Кирилл Казанцев

Доказательство чести

Предисловие

Есть в Екатеринбурге универмаг «Центральный». Так уж принято — называть их по принадлежности к определенной административной единице города, а это заведение стоит на территории Центрального района. Здание уникальное как по своей истории, так и по внешнему виду.

Что касается истории, то второго такого шедевра в России, пожалуй, не сыскать. В одна тысяча восемьсот девяносто седьмом году его сдал тогдашней приемной комиссии архитектор Бенуа, специально выписанный для этого из Италии государем Николаем Вторым.

То ли торопился итальянец завершить Русский музей в Санкт-Петербурге, то ли не было у него большого желания возиться с этим долгостроем, да только уехал он, не покрыв крыши. Бенуа есть Бенуа, и стыдно спрашивать с него за крышу, если дом построен. Туземные ваятели возводили бы его лет десять, причем никто не поручился бы за то, что это было бы похоже на дом. А Бенуа постарался на славу. Екатеринбург — не Питер. В то время в этом городе можно было строить здания и повыше Зимнего дворца. Это в городе на Неве особенно не развернешься. Сначала по коньку Эрмитажа вымеряй, а потом под эту высоту и планируй.

В две тысячи одиннадцатом году мэр Екатеринбурга сделал то, до чего не додумывались его предшественники за все сто с лишним лет, прошедших после постройки дома. Если бы Бенуа знал, во что превратится его творение, он наверняка бы заплакал. Шедевр Бенуа от асфальта до чердака покрыли зеркальными стеклами, отчего здание приобрело вид гигантской ванной комнаты, вывернутой наружу. С того момента с какой стороны на универмаг ни посмотри — видится лишь параллелепипед, на гранях которого повторяется все, что происходит вокруг, только, понятно, наоборот.

Но наступил момент, когда тревогу забили руководители ГИБДД. Дорога к «Центральному» вела через весь город и была пряма как просека в лесу. В результате этого можно было, глядя на универмаг, выщипывать волосинки из носа, находясь на балконе дома, расположенного на другом конце города. У самого крыльца творения Бенуа трасса расходилась в разных направлениях под прямыми углами. Но тревогу гаишники забили уже после того, как случилось то, о чем они догадывались, чувствуя тяжесть на душе.

Эту ночь с пятого на шестое июня тринадцатого года запомнят все горожане, но лучше всех, конечно, мэр, давший распоряжение придать универмагу облик космического объекта, и Виталька Кусков по кличке Штука.

Утром пятого Виталька почувствовал приток депрессии, сел в свой трехсотый «Мерседес», выкатился с парковки, расположенной под его домом, и стал колесить по Екатеринбургу. Вся братва отправилась за город праздновать день рождения Яши Локомотива, а Виталька не был приглашен на это мероприятие. Оттого настроение у Штуки, честно сказать, было гадкое.

А все из-за пьянки, которая случилась в ночь с четвертого июля на пятое. Перебрав, Виталька устроил с Локомотивом, разминающимся перед основным праздником, соревнования по армрестлингу. Дело происходило в ресторане «Огни Екатеринбурга» в присутствии полусотни таких же господ, готовящихся к завтрашнему мероприятию.

Виталька с Яшей освободили стойку бара от бутылок и рюмок, встали по разные стороны и принялись ломать друг другу правые руки. Господь не обидел здоровьем ни одного, ни второго, поэтому противостояние длилось довольно долго — около пяти минут. Потом то ли винные пары Витальке в голову ударили, то ли он куда торопился, только ни с того ни с сего вдруг врезал Яше хук слева и, пользуясь глубоким нокаутом супостата, быстро прижал его руку к полировке стойки.

Нечего и говорить, что победа была признана недействительной, а Витальку дисквалифицировали. Судя по всему, штрафные санкции охватывали и тот отрезок времени, когда Локомотив на Медвежьем острове праздновал свое тридцатипятилетие вместе с двумя сотнями братков и их очаровательными дамами.

Потому и одолевала Витальку депрессия. Он немного покружил по городу, не нашел веских причин для того, чтобы набить кому-нибудь морду, и как-то сам собой снова оказался в «Огнях Екатеринбурга». Его победу там, судя по всему, еще помнили, ибо трое халдеев в бабочках до сих пор подметали пол от осколков стекла и мебельных щепок.

Начинать в полдень с мартини было как-то неприлично, поэтому Виталька заказал селедку под шубой, горячее, литр ананасового сока и двести водки.

Двести водки закончились гораздо быстрее, чем литр сока, поэтому Виталька попросил повторить. Официанты так и сделали, однако… нет, не испугались, а всего лишь насторожились. Персонал ресторации пришел бы в ужас, если бы тут находились Локомотив и Штука одновременно. Эти двое сами по себе, по отдельности, были парнями вполне сносными и даже милыми. То же самое представляют собой сера и селитра. Однако стоит их соединить, да еще добавить угля!..

— Музыку!

Официанты напряглись чуть сильнее, однако Шуфутинского включили. В зале, который занимал Виталька в единственном числе, покатилось эхо, какое-то гулкое, еще не проснувшееся после вчерашнего.

— Я что-то стриптиза на сцене не вижу.

— Понимаешь, Виталя, сейчас час дня, — объяснял Кускову вызванный администратор. — Люди в поле, у станка. Они придут сюда часов через восемь…

— А я не люди? Хер на блюде?

— Конечно, не хер. Но девочки-то с мальчиками отдыхают. У них ведь все наоборот. Ночью работают, днем спят.

Кусков вздохнул и заявил:

— Тогда сами выходите на сцену. Весь штат ресторана. Мальчикам разрешаю оставить бабочки, девочкам — туфли. Хочу вальса и чечетки.

Спорить с Виталькой — дохлый номер. Алкоголь, залитый в его двигатель, весьма убедительно доказывает, что ничего невероятного в этом мире не бывает. Все совершенно очевидно и просто.

Через час непонятно откуда привезли заспанную девочку и такого же мальчика, опухшего лицом и худого телом. Они вышли на сцену с таким видом, словно их вывели на расстрел. Оба ежились как вурдалаки, угодившие под солнечный свет. Однако творческие работники увидели Витальку и вспомнили, кто он такой. Зал до отказа наполнил голос Милен Фармер. Артисты начали совершать какие-то телодвижения, характерные для перепившихся любовников.

— Да, это вам не карнавал в Рио, — отметил Виталька, но отвалился на стул и соизволил лицезреть представление.

Он заказал еще двести и салат «Огонек».

Потом еще двести и икры.

Еще через час, в начале четвертого, Виталька вылез на сцену и начал стучать по барабану, позабытому музыкантами, стараясь попадать в ритм движений пары, очумевшей от эротического танца.

Без пяти четыре он потребовал принести из реквизита бескозырку и попробовал станцевать «Яблочко». С этим у него не сложилось, тогда Виталька пригласил голую, обалдевшую от ужаса стриптизершу на тур вальса, хотя бескозырку и не снял.

В четыре двадцать он дал администратору сто долларов и попросил микрофон с караоке. Браток согнул о шею держатель микрофона, поднял со сцены стул и уничтожил им весь интерьер бара. После он пил что-то прямо из графина, бил кого-то не по злобе, потом вдруг оказался на кухне, где пытался склонить к сексу повариху, обжег руку о плиту, после чего направился в туалет, не нашел там писсуаров, стал скандалить и требовать сантехников. Его проводили в соседнюю дверь. Виталька писсуары обнаружил и о сантехниках забыл.

Потом свет погас, а когда включился, Штука обнаружил себя абсолютно обнаженным в постели с какой-то девицей. Он с трудом узнал в ней танцовщицу, плюнул и стал одеваться на выход, находясь в совершенно невменяемом состоянии. Раз пять или шесть Виталька смотрел на наручный «Ролекс», однако определить время так и не смог.

«Мерседес» стоял там, где браток и предполагал, — около крыльца заведения. Бросать машину он мог где угодно, ибо все жители города очень хорошо знали, кому она принадлежит. В Екатеринбурге до сих пор не нашлось ни одного идиота, который решился бы выдавить у «мерса» форточку и выдернуть магнитолу. Не говоря уже о том, чтобы угнать саму машину.

Виталька уселся на сиденье, безумно поглядел по сторонам. Пятиминутная привязка к местности не дала совершенно никаких результатов. Точно так же, как и процесс проникновения в глубину собственной памяти. На данный момент перед его глазами стояли занавески в серебряную клеточку, троящийся экран телевизора и тощие груди танцовщицы, дергающиеся над ним. Это означало, что секс все-таки был.

Кусков плюнул на асфальт, занес ноги в машину и включил зажигание. Он решил, что надо выехать на большую дорогу. А там уж можно будет сообразить, где он находится и как с этого места добраться до дома.

Виталька медленно выехал со двора, стараясь совместить в одно целое все одинаковые объекты, множащиеся перед глазами. Наибольшую трудность представлял проезд между шестью колоннами, преградившими машине путь на улицу. Проклиная сталинский социалистический ампир, Виталька разделил шесть на два и аккуратно протиснулся между третьей и четвертой колоннами. Иначе говоря, между двумя имеющимися в наличии.

Район он не узнавал. У него возникло такое чувство, будто эта тощая шлюха из свердловского кабака увезла его куда-то, как минимум в Казань, там изнасиловала и бросила.

Он вырулил на середину проспекта, который по-прежнему не узнавал, и тут в двухстах метрах от него, впереди по курсу, засветились фары встречной машины. Виталька собрался, проявил чудеса концентрации и подумал снова. На этот раз его мысль сводилась к тому, что было бы очень хорошо, если бы встречное авто принадлежало не райотделу полиции или ГИБДД, что гораздо хуже.

От районников можно откупиться, сунуть двести долларов и при этом даже не помнить, как тебя зовут. А эти фраера со светоотражающими надписями на спине обязательно поведут к машине и начнут составлять протокол. Потом опять придется валить к заместителю начальника городского ГИБДД и отстегивать ему штуку баксов, чтобы он похерил протокол. Пьяным Виталька ездил часто, попадался тоже едва ли не каждый день, за что и платил. Так погоняло Штука и приклеилось к нему навеки.

Вглядевшись, Виталька понял, что тревога излишня. Фары приближающегося автомобиля были мощны и походили на мерседесовские. Екатеринбургские копы еще не обнаглели до такой степени, чтобы выезжать на службу на «меринах», а раз так, то путь свободен.

Однако смутное сомнение, отступившее в первый момент, снова стало возвращаться. Этот ублюдок на иномарке ехал навстречу Штуке по одной с ним полосе.

— Подлец! Пьяный он, что ли? — Как только Кусков открыл рот, салон мгновенно заполнился непереносимой концентрацией водочного перегара.

На всякий случай Виталька посмотрел на дорогу из бокового окна. Вполне вероятно, что по встречной ехал именно он. Однако проверка показала, что это не так. Виталька-то как раз являлся добросовестным участником дорожного движения, а нарушителем был тот, встречный.

Браток на всякий случай сбросил скорость и пару раз перевел ближний свет фар на дальний. Если водила напротив зазевался, то это лучший способ вернуть его с небес на дорогу.

Поразительное хамство! Встречный урод на иномарке не придумал ничего лучшего, как ответить Витальке тем же.

— Не в Японию ли эта шалашовка меня завезла? — прошипел Штука.

Подчиняясь какому-то импульсу, понятному одному ему, он добавил газу, вывернул руль влево и перестроился на полосу встречного движения. Владелец мощной, стремительно приближающейся иномарки, вероятно, понял, что происходит что-то не то. Он опомнился и вернул машину на свою полосу, то есть опять на встречную для Витальки.

— Ну, не сука ли, а?! — Кусков вскипел, прижал педаль подачи топлива к полику и вывернул на правую полосу, как оно и положено на дорогах России.

Он почти протрезвел. В тот момент, когда до столкновения оставалось чуть более двадцати метров, владелец встречной иномарки, разогнавшейся до сумасшедшей скорости, понял, что аварии не избежать, если снова не вернуться на встречную. На этой полосе они с Виталькой оказались практически одновременно.

— Ну, падла! — успел рявкнуть Кусков. — Жив останусь — в клочья порву!

Он отчаянно рванул в сторону от уже приблизившейся машины.

Удар! Хлопок мгновенно раздувшейся подушки безопасности!

Тишина.

Свист за окном.

Еще удар!

Звон стекол, лязг ломающихся металлических частей машин!

Его «Мерседес» пару секунд катился по какой-то идеально ровной поверхности, потом остановился.

После свиста, раздавшегося за окном, Виталька Кусков был уже без сознания от динамического удара.

В его мозгу, почти насмерть отравленном алкоголем, мелькнула последняя мысль:

«Если перелетел, значит, все хорошо».

Когда Виталька открыл глаза, он совершенно не понимал, где находится и что с ним произошло. Браток выбрался из-под подушки, с трудом открыл дверь и сразу уткнулся во что-то мягкое, пахнущее новью. Еще воздух благоухал бензином, но это не в счет. Привыкнув к темноте, Кусков пощупал лобовое стекло своей тачки и понял, что на нем нет даже трещины.

«Странно».

