир и милость Аллаха, Тень.

Голос имама, едва слышный, был негромким и певучим, как у опытного проповедника.

Мартин тут же скатился с ложа и распластался на полу перед Синаном. Он старался сосредоточиться, но поневоле ощутил, как страх сочится по́том из каждой его поры. И, следовательно, запах. Синан почувствует это и поймет, что пленник боится. И уже спокойнее Мартин отметил: «Это хорошо, пусть Синан знает о моем страхе».

Подобная рассудочная мысль помогла ему собраться, хотя он по-прежнему неподвижно лежал распростертым перед Старцем Горы.

– Поднимись, ради Аллаха!

– Я не смею.

– Я сам знаю, что ты смеешь, а что нет, Тень.

Синан был отважным человеком, у него не было телохранителей, и он не опасался прийти в одиночку к смутьяну, убившему в его крепости больше десятка опытных воинов. Он вообще ничего не боялся. Сирийские исмаилиты боготворили его, и это внушило имаму непоколебимую уверенность в себе. Сейчас он смотрел на Мартина спокойно и почти равнодушно. Синана называли Старцем Горы, но он был не стар, скорее в расцвете сил, только его холеная белая борода придавала ему вид человека почтенного возраста, но умение долго сидеть неподвижно указывало на то, что под темным балахоном таятся стальные мышцы. Черный капюшон, темная чалма, широкие прямые плечи, за серебристым поясом светлеют костяные рукояти двух кинжалов… Его бесстрастное худощавое лицо в полумраке казалось выбитым из гранита, густые кустистые брови прятали в своей тени глубокие провалы глаз. И взгляд – тяжелый, немигающий. Мартин лишь мельком взглянул на имама и поспешил опустить ресницы. Не из робости, а скорее из опасения, что тот, кто желает подчинить его, сам, как уже было некогда, попадет под давление холодных голубых глаз мавали. Для властолюбивого Старца Горы это было провалом, позором, его тайной… Но теперь Мартину было необходимо, чтобы Синан почувствовал свое превосходство над смирившимся Тенью.

Молчание затягивалось, и Мартин решился:

– Имам, дозволено ли мне молвить?

– Говори! И пусть слова твои будут приятны моему слуху.

Голос его был одновременно и хриплым, и мягким, но можно было легко представить, что он способен загудеть колоколом, если понадобится.

– Зачем вы продали меня еврею Ашеру бен Соломону, о, повелитель? Вы ведь знали, что я ничего не стою в его глазах.

– Я все знаю. Это ты не ведаешь, как дорого обошелся никейскому даяну. Он столько за тебя заплатил! К тому же обучить тебя и вернуть ему было нашим с ним уговором с того самого момента, как ты поступил на учение в Масиаф. Но тогда никто не знал, что ты станешь лучшим. Поэтому позже я хотел пересмотреть нашу договоренность с Ашером бен Соломоном, но он не захотел даже торговаться. И я знаю, что он не пожалел о вложенных в тебя динарах [69]. Ты прекрасно справлялся, он был очень доволен тобой… до того момента, как ты вдруг возжелал его дочь.

Синан неожиданно рассмеялся. Странный это был смех – тихий и шуршащий, будто звук уползающей по камням змеи.

– Далиль всегда превозносил твой ум и смекалку, Тень, но ты оказался глуп, как всякий влюбленный. Посвататься к дочери еврея! Разве ты не понимал, что Ашер никогда на такое не пойдет? Ибо в детстве ты был крещен и в его глазах оставался назареянином, а нет ничего более разного и противоборствующего, чем эти две религии – христианство и иудаизм! У вас разные вероучения, обычаи, языки и календари. Когда у христиан пост – у евреев праздник, то, что едите вы, вызывает у них отторжение и наоборот. Евреи считают христиан нечистыми и опасаются, что даже очистительная сила их ритуалов может быть потеряна только потому, что к ним всего лишь приблизился пожиратель свинины. И это не считая того, что брачные узы между вами очень сурово наказываются обеими сторонами.

«Он старается, чтобы я окончательно возненавидел Ашера», – подумал Мартин. Будто такое было еще возможно! И все же Синану явно необходимо, чтобы проживший столько лет под влиянием Ашера бен Соломона Тень ни на миг не сомневался, что еврей его враг.

Мартин решился сказать:

– Но ведь я не христианин. Я никогда не молился в церквях, не носил на себе знак распятия, к тому же я готов был принять иудейство. Я так и сказал Ашеру.

– Тебе это сильно помогло? О, глупец, да если желаешь знать, Ашер всегда считал тебя только прирученным хищником, и он изначально условился, что, если ты не будешь покорен, он тут же вернет тебя в Масиаф. Я знал, что так и случится, знал, что однажды ты вернешься и станешь служить мне.

– И для этого приставили ко мне Сабира?

– Ты дерзок! Мои решения никому не полагается обсуждать.

Мартин тут же поспешил склониться. От курившегося в кальяне подле Старца Горы гашиша у него слегка кружилась голова. Синан не сводил с него взгляда, и это оказалось неприятнее, чем Мартин предполагал. Но он понимал и то, что этот человек намеренно окружает себя тайной: обычно люди спокойно относятся к тому, что им привычно, а все непонятное стремятся наделить сверхъестественным смыслом. Синан желал быть тайной для пленника, ему надо было одурманить его.

– Ашер был прав насчет тебя в одном: ты – хищник! И твое появление здесь, когда ты обнажил клыки и стал убивать, подтвердило, что он не ошибся. Так что же заставило тебя смириться, Тень? Ты хочешь жить? О, я знаю, что люди так поклоняются своей телесной оболочке, что забывают о свете собственной души и ее вечной жизни.

А только я могу дать этот свет. Даже для тебя, Тень. – Ашер говорил иначе.

– Ашер много лгал, чтобы держать тебя, своего ручного волка, на привязи. И что теперь ты чувствуешь к нему?

– Я хотел бы его убить.

– Только ли его? Учти, Тень, если ты будешь служить мне, для тебя не будет ничего невозможного.

– Мне нужно знать, что меня больше не предадут. Вы ведь помните, как говорил мудрый Омар Хайям: «Я думаю, что лучше одиноким быть, чем жар души кому-нибудь дарить. Бесценный дар отдав кому попало, родного встретив, не сумеешь полюбить». Однако… если я пойму, что меня поняли и признали, я буду предан до конца!

Темный капюшон Старца Горы слегка опустился, на лицо Синана легла тень.

– Не скрою, я желал бы получить твою преданность, Тень. Однако тебя изломали, озлобили. Но знай: жизнь очень коротка, и всякое земное горе порой оборачивается вечным небесным блаженством! А все, что идет от Аллаха – великого, милосердного, всемогущего, да будет Его имя почитаемо до конца времен! – не может быть неправильным. И тебе надо было пройти это испытание, чтобы понять, с кем ты.

И вдруг почти зарычал:

– Смотри мне в глаза!

Мартин внутренне собрался. Сейчас он не должен ошибиться. Малейшая промашка – и он погиб.

Он вскинул свою обритую, как у раба, голову, взгляд его кристально чистых голубых глаз был тверд, но он постарался смотреть не в неподвижные провалы очей Старца Горы, а на его густые кустистые брови. Хочет ли Синан испытать, как действует на пленника-северянина его гипноз? Опасается ли, что сам не выдержит его взгляда, как было некогда? Заметит ли имам уловку Тени? В покое, освещенном только пробегающими по углям язычками пламени, было недостаточно света, дабы этот человек – а Синан был человеком, что бы он ни внушал своим последователям, – не заметил, что пленник играет с ним в его же игру. Что противостояние их взглядов и воли – всего лишь подделка и Тень не хочет ни подчиниться самому гипнозу, ни напугать того, кто считает себя великим властителем человеческих душ.

Это длилось довольно долго, не было слышно даже их дыхания, а потом Мартин стал медленно прикрывать глаза, сидел, слегка покачиваясь, голова его откинулась, так что обнажилось горло.

Кажется, Синан был удовлетворен.

– Что ты сейчас видишь, Тень? – спросил он глухим голосом.

– Я вижу пламя, – ответил Мартин, сам толком не понимая, какого ответа ждет от него имам.

Опять наступило долгое молчание, во время которого казавшийся неподвижным и расслабленным Мартин на деле испытывал сильнейшее напряжение. Если Синан хоть что-то заподозрит, то, не раздумывая ни секунды, ударит его одним из своих кинжалов. В ловкости этого зрелого исмаилита Мартин не сомневался.

Синан вновь заговорил:

– Ты будешь покорен мне, Тень? Ты будешь! – произнес он, уже не вопрошая, а приказывая.

– Нет.

– Почему ты не хочешь повиноваться мне, если ты обучен именно служить? И ты столь долго служил Ашеру!

Мартин глухо застонал. Потом ответил:

– Ашера я любил. Я был готов умереть за него.

– Но ты для него ничто.

Мартин вновь застонал, покачнулся… Синан подался вперед, лицо его оказалось так близко, что Мартин уловил даже исходящий от него запах гашиша. Черные глаза Синана будто ощупывали его лицо, это становилось невыносимым, и мнимый гипнотизируемый, чтобы прервать это, стал лопотать по-латыни:

– Non sum qualis eram [70].

Понял ли его Старец Горы, Мартин не знал, но имам сказал:

– Мы готовы принять тебя, если ты согласишься служить.

Мартин захныкал:

– Это невозможно. Пословица гласит: «Никто не может дважды войти в одну и ту же реку».

В голосе Синана проскользнуло раздражение:

– Я выше всех мудрствований, и ни одна пословица не верна, если я считаю иначе. Но ты слишком много рассуждаешь, Тень! Человек должен быть проще. Только тогда я могу отправить его в рай.

– Аааа… – застонал Мартин. Напряжение, которое он испытывал, стало почти нестерпимым. И все же он сказал: – Ашер убеждал, что никакого рая нет. Что все это обман.

При этом он нахмурился, слова произносил невнятно и тягуче. Ему надо было донести мысль, что Ашер презирает Старца Горы. И тот произнес с тихой шипящей яростью:

– Рай есть, Тень. Ты там был.

И Мартин после небольшой паузы покорно пробормотал:

– Дааа…

И тут Синан неожиданно приказал:

– Пляши для меня!

Это явно была проверка. Мартин сидел скрестив ноги и не знал, как нужно плясать для имама, находясь в полузабытьи. И он стал совершать медленные размашистые движения руками, поводить плечами, старался блаженно улыбаться. Было ли это то, что ожидал увидеть Старец Горы?

– Довольно, – наконец произнес Синан. – Открой глаза, Тень. Ты здесь.

Мартин облегченно вздохнул, его ощущения были сродни ощущениям ныряльщика, который пробыл под водой слишком долго и теперь наконец набрал полную грудь воздуха.

– Мой господин?..

Синан резко поднялся и прошелся по комнате. Его тень достигала самого свода, прямая и бесконечная, как у истинного повелителя смертных.

– Я догадывался, что ты не веришь в мой рай, Тень, – произнес Старец Горы, но при этом не обмолвился ни словом о насмешках Ашера над его раем. Опять проверка?

Мартин молчал. Показалось ему или нет, но в негромком глухом голосе имама как будто чувствовалось облегчение. Похоже, Мартину все-таки удалось убедить прозорливого Синана, что он подвержен его чарам, и тот остался доволен, удостоверившись, что голубоглазый Тень не только повинуется его воле, но и не имеет над ним самим власти, как было раньше.

Мартин покорно склонил голову.

– Простите, господин, но Ашер бен Соломон поведал мне, что рая нет, – повторил он то, что говорил под гипнозом.

– Но рай есть! – резко повернулся к нему Старец Горы. – Я создал его! Мой рай – это красота и наслаждение. Много ли в мире подобного? О нет, в мире много простого и обыденного, но оно зачастую кажется совершенным. Возьми, к примеру, породистого скакуна – воплощение грации, силы, мощи, красоты. Но внутри только груда костей и мяса, кровь, слизь, кишки, разложение… Я же создал красоту, куда попадают избранные, где они получают отраду. Может, скажешь, что отказался бы еще раз побывать там?

Мартин улыбнулся.

– Нет.

– Тогда почему ты так сопротивлялся?

– Я не хочу умирать по приказу, – ответил Мартин, понимая, что Синан должен поверить в его полную откровенность.

Тот заговорил после некоторого молчания:

– Тебе необязательно умирать, Тень. Умирают фидаи, а те, кто может принести пользу нашему делу, – живут. И мне нужны такие люди, как ты, – умные, отчаянные, сильные. Для этого я и вернул тебя, чтобы ты служил более высоким целям. Каким, спросишь ты?

Со временем узнаешь. Знания поступают постепенно, цели открываются не сразу. Но если будешь служить мне, я награжу тебя так, что даже рай с гуриями покажется тебе ничем. Власть, познание, наслаждение – все будет дано тебе. Если пожелаешь, я даже подарю тебе ту, которая пленила тебя. Англичанку.

Сердце Мартина замерло, пропустив пару ударов. А когда забилось… Он только надеялся, что проницательный Синан не заметил, какое волнение охватило его при упоминании о Джоанне. Стал себя успокаивать: при чем тут Джоанна? Она – родственница короля Ричарда Львиное Сердце, она недосягаема для Синана. Если для этого убийцы правителей и вельмож есть хоть что-то недосягаемое. Выходит, проклятый Сабир все же рассказал Старцу Горы о последнем задании Ашера, а Терпеливый мог заметить, что Тень и впрямь увлекся черноволосой англичанкой.

Мартин набрал в грудь как можно больше воздуха, медленно выдохнул и заговорил спокойным голосом, сдерживая пронзающую его дрожь:

– Англичанку? О, я вижу, мудрейший, что Сабир сообщил вам о моем… гм… о моем не самом неприятном поручении от Ашера бен Соломона. Но при чем тут эта леди? Женщина для мужчины только утеха в часы досуга, и Сабир был бы более честен с вами, если бы рассказал о той, ради которой я старался выполнять любое повеление никейского даяна. Подарите мне Руфь бат Ашер, о, повелитель, – и я стану преданно служить вам!

И тут впервые по тонким губам имама проскользнуло что-то наподобие усмешки.

– Я не ожидал, что ты все еще так любишь дочь Ашера.

– Люблю дочь Ашера? О нет, наимудрейший. Как может любовь расти в саду предательства? И я ненавижу ее так же, как некогда любил. И жажду сам покарать изменницу.

Он говорил это с нарочитым пылом, а сам молил про себя: «Забудь о Джоанне, Синан, забудь!»

Старец Горы о чем-то размышлял, перебирая маленькие зерна четок, а потом взял что-то в углу, куда не попадали отблески огня, и, опустившись на прежнее место, протянул Мартину какой-то мешок.

– Я знал, что ты такой, как мне и виделось. Поэтому приготовил для тебя подарок, Тень. Развяжи же завязки этого мешка.

Мартин повиновался. И через миг держал в руках… голову Руфи.

Он смотрел на голову своей былой возлюбленной, своей невесты, как некогда он считал. От нее исходил запах бальзамирующего раствора, ее коротко обрезанные кудряшки облепили посиневшее лицо с закрытыми глазами и полуоткрытыми губами… какие он некогда целовал. И теперь ее убили из-за него.

Лицо Мартина осталось спокойным, хотя в теле будто разлился холодный давящий свинец. Зачем? Руфь… Мартин вдруг вспомнил, как она любила ярко одеваться, как они жарко целовались в саду и девушка пылко шептала ему: «О, как ты прекрасен, возлюбленный мой…» Синан будто прочел его мысли.

– Не сожалей о ней. Она предала тебя, и я, предугадав твое желание, покарал ее за тебя. Но теперь забудь Руфь бат Ашер. Сладострастные гурии в моих райских садах вскоре затмят в твоей памяти прелести юной еврейки.

Мартин поднял на него свои излучающие синий свет глаза, смотрел лишь миг, но потом отвернулся и судорожно сглотнул.

– Ашер не простит вам этого.

– Мне? Нет, Тень, он не простит этого тебе. Ведь он считает, что ты бежал! Старый еврей, несмотря на уверенность в своей прозорливости, так и не проведал, что Терпеливый – мой человек. И не узнает, ибо для него Сабир умер, когда изуродованное разбухшее тело его наемника выловили из вод озера близ городских стен Никеи. Узнать утопленника будет мудрено, но Терпеливый хитер и, прежде чем отправиться с тобой в плавание, обрядил подходящего человека в свой богатый парчовый халат и засунул ему за пояс свою приметную палицу с головой пантеры. Ашер опознал его в утопленнике… Как думаешь, что он решит? Правильно. Даян посчитает, что это ты убил и утопил Сабира, а сам скрылся. Ловкому Тени такое под силу. Ха! – повеселел Синан, и на его суровом худом лице снова появилось подобие улыбки. – Самодовольному Ашеру бен Соломону не повредит пожить в страхе из-за тебя. Он уже разослал своих лазутчиков, дав твои приметы. Но ведь это не спасло его дочь от мести обманутого им воспитанника!

В голосе Синана, обычно таком спокойном, теперь звучало торжество.

– Ашер люто ненавидит тебя, Тень, но еще больше боится. Он на все будет готов, чтобы избавиться от этого страха. И самое забавное, что именно ко мне он обратился, чтобы найти и убить тебя.

Мартин почувствовал, как кровь заледенела в жилах.

– И какую же цену вы с него востребуете, чтобы отдать мою голову?

Теперь на лице Старца Горы не было и намека на улыбку.

– А это уж будет зависеть от тебя, Тень.

Все, Синан не оставил ему выбора. И Мартин склонился к его ногам.

– Я понял. Вы спасаете меня от Ашера. Это стоит благодарности. Приказывайте, я повинуюсь!

Синан неспешно убрал голову Руфи в мешок и затянулся трубкой из кальяна – в сосуде слегка забулькало.

– Я должен убедиться, что ты будешь верно служить. Что предан мне душой, а не по принуждению, а также должен удостовериться, что ты сто́ишь моей защиты, что ты по-прежнему лучший из воспитанников Масиафа, не утративший своей ловкости и сноровки не только в схватке, но и в деле, какое можно поручить лишь ассасину. Поэтому через несколько дней, когда я решу, что мой Тень готов, ты отправишься в город Тир и там передашь человеку по имени Конрад Монферратский предупреждение от меня. Он должен понять, что виноват передо мной и обязан выполнить мой приказ. Но что я вижу? Ты хмуришься? Тебе страшно?

– Страшно, повелитель. Только глупец не страшится, когда рискует собой. Да, я привык выполнять опасные задания, но у Ашера я обычно старательно готовился и все обдумывал, чтобы не погибнуть во время своей миссии, а тут вы отправляете меня к Конраду Монферратскому, человеку, который знает меня. Он велит схватить меня еще до того, как я смогу передать ему послание.

Не сводя неподвижного взгляда с Тени, Синан снова затянулся.

– В тебе осталось слишком мало от истинного фидаи, который действует, не раздумывая. И все же ты умен и ловок, а твоя осторожность некогда помогла тебе пробраться в шатер проклятого Юсуфа ибн Айюба, который находился посреди лагеря его войска. Видишь, я ничего не забываю. Как и знаю, что тебя учили менять внешность до неузнаваемости, ловко притворяться и прокрадываться куда угодно. Твой учитель Далиль поручился за тебя, уверяя, что ты лучший. А лучшим я даю самые ответственные задания. От этого будет зависеть не только твоя жизнь, но и жизнь твоего учителя Далиля. И учти, – тут лицо Синана напряглось, резче обозначилась линия его острых скул, брови сошлись к переносице, – учти, ты не сможешь скрыться от служения мне. Ибо я не прощаю обмана. Если же ты справишься, тебя ждет награда. А если нет… У тебя будет слишком много врагов, желающих твоей смерти. Все воины Масиафа будут искать тебя, чтобы убить. И тебя будет искать Ашер. Поверь, у него и кроме тебя есть наемники, причем очень умелые. Однако я не стану угрожать, а скажу, что твое повиновение мне не только спасет тебя, но и возвысит. Более того, однажды, когда я поверю, что ты мой до глубины души… Что ж, однажды настанет день, когда я подарю тебе и голову твоего врага Ашера.

Мартин вздрогнул и припал к ногам имама.

– Я сделаю все, что в моих силах, наивысочайший! Ибо ничего я так не желаю, как отомстить тому, кто меня предал.

Глава 14

Рамла на пути в Иерусалим для крестоносцев считалась особым местом. И когда их армия дошла до руин этого города, было решено расположиться тут лагерем и совершить торжественный молебен в память о тысячах мирных паломников, каких зверски убили тут еще до начала Крестовых походов.

Сильный красивый голос нового епископа Яффы Рауля зычно гремел между библейскими псалмами, исполняемыми коленопреклоненными воинами Христа:

– Requiem aeternam dona eis Domine!.. [71]И множество голосов отвечали слитно и едино:

– Et lux perpetua eis [72].

Король Ричард произносил эти слова вместе с тысячами и тысячами своих паладинов, но мысли его витали далеко, а его религиозное рвение словно уносил порывистый холодный ветер, столь неожиданный в этих краях, еще недавно жарких или же просто упоительно теплых, к каким крестоносцы привыкли во время пребывания в Яффе. Да, в Яффе все было благополучно, пока Ричард едва не лишился своего положения.

Он вспоминал.

В конце октября в большом шатре у восстановленных стен Яффы состоялся совет предводителей крестоносцев. И там вдруг неожиданно, вся в алом, словно яркое праведное пламя, появилась королева Иоанна Сицилийская.

Ричард тогда просто онемел. Меньше всего он ожидал увидеть здесь свою сестрицу Пиону! Он ведь сам наблюдал со стен Яффы, как она отправилась вместе с братом султана в Иерусалим. Это был тайный отъезд, мало кто знал о плане Ричарда закончить поход путем договора и брачного союза между мусульманским принцем аль-Адилем и христианской принцессой из царственного дома Плантагенетов. Ричард не сомневался, что в результате этого брака крестоносцы без кровопролития получат Иерусалим и, когда его паладины узнают, что доступ к святыням открыт, они поймут правоту английского короля. Но оказалось, что Иоанна и не думала вступать в брак с неверным. Об этом она и говорила на совете, взывая к пониманию единоверцев и живописуя, какую ужасную участь собирался навязать ей Ричард Львиное Сердце.

Какой же тогда поднялся шум после ее речи! Короля Англии, главу похода, обвиняли ни много ни мало в отступничестве от Креста! Причем возмущались все – и вожди, и рядовые воины, и священники, даже друг Ричарда епископ Солсбери гневно вопрошал Плантагенета, как такое могло прийти ему в голову? Всегда поддерживавший Ричарда Генрих Шампанский, его племянник, который, как оказалось, все это время укрывал у себя несчастную принуждаемую Иоанну, и тот укорял главу похода. Что уже говорить о его соперниках Гуго Бургундском и Леопольде Австрийском, последний из которых так и заявил, что Ричард, идущий на сговор с врагами, более недостоин возглавлять рати воинов Христовых.

Тогда словам Леопольда не придали значения – авторитет Ричарда был все еще непоколебим, чтобы кто-то осмелился посягнуть на его место, однако Иоанна подлила масла в огонь, поведав, что ее кузина Джоанна де Ринель вызвалась пожертвовать собой и, спасая королеву Сицилийскую, отправилась вместо нее в Иерусалим, в то время как сама Пиона тайно осталась в Яффе, чтобы дожидаться ответа на ее письмо к Папе Римскому. И ныне ответ от Святого Престола получен! – вскинула руку со свитком с печатью Его Святейшества Иоанна. Когда же она зачитала гневное послание Целестина III, шум в шатре перешел в настоящий рев. Ричарда никто не пожелал выслушать, несмотря на все его попытки объяснить свою позицию. В гневе Плантагенет даже толкнул напиравшего на него бургундского Медведя, они едва не подрались, а недавно прибывший из Акры епископ Бове, этот интриган в сутане поверх кольчуги, то и дело вопил, что прав был его повелитель Филипп Французский, уверявший Папу, что именно дурной нрав Ричарда приведет к ссорам и раздорам среди крестоносцев и это может повредить святой миссии их дела и свести на нет все достигнутые победы.

В итоге на разгневанного Ричарда навалились сразу несколько человек, причем короля держали даже его соратники-тамплиеры, которым повелел успокоить английского Льва его друг магистр Робер де Сабле.

Вот тогда-то на совете и вспомнили слова Леопольда о том, что бешеный Ричард Львиное Сердце не достоин возглавлять воинство Христово.

Да, Ричард был на грани поражения. И все это ему устроила сестрица Пиона, его любимая малышка, которой он прочил императорскую корону самого прославленного на земле королевства – королевства Иерусалимского!

После такого предательства сестры Ричард видеть ее не мог. Но теперь Пиону охраняли все, кто восстал против Ричарда, и единственное, что он смог сделать, так это лишить сестру удовольствия слушать пение ее любимого менестреля Блонделя. Ричард даже грубо заметил Пионе при посторонних, что она, отказавшись от великой чести стать женой Иерусалимского правителя, слишком много времени проводит со смазливым трубадуром. Откуда у нее эти не подобающие положению предпочтения? Сначала увлеклась шотландцем Осбертом Олифардом, о чем сплетничали даже лагерные прачки, а теперь у нее в любимцах низкородный менестрель Блондель, которого Ричард возвысил только из уважения к его дару музицирования. Причем сам Блондель вовсе не обиделся на Ричарда и в тот вечер после совета был единственным, кто остался подле монарха, тешил его дивным пением, в то время как Ричард с ужасом сознавал, что все его усилия могут пойти прахом, с ним перестанут считаться и… И черта с два! Пусть эти выскочки и попрекают его в измене, в преступном сговоре у них за спиной, даже в транжирстве средств крестоносцев – ведь восстановление крепостей кажутся им ненужными для их войны, – но все же они зависят от его денег, и вряд ли кто-то другой из них возьмется оплачивать военные расходы столь щедро, как английский король.

А тут еще, ко всем бедам, у проведавшей обо всем Беренгарии случился выкидыш! Эта новость окончательно подкосила Ричарда. Ну почему его скромница жена таилась до последнего, что она в тягости? Если бы он знал, что королева ждет наследника… Но что бы он сделал тогда? Разве отказался бы от своего плана мирным путем завершить дело, какое все чаще начинало казаться ему невыполнимым? Это его верные паладины рвались в бой, а он уже понимал, что им предстоит углубиться во вражескую, превращенную в пустыню территорию, где рядом не будет флота, подвозившего провизию и медикаменты, где они окажутся один на один с опытным врагом Саладином, который сделает все, чтобы Иерусалим остался под знаменем Пророка и христианские паломники никогда не смогли преклонить колени у своих наивеличайших святынь.

Ричард был реалистом и, столкнувшись с тактикой ведения войны Саладина, стал понимать, что поход на Иерусалим грозит им страшными бедами. К тому же прибывшие им на помощь крестоносцы из Европы, воодушевленные успехами армии Ричарда в Святой земле, так и остались в Акре, богатом городе, полном восточной роскоши и удовольствий, и вовсе не спешили влиться в ряды тех, кто был готов рисковать собой ради освобождения Гроба Господня. И это тогда, когда Саладин созывал под свои знамена эмиров со всех подвластных ему земель!

Еще до вышеупомянутого совета Ричард послал за свежим подкреплением в Сен-Жан-д’Акр короля Гвидо де Лузиньяна. Но у мягкого по натуре и не пользующегося доброй славой Гвидо ничего не вышло: он не смог уговорить новых крестоносцев выступить против Саладина. Зато с этим куда более успешно справился его брат, коннетабль Амори. Вот он-то и сформировал новые отряды и, оставив младшего брата править в Акре, провел новобранцев маршем к Яффе, причем по пути к ним примкнул ранее не собиравшийся сражаться барон Балиан Ибелин, успевший укрепить завоеванные вдоль побережья крепости, оставив там воинские гарнизоны. Ричард был рад его приходу и надеялся на поддержку. Но вот присоединившегося к ним Бове… Когда пару месяцев назад этот склочный епископ уезжал из Яффы, Ричард едва ли не возблагодарил Господа. Но теперь его недруг епископ вернулся и заявил, что сделает все от него зависящее, дабы надменный король Англии не поступал с крестоносцами, как со своими подвластными вилланами, о чем он и сообщил на совете уже на следующий день.

Ричард внутренне кипел, но заставил себя сдержаться, ожидая, какое решение примут другие вожди. Он дал себе слово, что будет терпелив ради Господа и ради их святого дела, и сказал на совете, что готов снять с себя полномочия, если благородное собрание решит, что король Англии не достоин возглавлять поход. Ему стало даже любопытно, на кого укажут предводители, кто в их глазах способен взвалить на себя столь непосильную ношу. Или его славные военачальники не понимают, что большая часть войск под рукой английского короля? Да и кто возьмет на себя все расходы и сможет заставить повиноваться столь разномастную армию?

Власть манит всех. И собравшиеся на очередном совете вожди долго спорили, сначала все еще поглядывая на непривычно тихого Ричарда, а потом будто забыв о его присутствии. Они не согласились отдать первенство воинственному епископу Бове, чье появление в стане крестоносцев раздражало не только английского короля, но и Гуго Бургундского. Медведь сразу почувствовал, что этот Филипп де Дре, епископ Бове и кузен короля Франции, сам жаждет возглавить силы французских войск, потеснив от управления даже его, герцога Бургундского. Бове же громогласно объявил, что готов возглавить все войско, если его признают достойным. Но не признали. Отклонили собравшиеся и кандидатуру надменного Леопольда Бабенберга: австриец был отчаянным воином, однако все его полководческие начинания обычно оканчивались крахом. Кто-то из вождей указал на магистра ордена госпитальеров Гарнье де Неблуса – местного уроженца и мудрого, опытного командира. Одна ко присутствующие на собрании главы тамплиеров сразу помрачнели – рыцари Храма вряд ли бы признали верховным командующим магистра соперничающего с ними ордена. К чести госпитальера Гарнье, надо отметить, он сразу отказался от предложения, ибо понимал, какой разлад это произведет в рядах орденов. Однако тот же Гарнье предложил, чтобы во главе войска стал другой пулен, прославленный герой защиты Иерусалима Балиан Ибелин. Пожалуй, даже Ричард был готов поддержать эту кандидатуру, но большинство воспротивилось: Балиан, сколь его ни уважали, все же был больше известен не своими победами, а продуманными отступлениями – он успел вовремя уйти из обреченного на поражение боя при Хаттине, его героическая оборона Иеру салима окончилась сдачей Святого Града, но никак не удачными боями с Саладином. Скорее уж пусть будет Амори де Лузиньян, опытный воин и коннетабль королевства Иерусалимского, говорили некоторые из присутствующих, в основном местные пулены. Но поставить главой войска Амори означало возвысить Лузиньянов, а король Гвидо по-прежнему не пользовался среди крестоносцев популярностью, и его королевский статус держался только на уважении к Ричарду, все еще поддерживающему своего земляка из Пуату. Выходит, опять Ричард?

– Мы не можем этого допустить! – дергая кадыком на длинной шее, кричал епископ Бове. – И если вы не хотите подчиняться Лузиньяну, что вполне справедливо, то кто нам мешает вызвать сюда и назначить главой воинства того, кто более иных заинтересован в возвращении Иерусалимского королевства под власть Христа? Я говорю о маркизе Конраде Монферратском!

Многие с воодушевлением поддержали его, однако тут неожиданно вступил в спор до этого отмалчивавшийся Ричард.

– Мои люди не пойдут за Конрадом, и я не дам денег на его кампанию! – негромко, но с нажимом произнес он, и все повернулись к нему, будто только теперь вспомнили о присутствии короля.

Да, обсуждая кандидатуру главы похода, они понимали как само собой разумеющееся, что король Англии согласится оплачивать все расходы кампании, но просто опешили, услышав его отказ. Епископ Бове первый заявил Ричарду, что тот из одного лишь упрямства готов сорвать освобождение Иерусалима из рук неверных.

– Я не признаю Конрада, – вскинул руку Ричард, стараясь перекричать собравшихся, – потому что он за нашими спинами вступил в переговоры с Саладином.

Тотчас настала тишина. Стало даже слышно, как пораженный епископ Бове громко икнул, но потом опомнился и завопил, что все это чудовищная клевета.

– Я могу это доказать! – глядя исподлобья на командиров, произнес король. – Несколько дней назад я послал графа Онфруа де Торона в Иерусалим. Вы ведь знаете, что молодой Онфруа прекрасно говорит на языке сарацин, вот я и отправил его к неверным, чтобы он договорился о возвращении нашей родственницы Джоанны де Ринель. Вы ведь понимаете, что сию даму надо вернуть, объяснив ее появление там как недоразумение? И вот, будучи в Святом Граде, Онфруа встретил там верного Конраду барона Рено Сидонского. Онфруа прислал мне голубя с сообщением, что Рено Сидонский даже не скрывал от него, что прибыл по приказу правителя Тира. Выходит, наследник Иерусалимского королевства ведет за нашими спинами переговоры с султаном. Как это назвать, если не предательством?

– Но ведь и вы затеяли тайные переговоры с аль-Адилем за нашими спинами! – тут же нашелся епископ Бове. – Даже собирались втайне от нас оскорбить весь христианский мир, отдав неверному родную сестру. Как это назвать, если не предательством? – повторил он вопрос Ричарда, подражая при этом интонации английского короля, чем вызвал смех некоторых присутствующих.

Правда, все сразу умолкли, когда Ричард поднялся во весь свой исполинский рост.

– Я сказал свое слово, мессиры. Если вы изберете предателя Конрада, я поведу свои войска отдельно от вас. И на мою помощь можете не рассчитывать. Однако любого другого претендента я поддержу – клянусь в том венцом терновым!

И с этими словами он вышел из шатра.

Король направился проведать Беренгарию, которая была еще очень слаба после выкидыша. Но вскоре он пожалел, что покинул совет: во-первых, ему бы следовало остаться, ибо сам он хотел поддержать кандидатуру своего племянника Генриха Шампанского, уже проявившего себя неплохим стратегом в военном деле, несмотря на молодость. А во-вторых… видеться с Беренгарией Ричарду было как никогда тяжело.

Происшедшее с ней несчастье озлобило его жену. Эта обычно тихая и покорная девочка теперь винила супруга во всех своих бедах.

– Вы предали дело Христа, связавшись с неверным, – желчно шептала она, вырывая у мужа свою влажную потную ручку и натягивая покрывало до самых глаз. Ее головка с гладко зачесанными каштановыми волосами утопала в подушках, глаза и нос были покрасневшими от непрерывного плача. – Я буду молиться о вас, Ричард, но… О Пречистая Дева! Как вы могли задумать такое предательство и отдать этим язычникам вашу родную сестру! Я не могла в это поверить… Я всегда думала, что мой супруг – лучший из воинов Христа во всем подлунном мире, а вы… Вы грешник! Все наши беды из-за вас! Это именно из-за ваших грехов мы потеряли наше дитя, из-за вас мы никогда не отвоюем Святой Град!

Ричард стремительно вышел. Слова искренне верующей жены вызвали в его душе смятение. Но Беренгария права: да, он грешник, он носит в себе зло, не слушает соратников, сошелся с неверными… грешил с Девой Кипра… Ричард был очень зол на себя за эту связь. Стоило ли ему перед походом так унижаться перед отцами Церкви на Сицилии, нести покаяние в одной власянице и позволить отстегать себя ради отпущения грехов, чтобы в итоге лукавый завел его в объятия блудницы? Но знатной блудницы, от которой так просто не отделаться. Куда бы ее услать, эту Деву Кипра? Слишком ценная заложница эта царевна, чтобы он мог оставить ее без присмотра. Может, отправить ее в Акру? Но он уже решил услать туда саму королеву, после того как его жене станет лучше, да и Пиону следует туда же отправить. С глаз долой жену и сестру! Однако если оставить Деву Кипра в Яффе, то Беренгария в Акре просто изведется от ревности. Да уж… Скверно. А еще скверно на душе из-за тревоги за кузину. Не так уж много они общались, и пусть Джоанна и сорвала его планы брачного союза сестры с аль-Адилем, но все же они родня, и долг Ричарда – позаботиться о ней. Ричард хотел было сперва отправить за Джоанной ее мужа Обри, но тот вдруг резко воспротивился: чтобы он возвращал жену, которая добровольно сбежала от него к сарацину? И даже намека не сделала мужу, когда Обри лично провожал ее к аль-Адилю! Теперь над ним потешается все воинство крестоносцев. О, Джоанна опозорила его, уверял де Ринель, и так злился, что даже шепелявил сильнее обычного, чем вызывал и смех, и жалость. Однако и понять его можно. В итоге Ричард взялся лично позаботиться о родственнице и отправил за ней графа Онфруа, дабы обговорить сумму выкупа за кузину. Ох, скорее бы уже Онфруа вернулся с Джоанной. Тогда хоть одной проблемой будет меньше. Да и совет рано или поздно должен прийти к какому-то решению. В любом случае…

Король не успел додумать мысль до конца, когда услышал сигнал тревоги. Оказалось, что прибыл гонец с известием, что на один из отрядов крестоносцев напали превосходящие силы сарацин. Ричард еще до начала второго совета отправил на заготовку фуража сотню пехотинцев под прикрытием тамплиеров, и вот на них-то и набросились тюрки числом больше четырех тысяч.

Ричард, как только узнал, что его люди заняли круговую оборону и стойко сдерживают атаку неверных, тут же вскочил на коня и стал отдавать приказы. Он торопился, ибо с пехотой фуражиров отправился и его друг Роберт Лестер, а король никогда не оставлял соратников в беде. Даже еще недавно упрекавший своего сюзерена епископ Солсбери умолял короля поостеречься, но Ричард только огрызнулся, сдерживая разгоряченного скакуна:

– Я их туда послал, и если они умрут без меня, то пусть никто не назовет меня больше королем!

Ричард мигом собрал отряд добровольцев, и каждый из них рвался примкнуть к своему непобедимому королю с сердцем льва. Крестоносцы строились в боевом порядке, и не прошло и получаса, как большой отряд понесся на помощь своим.

Сарацин пугало уже само имя Ричарда, а при его появлении они, даже в численном превосходстве, начинали испытывать ужас. Он же вихрем ворвался в их ряды, не чувствуя ни страха, ни усталости, и был подобен разящей молнии. Его оружие раз за разом вздымалось и опускалось, противники разбегались, не обращая внимания на пытающихся убедить их эмиров, что-де сарацинских воинов больше числом, что на их стороне Аллах, что вот сейчас они…

Но ничего поделать они уже не могли. В бою Ричард, неустрашимый, как бог войны, был в своей стихии, он носился по полю, подбадривая крестоносцев зычным голосом, в котором гремел металл, голосом, который не знал снисхождения. И если в рядах его войска возникала брешь, он сам бросался в нее, увлекая за собой рыцарей, и как только они занимали ее, вновь наседал на врагов, крушил их, разил, побеждал!