Он растолкал плечами какие-то предметы, напоминающие парадный строй солдат, сделанных из ваты, пробрался к капоту и так же, на ощупь, изучил и его. Если не считать треснувших фар и ободранной краски, машина была такой же, какой ее пригнали из Бреста.

Штука повернулся кругом и принялся ощупывать солдат, плотным кольцом окруживших машину и его самого.

— Что за лабуда? Кругом какие-то тряпки! Я что, в раздевалке? Это барак на зоне?..

Только для раздевалки в бараке это чересчур круто. Никаких крючков! Вешалки, на которых висела одежда, были даже на ощупь лакированными и ухоженными.

— Да где я, мать твою?! — заорал взбешенный Штука. — Куда делось это мурло помойное на иномарке?! Эй, люди, где я?

— На первом этаже, — сообщил ему спокойный голос. — В отделе женской верхней одежды, если тебе нужно знать абсолютно точно. Ну-ка, вылезай оттуда, Шумахер! Веди сюда всех, кто там еще с тобой приодеться решил. Будем разговоры разговаривать!

Виталька в полной темноте нахмурился, заскрежетал зубами и осведомился:

— Это что за лох там болтает?! — Расталкивая непонятные толстые тряпки, он сантиметр за сантиметром стал продвигаться в сторону голоса.

Едва браток откинул последний кусок драпа, как ему в лицо ударил слепящий свет. Реакция Витальки была заторможена, поэтому он сначала медленно отвернулся и закрыл лицо руками, а уже потом крутанулся обратно.

— Милиция, гражданин водитель! Держите руки так, чтобы их было видно!

Свет исчез. Штука убрал от лица руку и всмотрелся в темноту.

— Вы один?

Виталька молчал и студенистым взглядом смотрел на сине-белую «пятерку», борт которой украшала надпись: «Вневедомственная охрана».

— Да он пьяный! — раздался второй голос.

Виталька понимал, что за люди направляли на него автоматы, и решительно замотал головой. Ему хотелось возразить более убедительно, но язык опять отказал.

— Конечно, пьяный, — повторил голос. — Михаил, смотри, да он лыка не вяжет! Ну-ка, иди сюда! Как фамилия?!

Кусков помолчал, похмурился, поиграл желваками, развернулся кругом и пошел прочь. Он двигался уверенно, но не прямо.

— Ну-ка, держи этого наглеца, Саня! — послышалось за спиной Витальки. — Вот хам!..

О том, что происходило в течение следующей минуты, лучше умолчать, а потом раздался вопрос:

— Ты почто в универмаг заехал?!

Штука, сидящий на земле, поднес к лицу руки, обе сразу. Одну не мог — на запястьях были наручники.

Он вытер кровь, сочащуюся из носа, и спросил:

— В какой универмаг?

— А это что?! — Сержант ткнул стволом автомата в то место, откуда совсем недавно вышел Виталька. — Охраняемый подземный гараж, по-твоему?!

Кусков посмотрел на пробоину, напоминающую повреждение на «Титанике», потом на стену и крышу дома. В его глазах отражался изумленный ужас.

— Это что же, я в творение Бенуа, блин, в универмаг «Центральный» попал?.. В отдел женских… верхних пальто, что ли? — Он схватился за голову.

Ребятам из охраны оставалось лишь вызвать ГИБДД и сообщить о ЧП директору «Центрального».

— А где эта сволочь на импортной тачке?! — вдруг заорал Виталька, вспомнив, что в подобных ситуациях лучше всего быстро найти крайнего. — Из-за этого урода я… в нерукотворный… в галантерею…

— Врачей еще вызови, Саня. — Сержант отошел в сторону, смачно сплюнул на асфальт с двумя жирными следами от широких колес «Мерседеса». — Кто мне объяснит, что можно делать в четыре часа утра в универмаге, на машине, в состоянии белой горячки?

Рация работала из рук вон плохо. Командиру взвода было доложено об этом еще вчера, однако тот опять отмахнулся. А как экипажу вневедомственной охраны обходиться без рации?! Это все равно что проктологу работать без резиновых перчаток. Пока старший наряда стучал тангентой о крыло, подвергая ее таким образом срочному ремонту, его напарник от нечего делать зашел в пробоину. Вскоре оттуда донесся щелчок открываемого багажника.

Через минуту сержант выбрался на улицу, быстрым шагом подошел к старшему наряда, отвел его в сторонку от хозяина «Мерседеса» и прошептал:

— Саша, это тот самый!.. У него в багажнике АКС.

— Что?!

Младший покусал губу, словно от этого зависела чистота его речи, и повторил едва ли не по слогам:

— У него в багажнике автомат Калашникова. АК. Без приклада. Значит — АКС.

Два часа назад все экипажи, находящиеся неподалеку, были срочно направлены к Центральному железнодорожному вокзалу. Побывали там, подчинившись приказу, и эти сержанты.

На путях, в трехстах метрах от ближайшего пешеходного перехода, был обнаружен труп. На алкаша, случайно выпавшего из вагона, покойник похож не был. Ничего подобного! Одет не по-вагонному. Вместо шлепанцев — туфли от Бергуччи, льняная рубашка и полное отсутствие трико для путешествий. Стрелки на брюках похожи на острия сабель, наточенных перед боем. В карманах ассорти преуспевающего человека: около пятисот долларов, пара тысяч в рублях и — какое чудо! — паспорт на имя Ефикова Ивана Викторовича.

Это сочетание имени, отчества и фамилии не могло сказать сержантам из ЛОВД ровным счетом ничего. Ефиков так Ефиков. Иван Викторович — нет вопросов. Но вот сотрудники местного УБОП после сообщения, пришедшего к ним ночью, здорово заволновались. Они-то и прояснили ситуацию коллегам. Оказывается, Ефиков и Эфиоп — это одно и то же.

Ефиков — личность, никому не известная, а вот Эфиопа не знать грех. После убийства контролера сети ресторанов этот пост тут же занял Эфиоп. Он все питейные заведения переименовал таким образом, чтобы никто, даже с пьяных глаз, случайно не перепутал, кому они принадлежат. «Третья пирамида», «Сфинкс», «Хеопс» и остальные в том же духе.

Теперь этот тип лежал между третьей и четвертой рельсами. Кто-то расстрелял гражданина Ефикова из автомата Калашникова калибром 5,45 мм и растворился в пахнущем креозотом воздухе железнодорожного вокзала. Операция «Перехват», как и положено в девяноста девяти случаях из ста подобных, не дала никаких результатов.

Теперь, спустя три часа, взорам двух милиционеров из вневедомственной охраны предстал совершенно невменяемый молодой человек, во владении которого находились «Мерседес» и автомат Калашникова. Последний, по счастливому стечению обстоятельств, имел калибр именно 5,45.

— Что делать?..

— Да уж, мать твою, вляпались! Теперь придется отрабатывать тему до конца и по всем правилам.

Младший нервничал заметно больше, но это не мешало ему думать о том, как совместить приятное с полезным.

— Как ты думаешь, что нам теперь за это будет? Медаль? — осведомился он.

— Если вот так, то ничего, — выдавил старший, рассматривая Витальку, мирно спящего под колесами их «Жигулей». — А если скажем, что мы его гнали, при этом он отстреливался из пистолета, который потом скинул, тогда… — Он воровато огляделся, подошел к своей машине и резким ударом сложенного автоматного приклада выбил левое окно.

Потом старший наряда обогнул «Жигули» и проделал ту же операцию справа. Машина уставилась в темноту ослепшими глазами. Миновав Кускова, сержант прошел внутрь универмага и намотал на ствол своего автомата полу пальто, висевшего на плечиках. Очередью из двух патронов он прострелил колесо и левую заднюю дверцу иномарки.

— Вот теперь, может быть, что-нибудь нам и перепадет.

Старший наряда вытянул из «слепой» машины переговорное устройство, а потом взволнованно и быстро сообщил на пульт дежурного о том, что попал в перестрелку, но сопротивление преступника сломлено, он обездвижен. При этом живы все. И свои, и чужие.

Далее очередь удивляться наступила для директора универмага и дежурного по райотделу. О применении оружия надо было сообщить еще и прокурору, как того требует закон, но сержант побоялся переборщить. Что-то ведь он должен сейчас сделать неправильно!.. Иначе нельзя. Когда человек в шоке после стрельбы, он обязательно что-нибудь да забудет. На то он и шок.

Глава 1

Сообщение о том, что старший опер ГУВД Екатеринбурга Пермяков арестован и водворен в СИЗО, стало для Антона Копаева полной неожиданностью. Сашка Пермяков учился на юрфаке вместе с Антоном и Пащенко, нынешним транспортным прокурором. Антон закончил первый курс, когда Пермяков получил диплом. Вроде бы никаких предпосылок для дружбы, тем паче что Пермяков работал в следственном комитете, а Копаев — в ГУВД.

Их свел как раз Пащенко, который, как и Антон, проводил на стадионе свободное от работы время. Вскоре неутомимый транспортный прокурор подтянул и Пермякова. Они вместе играли в футбол и всей душой предавались этому занятию.

Потом Антон ушел в УСБ. Официально он был уволен из ГУВД, и его друзья не знали, что Копаев остался служить. Только теперь уже оперативником в Управлении собственной безопасности ГУВД под началом полковника Быкова.

Новый начальник организовал переход Антона по всем правилам конспирации — через увольнение и сочинение достоверной легенды. Работа под прикрытием требовала от Антона собранности. Каждая новая история с оборотнями в погонах выжимала молодого опера досуха.

Копаев уже привык к перемене имени, фамилии, родственных связей. Каждое новое дело вносило свои коррективы и в его поведение. Чем дольше он работал, разоблачая коррумпированных сослуживцев, тем труднее ему было возвращаться в себя, вновь привыкать к имени и фамилии, полученным при рождении.

Оперуполномоченный Управления собственной безопасности ГУВД Екатеринбурга Антон Копаев. Это сочетание должности и имени знал только один человек в ГУВД — начальник Антона полковник Быков.

С Пермяковым и Пащенко Копаев встречался по-прежнему, в основном на стадионе, но теперь уже не дважды в неделю, а раз в месяц. Лгать было тяжело. Друзей всегда трудно обманывать. Но этого требовал его новый статус, положение человека, помогающего разоблачать продажных полицейских внутри системы.

«Да и ложь ли это? — думал Антон всякий раз, когда отвечал на вопросы Сашки или Пащенко о работе. — Я должен говорить неправду, это моя жизнь. Но я не предаю друзей, и моя ложь не предусматривает выгоды».

Для них он был менеджером строительной компании, существовавшей только на бумаге. Она якобы имела директора, главного бухгалтера и около тридцати штатных сотрудников. Это позволяло Антону жаловаться на пресс начальства и в случае необходимости ссылаться на срочный вызов в офис, который всегда был на замке.

И вот Сашка арестован.

Прокурор Пащенко позвонил уже через два часа после задержания Пермякова и сказал:

— Начнем с того, что, как говаривал Горький, этого не может быть, потому что не может быть никогда. Хотя, черт возьми, случилось.

До утра было решено не дергаться. Причин тому было много. Сашка арестован по подозрению во взятке, и ночное появление в тюрьме прокурора мгновенно заставит определенные умы сосредоточенно работать. Это, пожалуй, первое и самое главное. Тут же была обнаружена вторая по значимости причина, потом третья…

У Антона сегодня был выходной, и он намеревался потратить его на выяснение всех обстоятельств задержания друга. Быков мог прояснить ситуацию. Антон собирался утром направиться к нему, но получилось так, что звонок полковника застал Копаева в прихожей.

— Имя такое слышал — Александр Пермяков? — осведомился Быков.

— Да, слышал, — отозвался Антон, опускаясь на пуф в прихожей.

— Двигай на квартиру, — приказал Быков и отключил связь.

Речь шла о конспиративной квартире в Екатеринбурге, где Антон встречался с начальником для получения инструкций и передачи данных. Не мог же бывший опер, уволенный со службы, каждый день заглядывать в ГУВД и заходить в кабинет начальника УСБ.

— Откуда знаешь Пермякова? — осведомился Быков, едва они встретились.

«Сказать, что друг, невозможно, — сразу понял Антон. — Отстранит и направит другого. Соврать — хуже некуда».

Лгать Быкову Антон не умел и не хотел.

— В футбол частенько играли, когда я опером на земле работал.

— Понятно. Но речь, собственно, не о Пермякове.

«Хороший оборот», — пронеслось в голове Копаева.

— Идет какая-то грязная игра, Антон. Начали ее люди из ГУВД. Если Пермяков не их жертва, то сообщник, которого они решили наказать. В любом случае такие игрушки должны мгновенно накрываться нашим управлением, понимаешь?

— Еще как понимаю.

— Что и как случилось, кто играет — вот твоя задача. Собери максимум информации, а дальше будет видно. В любом случае знай, что Пермяков меня интересует меньше всего, он комитетский. Мне надо отловить крыс из ГУВД.

— Я понял.

Так началось утро дня, обещавшего быть долгим.

Глава 2

Сам же Пермяков находился в «красной» хате Екатеринбургского СИЗО. Он сидел на нарах и пытался понять, что с ним случилось прошлым вечером. Возвращаясь к тем событиям, Александр молчаливо курил одну сигарету за другой и вертел в руках зажигалку. Он словно втыкал в сеть штекер, соединяющий реальность с мистикой, и выдергивал его, когда понимал несостоятельность очередной версии. Ночью Пермяков точно таким же образом старался переключать каналы памяти, пытаясь найти ответ на один-единственный вопрос: по какой-такой причине Славе Рожину, прибывшему на прием, понадобилось подкидывать ему в бумаги, лежавшие на столе, конверт с документами. Эти бумаги подтверждали, что он, Александр Пермяков, является собственником дома в Сочи.

Вопрос о том, зачем сразу после ухода Рожина в кабинет вошли четверо оперов из УБОП с оператором, вооруженным видеокамерой, и понятыми, даже не вставал. Идиоту понятно — им позарез нужно было установить юридический факт незаконного нахождения на столе следователя прокуратуры конверта, в котором лежали бумаги на имя Пермякова.

Сперва он предположил, что кто-то не хочет, чтобы Александр Пермяков занял кресло заместителя начальника следственного комитета Екатеринбурга. Но эту проблему можно было решить малой кровью, не запирая кандидата на пост в камере СИЗО. Такие вопросы не решаются подбрасыванием бумажек. Тут действует иная программа, очень хорошо отрегулированная.

Стих грохот запираемой двери, прошел первый шок, Пермяков успокоился. Ему стало понятно, что Рожин, конверт и оператор с понятыми — часть сценария, написанного по мотивам романа, где главным героем является Виталий Кусков, только что освобожденный из-под стражи.

Вот тут-то Пермяков и стал крутить в пальцах зажигалку, силясь понять, кому интересно, чтобы он, без пяти минут заместитель прокурора, оказался в компании гаишника ублюдочного вида, следователя РОВД из Ольховки, получившего пятьдесят бройлерных цыплят за «выпрямленное» уголовное дело, опера, по пьянке пристрелившего случайного прохожего, и тучного дядьки, должность которого в миру до сих пор никому не была известна.

Камера на восемь человек, заполненная лишь пятерыми. Таково было единственное удовольствие, которое испытывали узники СИЗО, до недавней поры боровшиеся с преступностью. В обыкновенных камерах картина была кардинально противоположная. В помещениях, предусмотренных для содержания двадцати человек, словно шпроты в банке, дожидались суда или этапа, шутили, спорили, выясняли отношения, ели, спали, одним словом, просто жили от сорока до пятидесяти мужиков.

Пермяков понял, что нужно успокоиться, едва за ним захлопнулась дверь. Он тысячу раз пытался угадать, о чем думали люди, арестованные им, когда за ними захлопывалась дверь камеры. Что за жидкость кипела в тот момент в головах подследственных? Сейчас Саша получил возможность узнать об этом на собственной шкуре.

Следователь успокоился и стал размышлять, как достойно объяснить присутствие конверта на его столе и закрыть тему. Но не прошло и минуты, как он оставил эти мысли в покое. Если кому-то нужно подбросить ему документы, говорящие о получении взятки, то это будет делаться так, чтобы впоследствии ни одно объяснение подозреваемого не нашло понимания. Ситуацию можно объяснить, когда совершена ошибка. Здесь же ни о какой ошибке не могло идти речи. Эти люди знали, что делали, давали себе отчет в том, какой результат будет достигнут.

— Да ты не вешай нос! — просвистел гаишник сквозь два выбитых передних зуба. — Если не при делах, значит, разберутся.

К исходу четвертого часа совместного заключения этот славный король дорог стал невероятно приветлив.

Итак, Кусков.

Парень из местного криминала, который ровно месяц назад упился до состояния анабиоза и на полном ходу влетел в зеркальный фасад универмага «Центральный». Копаев еще два года назад говорил, что однажды это произойдет. Предсказание не сбывалось до тех пор, пока Виталька Кусков по кличке Штука не сходил в ресторан.

Что случилось после этого перелета через хилое ограждение, которое могло остановить лишь велосипедиста? Два сержанта из вневедомственной охраны клянутся, что Штука отстреливался от них, как заправский ковбой, умудрился попасть в оба боковых стекла и лишь чудом не сумел при этом продырявить ни одну вневедомственную голову. Сержанты утверждают, будто стреляли в ответ. Этим они объясняют, что Кусков не мог управлять своим авто. Приезжает команда из Центрального РОВД и — есть справедливость на земле! — находит в багажнике невменяемого Кускова автомат Калашникова. Самый настоящий, со спиленным прикладом, без десяти патронов. Если верить экспертизе, то без тех самых, пули от которых засели в теле господина Эфиопа. Дело о его убийстве расследует младший советник юстиции Александр Пермяков.

Убийца найден.

Совпадение двух этих событий вызывает массу вопросов, причем весьма мерзких, таких же противных, как гиены, рвущие труп льва.

Первый из них таков. Убийство Ефикова — не шапочный грабеж. Это вызов. Поводом к началу Первой мировой войны послужило убийство в Сараево эрцгерцога Фердинанда. За гибелью Ефикова тоже может последовать крутая драка. Криминальная, за передел зон влияния. Эфиоп милостью божьей заправлял в Екатеринбурге и области аж пятнадцатью ресторанами. Он почти полностью контролировал этот бизнес города.

Нечего даже упоминать о том, что милость милостью, а платить приходится не только по счетам налоговых инспекторов. Эфиоп — не барыга, а часть структуры, именуемой в учебниках для средних школ милиции организованной, да еще и преступной. Сразу после его убийства в городе начнется такое мочилово, что мало не покажется не только самим бандюкам, но и полиции.

Надо же, Виталька Кусков, расстреляв на перроне Эфиопа, кладет в багажник своего «Мерседеса» паленый ствол и едет в кабак! Там он напивается, устраивает дебош, рискуя нарваться на копов, а потом едет к девице. Уже ночью, когда вероятность быть остановленным и обысканным от резинки трусов до запасного колеса увеличивается в тысячу раз, Кусков устраивает перестрелку с копами. Законченный чудак. Отморозок по самый пояс. Но только сверху, если верить показаниям допрошенной девицы.

Вопрос второй. Где пресловутый пистолет, из которого Кусков, этот доморощенный бледнолицый Клинт Иствуд, отстреливался от двух краснорожих сержантов?

Вопрос третий. Где гильзы от пистолета? Менты уверяют, что Штука палил из ПМ или ТТ. Не револьвера, а пистолета, гильзы от патронов которых имеют особенность отражаться из оружия. Тогда где они? Сороки по гнездам растаскали?

Кстати, спутать ПМ с ТТ?.. Это все равно, как если бы до конца не понять, из чего в тебя палили — из гранатомета или системы «Град». Для старухи в сберкассе все пушки одинаковы, но это ведь два милиционера. Их суммарный стаж работы в полиции составляет пятнадцать лет!

Вопрос четвертый. Где гильзы от «калашникова», посредством применения которого полицейскими был остановлен и перенаправлен с дороги в универмаг Виталька Штука? Те же сороки уволокли?

Ответ на оба последних вопроса в виде заключения трассологической экспертизы хранится у Сашки дома. Поняв тему, он отнес бумажку туда, не рискуя до поры оглашать ее содержание.

«Не пришли еще результаты», — ответил бы он, если бы ему задал такой вопрос начальник комитета.

Сейчас Пермяков сидел на нарах и понимал, что не погорячился, когда спрятал заключение, сделанное добросовестным экспертом. Люди, которые все это устроили, сейчас обязательно найдут недобросовестного, у которого трое детей, в квартире однокомнатной тесновато, да и путевка в санаторий для больного ребенка тоже не помешает. Такой профессионал отыщется очень быстро. Все сложится так, как надо тем персонам, которые приземлили Сашку на тюрьму.

Однако это будет уже второе экспертное заключение. А в первом даны четкие и ясные ответы на все поставленные вопросы. Стрельба по «Мерседесу» велась с расстояния одного метра. Сержанту, сидевшему справа, проще было не автомат свой разряжать, а дотянуться до Кускова и дать ему по морде. Результат был бы тот же — то взлет, то посадка, то снег, то дожди. Два манекена, переломленных пополам, застывших в имбецильных позах, и поваленные ряды драповых пальто пошива местной фабрики «Чинар».

Это первое. Теперь второе. Два стекла «шестерки» выстрелами из ПМ не выбиваются без нанесения иных видимых повреждений. Вневедомственники говорят что-то не то.

Ну и, конечно, подтверждение того, что из автомата, изъятого из багажника автомашины гражданина такого-то и отправленного на экспертизу, был застрелен гражданин такой-то. Но это тема отдельная, хотя и факт.

Витальку Штуку на нары. Дело — из «темных» в «светлые». Осталось напечатать обвинительное заключение и отправить три тома уголовного дела в суд Центрального района. А там…

Ровно через месяц после того как Кусков был задержан, Пермяков исследовал дело и отправил его в суд. Так он ответил на запрос судьи, которому поступило ходатайство адвоката Штуки. Потом судья Левенец освободил Витальку из-под стражи, изменив ему меру пресечения на подписку о невыезде. После оглашения такого вот решения Кусков еще минуту стоял столбом и тупо хлопал глазами.

Интересное дело! Фирсов из суда Центрального района Кускова арестовал, а Левенец, работающий там же, освободил его на основании тех же бумаг, лишь с небольшими дополнениями следователя. Единство и борьба противоположностей внутри отдельно взятого государства. Почти по Марксу. Можно безошибочно сказать, кто из этих двух судей поступил по совести, а кто — по справедливости.

По мнению самого Пермякова, дальнейшее содержание Кускова под стражей не лезло ни в какие ворота. Если за месяц у следствия не появилось никаких фактов, позволяющих привязать Штуку к автомату так же прочно, как сам этот ствол к убийству Ефикова, значит, их не будет и после. Убийство — заказ. Посадка Кускова в СИЗО — тоже.

Получается, что Фирсов поступил по совести. По своей собственной. Чего не сделаешь ради хороших людей. Не о Кускове речь, понятно. Но кто-то не просто, а очень даже хочет, чтобы место реального убийцы Ефикова занял Виталька Штука.

Ровно через два дня в кабинете Пермякова появляется некто Поспелов и загоняет мульку о том, что он-де прогуливался в четыре часа утра по проспекту Маяковского, неподалеку от универмага «Центральный». Одним словом, остается сожалеть, что этот человек, с его-то привычками оказываться в нужном месте в нужное время, не заглянул на завод Михельсона тридцатого августа восемнадцатого года, когда там выступал Ленин. Глядишь, и Фанни Каплан не при делах бы оказалась.

— Иду, знаете, по Маяковскому. Вдруг бах-бах! Черный «Мерседес», госномер двести двадцать два, как пуля летит мимо! «Менты, гады, нате вам!» Водитель озлоблен, свиреп с виду…

— Кто свиреп? Кусков? В ночь на шестое июня?

— Да, Кусков. А следом сержант Гонов и старший сержант Зелинский на «шестерке». «Стой, гад, не уйдешь! За свои преступления отвечать придется!» Та-та-та. Я своими глазами видел.

— Точно своими?

— Клянусь.

Пораздирал тогда Пермяков рот зевотой, но показания запротоколировал.

За тринадцать лет службы ему приходилось выслушивать, а потом скреплять своей подписью и не такое.

— Знаете, он меня не сильно изнасиловал. Так, чуть-чуть. Собственно, вообще не насиловал. Я даже сначала не поняла, что это…

— А зачем заявление писала, если путаешь ощущения с определениями?

— Так это я сначала так решила, а потом, когда домой пришла… Такое впечатление, что это мне приснилось. С вами такого никогда не бывает? Что-то приснится, а потом кажется, что это уже где-то было?

Конечно, было.

В четырнадцатилетнем возрасте он выяснил, что изнасилования бывают разные. Мальчишка исходил из собственных представлений о морали. Справедливости ради надо сказать, что она к тому времени находилась в сомнительном состоянии. Насилие над женщиной Сашка считал таким же страшным грехом, как измена родине или убийство члена партии. Хуже была только кража сменной обуви в школе. Поэтому визг в кустарнике, сопровождающийся треском материи и гортанным бурятским рычанием, вызывал у него желание немедленно привлечь внимание общественности.

Он собирался на футбол, но отец сказал ему:

«Ты скоро одуреешь окончательно. Вот тебе сто рублей, иди в «Металлист», там дают «Европейскую историю»».

Расчувствовавшись, он спросил у папы, что ему потом делать с оставшимися пятьюдесятью рублями. Отец отторг двусмысленный сарказм сына и сказал, что пиво не открывает его лучшие черты. Оно, мол, отупляет человека и заставляет его совершать поступки, которые потом вызывают стыд.

«И вообще, если еще раз запах услышу — убью», — ненавязчиво предупредил он.

Кроме Сашки кино смотрели несколько женщин, старик и две девушки со спутниками. В этом коллективе он выглядел как ребенок, потерявший память. Мальчишка сидел на самом последнем ряду, девушки со спутниками устроились чуть ниже. Барышни сначала целовались каждая со своим спутником, потом поменялись местами и принялись за чужих. В этой связи Пермяков на некоторое время потерял связь с экраном. Тут киножурнал закончился, стало светло, девушки умиротворенно вытянулись и застыли. Но он уже тогда знал, что это ненадолго. Во время перерыва они опять пересели. Когда стало темно и заиграла трагическая музыка, они целовались с теми парнями, с которыми пришли.