В итоге это сражение превратилось в погоню, из лагеря к королю неслись все новые отряды, и, наседая на противников, крестоносцы совершили быстрый рейд по вражеской территории, в пылу сражения разбив стоявших станом мусульман при Йязуре и захватив всю округу.

Возвращался Ричард как победитель. Уже никто не смел говорить, что он не достоин возглавлять поход, эти речи были сразу забыты, зато все вокруг с гордостью говорили, что Ричард не оставляет своих в беде, на него можно положиться и они ему верят.

Только сам король не забыл брошенных ему в лицо обвинений, что он-де готов сговориться за их спинами с иноверцами, поэтому в доказательство своей решимости приказал казнить всех находившихся в плену сарацинских эмиров. После этого Ричард объявил о начале похода.

О, это сразу воодушевило армию! Раздался великий вздох облегчения, в мгновение ока все вокруг посветлело от улыбок, и там, где недавно царили недоверие и озлобленность, сразу наступило радостное возбуждение. Люди хлопали в ладоши, нарастал восторженный гул, и тысячи глоток выкрикивали только одно имя: Ричард! Ричард! Ричард! Споры об избрании другого главы похода были моментально забыты, воины собирались, облачались в доспехи, садились на лошадей, строились в отряды там, где им было указано командирами, дружно составляли колонну.

Но все же продвигались они медленно – из-за большого обоза, который пришлось взять в поход, так как теперь крестоносцы лишились помощи флота и на вражеской территории, опустошенной и разрушенной, могли рассчитывать только на самих себя.

Перед выступлением Ричард отдал последние распоряжения: его супругу и сестру, с которой он все же решил помириться перед походом, следует отправить в Сен-Жан-д’Арк, как только дамы будут в состоянии тронуться в путь. Яффа остается на попечительство епископа Рауля и Обри де Ринеля (последний, оказавшийся отнюдь не столь превосходным воином, как рассчитывал король, тем не менее проявил себя как неплохой интендант, и ему предстояло следить за городом и близлежащими землями). У него же под присмотром оставалась и Дева Кипра, которую Ричард так и не решился куда-нибудь отправить. Беренгария, конечно, расстроится… но сейчас ему уже не до ее обид и упреков. Ричард вообще был рад, что не будет видеться с женой какое-то время.

В первые дни выступления английский Лев был в приподнятом настроении. Но потом приехал из Иерусалима Онфруа с известиями о Джоанне де Ринель, и король вновь забеспокоился. Онфруа передал султану деньги за родственницу Плантагенета, однако Саладин приказал сопровождать даму не графу де Торону, а людям аль-Адиля, и Ричарду оставалось тешить себя мыслью, что этот эмир, с которым он настолько сдружился, что даже посвятил его в рыцари, не поступит со своим английским другом бесчестно, особенно после того, как получил за свою мнимую невесту столь богатый выкуп.

Но, возможно, не отличавшийся храбростью красавчик Онфруа и не рвался в охранники к леди де Ринель? По крайней мере он сообщил, что лично видел, как Джоанна в алой вуали и известном всем любимом венце королевы Сицилийской выезжала из Иерусалима, а затем в сопровождении отряда стражей направилась в сторону побережья. Так что они встретят леди со дня на день на старом пути паломников, уверял Онфруа.

Однако день шел за днем, медленно шествовавшее войско, обремененное многочисленными возами с поклажей, все дальше продвигалось вглубь вражеской земли, но встреча так и не состоялась. Пока крестоносцев никто не тревожил, а вот погода стала стремительно ухудшаться. Пошли дожди, небо затянуло тучами, сильно похолодало. Армия продолжала идти; Ричард, как и раньше, приказывал не разрывать строй и двигаться под прикрытием орденских рыцарей – в авангарде по-прежнему выступали тамплиеры, а защищали обоз, замыкая шествие, облаченные в черное с белыми крестами госпитальеры ордена Святого Иоанна.

По пути воинство делало остановки в разрушенных крепостях былого Иерусалимского королевства: в Казаль-де-Плейн, куда со стороны побережья будут со временем подвозить провиант и оружие фуражиры, потом в замке Маен. Возле последнего сарацины как будто вспомнили о них – опять наскоки, убитые в ночи стражники, попытки прорваться в лагерь и поджечь палатки под покровом ночи. Крестоносцы поутру обнаруживали у возов мулов и волов с перерезанными шеями и сухожилиями, пропадали также и сами воины, и Ричард приказал усилить сторожевые посты. Каждый лагерь окапывался валом, образовывавшим ров, в насыпь втыкались колья, но даже древки для них рыцари были вынуждены везти с собой на телегах, ибо в округе по приказу султана Саладина не осталось ни единого деревца.

Наконец они дошли до Рамлы – сарацинского города, единственного, какой возвели тут мусульмане пять веков назад, когда захватили эти византийские владения, ибо обычно почитатели Пророка довольствовались теми населенными пунктами, какие перешли к ним после победы над ромеями. В Рамле и поныне возвышалась большая белая мечеть, возведенная много лет назад, а вокруг были руины, ибо, как и везде, сарацины разрушили некогда стоявшую здесь крепость крестоносцев Кастель Арнольди. Ричард приказал армии сделать привал, а священники предложили воинству Христову совершить молебен за упокой души тех паломников, которые ехали к Святому Граду в то время, когда еще не прозвучал клич Папы Урбана II о крестовом походе. Ведь одной из причин похода рыцарей-христиан и было зверское убийство этих мирных паломников…

Ричард огляделся – низкие тучи, голая серая равнина и сотни, тысячи паладинов, преклонивших колена у крестообразных рукоятей мечей. Королю стало не по себе, оттого что в мыслях он так далеко от своего воинства, что думает о своих проблемах, о суетном. И он вместе с ними стал торжественно петь «Miserere» [73].

Рамла… Несколько сотен лет паломники проходили мимо этого мусульманского города по дороге в Иерусалим. Опасный и долгий путь, враждебно настроенное население, нетерпимость местных жителей. Среди верующих паломничество приравнивалось к подвигу, который многим стоил жизни… Поэтому решившие искупить грехи христиане собирались в большие сообщества, чтобы вместе противостоять грабителям и убийцам, подстерегавшим их на пути. И вот однажды паломники собрались в большую десятитысячную группу, которую повел Гюнтер, епископ Бамбергский. Высадившись в порту Яффы, они двинулись по дороге на Иерусалим – бароны и князья, монахи и ремесленники, их жены и дети, бедные и богатые. Они не думали об усталости и передвигались достаточно скоро, так как надеялись попасть в Священный Град на Пасху и там отпраздновать Светлое Воскресение Христово.

В Страстную неделю паломники сделали привал неподалеку от Рамлы, но тут на них напали воинственно настроенные разбойники бедуины. Град стрел обрушился на утомленных путников, многие были убиты сразу, но остальные решили сопротивляться: они сдвинули свои возы и тележки, на каких в Иерусалим ехали больные, женщины и дети, и забаррикадировались ими. Большинство паломников не имели при себе оружия, как и полагается при восхождении к Святому Граду, они отбивались камнями и паломническими посохами, но все больше из них погибало, не в силах противостоять хорошо вооруженным убийцам. И в какой-то миг епископ Гюнтер громко спросил: что важнее для них – совершить паломничество или принять во имя Христа мученическую смерть? Он приказал им помолиться и опустить оружие, не пятная душу убийством. А может, епископ надеялся мирными действиями добиться у врагов снисхождения? Тщетно. Озверевшие сарацины, опьяненные видом крови и покорной добычей, продолжали обстрел, пока у них не закончились запасы стрел. После этого они набросились на молящихся с тесаками. Эта бойня продолжалась два дня, со Страстной пятницы до Пасхи весной 1065 года от Рождества Христова, пока у убийц не устали руки, пока им самим не стало дурно от вида изрубленных тел и запаха крови.

Страшные воспоминания. Горько и пусто становится от них на душе.

Ричард последний раз произнес аmenи, широко осенив себя крестным знамением, поднялся с колен и огляделся. По небу по-прежнему неслись темные тучи, у его воинов были хмурые и усталые лица. Крестоносцы кутались в накидки под порывами холодного ветра, смотрели на небо, откуда уже падали первые тяжелые капли. Скоро опять польет как из ведра.

Ричард приказал разбить лагерь, выставить стражу, отправил разведчиков осмотреть окрестности. Крепостные стены Кастель Арнольди зияли проломами, но за их развалинами можно было сделать укрытие. Ибо, похоже, им придется задержаться тут надолго. Казалось, даже природа была против их продвижения.

– Господи! – взмолился Ричард. – Господи, я только слуга Твой! Веди меня или же дай знак, что я недостоин за Тебя сражаться, и останови!

Он повернулся и увидел неподалеку кутавшихся в свои белые с алым крестом плащи тамплиеров. Среди них король заметил Уильяма де Шампера. Их взгляды встретились, и Ричард Львиное Сердце поспешил отвести глаза. Нет, он пока не в силах сказать ему, что Джоанна де Ринель погибла. Может, позже… Ричард не имел права скрывать это от ее брата.

Весь день, несмотря на дождь и ветер, крестоносцы обустраивали лагерь. По такой погоде настроение у них было не самое лучшее, и все же они пели:

Дорога наша нелегка, но цель уже недалека.

Крепитесь, братья, ни за что мы не свернем с пути. Чужих песков палящий зной и дождь холодный проливной Тому, кто верою силен, легко перенести.

Ближе к вечеру лагерь уже выглядел как должно: крестоносцы соорудили коновязь, под навесами из просмоленной парусины сколотили и установили длинные столы, шатры для командиров устроили среди руин крепости, простые воины расположились вокруг костров.

Вечером Ричард ждал в своем протекавшем во многих местах шатре донесения разведчиков, и, как обычно бывало, наиболее скоро и действенно справились с осмотром окрестностей тамплиеры. К королю их препроводил сам маршал де Шампер, и пока его люди докладывали обстановку, Ричард старался не смотреть в его сторону, сосредоточившись на донесении. И все же, когда лазутчики ушли, король собрался с духом и окликнул Уильяма:

– Кузен, нам есть еще о чем поговорить.

Под пологом королевского шатра горела вставленная в слюдяной арабский фонарик свеча, на складном столике стояли кувшины с вином, и Ричард сам налил себе и маршалу подогретого вина с пряностями – по такой погоде как раз то, что нужно. Да и приободрить себя перед тем, что он собирался сообщить, Ричарду не мешало бы. И все же сначала он стал задавать вопросы, касающиеся вестей, добытых разведчиками: тех беспокоило, что вдоль дороги, по какой движутся крестоносцы, шныряет несколько довольно многочисленных отрядов воинов-бедуинов, но не совсем ясно, являются ли они наемниками султана или действуют на свой страх и риск, занимаясь мародерством и грабежом, как принято у этих никому не любящих подчиняться кочевников.

– Они действительно не признают над собой ничьей власти? – спросил Ричард, не поднимая глаз от своего бокала, будто надеялся увидеть в нем некую истину. – Я видел немало бедуинов на поле битвы под Арсуфом, и они отчаянно сражались за Салах ад-Дина.

– Бедуины – вольное племя. И разбойное. Некогда я сам имел с ними дело и они действовали по моему приказу, пока орден платил им. Некоторым из них сейчас платит Саладин, другие сами совершают свои разбойные наскоки, от которых можем пострадать как мы, так и люди султана.

– Понятно, – глухо произнес Ричард.

Он повернулся к Уильяму, но не смотрел на него. Грудь короля вздымалась, будто ему не хватало воздуха… или решимости. Ричард был отважным человеком, но есть вести, какие трудно сообщать даже храбрецам. – Сэр Уильям… милорд… мой дорогой кузен… Случилось большое несчастье. Ваша сестра… Она ехала в сопровождении посланцев Малика аль-Адиля, когда на их небольшой отряд напали вот такие, как вы сказали, никому не подвластные бедуины. Это произошло в Иудейских горах, близ местечка Цуба, где ранее находился замок ордена Госпиталя Бельмонт. Нападение было столь внезапным, что лошадь под леди Джоанной испугалась и понесла. И ваша сестра… Она не справилась с обезумевшим животным и… сорвалась с ним в пропасть. Наша Джоанна погибла, Уильям. Да упокой Господь ее душу…

При последних словах в голосе короля звучала нескрываемая печаль. Он наконец решился взглянуть на тамплиера.

Тот стоял неподвижно. Даже складки его белого намокшего плаща будто окаменели, смуглое лицо в обрамлении стальной сетки кольчужного капюшона ничего не выражало.

«Неужели он ничего не чувствует? – подумал Ричард, внутренне содрогнувшись. – Да, храмовники верны лишь ордену, но Джоанна его плоть и кровь, они оба Шамперы!»

– Вы поняли, что я сказал, кузен?

Тот на миг опустил глаза, а когда поднял и заговорил, голос его звучал почти бесстрастно:

– Джоанна сама безрассудно ввязалась в рискованное предприятие. Никому ничего не сказав, ни с кем не посоветовавшись, она согласилась на опасный обман и поехала в Иерусалим. Была в ней некая глупая отвага, хотя ее саму глупой не назовешь. Я уверен, что сестра понимала, что гордый аль-Адиль не простит ее, когда узнает, как вероломно она собиралась поступить с ним. Джоанна догадывалась, что ей может грозить, и…

– Вы не поняли, друг мой, – остановил его Ричард, подняв руку. – Это не аль-Адиль виновен в ее гибели. Это бедуины! Аль-Адиль не посмел бы поступить с ней дурно. Ибо даже мусульмане столь знатных дам…

– И столь красивых, отмечу. Да, таких женщин мусульмане не убивают, они не жертвуют ими, а продают на рынках за немалую плату или же отвозят в свои дворцы, чтобы те ублажали их. Или отдают своим самым доблестным воинам.

– С нами крестная сила! – резко отшатнувшись, перекрестился Ричард. Огонек фонаря над его головой заколебался, по лицу короля заметались тени – то ли от света, то ли от волнения. – Что вы говорите, мессир! Подобной участи для Джоанны не могли пожелать даже вы, несмотря на то что ваши отношения с сестрой в последнее время не ладились. Опомнитесь, Уильям! Джоанна де Ринель – моя кузина! Я выплатил за нее оговоренную сумму. Онфруа де Торон видел ее, когда она покидала Иерусалим. И аль-Адиль не тот человек, чтобы солгать мне. Он благороден и…

– Благороден, как и султан Саладин? – резко, будто выплюнув слова, спросил Уильям. – Осмелюсь заметить, что и для самых благородных последователей пророка Мухаммада не великий грех обмануть иноверца. Если Джоанна и впрямь погибла…

Он глубоко вздохнул и сложил руки на крестовине меча.

– Какие у вас доказательства, что сорвавшаяся в пропасть женщина была моей сестрой?

Ричард медленно подошел к ларю и извлек из него сверток. Нечто, завернутое в полотнище. Подойдя к тамплиеру, он развернул сверток. У де Шампера судорожно дернулась щека. В руках у короля была алая вуаль и золотой венец королевы Сицилийской, в которых уехала из Яффы выдавшая себя за Иоанну Плантагенет леди де Ринель.

Шампер протянул было руку, но потом отдернул. Он увидел, что зубчики венца измазаны засохшей глиной, а ткань легкой шелковистой вуали казалась потемневшей, сморщенной и засохшей. Уильям понял, что это кровь.

Голос короля был глухим, каждое слово давалось ему с трудом:

– Это прислали мне сегодня утром. Я… не сразу осмелился вам показать. Увы, мой бедный друг, это знак, что все, о чем мне сообщил посланец аль-Адиля, правда. И уж вам решать, что лучше для вашей сестры: погибнуть от несчастного случая или стать одной из обесчещенных девок в гареме какого-нибудь эмира.

Уильям молчал. Потом поклонился и отступил к выходу из шатра. Ричард его не задерживал. Что ж, храмовники – скрытные души. И де Шампер не покажет королю, что у него на сердце. Если сердце этого сурового воина, посвятившего всего себя войне, еще способно что-то чувствовать.

Но Уильям чувствовал гораздо больше, чем мог выразить. Спотыкаясь о растяжки палаток, почти не видя, куда идет под холодным дождем, он как-то добрел до своего шатра в стане тамплиеров. Здесь все было в установленном за годы войн и походов порядке ордена Храма: ровные ряды палаток окружали большой шатер, служивший капеллой, штабом и кладовой, рядом с ним возвышался большой навес палатки магистра, охраняемой рядовыми тамплиерами. Из-за непростых походных условий было решено, что для маршала не будут устанавливать отдельное укрытие, и Уильям, когда охранники подняли перед ним полог, наклонился и вошел в их общий с де Сабле шатер.

С магистром Робером Уильяму было удобно: тот никогда не тревожил его понапрасну, а разделявшего половинки их шатра тканого полотна было вполне достаточно, чтобы де Сабле и маршал могли чувствовать себя в относительном уединении. Сейчас де Сабле молился – за полотняной занавеской при свете одинокой свечи Уильям видел его коленопреклоненную тень.

Шампер скинул на руки сервиента намокший плащ, принял сухую одежду и, переодевшись, тоже опустился на колени перед распятием. Его молитва звучала в унисон с девизом тамплиеров: ничего не жалеть для себя, молиться во славу Божию и за возвращение мира в это королевство, некогда расположенное вокруг самой священной из гробниц. Но в какой-то миг Уильям понял, что произносит слова бездумно, – его душа была слишком измучена и болела о сестре… Стоила ли сестра этой боли? И такая ли она грешница, чтобы подвергнуться столь страшной участи?

О, он ничего не сказал Ричарду. Это была только его тайна, и он теперь не знал, как ему быть. Джоанна, глупышка Джоанна! Хотя многие считали ее разумницей. Обычно леди де Ринель прекрасно держалась, у нее были великолепные манеры, она несла людям радость своим легким характером, приветливостью, умением восхищать души пением. Уильям вдруг вспомнил, как увидел сестру впервые, когда Джоанна кинулась ему на шею в порту Лимассола. Какой суетной и пустой красоткой показалась она ему тогда! Он вспомнил ее бурный порыв, потом обиженно надутые губы, когда старший брат резко отстранился от нее. Он и в дальнейшем избегал ее, но его тянуло к сестре, как может притягивать только родная кровь. И они говорили о доме, о родных, а потом… Потом Джоанна столь резко переменилась, что Уильям был вынужден выяснить, что с ней, – и узнал о ее страшном подозрении, что она заразилась проказой. Именно тогда Уильям вдруг открыл для себя, как дорога ему Джоанна: ее боль превращала его сердце в открытую рану, но когда их подозрения не оправдались, благополучие сестры вернуло в его душу мир. Однако спокойствие Джоанны было обманчивым. Она таила в себе скрытые глубины, в ней бушевали неведомые брату страсти, повергшие маршала в шок.

И все же он оберегал ее, как только может оберегать старший брат. Он скрыл от всех порочащую ее супруга страсть к содомии, он вызывал ее для совместных прогулок. Конечно, он надеялся с помощью Джоанны выйти на своего тайного врага, но в глубине души Уильям понимал, что ему просто хорошо с сестрой, приятно видеть ее спокойной и благополучной, что бы она ни утаивала в своем глупом сердце.

А она утаивала. Он понял это, когда Джоанна опять пошла наперекор его воле и посмела содействовать в побеге своему любовнику из Арсуфа. И при этом еще утверждала, что не стала бы помогать врагу и уверена, что ее возлюбленный не создаст проблем крестоносцам. Даже созналась в своей постыдной тайне – она носит дитя от того, за кем охотился ее брат. Какой грех! Какой стыд! И это одна из Шамперов!

Вот тогда Уильям и приказал себе забыть об их родстве. Но, опять же, утаил предательство сестры, никому не сообщив, что именно по вине Джоанны скрылся их враг, и даже безмолвно вытерпел гнев магистра де Сабле и резкую вспышку ярости недовольного им короля Ричарда. Но и выносить общество сестры отныне было свыше его сил, и Уильям старался не замечать ее робких попыток наладить отношения. Что бы она могла ему сказать? Что покается в грехах? Или будет уверять, что ее возлюбленный Мартин не тот, за кого принимает его маршал ордена Храма? И Уильям больше не думал о сестре, отвлекся на дела ордена. Порой ему даже казалось, что его сердце вообще превратилось в камень.

Но, избегая встреч с Джоанной, он продолжал думать о ее возлюбленном, которого заподозрил в связи с ассасинами Старца Горы. Шампер даже тайно отправлял своих посланников в Масиаф, ибо так пугавший всех глава фанатиков-убийц на деле был зависим от ордена Храма и не посмел бы солгать тамплиерам. Поэтому и сообщил, что некий голубоглазый Мартин и впрямь проходил подготовку у него в Масиафе… по договору с евреями, оплатившими его обучение. Однако потом ставленник этих иудеев уехал, и исмаилиты не имели о нем больше вестей.

Уильяма все это заставило задуматься. Выходит, как и уверяла его Джоанна, этот Мартин и впрямь действовал в Акре на благо евреям. Странный человек. Загадочный. Да к тому же красавчик. О, женщины падки на таких! Даже его слывущая разумницей сестра, разочарованная в собственном супруге. Но как Джоанна защищала своего любовника! Даже после того, как Уильям поведал ей, какую роль сыграл ее совратитель в гибели крестоносцев при Хаттине! Однако потом спас их в битве при Арсуфе…

О, Уильям совсем запутался. Но разве это сейчас важно? Разве его мысли не должны быть только о Джоанне?

Шампер вдруг вспомнил, как у него заледенела кровь, когда он узнал, что его сестра пожертвовала собой ради Иоанны Плантагенет. Это был смелый, благородный шаг… но и безрассудный. Ибо то, что задумали эти женщины, королева и ее кузина, было крайне опасно. И все же их интрига не позволила связать руки королю Ричарду, если бы он имел глупость и впрямь отправить Иоанну к аль-Адилю, а его воинство воспротивилось этому. Уильям это понимал, ибо знал то, что не смог уяснить Ричард: здесь не Европа, где брачные союзы служат примирению целых государств. Здесь женщины, оказавшиеся в руках мусульман, либо становились – по принуждению – иноверками, либо о них просто старались забыть. Он вспомнил, как некогда так же, как ныне Ричард, попробовал поступить один очень неглупый человек, регент Иерусалимского королевства Раймунд Триполийский. И как позже сожалел об этом. Где теперь его единственная дочь? Об этом и говорить не принято. Сестру Ричарда могла бы ждать подобная участь. Однако ее ношу взяла на себя Джоанна. Великодушно. Глупо. И смертельно опасно.

Сегодня Ричард сказал Шамперу, что Джоанна де Ринель мертва. Но король и не предполагал, что ее участь может быть куда более ужасной, чем просто погибнуть в результате несчастного случая.

Уильям поднялся с колен, прислушался, как стучит дождь по просмоленному холсту у него над головой. Гдето перекликались часовые, порой можно было различить сонное конское ржание. За полотняной стенкой-занавесью на своем походном ложе уже похрапывал Робер де Сабле. Уильям выждал некоторое время, потом осторожно придвинул к себе стоявший в стойке меч и вынул из его ножен свернутое в трубочку послание. Он обнаружил его сегодня пришпиленным к потнику попоны своего коня. Это было приблизительно в то время, когда к королю прибыл гонец от султана, а точнее, от его брата аль-Адиля с сообщением о гибели Джоанны де Ринель, как теперь понял Уильям. Сопоставив оба этих факта, он понял, что в тот момент, когда королю сообщили о несчастном случае с его родственницей, кто-то из людей аль-Адиля смог передать маршалу это тайное послание, в котором говорилось, что Джоанна жива. Пока жива. «Ваша сестра у нас, – было выведено на вощеной бумаге арабской вязью, которую тамплиер Шампер умел читать. – Сейчас ей ничего не угрожает, но если вы не сделаете все, чтобы прекратить поход на Иерусалим, дама де Ринель окажется в опасности. Вы маршал ордена, вы многое можете, даже повлиять на короля Ричарда. Отговорите его от штурма Иерусалима, губительного для армии крестоносцев. Если же вы не прислушаетесь к этому совету, то едва Львиное Сердце подойдет к стенам Святого Града, вы получите отрезанную руку Джоанны де Ринель. Когда же в город полетят камни, вам доставят ее отрезанные груди. А когда в стенах укреплений появится первая брешь, вы получите голову Джоанны де Ринель. Будьте же мудры и хитры, сделайте все, чтобы спасти свою сестру. Думаем, не имеет смысла предупреждать, что вы обязаны молчать об этом письме. Помните, жизнь вашей родственницы отныне зависит только от вашего повиновения».

Подписи, разумеется, не было. Но Уильям понимал, кто диктовал это послание: Саладин. Даже не его брат, не разбойные бедуины, которые якобы послужили причиной гибели мнимой Джоанны де Ринель. Это был тот, кто изыскивал любые способы, чтобы остановить продвижение крестоносцев. Кто был умен, хитер и коварен.

Уильям поднес свиток бумаги к свече и какое-то время наблюдал, как он горит. Вот и все. А на что они надеялись? Как смел Саладин предполагать, что маршал ордена Храма ради сестры станет препятствовать освобождению Гроба Господня?! Разве султан не знает обычаи тамплиеров, для которых нет родни, кроме собратьев по оружию? И откуда у султана уверенность, что Джоанна так важна для Уильяма? Да и важна ли она для него после всех допущенных ею ошибок и предательств? Малышка Джоанна… Его младшая сестра. Так похожая на их мать… Да полно, не ложь ли все, что написано в этом послании? Кто же тогда погиб в горах, на лошади сорвавшись в пропасть?

Был ли вообще этот несчастный случай?

Уильям со стоном бросился на лежанку, но и помыслить не мог уснуть. У него раскалывалась голова, сердце болело, он метался по ложу, садился, опять откидывался на подушки. Страх за сестру в его груди сменялся возмущением, вызванным предложением Саладина, который вздумал шантажировать его страшной участью Джоанны. Нет, Уильям де Шампер вообще забудет, что у него была сестра, он – член великого ордена, и это для него главное. Какая бы судьба ни ждала Джоанну…

И вдруг маршал ощутил влагу на своих щеках. Он плакал! Плакал, как дитя… и как мужчина, старший брат, который понял, что жертвует сестрой – любимой сестрой. Теперь он не стал себя обманывать. Но, может, все-таки попытаться разыскать ее? У него прекрасные лазутчики, они смогут выяснить, где прячут пленницухристианку, дивно красивую, с прекрасными дымчатолиловыми глазами. Но сумеет ли Уильям спасти Джоанну? Саладин – опасный противник, который продумывает все до мелочей. Или, может, он просто блефует? Шантажирует маршала тамплиеров жизнью сестры, когда та и в самом деле уже мертва, разбилась в ущелье и все, что ему остается, – это помолиться о ее заблудшей душе. Бедная девочка, несчастная сестренка!..

Ночь прошла в мучительных терзаниях, пока Уильям не услышал, как за холщовой стенкой голосисто и звонко пропела труба, возвещая о наступлении нового дня. И когда уже менялась стража, а у обозов суетились интенданты, когда продрогшие крестоносцы, ворча на непогоду, собирались у костров, где на сковородах шипели и плевались жиром такие аппетитные сейчас сосиски, Уильям шел к руинам крепости Кастель Арнольди, где стояли палатки командиров армии.

Перво-наперво он отыскал и велел разбудить Онфруа де Торона, последнего, кто видел его сестру. Красавчик Онфруа был неженкой, поэтому, кутаясь под порывами ветра в длинную накидку, сначала только капризно бормотал, что его подняли так рано. Но тамплиер не отпускал его, и граф стал отвечать более толково: да, он был в Иерусалиме и видел Джоанну де Ринель, когда та покидала город. Онфруа хорошо знает сестру мессира де Шампера, нередко бывал в ее обществе на приемах короля Ричарда, поэтому не мог ошибиться. Заметила ли его самого леди Джоанна? Похоже, что нет, она проехала совсем неподалеку, и Онфруа показалось, что дама выглядит очень грустной и озабоченной, даже испуганной, припомнил окончательно проснувшийся Онфруа. И это при том, что ей уже должны были сообщить, что за нее уплачен выкуп и она возвращается к своим!

Уильям не отступал от графа де Торона. Есть ли у него предположения насчет того, что могло пугать леди де Ринель? И кто был в ее свите? Онфруа почесал затылок, но ответил вполне конкретно: подле дамы он видел двух ее служанок-армянок и отряд курдов во главе с одетым во все черное представительным воином. Он подробно описал его внешность Уильяму: суровое лицо, глубокий рваный шрам под скулой, простое черное облачение, но отменная сабля со сверкающей каменьями рукоятью. Уильям стал догадываться: похоже, с Джоанной отправили Абу Хасана, верного человека аль-Адиля, о котором ходили самые нелицеприятные слухи и который выполнял для своего повелителя тайные поручения.

По спине Уильяма, несмотря на холодный ветер, потекла струйка пота. Ему стало страшно.

Забыв об учтивости и не простившись с Онфруа, он задумчиво пошел прочь. Потом, будто очнувшись, направился в стан крестоносцев. Маршал пропустил час утренней молитвы и теперь наблюдал, как молчаливые храмовники получали свои пайки. Кормили рыцарей ордена неплохо: на завтрак они ели так называемые «замученные яйца» – яичницу, взбитую с белым вином. Грех было прерывать трапезу, одно из удовольствий в походной жизни, но Уильям все же обменялся взглядами с одним из собратьев по ордену, и тот понимающе кивнул.

Позже этот рыцарь пришел к своему маршалу.

– К вашим услугам, мессир.

В его голосе не было слышно ни намека на акцент, но этот венгерский рыцарь по имени Ласло Фаркаш и прославился тем, что имел способности к языкам. Прибыв еще совсем юным в Святую землю, он от простого сержанта поднялся до рыцарского звания, к тому же прекрасно овладел языками мусульман – арабов, курдов, тюрков. Это послужило тому, что Фаркашу часто давали непростые задания – шпионить в стане врагов, сходиться с окружением их командиров и вызнавать сведения, совершать глубокие рейды в тыл противника. Ласло, будучи венгром, имел внешность, какая мало отличала его от араба: невысокий, жилистый, подвижный, с кудрявыми смоляными волосами, горбоносый, загоревший до черноты. Обычно, по моде своих земляков, Фаркаш носил пышные вислые усы, но, если хотел, быстро зарастал темной щетиной, и, когда он облачался в бурнус и надевал на голову длинную куфию или тюрбан, его никто не мог отличить от уроженца этих мест.

Сейчас он внимательно выслушал Уильяма и согласно кивнул.

– Все ясно. Под видом сарацина пробраться в Иудейские горы, посетить селение Цуба близ руин замка Бельмонт, где, возможно, погибла некая знатная дама, и все узнать об этом несчастье. Я соберусь немедленно. Благословите, мессир. – Он опустился на колено перед маршалом.

Да, на Ласло всегда можно было положиться. И Уильям только проследил, чтобы под вечер этого долгого дождливого дня никто из крестоносцев не обратил внимания, как из их лагеря под Рамлой выскользнул невысокий щуплый сарацин, ведущий в поводу серую, как туман, лошадку местной породы. Уильяму оставалось только надеяться, что и люди султана не смогут распознать в нем лазутчика.

Глава 15

Осенние дожди продолжались и в последующие дни, постоянно дул резкий холодный ветер. Казалось, даже людям султана не под силу воевать в такую непогоду. Но так только казалось…

По прошествии недели, в одну из глухих ветреных ночей, сарацины умудрились устроить в лагере под Рамлой пожар.

Обычно крестоносцы даже во сне не снимали доспехов, поэтому, когда среди ночи загремели рога, оповещая об опасности, мокрые и еще сонные крестоносцы сразу же подскочили, схватившись за оружие. Но все равно получилась сумятица – люди метались, вопрошали, что случилось, командиры созывали своих воинов. И пока сообразили, что происходит, в лагере начался пожар.

Огонь, взметнувшийся среди тесно стоявших палаток и возов обоза, – страшное бедствие. Вскоре крестоносцы поняли, что сарацины забрасывают лагерь бочками со смолой. Установив в отдалении катапульты, они запускали свои горящие снаряды с нефтью на территорию лагеря, вызвав в нем переполох: ржали и бесновались лошади, ревели волы, шипел пар, голосили обожженные люди, которые метались среди товарищей, пытавшихся загасить на них пламя. И повсюду запах дыма, едкий и тревожный, смешанный с сыростью, удушающий.

Ричард выскочил из своего шатра, на ходу натягивая кольчужный капюшон и по пути расталкивая рыцарей, которые хотели удержать его.

– Это опасно, государь!

– Да в саму преисподнюю! – вырвался от них король.

Он кинулся было в гущу лагеря, но замер, когда стоявший на его пути шатер загорелся, а два других обрушились, накрыв воспламенившейся парусиной не успевших выскочить людей. Раздались душераздирающие вопли, стоны, кто-то требовал воды, той самой воды, что так донимала их всю неделю, а теперь, словно по указке Саладина, застыла в тяжелых темных тучах.

Ричард видел, как очередной бочонок, пролетев сквозь мглу, попал в один из горящих шатров и пламя взвилось еще выше. И самое ужасное заключалось в том, что на фоне занимавшегося огня крестоносцы были хорошо видны сарацинам, и те начали разить их стрелами, в то время как сами оставались скрытыми во мраке. Повсюду из темноты доносился шум невидимого движения, слышались пронзительный визг и выкрики по-арабски: «Аллах акбар!» – «Бог велик!» Вокруг Ричарда падали и вопили его люди, некоторые спешили укрыться за телегами и еще не возгоревшимися шатрами, какие могли вспыхнуть в любой момент.

Ричард озирался, оценивая ситуацию. И тут в него самого угодила стрела, но, к счастью, попала в наплечник, не нанеся даже царапины, и все же огромный английский Лев покачнулся. «Стрелок был совсем близко. Сарацины не опасаются нас, видя, какое в лагере смятение».

Один из его рыцарей, Бартоломью де Мортимер, пытался закрыть государя своим телом.

– Ваше Величество, поспешите за каменные руины. Вас там не заденут.

– Ко всем чертям! – рявкнул Ричард и приказал стоявшему неподалеку Лестеру: – Роберт, вели трубить атаку для арбалетчиков. Пусть они стреляют на звук в сторону нехристей.

– Но там же темно! А болты очень дорогие.

– Да ты ополоумел, англичанин! До́роги не стальные болты, а люди. – И он указал мечом в сторону царившей в его стане паники, где то и дело падали мечущиеся под градом стрел крестоносцы.

Ричард был зол. Как же его разведчики не заметили приближения врага?! Наверняка всех их загнали под навесы холод, сырость и спокойствие последних дней. Но во время войны спокойствия не бывает!

Король понимал – лучники ничего не боятся, пока стреляют из укрытия, в данном случае оставаясь невидимыми в темноте. Когда же на них нападают, они бегут. Но сейчас Ричард не имел понятия, сколько сил скрывается во мраке и что ждет тех смельчаков, которые рискнут кинуться на врагов, не ведая, где они. Поэтому, надсаживая горло, он приказывал оставаться всем на местах, по возможности укрыться и ждать, когда дадут залп арбалетчики. Тяжелый болт под напором стальной пружины бьет сильно и куда дальше оперенных сарацинских стрел. Они достанут нападавших, если попробуют стрелять на звук. Итак, пли!

Выстроившиеся в ряд, укрытые за высокими щитами арбалетчики дали залп и тут же отошли, чтобы перезарядить свои громоздкие арбалеты, а их место заняли другие, те, у кого тяжелый болт уже лежал в гнезде и только ждал удара стальной дуги.

Посланные сплошными рядами смертоносные жала нашли цель. Теперь к отдаленному яростному визгу сарацин явственно прибавились крики боли и страха, отчаянное ржание раненых лошадей. А тут и проносившаяся по небу горящая бочка высветила мечущихся в стороне конников. Это был лишь миг, но даже его оказалось достаточно.

И тут же к Ричарду подскакал на своем белоногом коне маршал де Шампер.

– Государь, мы выяснили, откуда они посылают зажигательные снаряды. Только с той стороны. – И он взмахнул мечом, указывая. – Там действительно есть небольшая низина, в которой сарацины могли установить свои орудия. И если мы обогнем ряды их конников…

– Обогнете, мессир де Шампер. Но только после того, как мои итальянцы и пуатевенцы дадут третий залп.

Он взмахнул рукой, раздался резкий, многократно повторенный щелчок – и снова раздались крики, снова сама смерть завопила из темноты.

– Они там, – сказал король. – А теперь с Богом, милорд!

Ричард увидел, как к рванувшим в указанном направлении тамплиерам в их белых плащах присоединились и госпитальеры, мелькнули голубые накидки с лилиями французских рыцарей, пронесся и белый стяг с черным орлом австрийцев – Леопольд Бабенберг пусть никого и не слушал, но в отваге ему отказать было нельзя.

– Да поможет Всевышний нашим храбрецам! – молитвенно сложил руки епископ Солсбери Хьюберт.

Но на Бога надейся, а сам не бездействуй. И, передав приказ подоспевшему Амори де Лузиньяну продолжать бороться с огнем в лагере, Ричард велел подать коня, помчался, увлекая за собой отважных соратников.

Все закончилось до того, как рассвело. Магометан отогнали, их орудия разбили, а окрестность вокруг была усеяна телами сарацин и крестоносцев.

В утреннем сумраке вокруг лагеря бродили потерявшие седоков лошади, раненые стонали и молились. Среди павших ходили арбалетчики и выдергивали из тел животных и людей свои дорогостоящие болты, складывали их в корзины.

Ричард прошелся по лагерю, хвалил своих людей, присаживался подле раненых и обожженных, подбодрял уцелевших.

– Ничего они нам не сделают. Выше головы, мои храбрецы! Испугаться Саладина – значит пропасть. А мы этого не можем себе позволить, когда нас ждет Иерусалим!

Он казался бодрым, как всегда, даже несмотря на то, что прихрамывал, – и его задела по бедру вражеская сабля, не пробив кольчуги, но рубанув так, что при ходьбе боль была весьма ощутима.

Однако не это удручало Ричарда: Саладин поступил по-своему мудро, напав на его лагерь. Даже не столько на воинов, а на обоз. Потери оказались просто сокрушающие: было убито немало сильных волов, тянувших повозки со всем необходимым, пали лошади, а главное, сгорели возы с провиантом и палатки, где воины могли бы укрываться от непогоды. И теперь их ждали голод и холод, слабость и болезни, а погода отнюдь не обещала улучшиться в ближайшее время. Подкрепления же и пополнения провианта, с каким ранее крестоносцам так помогали корабли на марше вдоль моря, не предвиделось, и отныне поход крестоносцев неимоверно осложнялся. – Мессир Леопольд, вы показали себя храбрецом этой ночью, я восхищен вами, – сказал король австрийскому герцогу. – Могу ли я теперь просить вас о помощи? Отправляйтесь в Яффу и в кратчайшие сроки привезите новый обоз. У Обри де Ринеля должно хватить телег и провианта – всего, что нам требуется: и солонины, и сыра, и масла, и бинтов на повязки, а также сухарей, фиг, винограда и миндаля.