Это кино Пермяков уже видел, оно ему нравилось, поэтому он переключился на фильм. Тем более что убили Хайнца Ренке, и мальчишке стало очень интересно, как прикончат убийцу. Одновременно с этим он не терял надежды на то, что девушки начнут целоваться друг с другом или, на худой конец, этим займутся их спутники. Но тут сын Лоссера стал бить наци, и Пермяков отвлекся. Потом включили свет, он вытащил из-за ремня бутылку пива и направился к выходу.

Обратно Сашка шел через парк. Мальчишка старался двигаться неосвещенными участками между кустарниками, чтобы никто его не заметил, и на то была причина — он пил «Жигулевское». Время было смутное, семиклассник, пьющий пиво, вызывал у прохожих непреодолимое желание выяснить место жительства его родителей. Беспокоить по таким пустякам папу он не хотел, поэтому ходил козьими тропами.

Сашка выбросил в кусты пустую бутылку, а потом услышал женский визг, треск материи и хриплый голос. В четырнадцать лет он уже имел репутацию мальчика, подтягивать которого на дому по математике девочкам небезопасно, поэтому ситуацию понял правильно. Сашка тут же стал искать взглядом будущего сообщника в убийстве гнусного насильника, то есть человека, в карму которого заложена привычка вечно появляться в ненужном месте в ненужное время. Ему на глаза попался пузатенький гражданин малого роста, блиставший безупречной лысиной и пересекавший аллею с «Вечерним Екатеринбургом» в руке. Они как-то сразу поняли друг друга, прониклись взаимным доверием. Сашка обязательно пошел бы в разведку с таким человеком. Несмотря на разницу лет в тридцать, мужик оказался своим парнем.

Они вошли в темные заросли волчьей ягоды, а там, значит, вот что происходило. Тетя в очках лежала на спине, ею пытался овладеть дядя, пахнущий вермутом.

— Беги за дружинниками! — приказал мужик Пермякову. — А этого я сейчас возьму!

Это были смутные времена. Пермяков еще не рассматривал слово «возьму» с позиций Зигмунда Фрейда. Это сейчас он никуда бы не побежал. Пермяков сначала записал бы в карманный блокнот фразу целиком, а после сходил бы за своей бутылкой, вернулся и разбил бы ее о череп насильника. Но тогда он бросился сломя голову искать дружинников, хотя ненавидел их люто и презирал глубоко. Они были его врагом номер один, если не считать участкового Гасымова и ракет «Томагавк».

Пермяков вернулся с двумя щуплыми фрезеровщиками и тетей, контролером ОТК, о которую можно было бить годовалых поросят. Он вломился в заросли, и увиденное бескрайне поразило его.

Тетя по-прежнему лежала на спине. Она была та же самая, но вот дядя на ней пыхтел уже другой. Это было не единственное отличие. Из кармана пиджака предыдущего дяди торчало горлышко сосуда емкостью ноль семь, а нового — газета. Трусы этого дяди белели в темноте, а старого — чернели. От того дяди тетя отбивалась, а этого обнимала руками и ногами. Так крепко, что встать он смог только вместе с нею. В общем, папа Пермякова был прав насчет пива. Оно не открывало лучших черт его сына.

— Товарищи! Подонку удалось скрыться! — убедительно произнес бывший друг Сашки, разглядел сомнение в глазах заводчан, окруживших его, и счел нужным добавить: — Мы любим друг друга!

Тетя, висящая рюкзаком на его груди, охотно подтвердила это.

— Грязные животные! — отреагировала на это светлое чувство тетя с повязкой дружинника и могучими руками разорвала преступный союз пополам. — Вызывайте наряд, товарищи!

Пока дядя с газетой натягивал брюки на трусы, а пьяная тетя склеивала пальцами разорванное платье, один фрезеровщик побежал к телефону, чтобы позвонить куда следует. Тут другой фрезеровщик вспомнил, что совсем рядом находится опорный пункт участкового Гасымова, при упоминании о котором у Пермякова волосы на голове встали дыбом. Пленных решено было гнать в застенок своим ходом.

В опорном пункте милиции Пермяков узнал, что дядям разрешается лежать на тетях, если только совпадают фамилии в их паспортах. Но даже при таких обстоятельствах дядям и тетям нельзя заниматься этим вдоль дорог, по которым возвращаются из кино советские люди.

Закончив семинар, участковый Гасымов посмотрел на Пермякова как голубь. Чтобы понять их высокие отношения, нужно прочитать пять-шесть сказок дядюшки Римуса. Половину своего служебного времени братец Гасымов тратил на нерезультативные погони за братцем Пермяковым, а тот не выходил из дома, пока не убеждался в отсутствии поблизости участкового милиционера. Не было худшей приметы, если он перебегал ему дорогу. Это были смутные времена. Гастарбайтеры работали в Екатеринбурге участковыми и штрафовали коренных уральцев за отсутствие прописки.

— Понимаете, товарищи, мы с молодым человеком поспешили на помощь этой женщине, — затравленно объяснял дядя с «Вечерним Новосибирском». — Он по моей просьбе побежал за помощью, а то, что вы потом увидели, была любовь с первого взгляда. Завтра мы идем в загс. Честное слово. Подтверди, Таня.

Тетя в очках и платье, заправленном в колготки, работала, как уже выяснилось, в библиотеке имени Гайдара.

Она решительно кивнула и добавила:

— Только не обмани.

— Да ты что, Таня! — возмутился дядя. — Ты мне не веришь?!

— Не Таня я, — мимоходом бросила тетя, показала Гасымову на Пермякова, качнулась на стуле и произнесла фразу, которая выдавила из спины будущего следователя пивную пену: — Это он во всем виноват.

Сашка почувствовал себя жертвой демонической интриги.

— Достаточно, — заключил Гасымов. — Я вот что сделаю. Вам я дам штраф, вам — благодарственное письмо на завод. — Он посмотрел на Пермякова. — А тебе я выпишу почетную грамоту и отправлю ее в школу. С описанием подвига советского комсомольца, который прекратил брачную ночь жениха и невесты, начатую ими до свадьбы.

— Да нету уж комсомола! — взревел Пермяков, но было поздно.

Так мстить может только азиат. Он отправил всех по домам, а Пермякову предложил задержаться.

— Кто продел веревку через дверные ручки на лестничной площадке и позвонил всем? — не глядя на Сашку и перебирая бумаги, спросил участковый. — Кто бросил вечером кота в кухню на первом этаже? Люди, женщины, дети сидят за столом, кушают, уроки делают. Твой папа-мама кушать сели, им кота кто-то бросил — хорошо? — Он по традиции не добился от Пермякова ни звука и закончил мысль свою так: — Ты хотел Гасымову настроение испортить? Чтобы Гасымов не спал, не кушал всю жизнь? Ты зачем их сюда привел? — Участковый знал, что Пермяков не умеет разговаривать в его присутствии.

Он пожелал ему поскорее закончить школу, сесть в тюрьму и не выходить оттуда до тех пор, пока Гасымов не уйдет на пенсия.

«Вот уж хер-то там, — думал Пермяков, идя домой. — Никакой тюрьмы. Я тебе до конца месяца сделаю штук десять протоколов о мелком хулиганстве, учиненном неустановленными лицами, разумеется».

Дома он сказал, что кино было так себе, убили только одного, и пошел спать. Грамота в школу, несмотря на месяц пребывания Сашки в состоянии ужаса, так и не пришла. Так он стал приучаться к мысли о том, что честные поступки не вознаграждаемы.

С тех пор Пермяков сильно изменился. Спасибо Гасымову. Теперь Сашка знал, что если у заявительницы на трусах сперма, то святой дух тут ни при чем, и она — не дева Мария.

Пример тому Анка-прошмандовка с вокзала. Она совала заявы в следственный комитет с той самой стабильностью, с которой нормальная дочь должна переписываться с матерью, живущей в деревне. В роли насильника каждый раз выступал очередной командированный лох, которого Анка сначала тащила к себе, а потом бежала в комитет.

Ладно, все это лирика. Итак, кто-то очень хочет, чтобы Кусков сел за убийство Эфиопа. Только почему Кусков? Нельзя пониже рангом «торпеду» найти? Лоха зачморенного, который за подогрев на зоне хоть две пятилетки оттянет? Нет, в качестве подставной фигуры должен выступить обязательно Кусков! Виталька Штука, конечно, не почетный гражданин Екатеринбурга, однако к расстрелу Ефикова он непричастен. Это очевидно.

Может, и Пермякову, как той рассеянной проститутке Анке, плохо разбирающейся в отличиях между насилием и обоюдным согласием, тоже что-то приснилось? Например, про Рожина, который принес в кабинет конверт, да там его и позабыл. Едва спина этого типа скрылась за дверью, из-за нее показались лица оперов, понятых и типа с видеокамерой, такие же возбужденные, как при наблюдении за чужим сексом.

Но в последнее время снов он вообще не видел. Проваливался после ужина в беспамятство как в яму, а в семь утра выползал из нее. Да и то благодаря будильнику, поставленному рядом с кроватью на металлическую ванну и накрытому металлическим же тазом. От этого звонка Пермяков просыпался последним в подъезде. Он умывался, поедал с вечера купленную булочку с кофе «Пеле» и садился в собственные «Жигули» пятнадцатой модели, чтобы доехать до следственного комитета.

В какой же все-таки момент Сашка проморгал опасность? Наверное, в тот, когда ему сообщили, что приказ о его назначении замом начальника комитета уже подписан. Он потерял концентрацию, не почувствовал рядом врага.

И вот они, нары.

Дичь какая!..

Первый час неволи Пермяков помнил плохо. Расспросы сокамерников, отчаяние, близкое к шоку. Ко второму часу его начали одолевать мысли о том, что произошло чудовищное недоразумение. Они испарились через десять минут. Это что же нужно напутать, чтобы родилось такое недоразумение?!

К третьему часу в голове Сашки сформировалась глупая идея, именуемая синдромом побега. Убежать, а потом доказать, что ты прав. Позже ему вдруг пришло в голову, что сценаристы фильмов, где арестованный чудесным образом сбегает из-под усиленной охраны, находят самое простое объяснение тому, почему их истории заканчиваются, не успев начаться. Надели наручники — логично. А вот сам снял — это уже фантастика, не имеющая к реальной жизни никакого отношения.

Покой пришел сам собой. Вспомнились Вадим Пащенко и Антон Копаев. Сашка бы их не бросил.

События в камере, как и в остальной жизни, происходят независимо от того, желает человек в них участвовать или нет. К окончанию четвертого часа Пермякову надоело смотреть, как гаишник, лежащий на верхнем шконаре, катал из хлебного мякиша шарики и движениями Шакила О’Нила забрасывал их в очко, расположенное в углу. Собственно, Шакила в этом ленивом фраере напоминала лишь нижняя губа, отвисшая к подбородку, но сути это не меняло. Король ночных дорог на протяжении получаса стремился во что бы то ни стало попасть хлебом в парашу.

Когда Сашке исполнилось пятнадцать, у него умер отец. Отчим со своей «восьмеркой», а потом — с «пятнашкой» и трехкомнатной квартирой, в которой следователь теперь просыпался по утрам, появился позже. Что такое машина в семье, Санька понял в семнадцать. А вот как можно завтракать по утрам хлебом с чаем, без масла и варенья, он узнал с того самого момента, когда стал себя осознавать.

Мать работала на Капчагайском кирпичном заводе. Ей на спину упал поддон с кирпичами, оторвавшийся от стропил. Ходить потом она могла, но с тех пор они вдвоем, пока Сашка в четырнадцать лет — раньше не принимали — не устроился на хлебозавод помощником пекаря, жили на ее пенсию по инвалидности. Что-то уходило на лекарства, что-то на еду, казалось, жить можно. Но теперь еще ему приходилось учиться непринужденно вести себя в школе в аккуратно зашитых брюках, когда одноклассники приходят на уроки в джинсах и батниках.

До тринадцати лет Сашка жил в Казахстане, то есть на Востоке, поэтому знал цену хлебу и всему, что связано с едой. Даже теперь, когда в его жизни появился достаток, он ничего не мог с собой поделать. Привычка вычищать кусочком хлеба тарелку в столовой выглядела не комильфо, однако сам он этого не замечал. Это для него было так же естественно, как вытрясти в рот ягоды, выпив стакан компота. Он помнил те дни, когда ему в восемь лет приходилось ложиться спать голодным и плакать от непонимания того, почему так получается. Кому-то такое поведение в столовых могло показаться банальной скупостью или перебором в демонстрации педантичности, но только не Копаеву с Пащенко. Они знали, кто есть Сашка, из какой жизни он прибыл в их мир.

А этот парнишка со второго этажа бросал и бросал хлеб в парашу. Он мешал Пермякову думать. Даже если бы этот человек на его глазах спас целый мир, то в Сашкином отношении к нему уже ничего не изменилось бы.

— Это же хлеб.

— Я знаю. Скорей бы на допрос вывели, что ли.

На этот раз он попал точно в дырку, что подтвердило липкое хлюпанье, донесшееся из угла камеры.

— Способ, которым он тебе доставался, по всей видимости, и является основной причиной твоего присутствия здесь?