Он не знал, зачем все это перечисляет, но понял, что Бабенберг откажется, – это было написано на лице австрийца. Однако Ричард продолжал говорить, чтобы не сорваться, сдержать свой гнев.

– Почему я? – прервал короля герцог. – Я не желаю возиться с телегами. Меня ждет Иерусалим!

Рот короля дернулся. Ох, этот Леопольд Австрийский! Среди глав воинства он был как постоянный шип в боку Ричарда, ибо никогда не выполнял приказы. В последнее время он вообще возгордился: Конрад передал под его командование германских рыцарей, среди которых были весьма неплохие бойцы, объединенные в группу, называемую тевтонским орденом, – сам Папа дал им право так называться. И теперь, получив под свое командование столько людей, Леопольд держался дерзко и надменно. Может, Ричард и впрямь подсознательно выбрал его, желая услать Бабенберга, чтобы не иметь с ним неприятностей?

Но он не стал спорить с герцогом, а повернулся к Амори:

– Видимо, эту задачу предстоит решить вам, мессир де Лузиньян. Вы хорошо знаете местность и, надеюсь, понимаете, что успех нашего похода зависит от того, насколько успешно вы справитесь с поручением.

Легче давать приказ тому, кто от тебя зависит, а Лузиньяны сохраняли свое положение только благодаря английскому Льву. Оттого Ричарду горше было сознавать, что в глазах командиров войска он не имеет особой власти. Увы, ему досталась большая разрозненная армия, которая, конечно, признавала его главенство, но в любой момент могли возникнуть такие вот стычки даже по пустякам. И выходило, что его войско не являло собой единой монолитной силы. А по своим предыдущим кампаниям в Аквитании и Пуатье Ричард знал, что войско должно быть пусть и небольшим, но послушным, маневренным. Таким войском легче управлять, его легче накормить, проще контролировать и перемещать. Теперь же…

Ричард даже не знал, как поступить дальше, имеет ли он право уводить свое воинство вглубь вражеской территории, когда они остались без фуража, а в окрестностях шныряют отряды его врага Саладина.

Однако вскоре король воспрянул, когда к нему подошел де Шампер, приведя с собой невысокого, похожего на сарацина храмовника, смуглого до черноты.

– Позвольте вам представить рыцаря нашего ордена Ласло Фаркаша. Он ездил по моему поручению и добыл известия, которые могут вас заинтересовать.

Ричард выслушал, и глаза его заблестели. Саладин был совсем неподалеку! Он расположился в крепости Торон де Шевалье, некогда принадлежавшей ордену Храма. Замок еще не разрушен, Саладин там чувствует себя в безопасности, этим утром даже награждал воинов, нанесших крестоносцам такой урон.

– Немедленно трубите сбор! – воскликнул Ричард, сияя глазами. – Мы нападем на султана, пока он этого не ожидает!

Ночное нападение, почти уничтоженный обоз, потери в людях и животных в этот миг были забыты им. Главное, что ему удастся дать Саладину бой! А в бою Ричард превосходит султана.

В лагере сразу все пришло в движение, люди собирались в отряды, ржали кони, звенела сталь. Уильям де Шампер шел сквозь эту сумятицу, лишь мельком замечая темные от грязи, но улыбающиеся лица, каски и шлемы, кольчуги и бляхи на кожаных куртках, поножи и поручни. Обычная армейская суета. Но сейчас Уильям больше думал не о предстоящей битве, а о том, что сообщил ему Фаркаш. За эту ненастную неделю парень успел побывать везде – и у руин Бельмонта в Иудейских горах, и в Торон де Шевалье, куда проник под видом бедуина и где лицезрел самого султана. Но главное – он удостоверился, что женщина, какую убили, выдав за Джоанну де Ринель, не сестра маршала.

Еще с первой минуты, когда Ричард сказал, что Джоанна не справилась с лошадью и сорвалась в пропасть, Уильям заподозрил подвох. Чтобы такая лихая наездница, как его сестра, и не совладала с покорной бежевой лошадкой? Допустим, бывает. Однако Фаркаш выведал у местных жителей Цубы, что всадница, какая проезжала мимо их селения, вообще неуверенно держалась верхом. Да, она была в ярких одеждах, в каких обычно разъезжают христианки, и они глазели на ее корону – тут все сходилось. Как и сошлось описание – молодая, довольно миловидная, темноволосая… и смуглая. А кожа Джоанны де Ринель была цвета свежих сливок, лилейная кожа. Больше женщин в отряде близ руин Бельмонта не было, но везли даму в короне, окружив как пленницу, да и выглядела она испуганной. Не было среди ее стражей и того, в ком де Шампер предположил Абу Хасана. И хотя никто из жителей Цубы лично не видел, как женщина сорвалась в пропасть, они знали о несчастье, сами ходили смотреть, как хоронили иноземку, разглядывали ее разбившуюся изувеченную лошадь.

Итак, погибшая была явно не его сестра, как хотели выдать люди Саладина. Скорее всего, в одежду Джоанны обрядили ее молоденькую прислужницу армянку, в то время как саму английскую леди Абу Хасан увез неизвестно куда.

Кажется, Уильям должен был вздохнуть с облегчением, убедившись, что сестра жива, однако слова из послания попрежнему жгли его сердце каленым железом. Он понимал, что потерял след Джоанны, что не ведает, куда ее могли увезти, не имеет даже представления, в каком направлении послать своих лазутчиков на ее поиски. А значит, малышку Джоанну и впрямь ждет страшная участь быть разрубленной по частям. О, помилуй ее Пресвятая Дева Мария!

Вокруг погруженного в свои мысли маршала происходило непрерывное движение, но он будто ничего не замечал. Стоял возле своего коня, поправляя подпругу. В какой-то миг он почувствовал рядом чье-то присутствие и, оглянувшись, заметил Фаркаша. Тот уже был в полном обмундировании: тяжелая пластинчатая броня, под кольчугой – стеганый кафтан, на голове – стальной шлем с наносной стрелкой. Из-под металлического обода на маршала смотрели карие глаза, полные сочувствия и понимания.

– Могу я быть чем-то полезен, мессир маршал?

Уильям молча положил руки в кольчатых перчатках на луки седла и поглядел вдаль поверх спины лошади. Свинцовые тучи громадами плыли по ненастному небу, ветер крепчал.

– Будет буря. И сильная, – только и сказал он.

Буря действительно была страшная. Ревущий ветер, от которого приседали скакавшие на марше кони и горбились всадники, клонясь к холкам лошадей, ледяной ливень, потоки воды на размытой почве, мелкий град… Но еще более сильная буря бушевала в сердце Уильяма де Шампера, когда он, невзирая на ненастье, вел свой отряд на проступавшие сквозь серую мглу стены Торон де Шевалье. И было сражение, была резня у ворот, которые оказались открытыми, была бойня и во дворе крепости, схватки в окрестностях замка, когда крестоносцы догоняли и рубили уносившихся сарацин. Тех оказалось куда меньше, чем ожидали христианские рыцари, разбить их было несложно даже среди такого светопреставления и потоков дождя, какие обрушивались с неба, смывая кровь с доспехов и мертвых тел. Крестоносцы победили и получили под свою руку убежище в стенах Торон де Шевалье и его окрестностях. Но главного они все же не добились: султан Саладин уже покинул крепость и с основными войсками ушел к Иерусалиму, чтобы готовиться к осаде. Их встреча и большая битва с Ричардом Львиное Сердце, о которой так мечтал король Англии, снова откладывались.

Обычно в Европе военные действия с приходом зимы приостанавливались. В этом же краю все было по-другому – военный поход продолжался и набирал силу. Но что это был за поход! Крестоносцев донимали ветры, холод и дожди. Причем это были не такие дожди, как в Европе, – моросившие долго, но ненавязчиво, когда можно было согреться под шерстяным плащом, сделав глоток вина. Тут же дожди обрушивались стихией и продолжали лить с неослабевающей силой целыми днями, ледяные, густые, часто с градом.

Многие крестоносцы теперь даже с тоской вспоминали изнуряющую жару, когда они молили небеса хоть о капле влаги. Сейчас влаги было больше, чем можно было представить, и при виде колодцев, засыпанных камнями по приказу Саладина, крестоносцы начинали даже хохотать.

О, воды у них было предостаточно, а вот с едой дело обстояло неважно. В захваченном Тороне де Шевалье они немного пополнили запасы провианта, но нанесенный ранее урон, когда сгорел их обоз, теперь с каждым днем был все ощутимее. Им редко удавалось поохотиться или угнать из какого-нибудь селения несколько овец. А потом снова приходилось идти и идти, голодным, уставшим, простуженным и надрывно кашляющим. Земля под их ногами совсем раскисла, а воинство уже начало подниматься в горы, порой приходилось карабкаться на кручи, скользя по грязи, спотыкаясь и падая в смешанную с водой и градом жижу. Лошади увязали в размытой глине по самые бабки, у пехотинцев сапоги разваливались прямо на ногах, возы застревали, и нужно было их толкать, чтобы помочь животным, которые тоже падали. Ослабевших волов съедали во время привалов, и голодные люди с жадностью обсасывали мясо с костей, а сами жались к кострам под навесными тентами, пытались согреться и обсохнуть… пока тенты не рушились под тяжестью падавшей с неба воды, гасившей пламя. Ночи были холодными, и только нечеловеческая усталость позволяла людям отключиться и впасть в оцепенение, подобное сну, которое давало хоть какой-то отдых. А с утра снова все садились на коней, выстраивались в колонну, многие впрягались в лямки и сами тащили телеги, несли на себе поклажу, после того как пали их лошади. И при этом, сжимая рукоять оружия и заслоняясь щитами от ветра и воды, крестоносцы следили за конными дозорными, охранявшими колонну, которые в любой момент могли дать сигнал тревоги при первом же признаке опасности. Из-за постоянной сырости кольчуги ржавели прямо на воинах, а пододетые под железные доспехи стеганые куртки, какие могли бы защищать людей от холода, сами уже так пропитались влагой, что стали тяжелыми и скорее усложняли движения, делая крестоносцев неповоротливыми. И все же, едва звучал сигнал тревоги, эти изможденные, уставшие, простуженные люди вмиг преображались, черпая откуда-то силы, слаженно собираясь вокруг своих командиров, и отбивали атаки противника. А порой они сами шли в наступление, вопили, разили, согреваясь в пылу схватки, а потом радостные, смеющиеся и простуженно кашляющие обнимались, радовались, что остались живы, плакали над своими павшими, читали молитвы. И шли. Пусть медленно, пусть преодолевая совсем небольшое расстояние за день, они все же приближались к Иерусалиму!

Крестоносцев вела их вера, они были объединены общей идеей, и это сблизило их, превратив в общую несокрушимую силу. Голод? Опасность? Нападения мусульман? Смерть была слишком близко, поэтому многие молились так часто, как никогда ранее. Трудности пробуждают в людях самое лучшее, и каждый теперь вспоминал прежние грехи, каялся, хотел очистить душу. Люди становились терпимее, поддерживали друг друга, помогали, делились последним, и каждому казалось, что Господь незримо присутствует среди них. И они любили его за то хорошее, что вдруг обнаруживали в себе, за свое единство и не покидавшее их воодушевление.

Даже гордец Леопольд Австрийский перестал перечить Ричарду по каждому пустяку, пожилой Ибелин не смел жаловаться на ноющие старые раны, а бургундец Медведь, чьи шатры и обоз пострадали менее других, делился с воинами иных командиров провизией и палатками. А Ричард… У него болело сердце за каждого павшего или скончавшегося от изнурения и болезней крестоносца. Проведя всю жизнь в войнах, привыкнув к смерти и крови, он не ожидал обнаружить в себе столько сострадания.

Наконец по рядам прошло радостное оживление: оказалось, что их нагнал обоз, доставленный из Яффы Амори де Лузиньяном. Ричард с чувством обнял коннетабля. Тот справился даже скорее, чем ожидал король, а главное – прошел по пути паломников до армии Ричарда почти без потерь: сарацины сосредоточили все свои силы, чтобы сдерживать продвижение колонны английского Льва, в то время как на уже отвоеванную крестоносцами территорию у них не хватало сил. Гарнизоны христиан, оставленные в завоеванных крепостях, помогали Амори, давали охрану, чтобы он мог безопасно продвигаться и как можно скорее догнать армию.

– Неужели сарацины не понимают, что напади они на подходящий обоз, и мы бы оказались в безвыходном положении? – удивился Ричард.

Амори стал пояснять:

– Затяжная война не вдохновляет поклонников Пророка, Ваше Величество. Мухаммад обещал своим приверженцам удачу на войне, и они на это рассчитывают, когда совершают джихад. Если удачи нет, то они сразу же теряют воодушевление, вспоминают о своих иктах [74], думают о сборе налогов с них и уходят из войска. Эта война истощила силы Саладина, подорвала его престиж, мусульмане тратят на нее все свои ресурсы, но не могут нас остановить. В своих бедах эмиры склонны винить султана Саладина, которому не под силу справиться с врагом. И многие из них даже вспоминают, что Меч Ислама на деле всего лишь выскочка курд, потеснивший их ради раздачи земель и милостей своим родичам.

– Значит, наше время пришло! – заулыбался Ричард. – Саладин стал непопулярен, а мы уже недалеко от Иерусалима.

Он радостно расхохотался, и казалось, что от его смеха даже тучи разошлись, ибо в это время впервые за последние дни вдруг выглянуло солнце. Его единственный бледный луч упал на английского короля – грязного, в облепленном глиной плаще (и это известный щеголь Ричард!), но вокруг его шлема сверкали золотые зубцы короны. И солдаты, видя своего освещенного солнцем предводителя, стали ликовать и кричать, стучать оружием. Даже загудели рога.

«Как же они все любят его! Как ему верят!» – пораженно думал Амори де Лузиньян, не замечая, что на лице его самого появилась счастливая, почти блаженная улыбка.

Но обожание армии вызывало зависть среди других предводителей похода. Даже некогда восхищавшийся Ричардом Гуго Бургундский испытывал досаду, оттого что солдаты так слепо готовы подчиняться только английскому королю. И он говорил в шатре среди французских рыцарей:

– Львиное Сердце хочет, чтобы вся слава в этом походе досталась ему. Он желает, чтобы мы рисковали собой ради того, чтобы прославить его!

Но как бы то ни было, никто из них не выказывал Ричарду недовольства. Приближалось Рождество, и если крестоносцы уже понимали, что до светлого праздника они не смогут взять Иерусалим, одно то, что они были неподалеку от Гроба Господнего, наполняло их души радостью.

Ричард дал армии передохнуть перед решающим штурмом в селении у замка Бетенобль, или Баит-Нуба, как называли его местные жители.

Отступавшие перед колонной крестоносцев сарацины не успели разрушить замок, достаточно внушительный, как все строения тамплиеров, которым некогда принадлежал и Бетенобль, и теперь люди могли тут расположиться вполне комфортно. Даже селение близ крепости не пострадало, но жителей там не было – все бежали, напуганные рассказами о том, как поступил страшный Мелек Рик с пленниками под Акрой. Но крестоносцев отсутствие поселян мало волновало, они были рады отдохнуть от изнурительного марша и погреться у огня, ибо они наконец вошли в местность, где начались настоящие леса и можно было разжечь большие костры, обсохнуть и расслабиться в благодатном тепле.

Рождество в Святой земле ознаменовалось настоящим снегопадом. Но, опять-таки, это никого не расстроило, люди даже повеселели, а смотреть на кружившие в воздухе при свете огней снежинки было приятно. Крестоносцы варили в лагере пунш, ели мясо, а за неимением традиционной для этого праздника омелы над входами в шатры и палатки были развешаны связанные венками оливковые и кипарисовые ветви.

Вечером, после торжественного богослужения и праздничного ужина, Ричард незаметно покинул башню в Бетенобле, где пировали его соратники, и, укутавшись в широкий темный плащ, прошелся по лагерю. Была у него такая привычка – иногда незамеченным ходить среди стана и слушать, о чем говорят его воины, узнавать их настроение и нужды. Ричарду казалось, что так он становится ближе к своим солдатам и лучше понимает, на что может рассчитывать в дальнейшем, опираясь на них.

Незаметно переходя от одного стана к другому, король останавливался неподалеку от костров, где собрались в этот вечер крестоносцы, слушал, как они распевают рождественские гимны, пьют и веселятся, говорят об Иерусалиме. Порой он замечал в полумраке несших службу в этот праздничный вечер дозорных: вон лилии французов, вон орел австрийцев, вон золотые львы самого Плантагенета. Но и без этих обозначений Ричард узнавал несущих караул рыцарей уже по одной стойке: настоящий предводитель должен знать своих людей, с которыми столько прошел и перенес. Накинув пониже капюшон, Ричард слушал, о чем они говорят у костров.

– Вот вспоминаю свое последнее Рождество в славном городе Экзетере, откуда я родом, – говорил здоровенный белобрысый детина, поворачивая над огнем уже подрумянившуюся и аппетитно пахнувшую тушу барана. – Сколько тогда было съедено и выпито! А баранина у нас не чета этой – жирная, сочная, а с чесноком и луком такая, что пальчики оближешь.

– А я, братцы, по свинине соскучился, – мечтательно вздохнул долговязый воин в обшитой бляхами куртке, поверх которой была наброшена обтрепанная конская попона, – видимо, мерз даже у костра, да и голос его звучал простуженно. – Здесь свинины не достать – ну, если не считать солонины, которой нас потчуют. Я же имею в виду сочное и сладкое мясо наших хрюшек, которое так и течет по горлу. Ах, какие клецки с беконом делала моя матушка у нас на ферме в Хемпшире! Вот отвоюем Гроб Господень, я вернусь и сразу потребую себе целую миску клецек, а также бекона в луковой подливке… и свиных отбивных с румяной корочкой, и нашей хемпширской кровяной колбасы.

– Что ваша колбаса, – хмыкал другой крестоносец, в речи которого Ричард распознал нормандский выговор. – Я вот, клянусь спасением души, по нашему омальскому [75]сидру скучаю так, что он мне даже снится, – так и текут пенистые душистые струи по камням, будто водопад, а я приникаю и пью, пью… И тут открываю глаза – и опять этот холодный дождь капает мне на рожу с прохудившегося тента. А привкус сидра во рту – самый настоящий, будто и впрямь выпил из кружки, какую подала моя толстушка Маго. Как там она без меня? Хранит ли верность своему крестоносцу Жилю?

– Ничего, нормандец, крепись. Вот отвоюем Святой Град – и вернешься к своей Маго. А меня моя невеста Бертиль клятвенно пообещала дождаться. Ее отец – мельник, он не хотел отдавать свою беленькую, как сметанка, малышку за простого солдата. Но когда я нашил крест и собрался освобождать Гроб Господень от неверных, даже он сказал: «Привезешь мне голову сарацина, и Бертиль твоя».

– Оно и понятно, крестоносцем быть почетно, – кивали у костров, пуская по кругу ковш с подогретым вином. – А как только отвоюем Иерусалим, как помолимся у гробницы Господа нашего – и сразу же к своим женам, невестам, свиным окорокам, какие порой кажутся куда слаще, чем все финики и гранаты Святой земли.

Ричард слушал их из темноты и улыбался. Славные они все же парни, его крестоносцы, отказавшиеся от всех радостей, чтобы их близкие имели надежду на то, что Спаситель не будет унижен иноверцами. Эти воины искренне верят, что Господь не забудет, на какие жертвы они шли, дабы Он оставался во славе и был почитаем. Однако чем дольше Ричард ходил от костра к костру и слушал, о чем говорят и о чем мечтают его люди, тем чаще стали приходить в голову королю совсем иные мысли: все эти храбрые и решительные воины – англичане, анжуйцы, нормандцы, бретонцы, аквитанцы, простуженные, решительные или просто подвыпившие в этот праздничный вечер, – думали лишь об одном: выполнить обет и поскорее вернуться домой. Однако кто останется охранять Святой Град от неверных после их ухода? Тамплиеры и госпитальеры? Так орденских рыцарей всего горстка против огромной, раскинувшейся на весь Левант империи Салах ад-Дина.

Ричард вспомнил, что это всегда было проблемой Иерусалимского королевства – малочисленность латинских воинов в этих краях. Обычно христиане в Европе принимали крест, отправлялись за море, где какое-то время служили, молились у святынь Иерусалима, а потом спешили в родные края, и мало кто оставался, хотя именно тут им предлагали землю и деревни, только бы они могли уберечь их от поклонников Пророка. Известно, что даже простолюдины могли тут возвыситься и получить рыцарские цепь и шпоры, но все равно мало кто решался на это, зная о постоянном напряжении и беспрестанных войнах в Леванте.

Размышляя об этом, Ричард не заметил, как у него стало портиться настроение. Теперь он уже не улыбался, шел хмурый и молчаливый, кутаясь в плащ. Снег уже прекратился, с гор дул холодный сырой ветер. Многие из крестоносцев отправились почивать, на стойках у входов в их палатки горели огни, но сами проходы между шатрами наполняла тьма. И в какой-то миг король налетел на стоявшего и так же, как он, наблюдавшего за воинами у костра человека в длинной накидке.

– Пуп Вельзевула! – выругался Ричард, и поддержавший его человек тут же узнал короля по голосу.

– Не стоило вам ругаться в святой вечер, государь.

– Сэр Уильям де Шампер? Что вы тут делаете, ради самого Неба?

– Наверное, то же, что и вы. Смотрю, слушаю, сопоставляю.

И неожиданно обычно немногословный Шампер заговорил о том же, что так взволновало и Ричарда: кто будет охранять Святую землю, когда войско крестоносцев отправится восвояси? Ведь султан Саладин, даже если отступит перед ними на этот раз, не смирится и не прекратит борьбы за Святой Град. И рано или поздно, но Иерусалим снова будет потерян для христиан.

Уильям заговорил с Ричардом об этом не только потому, что эта тема давно тревожила и угнетала его. Сейчас, в эту святочную ночь, будто голос самого лукавого нашептывал ему: это твой шанс заронить в душу короля сомнения, что весь его поход не имеет смысла. И тогда Джоанна останется жива…

Ричард долго слушал его, а потом приблизился и внимательно вгляделся в Шампера, будто старался рассмотреть его лицо при отблеске огня у одной из палаток. И Уильям поспешно отвел глаза. Ему показалось, что Плантагенет одним взглядом увидел все его мысли… грешные, корыстные…

И он поспешил уверить короля:

– Что бы я ни думал по поводу нашего похода и его судьбы, я пойду с вами на Иерусалим!

– И я пойду к Святому Граду, – глухо произнес король. – Что бы ни было…

Ричард ушел, а Уильям вдруг разозлился. Да, он хотел спасти сестру, но и хотел, чтобы этот коронованный упрямец понял – их победа будет Пирровой. Что толку осаждать с измученной армией Иерусалим, губить тысячи людей, если потом не с кем будет оборонять град, когда он окажется отрезанным новой армией Саладина? А Саладин не смирится. Вновь и вновь он будет находить силы и идти на Иерусалим. Этой войне не будет конца, пока не падет последний крестоносец у стен Святого Града. Поэтому Уильям по-своему был прав, открыв королю глаза на исход их кампании. Шампер знал, что так же, как и он, считает магистр Гарнье де Неблус, хорошо разбиравшийся в обычаях этой земли. К этой же мысли с горечью склонялся и де Сабле, понимал это и барон Ибелин, убежденный в том, что надо постараться укрепить уже отвоеванные земли, а не бросать войска наидостойнейших воинов Христа на город, который они не смогут потом удержать под своей рукой. Однако никто из них не решался сказать это королю, страшась ярости английского Льва. Уильям сделал это за них… и ради сестры. Так кто же он – предатель или трезвомыслящий человек? Но он знал: порой надо смириться и понять, что есть войны, которые не выиграть…

Уильям окинул взглядом множество маленьких огоньков, разбросанных по склонам. Дым клубился, поднимаясь к темному небу, от тысяч костров, каждый из которых был источником спокойствия и тепла в эту ночь для людей, какие, возможно, скоро погибнут. Рождество, святая ночь… Христиане ликуют, надеются заслужить спасение души, войдя в Святой Град… или погибнуть ради него. Но не обман ли все это? И понимает ли Ричард, что все эти жертвы будут напрасны?

Последующие несколько дней Ричард, казалось, избегал де Шампера. А потом неожиданно вызвал к себе. В башне замка, где было тепло от горевших в открытом очаге поленьев, он восседал на складном стуле, как на троне. Чисто вымытый, с пышными, тщательно расчесанными волосами, в блестящей кольчуге, поверх которой была надета его алая туника с золотыми львами Плантагенетов, Ричард смотрел на маршала ордена исподлобья и так пристально, что тамплиеру стало не по себе. Уильям и раньше нередко замечал, как Ричард, который часто шутил и смеялся со своими приближенными, нагонял на людей страх, когда хмурился, и его боялись. И сейчас, ощущая на себе грозный взгляд монарха, Уильям внутренне собрался.

Ричард глухо произнес:

– Кузен, признайтесь: вы были пьяны в тот вечер, когда наговорили мне немало горьких слов о нашем походе?

– Я знаю, что в народе порой поговаривают: «Пьет, как храмовник», однако кого из нашего братства вы видели пьяным?

– И все же вы, ведя своих тамплиеров на Иерусалим… вы не верите в нашу победу?

– Сир, победа возможна. На какое-то время. Но я не сомневаюсь в нашем дальнейшем поражении. И если Святой Град будет вновь отдан сарацинам… Вот тогда для всего христианского мира это будет потерей надежды… Надежды, что однажды паломники смогут прийти к Гробу Господнему.

– Но ведь и первые крестоносцы шли без надежды. Их вела вера!

– И их единство! Вспомните, кто только не шел тогда к Святому Граду – французы и армяне, ромеи и германцы, греки и жители Лотарингии. Да, уже тогда произошел раскол христианской Церкви и Папа Римский с патриархом Константинополя предали друг друга анафеме, но все равно христиане тогда шли плечом к плечу, ощущали себя единой силой и побеждали! Их было множество, они все были одной веры, невзирая на религиозные противоречия между восточными и западными верующими. Это потом раскол набрал силу, а Саладин умело сыграл на противоречиях своих противников-христиан, выгнав из Иерусалима всех латинян, но позволив торговать и жить в Святом Граде ортодоксам [76], пусть и обложив их налогами. О, он хитер, этот ваш «благородный» султан Салах ад-Дин, да будет он проклят! Как пусть будут прокляты непримиримые гордецы Папа Лев IX и патриарх Михаил Керуларий [77], которые в угоду своим амбициям сделали братьев-христиан врагами, и это тогда, когда мусульманский мир объединился и идет в наступление!

Ричард невольно перекрестился.

– Вы не можете насылать проклятия на отцов Церкви, какими бы они ни были.

– Не могу, – выдохнул, опуская голову, де Шампер. – И все же я проклинаю их. Ибо по их вине христиане стали вдвое слабее и теперь не могут вернуть самое святое – Иерусалим!

Серые глаза маршала сверкали непривычным для столь спокойного человека ярким светом. Но это был свет гнева и возмущения. И он повторил:

– Пока братья во Христе не станут вновь единой мощной силой, им не получить Святой Град.

Ричард нахмурился и отвернулся. Ссутулившись, опустив голову, он долго смотрел на языки пламени в очаге. Шампер догадывался, что это молчание короля вызвано его нерешительностью. И пусть сейчас Ричард выглядел как лучший воин христианского мира – рослый, царственный, привлекательный, – но его выбритая вокруг рта золотистая бородка не скрывала губ, а они были плотно сжаты и дрожали. Английский Лев был поражен и не находил доводов для ответа. Уильям невольно пожалел своего венценосного кузена, короля, который взвалил на себя такую ношу, какую выдержать, кроме него, не мог никто. Какую не мог нести даже он. Ибо, несмотря на все его усилия, Ричард понимал, что столь трудная победа не принесет пользы единоверцам.

И тогда Уильям решился сказать:

– Сир, мы всего в семи милях от Иерусалима. Конечно, путь туда преграждают войска Саладина, конечно, за нами следят, однако в горах есть неприметные тропы, по которым может проехать небольшой отряд. Ваше Величество, вы хотите взглянуть на Святой Град?

Король задрожал, глаза его засверкали.

– Да! Разрази вас гром, маршал! Да, я хочу его увидеть! Уильям же хотел, чтобы король понял, что его ждет.

Несколько тамплиеров, переодетых в бурнусы бедуинов, несколько госпитальеров, чтобы братья ордена Святого Иоанна не испытывали ревности из-за того, что анг лийский Лев предпочитает им храмовников, и еще несколько верных человек из свиты короля – отчаянный граф Лестер, храбрый француз Робер де Бретейль, еще пятеро лучших рыцарей – все они сопровождали короля в опасную поездку, которая могла закончиться как угодно.

В пути они проезжали мимо селений, и венгр Фаркаш приближался к местным жителям, заводя с ними непринужденный разговор по-арабски, и тем самым отвлекал внимание поселян от своих спутников, которые в этот момент спешно проезжали мимо. Однако когда переодетые христиане подъехали к местечку Абу-Гош, отстоявшем немногим более трех миль от Святого Града, им все же пришлось вступить в схватку. Для сарацин появление крестоносцев так близко и так неожиданно было подобно грому среди ясного неба. Они скорее оборонялись, чем нападали, и при первой же возможности кинулись прочь, громко голося.

А Ричард подъехал к краю площадки, где располагались дома селения Абу-Гош и, как обычно, руины крепости крестоносцев, и увидел вдали окутанный мутной дымкой дня светлый Иерусалим. Широко открытыми глазами король смотрел на его высокие и неприступно мощные стены, рвы и бастионы, на открытое широкое пространство вокруг града, куда он надеялся привести свою армию. Мелькнула мысль, что там они будут как на ладони у сарацин, ибо вся округа была обнажена и он не заметил ни единого укрытия.

Это длилось лишь мгновение, потом король застонал и склонился так низко, что его кольчужная пелерина звякнула о луку седла.

Де Шампер подъехал к королю и стал пояснять: вот эти ворота перед ними называются Яффскими, а замок за ними – цитадель королей Иерусалимских, или дворец царя Давида, как его еще называли. Восточнее виднеется огромное строение, названное башней Танкреда в честь одного из вождей Первого крестового похода, – отменная цитадель, откуда имеется прекрасный обзор на все подступы к городу. Далее можно рассмотреть зубчатые стены у так называемых Новых ворот – их тоже возвели и укрепили в свое время первые крестоносцы, а вот ров перед ними выкопали позже, когда де Шампер уже служил тут рыцарем Храма. И он хорошо помнит, как склоны рва покрывали гладким камнем, чтобы никто не мог вскарабкаться по ним, а если кому и удавалось это сделать, то он попадал под обстрел лучников с башен наверху. Дальше расположены еще одни мощные ворота, откуда открывается путь на Дамаск, там ров не так глубок, но весь утыкан шипами. Отсюда можно было бы увидеть и Сионские ворота, самые низкие, но там…

– А видно ли отсюда Храм Гроба Господнего? – не поднимая головы и все так же склоняясь в седле, спросил король.

– Нет, Ваше Величество. Туман густой, далековато…

– Ну, тогда мне незачем смотреть на город, который я не могу взять, – произнес Ричард, выпрямляясь.

Он развернул коня, белый Фейвел пошел сперва шагом, потом перешел на рысь и, наконец, ударил в галоп. Спутники еле поспевали за своим королем.

Несколько дней после этой поездки Ричард никого не принимал. Только когда ему привезли письмо от матери, он приказал своему капеллану Николя прочесть его. Но слушал ли король, о чем писала ему Элеонора? Николя порой прерывался, поднимал глаза на Ричарда, который возился с механизмом арбалета, и капеллану казалось, что, кроме этого занятия, его ничего не интересовало. А ведь королева-мать писала, что ей пришлось отправиться за море, в Англию, потому что, несмотря на спокойную обстановку в континентальных владениях Ричарда, в Англии пошли всякие слухи, встревожившие общество. Вот ей и пришлось собрать баронов в Виндзоре, чтобы опровергнуть ложные вести о том, что якобы их король намерен навсегда остаться в Палестине и стать Иерусалимским монархом.

Капеллан Николя едва не задохнулся от возмущения, но Ричард даже бровью не повел. Однако потом, когда капеллан зачитал, что приезд королевы-матери в Англию был связан еще и с тем обстоятельством, что его младший брат Иоанн порывался переправиться на континент, куда его то и дело зазывал «ангел» Филипп Французский, король все же поднял голову и стал слушать внимательнее. Потом спокойно произнес:

– Золотая Орлица справится. Даже такому хитрецу, как Капетинг, ее не провести. – И снова занялся арбалетом.

Эта странная апатия Ричарда Львиное Сердце весьма удивляла остальных предводителей. Их армия была так близко от Иерусалима, крестоносцы, воодушевленные и исполненные решимости, готовы были идти на Святой Град – а глава похода, этот обычно стремительный и отважный Плантагенет, все медлит, будто потерял всякий интерес к их цели. Только маршала де Шампера порой вызывает, о чем-то подолгу с ним разговаривает.

Ричард расспрашивал своего кузена о возможностях пойти на Египет, отказавшись от обреченного похода на Иерусалим. О, король ничего не забыл из того, что ранее говорил ему маршал: Саладин получает основные подкрепления из богатого Египта, оттуда к нему постоянно идут войска и караваны с провизией, и если захватить его основную базу, то султан окажется в окружении государств, где многие эмиры не так уж и рвутся сражаться за выскочку курда, указывающего им, как и где воевать, и постоянно требующего пополнения войск. К тому же, увлеченно пояснял де Шампер, если Ричард закрепится в Египте, его поддержат все итальянские государства – Венеция, Пиза, Генуя, ибо им выгодна торговля с сарацинскими городами на севере Африки, которой они ныне лишены из-за враждебных действий с Салах ад-Дином. В конце концов, не унимался Уильям, если Ричард завоюет Египет, он может попросту объявить его своей землей, и тогда империя Плантагенетов будет простираться через весь мир – Англия, Анжуйская держава на континенте, Кипр в Средиземном море и – Египет на другом конце света!

Уильяму удалось увлечь Ричарда своими речами, маршал видел, как начинают сверкать глаза его августей шего кузена. О, такая огромная власть! Стать владыкой половины известных христианскому миру земель! И только тогда он сможет идти на Иерусалим, когда твердо будет стоять на Востоке, а Саладин вынужден будет уступить. Ибо против султана выступит уже не измученное войско крестоносцев, а армия владыки самых богатых земель!

– Это единственная возможность превзойти Салах ад-Дина во всем и не погубить войско, а победить и удержаться в Святой земле! – уверял маршал. Но какой-то подленький голос внутри нашептывал: «Ты убеждаешь Ричарда не только ради нашего святого дела, но и ради Джоанны».

В итоге, когда Ричард созвал совет и сообщил о своем решении отступить, поясняя, что даже если они положат половину армии при штурме огромных укреплений Иеру салима, то оставшихся будет слишком мало, чтобы удержать завоеванное, Уильям облегченно вздохнул. Крестоносцы не пойдут на Святой Град! Ричард сохранит армию, а сам он не получит разрубленную по частям сестру.

Однако, несмотря на все доводы короля, его решение об отступлении вызвало горячие споры. Бургундец Медведь, Леопольд Австрийский и французский епископ Бове тут же подняли шум, обвиняя Ричарда в отступничестве. Однако магистры рыцарских орденов поддержали решение Ричарда, высказавшись, что следует на время отказаться от плана штурма Святого Града. Поддержали короля и пулены – Амори де Лузиньян, Балиан Ибелин и Онфруа де Торон: им всем было выгоднее удержать и укрепить уже завоеванные территории. В итоге большинство высказалось за отступление. Всем было грустно, у всех болела душа, но они понимали – синица в руках куда надежнее журавля, в погоне за которым они могут потерять все.

Но как же горько было уходить от Иерусалима простым крестоносцам! Столько мечтаний, столько смертей и перенесенных страданий – и все напрасно. И когда Ричард ехал во главе уходящей назад по пути паломников дороге, он слышал, как солдаты поют песню о первых крестоносцах, которым удалось победить:

Паломничество Боэмунда и Танкреда [78]Вошло в историю, ибо победа От Бога ниспосылалась им.

Ричарда спасал только его авторитет в войске крестоносцев.

– Если Львиное Сердце решил, что надо повременить, то ему виднее. Он не проигрывает битв. Он переносит их на другой срок.

Только герцог Бургундский не смог простить английского короля. Он не слушал его увещеваний о том, что они погубят войско у неприступных стен Иерусалима.

– Разве этого хочет Господь? – почти с мольбой спрашивал Ричард.

Но Медведь был неумолим.

– Откуда ты знаешь, что хочет Господь? Сдается мне, что сейчас ты предаешь и Его, и нас.

Но идти на Иерусалим со своим войском Медведь все же не решился. И он ушел, оставил крестоносцев. А это для армии Ричарда было катастрофой. Поэтому английский Лев сам помчался за Бургундцем, сам умолял его вернуться. И уговорил. И когда вернувшегося Гуго Бургундского встретили как героя, Медведь смягчился и сказал, что готов и дальше признавать главенство короля Англии. А вот епископ Бове был в гневе. Он уехал к Конраду в Тир, заявив, что если Ричард так боится Саладина, то Конрад найдет способ, как накинуть аркан на султана неверных.

Аркан оказался весьма странным. Ибо однажды Ричарду сообщили, что Конрад Монферратский не просто ведет за его спиной переговоры с Саладином, но даже готов вступить в союз с султаном, если тот признает Конрада королем Тирским, отдаст ему в управление завоеванные крестоносцами во главе с Ричардом земли и позволит паломникам посещать святые места в Иерусалиме. Конрад напомнил Саладину, что только он один выступил против казни воинов акрского гарнизона и даже выкупил и спас нескольких важных эмиров от резни. Маркиз уверял, что готов сражаться на стороне султана против своих единоверцев, если те не признают их союз с Саладином и из-за упрямства Ричарда будут продолжать видеть короля в Гвидо де Лузиньяне.

Когда эти вести дошли до английского короля, он даже не знал, что сказать. Конечно, Ричард уже понял, что Гвидо не в состоянии править этой страной, – Лузиньян не воин, не стратег, непопулярен среди войск. Даже оставшись править в Акре, он не смог навести там порядок, когда по наущению того же маркиза Конрада в городе восстали генуэзцы, составляющие в Акре большинство. Сам же Монферрат, дабы поддержать мятежников, подошел к Акре на своих судах по морю, желая захватить город для себя.

Ричард был поражен и обеспокоен: ведь в Акру уже отправили его жену и сестру! Однако обошлось: когда английский король, оставив все дела, помчался в Акру, то оказалось, что к его прибытию уже все утихло. И не Гвидо, напуганный размером мятежа, справился со смутой, а сводный брат-бастард Ричарда, граф Солсбери. В итоге Ричард выслушал генуэзцев, недовольных властью Гвидо в Акре, и хотя жалобы их были явно не обоснованы – Гвидо дал им все полномочия, на каких они настаивали, – Ричард не стал их наказывать, а смог даже расположить к себе, поделившись с ними планами насчет войны за Египет. Он пообещал итальянцам, что, если генуэзский флот окажет ему помощь на море, торговцы из Генуи будут иметь в портах Египта такие свободы и привилегии, что их республика не останется внакладе.

Итак, с мятежными генуэзцами все было улажено и они провожали английского короля радостными воплями и пожеланиями удачи. Однако Ричард понял, что, пока Гвидо остается королем, подобные вспышки недовольства могут повториться. Как понял он, что маркиз Монферрат, муж Изабеллы, законной наследницы Иеру салимской династии, не намерен ждать, когда его права признают, и готов на все, даже на предательство, чтобы получить корону. А значит, армия крестоносцев должна постоянно быть наготове, ожидая коварного удара в спину от своего единоверца Конрада.

Ричард просто терялся, не зная, как поступить с опасным маркизом. И тут к нему пришли магистр де Сабле и маршал де Шампер.

– Тамплиерам запрещается играть в шахматы, – начал де Сабле, – однако вы, государь, знаете, что до того, как я принес орденские обеты, я довольно неплохо играл в эту игру. Поэтому могу сказать, что порой приходится жертвовать некоторыми фигурами, чтобы выиграть партию.

Робер де Сабле смотрел выразительно, и по движению его бровей король понял, что его другу-магистру есть что ему предложить. Да и Уильям де Шампер всегда давал ему дельные советы.

Они долго о чем-то совещались втроем за закрытыми дверями, и после ухода храмовников было видно, что король выглядит даже довольным. Хотя и долго молился, склонившись перед распятием.

Весь остаток зимы и в начале весны, до прихода хорошей погоды, крестоносцы были заняты восстановлением Аскалона, откуда король надеялся начать наступление на Египет. Ричард был так увлечен этой идеей, что при постройке башен и стен Аскалона сам таскал на плече балки и работал простым каменщиком. Кто бы теперь узнал в этом заляпанном раствором и известкой воине щепетильного к малейшему пятнышку на тунике короля-щеголя Львиное Сердце! И все же он был весел и воодушевлен. Да и вести приходили самые что ни на есть обнадеживающие: стало известно, что против огромного флота крестоносцев – более чем пятьсот кораблей – султан мог выставить только пятьдесят галер, а эмиры Сирии и Аравии, на помощь которых так рассчитывал Салах ад-Дин, отказались присылать ему войска.

Ричард же готовил в Аскалоне базу для наступления на Египет!

Однако на строительстве в Аскалоне король окончательно рассорился с герцогом Леопольдом Австрийским. Ибо пока английский Лев месил раствор и сам вращал рычаг лебедки, поднимая камни на стену, Леопольд разгуливал по стройплощадке в нарядных одеяниях и даже насмехался над королем, превратившимся в каменщика.

В какой-то миг Ричард повернулся к нему, лицо его побагровело.

– Ты не желаешь принимать участие в нашем общем деле, Лео?

– Не желаю, Плантагенет! Я высокородный герцог из рода Бабенбергов, я рыцарь, носящий цепь и шпоры, а не плотник или каменщик.

С этими словами Леопольд гордо повернулся, чтобы уйти, и… получил крепкий пинок под зад. Ударил его сам Ричард, причем столь сильно, что герцог упал в грязь и не сразу смог подняться, запутавшись в полах своей богатой белой туники, вмиг ставшей грязной и затрещавшей по швам, когда он рывком все же поднялся. Отдуваясь, стирая с лица комья мокрой глины и раствора, Леопольд с диким рыком кинулся на короля Англии, не сводившего с него побелевших от гнева глаз.

Герцога удержали с трудом, но он все рвался, выкрикивал ругательства и проклятья в сторону спокойно уходившего Плантагенета. Позже королю сообщили, что австриец забрал всех своих людей и уехал.

– Пусть убирается, – отмахнулся Ричард. – Не велика потеря для меня и не приобретение для Бога в лице крестоносца Леопольда.

– Но он смело сражался за наше дело, – угрюмо заметил Гуго Бургундский.

– Многие германцы вслед за Леопольдом покидают нашу армию, – грустно произнес барон Балиан Ибелин.

– А еще Бабенберг обещал, что расквитается с вами, Ричард, – произнес провожавший Леопольда из Аскалона Генрих Шампанский. – Он клялся всеми святыми, что отомстит королю Англии за все: за то, что вы унизили его еще в Акре, сорвав австрийское знамя, что не считались с его мнением во время похода, но главное – за этот унижающий его достоинство пинок в присутствии многих крестоносцев. О, Ричард, Леопольду есть за что вам мстить! – Пусть попытается, – огрызнулся Плантагенет, и было непонятно, что более звучит в его голосе – гнев или отчаяние. Ибо Ричард понимал, что теперь о нем опять пойдет недобрая слава как о плохом правителе, который своим несдержанным нравом разгоняет отважных рыцарей, готовых сражаться в Святой земле.

И все же пока дела у Ричарда шли неплохо. Его флот все увеличивался, с весной стали прибывать новые рыцари-крестоносцы, в то время как для Саладина ситуация явно осложнилась: в подвластной ему Месопотамии против власти султана подняли бунт, он рассорился с багдадским халифом. К тому же боязнь мусульман после осады Акры запираться в больших городах послужила тому, что они почти без боя уступили крестоносцам крепость Газа и замок Дарум. Это были самые южные крепости Палестины, так что теперь Египет был совсем рядом. Время Ричарда пришло!

Но человек только предполагает, а располагает всем Господь. И Львиное Сердце понял это, когда после Пасхи к нему в Аскалон прибыл корабль, доставивший очередное письмо от королевы-матери.

Ознакомившись с текстом послания Элеоноры Аквитанской, Ричард надолго удалился в свой шатер. Вновь и вновь он перечитывал строки, написанные рукой матери, скрипел зубами, сжимал кулаки, потом стал молиться, прося Господа и Деву Марию помочь ему принять решение. Ибо то, о чем писала королева-мать… О, она бы не стала тревожить его, если бы положение не было столь серьезным!

«Если не хочешь потерять свое королевство, ты должен поспешить в Англию, – писала Элеонора. – Медлить более невозможно!»

Ричарду казалось, что его сердце сдавил огромный каменный кулак. Такого предательства он не ожидал. И от кого! От своего младшего брата Иоанна. Хотя что там говорить, Иоанн всегда был подлым и хитрым мальчишкой.

Золотая Орлица сделала для Ричарда все, что могла, но положение изо дня в день становилось все более опасным. Принц Иоанн вышел из повиновения и, согласовав свои действия с Филиппом Французским (проклятый Филипп!), поднял в Англии мятеж. Он желает получить корону, причем его поддержали многие бароны, надеющиеся возвыситься при новом монархе. Элеонора умоляла сына поскорее возвращаться, и теперь Ричарду нужно было принять важное решение. Даже если он останется в Святой земле, никаких гарантий, что он сможет завоевать Египет, нет… Как и Иерусалим, о чем постоянно напоминали ему не знавшие далеко идущих планов Плантагенета предводители. А вот потерять собственное королевство… Это, похоже, стало реальным уже сейчас. Допустим, Ричард все бросит и поспешит на встречу с Иоанном – он может успеть подчинить рвущегося к короне брата, но может случиться так, что им придется вступить в войну и Гроб Господень навсегда останется в руках неверных!

Принимать решение и нести ответственность – две стороны власти. Власть дает свободу – с одной стороны, но и ограничивает ее – с другой. И Ричард, оказавшись в столь сложной ситуации, должен был сделать свой выбор.

– Господи, я только слуга Твой! – взмолился он, падая на колени и возводя очи горе. – Я раб Твой… но я и Твой вассал! А вассал должен служить за лен, который ему дается в управление. Ты же, Господи, дал мне Англию… и только ради славы Твоей я отправился за многие мили от своего лена сражаться за Тебя! Неужели же я ошибся? Ричард долго молился, а потом велел созвать совет.

Известие, что английскому королю придется покинуть Палестину, потрясло крестоносцев. Они могли восхвалять его или ругать, могли слепо следовать за ним, веря в его звезду, или могли с ним спорить, но для всех их победа была связана только с его именем. И вот Львиное Сердце объявил, что ему придется оставить их в Святой земле. Причем предложил главам воинства решить, кто возглавит поход вместо него.

Подобные споры уже бывали и ранее, и командиры все более склонялись выбрать Конрада Монферратского. Но тогда Ричард восстал. Теперь же после всех доводов и раздумий они пришли к тому же решению: пусть Конрад и коварен, пусть вел за спиной крестоносцев переговоры с Саладином, но именно он умеет не только воевать, но и договариваться. Именно такой король нужен в Палестине. Воинство готово признать его своим главой после отъезда Ричарда Английского.

Услышав о решении совета, которое поддержало войско, Ричард побледнел так, что, казалось, сейчас упадет. Гнев, грусть и одиночество разом навалились на него. Но он пересилил изумление и ярость, смирился и сказал:

– Я не стану оспаривать ваше решение. Это ваш выбор, и я ему подчиняюсь.

Оставался еще вопрос, как быть с королем Гвидо. Ричард поклялся сохранить для него корону, он дал слово, а теперь…

Выход подсказал человек, к советам которого Плантагенет всегда прислушивался, – Уильям де Шампер.

– Ваше Величество, есть способ, чтобы Гвидо остался коронованной особой, но не стоял более на пути Конрада Монферратского.

И он поведал, что на острове Кипр, какой тамплиеры выкупили у Ричарда, у ордена недостаточно сил, чтобы справиться с мятежным населением. Там уже неоднократно были волнения, киприоты не желают подчиняться храмовникам и требуют себе короля, какой будет заботиться об их нуждах. Почему бы не предложить им в качестве правителя Гвидо де Лузиньяна? Гвидо – неважный воин, но, как государственный муж, он всегда проявлял себя с лучшей стороны. И если женить его на наследнице Исаака Комнина, именуемой Девой Кипра, то Лузиньян получит законные права на ее наследство.

Этот выход, казалось, устроил всех. Было решено отправить в Акру к Гвидо гонца с посланием, а также следовало уведомить о решении совета самого Конрада Монферратского. Посланцем в Тир должен был ехать племянник Ричарда Генрих Шампанский.

Пока обговаривались последние детали, Ричард Английский почти не принимал участия в обсуждении. Только порой поглядывал на глав ордена Храма – магистра Робера де Сабле и маршала Уильяма де Шампера, с которыми не так давно решил участь предателя маркиза. Поэтому, когда возбужденное собрание стало расходиться, король знаком приказал тамплиерам следовать за ним.

– И что теперь нам делать, господа? – обернулся он к тамплиерам, когда все трое уединились в его шатре среди только восстановленных стен Аскалона. – Ведь мы приняли меры, чтобы избавиться от этого подлого Конрада, и я знаю, что вы уже отправили своих посланцев к…

Тут Ричард осекся, будто не решаясь назвать того, кто мог бы помочь им справиться с этой проблемой – Конрадом Монферратским.

Де Сабле привычно провел рукой по своей роскошной каштановой бороде, как делал всегда, когда размышлял.

– Воистину чудны дела Твои, Господи! Но мы теперь действительно в затруднении. Кто же знал, что все так обернется и эта скверна, маркиз Монферратский, будет надеждой всего похода!

– Мы заплатили Старцу Горы Синану, чтобы его ассасины убрали с нашего пути Конрада, – произнес вслух маршал де Шампер. – Мы думали, что это будет решением всех проблем, ибо, когда маркиза не станет, никто не станет угрожать нашей армии ударом в тыл. Теперь же… Но дело сделано, и удержать ассасинов будет так же непросто, как остановить полет вылетевшей стрелы.

– И все же договор со Старцем Горы необходимо отменить, – грустно сказал Ричард. – Я изначально был против столь бесчестного убийства…

– О, Ричард! – взмахнул рукой де Сабле. – Когда мы принимали это решение, оно казалось самым приемлемым. И мессир де Шампер прав, говоря, что Синан уже получил часть оплаты за… гм… за свою работу. Но если мы скажем главарю ассасинов, что не будем требовать с него денег назад и даже еще больше заплатим, если он отзовет своих убийц, то, думаю, он не воспротивится.

– Однако он сочтет себя оскорбленным, – задумчиво заметил де Шампер. – Синан мнит себя великим повелителем, хозяином людских судеб, и ему не понравится, если мы будем держать его, будто пса на поводке, то ослабляя повод, то снова натягивая. О, тут надо действовать со всем почтением к его сану имама, со всей любезностью и одновременно решительностью. А значит, простым посланцем не обойтись.

При этом Уильям поднялся, привычно сложив руки на крестовине меча. На его смуглом худощавом лице сомнение сменилось решимостью.

– Если Ваше Величество не против, если мой магистр позволит, я сам отправлюсь в логово Старца Горы. Некогда я вел с ним переговоры, когда он уступил ордену и вынужден был начать платить нам подати. Бывал я у него и позже, так что знаю, как на него повлиять, чтобы он отказался от задания убить Конрада Монферратского.

На это они все надеялись. Особенно король, который провел не одну тревожную ночь после того, как храмовники уговорили его при помощи убийц-ассасинов избавиться от маркиза. Не в обычаях прямого и отважного Ричарда было убивать из-за угла. Он скорее был готов сразиться с Монферратом в поединке, но подобная схватка внесла бы раскол в ряды крестоносцев, и кто бы ей действительно был рад, так это их общий враг Салах ад-Дин. И все же, если изначально, приняв предложение тамплиеров, Ричард чувствовал себя почти обесчещенным из-за участия в подобном сговоре, то теперь он ощутил облегчение.

– Поторопитесь, кузен. – Он положил руку на плечо Уильяма. – И да будет с вами милость Господня!

Де Шампер тут же велел седлать себе коня, выбрал в свой отряд нескольких проверенных собратьев, на которых мог положиться. Сборы не заняли много времени, но, уже покидая Аскалон, он пропустил спутников в арку ворот и задержал коня подле стоявшего неподалеку магистра де Сабле.

– Мессир Робер… моя сестра…

– Я не забуду о ней, Уильям, обещаю. Наши люди и так разыскивают ее везде, где только возможно. И будут продолжать поиски и далее.

– Есть еще нечто, что следует вам знать, мессир, – сказал Уильям после некоторой заминки. – Джоанна де Ринель беременна. Может, это вам хоть как-то поможет в ее поисках.

– Беременна? Но ее супруг ничего об этом не говорил.

– Ну, вы же знаете Обри де Ринеля. Узнав о кончине супруги, он облачился в траурный бархат, прилюдно покричал, погоревал, а потом преспокойно отправился спать. – Вы явно недолюбливаете своего зятя, друг мой. Однако то, что мессир де Ринель и впрямь слишком быстро успокоился после гибели леди Джоанны, я тоже заметил. Не волнуйтесь. Если ваша сестра жива, мы обязательно ее разыщем. Хотя… Уильям, а вы не допускаете, что Саладин просто коварно обманул вас? И если до сих пор о ней нет вестей, то, скорее всего, Джоанна де Ринель мертва.

– Я не желаю в это верить! Я бы почувствовал, если бы она погибла. Ведь мы с Джоанной – одна плоть и кровь!

В его обычно бесстрастном голосе теперь явственно проступали и решительность… и отчаяние. Магистр де Сабле успокаивающе пожал маршалу руку.

– На все воля Божья, друг мой. Но в любом случае, клянусь верой, мы продолжим ее поиски.

Глава 16

Старец Горы Синан любил демонстрировать свою прозорливость. И когда его посланец-ассасин Тень быстро и успешно справился с заданием – передал послание Конраду Монферратскому и вернулся в Масиаф, – имам сказал своим приближенным даи, что ни на миг не сомневался, что Тень сделает все, как должно. Он его человек, преданный и верный.

Но на деле вслед за покинувшим Антиливанские горы Мартином было отправлено несколько ассасинов, которым был дан наказ украдкой проследить за Тенью и, если возникнут хоть малейшие подозрения, немедленно его уничтожить.

Мартин сам понимал, что просто так ему не освободиться от давящей тени Масиафа. Да и слежку за собой вскоре заметил. Избавиться от посланцев Синана? Старец Горы подобного не простит. Сейчас имам удовлетворен, считая, что покорил того, кто противостоял его чарам, но если он почувствует себя обманутым… Мартин понимал, что остался совсем один, а такие враги, как Ашер бен Соломон и Старец Горы, вряд ли успокоятся, и тогда его жизнь не будет стоить и полушки. Так что пока он не мог сбежать – против многочисленных тайных убийц ему не устоять. Поэтому Тень принял решение: он сделает все, чтобы Старец Горы поверил в его покорность и желание служить, а со временем изыщет способ, как избавиться от власти Синана.

Старец Горы понимал, что для проверки дает Тени непростое задание – выйти на человека, который хорошо знал посланца и который может схватить его до того, как он выполнит задание имама. Но Синану хотелось убедиться, что его лучший ученик справится с подобным поручением. Мартин же смекнул, что едва он появится в окружении маркиза – тот не раз видел его при короле Гвидо и не мог забыть, как в мнимом Фиц-Годфри узнали лазутчика, – и Конрад прикажет его немедленно схватить. Поэтому по прибытии в Тир Мартин начал с того, что, избегая самого Монферрата, стал оказывать знаки внимания его супруге – тщеславной и любящей преклонение Изабелле Иерусалимской.

Дама была в положении, но беременность не тяготила ее, она присутствовала со своей свитой на молебнах в больших церквях Святого Петра и Святого Лаврентия, часто выходила в город и прогуливалась по набережным Тира, где ее всегда шумно приветствовали как единственную оставшуюся в живых наследницу Иерусалимского престола. И конечно, она заметила восхищенно взиравшего на нее красивого голубоглазого рыцаря.

В Тире Мартин уже не напоминал того изнуренного невольника, каким его освободили из подземелья Масиафа. Он привел себя в порядок, был нарядно одет и чисто выбрит, а свои едва начавшие отрастать волосы покрыл шелковым тюрбаном, как часто поступали, следуя восточной моде, приезжавшие из Европы франки. Выдавая себя за недавно прибывшего в Святую землю паладина, Мартин то и дело попадался Изабелле на пути, причем внимательно следил, чтобы в такие моменты подле нее не было ее супруга. И тут Мартину повезло: вскоре после его приезда в Тир маркиз Конрад отплыл в Акру, где по его наказу генуэзцы как раз подняли мятеж против Гвидо де Лузиньяна. Изабелла, несмотря на свое положение, не любила скучать, она принимала гостей у себя в тирском замке, устраивала пиры и приемы, куда и велела позвать красивого голубоглазого рыцаря, представившегося ей французом Мишелем де Труа. Дальше уже было совсем просто: заранее осмотрев замок в Тире, изучив расположение в нем покоев и переходов, гость принцессы Изабеллы после одного из приемов сумел в сумерках отдалиться от покидавших ее пиршественный зал гостей, скользнул в боковой коридор и, дождавшись, когда мимо пройдет замковая стража, закинул крюк с веревкой за зубцы парапета стены. Темной сырой ночью он бесшумно взобрался по стене и проникнул в опочивальню маркиза еще до того, как Изабелла окончила свою вечернюю молитву в часовне, – Мартин не хотел случайно напугать беременную женщину. Хотя испуга ей все равно не избежать, когда она обнаружит воткнутый в изголовье ложа позолоченный кинжал с прикрепленным к нему посланием от Старца Горы. Но это Мартина уже не касалось. Он покинул город еще ночью, оставив далеко позади постоянно следивших за ним соглядатаев Синана. Или ему так показалось? Ибо, еще не отъехав и пары миль от Тира, он снова заметил за собой слежку. И если хотел уцелеть, то вынужден был двигаться только в одном направлении – в сторону Антиливанских гор, где начинались земли ассасинов.

По возвращении в Масиаф Мартина наградили, как и полагалось у Старца Горы: выполнившего в столь краткий срок задание посланца ожидали благословение имама, удобные покои, сытная еда, а потом расслабляющие наркотики и сад-дворец, где его ублажали прекрасные гурии. Настоящий рай для обычных ассасинов, но не для Мартина. Ибо, отдохнув и оставив ласковых немых прелестниц из горного рая Синана, он предпочел пребывать в одиночестве, много читал, размышлял, принимал дурманящие зелья… а на деле все ломал голову, как бы выбраться на свободу. Но об этом никто не должен был догадываться. Даже проницательный Синан, часто вызывавший Тень к себе для беседы.

– Я знаю, чего ты желаешь, Тень, помню и то, что я обещал тебе – голову Ашера бен Соломона, – негромко говорил Старец Горы, сидя прямо, как копье, перед потягивающим кальян Мартином. – Любого человека не сложно понять, зная о его сокровенных желаниях. Однако ты не понимаешь, как пагубно жить только ненавистью и местью. Такой человек становится прост и предсказуем, но главное в том, что, мечтая о мести, он ненавидит прежде всего самого себя, пусть и не отдает в этом отчета. Поэтому напомню тебе одно из мудрых изречений: «Хорошие люди принесут вам счастье, плохие люди наградят вас опытом, худшие – дадут вам урок, а лучшие – подарят воспоминания. Цените каждого». И ты, Тень, станешь сильнее и независимее, когда поймешь это. Да, месть сладка, и я готов подтвердить – твое время для мщения еще настанет. Но только тебе решать, что более важно – постигнуть мудрость и получить власть или же упиваться мелкой гибелью какого-то еврея, которого лучше использовать себе же во благо, подчинив его.

Синан говорил с бесстрастным выражением лица и так же бесстрастно выслушал ответ Мартина, что если великому имаму нужен еврей из Никеи, то он, Тень, не будет просить его смерти, ибо куда больше его раздражает тот враг, который находится прямо в Масиафе, – Терпеливый. Пусть же наимудрейший Старец Горы позволит своему Тени сойтись в поединке с Терпеливым. Ведь Сабир тоже предал его, а теперь все время донимает, утверждая, что превзошел Мартина. Но распознать, кто из них лучший, можно только тогда, когда они сразятся один на один.

Синан усмехался, слушая пылкую речь голубоглазого мавали. И отвечал, что ему нужны оба его ассасина – и Тень, и Терпеливый. А на деле Старец Горы просто наблюдал за обоими, определяя, насколько эти два непримиримых врага покорны его воле, готовы служить и подчиняться, смиряясь перед его приказом оставаться соратниками. И он даже нарочно при Мартине проявлял свое благоволение к Сабиру. Если с остальными Старец Горы вел себя как повелитель, удерживая их на расстоянии, то Терпеливому он уделял не меньше внимания, чем Тени, порой даже гладил Сабира по щеке, шептался с ним, словно тот был его приближенной особой. После такого проявления расположения Сабир становился особенно нахален и при встречах с Мартином твердил, что имам однажды поймет, что Тень – лжец и предатель, что тогда он велит вспороть ему живот и заставит накормить мавали его же кишками. После таких речей непросто было оставаться спокойным, но Мартин понимал, что Синан пристально следит за ними обоими и виноватым сочтет именно того, кто первый не сможет сдержаться, нарушив его приказ.

К тому же, какую бы ненависть Мартин ни питал к Терпеливому, не он был его главной заботой. Куда больше Тень волновало и занимало все его помыслы то, как он сможет вырваться отсюда, сумеет ли обмануть людей Синана и бежать. Пусть Старец Горы и уверял Тень, что только у него на службе тот сможет возвыситься и получить все желаемое, ибо кому он еще нужен в этом мире, однако Мартин знал ответ: его ждет Джоанна. Любимая отныне стала для него смыслом жизни и его надеждой. Если бы Джоанны не было на свете, Мартин не знал бы, зачем вообще жить. Без нее мир потерял бы свою ценность для него, вокруг царили бы лишь пустота и враждебность. Но сама мысль об англичанке наполняла его душу мечтой… и болью. Как же она была далека от него! Как он по ней скучал! Как хотел найти, чтобы хоть отчасти загладить свою вину перед Джоанной, служить ей, оберегать, посвятить ей всего себя без остатка. Их многое разделяло, но если у них будет любовь, они вопреки всему смогут быть счастливыми.

Но чтобы встретиться с любимой, Мартину нужно исчезнуть… лучше всего умереть… Потому что просто сбежать он не мог – его бы стали искать, пошли бы по следу и однажды могли выйти и на Джоанну. А допустить подобного Мартин не имел права. Поэтому, чтобы вернуться в мир и жить, Мартину необходимо было заставить всех поверить в свою смерть. Как это сделать? Мартин искал выход, ломал голову, терялся, отчаивался, но не прекращал надеяться. Человеческое сердце хочет верить в радость, верить, что бы ни случилось. И бывший невольник Масиафа, не так давно считавший свою жизнь законченной, испытал на себе заживляющее действие этой веры.

Весна в том году выдалась на редкость дождливой, горные потоки вышли из берегов, по склонам стекала грязевая сель. В это время Синан, чтобы не оказаться надолго отрезанным от мира в отдаленном Масиафе, пожелал перебраться в другую свою крепость – Аль-Кахв.

Аль-Кахв в переводе означало «пещера». Но на деле эта цитадель выглядела как орлиное гнездо на круче, возвышаясь на высокой кряжистой горе там, где внизу сходились три узких сумрачных ущелья. Высокие крепостные стены светлого камня, казалось, росли прямо из горной породы, доступа туда будто и не существовало, настолько крутыми были ее отвесные стены. Но доступ был. Несколько построек внизу, у подножия горы, которые охраняли хорошо вооруженные воины, укрывали проход в саму гору, где и пролегал единственный путь к Аль-Кахву, вернее лестница, прорубленная в скале и ведущая вглубь горной пещеры наподобие туннеля, конец которого упирался в ворота замка, находившегося вверху на скале.

Несмотря на всю мрачность и неприступность крепости, несмотря на просматриваемые и охраняемые подступы сюда, Мартина воодушевил переезд в Аль-Кахв. Ибо именно здесь большую часть года проходило обучение юных фидаи, тут располагалась их школа, здесь их учили взбираться по кручам и срываться, перескакивая с уступа на уступ, не причиняя себе вреда. Многие во время подобных учений погибали, если были недостаточно ловкими. Но ведь Тень был лучшим! Еще будучи мальчишкой, он облазил тут каждую расселину, знал все окрестные тропки в горах, все узкие пещеры и проходы среди скал. Поэтому несколько последовавших после переезда дней Мартин по ночам выскальзывал из крепости на веревке и изучал гору, на которой она возвышалась. Это было необходимо, чтобы освежить память, отметить изменения в скале, оползни, старые и новые карнизы, узкие расщелины в горной породе. Мартин отмечал, куда можно поставить ногу, за что держаться, на какую площадку спрыгнуть. Потом он возвращался незамеченным в Аль-Кахв и вел себя как ни в чем не бывало – склонялся перед Синаном, обменивался злыми фразами с Сабиром, курил кальян и беседовал с Далилем. Далиль по-прежнему был очень расположен к Тени и даже милостиво отпускал того поохотиться, дабы пополнить опустевшие за зиму кладовые Аль-Кахва.

Мартин уходил с луком и стрелами, бродил по округе, вспоминая, присматриваясь, изыскивая новые тропы, ибо за годы его отсутствия в горах было несколько землетрясений и не всякая некогда знакомая тропинка могла привести к выходу. К тому же образовались новые проходы в соседние долины. Как-то, пробравшись по круче, Мартин набрел на убогое селение в горной долине, где местные жители сразу признали в нем человека Старца Горы и пригласили разделить с ними трапезу. Но какой же скудной была эта трапеза! Какими убогими были построенные из камней и глины хижины! Какими жалкими казались люди – грязные и невежественные, изможденные, живущие своим маленьким мирком и ничего не ведающие об окружающем их за горами мире! Дети их казались рахитичными и больными, женщины – изможденными, мужчины – ограниченными и пугливыми. И все же, когда Мартин скинул с плеча подстреленную в горах козу и отдал им, их лица просветлели и они стали более доверчивыми с благородным фидаи. Во время долгой и нудной беседы об их горестях и болезнях, когда Мартин уже стал подремывать под их монотонную болтовню, он вдруг услышал нечто, что заставило его прислушаться. Местный староста, разоткровенничавшись, поведал о своей беде, о том, что его единственный сын влюбился в младшую жену муллы из отдаленного селения и, совсем отчаявшись, задумал ее украсть. Разве безумец не понимает, что по закону Старца Горы за подобное ожидает страшная кара? Но влюбленный юноша готов рискнуть, и теперь его отец не находит себе места, не ведая, как переубедить его. Может, благородный фидаи сможет втолковать в глупую голову сына старосты, чем тому грозит эта затея с похищением молодой женщины?

Мартин сразу согласился встретиться с юношей. Тот показался ему достаточно сильным и решительным, чтобы испытать судьбу, но смотрел исподлобья и злобно, пока их не оставили одних. И тогда Тень сказал, что готов помочь ему. Он пообещал, что выведет из конюшен Аль-Кахва крепкого мула и оставит его в дальнем конце ущелья, где есть небольшая пещерка. Если юноша достаточно смел и впрямь любит свою милую, он сможет выкрасть ее и скакать на муле через долины к побережью, пока не достигнет владений крестоносцев, где его уже не посмеют преследовать люди Синана.

Обрадованный юноша долго и пространно благодарил ассасина, заверив, что будет каждый день наведываться в указанную пещеру, а когда увидит там мула, то сразу же покинет с возлюбленной го́ры.

У Мартина было двоякое чувство, когда он возвращался в Аль-Кахв. С одной стороны, ему казалась удачной затея вывести мула и пустить преследователей по чужому следу. Но, с другой, ему было не по себе, что он таким образом натравит ассасинов на влюбленных, ибо, когда обнаружится пропажа мула и это сопоставят с исчезновением Тени, люди имама сразу поймут, что именно Мартин решился ускакать на нем из гор Антиливана, и начнут охоту. А он в это время будет отсиживаться в заранее приготовленном логове и только после того, как все уляжется, пойдет своей дорогой. Что же до беглецов… Говорят, что от судьбы не уйдешь, но если смел, то попробуй изменить ее. И, может, им удастся скрыться от преследования, если будут достаточно ловкими и осторожными. В любом случае их побег отвлечет внимание от Мартина. Ибо его время пришло.

Мартин понял это, когда Далиль сообщил своему любимцу о скором прибытии в Аль-Кахв важного посольства. В крепости явно готовились к приезду гостей: обычно ведущие аскетический образ жизни ассасины спешно приводили крепость в надлежащий вид, тщательно все прибирали, крепили вдоль коридоров кованые светильники, развешивали драпировки, даже устилали коврами покои для гостей, а из кухни доносились такие ароматы, к каким суровые фидаи были мало привычны. Среди этой суеты Мартину не составило труда отправиться на охоту в горы верхом, а вернуться без мула. В общине ассасинов не полагалось иметь личной собственности, все принадлежало всем и выдавалось из общих запасов – одежда, оружие, лошади… Как бы взаймы и на время. И, как обычно бывает в общинных хозяйствах, пропажу мула заметили не сразу. По этой же причине Мартин заранее сумел подобрать себе на складах снаряжение для будущего побега: прочные веревки, лук с колчаном стрел, пару кинжалов, провизию. Все это он понемногу выносил и прятал в расселине горы под крепостью, где рассчитывал отсидеться, когда его хватятся и начнут поиски.

Сколько ему придется таиться возле самого логова Синана? Неделю, месяц, несколько месяцев? Мартин понимал, что ему понадобится выдержка, но разве ассасинов не учили терпению? Правда, он знал, что Синан вскоре после приема послов, пользуясь тем, что дожди наконец стихли, намеревался возвратиться в Масиаф, который более соответствовал его понятиям о величии имама и который считался более надежным. И Мартин надеялся, что его ожидание в горе под крепостью не продлится долго. В любом случае он продумал даже, что сказать, если его там обнаружат: дескать, хотел доказать Сабиру, что он лучше и хитрее любимца Синана, что смог обвести вокруг пальца даже самого Терпеливого. Для этого Мартин стал задирать Сабира, когда тот упражнялся с оружием во дворе замка, насмешничал над его выпадами, пока у них едва не дошло до стычки, и только появление имама Синана предотвратило их поединок. Но Старец Горы был разгневан.

– Мне что, наказывать вас, как мальчишек из школы? – сурово спросил он. А потом заявил: – Оба пойдете на стену в караул, когда появятся гости. Один – над расщелиной напротив крепости, – указал он Мартину. – А ты, Терпеливый, займешь место на башне тут, в Аль-Кахве.

Мартин в первый миг даже опешил, хотя по его спокойному лицу никто бы не догадался о постигшем его разочаровании. Но, видимо, он и впрямь перестарался, и теперь, в день, когда он рассчитывал исчезнуть, его, одного из приближенных Синана, вдруг, как простого фидаи, выставляют нести караул на скалу! Ассасины, которым вменялось в обязанность сторожить проходы к крепости, находились все время на виду и не имели права покинуть свой пост, пока это не позволит Синан.

Выставлять охранников-фидаи на скалах было обычаем у Синана. Имам не имел средств, чтобы содержать большое войско, но когда хотел произвести впечатление на приезжих, его люди выстраивались по отрогам скал над ущельями, причем ассасинам вместо каждодневной черной одежды выдавали со склада парадное облачение – длинные белые халаты и белые же тюрбаны, а также яркие алые пояса, в ножнах которых висели два кинжала с позолоченными рукоятями. Выстроившись длинными вереницами вдоль всего пути в Аль-Кахв, нарядные воины-исмаилиты смотрелись великолепно и грозно и могли поразить своим видом приезжих. Другое дело, что людям Синана приходилось стоять так много часов, и даже целые сутки, пока не появятся гости имама. Впрочем, тренированные фидаи были обучены к столь продолжительному неподвижному оцепенению.

Ожидаемое посольство показалось на исходе следующего дня. Они ехали за проводником в глубине ущелья вдоль протекающего по нему ручья, и сверху, несмотря на сгустившиеся в низине сумерки, можно было заметить, что это воины-франки, которых возглавляли три рыцаря в белых плащах с алыми крестами на коттах.

Тамплиеры!

Рассмотрев сверху храмовников, Мартин был поражен. Эти рыцари, слывущие лучшими воинами Христа, – и в гостях у исмаилитов! Подобное казалось невероятным. Что могло привести суровых рыцарей ордена Храма к главе убийц-ассасинов Синану?

Мартин стоял, не шевелясь, только слегка подался вперед, когда ему вдруг показалось, что узнает того, кто возглавлял кавалькаду тамплиеров. Конечно, все они были одеты одинаково – кольчуги, белые котты и плащи, лица скрывались под стальными шлемами-топхельмами с прорезями для глаз, – но Мартин обратил внимание на коня предводителя. Таких высоких коней с белыми до колен ногами и широкими полосами на морде разводили в усадьбе Незерби де Ринелей. И, как припоминал Мартин, маршал ездил на одном из незербийских скакунов. Но полно! Лошади подобной масти могут быть и у иных храмовников, а Уильям де Шампер слишком горд и непримирим к иноверцам, чтобы лично прибыть на поклон к Старцу Горы.

И все же…

Когда тамплиеры въехали в ворота окружавших гору Аль-Кахва нижних укреплений, возглавлявший кавалькаду рыцарь спешился и неторопливо снял шлем. Длинные гладкие волосы упали ему на плечи, когда он стянул кольчужную сетку, а потом поднял голову и поглядел на ряды ассасинов, замерших на скалах над ущельем. Теперь ошибки быть не могло. Уильям де Шампер! Гордый храмовник и преследователь Мартина. Здесь?! У ассасинов?!

Остальных рыцарей Мартин не знал. Сверху ему было видно, как Далиль учтивым жестом пригласил гостей следовать за собой, и они скрылись в проходе в пещеру, откуда начиналось восхождение в неприступную крепость Аль-Кахв.

– Этот Старец Горы каждый раз карабкается на такую высоту? – довольно громко спросил храмовник-венгр Ласло Фаркаш, переставляя ноги, обутые в кольчатые чулки-башмаки, с одной выбитой в скальном проходе ступени на другую.

Уильям не ответил и повернулся к другому их рыцарюспутнику:

– Вы что-то притихли, мессир Юг.

Этот тамплиер из Анжу явно был поражен тем, что видел.

– Как здесь тихо! – негромко, в отличие от Фаркаша, произнес Юг де Мортэн, озираясь по сторонам. – Какая зловещая тишина!

Впереди был освещенный факелом проход, а за ним – целый лабиринт из запутанных ходов и закоулков, и на всем протяжении пути стояли стражники-ассасины, безмолвные, как статуи. Их количество явно произвело на анжуйца впечатление.

– А вы заметили, мессиры, сколько их было, когда мы подъезжали к логову Синана? Их довольно много, но они, будто зловещие духи этих мест, не издают ни единого звука.

Уильяму было странно слышать приглушенный голос обычно храброго и решительного собрата по ордену. Шампер и выбрал этого анжуйца в сопровождающие, зная его невозмутимость и умение все трезво взвешивать, не поддаваясь страстям. Но, похоже, замок ассасинов произвел впечатление даже на Юга де Мортэна. Не говоря уже об их спутниках, воинах, сержантах и сервиентах, какие поднимались следом за рыцарями, не отставая друг от друга ни на шаг, как будто опасались любой тени в этом жерле горы. А ведь Аль-Кахв даже не Масиаф, превосходящий величием и размерами эту «пещеру» в скале.

– Старец Горы Синан знал, что делал, устраивая нам такую встречу, – пояснил спутникам маршал. – Но должен вас успокоить, друзья: особых воинских сил у Синана нет. Он не в состоянии завоевать ни единой крепости или плодородной равнины, а пользуется лишь несколькими крепостями среди каменистых горных владений, на которые никто не претендует. Некогда его предшественнику удалось выкупить этот край у королевы Медисанды Иерусалимской, когда та нуждалась в средствах. Сам же Синан… О, деньги у него имеются. И на эти деньги он содержит кучку своих ассасинов.

– И все же Старца Горы все опасаются!

– Это так, – кивнул Шампер. – Главу ассасинов опасаются, но не как достойного противника, а как отца убийц-исмаилитов, которые прославились в этом ремесле больше, чем кто-либо другой. По приказу своего имама они готовы убить любого. Так они устраняли своих соперников-суннитов, убивая их предводителей, причем не всегда тайно, а чаще на глазах у как можно большего числа свидетелей. Этими прилюдными казнями они добивались того, что хотели, – ужасающего кровавого зрелища, смертельного ужаса. Вот это и пугает всех – внезапная смерть, которая преследует намеченную жертву, словно рок. Ну, прибавьте к этому таинственность, которой окружили себя ассасины и их глава. Тайна всегда порождает страх. Увы, люди верят не тому, что для них привычно и обыденно, а ищут скрытый магический смысл в необъяснимом. Имам это понимает и вовсю пользуется. Кстати, слово «имам» с арабского переводится как «стоящий впереди», то есть предводитель. Но исмаилиты предпочитают использовать это звание в религиозном смысле. Для них это глас Аллаха на земле.