Больная тема задета, вопросов нет. Разве Пермяков хотел добиться не этого? Так оно и вышло. Его взору предстало лицо отставного служителя безопасности дорожного движения, подернутое ненавистью.

— Ты тут-то не гонорись по-правильному! — На верхних нарах раздался звук, имитирующий плевок, который мог бы упасть под ноги Пермякову. — Не в комитете. Понятно, что не за рвение в службе тебя сюда определили.

— Не за рвение, — согласился Пермяков и посмотрел под ноги, туда, куда, по его прикидкам, должен был бы упасть плевок, если бы он имел место. — Понятно тебе… Быстро ты к понятиям приучился. Только к странным. С ними долго здесь не проживешь.

Беседа увлекла гаишника. По его скудным представлениям о камерной жизни выходило, что собеседника, открывшего такую тему, нельзя оставить со своим мнением.

Посему он и выдал остроту, напрашивающуюся на язык:

— Чувствуется опыт. Не первая ходка, что ли?

Пермяков лениво моргнул.

— Люди в доме на пол не плюют и хлеб в унитаз не выбрасывают. Если, конечно, речь о людях идет, а не о скотах.

Дальнейшее произошло быстро. Тучный тип, читающий затертый тюремный роман без половины страниц, успел лишь положить книгу на живот, но уже через пять секунд, когда все закончилось, снова углубился в текст. Цыплячий следователь предпочитал вообще не участвовать в каких-либо склоках. Потом Сашка заметил, что по ночам он беззвучно плакал, сдавливая лицо, чтобы его не было слышно, а днем безучастным взглядом рассматривал потолок и большей частью молчал.

Гаишник соскочил с нар в тот момент, когда Пермяков поднялся и вышел на оперативный простор. Едва в его сторону качнулся торс противника, он без злобы, но сильно пробил ему с правой в скулу. Точнее, хотел в скулу, но любитель баскетбола отшатнулся и зачем-то привстал на носки.

Потом Сашка добавил. Опять без злобы.

Потом врезал еще раз, чтобы закрепить воспитательный эффект.

И вот уже семь часов хлебом никто не бросался, не матерился, спокойствия не нарушал, не в тему не острил. Остатки хлеба вернулись к харчам арестантов, и напряженность бывшего носителя полосатого жезла исчезла вместе с его двумя верхними зубами. Они были последним, что гаишник утопил в параше. Вот уже семь часов он использовал ее по прямому предназначению. Только теперь все чаще.

— У тебя почки больные, — сказал гаишнику тучный тип. — Сообщи адвокату. Иногда помогает.

— Не думаю, что мой адвокат силен в урологии.

Толстяк опять опустил роман на живот и посмотрел на жертву прокурорского произвола поверх очков.

— Я об изменении меры пресечения говорю.

Никто не знал, кто такой этот тип и по какому случаю здесь находится. Ясно было одно: костюм «адидас», что на нем, — настоящий. Он брился каждый день, и конвоиры на него никогда не обращали внимания. Не потому, что презирали, а словно тот был прозрачным. Даже тогда, когда все вставали, толстяк продолжал лежать и читать засаленный роман.

А вот Пермякову один раз даже досталось палкой. Удовольствие от этого получил лишь гаишник, но не конвоир. Он встретился взглядом со следователем и решил никогда более так не поступать. От крепкого мужика, получившего удар, почему-то не пахло камерой, словно не прижился здесь. Аромат крытки впитывается в арестанта с первой минуты. С этого момента он становится неотъемлемым признаком, позволяющим конвою распознавать своих и чужих.

От этого парня из следственного комитета пахло свободой и мылом «Фa», позаимствованным у тучного типа. Нет, не прижился он тут.

«Но где же Пащенко?»

Уже девять утра. В этой камере Пермяков находился уже семнадцать часов. В шестнадцать пятнадцать прошлого дня судья Марин подписался под своим решением лишить следователя свободы на десять суток. Пермяков знал, что будет происходить в течение этого времени. Допросы, допросы, допросы, чередующиеся с шантажом, уговорами и угрозами. Ему ли этого не знать?

Он с усмешкой подумал о том, что студентам-медикам не просто так устраивают частые экскурсии в морг. Если бы выпускников юрфака запирали на десять суток в СИЗО, то, может быть, в их воззрениях что-то и изменилось бы. Они вели бы себя по-другому, лучше понимали чувства подследственных, знали наверняка, что делают.

Но где же Копаев и Пащенко? Не может быть, чтобы до них не донеслась весть о задержании.

Конспиративная квартира УСБ, которую могли посещать только Быков и Копаев, располагалась в спальном районе города и имела ряд преимуществ. Она не относилась к числу элитных, не бросалась в глаза. Хотя бы раз в день Антон должен был появляться в ней, чтобы столкнуться с соседями, поздороваться, помочь донести сумку. Люди должны знать, что на шестом этаже типовой девятиэтажки живет обходительный молодой мужчина, не замеченный пьяным и не устраивающий гулянок по ночам. Между тем никто понятия не имел, где этот человек работает и есть ли у него девушка. Все это создавало вокруг Антона прозрачный пузырь, бесцветный, безвкусный, обыденный. Лезть в его жизнь соседям было неинтересно.

Однако внутри этой квартиры размещалось все необходимое для сотрудника УСБ. Мощный компьютер с выходом на информационный центр ГУВД, вместительный шкаф, в углу — неприметный сейф, в котором находились все документы, необходимые Антону для работы.

— Первый рубеж обороны этих людей — коррумпированный суд, — сказал Быков, покуривая у окна. — Организованная преступность, в отличие от государственной правоохранительной системы, выстроена четко и слаженно. Все подается под видом судебных решений. На судей жаловаться бессмысленно — у них особый статус, они вольны в принятии решений. Свои судьи, адвокаты, прокурорские работники, люди в мэрии — это главный признак организованной преступности.

— Мы это уже проходили, — отозвался Антон.

— Каждый раз мы проходим это по-новому. Итак, если в ГУВД орудует банда, то она тут же подопрется решением суда, причем сделает это как можно скорее. Пермякова закрыл судья. Теперь освободить его может только другой судья. Но он сделает это лишь тогда, когда перед ним появятся неопровержимые доказательства невиновности Пермякова.

— Я их добуду.

— Не спеши, — Быков вернулся к столу. — Чтобы разговаривать с судьями, тебе тоже нужен особый статус. Это не дело о казино, где можно было просто прийти с удостоверением важняка из генпрокуратуры. Судьям плевать на нее.

— Может, использовать документы помощника уполномоченного по правам человека?

Быков улыбнулся.

— Посмотри на меня.

Копаев удивленно поднял голову.

— Можешь заставить меня испугаться?

Антон поднялся и сел на край стола.

— Могу. Только зачем мне тебя пугать? Я не дракон. Сделаем так. На вечернем у тебя дочь учится. Не будешь против, если я ее завтра домой привезу?

Быков прошелся по кабинету.

— Да, это неприятно. Но не страшно. Потому что я могу вынуть сейчас пистолет и тебя пристрелить. А еще хуже — записать разговор на диктофон, который у меня в кармане, и завтра сдать его в ФСБ. Больше никто меня пугать дочерью не захочет. Так что мимо.

— Это потому, что я не сильно пугал. — Копаев беззвучно рассмеялся.

— Кого судья не прогонит из кабинета сразу? — пробурчал Быков, снова направляясь к окну.

На подоконнике стояла пепельница, двор был тих и тенист. Быкову давно было пора в отпуск, он сегодня же упаковал бы чемодан, но дело Штуки заставило его отказаться от приятных намерений.

— Кого он выслушает?

— Судью.

— Это так. Но они стараются не вмешиваться в дела друг друга. Это раз. Второе: эту легенду легко вскрыть.

— А если я приду без статуса? Просто так.

Быков задумался.

— Рискованно. Одна проговорка — и тебя скрутят приставы. А нам нужен испуганный судья. Вот что мы сделаем. — Быков решительно подошел к столу и оперся на него. — Я сейчас свяжусь с мэром. Документы заместителя начальника правового управления городской администрации получишь через пару часов. Нужные люди там будут знать о тебе к вечеру. С мэрией судьи пытаются разговаривать прилично. Квартиры, земельные участки…

— Я понял.

Быков подсел к Копаеву и тихо проговорил:

— Постарайся напугать судью, арестовавшего Пермякова. Через минуту после твоего ухода он выйдет на свои контакты. Я буду к этому готов. Но не стращай его дочерью и близкими. От этого люди дуреют и теряют страх. Запомни на всю жизнь.

Копаев улыбнулся и спросил:

— Когда можно забрать документы?

— Через три часа в почтовом ящике.

Глава 3

Марин пришел в суд Центрального района несколько лет назад.

Когда заходила об этом речь, он так и говорил:

«Я работаю в суде заместителем председателя вот уже несколько лет».

Далее по тексту, по необходимости.

Его все понимали, потому что формально он был прав. Марин действительно несколько лет работал в суде Центрального района. Он и вправду занимал должность заместителя председателя. Но свою фразу этот господин мог произносить с легкостью и уважением к сказанному лишь за пределами упомянутого учреждения. Проблема в том, что все его коллеги знали, что судьей Марин работал два года, а в должности председателя — три месяца.

Как известно, два преступника — это уже организованная группа. Соответственно, два года — не один, а уже несколько. Кто за стенами суда будет разбираться, как давно Марин там работал и когда стал заместителем председателя?

Причина такого стремительного карьерного роста крылась не в гениальности Марина и не в его паранормальных способностях. Он не мог досконально разбираться в сложных делах и выносить приговоры за то время, пока тлеет табак в трубке. До Шерлока Холмса, как и до просто порядочного человека, Владимиру Викторовичу далеко. Все перечисленное выше излишне, если есть другие способности.

Одна из них — точное выполнение задач, поставленных руководством. Для Марина это прежде всего председатель областного суда Лукин и дальше по ниспадающей, по покатым стенам судебной пирамиды. Тут стоит упомянуть сразу нескольких председателей: квалификационной коллегии, совета судей, суда Центрального района. Впрочем, на них можно не обращать внимания, если у тебя все в порядке с Игорем Матвеевичем.

Антон коротко постучал, тут же толкнул дверь и заявил:

— Здравствуйте, я Полторацкий, из правового управления мэрии.

— Как вы не вовремя.

— Уж простите, так получилось.

Ожидая, пока Марин расчешет свои каштановые волосы перед зеркалом, Антон отошел к окну.

— А вы чего, собственно, хотели? — Судья удивился такой наглости, прошел за стол и, протирая очки, вопросительно уставился на крепкую спину гостя. — Как, кстати, вы себя назвали?

— Полторацкий. — Антон развернулся. — Заместитель начальника правового управления.

— Впервые слышу.

— Это неудивительно. Я с понедельника в должности. До этого работал на Алтае. В совете директоров леспромхоза.

Расчет был верный. Копаев повел себя немного неадекватно, заставил Марина переспросить насчет его должности. Так возникла возможность озвучить и другую. Дело леспромхоза рассматривалось в Алтайском крае полгода назад. Марин был приглашен в качестве судьи вынесенного процесса.

Абсолютно коррумпированная система леспромхоза, позволяющая выкачивать миллиарды из Алтайского края, подверглась обструкции, и около пятнадцати участников преступного сообщества были посажены на смешные сроки. Всем было известно, что леспромхоз — московский проект. До поры никто не вмешивался в преступную схему. Бонусы от криминальной деятельности распределялись в высших эшелонах власти. Но начались заказные убийства, и делом заинтересовалась ФСБ. Было принято решение закрыть шушеру, чтобы отвести внимание федералов от главных фигурантов.

Марин был в курсе событий, участвовал в схеме общего судебного процесса. Теперь перед ним появился человек, который остался на свободе после генеральной чистки. Это свидетельствовало о том, что Полторацкий причастен к верхушке теневого бизнеса леспромхоза. Фигура крупная и абсолютно криминальная.

Если бы Марин мог, то навел бы справки у тех, кто ушел от громкого процесса. Но он не имел такой возможности. Копаев был уверен в этом, и сейчас выяснилось, что не зря.

— Вы вчера Пермякова арестовали.

Это была не атака, скорее авангард, передовое подразделение, разведка, за которой последуют основные силы.

Поэтому Марин ответил так, как и должен был:

— Я помню.

Больше всего заместителя председателя суда коробило то, что гость разговаривал, стоя к нему спиной.

— За что? — Копаев-Полторацкий приблизился к судье на расстояние вытянутой руки.

— Уж не отчета ли вы от меня требуете?

— Нет, конечно. — Антон прошел к столу и сел на место, обычно занимаемое адвокатом.

С этого момента он, даже не подозревая об этом, наградил себя соответствующей ролью со всеми вытекающими отсюда последствиями.

— Я спрашиваю лишь потому, что Пермяков — друг одного моего знакомого.

— Ну и что? — Марин вяло пожал плечами.

— Ничего. Что ему инкриминируют сотрудники полиции?

— Взятку, господин Полторацкий. Что еще можно инкриминировать сотруднику следственного комитета? Взятку либо злоупотребление служебными полномочиями. В данном случае мы ведем речь…

— О взятке, — перебил Копаев.