Голос маршала стал слегка срываться – на крутом подъеме появилась одышка. Он замедлил шаг и вытер пот со лба. Нехорошо ощущать себя слабым. Его ночные раздумья, тревоги за сестру, приведшие к бессоннице, волнения об исходе их миссии к столь непредсказуемому человеку, как Синан, больше лишали его сил, нежели стремительная скачка от Аскалона по побережью до границ графства Триполи, откуда их отряд углубился в узкие ущелья Антиливана. И сейчас Уильям был не в самой лучшей форме, чтобы вести переговоры, от которых зависит ни много ни мало успех пребывания христиан в Палестине. Совет крестоносцев решил передать командование Конраду Монферратскому после отъезда короля Ричарда; граф Генрих Шампанский уже наверняка выехал, чтобы передать маркизу весть об ожидающем его возвышении, и им, тайным посланникам ордена Храма, необходимо предпринять все, чтобы некогда заключенная с ассасинами сделка была отменена. Иначе… Уильям боялся и подумать, что ожидает крестовый поход, если будущего главу убьют и между крестоносцами вновь начнутся споры и пререкания. Да и кто тогда станет новым предводителем крестоносцев, трудно предположить.

Они наконец поднялись на гору и оказались в окружении мощных стен крепости Аль-Кахв. Слуги Старца Горы провели послов в предназначенные для них покои. Рыцарей ордена поселили в уютных комнатах, где все было занавешено коврами; затем гостям принесли горячей воды и полотенца, чтобы они могли совершить омовение после долгого пути, а их спутников расположили поблизости в одном обширном покое наподобие монашеской спальни, но тоже создав условия для их отдыха. Однако для троих возглавлявших посольство тамплиеров отдых не предвиделся, ибо едва стемнело, как за ними явился Далиль, жестом пригласив следовать за собой.

Они прошли по узким коридорам, и перед ними открылся круглый, увенчанный куполом зал, похожий на мечеть. В зале было полутемно, только у небольшого возвышения, где стояло широкое, наподобие низкого трона кресло, в чашах на массивных треногах горели огни, фитили которых были погружены в масло, не дававшее ни копоти, ни запаха. Отблески пламени освещали невысокий столик, уставленный изысканными яствами: томленная в молоке козлятина, каплун с гарниром из риса и гранатовых зерен, просяная каша с курагой и изюмом, обжаренные в меду пирожки, кувшин со сладким шербетом из розовых лепестков, охлажденный снегом с горных вершин. И все время рядом стояли двое исмаилитов – то ли слуг, то ли стражей, которые сейчас услужливо склонились, удерживая в руках тазы и кувшины с водой, чтобы гости могли ополаскивать пальцы после жирной пищи.

Храмовники в молчании неторопливо вкушали угощение, а потом будто легкий сквозняк прошел по залу – и в полумраке перед собой они увидели восседающего в кресле на помосте Старца Горы.

Уильям не столько удивился его внезапному и бесшумному появлению, сколько остался доволен, что Юг де Мортэн, пораженный увиденным у ассасинов, на этот раз сдержался и только с любопытством посмотрел на Синана, не выразив ни удивления, ни страха, какие так любил порождать в своих гостях глава исмаилитов. А еще де Шампер подумал, что так называемый Старец Горы действительно постарел и будто иссох. Уильям помнил, каким тот был двенадцать лет назад, когда он приезжал в Масиаф, чтобы договориться с исмаилитами насчет продления дани, наложенной на них орденом Храма. Тогда борода Старца Горы была еще черной, да и сам он казался куда более крупным. «Наверное, Синан заметил ту же перемену и во мне», – подумал Уильям и, не вставая с подушек, поклонился имаму, приложив руку к груди.

– Мир и благословение тебе, почтенный Рашид ад-Дин аль-Басры, – приветствовал Уильям имама, назвав того полным именем. Пусть этот «глас Аллаха» знает, что тамплиеры в курсе, кто он и откуда, – из предместий города Басры, что в Ираке.

Синан явно отметил это, его брови под парчовым тюрбаном, украшенным темным драгоценным камнем, слегка нахмурились. Но голос оставался все тем же – негромким и чуть шелестящим, будто шипение змеи. Причем говорил он на прекрасном лингва-франка.

– Мир и вам, воины из храма, какой вы принимаете за храм царя Соломона.

После этого, как и принято у мусульман, они долго говорили о здоровье, о погоде, о лошадях рыцарей, о том, как прошел их путь, довольны ли гости, как их приняли в Гнезде Старца Горы. Наконец тамплиер Юг де Мортэн, не привычный к таким бесцельным словоизлияниям, напрямую сказал, что их привело к Синану неотложное дело.

– Я знаю. Я все знаю, – прошелестел Синан, неотрывно глядя на анжуйца, и тот, уже набрав в грудь воздуха для реплики, неожиданно умолк, судорожно сглотнул, даже пошатнулся.

«Старец начинает чудить», – с раздражением подумал Уильям, знавший, как Синан может подавлять взглядом неподготовленных к его чудесам гостей. Он поспешил вмешаться и отвлечь имама от собрата-тамплиера.

– Ты утверждаешь, что тебе все известно, благородный имам, – учтиво произнес де Шампер. – Но у нас мудрые люди говорят, что смертный не может знать все. И то время, что человек живет, он не перестает учиться и постигать мудрость. Ибо познание бесконечно.

У Синана дернулся рот.

– Ваша мудрость – не моя. Моя – от самого Аллаха.

«Это ты своим фидаи рассказывай», – усмехнулся в душе де Шампер.

И тут Синан произнес:

– Некогда вы искали у меня ответ о человеке, которого принимали за моего ассасина – Арно де Бетсана… или Мартина. И я поведал вам о нем. Знаю я ответ и на другой ваш вопрос, еще не высказанный. Ведь тебе, маршал, хочется узнать, где твоя сестра?

И тут Уильям непроизвольно сделал резкое движение, задев при этом пиалу с шербетом, и по белой скатерти разлилась ароматная жидкость. Но тамплиер будто и не заметил этого.

– Неужели это твои ассасины похитили Джоанну?

– Ты плохо думаешь о моих людях, рыцарь. Нет, они не покушались на эту женщину.

– Тогда ты не можешь знать, где моя сестра!

А сам подумал: «Говори же, говори, гордец!»

Он чувствовал, как напряглись рядом Ласло Фаркаш и Юг де Мортэн, и понял, что они не одобряют его грубость в беседе с надменным имамом, в чьем расположении сейчас они нуждаются как никогда.

Синан и впрямь замолчал, сидел, перебирая четки, провалы его глаз потемнели, взгляд был устремлен кудато поверх голов тамплиеров.

Положение исправил Ласло. Откинув полу своего длинного белого плаща, он положил перед Старцем Горы мешочек с золотом, каким они собирались расплатиться с главой ассасинов, чтобы тот отозвал своих убийц от Конрада. При этом венгр даже развязал тесемки, показывая содержимое мешочка, но не произнося при этом ни слова, так что это подношение можно было принять за что угодно.

Повелитель ассасинов правил в бедном краю, он постоянно нуждался в деньгах, и Уильям мог бы поклясться, что заметил, как темные провалы глаз Синана зажглись алчным огнем при виде полновесных безантов. И, словно загипнотизированный блеском желтого металла, Старец Горы произнес:

– Джоанна де Ринель, в девичестве де Шампер, спрятана братом султана Юсуфа, сладострастным аль-Адилем, в замке Шобак. Там она дожидается, когда придет ее час разродиться, чтобы потом пополнить собой гарем эмира аль-Адиля.

Уильям был так поражен, что только после довольно продолжительной паузы сообразил, что Шобаком сарацины называют ранее принадлежавшую крестоносцам крепость Монреаль. Она находилась южнее Мертвого моря на торговом пути из Дамаска в Египет, и хотя эта цитадель некогда числилась за тамплиерами, самому Уильяму ни разу не пришлось там побывать.

– У вас верные сведения? – спросил он и осекся: упоминание Синана о беременности Джоанны лучше любых уверений имама подтверждало, что он говорит именно о сестре маршала.

Зато невольно вырвавшийся вопрос тамплиера, казалось, полностью удовлетворил Синана. Он слегка улыбнулся и, решив, что выполнил то, что ждал от него Шампер, жестом указал на золото, и один из его ассасинов тут же поднял мешочек и унес деньги.

– Я ведь говорил, что мне все ведомо, – своим негромким змеиным голосом прошелестел имам. – Тебе давно нужно было обратиться ко мне, Уильям из Англии.

Шампер молчал. Хитрец Ласло оказал ему услугу, заставив Старца Горы поведать о сестре, однако как теперь они заведут речь об отмене убийства Конрада Монферратского?

Выдержав паузу, Уильям заговорил:

– Ты плохо думаешь обо мне, почтеннейший, если считаешь, что тревога об участи сестры заставила меня покинуть войско крестоносцев в разгар кампании и лично приехать в твои владения. Конечно, я признателен тебе за сообщение, но теперь я буду говорить о другом деле. Я напомню о нашем уговоре, о том, что нам более не желателен правитель Тира Конрад Монферратский. Причем уточню, что если ранее мы просили помочь нам избавиться от этого человека от имени ордена Храма, то теперь прибыли к тебе от короля Ричарда Львиное Сердца, которого вы называете Мелеком Риком. И нам надо…

– О, гордые храмовники оказались в подчинении у короля англов? – усмехнулся Синан. – Но это ваше решение. Мне все равно. Мелек Рик не принадлежит к числу моих друзей, чтобы я умилился при мысли, что столь значительная особа нуждается в помощи исмаилитов.

Более того, если бы ваш прославленный Мелек Рик вздумал мешать мне, я бы избавился от него. Но он мне выгоден, так как воюет с проклятым султаном Юсуфом, врагом исмаилитов. И только поэтому я позволяю Ричарду жить и не собираюсь направлять к нему моих фидаи. В ином случае меня бы никто не смог остановить.

– Так ли, благородный имам? – не удержавшись, вмешался Юг де Мортэн. – Но, насколько нам известно, у вас не всегда были удачи в вашей… гм… в вашей работе. Тот же султан Саладин – проклятый Юсуф, как вы его называете, – оказался вам не по зубам.

Это было грубо. Уильям видел, как втянулись щеки Синана, словно он уходил в себя, не желая больше разговаривать с наглецами. И маршал поспешил перехватить нить разговора.

– Не гневайся на моего горячего друга, о мудрейший имам. Сей рыцарь не так давно в Палестине и многого не знает. Главное, что я понимаю, почему ты отказался избавиться от султана Юсуфа и даже договорился с ним. У нас говорят: «Tempora mutantur et homines in illis – времена меняются, и люди вместе с ними». И ты вовремя определился, с кем поддерживать добрососедские отношения. Ваш договор с султаном был в силе, когда он побеждал. Но теперь побеждаем мы – и тебе выгодно поддерживать именно нас. Возможно, это и бесчестно для воина, однако мудро для правителя. Поэтому мы больше не станем упоминать нашего общего врага, султана Юсуфа, а поговорим о другом недруге, как нашем, так и вашем, который приносит всем немало хлопот. Я говорю о маркизе Конраде из Тира.

Уильям сейчас был непривычно для себя красноречив, но он знал, как необходимо показать Синану, что тамплиеры союзники ему. И после некоторого раздумья Старец Горы согласно кивнул – украшавший его тюрбан камень остро блеснул в отсвете огней.

– Да, этот Конрад из Тира… Как выразился ваш рыцарь, мне он по зубам. Но ведь между нами уже все обговорено о нем, разве не так? Поэтому можете считать, что ваш маркиз уже мертв.

Тамплиеры переглянулись, их лица стали напряженными. Синан невозмутимо наблюдал за ними, пропуская сквозь пальцы зернышки четок.

– Так маркиз Конрад мертв? – первым не выдержал анжуец Юг.

Синан не отвечал, пока вопрос не повторил маршал. И тогда Старец Горы отрицательно покачал головой.

– Нет, его душа еще в теле, но он все равно что мертв. И знает, что обречен, так как мой лучший фидаи передал уведомление о том, что его ждет. Таково мое правило – заранее предупреждать жертву перед закланием.

– Ты несколько поспешил, почтеннейший! – подался вперед Уильям. – Ибо с тех пор, как мы договаривались с тобой, весы судьбы качнулись совсем в другую сторону. И теперь мы нижайше просим отменить наш договор. Причем мы готовы заплатить за отмену приказа даже больше, чем если бы маркиз Конрад был убит. Я клянусь в этом честью моего ордена!

«Где я достану такие деньги? – мельком подумал Шампер, но сейчас это было не главное, и маршал пылко продолжал:

– Я упоминал недавно, что все в мире меняется. И теперь маркиз Конрад нужен нам живым. И я самим Всевышним заклинаю – отмени свой приказ!

Если Синан и был удивлен, то ничем не выдал этого. Старец Горы долго молчал, потом по его знаку принесли столик с кальяном, и он какое-то время затягивался, выпуская ароматный дым из ноздрей. И наконец заговорил с обычной для него неторопливостью:

– Три вещи нельзя вернуть: стрелу, выпущенную из лука, неосторожно произнесенное слово и утраченную возможность. Поэтому вы со своей просьбой опоздали.

Я не стану отменять приказ. Таково мое желание.

Тамплиеры переглянулись. Подобное упорство Старца Горы было для них неожиданным.

Уильям снова обратился к Синану:

– Но в таком случае, если нам не удастся договориться, мы отказываемся оплачивать работу ваших фидаи, – начал он, но осекся и поправил себя: – Я хотел сказать, если мы придем к согласию и вы удержите руку своих убийц, если маркиз Конрад останется жив, мы заплатим вдвое больше обещанного и ваши фидаи, которых вы называете своими детьми, уцелеют и будут еще долго служить своему обожаемому повелителю, Старцу Горы!

Синан прищурился, уставившись своими темными глазами на маршала де Шампера. Он отложил трубку кальяна и чуть подался вперед.

– Храмовник, твои речи подобны шербету и кураге, но я уже принял решение. И скорее терн прорастет сквозь твой щит, чем я остановлю тех, кому дал наказ убить этого подлого шакала Монферрата. Ибо Аллах – трижды будь благословенно имя его! – уже решил за нас. И его решение таково: Конрад из Тира должен умереть!

– Нет, уважаемый, это решаем мы, те, кто дал вам задание, заплатив при этом щедрый задаток, – со стальными интонациями в голосе настаивал де Шампер. – Но мы откажемся выделить оставшуюся сумму, если… О! – неожиданно воскликнул Уильям, осененный внезапной догадкой. – Решение убить Конрада Монферратского исходило не столько от нас, сколько от вас! Ты отдал наказ по собственной воле!

И тут впервые голос Синана повысился, прозвучав громко и решительно:

– Ты умен, Уильям из Англии. Что ж, я признаю: эта гиена Конрад жестоко оскорбил меня!

В последующие минуты тамплиеры ошеломленно слушали его рассказ, как однажды после бури на море богатое торговое судно исмаилитов вынуждено было пристать в порту Тира. И жадный Конрад посмел захватить их корабль для себя, присвоив весь его груз – пряности, благовония, шелка и оружие, а команду велел утопить в море. Но двое моряков сумели спастись, они с величайшими трудностями пробрались в край ассасинов и обо всем сообщили повелителю. Синан был разгневан, но сперва дважды требовал у Конрада вернуть ему корабль и груз, на что Конрад только посмеялся, сказав, что он достаточно могущественен, чтобы не подчиняться какому-то старику с гор. Вот как посмел повести себя с главой исмаилитов надменный маркиз. И теперь ярость Синана могла утолить только смерть Конрада Монферратского.

Уильям слушал и все больше мрачнел. Конечно, Конрад глупец, что приобрел столь опасного врага. Но, может, дело еще удастся поправить? И он стал уверять, что тамплиеры возместят Синану стоимость его корабля и груза, а потом, когда имам отвернулся, вновь затянувшись кальяном, маршал неожиданно добавил:

– Не стоит враждовать со всем миром, Рашид ад-Дин. Вы враждуете с Саладином, с крестоносцами, с Конрадом из Тира… Не делайте и нас вашими врагами! Вспомни, что твои ассасины не напугали тамплиеров, когда некогда мы пошли на эти земли. С тех пор мы ладим, но если наши войска опять подступят к этим горам… Синан чуть подался вперед, и впервые за все время его неизменно вежливое спокойствие вдруг сменилось чем-то жестоким, чуждым, страшным.

– Вы, поклонники Исы бен Мариам, не все понимаете!

Имам быстро поднялся и сошел с возвышения к тамплиерам.

– Думаете, что только многочисленностью копий держится власть над людьми? Так я скажу: у моих фидаи есть огромное преимущество перед всеми другими воинами: они ничего не страшатся и им не нужно продумывать, как отступать. Поэтому вам никогда меня не победить! Идемте, и вы своими глазами увидите, какова настоящая сила повелителя.

Он жестом приказал им следовать за собой на небольшую террасу на стене башни, в которой их принимал.

Отсюда все вокруг было видно как на ладони.

Стояла темная звездная ночь, но вся местность освещалась многочисленными факелами: огни на башнях, огни в руках у замерших на уступах над пропастью ассасинов в их белых одеяниях, огни костров на каменных стенах самого Аль-Кахва. И только бездна внизу тонула в глубоком мраке и от этого казалась еще более зловещей. Но именно в эту бездну приказал Синан кинуться одному из своих фидаи, подав сигнал резким движением руки. Пораженные тамплиеры смотрели, как ни секунды не колебавшийся ассасин падает вниз вместе с горящим факелом, беззвучно и легко, пока его распростертая тень не растворилась во тьме, пока не погас во мраке свет его огня.

Потом последовал еще один взмах, еще и еще – и каждый раз очередной фидаи с готовностью бросался с огромной высоты в пропасть, и, пока его освещало пламя падающего с ними факела, рыцари видели, как развеваются их белые одежды. Но ни единого крика, ни вопля ужаса или муки. Полная тишина, в которой то, что происходило на их глазах, казалось особенно ужасающим.

– Вы видели это? – повернулся к оторопевшим рыцарям Старец Горы. – Вот что значит полное повиновение. Эти люди погибнут за меня, не задумываясь! Они не отступят и будут биться до конца, сколько бы людей вы ни привели в наш край.

Имам снова взмахнул рукой, и новый ассасин пожертвовал собой, не колеблясь, потом еще один. Синан с улыбкой повернулся к своим гостям. Но, видимо, что-то озадачило его. Он замер, наблюдая, как еще одна фигура в белом, обронив факел, застрявший на уступе, где только что стоял жертвующий собой, устремилась во мрак ущелья. Синан смотрел ей вослед, пока его не схватил за руку и резко повернул к себе рыцарь Юг.

– Прекратите это! Это же безумие! Это ваши люди, они могли бы умереть за вас в бою, а так вы губите их просто из бессердечия.

– Нет, рыцарь, это не бессердечие. Это власть. Полная и всеобъемлющая. Есть ли хоть у одного из ваших повелителей такая власть? И вы хотите победить меня?

Это смешно.

Он отвернулся и снова поглядел во мрак внизу. Казалось, он забыл о гостях, но Уильям все же сказал:

– Мы поняли, каков ответ на нашу просьбу. Но учтите, ваша власть распространяется не везде. Здесь вы повелитель, которому не прекословят, но в иных краях… – Он развел руками. – Что ж, сегодня мы увидели достаточно, чтобы понять, на что вы способны. Я думаю, нам не имеет больше смысла убеждать вас, Синан. Поэтому мы уезжаем. Уверен, нам не стоит оставаться у вас в гостях до утра.

И он отступил, поклонившись. Синан посмотрел на маршала долгим взглядом. Он понял, что Шампер на что-то решился, но только и сказал:

– Не смею задерживать вас, доблестные назареяне.

Аллах да осияет ваш путь!

После чего отступил во тьму и будто растворился в ней.

Грохот копыт отъезжающего отряда затих вдали.

«Синан отпустил их, не пригласив погостить в соответствии с обычаем, – отметил Мартин, переводя дыхание после крутого подъема по скале над ущельем. – Проклятье! Значит, вскоре он распорядится подобрать и похоронить тела разбившихся фидаи. И хотя они наверняка страшно обезображены, но считать-то исмаилиты умеют».

Мартин не мог точно сказать, сколько человек прыгнуло по знаку имама в пропасть, туда, где ниже каменистого ущелья шумел горный поток. Кого-то из них его бурные воды могли уже унести под скалу, и на это у Мартина была вся его надежда.

Мысль о том, чтобы самому прыгнуть с высоты, возникла у него еще во время долгого пребывания над пропастью. Ассасины стояли несколько часов, не шевелясь, но никто не запрещал им разговаривать. Вернее, само собой предполагалось, что приученные к молчанию фидаи не станут общаться. Но говорить с собой или с Всевышним не возбранялось. И Мартин слышал, как находившийся в нескольких шагах от него ассасин произнес:

– Если имам прикажет, мы уже сегодня окажемся в раю! И да возвеличится еще более слава непогрешимого имама!

Вот тогда Мартин и задумался. Он знал, что Старец Горы мог захотеть поразить прибывших послов демонстрацией прыжков «жертвовавших собой» фидаи. Такое уже бывало и всегда производило неизгладимое впечатление. Синану было необходимо внушать страх, чтобы поддерживать свое влияние, а его верные ассасины с готовностью могли покончить с собой, желая попасть в обещанный рай с гуриями. Но вот посмеет ли Синан пожертвовать своим Тенью? Пока что Мартин понимал, что на его счет у Синана свои планы. Старец явно подбирал человека, на которого смог бы положиться, ввести в круг избранных, наделить властью. Хотел ли этого Мартин? О, подобное возвышение означало для него окончательный плен и ужасало.

Но и прыгнуть со скалы, погибнуть во славу Старца Горы он не желал!

И вдруг ему в голову пришла мысль: не это ли его шанс изобразить свою гибель, чтобы потом освободиться?

Мартин хорошо знал окрестности Аль-Кахва, прекрасно изучил каждый уступ горы под цитаделью. И если попасть туда…

Это было почти безумие, однако Мартин в течение долгого дня, проведенного на скале, внимательно все оглядел и в конце концов решил, что можно попробовать спастись. Это был рискованный план, но осуществимый. Ниже того места, где стоял Тень, на расстоянии восьми-девяти ярдов из скалы выдавался уступ достаточно широкий, чтобы при падении на него можно было разбиться… или же, если умело прыгнуть, приземлиться на его площадку. Площадка была слишком узкой, чтобы удержаться, но от нее можно было оттолкнуться и, изменив направление прыжка, послать тело к горе, на которой возвышался Аль-Кахв, но по другую сторону ущелья. Это было немалое расстояние над пропастью, но, учитывая силу падения сверху на уступ и рывок в сторону горы, можно было надеяться на успех… Поразмыслив, Мартин решил, что справится с этим. К тому же он видел, что склоны под Аль-Кахвом сперва расширяются, нависая над тропой внизу, а потом опять сужаются над проходом ущелья. Получался достаточно большой выступ, чтобы, допрыгнув до него, удержаться за проросшие сквозь расщелины в горной породе невысокие сосенки. Они же могут и смягчить удар о скалу, а потом Тени, ловкому и хорошо знавшему лазы и выступы на горе Аль-Кахва, уже не составит труда пробраться к его укрытию в расщелине.

Мартин целый день обдумывал прыжок и то ужасался своему плану, то, наоборот, исполнялся непреклонной решимости. В конце концов подобное душевное напряжение ввело его в состояние какого-то безразличия. Удивление от прибытия тамплиеров и то, что он узнал в одном из них брата Джоанны, казалось, куда больше взволновало его, нежели осуществление задуманного им плана. Он попрежнему сомневался и пока еще не решился.

А потом настал момент, когда на освещенную огнями террасу замка вышел со своими гостями Синан и взмахнул рукой, отдавая приказ.

Фидаи стояли на достаточном расстоянии один от другого, чтобы понять, кому он дает знак подчиниться и прыгнуть. Для Синана и тамплиеров их падение было зрелищем, красивым и беззвучным, ибо ни один из смертников не кричал, отправляясь в объятия смерти. И когда Мартин понял, что следующим прыгать ему, и приготовился, Синан отвернулся к своим гостям, так и не пожертвовав Тенью.

Но Мартин все равно прыгнул.

В последний момент, срываясь вниз, он уронил факел, чтобы пламя не осветило его падение. Сам же почти вертикально полетел вниз… Удар в ноги, когда он опустился на уступ, оказался даже слабее, чем он предполагал, и Тень напряг все силы, когда оттолкнулся и рванулся вперед.

Все – теперь либо смерть, либо свобода!

Его сильное, тренированное тело не подвело, он долетел до сосен на выступающей скале над пропастью напротив и, задыхаясь от боли при падении, стал сползать, судорожно цепляясь за ветви сосенок, трещавшие и гнувшиеся под тяжестью его тела. Наконец он нашел упор для ноги и смог перевести дыхание.

Последовавшее было, с одной стороны, похоже на сон, с другой – до остроты осознанным. Забравшись на изогнутый ствол сосны, он нашел руками выступ наверху и, подтянувшись, вскарабкался на некое подобие площадки между валунами. Там Мартин сорвал с себя белый халат и тюрбан парадного облачения и затолкал их под осыпь между камнями, оставив себе только пояс с кинжалами. Оглядевшись и увидев по-прежнему невозмутимо стоявших над пропастью ассасинов, он понял, что факелы в их руках ослепляют фидаи и они видят только то, что высвечивается огнем поблизости, но не могут рассмотреть то, что происходит во тьме внизу. Это было на руку беглецу, и он начал осторожно взбираться.

Хорошо, что, обучая юных ассасинов, учителя нередко вынуждали их лазить с завязанными глазами на ощупь, – теперь, во тьме, это очень помогало Мартину. Но все же пару раз из-под его ноги скатывались камни, и он замирал, надеясь лишь на то, что грохот водного потока внизу ущелья заглушит эти звуки. Он вскарабкался уже достаточно, чтобы определить, где находится его укрытие в расщелине, и, когда сделал остановку для отдыха, привалившись спиной к голой скале, различил внизу шум отъезжающего отряда. И понял, что Старец Горы в любой миг мог отдать повеление подобрать павших. Заметят ли ночью его люди, что среди погибших нет Тени? Посмеют ли они сразу же оповестить об этом Старца Горы или будут продолжать поиски до утра? Мартину оставалось надеяться, что то, зачем приезжали к Старцу Горы тамплиеры, отвлечет его на какое-то время от заботы о разбившихся фидаи и повелителя не посмеют побеспокоить, пока он сам не станет спрашивать о пожертвовавших собой ради его славы.

Когда взбираешься в темноте по опасной круче, пусть и хорошо изученной, нельзя отвлекаться на досужие рассуждения. И Мартин понял это, когда вдруг заметил, что все же сбился с пути и оказался гораздо выше места, где находился карниз, по которому он мог кратким путем пробраться к своему укрытию в расщелине. Ему следовало вернуться… но спуск в горах всегда опаснее подъема. К тому же, едва беглец начал возвращаться, как каменистая осыпь под ним поехала и он с трудом успел ухватиться за ближайший валун, замер, слушая, как вниз покатились камни, загрохотали где-то во тьме. Привлечет ли это чье-то внимание? Мартин видел, как несшие сторожевую вахту ассасины как раз оставляют свои посты, гасят факелы. Стало совсем темно, он теперь даже не видел границы скал наверху.

Не решаясь спускаться по опасной осыпи, беглец продолжил подъем. Сперва взбираться было несложно, но затем перед ним оказалась гладкая поверхность скалы, где не за что было ухватиться. Мартин замер, размышляя. И хотя глаза его свыклись с мраком… нет, пробираться тут было подлинным безумием. Поворачивать назад – долго и шумно, к тому же на этом промежутке пути не было сосновых зарослей, так что, едва начнет светать, его могут заметить. И что теперь? Был, правда, шанс боковым путем вернуться в Аль-Кахв и опять предстать перед Старцем Горы как фидаи, которому повезло выжить. Но нет! Стоило ли так рисковать собой, чтобы опять вернуться в плен к имаму?!

Мартин решил, что у него есть только один выход: продолжать опасный подъем, пока он не окажется у самого основания крепостных стен, где выступала площадка террасы, откуда не так давно Синан отдавал свои смертоносные приказы ассасинам. Под выступающей площадкой были мощные каменные подпоры, расположенные под наклоном, и, держась за них, можно было миновать голую стену, а дальше уже начинался скальный карниз, который выведет Мартина куда ему нужно.

Это было чудовищное напряжение сил тела, души и разума, подавлявшего страх, заставлявшего трезво оценивать каждое движение, каждый упор ногой, проверять в надежности каждый уступ, за который он цеплялся. Наконец Мартин оказался под площадкой террасы, смог забраться на одну из ее подпор и тут на какое-то время замер, переводя дыхание. Расстояние до следующей мощной подпоры совсем небольшое, но ветры выгладили ее, и удержаться будет сложно. Итак…

Он не двинулся с места, когда совсем рядом, над собой, услышал голоса.

Говорил Далиль:

– И вы уверены, что теперь тамплиеры сделают все, чтобы уберечь маркиза Конрада от наших фидаи? Разве такое возможно? Кто сумеет остановить лучших людей из Масиафа?

– Не стоит недооценивать храмовников, Далиль, – непривычно громким, возмущенным голосом отозвался Синан. – К тому же именно они помогали нам пристроить в окружение Конрада наших людей, они их знают и укажут на них, пусть даже с риском для своей чести, если откроется их соучастие в готовящемся убийстве.

О, окажись среди наших недавних гостей кто-то иной, а не этот храмовник де Шампер, я бы еще сомневался, что они решатся на подобный риск, однако маршал свято верит в дело кафиров в Палестине, он и себя не пощадит, только бы спасти того, кого избрали своим новым главой крестоносцы. Поэтому у нас лишь один выход: ты отправишь вослед тамплиерам наших людей, пусть они едут по возвышенностям, пока не доберутся до Змеиного горла, и когда того же места по ущелью достигнут эти пожиратели свинины тамплиеры…

Тут его голос снова стал тихим, и сколько бы Мартин ни прислушивался, он уже ничего не мог разобрать. Но и того, что он услышал, было достаточно, чтобы понять намерения Старца Горы. Да еще и Далиль через время торжественно произнес:

– Горы полны ужасов – это всем известно. Некоторые пропадают в этих горах бесследно.

Потом наступила тишина, и Мартин уже решился было продолжить путь, но едва не вздрогнул, снова услышав над собой голос Синана:

– Ты посчитал, сколько фидаи прыгнуло в объятия смерти этой ночью, Далиль?

– Нет, о мой повелитель. Это была ваша воля…

– Да, моя. Но я не намеревался отдать приказ пожертвовать собой Тени. А этот выкормыш евреев не настолько фанатичен, чтобы вдруг разбиться во имя моей славы без приказа.

– Так Тень уже не с нами?

– И это озадачивает меня.

Они еще о чем-то говорили, удаляясь, но Мартин уже не мог разобрать слов.

И все же упоминание о нем Синана вызвало страх. И этот страх не покидал Мартина, пока он перебирался по подпорам террасы, потом переступал по каменному карнизу, потом взбирался по выступам, повисая над пропастью. Он очень устал, его плечи горели, под тяжестью собственного веса руки вырывались из суставов, он скрипел зубами и терял силы. И все же он справился и через некий отрезок времени смог протиснуться в узкую расселину, где приготовил для себя логово.

Все, теперь он был спасен. Но спасен ли? Мартин устал до предела, но понимал, что расслабляться нельзя.

Синан подозрителен, Синан будет его искать, и кто знает, возможно, его люди заглянут и сюда. А он тут со своими казавшимися теперь такими нелепыми доказательствами, что просто хотел выиграть спор с Терпеливым, убедить всех, что превосходит любимца Старца Горы. Да кто ему поверит? По крайней мере не Синан.

И тогда Мартин решился: если он хочет спастись, то помочь ему смогут только тамплиеры. Рыцари, сами того не зная, оказались в ловушке, но если он выручит их из беды, если спасет от гибели, уготованной им Синаном, они станут его должниками. Конечно, среди них маршал де Шампер… Но, поразмыслив, Мартин решил, что сейчас маршал ордена страшил его куда менее, чем глава ассасинов. У де Шампера были свои представления о чести, и уж лучше довериться ему, нежели жестокосердному и не прощающему предательства Старцу Горы. Даже подумать жутко, что ожидает Тень, если имам поймет, что его якобы покорившийся ученик обманул его, Синана, глас Аллаха на земле, непогрешимого и уверенного в своей способности безошибочно видеть своих фидаи насквозь.

Было еще нечто, что заставило Мартина поторопиться, когда он, сложив заготовленные пожитки в заплечный мешок, начать спускаться по длинной веревке на тропу в ущелье. Уильям де Шампер был братом Джоанны.

Разве ради женщины, какую Мартин любит, он не должен постараться спасти ее брата, как уже сделал однажды?

Итак, Змеиное горло. Тамплиеры не скоро доберутся туда, следуя по извивающемуся среди скалистых стен ущелью. Мартин же знал прямой и более короткий путь через горы. И если он поспешит, если ему удастся избежать встречи со стражами Старца Горы, если посчастливится добыть лошадь или он просто будет нестись во всю прыть…

Слишком много «если», чтобы исполнить задуманное. Но не выигрывает только тот, кто ничего не предпринимает.

Глава 17

Узкая дорога среди скал все больше петляла. Тамплиеры двигались по проходу, и только свет их факелов выхватывал из мрака то каменистые стены вокруг, то белую пену в шумевшей рядом по перекатам горной реке. Впереди их отряда бодрым шагом двигались проводники-исмаилиты, подъем был не так уж крут и не утомлял лошадей. Однако ближе к рассвету ущелье стало затягиваться туманом.

– Мне кажется, что мы возвращаемся не тем путем, по какому приехали, – заметил Ласло Фаркаш, склоняясь в седле к де Шамперу.

Маршал промолчал. Ранее он не единожды бывал у ассасинов, но никогда их не проводили по одной и той же дороге, видимо опасаясь, что тамплиеры проследят путь к крепости Старца Горы.

В это время молчавший всю дорогу Юг де Мортэн произнес приглушенным голосом:

– Зачем он это делает? Зачем ради зрелища убивает своих людей?

В свете факела Уильям увидел, как Ласло слегка улыбнулся – ему было все равно, кто погибал, если речь не касалась единоверцев. Но для не так давно прибывшего в эти края анжуйца де Мортэна все это казалось бессмысленной жестокостью, с какой не могла смириться его душа христианина.

– Повелителю ассасинов нужен страх, чтобы поражать своих врагов, – негромко ответил Уильям. – И на многих его безграничная власть производит впечатление, ужасает. Поэтому большинство соседних правителей готовы платить Старцу Горы дань, спасая свои жизни от его упорных убийц-смертников. Да, ассасины рассчитывают, что страхом обезопасят себя, но их действия вызывают лишь массовую ненависть. Их ненавидят все: христиане, мусульмане-сунниты, греки, сирийцы копты. Но одновременно с ненавистью испытывают брезгливость и презрение. Их подвиги восхищают только самих исмаилитов. Остальные же готовы выдать и убить фидаи при первой же возможности.

– Но как Синан добивается такой покорности своих людей?

Ласло Фаркаш сказал:

– Это их вера. Причем более непримиримая и фанатичная, чем у кого бы то ни было другого. Я знаю историю, когда один юный фидаи, почти мальчишка, по приказу имама совершил убийство, но при этом не пожертвовал собой и бежал. Говорят, что его мать сначала от радости по поводу удавшегося покушения украсила себя хной. Однако потом, узнав, что ее сын – единственный, кто вернулся, она посыпала голову пеплом и прокляла плод своего чрева.

– Ужасно! Но вот о чем я думаю: Синан показался мне недовольным, когда мы уходили. Мало ли что придет ему в голову.

Фаркаш хмыкнул.

– Я бы стал опасаться ассасинов, если бы только вышел ночью на улицы города раздетым и без оружия. А во всех остальных случаях по сравнению с рыцарями ассасины – трусы, какие только и горазды разить из-за угла. В бою против тяжеловооруженных и опытных рыцарей они не имеют шансов победить. Поэтому мы благополучно покинем этот край – deo gratias [79].

– Я бы не стал утверждать это столь категорически, – заметил де Шампер. – Мне доводилось схлестываться с ассасинами с оружием в руках, и я знаю, что не все они полуграмотные фидаи, выходцы из этих бедных гор, готовые умереть, чтобы из вечной нищеты попасть в сладкий рай. Среди воинов Синана есть и настоящие мастера боя.

– А ведь Синан понял, что мы постараемся спасти маркиза Конрада, – заметил рыцарь Юг.

Шампер внимательно поглядел на него.

– Вы правы в этом, друг мой.

Он хотел еще что-то сказать, но неожиданно вскинул руку.

– Тише! Вы слышали?

Его спутники замерли. Нет, кроме обычных звуков ночи – шума реки, отдаленного крика совы и поступи их коней, – ничего не было слышно в этой глухой темноте. И все же Уильям мог бы поклясться, что минуту назад он уловил сторонний звук: где-то совсем недалеко от них раздался треск – похоже было на то, что кто-то наступил на сухую ветку.

Шампер вскинул голову. Мрак и туман. Но до того как эта ночная муть окончательно скрыла все очертания, Уильям видел на краю обрывов наверху густые заросли кед рового леса. Их сухие, омертвевшие ветви порой падают на каменистые склоны, и если там кто-то пробирается…

– Будьте начеку, – негромко приказал он своим спутникам.

Его приказ был передан по шеренге сопровождающих, и конники положили руки на рукояти оружия, прикрылись щитами, выглядывая из-под шишаков стальных шлемов.

Три рыцаря-тамплиера внимательно всматривались во мрак, однако пока все было спокойно. И их проводники уверенно шагают впереди с факелами в руках. Вот один из них скрылся за очередным поворотом тропы, потом второй. И этот второй уронил факел – это было видно с места, где остановились тамплиеры.

Фаркаш негромко произнес:

– Стрела. Я слышал ее звук. Проводники убиты.

И тут рыцари увидели преградившего им дорогу человека с изогнутым арабским луком. В свете упавшего на землю факела храмовники видели его силуэт – он был высок, строен и широкоплеч, в плотно облегавшей торс безрукавке, какие мусульмане носят под верхним халатом, в шароварах, заправленных в мягкие сапожки. При отблеске огня было заметно, что за его поясом выглядывают рукояти длинных кинжалов ассасинов… А вот его растрепанные короткие волосы, насколько можно было судить о человеке, освещенном сзади факелом, были гораздо светлее, чем обычно бывают у жителей этих гор.

И тут незнакомец свободно заговорил на лингвафранка:

– Я убил проводников по необходимости, мессиры.

Они вели вас в ловушку.

После продолжительного молчания де Шампер спросил: – Почему мы должны вам верить?

– Я могу это объяснить, если вы, Уильям де Шампер, переговорите со мной наедине. Иначе я уйду, а вы останетесь и погибнете.