— Верно. У следователей две беды. Жить сладко хотят все, а получается не у многих. — Марин усмехнулся. — Недостаток профессионального образования. Так и передайте своему знакомому.

— Да. — Копаев встал со стула и стал рассматривать корешки книг, которыми был набит стеклянный шкаф судьи. — Недостаток профессионального образования дорого стоит. Тонко подмечено.

Вместо удовлетворения, которое Марин должен был бы ощутить сразу после этой фразы гостя, он почувствовал легкую тревогу. Судье хотелось выставить посетителя за дверь в грубой форме, однако что-то подсказывало ему, что делать этого не стоит. Эти чувства боролись одно с другим, и победителя не было.

— С доказательствами все в порядке?

— Разумеется, — бросил Марин.

— Со свидетелями тоже?

— Конечно.

— И с потерпевшим. — На этот раз Копаев не спрашивал, а утверждал. — Значит, Александр Пермяков сорвался с цепи как алкаш с завязки и стал взятки хавать? Да, дела!..

— Что-то не пойму я вас, господин Полторацкий. — Чтобы чем-то занять руки, Марин принялся крутить туда-сюда колпачок на «паркере». — Вроде прояснили тему, а вы все равно покоя обрести не можете.

— Нет, тему я еще не прояснил. — Копаев снова вернулся к столу. — А вы мужественный человек, Владимир Викторович! Арестовать следователя на основании заявления ублюдка, судимого дважды, и конверта, лежащего не в кармане подозреваемого, не в ящике стола, а среди бумаг на нем. Это не слабо, Владимир Викторович. Мужественный поступок, если учесть, что больше никакой доказухи нет. Кто же вас так настроил-то?

— Бросьте! — Марина слегка перекосило. — У этого, как вы говорите, следователя трехкомнатная квартира в центре города! Не слишком ли дерзновенно для зарплаты в семь с половиной тысяч рублей? Я, к примеру, даже близко переехать к этому дому не могу!

— Да, пока.

— Что пока? Почему следователь может себе такие вещи позволить, а я, чья зарплата в два раза больше, — нет? Квартира у меня не в центре города и не трехкомнатная!

— Вот, оказывается, что явилось основной причиной удовлетворения просьбы персон из УБОПа!

— Не нужно передергивать! — вспыхнул Марин. — Вы даете отчет, с кем разговариваете?

— У парня квартира просторная, машина навороченная. Фигура спортивного сложения, взгляд непробиваемый… Кстати, я очень хорошо понимаю, с кем разговариваю.

— Господин Полторацкий, я должен попросить вас уйти.

«Все идет по плану», — промелькнуло в голове Антона, когда он понял, что Марин начал терять контроль над собой.

— А вдруг копы здесь не при делах? — продолжил Копаев. — Может, это председатель областного суда перед вами гречку перебирал? Это — в кастрюльку, это — в ведерко.

В кабинет с кипой дел под мышкой и улыбкой на лице вошла секретарша.

— Выйдите, пожалуйста, — попросил Антон.

Марин побледнел как загрунтованное полотно.

Улыбку девушка стереть не успела, поэтому ее взгляд, брошенный на Марина, был удивленным, растерянным и веселым.

Владимир Викторович вдруг вспыхнул таким свекольным тоном, что казалось, будто каждый уголок его кабинета озарился багровым рассветом. Секретарша исчезла.

— Что это вы здесь распоряжаетесь?! Вы не обнаглели ли окончательно?! Идите вон!..

— Не кричите. Девочка очень впечатлительная, — попросил Копаев. — Я хочу кое-что вам сказать, дорогой товарищ. — Антон подошел к столу, за которым сидел судья, готовый разорваться, уперся руками в столешницу точно так же, как совсем недавно это делал полковник Быков. — Может быть, я хоть одного добьюсь — вы уснуть сегодня не сможете. Знаю, что так и будет. Не по причине угрызений совести. Она тут ни при чем. Просто от того, что вам нахамили, а вы ответить не смогли. Лишь слабенькой ручкой в сторону двери обидчику махали. Мы-то с вами знаем, как это унизительно — ручкой на дверь махать, когда мужества для достойного отпора не хватает! Никаких оправданий за всю ночь не сыщете, правда? Найти основания для заведомо незаконной посадки следователя на нары вы смогли, а встать и вытолкать хама за дверь вам слабо.

— Я звоню мэру!

— Да не будете вы никуда звонить. Смелости не хватит. Мэр вас в гробу видал.

— Послушайте, мы в суде!..

— Вот именно. Поэтому я и отправил девчонку за дверь! Чтобы она не знала, что ее босс иногда забывает, что он в суде! Вы арестовали и отправили в тюрьму мужика, который ломал в две тысячи пятом банду Смирнова, вырезавшую полвагона поезда Владивосток — Москва! Вместе с такими же погаными ментами вы надели наручники на человека, награжденного орденом Мужества! Не на войне, а тут, в гребаном Екатеринбурге. Марин-Марин!.. Два года назад Пермякову давали двадцать тысяч долларов лишь за то, чтобы он с воли передал подследственному малявку в три слова. В ней было написано: «Потерпи до понедельника». Марин, что стоило Пермякову потерпеть всего одну секунду? Все равно никто бы не узнал. Не стал ведь, гад, взяточник, не передал записку, сука!

— Два года назад… — Владимир Викторович действительно понимал, что уснуть ему не удастся, по крайней мере сегодня, потому что он не сможет справиться с гостем.

«Вызвать приставов? — подумал Марин. — Тогда поднимется шум. Неизвестно, на что способен этот Полторацкий. Полетят слухи по суду. Лукин будет зол. Привлеку внимание к своей персоне, делу Пермякова, а значит, и к людям, которые просили… Нет, приставов звать нельзя!»

Когда ты не можешь ответить на оскорбление, всегда нужно ссылаться на должность. Ты судья. Это основная причина, из-за которой тебе нельзя быть мужчиной. Нет ничего лучше звания судьи. Оно иногда совершенно обоснованно исключает половые признаки.

— Два года… — Марин скривился, давая понять, что за такое время меняются не только люди, но и мир.

— Что, срок большой? Два года назад вы трудились юрисконсультом на заводе. Или память отшибло так, что биографию забываете? Хочется забыть, да не можется? Вы были юрисконсультом, Марин! А я десять лет назад сидел под Красноярском на особом режиме. Несправедливо обвиненный. Потом разобрались, все встало на свои места.

«Вот, значит, что это за птица, — подумал Марин. — Выстави сейчас его за дверь, и завтра в окно влетит коктейль Молотова».

— А Пермяков — мой друг. Хоть и мусор.

В голове Марина все перемешалось. Копаев еще раз вгляделся в его глаза и убедился в этом: перемешалось. Теперь Марин окончательно потеряет покой, раздумывая, кого закрыл. За следака из комитета ходатайствует судимый человек. Он его друг и нынешний заместитель начальника правового управления администрации Екатеринбурга. В принципе это нормальное явление для сегодняшнего времени. Но когда такое касается тебя, всегда кажется, что начался кошмар.

— Ага!.. — понял Марин. — «Один мой знакомый попросил…» Так вот вы за кого хлопочете!

— Да, Марин! Да! — Антону стало ясно, что судья прочувствовал обстановку. — За друга своего, за тридцатилетнего мужика по фамилии Пермяков. За человека, которого знаю. Вы в курсе, Марин, почему у Пермякова есть квартира в центре, а у вас нет?

Антон нанес последний удар. Марин должен был понять, что усадил за решетку человека из структуры. Члена организации. Этот вот Полторацкий — посыльный от этой структуры. Марин окончательно занервничал.

«Главное, не перегнуть, — решил Антон. — Он уже на блесне. Немного блатной романтики теперь будет в самый раз».

Антон устало оперся на стул и проговорил:

— Когда на мать Пермякова упал поддон с кирпичами, отца у Сашки уже не было. Когда мать познакомилась с его будущим отчимом, они уже четыре года как переехали из Казахстана в Екатеринбург. Потом матери не стало, и он жил с отчимом. Хороший мужик, пиво нам иногда покупал. Перед армией… Но это было потом! А до того момента, как появился отчим, Сашка понятия не имел, что такое мясо каждый день. Он с четырнадцати лет работал. То на хлебозаводе мешки с мукой таскал, то на железнодорожной станции вагоны разгружал. — Копаев заставил себя нервно сглотнуть. — С четырнадцати лет до семнадцати, Марин! Когда он в мой двор попал, у него даже варежек не имелось. Квартира и машина принадлежали отчиму, и все это у арестанта сейчас есть по той простой причине, что тот умер. Повезло подлецу и взяточнику Пермякову, правда?! Не бог весть какие признаки честности для тридцативосьмилетнего мужика, но это так, на всякий случай, для общей картины. Ты совершил очень большую ошибку, Владимир Викторович. За это придется ответить. Ну, да ладно, Марин. У тебя народу за дверями — не пробиться. Бывай.

Копаев склонился к урне, стоявшей в кабинете Владимира Викторовича, и длинно сплюнул. Человек из мэрии так никогда не сделает. Но тот, кого усадила туда сильная организация, на такое способен. Потом Копаев развернулся и направился к выходу.

Марин не мог остаться оплеванным.

— Я вам очень скоро обязательно напомню об этом разговоре, Полторацкий.

— Правда? — Антон улыбнулся. — А я разве сказал вам о том, что собираюсь его забыть?

«Вот теперь у тебя шило в жопе надолго».

Он распахнул дверь и вышел в коридор. Закрывать ее за собой Копаев не собирался. Она так и осталась распахнутой, похожей на незавершенный процесс, отложенный на неопределенный срок.

Глава 4

Раз в месяц начальник областного ГУВД издает приказ. Тогда дно Исети, неглубокой в прибрежной зоне, начинает чесать рыбачий траулер со стальными кошками, разметанными в разные стороны. Иногда «спиннингистам» везет, и они выуживают крупные трофеи. В прошлом месяце, к примеру, со дна реки был поднят директор «Гамма-банка», а в конце апреля обнаружился лидер этнической организованной преступной группировки Хасим Гамиль-оглы.

Но больше клюет разная мелочь, шестерки из кланов Локомотива и Витальки Штуки. Иногда попадается барыга с рынка, обнявший рессору от КамАЗа, или залетный беспредельщик из Кемерова, ноги которого застряли в тазике с бетоном. Хоть обратно их выбрасывай. Чаще всего кошки вообще приходят пустыми.

Утром восьмого июля тринадцатого года началась очередная спецоперация по зачистке дна Исети. Сотрудники, занимающиеся этим малоприятным делом, уже имели немалый опыт. Они четко понимали, где отлов может принести результаты, а где этим делом заниматься бесполезно. Обычно успех был обеспечен, если катер ходил вдоль берегов, на которых явно просматривалась возможность подъезда транспортных средств. Это раз. Омуты — два. Места, где невозможен проход катера с кошками — три.

Бандиты тоже не дураки. За полицейской путиной они наблюдают не из праздного интереса. Им очень хорошо известно, где нужно сбрасывать груз, чтобы блюстители порядка нашли его через пять дней, через месяц или вовсе не обнаружили.

Однако на этот раз братва совершила ошибку. Бандиты, как и всегда, упустили из виду тот факт, что полицейские — тоже люди. Как у всех, в их настроении бывают спады и подъемы. Труп, сброшенный прошлой ночью среди непроходимых коряг, дотошные копы обнаружили через час после начала поисков. Вопреки надеждам братков на то, что именно этого покойничка не найдет никто и никогда.

Впервые в жизни сотрудники водной полиции, в простонародье — водомуты, проявили недюжинную смекалку и рвение в деле, кажущемся на первый взгляд бесперспективным. Возвращаясь к вопросу изменения настроения у стражей порядка, необходимо отметить, что у начальника областного ГУВД в то утро, по всей видимости, был спад. В противном случае на катере ни за что не появились бы водолазы.

За тем, как на борту катера двое крепких мужиков надевали ласты, наблюдал человек Локомотива по фамилии Ферапонтов и кличке Сорока. Он убрал от глаз окуляры бинокля и подобрал ноги на капот здоровенного джипа, припаркованного на опушке прибрежного леса.

— Это что, блин, такое?

— Чего там? — лениво приоткрыв глаза, поинтересовался его напарник, дремлющий внутри машины.

— На полицейском «Титанике» какие-то голые негры ласты на ноги натягивают, — брызнув от изумления слюной, возмутился Сорока. — Они что, оборзели уже до того, что самим в падлу в воду лезть?!

Заинтригованный Вова Грошев по кличке Подлиза вытянул из-за руля огромный живот, подошел к Сороке и вырвал у него бинокль. Он за секунду проанализировал обстановку, разочарованно вздохнул и ткнул бинокль в грудь подельника.

— Лох, — констатировал Подлиза, презрительно глядя в глаза собеседнику. — Это водолазы в комбинезонах. — Однако Вова насторожился, вернулся в машину и уточнил: — Наш где лежит?

— В ста метрах от катера. Короче, не там, куда эти тюлени сейчас спрыгнули.