«Он узнал меня и в закрытом топхельме, – отметил маршал. – Однако и мне его голос кажется знакомым».

Незнакомец отступил за выступ и скрылся. Уильям размышлял лишь минуту, но за это время Юг де Мортэн успел сказать, что будет лучше, если вместо маршала к незнакомцу выедет он.

– Мы ведь в схожих шлемах и в одинаковых плащах ордена. Вам не стоит рисковать собой, – уверял он.

– Этот парень знает меня, – отказался от подмены Уильям. – И, клянусь Пречистой Девой, мне кажется, что и я знаю, кто он.

С этими словами он тронул поводья. Его конь фыркал и мотал гривой, почувствовав запах крови, когда обходил своими белыми ногами трупы пронзенных стрелами проводников.

«Сделано ловко и неслышно, и это в полной темноте, – отметил Уильям. – Да, он опытный лазутчик. Я уже неоднократно в этом убеждался. И опытный враг. Но почему он пришел к нам на помощь? Если это не новая ловушка».

Уильям огляделся и заметил незнакомца, сидевшего на обломке скалы и державшего поперек колен лук с наложенной на тетиву стрелой. Рыцарь подъехал. Теперь он хорошо мог рассмотреть этого человека. Красивое тонкое лицо со знакомыми ярко-голубыми глазами, сильная, ловкая фигура, кажущаяся невозмутимость, хотя на деле Уильям видел, что он напряжен и готов в любой миг кинуться прочь.

– Снова ты? – давая понять, что узнает своего врага, произнес Уильям глухим под шлемом голосом. – Какую каверзу ты приготовил на этот раз?

– Странно сводит нас судьба, мессир де Шампер. Обычно вы ловец, а я дичь, но теперь я сам пришел к вам.

Ибо намерен спасти того, кто меня преследовал.

После минутной паузы он указал рукой в сторону прохода между скалами, уводившего за следующий выступ.

– Это место называется Змеиным горлом – извилистая узкая тропа среди скал, которая постепенно будет сужаться. И вскоре вам придется сбиться в плотную группу – иначе проехать невозможно. Но именно там на ваши головы обрушатся камни с нависающего утеса. Может, кто-то и спасется от камнепада, но дальше вы не проедете – там ждут люди Старца Горы, которым велено добить уцелевших. Змеиное горло всегда было ловушкой для неугодных Синану. А вы стали ему неугодны. Ведь дело касается маркиза Конрада? Синан не хочет, чтобы вы убрали его убийц от человека, которого он приговорил.

– Ты многое понял, парень.

– Я сообразительный. И эта сообразительность часто помогала мне выбраться из самых сложных передряг. Сейчас я снова в беде, и Синан многое бы отдал за то, чтобы схватить меня. У вас же есть два выхода: выторговать себе спасение, отдав ему меня, если вы поверите, что имам этим удовлетворится и отпустит тех, кто ему мешает… Или довериться мне. Я выведу вас потайными тропами, а вы защитите меня от ассасинов. Видите, я ничего не скрываю.

Шампер какое-то время размышлял. При свете факела его закрывающий лицо шлем казался безжизненной маской, глаза сквозь темные щели прорезей в металле были не видны, но Мартину казалось, что он чувствует, как тамплиер будто ощупывает его взглядом.

– Кто ты? Я вижу на тебе кинжалы ассасинов. Разве ты не человек имама? Когда-то он уверял, что это не так.

– И не солгал. Я не служил ему. Но это долгая история. Сейчас же скажу только одно: я – ничей.

– Трудно быть ничьим. Одинокая головня в поле гаснет.

– Поэтому я и пришел к вам. И готов стать вашим.

«И чтобы я поверил человеку, который совершил столько зла?» – подумал маршал. Но в то же время Уильям вспомнил, что этот парень сыграл не последнюю роль в победе крестоносцев под Арсуфом. И спас его, когда он мог сорваться со стены в Арсуфе…

И тут этот голубоглазый ассасин… или кто он там, произнес:

– Я помогаю вам, потому что вы брат Джоанны. А я люблю ее.

– Не смей говорить о моей сестре! Ты столько зла ей принес…

– Знаю. И уж поверьте, в душе моей из-за этого ад. Но, думаю, сейчас мне не время исповедоваться перед маршалом тамплиеров. Однако обещаю, что, если мы спасемся, я расскажу вам о себе все.

– Чтобы я поверил слову лазутчика…

– Придется. Иначе я исчезну, пойду своим путем, а вы справляйтесь сами.

– Хорошо, – вздохнул тамплиер после некоторого раздумья. – Я даю слово, что мы не тронем тебя, если ты нам поможешь. Что ты предлагаешь?

– Придется пожертвовать вашими лошадьми. Их гулкий топот слышен по всей округе, и поверьте, те, кто вас ожидает, уже поняли, что в пути произошла заминка.

До того, как они пришлют разведчика, нам надо кое-что предпринять. Вернее так: вы спешитесь, а я погоню лошадей дальше по ущелью. Когда произойдет обвал, люди Синана будут уверены, что ваш отряд погиб, и через время спустятся, чтобы удостовериться в этом. Этого времени нам хватит, чтобы я вывел вас из ущелья по боковой расщелине. Я знаю, как до́роги рыцарям их кони, но в любом случае с животными я бы не смог вас провести.

Уильям какое-то время обдумывал предложение ассасина. Потом сказал, что ему следует обсудить ситуацию со своими людьми. Это недолго, заверил он, понимая, что, если этот парень не лжет, у них крайне мало времени.

Конечно, воины-тамплиеры сначала возмутились тем, что они спасутся, пожертвовав верными четвероногими соратниками. Уильям сам едва ли не плакал, когда спешился и обнял за шею своего незербийского скакуна. Зато рыцарь де Мортэн был более решителен, сказав, что, если этот парень готов помочь, следует довериться ему. Да, Юг понял, что рыцари лучше в схватке с ассасинами, но они в краю исмаилитов, где все подчиняются имаму, а людей ордена лишь немногим больше двадцати человек. И им желательно быстро исчезнуть, добавил он, протягивая подошедшему Тени повод своего вороного. Повернувшись к Уильяму и Ласло, Юг добавил: не стоит забывать, что им необходимо выжить, необходимо спастись, чтобы потом поспешить в Тир и уберечь от смерти будущего главу крестового похода.

«Просто ты не знаешь этого парня так, как я», – подумал де Шампер, наблюдая, как тот, вскочив на его белоногого коня – на его скакуна, разрази гром! – и ловко орудуя хлыстом, погнал лошадей дальше по проходу, пообещав, что скоро вернется. Уильям прислушивался к удаляющемуся топоту копыт, и на ум стали приходить всякие мысли: может, это уловка, чтобы лишить их коней?.. Тогда пусть и на твою голову рухнет камень, предатель!

В тумане вряд ли что-нибудь можно было разглядеть, но звук подков по каменистой почве был хорошо различим. Лошади с шага переходили на рысь, их ход убыстрялся, послышалось отдаленное ржание…

А потом вдруг показалось, что у тамплиеров под ногами содрогнулась земля – такой грохот разнесся по округе, будто сами скалы задвигались. И наступила тишина… Только откуда-то издали доносилось одинокое жалобное ржание.

Тамплиеры ждали недолго, когда из тумана появился неслышно бегущий новый проводник.

– У нас мало времени, – произнес он, тяжело дыша. – Исмаилиты выждут немного, потом спустятся, чтобы проверить, как все вышло. Так что молите вашего Иисуса, чтобы они как можно дольше провозились с завалом и не сразу сообразили, что на лошадях не было всадников. А теперь за мной, и как можно тише.

Вот кому им приходилось доверять! И все же то, что он сказал о ловушке, оказалось правдой.

Де Шампер пропустил вперед своих людей и теперь замыкал шествие, все время оглядываясь и не снимая руки в кольчатой перчатке с рукояти меча.

Им пришлось немного вернуться назад, потом взбираться по осыпи, и их проводник зашипел, как змея, когда из-под ноги одного из сервиентов посыпались камни и эхо разнесло этот звук по ущелью… Разве что туман мог заглушить звук.

Облаченным в доспехи, несущим щиты тамплиерам было непросто поспевать за Мартином, одетым только в темную кожаную одежду. Он легко перескакивал по склону с одного выступа на другой, задерживался, помогая крестоносцам взбираться на подъеме. Когда он протянул руку де Шамперу, тот отказался от помощи. Сняв шлем и вытерев выступивший после восхождения на кручу пот со лба, маршал сказал:

– Лучше иди вперед. Показывай дорогу.

– Вперед уже прошел ваш черноусый коротышка тамплиер. Я дал ему указания, а он, судя по всему, сообразительный малый.

Да, Фаркаш нередко выполнял сложные поручения ордена, и, похоже, с этим ассасином они поладили. Когда маршал поднялся на очередной выступ, в начавшем светлеть предрассветном тумане он заметил, как ассасин и его венгр быстро обмениваются знаками, причем вокруг уже не было никого из отряда тамплиеров. Уильям не сразу понял, куда они исчезли, пока не увидел, как Ласло прижался к скале… и будто растворился среди ее выступов и изгибов.

Оказалось, тут имелась расселина, в которую быстро, как угорь, проскользнул ассасин, а следом, втянув живот и едва не застряв, протиснулся и более крупный маршал. Проводник же, помогая, даже рванул его за кольчатый рукав. «Интересно, а как тут пробрался Юг, который пообъемнее меня?» – подумал Уильям, и, будто прочитав его мысли, ассасин подсказал: два сержанта прошли пер выми, пока рыцарь снимал доспехи, понимая, что может застрять. Тамплиер пролез, а уж облачаться ему придется по пути.

Через какое-то время Уильям увидел Юга, о чем-то шептавшегося с ассасином. Тот быстро кинулся назад.

– Я виноват, – произнес анжуец, когда его догнал де Шампер. – Я оставил копье у расселины, и этот парень вернулся за ним. Если ассасины будут обшаривать округу и увидят, где мы прокрались…

– Надо спешить, – только и буркнул маршал. Сам же подумал: «Если этот лазутчик отстанет от нас, у меня будет больше уверенности, что мы выберемся из этих мест».

Но, похоже, так считал только он один. По пути Ласло Фаркаш все время оглядывался, а затем повернулся с улыбкой на лице, когда из тумана показался нагонявший их с копьем Юга ассасин.

– Без него мы долго будем бродить тут, пока Синану не донесут, что в его владениях шастают тамплиеры.

– Ты ведь бывал в этих краях, Ласло?

– Но не лазил по окрестностям, мессир. И если нас кто-то выведет, так только тот, кто предупредил о ловушке.

Проклятье! Им приходилось полагаться на этого предателя.

Ассасин тем временем прошел вперед и стал указывать дорогу. Постепенно светало, туман рассеивался, но воздух был наполнен мелким моросящим дождем. На всех травинках и ветках блестели бесконечные ряды водяных жемчужин. Дорога полого забирала вверх, но на ней было множество поворотов. После нескольких часов быстрой ходьбы они наконец добрались до самой узкой части долины. Здесь Мартин поднял руку, велев им немного задержаться, а сам стал взбираться по камням куда-то вверх, пока не исчез из виду. Шампер смотрел ему вслед, опять гадая, не завел ли он их в очередную ловушку. Пока что ассасин и впрямь выглядел как спаситель тамплиеров, но Уильяму было слишком непросто заставить себя поверить ему.

– Вы ведь сами сказали, что этому парню надо спастись от Синана, – произнес Ласло, устало привалившийся к камню. – А даже рысь не трогает белку, когда они во время паводка вместе спасаются от беды. И если парень чем-то не угодил Старцу Горы, а такое возможно, поскольку он мавали, а не местный уроженец, то он мог и восстать против своего повелителя.

– Если бы я был уверен, что именно Синан его повелитель! – скривив рот в усмешке, ответил Уильям. – Сам же проводник утверждает, что никому не служит. – Свободный, значит, – хмыкнул Ласло.

Уильям озадаченно подумал: «Кто может считать себя полностью свободным в этом мире?»

Мартин вскоре вернулся, сообщив, что дорога, по которой они идут, у ассасинов зовется Шакальей тропой, и хотя ею редко пользуются, наверху имеются их посты со стражами.

– Но кто бы там, наверху, ни таился, все равно сквозь эту мглу и моросящий дождь он много не увидит, пусть даже обладает зрением орла. И все же для пущей безопасности я посоветовал бы вам избавиться от белых плащей.

– Согласен, – сказал Юг де Мортэн и тут же стал расстегивать застежку у горла.

Его примеру последовал Ласло, пришлось присоединиться и Уильяму; остальные же воины, сержанты и сервиенты, еще не получившие статус рыцаря ордена, по уставу носили темные одежды, хотя тоже с красными крестами с левой стороны груди.

Беглецы продолжали идти, долго, спешно, без остановок. Душное и влажное ущелье казалось им бесконечным, но они упорно продвигались вперед, и Мартин позволял им лишь краткие остановки для отдыха, причем с интересом наблюдал со стороны, как крестоносцы пользуются любым моментом, чтобы помолиться. Уильям же заметил, что их проводник ни разу не совершил намаз. Значит, не мусульманин, но, похоже, и не христианин, если не присоединяется к их молитвам. Кому же тогда он молится, ради всего святого?

Когда наступила следующая ночь, они уже прошли достаточно большое расстояние, и теперь проводник вел их через горные перевалы. Небо в вышине очистилось от туч, всплыл бледный серп луны, порой проносились облака, скрывая все во мраке, но путники продолжали продвижение и в темноте. Они уже спотыкались от усталости, по пути утоляли жажду, слизывая сочившуюся по скалам воду или захватывая губами веточки растений в сырой росе. Но никто из них не смел попросить о привале, все понимали, что от того, сколько они пройдут, зависит их жизнь. Однако и передвигаться так быстро, как им хотелось бы, воины уже не могли. Более крепкие поддерживали тех, кто ослабел, брали друг у друга ношу, делились остатками вина во флягах, а потом, превозмогая себя, опять шли, опять взбирались на склоны, оскальзываясь на камнях, спускались по кручам в темноту долин. У них была долгая скачка, переезд в горах и лишь краткий отдых в Аль-Кахве, а потом ночь пешком, день и снова ночь…

Под утро Мартин все же позволил храмовникам немного передохнуть, и пока они переводили дыхание, поделился с ними лепешками и холодной дичью, которые припас для своего побега. Когда он протягивал кусок куропатки венгру, тот спросил:

– Как хоть тебя назвали при крещении?

– Мартин.

«Так же его называла и Джоанна», – подумал де Шампер. А еще отметил, что ассасин не отказался от того, что был крещен.

Они снова тронулись в путь, начали очередное восхождение. Им нужно было миновать очень крутой подъем, но здесь, к их облегчению, оказалась тропинка, которая в самых опасных местах шла не прямо вверх, а петляла по склону. Как-то, оказавшись рядом с проводником, маршал спросил:

– Я заметил, что ты ни разу не преклонил колени в молитве.

– Да, – только и отозвался тот, а через миг добавил: – Надо рассчитывать на себя, а не на Бога. Если он вообще есть, этот Бог.

Эти слова разозлили Уильяма, но от злости прибавилось сил. Какая чудовищная мысль – думать, что Бога нет! Откуда же тогда взялось все это – горы, небо, люди, заросли кедров на склонах? Не думает ли этот назвавшийся Мартином ассасин, что все возникло из хаоса? И на кого он надеется, когда ему трудно? Чьего наказания боится, совершая грех? Как они могут доверять тому, кто не страшится кары за свои преступления?

И как же Мартин одинок, если ни во что не верит!

У де Шампера по отношению к Мартину впервые возникло чувство, похожее на жалость.

Ночь для утомленных путников казалась бесконечной, но на рассвете они увидели внизу зеленую равнину. Далекие вершины, покрытые снегом, сверкали в первых утренних лучах солнца. Обычно бедные горные луга тут были усеяны дикими цветами. Один раз над ними появился горный орел, но в целом вся местность казалась совершенно вымершей.

– Думаю, мы можем отдохнуть, – произнес Мартин, и гордые храмовники просто попадали на землю от изнеможения.

Некоторые сразу же заснули, но Уильям, несмотря на усталость, обошел место их стоянки, огляделся и только потом решил, что и ему пора отдохнуть. Уже укладывая под голову сумку с плащом, он заметил, что их проводник опустился на камень, откуда можно было осматривать окрестности. Похоже, ассасин и дальше собирался нести сторожевую вахту, охраняя их сон.

– Вы не будете отдыхать?

– Кто-то же должен сторожить.

Для Мартина это были уже четвертые сутки без сна, лицо его осунулось, глаза покраснели. Но он понимал, что кому-то надо быть начеку. Выдержит ли он? Но разве у него есть выход? Когда борешься за свою жизнь, такие мелочи, как усталость и голод, не имеют значения.

И все же его чувства от переутомления явно притупились, потому что он не заметил, когда рядом оказался де Шампер.

– Я вижу, отдых вам нужен не меньше, чем нам. Давайте так: вы отдохнете, а я пока покараулю. Потом разбужу и поставлю на свое место кого-то следующего.

По сути, маршал сам был удивлен своему порыву. Что это – недоверие к проводнику? Опасение, что ассасин скроется, едва они заснут и не будут за ним следить? Или… просто сострадание к уставшему до предела человеку?

Похоже, тот же вопрос был и в голубых глазах Мартина – столь испытующе он смотрел на рыцаря. И вдруг де Шампер похлопал его по плечу.

– Отдохните. Нам нужен наш проводник, а если вы свалитесь от усталости, мы не много выиграем.

Ассасин, не став спорить, отошел от края площадки и через миг уже спал, привалившись к стволу кедра и свесив голову. Уильям же, опасаясь, что и его разморит, заставлял себя то подниматься, то спускаться по склону, смотрел на далекие горы, на то, как красиво их озаряет встававшее солнце. День разгорался, освещая дальние изломы хребтов, высвечивая полосы сосновых и кедровых лесов на их склонах. В какой-то миг тамплиер заметил, что спит на ходу, лишь чудом не сходя с обрывистого склона. Пошатываясь, он пошел к своим людям и, разбудив собрата по оружию де Мортэна, поставил его сторожить вместо себя.

Когда Уильям очнулся, солнце уже перевалило за полдень. Кое-кто из его отряда еще спал, но Ласло и пара сержантов уже собирали под деревьями ветки, а в стороне, под кустом можжевельника, маршал заметил подстреленную косулю. Они что, успели поохотиться в горах? Или животные в этих диких краях настолько не пугливы, что подошли совсем близко?

Но тут откуда-то из зарослей появился Мартин и жестом запретил тамплиерам разжигать костер.

– Эта дорога, – указал он куда-то вниз долины, – ведет к границе княжества Триполи, смежного с государством ассасинов, и тут наверняка есть посты людей Старца Горы. Пока что нам удалось незамеченными пройти довольно большое расстояние по его владениям, но опасность быть обнаруженными отнюдь не миновала. К тому же люди имама уже наверняка разобрали завал, сообразили, что добыча ускользнула, и нас ищут. Надеюсь, теперь понятно, что любой дымок может привлечь внимание исмаилитов. Вашим людям вообще не стоило охотиться, пока мы отдыхали.

– Но жрать-то нам все-таки нужно, – сердито ответил Уильям, хотя в глубине души понимал, что Мартин прав.

И все же он велел собираться. Орденские братья не прекословят своим рыцарям, только один из сервиентов что-то проворчал и под суровым взглядом маршала взвалил тушу убитой косули на плечо.

– Вы ведь не всегда будете против того, чтобы мы где-нибудь поели, мессир?

– Не всегда. Но погляжу, сколько ты будешь тащить ее на себе.

Мы все будем тащить по очереди, – поддержал приятеля другой.

Да, они были славными ребятами, и де Шампер был ответственен за жизнь каждого из них.

Глава 18

– Мне не нравится это место, – произнес Мартин, когда маршал де Шампер поравнялся с ним.

Они стояли на склоне среди зарослей колючих можжевеловых кустов и смотрели в низину, куда предстояло спуститься. Уильям понял, что взволновало проводника: тропа уводила вниз, туда, где виднелась небольшая котловина, окруженная огромными каменными челюстями скалистых отрогов. Опасное место.

– Ты ведь знал, куда нас вел, парень, – угрюмо произнес маршал.

– Знал. Это самый короткий, прямой и малолюдный путь через горы к границе Триполийского графства. Но когда я решил провести вас тут, я еще не подозревал, что… Он умолк, и Уильям, теряя терпение, резко спросил: – Что именно ты не подозревал?

Мартин провел ладонью по осунувшемуся от усталости лицу. После изнурительного пути и переходов по горному кряжу он выглядел чумазым, как местный уроженец, но его удивительно голубые глаза по-прежнему светились решимостью, и он все равно казался привлекательным. Наблюдая в дороге за проводником, Уильям как-то поймал себя на мысли, что понимает сестру, выделившую этого парня среди остальных: хорош собой, умен, ловок, вынослив и предупредителен. Прошлой ночью, после изматывающего перехода, он даже позаботился о том, чтобы его люди могли передохнуть в укромной пещере, где им наконец-то удалось полакомиться мясом косули. Не бог весть что для двадцати изголодавшихся мужчин, но все-таки… Иначе бы они совсем ослабели.

Один раз Уильям даже взялся обсудить с проводником действия Синана, спросил, как вышло, что тот, будучи тайным союзником тамплиеров, вдруг решился уничтожить целое посольство? Разве у Старца Горы мало врагов, чтобы он вознамерился поссориться с воинственным орденом Храма? На что Мартин ответил:

– Для всех вы погибли из-за несчастного случая, какие нередки в этих горах. Имам еще соболезновать будет по поводу случившегося перед вашим орденом.

Да, парень явно соображает. Однако эта невольно возникшая к проводнику симпатия Уильяма сейчас, когда тот указывал на котлован, который может стать ловушкой, снова сменилась недоверием и неприязнью. Беглец ассасин явно что-то недоговаривал, и в Уильяме вновь проснулось подозрение.

– Итак, парень, о чем ты умалчиваешь?

– Просто я не спешил делиться своими наблюдениями, – после недолгого раздумья пояснил Мартин. – Но где-то ближе к вечеру у меня возникло подозрение, что нас заметили и теперь следят.

– Следят?! О, сладчайший Иисус! И ты ничего не сказал? Когда ты это понял?

– Я не был уверен в этом, – вздохнул тот. – Однако этим полднем, когда мы переваливали через хребет, я заметил в небе голубя. Это был не обычный дикий голубь, а вроде тех, с какими люди Старца Горы передают сообщения. Я могу и ошибаться, но тогда, заметив птицу, я постарался сбить ее стрелой. Увы, голубь был уже слишком далеко, стрела его не настигла.

И теперь ты думаешь, что…

– Это только мои подозрения, мессир, но, знаете ли, излишняя осторожность в нашем случае не помешает. Ассасины обучены ловко прятаться и таиться, они знают эти горы, и, если задумают послать погоню, нам трудно будет уйти от них. Поэтому я все время прислушивался и наблюдал за дорогой. Где-то осыпались камни, где-то прокричала горная галка. А может, то был человек? Ничего особенного, кроме моих страхов, мессир, но я научился им доверять.

Задумавшись, Уильям привычным движением стянул с головы кольчатую сетку капюшона, но Мартин сказал:

– Не делайте этого сейчас, мессир. Лучше, наоборот, облачиться в доспехи, пока мы не минуем этот котлован среди скал. Вы ведь воин и понимаете, что если будет засада, то лучшего места, чем там, внизу, не найти.

Да, Уильям это понимал. Он стал выяснять: когда Мартин видел голубя? Если это и впрямь почтовая птица, то сколько времени понадобится, чтобы ее заметили в крепости Старца Горы? И сколько времени уйдет на то, чтобы их настигла погоня? Ответы его не обнадежили: их отряд кружными путями миновал несколько крепостей ассасинов, достаточно далеко расположенных друг от друга, но между ними хорошо налажено сообщение. Если поступит известие хоть в одну из них, воины Синана вый дут за ними немедленно и постараются сделать все, чтобы разыскать и уничтожить беглецов.

– Мне надо посовещаться со своими людьми, – задумчиво произнес Уильям.

– А я пока вернусь и прослежу, не крадется ли кто за нами.

– Нет! – остановил его рыцарь и неожиданно почувствовал, что краснеет под проницательным взглядом проводника.

Чертов ассасин! Он сразу догадался, что тамплиер все еще сомневается в нем. Но с какой стати Уильям должен отчитываться перед ним? И маршал честно сказал: да, он все еще не уверен в Мартине, поэтому пусть в разведку отправится его верный Ласло.

Проводник согласно кивнул и, опустившись в стороне на покрытую хвоей землю, слушал, о чем совещаются рыцари. Сначала они решили, что если дело и впрямь плохо, то лучше занять тут оборонительную позицию и выжидать. Но Уильям заметил своим людям, что ассасины в горах у себя дома, и если тамплиеры будут выжидать, то люди Синана успеют стянуть сюда больше отрядов, у них будут еда и вода, в то время как усталые орденские братья лишены и того, и другого. Тогда Юг де Мортэн предложил продолжить путь; пока у них есть силы и готовность сразиться, им следует попробовать прорваться сквозь котлован туда, где он сужался и где среди скал дорога уводила дальше, в соседнюю долину. С этим согласилось большинство. Решили – они прикроются щитами, собьются в единую группу и будут отходить. Но сначала следует дождаться вестей от Ласло. И помолиться, вверив себя заступничеству Девы Марии, покровительницы ордена тамплиеров.

Венгерский рыцарь все не возвращался. Уже стало смеркаться, а Фаркаша все не было. И если он не вернется… Уильям ощутил пустоту в душе – как же ему будет не хватать этого отчаянного черноусого коротышки!

Маршал собрал своих людей, сказал:

– Теперь все зависит от того, кто первым потеряет терпение. Или они нападут на нас, или… Если наш брат тамплиер не вернулся, значит, ассасины рядом и наверняка знают, где мы.

Кажется, кто-то говорил, что ассасины уступают нам в боевой схватке и более горазды разить из-за угла, – заметил один из сержантов ордена.

– Разве это место не годится как раз для того, чтобы разить из-за угла? – подал голос Мартин, и, проследив за его жестом, крестоносцы оглядели нависающие над ними скалы, растущие по склону горные кедры, высокие каменистые выступы между деревьями – каждое из этих мест могло быть укрытием, откуда нападет враг.

Орденские братья были храбрыми воинами, маршал де Шампер видел на их лицах решимость. Но видел он и то, что к вечеру поднялся ветер, что его люди зябли, кутаясь в плащи.

И маршал сказал:

– Как только начнет смеркаться и мы уже не будем хорошей мишенью для стрел на таком ветру и в темноте, надо постараться пройти к расщелине за котлованом. Что за теми скалами в горле котлована? – обратился он к Мартину.

– Дорога. Вполне хорошая. К тому же если мы пройдем туда, то сможем долго удерживать воинов Синана в узком месте между скал. Но не поручусь, что нас не станут преследовать и в дальнейшем.

– А может, все-таки никого нет? – с заметным волнением спросил один из орденских сержантов.

Уильям поглядел на него сквозь прорези шлема.

– Если ты, Ринальдо, позволишь овладеть тобой страху, считай, что ты уже проиграл.

И опять повернулся к Мартину:

– Тебе необязательно идти с нами. Ты ловкий, бесшумный, ты знаешь эти места и сможешь скрыться, пока ассасины будут отвлечены на нас.

– Ваш венгерский рыцарь тоже был ловким парнем, мессир. И как еще я смогу доказать, что не предатель, если не присоединюсь к вам в бою?

Уильяму понравился ответ. Немного поразмыслив, он передал ассасину свой щит и шлем, дабы у его былого врага была хоть какая-то защита в бою, в то время как сам оставался в своем длинном кольчатом доспехе, хауберке и стальном оплечье. При этом Шампер отвел взгляд, заметив, какой благодарный и восхищенный свет вспыхнул в глазах проводника. Странно же играет их судьбами Провидение! Воистину пути Господни неисповедимы!

В эту ночь как назло не было облаков, ясный месяц сиял над вершинами гор, дробя тени, разрезая сумрак на черное и светлое. И было так тихо, что каждый камешек, выскочивший из-под ног крестоносцев, казалось, вызывал эхо по всей округе. Или это скатывались камни из-под ног тех, кто крался за ними? Отступавшие плотной группой, закрывшиеся щитами воины Христа теперь ясно ощущали, что они не одни в этих горах. Опасность просто витала в воздухе, и всем было ясно – где-то рядом затаился враг.

Но выучка спасла рыцарей, и они не потеряли ни одного человека, когда на них градом полетели стрелы. Они отступали, прикрываясь стеной щитов, двигаясь только в одном направлении – к горловине котлована. В какойто момент кто-то возле де Шампера вскрикнул, но не упал, а продолжал идти со всеми. Стрелы свистели и били о сомкнутые щиты, звякали по камням окружавших их скальных выступов. Но как бы ни были ловки лучники Синана, против них были темнота и веющий по низине сквозняк. Поэтому де Шампер даже возликовал в душе, видя, что они, несмотря ни на что, приближаются к узкой расселине, за которой могли укрыться и сдерживать противника.

И тут случилось то, чего никто не ожидал. Именно из-за их спин, со стороны горловины котлована, раздался звук приближающегося войска. Конница!

Де Шампер в отчаянии оглянулся и увидел, как обернулся и Мартин, причем тот первым подал команду:

– Круговая оборона!

В пылу никто не отдал отчета, от кого поступил приказ, все подчинились, став спиной к спине, щиты наружу, выставлены и уперты в землю копья, как образуют частокол при встрече с конницей. Теперь на стрелков будто не обращали внимания, и возле Шампера вскрикнул и упал один из сервиентов. Но это был последний, лучники сверху прекратили обстрел, будто кто-то отдал им приказ, – понятно, во тьме не хотели задеть своих же. А те приближались. И тут – и это было самое ужасное – звук приближающегося войска появился и с другой стороны, на тропе, ведущей в котлован. И это было не горное эхо. Тот, кто знает бой, сразу отличает, когда приближается войско, – слышалась далекая поступь многих коней, звон металла, звук человеческих голосов, становившихся все отчетливее, пока они не перешли в выкрики и визг, едва всадники показались на дороге среди каменных стен котлована. Шампер в отчаянии понял – ассасинов было намного больше, чем они рассчитывали, и люди Старца Горы брали тамплиеров в клещи!

Первый же всадник, показавшийся со стороны узкой горловины в конце котлована, был сбит броском копья кого-то из сержантов ордена. Второй умело заслонился щитом и прорвался, но тут его лошадь наскочила на упертые в землю копья храмовников, взвилась на дыбы, и всадник рухнул, будучи тут же убитым секирой Юга де Мортэна.

– Босеан! – выкрикнул анжуец, и этот боевой клич подхватили все орденские собратья.

Уильям заметил, что и ассасин Мартин, находившийся рядом, тоже кричит вместе с ними, но так бывает в бою, когда клич придает сил воину и воодушевляет его.

Тамплиеры умели сражаться, и пусть их было немного, но несколько атак они отбили жестко и скоро. Часть их отряда ловко удерживала в горловине прохода всадников, которые пытались по одному проскользнуть в расщелину, а остальные повернулись к той многочисленной группе, какая наседала на храмовников с другой стороны.

Наблюдая из-за щита, Уильям увидел в массе конников облаченного в хороший доспех всадника, который возглавлял людей Синана. Островерхий шишак делал его как будто выше, сталь гибкой кольчуги, стальные пластины на груди и плечах холодно поблескивали в темноте. А еще маршал с изумлением узнал коня под главарем – белоногого гнедого с широкой белой полосой на морде. Это же его незербийский жеребец! Но думать об этом было некогда. Были бой, яростная схватка, лязг металла, крики гнева и страха и сладостное чувство, когда клинок врубался в плоть врага.

И все же мысль о коне порой мелькала в голове де Шампера. Он то и дело поглядывал в сторону предводителя ассасинов, когда тот пробивался к отряду тамплиеров, кружа у нацеленных на коней копий. А потом… Уильям даже ахнул, когда на предводителя в шишаке вдруг сверху кто-то спрыгнул, сбил его в прыжке и, овладев конем, пронесся туда, где в узкий проход пытались проникнуть верховые Синана. Вот это да! Ласло Фаркаш собственной персоной! Откуда? Храни его Небо!

Конный венгр так потеснил ассасинов, пытавшихся пробиться в проход между скалами, что там образовалась настоящая толчея; всадники только мешали друг другу, не справляясь с зажатыми в теснине храпящими и лягающимися лошадьми. Ох, не научил их Синан конному бою, не научил. Но окруженным тамплиерам это было только на руку. Уильям приказал двоим из орденских братьев помогать Ласло, а другим – сосредоточиться на тех, кто наседал на них с тропы, ибо ассасины уже ворвались в котлован и кружили около ощетинившихся копьями крестоносцев.

Бойцы Синана нападали отчаянно, при этом вопили, визжали, размахивали саблями, не зная, в каком месте лучше напасть на храмовников, и при этом сталкиваясь и мешая друг другу. Никакой дисциплины, одна ярость, когда всадники бездумно посылали лошадей прямо на выставивших копья воинов ордена. Животные, храпя и вскидываясь на дыбы, не желая раниться об острия, отступали и метались, причем всадники, не справляясь с лошадьми, соскальзывали с них, будто уже выполнили свою миссию конного бойца, и приступали к более привычному для них сражению – схватке на земле. И тут они с их неуемной жаждой убивать были даже более опасными противниками, потому что не жалели себя. Один из них прыгнул на копья, повис на них, опуская под тяжестью тела острия вниз. И ассасины тут же кинулись в образовавшуюся брешь. Теперь все смешалось. Лунная ночь в ущелье наполнилась криками и воплями, мир превратился в хаос и сумятицу, несшую смерть.

И все же Уильям видел, что его воины сражаются умело. Ассасины нападали, как голодные псы, вошедшие в раж. Опьяненные кровью, они начали беспорядочно атаковать, но все чаще падали под ударами храмовников, а те из них, кто устоял, яростно молотили по выставленным щитам, пока их самих не доставали мечом или секирой, нанизывали на копья. Да и хорошие доспехи у фидаи Синана мало кто имел, и если они заставили храмовников попятиться, то лишь превосходя численностью. А тут еще мечущиеся без всадников кони и схлестывающееся в полутьме оружие, когда порой трудно понять, кто перед тобой – свой или враг.

В какой-то момент маршал де Шампер, успев поднять щит кого-то из убитых, заметил кинувшегося на него с занесенной саблей орущего ассасина, ловко увернулся от удара и сделал выпад, будто вознамерился рубить сверху, но сам ударил наискосок снизу. Оттолкнув щитом падающего врага, он успел развернуться и задеть очередного исмаилита – того самого предводителя в высоком шлеме. Удар пришелся по удачно подставленному неприятелем щиту, был отбит, и теперь противник сам пошел на маршала. Уильям сразу понял, что это настоящий воин, а не отчаянный фидаи, готовый бездумно пожертвовать собой. Они схлестнулись, и Шамперу надо было скорее с ним покончить, ибо со стороны наседали другие, но его клинок был ловко отбит и лишь скользнул по плечу предводителя, звякнув по стальным пластинам наплечника. А тут еще из темноты выскочило чье-то копье, и маршалу пришлось спешно подставить щит. Широкий наконечник прошил его насквозь, но застрял в досках щита. Резко отбросив щит и тем обезоружив противника, Уильям наискосок ударил его по голове в тюрбане и, развернувшись, вновь сосредоточил все внимание на более умелом противнике в шишаке. Но в этот миг прямо на них выскочил возбужденно храпящий конь, который сбил Уильяма. Все, теперь враг был сверху и уже занес саблю для последнего удара. В следующее мгновение де Шампер разжал руку, все еще сжимавшую рукоять меча, и с силой дернул на себя широко расставленные ноги предводителя. Тот упал на спину и стал барахтаться среди нагроможденных трупов, что дало возможность Уильяму перекатиться на бок и попытаться встать. И вдруг его пронзила боль, мир вокруг запульсировал. Так бывает в схватке, когда не успеваешь заметить, что тебя ранили, и Уильям, стараясь не думать об этом, подавив собственный вопль, все же заставил себя встать. Перед ним были уже другие враги, и ему пришлось уворачиваться от новых наседающих, орущих людей Синана. Обезоруженный маршал в какой-то миг просто перехватил у кого-то клинок, сжав его чешуйчатой стальной перчаткой, а второй рукой ударил с размаха в орущий рот нападавшего. От рывка в теле снова дала о себе знать боль, но Уильям уже через секунду забыл о ней, вырвав у противника саблю, и стал отражать новые удары, наседая и убивая.

Несмотря на царящий хаос, де Шампер успевал еще и следить за своими людьми. Он видел, как двое сержантов, став спина к спине, отчаянно сражаются, видел, что вокруг анжуйца Юга с его секирой уже лежит целая груда тел, а так переживавший перед боем сержант Ринальдо жмется к скале, вопит и пытается затолкнуть обратно в живот выпавшие сквозь рассеченную кольчугу внутренности. Рядом пал еще один из крестоносцев, поваливший за собой кого-то из ассасинов и добив его уже на земле. Отчаянный Ласло все еще удерживал всадников-исмаилитов за расселиной, и его прикрывал со спины Мартин, узнаваемый в толпе по топхельму самого де Шампера. То, что этот перебежчик-ассасин – хороший боец, Уильям и ранее знал по собственному опыту. И хотя по рукам Мартина текла кровь, парень умело орудовал выхваченной у кого-то секирой, закрывался щитом и при этом еще успевал кружиться на месте, лягаться, делать подсечки. К нему, похоже, пробирался предводитель, даже как будто что-то кричал ему, но Мартину в схватке было не до него. На этого перебежчика ассасины Синана лезли, как осы на мед, но их удары, очень далекие от боевой техники рыцарей, Мартин отбивал с легкостью. Он парировал их выпады, вновь рубил, порой и щитом пользовался как оружием, сбивая им наседавших фидаи, ударял, отталкивая и разбрасывая. Он был сродни живому огню в схватке – легкий, бесстрашный, отчаянный.

Но на самом деле Мартину было не так уж просто. Доставшаяся ему от кого-то из павших тамплиеров секира была непривычным, слишком тяжелым для него оружием, но чтобы держать противников на расстоянии, вполне подходила. Да и бойцы из ассасинов не такие, чтобы Мартин не мог справиться с ними… если не устанет. Ибо он начинал уже уставать и искал способ спастись… и вывести оставшихся тамплиеров, если получится. Он слышал вопль исмаилитов «Мы жертвенные животные!» – и давал им такое удовольствие. А вот Сабир среди них – хорошо вооруженный, в островерхом шишаке и кольчуге – был подобен вихрю. Подвижный, умелый, самый опасный, он вопил во всю глотку:

– Ты не уйдешь от меня, Тень! – Но в пылу схватки никак не мог подобраться к своему сопернику.