Подлиза зевнул и успокоился. Локомотив, в очередной раз предупрежденный о рейде, велел им присутствовать на зачистке до самого ее окончания. Так было уже не раз. В прошлом месяце Яша тоже приказал своим людям сидеть на берегу и следить за тем, кого выудит полиция. Теперь было важно, чтобы в ближайшие несколько дней водомуты не обнаружили на дне дерзкого, похожего на хорька магометанина, командированного из столицы для запугивания екатеринбургских братков. За неделю мальчики Локомотива наделают в Новосибирске немало дел от его имени, так что москвичи не станут искать хорька в Исети. Пусть разбираются с новосибирскими. За эту неделю сомы и окуни сделают с мусульманином то, из-за чего потом невозможно будет определить не только национальность, но и пол бедняги.

— Вова, а Вова!.. — скороговоркой, за что и получил погоняло, протрещал Сорока. — Негры в комбинезонах жмура на борт поднимают!

Подлизе опять пришлось тащить из-за руля живот. Он снова прижал к глазам окуляры и на этот раз вынужден был согласиться с тем, что Сорока прав. Двое амбалов в блестящих от воды костюмах заталкивали на низкий борт человеческое тело. Сначала копы выволокли на палубу труп, потом — около двух метров веревки. Только вслед за этим они с трудом вытянули металлическую панцирную сетку от кровати.

— Не может быть, — не веря своим глазам, пробормотал Подлиза. — Как его туда занесло? Течением, что ли? Ну-ка, звони Яше!

Звонок раздался в половине девятого.

Пащенко дотянулся до телефона, отвел взгляд от настенных часов, прижал трубку к уху и заявил:

— Слушаю.

— Это я, Вадим Андреевич, — раздался голос старшего следователя по особо важным делам Меркулова. — Полиция чистку дна устроила и десять минут назад выловила свеженький труп.

— Что значит свеженький? — уточнил заместитель прокурора.

Следователь решил, будто начальник не до конца проснулся, и начал ему объяснять, что первичный осмотр указал на не более чем двухчасовое нахождение тела в воде. Однако тут Меркулов ошибался. Пащенко был готов к работе в тот самый момент, когда открывал глаза после сна. Расшатывая воображение подчиненного, говорившего банальные вещи, заставляя его повторяться или опускаться до разъяснений, он быстро просчитывал свои дальнейшие ходы. В те секунды, пока Меркулов терпеливо рассказывал о состоянии кожного покрова потерпевшего, его глазах, не тронутых рыбами, о еще сочащемся ножевом ранении под левой лопаткой, Пащенко уже знал, что сделает сразу после того, как следователь замолчит.

— Ладно, Меркулов, достаточно. Тело вынести на берег, силами райотдела организовать оцепление. Напротив обнаружения тела, на грунте, произвести тщательный осмотр на предмет обнаружения следов транспорта и прочего. Дайте команду водолазам на доскональный осмотр дна в радиусе пятидесяти метров от места нахождения трупа. Сейчас я доложу прокурору и прибуду на место.

Только что Пащенко говорил с Копаевым о том, что неплохо было бы попросить Земцова, начальника отдела УБОП, пощупать Славу Рожина на предмет членства в какой-либо организованной преступной группе. Надо определить ареал его жизнедеятельности, да заодно порасспросить, зачем ему, Славе, понадобилось вкладывать конверт с документами на дом в бумаги Пермякова, лежащие на столе.

Земцов, знавший Пермякова не хуже Пащенко, после ареста следователя сначала замкнулся и убыл из поля зрения. Такое поведение свойственно всем осторожным личностям, занимающим щепетильный пост. Потом он объявился и сообщил Пащенко, что не разделяет мнение своих коллег о моральном облике Александра Пермякова. Наверное, короткое исчезновение из зоны видимости понадобилось ему для того, чтобы выяснить подробности дела и последовательность проведенных оперативных мероприятий.

Пащенко прибыл на место и узнал, что личность утопленника уже установлена.

Он отошел в сторону, вынул из кармана мобильник.

— Антон, я на берегу Исети. Передо мной лежит труп Рожина.

— Рожина? — переспросил Копаев. — Это тот, который?..

— Да, он самый.

— Я сейчас приеду.

Появлению Копаева никто из присутствующих не удивился. Пащенко встретил его как приятеля, не сослуживца. Но здесь, на берегу, Антон находился в уязвимом положении. Не исключено, что кто-то из присутствующих на берегу потом узнает в оперативнике УСБ заместителя начальника правового управления мэрии. Если хоть один человек вспомнит, что Копаев общался с Пащенко, и попробует выяснить об Антоне побольше, то начнется неразбериха.

Но Копаев не мог не приехать. Он должен был своими глазами все увидеть и получить информацию из первых рук. Риск имелся, но он был оправдан.

Теперь Рожин, тот самый человек, который так содействовал аресту следователя Пермякова, лежал под его ногами. Вид Рожина был странен до крайности. Джинсы «Райфл», серая, в действительности же скорее белая, майка с эмблемой испанского королевского клуба, на левой ноге кроссовка «Пума». Вторую уже нашли, она лежала чуть поодаль от трупа. Вместо нее к правой ноге был привязан обрезок автомобильного троса, на другом конце которого оказалась панцирная сетка.

— Личность пока не установили, — сообщил Меркулов из-за спины заместителя прокурора.

— Устанавливайте, — велел Пащенко, открывая перед криминалистом возможность проявить его лучшие качества.

Сам-то он личность покойника уже установил, за сутки, прошедшие после ареста Пермякова, вволю налюбовался на фотографию Рожина. Тот имел глупость быть задержанным в девяносто восьмом году за мелкую кражу промышленного серебра на заводе, после чего два года своей жизни посвятил шитью рукавичек в колонии общего режима. Потом была еще одна ходка. Им опять занималась прокуратура. Эта история тоже закончилась шитьем. Известным кутюрье Рожин так и не стал, зато прославился чудовищной подлостью в деле посадки на нары следователя Пермякова.

— Его убили или живым сбросили? — спросил Копаев.

— Нож вставили, а потом спустили. В спине ранение, несовместимое с жизнью. В глазах, как видишь, недопонимание, совместимое с глупостью.

— Еще и кровать к ноге привязана, — почесав подбородок, пробормотал Антон. — Коза ностра по-екатеринбургски, мать их!..

Копаев обернулся, когда Меркулов попросил Пащенко немедленно приблизиться к трупу.

— Что?.. — выдохнул Вадим.

— Вот. — Меркулов указал пальцем на пятнышко, сверкающее посреди серого песка.

Этим пятнышком оказался зуб, именуемый стоматологами клыком. Можно было бы предположить, что он принадлежал не человеку, а волку. Собаке, на худой конец. Во всяком случае, до проведения соответствующих экспертиз. Но Копаев ни разу не видел собаку с золотой фиксой в пасти, а потому все эти побочные предположения потеряли смысл, не успев его обрести.

— Это зуб, — сказал Меркулов, секунду помедлил, скользнул по начальнику взглядом и повторил: — Зуб.

— Я не дурак, — заметил Пащенко и поднял на него глаза. — И не глухой. Осмотрите труп еще раз. Золотые зубы просто так, во время дружеского разговора, изо рта не вылетают. Даже если такое случается, то их, как правило, подбирают. Этого не происходит только тогда, когда искать невозможно или нет времени.

Меркулов вернулся через минуту и доложил:

— Во рту покойника все зубы на месте.

Копаев подошел к трупу, перевернул его левую кисть, опустил ее на песок, оглядел и правую. На казанке среднего пальца виднелся свежий шрам, раскисший от воды.

— Меркулов, знаете, чем стоматолог отличается от криминалиста? — Антон отряхнул руки и протянул следователю кусочек золота. — Первый никогда не поинтересуется у пациента, за что ему выбили зуб. Хотите наводку?

— Хочу, — признался молодой криминалист. — Правда, я водку не пью.

Копаев рассмеялся.

— Хорошо, просто наведу на мысль без спиртного. Зуб новый, в смысле — не сточенный. Мы имеем дело с частью зубного моста, так как есть следы крепления к соседней коронке. Они еще не потемнели. Способность золота вступать в химические связи с другими веществами, то есть валентность, крайне низка. Особенно это относится к процессу образования солей. Поэтому я определяю время установки коронки как… — Он поднял глаза к небу, пожевал губами. — Четыре-пять месяцев.

Глядя на побледневшего Меркулова, Пащенко ухмыльнулся и подумал, что Копаев не изменился. Менеджер строительной компании!.. Зачем он ушел из полиции, спрашивается? Сейчас там такие люди на вес золота.

— Меркулов! — заговорил Пащенко, вынув сигарету изо рта. — Проверьте государственные и частные стоматологические клиники, занимающиеся протезированием зубов. Радиус поиска сужается, потому что не все берутся работать с золотом. Он уменьшится еще значительнее, если вы определите для себя возраст и пол пациента. Думаю, ему от двадцати до сорока, и это обязательно мужчина.

— Дальше?.. — Меркулов напрягся.

— Объяснять не считаю возможным, потому что если начну это делать, то через пять минут сам назову фамилию того человека, которому Рожин выбил зуб. Зачем вы носите погоны при такой постановке вопроса, Меркулов?

В камере СИЗО задыхается от жары и обиды друг. Он сейчас очень хочет есть, сидит у крошечной «решки» и вдыхает воздух, пробивающийся с улицы. Откуда конвою знать, что у парня нет трети левого легкого? Да и знали бы вертухаи — наплевать им на это.

Сашка сидит, и пока никто не знает, кто его туда упрятал. Жизнь так паскудна, что поручиться сейчас Антон Копаев мог только за себя и Пащенко. Рожина убили за то, что он стал лишним в деле Пермякова.

Важняк Кормухин из следственного комитета прибыл в СИЗО для допроса Пермякова как раз после того, как Сашка доел капусту из мятой алюминиевой тарелки и допил чай, совсем жидкий, похожий на третью заварку.

— Хлеб будешь? — Сашка кивнул гаишнику на свой кусок, оставшийся после роскошного обеда.

Тот почему-то решительно отказался, и в этот момент в двери заскрипел замок.

— Пермяков! На выход.

— Не колись, — посоветовал гаишник.

Толстяк, лежащий на нарах, поджал губы, посмотрел на бывшего полицейского как на дурака и снова уставился в книгу.

Конвоир терпеливо ждал, пока бывший следователь сполоснет под краном руки, потом шагнул из камеры, давая ему дорогу, и с грохотом захлопнул дверь.

— Расколется, — удовлетворенно заметил гаишник, которому не давала покоя обида за недавнюю трепку. — Следаков быстро колют.

Глаза куриного следователя повлажнели. Он уже почти закончил обед и теперь сидел между нарами толстяка и беззубым гаишником, теребя в руках подол спортивной майки. Следак был в расколе уже давно и сейчас терпеливо дожидался суда, надеясь на его гуманность и жалость.

На что рассчитывал любитель романов, было непонятно, ибо за все время пребывания в камере он лишь дважды перекинулся словом с сокамерником. С этим самым, из следственного комитета. Разговаривать с остальными данный упитанный субъект то ли брезговал, то ли считал излишним.

Закончив трапезу, все, за исключением толстяка и гаишника, полезли на свои места. Первый не вставал с самого утра, вяло пережевывал колбасу и запивал крепким «Ахмадом». Второй собирал посуду.

Передачи в камеру поступали регулярно, но все они, за исключением пакетов толстяка, доходили до арестантов выпотрошенными. Гаишник, к примеру, точно знал, что жена передает ему «Мальборо» и яблочный джем. Однако в пакете оказывались «Прима» и какое-то прокисшее варенье. На каком этапе перемещения с воли за решетку сигареты теряли фильтры, а джем утрачивал вязкость, оставалось лишь догадываться. Хлипкому следователю из райцентра никто ничего не передавал, поэтому с ним делились сокамерники. Точнее сказать, предлагали. Но аппетит у молодого парня был никакой. Он лишь плакал.

Вечером передали пакет и Пермякову. Буженина, сок, «Орбит» без сахара и… «Кэмел»! Посмотрев на сигареты, Сашка подавил улыбку. Всю его душу охватило блаженство. Сам он курил «Винстон», любитель сигарет с верблюдом — Пащенко. Передача в камеру «Мальборо» для Сашки не значила бы ничего. Просто дорогие, качественные сигареты. А «Кэмел»!..

Понятно, что это идея Пащенко. Копаев и Пащенко рядом. Они с ним.

Пермяков забросил пакет на полку с продуктами, дрожащей рукой распечатал пачку, вытащил сигарету и с жадностью затянулся. Он никогда в жизни не купил бы крепчайший «Кэмел», но сейчас первая затяжка показалась ему глотком жизни. Они рядом. Друзья с ним!..

Странность хруста сигаретной упаковки произвела впечатление лишь на толстяка. Он с легким удивлением положил книгу на живот и посмотрел на руки Пермякова, снимающего целлофан с пачки. Остальные не обратили на такое событие никакого внимания. А ведь это на самом-то деле очень странно: услышать хруст распаковываемой сигаретной пачки в камере СИЗО.

Только последнему лоху не известно, что сигареты в заводской упаковке на тюрьму не передают. Как и колбасу батоном, которая лежала в Сашкином пакете. Ее режут на куски. А сок в коробке с воли — это просто неслыханная дерзость. Он может попасть в руки арестованного лишь из тюремного магазина. Но передача была с воли.