Мимо промчалась храпящая лошадь, и Мартин, воспользовавшись передышкой, успел схватить ее за загривок и взвился в седло. И сверху, в свете прямо стоявшего над скалистым котлованом месяца, увидел, как его враг де Шампер падает с окровавленным лицом. Бывший враг. Сейчас он был для Мартина соратником и братом Джоанны, которого он обязался спасти.

Под Мартином рвался обезумевший среди криков и крови конь, но он все же заставил его прорваться туда, где на груде тел лежал маршал. Повиснув на стременах, Мартин склонился и рывком поднял Шампера в седло. И тут почти рядом оказался Сабир. Миг – и Мартин ударом ноги в лицо свалил ассасина. Тот продолжал и снизу вопить:

– Да пожрет гиена твои вонючие кишки! Гореть тебе в аду! Ненавижу!

Ох, как же надоел!

Но сейчас было не до Сабира. Сколько продолжался этот бой? Вернее, не бой, а бойня… Однако определить время Мартин не мог – минуты или часы прошли в схватке? Когда гремят мечи, времени не существует.

– Маршал ранен! – закричал Мартин, даже не зная, жив ли тот. – Ласло, что делать?

Приказы стал отдавать храмовник Юг де Мортэн.

Глава 19

Уильям очнулся от собственного стона. И понял, что не может повернуть голову, – так отдало болью за ухом, едва он пошевелился.

– Тише, мессир, тише, – разобрал он над собой голос Ласло.

Открыв глаза, Уильям прежде всего понял, что он жив, что вокруг светло и он лежит на хвойной подстилке под большим развесистым кедром.

– Где наши люди? Сколько уцелело? – Это были его первые слова.

А потом сознание затопила боль, мир стал уходить, и маршал только огромным усилием воли заставил себя вновь не впасть в беспамятство. Итак, – о Боже! – от всего их отряда осталось только семь человек!

– Ну и Мартин с нами, – добавил Фаркаш и указал вновь открывшему глаза Шамперу на приближающегося перебежчика.

Тот подходил, склонив голову и сворачивая в рулон влажные выстиранные бинты.

Уильям не сводил с него глаз уже потому, что не мог повернуть голову, – из его щеки торчала оперенная стрела, а острие выходило где-то за ухом, упираясь в землю. Малейшее движение причиняло боль, но еще сильнее горело в боку, даже вздохнуть было трудно. Уильям провел рукой по телу и, взглянув на ладонь, увидел кровь.

– Я совсем плох?

– Бывает и хуже. Мы решили, что Мартин сделает вам перевязку. Обычно ведь ассасинов учат врачевать.

Мартин опустился рядом, ополаскивая руки в служившем котелком шлеме кого-то из храмовников.

– Из меня плохой лекарь, мессир Ласло. Я больше воин.

– И отменный воин, – попытался улыбнуться де Шампер, даже успел заметить радостный свет, вспыхнувший в глазах Мартина в ответ на его слова. Но потом боль вновь нахлынула, и он несколько минут крепился, сжав зубы, чтобы не закричать.

Сквозь гул в голове он слышал над собой разговор венгра и ассасина о том, что они опоздали с перевязкой, надо было справиться с этим, пока маршал находился в бессознательном состоянии.

– Я выдержу все, – вновь заставил себя вернуться к реальности Уильям. – Я не буду шуметь – слово рыцаря. Но сначала скажите, где остальные?

– Здесь недалеко речка, люди пошли туда порыбачить.

– Но… ассасины?

– Их слишком много погибло, мессир. Сейчас им не до нас.

– Плохо же ты знаешь Старца Горы, Ласло. Мартин, скажи ему, чтобы не обольщался насчет твоих бывших собратьев. Ну-ну, не хмурься, парень. Главное из того, что я сказал, – «бывших».

Мартин снова отошел, чтобы раскалить на огне острие кинжала, а Ласло поведал, как вышло, что они сумели скрыться. Оказалось, лучше всех сообразил, что надо делать, Юг де Мортэн. Анжуец приказал всем, кто был в силе, поймать оставшихся без всадников коней и пробираться через груду мертвых людей и лошадей, каких Ласло положил в схватке в узкой горловине прохода.

– Ассасины оттуда лезли бестолково. Вот я и резал их по одному, едва кто-то появлялся из-за выступа скалы. Целую кучу навалил, но никого не подпустил к вам с тыла. В конце концов эти недотепы поняли, что тут не пробраться, и поскакали в объезд, открыв нам тем самым путь к отступлению. Ну, мы и выскользнули в расщелину, пустив лошадей прямо по телам павших. Это наш славный Юг сообразил, как нам лучше отступить. Ну а вас, бесчувственного, спас именно Мартин, вывез из боя.

Уильяма это удивило. И он смотрел на парня, одновременно слушая о том, как трое из его людей остались прикрывать отход отряда. Никто из них больше не появился, и теперь тамплиеров с раненым Шампером осталось только семеро. И Мартин. Ассасин уже перевязал тех, кто не сильно пострадал и может действовать, и сейчас их отправили порыбачить. Питаться ведь им чем-то все равно нужно, а тут в речке на перекатах форель так и прыгает, копьем можно бить. К тому же они достаточно далеко ускакали от того проклятого котлована, и теперь у беглецов есть время для передышки.

Когда Мартин вернулся с кинжалом, Уильям чуть пошевелил головой, но боль снова стрельнула, и он остался лежать, глядя на склонившегося к нему ассасина.

– Ну, вот я и в твоих руках, парень, – попытался улыбнуться тамплиер. – У тебя есть возможность поквитаться со мной за причиненную некогда боль.

– Я ее заслужил, мессир. Но та боль, то чувство вины, что я носил в себе столько лет, была куда острее всего, что я испытал у ваших палачей. – И, повернувшись к Ласло Фаркашу, он попросил: – Приподнимите и держите его, мессир.

– Что ты собираешься со мной делать, Мартин?

Выслушав ответ, Уильям скривил губы.

– Бойца из тебя и впрямь сделали отменного, парень, но лекарь ты весьма посредственный, как я понимаю. Ну да ладно, какой уж есть… Но послушай воина, который не раз проделывал подобное: не стоит вытягивать стрелу тем же путем, каким она вошла. Лучше проталкивай вперед, чтобы она вышла сзади, да только сперва отломи это проклятое оперение у моих глаз.

Он сам командовал своей операцией! И понимал, что, если стрела не задела кости, она выйдет, если же ее не достать…

Думать об этом не хотелось, и Шампер постарался отвлечься, спрашивая Ласло, как вышло, что тот надолго исчез перед боем, они уже и помолиться за его душу успели, но потом вдруг появился в самый разгар схватки? Придерживая раненого маршала, Ласло стал отвечать: выслеживая ассасинов, он просто оказался в неудобном месте на скале; люди Старца Горы расположились как раз вокруг него, и тамплиер был вынужден весь день наблюдать за ними, затаившись, но не имея ни малейшей возможности улизнуть. Вот он и выжидал, а когда уже в темноте ассасины поскакали, он кинулся по их следам и…

Шампер уже не слышал его слов.

Боль захлестнула Уильяма, он чувствовал себя беспомощным и ничтожным, не замечал, что колотит кулаком по земле, но слово свое все же сдержал – не кричал, а только шипел сквозь сжатые зубы, пока сознание его не погасло.

– А теперь рана в боку, – произнес Мартин, когда прижег рану на лице и перебинтовал голову маршала.

Надо было успеть, пока де Шампер не очнулся, да и уложить его теперь можно было нормально, а не почти выворачивая голову, когда из нее торчала стрела.

– Ты что-то понимаешь в таких ранах? – спрашивал Ласло.

Мартин молчал.

К ним из лесу вернулись уцелевшие после стычки с ассасинами крестоносцы – кто постанывал при ходьбе, кто, наоборот, приободрился и уже весело помахивал острием копья, на котором красовались пронзенные длинные рыбины. Рыцарь Юг де Мортэн приказал воинам не мешать врачевать маршала, и они сгрудились у костерка, потрошили пойманную форель. Рыбы было довольно много, ее частично обмазали глиной и испекли на углях, а частично сварили, использовав в качестве котелка шлем одного из воинов. Переговаривались, что напоят рыбьим отваром мессира Шампера, когда тот очнется.

– Он сейчас ничего не сможет съесть, – сказал, присаживаясь подле них, Мартин, закончивший возиться с раной тамплиера в боку. – В крайнем случае сможет пить воду.

– Маршал так плох? – волновались крестоносцы.

Мартин лишь пожал плечами, и его больше не спрашивали. Стали молиться за своего командира.

Поедая испеченную рыбу, Мартин обдумывал положение Шампера. Рана в боку была не так и глубока, как он сначала опасался, но он не знал, задеты ли жизненные органы. А еще ему не понравилось то, что от удара порвалась кольчуга и раскрошившиеся звенья плетения, вмятые в тело, оказались в кровавом месиве раны. Мартин промыл и очистил ее, насколько это было возможно, но за успех поручиться не мог.

И все же он недооценил Шампера. Тот, отлежавшись до вечера и отдохнув, смог подняться и сесть у костра. Сидел, правда, скособочившись, голова была перевязана поперек лица, и там, где вынули стрелу, под скулой, сквозь повязку проступала кровь. Кровоточила и рана в боку, отчего мучила жажда, и тамплиер то и дело жадно пил воду. Но ни разу не застонал, даже сказал, что если все они отдохнули, то могут тронуться в путь, пока их не обнаружили люди Синана. Благо теперь у них есть лошади. Шампер даже полюбопытствовал у Мартина, как вышло, что его белоногий Незерби (он так и называл коня – Незерби) не был раздавлен под камнепадом? Мартин пояснил: погнав рыцарских скакунов к месту обвала, он сидел как раз на коне маршала и соскочил с него, когда уже приблизился к опасному проему среди скал. У него на глазах Незерби вроде побежал за остальными лошадьми, но, видимо, отстал от них, и каменная лавина его не задела. Они ведь слышали одинокое ржание, когда уходили. Ассасины же, у которых не так много хороших лошадей, не преминули забрать коня себе. Ведь именно на Незерби позже сидел их предводитель во время нападения.

– Мне показалось, что ты знаешь этого человека, – произнес Шампер, стараясь не думать о боли, когда взбирался на своего вновь приобретенного любимца. – По крайней мере предводитель фидаи звал тебя во время схватки.

Да, мы старые приятели, – отозвался Мартин, устраиваясь на лошадином крупе позади Ласло. – И, зная этого человека, скажу – он ради благосклонности имама на все пойдет. Сабир очень опасен. Он ловок, умен, упорен, предприимчив. И все же почти всегда мне удавалось обойти его.

– Не бахвалься, что ты лучше любимчика Синана, – тронув поводья своей лошади, сказал Юг. – Лучше докажи это, сумев вывести нас из этих проклятых гор.

Они стали обсуждать дорогу, но Уильям не участвовал в разговоре – чувствовал себя слишком слабым, слишком неуверенным, даже несмотря на то, что сидел на любимом коне, который повиновался малейшему движению его колен или просто шел вместе с другими лошадьми, ибо порой Уильям просто сидел на нем, облокотившись о луку седла и ничего не соображая от боли. В голове от жара так мутилось, что он дважды чуть не поехал не в ту сторону, но когда Ласло предложил пересесть к маршалу и править его конем, решительно отказался. И все же Уильям был настолько слаб, что каждое движение давалось ему с трудом, в седле он сидел скособочившись, весь в поту, и кровь проступала сквозь повязки, особенно от раны в боку. Сквозь нараставший гул в голове он уже едва слышал стук лошадиных копыт, глухими ударами отдававшийся в его венах.

Беглецы ехали всю ночь, и маршал выдержал этот переезд. Но к утру его силы стали таять, и он уже не возражал, когда кто-то оказался позади него. Он оглянулся и встретил взгляд ярких голубых глаз. Надо же – не Ласло, а Мартин. Его былой враг… его спаситель.

Потом начался бред. Сквозь волны жара и боли Уильям чувствовал, что ему что-то говорят, причем громко и настоятельно, но слова накатывали гулом в такт ударам сердца. Щека и рана за ухом, где вышло острие, горели, однако пульсирующая боль в боку донимала куда сильнее, и каждое движение отдавалось острой болью до паха. Он слабел…

В какой-то миг Уильям пришел в себя и понял, что он уже не верхом на Незерби, а его несут: орденские собратья соорудили носилки из длинных копий и веток, связали их ремнями, а поверх натянули один из плащей тамплиеров. Движения не умаляли боль, но теперь хотя бы не нужно было тратить силы на то, чтобы удерживаться верхом. Уильям даже огляделся, поняв, что его спутников стало еще меньше. Только четверо и Мартин. Этого парня словно ничего не брало, шел себе впереди, указывая направление, пока Юг де Мортэн и один из сержантов несли маршала, а Ласло и ратник вели коней в поводу.

Венгр пояснил:

– Ассасины все же выследили нас, крадутся следом, но выбрали теперь иную тактику: разят нас стрелами поодиночке.

– Разумно. Они понимают, что нам не уйти, если мы не оторвемся от них.

– Ничего, Мартин нас выведет. Он уверяет, что после водопада ассасины потеряли наш след.

Уильям надолго задумался, а потом во время привала в укромном месте подозвал к себе Юга, и они о чем-то долго совещались. Мартин со стороны наблюдал за ними, а когда анжуец подошел к своему коню и стал поправлять упряжь, догадался, что приказал маршал. И он не ошибся, когда Юг де Мортэн подозвал его и подробно расспросил о дороге, по какой они могут скакать в сторону Триполи без остановок.

Позже Юг разговаривал с Ласло, сидя на покрытом лишайником камне.

Это тебе решать, Фаркаш, поедешь ты с нами или останешься с Шампером.

– Я не оставлю мессира Уильяма.

– Он очень плох, Ласло.

– Я понял. И поэтому передал тебе свой перстень маршала ордена Храма.

– Ласло, я буду носить его, пока мессир Уильям не вернется. Но он сказал, что, если этому не суждено случиться, я смогу выставить свою кандидатуру на капитуле братства, ссылаясь на его волю. Ты меня знаешь, Фаркаш, я не так давно в ордене и не рвусь к власти, но сейчас Уильям настаивает, чтобы я все же уехал, ибо от этого зависит, удастся ли нам спасти маркиза Конрада от подосланных к нему убийц Старца Горы. Поэтому я еду… Но буду молиться, чтобы вы с раненым Шампером все же уцелели. Он ведь не выдержит скачки, она его убьет, а маршал опасается, что мы можем не успеть спасти нового главу крестового похода. К тому же, если мы разделимся и я с сержантами поскачу во всю прыть, мы сможем отвлечь на себя преследователей-ассасинов. И все будет зависеть только от резвости наших лошадей.

Но в любом случае я должен ехать, Ласло.

– Я понял. Но вы будто извиняетесь, мессир Юг?

– Так и есть. Я бы ни за что не оставил тут де Шампера, но нам надо спешить. От этого многое зависит.

И это приказ маршала ордена.

– Понимаю. Поэтому и говорю – скачите! Отправляйтесь, когда начнет светать. А я и Мартин останемся подле Уильяма де Шампера.

Анжуец кусал губы, ему явно было не по себе.

– Ты и этот перебежчик ассасин… Ты доверяешь ему?

– Главное, что ему доверяет мессир. Да и сам Мартин согласился остаться со мной при маршале. Если мы осторожно будем везти Шампера, его рана начнет затягиваться – дай-то Бог! И, передвигаясь по заросшим лесом склонам, мы имеем больше шансов ускользнуть от ассасинов и их осведомителей на дорогах.

Едва забрезжил рассвет, Юг де Мортэн и двое из оставшихся от отряда сержантов ордена поскакали по тропе в сторону побережья. Хвойная подстилка глушила топот копыт, и вскоре только радостное щебетание встречавших новый день птиц оглашало округу.

Мартин и Ласло привязали носилки к оставленным им двум лошадям и осторожно двинулись вниз по склону.

Уильям шептал:

– Четыре креста… Один на груди, один – на броне, один – на щите и один – в сердце!

Сладко было повторять эти слова, столь дорогие для всякого рыцаря в ордене Храма! Уильяму казалось, что он в зале капитула, а вокруг – его собратья-тамплиеры, он видел их белые котты поверх кольчуг, видел алые кресты на них, слышал их многоголосый хор…

А потом он очнулся. Не было ни освещенного огнями зала, ни его орденского братства. Шампер лежал в какой-то убогой хижине, видел над собой закопченный потолок из обмазанных глиной переплетенных веток лозы.

– Где мы? – произнес Уильям.

Он не помнил, как тут оказался, но этой ночью поспал более спокойно и теперь удивленно озирался по сторонам. Он лежал на каком-то топчане, покрытом овечьими шкурами, а подле него находился Мартин и что-то толок пестом в глиняной ступке. На выходе, где было откинуто полотнище, сидела какая-то женщина и кормила грудью младенца. Почувствовав на себе взгляд тамплиера, она закрыла лицо паранджой, не прикрывая при этом груди, пышной и белой на фоне ее темного платья.

Крест честной, где это мы? – повторил свой вопрос маршал.

– Не стоит волноваться, мессир, – отставляя ступку и склоняясь к тамплиеру, ответил Мартин. – Мы в горном селении. Вам нужен отдых и покой, чтобы поправиться, а в дороге это почти невозможно.

– Но эти люди могут выдать нас ассасинам.

– Не выдадут, – невозмутимо заявил Мартин и принялся осторожно размачивать и отдирать повязки на ране Шампера. – Это селение находится в глухой долине, куда редко приезжают люди Синана. Тут недалеко дорога к границам Триполи, и местные жители порой торгуют с христианами, так что им не очень выгодно, чтобы об их делах знали люди Старца Горы. К тому же запрет на роскошь по повелению имама пусть и приветствуется его бедными крестьянами, но местную знать совсем не радует. И они не пошлют вестового к нему, чтобы их самих не потревожили. Другое дело, если те, кто шел по нашим следам, заметят, что мы разделились, и вызнают, куда мы направились… Поэтому рыцарь Ласло отправился разведать, что творится в округе. Он хорошо говорит по-арабски, знает здешние обычаи и легко сходится с жителями. А еще после того, как Ласло подарил местному старосте свой пояс с кинжалом, тот сам предложил нам погостить в его селении. Местные жители чтут законы гостеприимства, да и выгодно им принимать путников – и плата, и вести из мира.

– А почему пошел Ласло, а не ты, если ты хорошо знаешь эти места?

– Это было желание самого рыцаря. Он ловок, храбр и внимателен, все примечает и предупредит, если что-то его встревожит, а вот перевязкой лучше заняться мне.

Ваш храбрый венгр бледнеет при виде ран, у него начинают дрожать руки, и он поручил мне позаботиться о вас.

С этими словами Мартин снял повязку с лица храмовника, посмотрел, как затягиваются рубцы, и остался доволен. А вот рана в боку Шампера ему не очень понравилась. Он принюхался к ней – она пахла как-то не так, и Мартин долго провозился с ней, промывая водой, смешанной с уксусом, что вызывало гримасу боли на лице маршала.

И все же Шампер продолжал оставаться рыцарем своего ордена и, когда справился с очередным приступом боли, стал выяснять у бывшего ассасина его соображения насчет того, каковы надежды у Юга де Мортэна, сможет ли он благополучно выбраться из владений Синана. Мартин понимал, что надежды мало, но она есть. Поэтому так и сказал, что если храмовники минуют посты людей Синана, если будут быстро скакать и уйдут от преследования, то они уже должны быть в замке госпитальеров Маргат, охраняющем подступы в дикие горы Антиливана. Там им уже ничего не будет угрожать, и госпитальеры помогут храмовникам добраться в Тир и предупредить маркиза Конрада о готовящемся покушении.

– Так что успокойтесь, мессир.

Он хотел уйти, но Шампер его остановил.

– Мне не ясно, отчего ты так добр ко мне, Мартин. Вроде мы всегда были врагами и я не заслужил твоего расположения. Бесспорно, я понимаю, что нас сблизила общая опасность, когда надо было скрыться от убийц Синана, но теперь ты поступаешь со мной милосердно, как истинный самаритянин. Но веришь ли ты в подобное милосердие? У меня все время не идут из головы твои слова, что ты сомневаешься в существовании Бога.

Я много в чем сомневаюсь, мессир. Но только не в вашем благородстве. Вы человек чести, и, что бы ни было у нас в прошлом, я знаю: вы верны своему долгу и своему слову. Поэтому я и доверился вам. А теперь поспите немного, вам необходимы спокойствие и сон.

– Я сам знаю, что мне необходимо. И если хочешь, чтобы я был спокоен, то должен поведать, кто ты на самом деле. Ты Арно де Бетсан, ты Мартин д’Анэ и в то же время рыцарь из Аскалона Фиц-Годфри, а теперь вот – беглец от Старца Горы, ассасин. Сколько обличий, сколько имен, сколько судеб! Ты изменчив, как вода, и все же я вынужден зависеть от тебя и начинаю доверять. Мне самому это кажется невероятным, однако, если ты хочешь, чтобы мы и впрямь стали друзьями, что нередко случается с теми, кто вместе прошел испытания, ты должен раскрыться передо мной до конца. Теперь у нас есть на это время… мне так кажется.

Поразмыслив, Мартин опустился подле лежанки маршала, довольно долго сидел без движения, опустив голову, а когда поднял, Уильям увидел на его лице чуть кривую ироничную усмешку.

– Может, и впрямь время настало. И я готов исповедаться перед вами, мессир де Шампер. Но учтите, моя исповедь откроет перед вами такие повороты и провалы в моей судьбе, что вряд ли вы поверите, что все сказанное мною правда.

– Пути Господни неисповедимы. По крайней мере, если ты окажешься хорошим рассказчиком, это отвлечет меня от мыслей о боли.

И Мартин заговорил. Сначала негромко и спокойно, почти бесстрастно, потом голос его стал резче, лицо побледнело, но он ничего не скрывал. Он и сам не ожидал, что его замкнутая душа так нуждается в откровении.

И перед кем? Тамплиером, врагом, преследователем! И братом Джоанны.

Мартин был благодарен, что Уильям не перебивает его, ибо одно неосторожное слово, один возглас негодования, и он бы замкнулся, ушел, и кто знает, смог бы вернуться к человеку, узнавшему о его тайнах… позорных тайнах, особенно в глазах рыцаря ордена Храма. Но Уильям молчал, и Мартин поведал ему все. Сирота в доме ордена Святого Иоанна в Константинополе, приемыш евреев, воспитанник ассасинов, ученик рыцарей, шпион, лазутчик, проводник, предатель… Де Шампер не проявил волнения, даже когда Мартин поведал, как по приказу Ашера бен Соломона он завлек воинство крестоносцев в ловушку при Хаттине, как позже возненавидел самого маршала, когда тот приказал его пытать. Поведал он и о другой стороне своей жизни: дороги по Европе, десятки личин, какие он принимал, чтобы укрывать беглых евреев, потом рассказал о любви к дочери своего работодателя из Никеи, о надежде жениться на ней. Наконец его рассказ коснулся Джоанны.

Трудно поведать о своих бесчестных намерениях брату женщины, которую использовал, как и трудно объяснить, как она стала дорога для него, как заполонила душу, хотя он так долго и настойчиво гнал мысли о ней. Конечно, Мартин не все рассказывал о своих отношениях с Джоанной – было нечто, что принадлежало только им двоим, – но его голос невольно выдавал недосказанное, в нем звучали нежность и теплота, а в глазах появлялся особый свет.

– И все же я понимал, что нам не суждено быть вместе. Поэтому и вернулся к Руфи бат Ашер в Никею.

Теперь он сам верил в это, верил, что только недосягаемое для него положение Джоанны, супруги английского рыцаря, кузины короля Англии, заставило его, человека, служащего евреям, воину-наемнику, оставить любимую, чтобы жениться на другой.

А потом… Он не скрыл, как был обманут, как его отдали ассасинам, и он…

И тут Мартин вдруг не сдержался и заплакал. Слезы потекли из его глаз, голос стал срываться до шепота, он задыхался.

– Что происходит? – раздался позади них голос вернувшегося Ласло Фаркаша.

Мартин метнулся прочь, но когда хотел выйти, Фаркаш его удержал.

– Не беги. В селение прибыли чужаки.

Привычка быстро реагировать на опасность вмиг заставила Мартина собраться. Он вытер слезы и, стараясь не смотреть на Шампера, выслушал сообщение венгра о том, что недавно в это глухое селение заехали на ночевку некие торговые люди, которые направляются ни много ни мало в Масиаф к Старцу Горы.

– Это какой-то торговый еврей из Антиохии со своими спутниками. Местный староста сообщил, что они уже не первый раз направляются к Синану с товарами – пряностями, оружием, тканями. Опасности для нас от пришлых вроде нет, если, конечно, они нас не заметят и не оповестят в пути кого-нибудь из дозорных Старца Горы. Так что лучше бы нам тихо отсидеться до темноты, а потом незаметно уехать.

– Нет, маршал слишком плох. Ему нужно хотя бы два-три дня покоя. И даже если торговцы проведают о нас, у нас будет время скрыться, когда они уедут. Путь в Масиаф не близкий, они не скоро сообщат о том, что видели тут чужаков. По крайней мере торговцы не станут сообщать об этом встречным ассасинам. Обычно у них свои дела и они предпочитают не вмешиваться в местные дрязги.

Мартин уже окончательно взял себя в руки, говорил спокойно, но на Шампера так и не решился взглянуть. Потом он сидел в углу, обхватив колени, смотрел, как выходила и уходила молодая мать, плакал ее ребенок, к вечеру вернулся с пастбища ее муж, в загоне за стеной возились и блеяли овцы, женщина готовила еду на открытом, обложенном камнями очаге посреди хижины. Они съели немного сыра, лука и свежеиспеченных лепешек, порой выглядывали из-за потертой шкуры на дверном проеме, чтобы узнать, что происходит в селении. Ласло иногда выходил. Этот невысокий смуглый храмовник в приобретенном им балахоне козьей шерсти и замусоленной чалме внешне почти не отличался от местных жителей, поэтому пришлые не обращали на него внимания, и он вызнал, что они расположились в доме старосты селения, трапезничают с ним, расспрашивают о дороге в горах, о постах людей Синана. Мартину Ласло велел не высовываться. Если этого смуглого коротышку венгра, знавшего местный говор, пришлые могли принять за кого-то из окрестных уроженцев, то на высокого, светловолосого и голубоглазого Мартина непременно обратили бы внимание. Но Мартину и так было не до того, чтобы разгуливать среди этих убогих хижин, ибо к вечеру Шамперу опять стало хуже.

Уильям горел, бредил, что-то бормотал в полузабытьи, а то вдруг куда-то рвался, выкрикивал приказы. Мартину приходилось зажимать ему рот, наваливаться, когда тамплиер начинал приподниматься и в бреду кричал от боли, стонал, пока опять не затихал, сотрясаясь от дрожи и обливаясь потом. Порой Уильям приоткрывал глаза, сквозь горячечный бред узнавал Мартина, обтиравшего его горячий лоб влажной ветошью, один раз даже улыбнулся и сказал: «Спасешься, если покаешься», – но потом опять проваливался в беспамятство.

Утомленный бдением над раненым, Мартин забылся сном только под утро. Но вмиг очнулся от легкого прикосновения.

Рядом на корточках сидел Ласло, прижимая палец к губам.

– Тсс. В селении ассасины. Я узнал их предводителя в островерхом шлеме, который возглавлял отряд в том проклятом каменном котловане.

Сабир! Хуже и быть не могло. Выследил их все же Терпеливый!

Снаружи едва начало светать, но, выглянув из-за шкуры, которой был занавешен вход, Мартин увидел, как несколько одетых в темные одежды ассасинов шныряют по селению, но пока как будто не проявляют беспокойства. Они напоили коней и теперь о чем-то переговаривались, столпившись у колодца. Мартин даже смог разглядеть Сабира в его высоком шишаке со стрелкой, защищавшей нос и затенявшей лицо, пластинчатых доспехах и двумя кинжалами на алом поясе ассасинов.

«Да унесут тебя демоны в преисподнюю, предатель!»

Но никакие демоны теперь помочь не могли. И если Сабиру скажут о чужаках с раненым…

Мартин стал подсчитывать, сколько с Терпеливым людей. Они стояли скученно, загораживая Сабира, который с кем-то беседовал. Но вот его люди стали отходить к своим лошадям, и Мартин заметил его собеседника. Итак, еврей. Этих поклонников Яхве сразу выдавали желтые шапки, которые заставляли носить евреев, чтобы их могли узнавать как представителей народа, предавшего Христа, – такими считали их христиане. Впрочем, точно так же их отличали мусульмане, относившиеся к евреям как к племени, которое не признало учение Мухаммада, и обвинявшие их в этом. Но одновременно этот примечательный головной убор указывал на евреев и как на купцов, которые едут по своим торговым нуждам и которых не стоит трогать, ибо торговля несла прибыль не только самим евреям, а могла послужить тем, кто постоянно нуждался в их богатстве. Поэтому и в этом селении ассасины не стали их задирать. Мартин наблюдал в щель, как Сабир даже похлопал торговца по плечу. Однако и сам еврей показался Мартину знакомым. Тот стоял к нему спиной, и из своего укрытия Мартин видел его невысокую плотную фигуру, выбивающиеся из-под желтой шапки жесткие курчавые волосы, и даже то, как тот стоял, чуть косолапо поставив ноги, показалось ему знакомым. Но он отогнал промелькнувшую было догадку.

Сабир еще о чем-то переговорил с торговцем, потом стал отходить. Но вдруг резко остановился. Теперь он смотрел уже не на еврея, а в сторону навеса для лошадей.

У Мартина вдруг похолодело в животе, а на висках выступила испарина. Ибо там, среди вьючных мулов и лошадей торговцев, стояли и кони тамплиеров. И крайним как раз оказался беломордый Незерби Уильяма де Шампера. Конь, на котором еще недавно сам Сабир возглавлял атаку во время схватки с беглецами-храмовниками в каменном котловане. И теперь он не мог сразу же не узнать эту лошадь!

Сабир взвыл так, что зашлись лаем все собаки в селении.

– Тень! – заорал он, кружа на месте, кидаясь из стороны в сторону. – Ты попался, Тень! Ты мой!

Он выхватил саблю и, озираясь, стал взглядом ощупывать хижины горных жителей, их хлева и сараи.

– Тень, выходи! Тебе не скрыться от меня!

«Шутишь, приятель, – оскалился в темноте Мартин. – Так я к тебе и вышел. Мало ли как попала в селение эта лошадка». Но рука его машинально опустилась на рукоять меча. Пока Сабир будет разбираться, пока его люди обшарят все строения в селении, а сам ассасин начнет допрашивать местных жителей, Тень успеет исчезнуть, пусть для этого ему пришлось бы пройти сквозь крышу хижины.

Однако… как же Ласло и Уильям де Шампер?

И тут Сабир вдруг кинулся к еврею, схватил его за шиворот и, прижав к себе, приставил ему нож к горлу.

– Если не выйдешь, Тень, увидишь, как я отрежу твоему приятелю голову.

Иосиф! Задыхающийся, испуганный, с широко открытыми, полными ужаса глазами.

– Я здесь!

Мартин вышел, почти оттолкнув пораженного Ласло.

В этот миг он не думал, что Иосиф – член предавшей его семьи, забыл, что еще недавно ненавидел его так же, как и всех родственников Ашера. Но он помнил, что считал этого неуклюжего парня своим братом, они росли вместе, играли, делились сокровенным… А еще где-то промелькнула мысль, что если он отвлечет на себя Сабира, то ассасины могут и не обнаружить тамплиеров.

– Отпусти Иосифа, Сабир, – чуть поигрывая мечом, сказал Мартин. – Он не скажет, что видел тебя живым, если ты попросишь его. Тебе ведь нужен я, а не сын Ашера. А теперь иди ко мне, и мы наконец-то выясним, кто же из нас был лучшим в Масиафе.

– Чтобы я отказал себе в удовольствии привезти тебя живым к повелителю? – захохотал Сабир. – Чтобы отказался от наслаждения видеть, как ты будешь корчиться в муках, когда тебе вспорют живот и запустят туда крысу, а потом зашьют?

И он крикнул:

– Хватайте его!

Сабир смотрел, как его люди с воем кинулись на Тень, как тот шел сквозь них, будто секач сквозь свору гончих, – разбрасывая, отталкивая, убивая, разя, уклоняясь, напирая и поражая насмерть невыносимо легкими и быстрыми выпадами. И все же у Мартина было слишком много противников, вряд ли он мог выстоять против целого отряда, каким бы демоническим умением и ловкостью ни обладал. Но пока он еще в силе, Терпеливый сделает ему больно – он бросит Тени прямо в лицо голову сына Ашера.

Сабир яростно взвыл и рванул голову Иосифа за волосы, обнажая шею юноши и вскидывая руку с длинным острым кинжалом.

И тут из какого-то дома с ревом выскочил огромный лысый детина, в его руке был топор, и он стремительно и сильно метнул его в спину Сабира. Острое массивное лезвие топорища вмиг пробило звенья кольчуги между лопаток Терпеливого, тот вытаращил глаза, хекнул брызнувшей изо рта кровью и стал падать, почти повалив испуганного, вяло сложившегося под ним Иосифа, по сути прикрыв его своим мертвым телом от схватки.

Ибо вокруг был настоящий бой – лязг оружия, вопли, мельтешащие тела, стоны, брызгами летевшая темная кровь. А убивший Сабира лысый великан ворвался в гущу сражающихся, как кабан в заросли орешника, лишь на миг склонившись и вырвав из спины убитого ассасина свой топор. И уже с оборота зарубил сразу двоих пытавшихся преградить ему путь ассасинов, причем сумел перехватить у одного из падавших его изогнутую саблю и пошел на врагов, тесня и убивая, рубя обеими руками, как умел сражаться только варанг Эйрик Эйриксон.

Ассасинам пришлось туго еще и потому, что теперь на них выскочили и другие охранники Иосифа. И если сначала они затаились, взволнованные приездом исмаилитов, то теперь опомнились и поспешили на выручку хозяину.

С громким кличем тамплиеров в гущу ассасинов бросился и Ласло, который яростно бился со всем мастерством орденской выучки.

Мартин рубился в толпе врагов, дрался, не замечая ран на себе, колол, резал, убивал…

В какой-то момент он увидел, как двое ассасинов, воспользовавшись сумятицей, вскочили на лошадей и поскакали прочь. Их нельзя было упустить! Если эти исмаилиты успеют скрыться, если сообщат о случившемся в любую из ближайших крепостей Старца Горы, скоро здесь появятся другие убийцы Синана.

Мартин рванулся к лошадям, по пути зарубил кого-то, затем взвился в седло и, заставив обезумевшую от запахов крови и шума лошадь подчиниться, поскакал за пытавшимися скрыться фидаи. И те не ушли от него.

Когда он прискакал назад, когда натянул поводья и огляделся, то понял, что сражение уже закончилось. Повсюду лежали тела, кто-то добивал раненых, в самом селении заходились лаем собаки, где-то кричали люди, голосили женщины. А над горным хребтом небо становилось все светлее, вставало солнце.

К Мартину шагнул весь заляпанный чужой кровью лысый убийца Сабира.

– Ну, вот мы и встретились, малыш, – сказал Эйрик и поймал лошадь Мартина под уздцы. – А то я, клянусь мудростью Одина, уже почти не верил, что нам удастся свидеться.

Мартин оторопело смотрел на рыжего… Больше не рыжего. Куда подевались его усы, его рыжая шевелюра, которой Эйрик так гордился, его щегольские височные косицы? Даже усеивающие лицо варанга веснушки были незаметны, настолько густо его щеки покрывала темная вязь татуировки.

Эйрик понял взгляд Мартина, провел ладонью по своей круглой лысой голове.

– Ну да, это Иосиф посоветовал сбрить мою гриву, чтобы меня трудно было узнать, когда мы наведывались с ним в Масиаф. Знаешь, малыш, мы ведь с сыном Ашера уже побывали там, надеясь вызнать о тебе, ну хоть проведать, жив ли ты еще.

Иосиф с Эйриком приезжали в гнездо Старца Горы? Забавно. Но еще забавнее выглядел сейчас Эйрик с его круглой как шар, наголо обритой головой, со скрывшей веснушки на щеках узорчатой татуировкой, как у сарацина. И почему-то этот новый облик старого приятеля показался Мартину необычайно смешным. Он хотел было что-то сказать, но так и задохнулся от хохота.

– Рыжий!.. – едва выдавил он сквозь смех и почти упал на луку седла. – Ох, рыжий!

Глава 20

Час спустя Эйрик с Мартином сидели под стеной глинобитной хижины и варанг объяснял приятелю, как вышло, что они встретились в этом селении на торговой тропе в горах ассасинов.

– Чудо, да и только, малыш, – говорил Эйрик, впиваясь зубами в кусок мягкого козьего сыра, и, даже толком не прожевав, продолжал рассказывать: – Это Иосиф был настойчив и ездил к Старцу Горы якобы по торговым делам, а сам все пытался вызнать о тебе хоть что-то. Мы уже дважды побывали в Масиафе, Иосиф в прошлый наш приезд, до того, как начались дожди, даже решился спросить о тебе у Синана, но тот все отмалчивался, будто сыч. Ох, и умеет же он молчать, а смотрит так, что мороз по коже. Но Иосиф не сдавался. Уж очень парнишка переживал из-за того, как с тобой поступил его отец, как… ну просто как Локи [80], например. Ну, это я считаю, что как Локи, а уж что думает Иосиф, сам у него спросишь. Но в любом случае парня возмутил поступок родителя, он ушел из дома, взялся за торговое предприятие в Антиохии и оттуда уже стал наезжать к Старцу Горы в Масиаф. Знаешь, малыш, сдается мне, что этот возомнивший себя едва ли не повелителем небес имам был очень даже доволен, что сын Ашера рассорился с батюшкой и теперь ведет с ассасинами торговлю в обход родителя. Ну, оно и понятно, теперь этот упырь Синан будет тянуть из них обоих, ведь без торговли ему тоже не обойтись.

Мартин молчал. Со стороны его лицо выглядело привычно невозмутимым, но в душе царило полное смятение. Он был поражен, узнав о ссоре Ашера с сыном и решении Иосифа разыскать друга детства. Подумать только – Иосиф восстал против воли отца! Этот всегда добродушный и покорный еврейский мальчик решил поступить по велению сердца, а не по родительскому приказу. Иосиф, братишка! Он не предал друга детства, даже несмотря на то, что Мартин покушался на Ашера.

Мысли проносились в голове, как перепуганные птицы, метались, и он почти не улавливал, что еще говорил, пережевывая остатки сыра, Эйрик.

– Что? – повернувшись в какой-то миг к варангу, спросил Мартин. – Я не совсем понял, кого вы встретили в этот раз на пути в горы?

– Кого, кого. Парочку одну встретили на усталом муле. Вот они-то и возродили у нас с Иосифом надежду, что ты все же уцелел. Эти парень и девушка были до предела утомлены, едва могли говорить, но после того, как Иосиф велел их напоить и расспросил, они поведали, что бежали из края исмаилитов, а помог им скрыться один из фидаи, высокий и сильный, да к тому же глаза у него были такие голубые, как вода в горных озерах. Иосиф вновь и вновь расспрашивал влюбленных и все больше убеждался, что они говорят как раз о тебе. Значит, с тобой ничего не случилось, а то ведь мы уже опасались наихудшего.

«Спаслись все же влюбленные», – подумал Мартин, ощутив нечто вроде удовлетворения в душе. Однако не это сейчас его больше волновало.

– Эйрик, скажи, ты уверен, что Иосиф после ухода из дома не имел с тех пор связи с Ашером?

Эйрик даже хлопнул себя по колену.

– Ты что, не слышал, что я рассказывал? Это ведь мне Ашер бен Соломон приказал догнать и вернуть парня домой, даже силу советовал применить, если тот заупрямится. Да разве ж я стал бы ломать мальчишку, когда тот так и сказал, что поступок его отца иначе, как предательством, не назовешь. Да и я тоже так считаю. Продать тебя ассасинам! Вот уж вероломство так вероломство! Поэтому я и согласился помогать Иосифу в поисках, когда паренек заявил, что без тебя не вернется. Старина Ашер, наверное, страшно обозлился на меня, когда я не привел назад его мальчишку, как собачонку на поводке. А Иосиф с тех пор порвал все отношения с родителем.

Ни на единое послание Ашера не ответил, последние письма просто сразу отправлял в очаг, даже не читая.

– Стало быть, вам не известно о Руфи? – Мартин искоса взглянул на приятеля и по озадаченному взгляду Эйрика понял, что именно ему придется сообщить о гибели девушки.

Эйрик был поражен. Все порывался что-то сказать, но только ахал, а потом и вовсе разрыдался.

– Я ведь Руфь совсем малюткой знал, на коленях качал, – захлебывался он слезами, размазывая ладонями по щекам нарисованные узоры татуировки. – Девочкато чем этому упырю с горы помешала?

«Он хотел сделать мне подарок», – мог бы ответить Мартин, но в горле застрял ком. Казалось, он уже смирился со смертью былой возлюбленной, но когда рядом плакал этот большой сильный воин, оказалось, что ему самому трудно сдержать слезы. И он заморгал, глядя на солнце над горами, где парили орлы и проплывали легкие перистые облачка.

– Не стоит пока говорить Иосифу о гибели сестры, Эйрик, – попросил приятеля Мартин. – Он и так напуган после выходки Сабира, а тут… новое потрясение.

– Не скажу. Но ты зря считаешь его таким уж неженкой. Парень хорошо держался все это время. Самого Синана не побоялся, когда явился к нему на эту аспидову гору.

Мартин закусил губу, чтобы не признаться, как долго считал, что Иосиф, как и вся семья Ашера бен Соломона, предал его. А парень искал его, надеялся что-то выяснить, спасти… выкупить, как он рассчитывал. Вон даже к молодой жене в Киликию не поехал, как сообщил Эйрик.

Из хижины позади них вышел Ласло, вроде собирался о чем-то переговорить с качающей ребенка женщиной, но та закуталась в покрывало и поспешно отошла. Другие люди в селении, хоть и помогли убрать и закопать тела павших в схватке исмаилитов, теперь поглядывали на убийц ассасинов с неприязнью.

– Мессир Ласло, как там маршал? – обернулся к тамплиеру Мартин. – Если ему хоть немного лучше после того, как им занялся Иосиф, то я бы советовал как можно скорее собираться в путь. Не думаю, что нам стоит тут задерживаться. Эти люди опасаются, что за убийство фидаи Старец Горы накажет и их тоже. И чем раньше мы покинем селение… А что говорит о состоянии маршала Иосиф? Он подлечил Шампера? Тот выдержит путь?

– Слишком много вопросов сразу, Мартин. Однако я и сам понимаю, что нам лучше уехать. Остальное вам пояснит ваш еврейский лекарь.

В глазах Фаркаша Иосиф был только врачом, которого после того, как юноша немного пришел в себя, Мартин попросил осмотреть раненого рыцаря. Но сам Ласло, похоже, был неприятно удивлен, когда увидел, как их проводник радостно обнимался с евреем после схватки. Но думать ли сейчас Мартину о хмурых взглядах еще вчера приветливого с ним рыцаря Храма?

Маршал де Шампер, лежавший на топчане, казался тихим и неподвижным, в хижине стоял стойкий запах раны и крови. Иосиф мыл руки в тазу и обернулся, когда вошел Мартин.

– Я смыл кровь и гной с раны…

– И гной? Когда я перевязывал тамплиера в последний раз, рана хоть и потемнела… Но не я, а ты учился врачеванию, Иосиф, а мои познания в этом деле весьма посредственны. Он что, очень плох? – уже тише спросил Мартин, сам не ожидая, что эта весть так его огорчит.

Иосиф был наблюдательным и неглупым и сразу уловил печаль друга. Видя, в каком волнении тот смотрит на неподвижного тамплиера, он пояснил, что дал раненому немного белого опиума, чтобы облегчить его страдания. Ибо, когда Иосиф снял с рыцаря повязку, от раны сразу пошел гнусный сладковатый запах, повязка была вся покрыта сукровицей и гноем, а плоть вокруг нее вздулась и потемнела. Иосиф старался делать перевязку очень осторожно, и все же тамплиер даже при самых легких касаниях кусал кулак, чтобы сдержать крик.

– Неужели это я виноват, что все так плохо, Иосиф? – подавленно спросил Мартин. – Я что-то сделал неправильно?

– Поверь, друг мой, ты сделал все, что было в твоих силах. Ты же сам видишь, что рана на лице у тамплиера благодаря твоим стараниям заживает. Ранение же в боку… Пусть и не столь глубокое, но именно оно воспалилось. Поэтому я и дал рыцарю опиума. Пребывая в беспамятстве, он хоть не будет страдать.

– Мы сможем везти его? Нам не следует задерживаться тут.

– А нам что-то тут грозит? Хотя… о чем это я… Одна встреча с Сабиром уже насторожила меня. Отец ведь писал, что ты убил его, и вот я встречаю его тут, живым, здоровым, в обличье воина Старца Горы. Выходит, весть о его смерти была очередной ложью? Чьей? Отца? Синана?

Слишком много вопросов. Мартин понимал, что им с Иосифом предстоит серьезный разговор, но не сейчас.

А юноша продолжал:

– Сабир при встрече со мной держался как-то странно. Вроде сначала разгневался, но потом повел себя даже дружелюбно. Говорил, как рад имам Синан, что я торгую с Масиафом даже без ведома отца, а потом вдруг… – Он вздрогнул и умолк. Но быстро взял себя в руки. – Да, ты прав, Мартин, нам надо уезжать. Думаю, мы сможем везти этого рыцаря. Благодаря опиуму он останется в бессознательном состоянии и передвижение не будет для него мучительным.

– Иосиф, он выживет? Для меня это очень важно.

В черных глазах молодого еврея светился неподдельный интерес. Он знал, что де Шампер был злейшим врагом Мартина, знал, как тот опасен для его друга. Что же изменилось за последнее время?

Когда он задал вопрос, Мартин ушел от ответа. Он направился к выходу, буркнув, что пойдет собираться, но, уже приподняв занавеску в дверном проеме, все же попытался пошутить: мол, не рассчитывает же его друг продолжать свою торговлю со Старцем Горы после того, как его люди вместе с тамплиером и беглецом из Масиафа убили столько его воинов-фидаи? Но Иосиф остался серьезен.

– Ты не знаешь, как мне было страшно, когда я встречался с Синаном и приходилось отвечать на его вопросы, объяснять, что послужило поводом для нашей ссоры с Ашером. Я не решился сказать, что это из-за тебя. Просто ссылался, что с родней моей жены из киликийского Сиса мне сподручнее вести свои дела, нежели быть в постоянном подчинении у отца. А ведь я как раз и не рвусь в Сис, где всем распоряжается мой тесть Биньямин, которому отец наказал вернуть меня в Никею. Сейчас я все больше занимаюсь торговлей и фрахтом кораблей в Антиохии, где у меня хороший дом, слуги, дела. Ты ведь поедешь туда со мной, Мартин? У вас с моим отцом… Скажем так, вы не поладили. Со мной же у тебя все будет хорошо. Мы будем жить как братья, каковыми себя всегда и считали. Давай поедем со мной в Антиохию, Мартин! Я так надеялся на это все время, что разыскивал тебя.

«И там твой отец избавится от меня, ибо видит во мне угрозу и уверен, что это я убил вашу Руфь».

Но он ничего не стал говорить, он был не в силах прямо сейчас поведать Иосифу о гибели сестры. Но то, что Иосиф искал его, а сейчас предлагает помощь, растрогало Мартина, вернуло ему веру в людей. Не хотелось даже вспоминать, как он, томясь в подземелье Масиафа, проклинал Иосифа, считая и его предателем. Как он мог так ошибиться в своем еврейском братишке! Как ошибался и в де Шампере. А они бы могли стать друзьями… И сейчас, решив наконец-то сбросить с себя шкуру волка-одиночки, какую носил так долго, Мартин неожиданно обнаружил, что у него есть сердце, которое страдает за все совершенные обманы и преступления. И сколько же ему теперь нужно исправить, чтобы он смог научиться жить с чистой душой?

Иосиф простил его за нападение на Ашера и теперь умолял, чтобы его друг не таил зла на его семью. Шампер же, выслушав исповедь Мартина, просил, чтобы он покаялся. Но знал бы Мартин, что может стать для него покаянием! Он этого не умел, не ведал, какому Богу молиться, чтобы получить прощение. Если вообще этот Бог существует, чтобы судить его, покарать или простить.

Об этом думал Мартин, покачиваясь в седле на белоногом Незерби маршала подле носилок с бесчувственным Шампером. Иосиф, ехавший впереди их отряда, порой оглядывался на друга, и в его глазах было все то же изумление. Но Мартин не знал, как ему объяснить свою тревогу за бывшего врага. Да, Уильям был братом Джоанны, и это делало его жизнь и спасение такими важными для Мартина. Но Шампер, в отличие от перебежчика и предателя Мартина, никогда не изменял своему делу, всегда был мужественным, отважным и благородным. Честь ордена – так называли маршала де Шампера, и Мартин понимал, что этот человек достоин столь гордого имени. Он его уважал и ценил, несмотря на былую вражду и те муки, какие перенес некогда от своего преследователя.

«Если меня простите вы, мне и милость Неба не будет нужна», – решил бывший наемник, ложный рыцарь и неверный ассасин, не сводя глаз с осунувшегося лица гордого тамплиера.

Они ехали весь день. Край исмаилитов был все тем же – путаница диких гребней и холмов, островерхие пики вдали, узкий проход среди скал, порой становившийся таким тесным, что по тропе у ручья едва могли пройти рядом две лошади. Иногда носилки с раненым сильно раскачивались, и погруженный в беспамятство Шампер начинал тихо постанывать. Но постепенно, чем ниже они спускались по направлению к морю, дорога становилась лучше, меньше петляла, казалась зеленее. Воздух был напоен запахами смолистого дерева, цветы самшита источали сладкий аромат, вода с журчанием текла по гальке.

Уже на закате Ласло выехал на небольшое возвышение и радостно закричал. Они были спасены – вдали, словно великолепное видение, высились грозные стены замка госпитальеров Маргат! Огромные башни из черного базальта возвышались над долиной, за которой уже сверкало море, знамя с белым крестом иоаннитов реяло на вершине донжона [81], а навстречу ехал отряд сторожевых рыцарей. Госпитальеры вскоре заметили путников, поскакали им навстречу. Все, теперь можно было не опасаться нападения ассасинов. Власть Синана на эти земли уже не распространялась.

Сначала иоанниты собирались впустить в замок не всех – еврея Иосифа уж точно. Но тамплиер Ласло Фаркаш решительно заявил, что это его сопровождающие, и всех утомленных путников расположили в сторожевой башне у ворот, отвели им помещение, накормили и дали укрепляющие снадобья. Маршала де Шампера сразу же унесли во внутренний двор, и Ласло заверил обеспокоенного Мартина, что теперь лекари братства Святого Иоанна сделают все, чтобы помочь раненому.

– Вы говорите это уверенно, но ваше лицо мрачнее базальтовых стен Маргата, – заметил Мартин, когда храмовник пришел навестить их в сторожевой башне.

У венгра и впрямь был хмурый вид, так не вязавшийся с обычной его беспечностью.

– Мне есть отчего огорчаться. Оказывается, вся наша миссия к Синану, весь этот риск, опасность и потери были напрасными. Увы, имам сдержал слово и его ассасины убили маркиза Конрада. Наш Юг де Мортэн, как бы ни спешил, не успел его предупредить. И теперь у войска крестоносцев нет главы…

Мартин не знал, как на это отреагировать. Конрад? Когда-то они сражались с ним при Арсуфе, и ему следовало бы почтить память боевого соратника, однако разве мало Мартин видел смертей, чтобы переживать из-за человека, который не был ему приятен? Да и судьба крестового похода его не волновала. Тамплиер Фаркаш говорит, что Ричард Львиное Сердце вынужден будет вскоре уехать, и если Мартина это и заинтересовало, то только потому, что его волновал вопрос, успеет ли он встретиться с Джоанной, прежде чем она в свите английского короля покинет берега Леванта.

К тому же ему не очень уютно было находиться в обществе Иосифа, который все пытался получить от Мартина обещание, что тот не будет мстить его семье.

– Ты сказал, друг мой, что тебя растрогало мое стремление спасти тебя от Синана, – говорил еврей, не выпуская руки Мартина из своей. – И если мы все еще друзья, то поклянись, что не станешь в дальнейшем мстить Ашеру бен Соломону. Он ведь вырастил тебя, многому обучил, многое для тебя сделал. И матушка так плакала, узнав, что он отдал тебя Старцу Горы, тетя Сарра тоже переживала. Но отец… Он бывает суров, я знаю… Но это мой отец! К тому же, отдав тебя в Масиаф, Ашер просто желал обезопасить семью от твоего гнева, он опасался, что ты не оставишь Руфь в покое. Но я все же верю, что со временем он бы вернул тебя. О, ради бога Авраамова, пощади несчастного старика!

– Хорошо, Иосиф. Ради тебя и нашей дружбы я готов забыть свои планы о мести, – сдался наконец Мартин. – Я обещаю тебе это. Но вынужден сообщить, что Ашер бен Соломон и так уже наказан. Он совершил ошибку, связавшись с повелителем убийц-ассасинов. Находясь в Масиафе, я узнал, что Синан приказал убить Руфь. Твоя сестра мертва, мой бедный друг.

Сказав это, Мартин опасался, что Иосиф начнет спрашивать, какое дело Синану до его сестры, но юноша был так поражен, что просто онемел. Всю ночь он просидел без движения, глядя перед собой в одну точку, и Мартину было больно и горько, что он так жестоко поступил со своим другом. Конечно, рано или поздно ему бы пришлось сообщить о смерти Руфи, но сейчас, когда Иосиф будто заледенел в своем горе, Мартин не знал, как его утешить. Иосиф своей верностью и дружбой вернул ему веру в людей, а он… Проклятье! Что он за человек, если приносит несчастье всем, кто ему дорог!

Когда на следующий день Ласло сообщил, что Шампер пришел в себя и ему стало лучше, Мартин испытал облег чение, что хоть кто-то избежал беды. Но затем он с улыбкой стал спрашивать, когда же маршал пойдет на поправку, и осекся, заметив, как смотрит на него рыцарь.

– Я не знаю, парень, что вас связывает с Уильямом де Шампером, но вижу, что он тебе дорог. Поэтому скажу – пусть маршалу сейчас и полегчало, но лекари считают, что он уже не оправится. И мессир Уильям, похоже, это понимает. Возможно, поэтому он и послал меня за тобой. Идем, он ждет.

Мартин не желал верить в кончину брата Джоанны, пока не увидел Уильяма в его покое – смертельно бледного, с запавшими глазами, с каким-то особым покоем на лице. Тамплиер лежал на чистых покрывалах напротив раскрытого окна, но все равно в комнате ощущался тошно творный запах смерти. Маршал умирал от гниения в собственном теле.

– Вы звали меня, мессир?

Мартин надеялся, что его голос звучит невозмутимо, но против его воли в нем проскользнула грусть.

– Садись рядом, Мартин. Нам надо поговорить.

Откуда-то из глубин замка Маргат доносилось стройное пение литании, и Уильям какое-то время прислушивался к нему, потом сказал:

– Это прекрасно, когда славят Господа и Пречистую Деву. Но ты ведь не понимаешь этого, парень? И у меня не идут из головы твои слова, что ты не веришь в Бога.

– Вы об этом хотите поговорить со мной?

Это казалось нелепым. Но Уильям был непреклонен в своем решении.

– В тебе что-то есть, Мартин. Когда-то я ненавидел и презирал тебя, потом стал уважать, а позже почувствовал жалость. Спрашивается, зачем мне жалеть тебя, предателя, притворщика и безбожника? Но я всегда надеюсь найти в человеке лучшее, даже если потом придется разочароваться.

– Вы знаете обо мне все самое ужасное, мессир, я ничего не скрыл. И я не сто́ю вашего великодушия.

– Если я говорю с тобой, значит, сто́ишь. Но ответь мне – для чего ты живешь?

Мартин был озадачен. Пожав плечами, он сказал:

– Целью жизни является сама жизнь.

– Нет, целью является то, каков ты в этой жизни. А без Господа, без веры человек рано или поздно становится добычей вседозволенности. А вседозволенность и есть дьявол.

Почему-то при этих словах Мартин вспомнил самоуверенное лицо Синана. Вот кто позволял себе все, не сомневаясь, что служит как раз не дьяволу, а Аллаху – Всевышнему.

Мартину так часто приходилось слушать, как люди говорили о высших силах и своей убежденности в том, что только им известна истина, что однажды он решил: все это мечты и самообман, дабы облегчить себе жизнь. По крайней мере людям спокойнее думать, что Бог с ними, когда они принимают какое-то решение, но надеяться они могут только на самих себя.

– Вот вам, мессир, зачем нужна вера?

Теперь спрашивал уже Мартин, и тамплиер ответил:

– Без Бога нельзя жить. Мне нужен Он, чтобы я мог быть самим собой! Чтобы не изменял себе и тому, во что я верю. Чтобы знать, где грань, какую я не должен переходить.

Мартин заметил, что с этими словами лицо раненого приобрело выражение некоей внутренней силы.

– Вера делает нас людьми. Не важно, во что мы верим – в Небо, в судьбу, в себя, как ты утверждаешь, в волю правителей или же просто в удачу. Но мы верим. Ибо без веры человек просто животное. Как и дикие звери, он хочет есть, отдыхать, совокупляться, ищет теплое логово, оберегает детенышей, охотится. Но если он верит, то у него есть душа. А имея душу, он уже не одинок, он – создание Божье.

Мартин не знал, зачем маршал говорит ему все это. Он умел хорошо владеть собой, поэтому покорно слушал, однако почему-то не решался посмотреть Шамперу в глаза. Его взгляд блуждал, перемещаясь с распятия над изго ловь ем ложа умирающего на каменную кладку стен, а потом на открытое узкое окно, за которым вдалеке сверкало солнечное море, – и обратно. Серые глаза Уильяма так похожи сейчас на глаза его сестры! Странно, что раньше Мартин не замечал этого сходства между ними.

– Порой звери ведут себя лучше людей, – все же решился прервать он тамплиера. – Люди корыстны и жестоки, кровожадны. Звери же убивают, чтобы выжить, им надо питаться и отбиваться от более сильного.

– Или чтобы получить лучшую самку. Или расширить свою территорию, или возглавить стаю. Но делают они это не из веры. Так же поступает и человек, если живет без веры… Он не растет, а просто проживает свою жизнь и уходит в небытие.

– Все там будем, – скривил рот в усмешке Мартин.

– Это только твое мнение. Я же считаю, что душа не такая слабая сила, чтобы однажды исчезнуть бесследно. Но ответь, если ты ни во что не веришь, что тебя поддерживает?

Раньше бы Мартин сказал, что верит в людей. Но как раз люди его обманывали и использовали. И он, чуть помолчав, ответил:

– Я верю в любовь. Верю в добрые отношения между людьми, когда они любят друг друга, – друзья ли, родственники, возлюбленные… И эта вера стоит того, чтобы за нее бороться.

После этого Уильям де Шампер долго и пристально смотрел на него. Грудь его вздымалась, но дыхание казалось слабым. Тамплиер сделал Мартину знак подать воды, и, придерживая раненого за плечи, тот ощутил, как маршал горит – он был очень горячим. Его лихорадило, но при этом он вел с ним все эти душеспасительные разговоры.

Откинувшись на подушки, Уильям сказал:

– Вера в любовь – то же, что и вера в людей. Но не все люди одинаковы. Когда вор похваляется тем, что украл, когда убийца с гордостью торжествует над павшим – мир движется к гибели. Но страх кары за содеянное, вера, что за все ждет возмездие от высших сил, проводит рубеж между хаосом и порядком. Если человек различает, что есть зло, а что добро, – он приближается к Богу. И все равно, откуда начат путь. Поэтому я и говорю сейчас с тобой, мальчик мой, ибо надеюсь, что ты не совсем пропащий, что бы ни было с тобой в прошлом…

Мартин вздрогнул.

«Он назвал меня “мальчик мой”. Это сказал мой враг… Этот полумонах, храмовник, посвятивший всю жизнь защите и служению своей вере, отказавшийся от семьи и любви, – назвал меня своим!»

Мартин был потрясен. Уже одних этих слов хватило, чтобы он пообещал, что уверует в Бога. Разве не этого ждет от него тамплиер? Но вместо этого он спросил:

– Зачем вы завели со мной этот разговор, мессир маршал? Я ведь вижу, как вам плохо, а эти речи совсем лишают вас сил.

– Я говорю с тобой, чтобы быть уверенным, что могу доверить тебе судьбу своей сестры.

Мартин онемел. Что имеет в виду тамплиер под этими словами?

И тот сказал:

– Джоанна в большой беде. А ты тот, кто может ее спасти.

– Джоанна в беде?! – вскричал Мартин и резко вскочил. – Но разве она не в свите короля Ричарда? Нет? О, мессир Уильям, ради всего, что для вас свято, скажите, что с ней?

Он даже рассердился. Зачем Шампер так долго говорил с ним о всяких пустяках, утаивая главное?! Теперь же силы его были на исходе, он задыхался, но главное об исчезновении Джоанны де Ринель все же сообщил, добавив, что узнал об этом от Синана.

– Сейчас, когда начнется новый поход, когда король Ричард уезжает, а все, кто останется нести свою миссию, вряд ли смогут заняться розысками Джоанны, я уповаю только на тебя. Я понял, на что ты способен, понял, что для тебя нет невозможного, если ты поставил цель. Но не погубишь ли ты мою малышку Джоанну, когда спасешь?

– Да я ради нее и небо, и землю переверну! Жизнью своей клянусь! Каков бы я ни был, но я не причиню ей зла.

Уильям слабо улыбнулся.

– Я верю тебе. И теперь могу умереть спокойно. Учти, моя сестра должна быть спасена… Погоди, не перебивай!.. Я должен сказать еще что-то важное. Джоанна ждет от тебя ребенка. Позаботься о ней… о них.

Мартин замер, сердце его оглушительно билось. У него будет ребенок! Его сын. Как это прекрасно! Он не будет больше одинок. И, что бы его ни ожидало, какие бы трудности ни стояли на пути, он найдет и освободит Джоанну и их дитя. Забавно, но ранее Мартин никогда не думал о детях. Да и про англичанку говорили, что она бесплодна. Но она все же понесла от него. О, это настоящее чудо! И какое огромное счастье!

Он просто сиял.

Уильям смотрел на молодого человека, на своего бывшего врага, а ныне спасителя, и видел, как меняется обычно замкнутое и скрытное лицо наемника. Тамплиеру казалось, что он читал по нему то, что творилось в душе Мартина, как открытую книгу. И сколько бы тот ни согрешил в прошлом, он не был совсем пропащим.

Уильям хотел произнести это вслух, но внезапно стрельнула и надавила боль, дыхания не хватало, и рыцарь мучительно, со стоном закашлялся. Лицо его исказилось, на губах вздулись кровавые пузыри, и он уже не мог сдержать крика.

Встревоженный Мартин кликнул лекарей, смотрел от двери, как они суетятся подле маршала, потом кто-то из иоаннитов стал его мягко выпроваживать. Оглянувшись в последний раз, Мартин встретил устремленный на него взгляд де Шампера и кивнул ему.

Всю ночь он просидел во внешнем дворе замка. Он нашел место, откуда было видно в донжоне окно Шампера, смотрел на свет за ним и… молился. Человеческая душа в смятении всегда ищет поддержку у высших сил. По крайней мере Уильям был бы доволен, узнав, что его новый друг, нехристь, молит о нем Небо. Но как же грустно, что они так поздно узнали друг друга… На рассвете Мартина разыскал Фаркаш.

– Лихорадка продолжала сжигать его изнутри, несмотря на все снадобья. Но умер он хорошо. Перед смертью, исповедавшись и причастившись, он произнес: «Я всегда буду сражаться. И предстану перед Всевышним, как и жил – в белом плаще с красным крестом». Истинный тамплиер!

Он еще что-то говорил… О том, что Уильяма облачат в одеяния его ордена и перевезут тело в ближайший замок храмовников Крак-де-Шевалье, где с почестями погребут в орденской часовне. Но Мартин уже не слушал его. Он медленно поднялся.

– Я уезжаю, мессир Ласло. Помолитесь от меня за душу маршала де Шампера.

Он направился в сторону конюшни, подошел к стойлу белоногого гнедого коня и возложил на его спину седло. И вдруг заплакал. С чего бы это? Было ощущение, что он потерял близкого друга.

В какой-то миг Мартин увидел, что в соседнем стойле венгр тоже седлает своего жеребца. Фаркаш сделал вид, будто не заметил слез на лице бывшего ассасина.

– Я уже попрощался с Уильямом де Шампером, парень. И теперь еду выполнять последнее поручение своего маршала. А он приказал помогать тебе в том поручении, какое дал. Так что и я еду с тобой в Монреаль, дабы разыскать и спасти Джоанну де Ринель.

Когда они выводили лошадей во двор, из сторожевой башни показался Иосиф. Быстро семеня ногами, пряча руки в широкие рукава своего балахона, он перебежал двор и осведомился насчет планов своего друга. Мартин сказал, что не поедет с Иосифом в Антиохию, что он отправляется в крепость Монреаль, чтобы спасти женщину, которую полюбил, – Джоанну де Ринель, их спутницу по дорогам Малой Азии. Пусть Иосиф поймет и простит его.

Юноша задумчиво потер кончик носа.

– Я тебя понимаю, но ты бы очень обидел Эйрика, Мартин, если бы отказался взять его с собой. Тебе ведь будет непросто в землях, где теперь распоряжается султан Саладин. А у меня там есть торговые связи, которые очень могут пригодиться нам.

Мартин резко повернулся. Уж не ослышался ли он? Иосиф собирается присоединиться к ним?

Заметив его взгляд, молодой еврей как-то смущенно пожал плечами.

– Моя семья предала тебя, Мартин. А я поклялся исправить зло, совершенное моим отцом. И я не оставлю тебя, зная, что могу помочь.

Мартин минуту размышлял. На его душе стало легче, оттого что Иосиф готов следовать с ним и помогать, хотя знает, что его друг отправляется спасать женщину, какая заменила в его сердце Руфь бат Ашер. И Мартин уточнил: Иосифу не надо подвергать себя такому риску, если он это делает ради того, чтобы бывший наемник его отца оставил свои планы о мщении. Он ведь уже пообещал ему забыть прошлое.

– Я еду с тобой не из-за прошлого, Мартин, а потому что мы друзья. Так что не обижай меня отказом. А теперь я пойду за Эйриком.

Они уезжали из замка Маргат, когда в часовне шла поминальная служба по маршалу ордена Храма. Четыре всадника – тамплиер, еврей и двое наемников, один из которых ехал спасать свою любимую. Встречный ветер бил им в лицо, земля проносилась под копытами коней, звенела упряжь, в вышине поднималось ясное солнце.

Мартин скакал и думал, что впервые в жизни он едет не по поручению или приказу, а по собственной воле, избрав свой путь. Он едет искать ту, что дорога́ ему. И пусть это будет непросто, но он справится. В его сердце оживала надежда.

Сноски

1

Сарацинами европейцы называли мусульман.

2

Герольд – здесь: глашатай и распорядитель на рыцарских турнирах.

3

Левант – общее название стран восточной части Средиземного моря – Сирии, Палестины и Ливана.

4

Сражение в местности у холмов Хаттина произошло в 1187 году и завершилось полным разгромом крестоносцев. После этого султан Саладин захватил почти все земли Иерусалимского королевства, а также у него оказался Истинный Крест.

5

Кольчужный клапан – часть воинского облачения в виде кольчатого ворота, который, будучи завязанным, предохранял подбородок и нижнюю часть лица рыцаря. Вне боя носился отвязанным, свисающим на грудь.

6

Хейстилъюд – поединок на турнире, когда рыцари один на один выезжают сразиться на копьях.

7

Хауберк – кольчужная или сделанная из плотной ткани деталь облачения, носимая под шлемом, для защиты шеи, плеч, затылка, в некоторых случаях груди и нижней части лица.

8

Ричард I Плантагенет был не только королем Англии, но владельцем почти половины французских земель на континенте. Эти владения получили название Анжуйской империи, т. к. английские Плантагенеты вели свой род от графов Анжу.

9

Котта – надеваемая поверх кольчуги длинная туника, обычно без рукавов и с разрезами внизу, для удобства верховой езды.

10

Шербет – восточный напиток из фруктового сока с сахаром.

11

Нуреддин (Нур ад-Дин) (1116–1174) – султан Сирии, под начальством которого изначально служил Саладин. Но, получив власть в Египте, Саладин старался держаться отстраненно от своего повелителя Нуреддина, а после его смерти завоевал его земли и сражался с его наследниками.

12

В те времена христиане считали, что мусульмане верят не в единого Создателя, а в какого-то своего бога. Поэтому их зачастую называли язычниками. Мысль, что магометане верят в того же Бога, но по-своему, начала развиваться позже, где-то с конца XIII века.

13

Главная резиденция тамплиеров в Иерусалиме размещалась в бывшей мечети Аль-Акса, расположенной на Храмовой горе. Они считали мечеть храмом царя Соломона, и отсюда пошло их название – «храмовники».

По-французски «храм» – templ, отчего их стали называть тамплиерами.

14

Сервиенты – служащие ордена из числа простолюдинов. Выполняли различные функции – оруженосцев, воинов-пехотинцев, просто прислуги.

15

Смешанный язык на основе латыни, служивший универсальным средством общения в Средиземноморье в Средние века.

16

Служба, проходившая с пяти до шести утра. Заканчивалась, когда забрезжит рассвет.

17

Ante lentem augere ollam – покупать горшок раньше чечевицы, то есть делить шкуру неубитого медведя ( лат.).

18

Победа короля Бодуэна IV над Саладином при Монжизаре произошла в 1177 году.

19

Мамлюки – в странах мусульманского Востока воины, которые набирались из невольников и воспитывались для воинской службы (как позднее янычары в турецком войске). После обучения мамлюка и становления его как профессионального воина господин давал ему свободу и платил за службу.

20

Безант – денежная единица Византии, около 4,5 г золота. В IV–XII веках стала образцом для монет Европы и Востока, почти тысячу лет являясь международной валютой.

21

«Из глубины» – начало покаянного псалма, который читается как отходная молитва над умирающими ( лат.).

22

Тор – в скандинавской мифологии бог грома и молнии.

23

Норны – в скандинавской мифологии богини пряхи, плетущие нить людских судеб.

24

Куфия – полотняный покров, который носили поверх головного убора, дабы защититься от солнца.

25

Иль-де-Франс – историческая область в окрестностях Парижа, издревле принадлежавшая французским монархам.

26

Коран: IХ:29.

27

Джихад (священная война) – дословно переводится как «стремление», то есть стремление распространить ислам.

28

Кафир – неверующий человек, высказавший свое неверие в словесной форме. Так мусульмане называли христиан.

29

Фарсах – три арабские мили (около 5,5 километров).

30

Конийский (Иконийский), Румский, или Сельджукский султанат – феодальное государство в Малой Азии. Возникнув в 1077 году на отторгнутых у Византийской империи владениях, султанат сыграл важную роль в истории региона.

31

Повелитель верующих – официальный титул халифа Багдадского.

32

Скимитар – восточный кривой меч, расширяющийся к концу.

33

Куртина – отрезок крепостной стены между двумя башнями.

34

Фидаи – буквально – жертвующие собой; воины-шииты, слепо преданные главе ассасинов Старцу Горы, готовые выполнить любое его приказание, тайные посланцы и убийцы, с охотой жертвующие жизнью по его приказанию.

35

Фут – 0,3048 метра.

36

Фатимиды – династия правителей Египта до того, как власть захватил Саладин и основал свою династию Айюбидов.

37

Дик – уменьшительное от Ричард.

38

Скарамангий – длинное парадное одеяние знатных особ в Византии.

39

Мезуза – прикрепляемый к внешнему косяку еврейского дома свиток пергамента в специальном футляре, в тексте которого провозглашается единство Бога и существование завета между Ним и еврейским народом. По обычаю нужно прикоснуться к мезузе пальцами и поцеловать их при входе и выходе из дома.

40

Варанг – в Византии так называли скандинавов (отсюда слово «варяг»).

41

Суккот – праздник кущей, происходит 1 октября. Один из самых больших праздников у евреев: символизирует воспоминания, как израильтяне жили в шалашах (кущах) во время сорокалетнего странствия по пустыне.

42

Гой – обозначение нееврея. Встречается в обиходной речи в значении «иноверец».

43

Назареяне – христиане.

44

Эль-Кудс – так мусульмане называли Иерусалим: по-арабски это означает «святой».

45

Купол Скалы, как обычно его называют.

46

Улемы, или алимы – собирательное название признанных и авторитетных знатоков теоретических и практических сторон ислама. Со временем стало уважительным прозвищем.

47

Дар аль-Ислам – буквально: мусульманский мир ( араб.) – традиционное мусульманское обозначение территорий, где действует религиозный закон шариата и где господствуют мусульмане.

48

Карбункул – драгоценный или полудрагоценный камень красного цвета, обычно разновидность граната.

49

Суфии – исламские мудрецы, толкователи Корана.

50

Клуатр (от лат. claustrum, закрытое место, позднее – монастырь) – типичная для романской и готической архитектуры крытая обходная галерея, обрамляющая закрытый прямоугольный двор или внутренний сад монастыря или большой церкви.

51

Раскол единой христианской Церкви произошел в 1054 году ввиду противоречий по вопросам служения.

52

Джизья – подушная подать с иноверцев в мусульманских государствах. Исламские правоведы рассматривают джизью как выкуп за сохранение жизни при завоевании.

53

Ураза-байрам – праздник разговения у мусульман после поста месяца рамадан.

54

Аль-колун – черная краска, приготавливаемая из сажи и предназначенная для подкрашивания бровей и ресниц.

55

Алтабас – золоченая парча с ткаными узорами.

56

Кааба ( араб. «куб») – мусульманская святыня в виде кубической постройки во внутреннем дворе Заповедной Мечети (Мекка). Это одно из основных мест, собирающее согласно кораническим предписаниям паломников во время хаджа.

57

Ребаб – струнный смычковый инструмент с почти круглым корпусом и круглым небольшим отверстием для резонанса на деке.

58

Ночь хны – традиция в мусульманстве: нечто вроде девичника для невесты в преддверии брачного обряда.

59

Дэв – сверхъестественное существо, злой дух; шайтан – дьявол.

60

Рено де Шатильон (ум. в 1187 г.) – французский рыцарь-авантюрист. Добился высокого положения в Иерусалимском королевстве, но был пленен и провел шестнадцать лет в плену у сарацин, после чего, освободившись, прослыл самым жестоким их гонителем. В 1183 г. Рено разграбил караван, в котором находилась сестра Саладина, что послужило поводом нападения султана на Иерусалимское королевство. Попав в плен к Саладину после битвы при Хаттине, был убит им лично.

61

Mont Royal.

62

Джебель-эш-Шарки (Восточные горы) – арабское название гор Антиливана – горной гряды, протянувшейся с юго-запада на северо-восток между Сирией и Ливаном. В описываемый период эти места находились под властью ассасинов и их главы Старца Горы.

63

Рафики – здесь:наставники будущих ассасинов, учителя.

64

Такия – в некоторых учениях ислама «мысленная оговорка», согласно которой верующий может притворяться и внешне изображать, что проникся чужой верой, для сокрытия своих подлинных религиозных взглядов и намерений.

65

Исмаилиты – воинственная ветвь в одном из направлений ислама.

66

Али – двоюродный брат, зять и сподвижник пророка Мухаммада. После смерти Мухаммада в среде его последователей произошло разделение на суннитов и шиитов. Шииты стали почитать не столько самого пророка Мухаммада, сколько его преемника, халифа Али, который первым из живущих принял ислам, а также считалось, что дух Аллаха после смерти Мухаммада перешел в Али.

67

Замок Масиаф был построен во время владычества Византийской империи. Несколько раз замок переходил из рук в руки то мусульман, то крестоносцев, пока в 1140 году его не приобрели ассасины-исмаилиты, которые сделали его своей главной цитаделью.

68

По верованиям ассасинов, имамы являются посредниками между людьми и Аллахом. Решение имама по любому вопросу для шиитов – истина в последней инстанции.

69

Динар – денежная единица в арабских странах.

70

Я не тот, каким был прежде ( лат.).

71

Вечный покой даруй им, Господи… ( лат.).

72

И да сияет им неугасимый свет ( лат.).

73

«Miserere» – «Помилуй меня, Господи», псалом 51 (50), входивший в заупокойную службу ( лат.).

74

Икта – земельный надел, жаловавшийся за военную службу в средневековых исламских государствах.

75

Омаль – небольшое графство на востоке Нормандии.

76

Ортодоксы – в русском переводе – православные; происходит от др. – греч. «правоверный» и «мнение, представление»; сторонники Никейского символа веры, принятого православными.

77

В 1054 году произошел раскол единой христианской Церкви, когда Папа Лев IX (1002–1154) и патриарх Константинопольский Михаил Керуларий (ок. 1000–1058) поссорились и предали друг друга анафеме.

78

Боэмунд Тарентский (1054–1111) и Танкред д’Отвиль (1172–1112) – предводители Первого крестового похода, завершившегося созданием на Востоке Иерусалимского королевства.

79

С Божьей помощью ( лат.).

80

Локи – у древних скандинавов бог хитрости и обмана.

81

Донжон – главная башня в крепости.

Content

Симона Вилар
Ассасин

Бог войны и богиня любви: о чем молчат исторические хроники

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Сноски