Толстяк улыбнулся кончиками губ и, как обычно, увлекся книжкой.

А Сашка курил, закрыв глаза, мял в руке шуршащую обертку. Для него не было более приятного звука. Они рядом. Друзья с ним!..

— Пермяков, скажите, когда состоялась ваша первая встреча с Рожиным?

— Моя первая встреча с Рожиным состоялась в то утро, когда он подкинул мне на стол конверт с документами, подтверждающими, что я являюсь собственником дома в Сочи.

Кормухин поморщился.

— А вот Вячеслав Петрович утверждает, что его предварительный разговор с вами состоялся за три дня до освобождения Кускова.

Пермяков поморщился.

— Тогда о его содержании спросите у Вячеслава Петровича.

Разговор не клеился. Было вообще непонятно, на какой иной исход помимо самого очевидного рассчитывал следователь Кормухин. Для расследования дела Пермякова специально пригласили молодого важняка, только что переведенного в Екатеринбург. Тот старался и пытался доказать, что способен на многое.

Рука Кормухина выводила на чистом листе бумаги кренделя. Это первый признак нервного поведения.

— Видите ли, Пермяков, не получится спросить.

Сашка про кренделя знал, поэтому едва заметно усмехнулся и спросил:

— Что так? В бегах, как принято в подобных случаях?

— Нет. — Кормухин пожал плечами. — Он убит.

Важняк уставился на допрашиваемого. Однако тот сидел и смотрел в зарешеченное окно. Его волосы были взъерошенными от постоянного лежания. Арестант курил, распространял по кабинету аромат хорошего мыла и молчал.

— Убит ножом. Для груза к его ноге была привязана металлическая кровать, и он был сброшен в Исеть. Там, за мостом, вы знаете?

— Вы хотите, чтобы я вам помог и в этом? — Сашка всезнающе вздохнул и ткнул окурок в обрезанную банку из-под кофе, зачумленную тысячами бычков. — Я могу.

— Конечно, — оживился Кормухин. — Это по-нашему. По-человечески, в конце концов.

— Убедили. — Пермяков уложил локти на стол. — Я вам помогу. Это не я. Вот если бы это сделал я, тогда Рожин плавал бы по Исети как какашка.

— Почему?

— Нары не тонут. А других кроватей тут нет.

— Бросьте!.. — Важняк разочарованно скривился. — Мне говорили, что вы серьезный человек.

— Вас не обманывали. — Пермяков скосил взгляд на рукав пиджака следователя, из-под обреза которого виднелись золотые квадратные часы.

— Никто не утверждает, что смерть Рожина — дело ваших рук.

— Почему бы не настоять на этом? — Сашка потянулся всем телом и закинул назад голову.

Последние слова он произносил уже в какой-то сладостной истоме.

— Вам в последнее время так прет!

Кормухин понимал, что следователь Пермяков валяет ваньку, однако ничего не мог с этим поделать. Это не Пермяков создал такую ситуацию, поэтому нечего с него спрашивать. Следователь был убежден в том, что человек, сидящий напротив него, получил взятку. Но ему приходилось смиряться с тем, что этот арестант будет издеваться над ним как матерый бандюк.

Досада Кормухина накапливалась по мере того, как к нему стало приходить понимание простого факта: Пермяков поопытнее него и потверже нравом. Колоть такого столь же трудно, как вора старых кровей. Не этих, фанерных, которых коронует в тюрьмах пара таких же, как он, обкуренных отморозков, а настоящего шестидесятника, отрицающего семью, наркотики, предательство, кровь и писаный закон.

Кормухин стал понимать, что дело, на которое он рассчитывал как на именное, обещающее известность и уважение, на самом деле обещает ему только неприятности. Жаль, что важняк не догадывался об этом в тот момент, когда начальник следственного комитета вручал ему тонкую серую папочку и говорил о том, что очень надеется на его ответственность.

Глава 5

Был бы Кормухин еще догадливее, он наверняка понял бы, почему начальник вручил это дело именно ему. Однако пока прозрение важняка остановилось на полпути. Вместо просветления в его голове сгущались тучи.

— Пермяков, Рожин в своем заявлении указал, что является другом Виталия Кускова, который был арестован в связи с подозрением в причастности к убийству Ефикова. Он подписался под протоколом, в котором черным по белому зафиксировано, что, когда он приехал к вам с целью узнать дальнейшую судьбу Кускова, вы стали оказывать на него давление и делать предложения, от которых настоящий друг арестованного никогда не откажется. Вы обозначили цену за освобождение Кускова, но таких денег у Рожина не нашлось. Тогда, полагая, что является свидетелем нечистоплотного следствия, он обратился в УБОП с соответствующим заявлением. Мне нужно объяснять, что произошло дальше? В законе об оперативно-разыскной деятельности это называется оперативным экспериментом, Пермяков. Экспериментом, в котором вы подтвердили подозрения относительно себя. Рожину ничего не было нужно, кроме правды.

— Синим по серому, — заявил Пермяков и зевнул.

Кормухин наморщился так, что казалось — еще секунда, и кожа на его лбу лопнет.

— Чего?..

— Я говорю, не черным по белому, а синим по серому. Бланки протоколов серые, а не белые. А что касается последнего, тут вы безусловно правы. Ему теперь точно ничего не нужно. У меня сейчас случится приступ от изумления, вызванного недалекостью, проявленной при ведении следствия по моему делу. Только человек с ограниченными умственными способностями не может понять самую простую связь между провокацией, так называемой дачей мне взятки, и смертью Рожина. Вы на самом деле не догадываетесь о том, что этого человека использовали по назначению, а потом слили как отработанный и опасный материал? — Когда Пермяков говорил это, ему очень хотелось постучать по наморщенному лбу Кормухина.

Он даже навалился грудью на стол, но, понятно, этого не сделал. Однако его движения были столь откровенными, что важняк подался назад.

— Вы вот, Кормухин, сидите сейчас передо мной и всерьез стремитесь доказать взятку. А за что? За то, что Кусков оказался на свободе? Но ведь это, простите, не я Кускова освобождал, а судья! Отчего же вы в генпрокуратуру не обратились для того, чтобы водворить в СИЗО судью Марина? Плюс к этому вы пытаетесь доказать еще и такую бредятину, как убийство опасного свидетеля посредством использования подельников, оставшихся на воле. — Тут легкие Пермякова сдавила боль от пяти сигарет, выкуренных одна за другой. — Поэтому признайтесь, Кормухин, вы по утрам аминазином не балуетесь?

Он кашлял, и ему было совершенно безразлично, что со злостью в голосе отвечает ему Кормухин. Наверняка что-нибудь обидное. А чего еще ждать после «аминазина по утрам»? Арестант дотянулся до пластмассовой урны, единственного, что в этом кабинете не было прикручено к полу, поднял в знак извинения ладонь и сплюнул.

— Простите, Кормухин, — вытирая губы полой рубашки, выдавил Сашка и тут же уточнил: — Это я просто слишком много курил.

Кормухин брезгливо убрал со стола руки. Он дождался, пока арестованный следователь приведет себя в порядок, скользнул рукой в портфель и вынул из него диктофон. Важняк так же молча поставил аппарат на столешницу, нажал кнопку воспроизведения, после чего прижался боком к стене. В кабинете для допросов следственного изолятора откинуться назад нельзя. У табуретов нет спинок. Даже у тех, которые стоят за столом.

«Как мне помочь Кускову? Понимаете, Александр Иванович, это друг мой, кореш по детству. У меня сердце на куски разрывается от боли». — Этот голос показался Пермякову очень знакомым.

Так говорил тот человек, сердце которого ныне было разорвано без всяких аллегорий.

«Как подумаю, что я здесь, а он там!»

«А вы поменьше об этом думайте». — Этот голос Пермяков узнал сразу.

Он стал догадываться об этом еще тогда, когда было произнесено имя. Однако Александр Иванович — не Вратислав Аристархович. Ошибки тут не было. Из динамика диктофона до Пермякова доносился его собственный голос.

«Я ни спать, ни есть не могу».

«Надо себя заставлять, и все будет в порядке».

«Да в каком порядке, Александр Иванович?! Виталий на тюрьме гниет, ему еще и мокруху шьют! Это — порядок?!»

«Шью, очевидно, именно я, да?»

«Вырвалось», — виновато признался Рожин.

«Так ворота покрепче закрывайте, — посоветовал Пермяков. — Чтобы ничего не вырывалось. Чего вы от меня хотите?»

«У Виталия здоровье плохое. Он на тюрьме загнется. Вы это понимаете?»

«Это у него-то со здоровьем плохо? — изумился Пермяков. — А мне рассказывали, что он запросто вливает в себя литр водки, после чего танго в бескозырке танцует, на машине летает, а также экстремальными видами спорта в компании полицейских занимается».

«В каждом домике свои гномики. Это сдуру, после водки. А так он весь болен. Почки, печень, опорно-двигательный аппарат».

«Уважаемый, у меня дел помимо Кускова выше крыши. Если у вас все, то прошу откланяться и оставить меня в моей тоске».

«Вот если бы отблагодарить кого…» — Даже сквозь мембрану диктофонного динамика чувствовалось, как по звукам этой фразы льется яд.

«Рожин, я вас понял. Мог бы выгнать сразу, но опущусь до объяснений. Отпустить Кускова до суда на свободу я не могу. Понимаете? Не потому, что ненавистью пылаю. Юридического права на то у меня нет. У нас этим суд занимается».

После этой убедительной речи, преисполненной желания остаться в покое, наступила небольшая пауза. Того человека, который говорил голосом Рожина, не было видно, и в первую минуту можно было бы подумать, что он рвет на себе волосы. Однако уже через мгновение все оказалось иначе.

«Да знаю я… — ничуть не смущаясь, проговорил голос Рожина. — Знаю. Вот если бы в деле появились документы, которые указывали бы на то, что Виталька не мог этого Ефикова расстрелять!»

«Не понял».

«Да все вы поняли! Не мог Кусков его убить, понимаете? Не мог! Вы ему сейчас срок готовите, а он не виновен в этом! В чем-нибудь другом — может быть, а тут не при делах! У вас же наверняка доказухи нет! Так зачем человека гробить? Александр Иванович, вы же умный следователь. Понятно, что я на стороне поспрашивал, прежде чем к вам идти. Завтра адвокат в суд обратится с просьбой изменить Кускову меру пресечения. Если в деле будет хоть что-то, что указывало бы на Виталькину правоту, его выпустят!»

«Рожин, вы мне порядком надоели. — Голос этого вот Пермякова звучал устало. — Ступайте с богом, пока я вас не приземлил за давление на следствие».

Разговор длился еще около пяти минут. Звучали оба голоса, причем один из них становился все увереннее, а второй — все мягче. Он принадлежал вовсе не тому человеку, голос которого был похож на голос Рожина.

Пермяков вслушивался и старался подавить в себе чувства, которые могли бы выдать его мысли. Он равнодушно глядел через плечо Кормухина, потягивал сигарету и, казалось, отсутствовал в кабинете. Оживился Сашка лишь тогда, когда разговор стал подходить к концу.

«Значит, в Сочах дом?»

«Точно. Рядом с морем. Удочку можно забрасывать прямо из окна. Двухэтажный, с мансардой. Улица Дюка Ришелье, дом сорок восемь».

«А почему вы решили, что судья на это пойдет?»

«А куда он денется, если вы доказательства железные предоставите? Кстати, мы в суде подстраховались, там все нормально будет».

«У меня нормально, так у транспортной прокуратуры ненормально. Она будет против».

«Ну, на транспортного прокурора у нас тоже выход есть».

Слышен тихий смех Пермякова.

«На транспортного прокурора у вас выхода нет и никогда не будет. Потому что транспортным прокурором работает Пащенко».

«Что ж, не получится с вами, придется с Пащенко иметь дело. Потом, конечно, все прояснится, но, как нам кажется, будет поздно».

«Нам?» — раздался хриплый голос, похожий на голос Пермякова.

«Конечно, нам. У Витальки не один друг, как вы можете догадаться. Да при чем тут вообще тот судья и прокурор?! Дом свободен, и какая разница, кто в него въедет, вы или прокурор? Для нас ее нет, а для вас, думаю, есть!»

На этот раз шуршащая пленка отмоталась почти на метр, и только потом послышался вопрос:

«А дом чистый?»

Пермяков поймал момент, расхохотался, едва не повалив диктофон на бок. Так бы и вышло, если бы не ловкая рука Кормухина.

«Александр Иванович, мы серьезные люди. Помогите спасти честное имя нашего друга, и мы отблагодарим вас так, как вы этого заслуживаете. Только нужны гарантии того, что вы согласны. В противном случае нам нельзя сидеть сложа руки. Адвокату нужно знать, насколько серьезны действия, которые вы собираетесь предпринять в случае достижения договоренности между нами. Если их окажется достаточно, он качает головой. Вместо того чтобы заниматься нудным многоступенчатым оформлением наследства и прочей ерунды, мы просто оформляем дом на одно конкретное имя. Вас это устраивает?»

«Вполне, — ответил голос, похожий на голос Пермякова. — Передайте своему адвокату, что в деле появится документ, подтверждающий, что огонь по машине Кускова велся с расстояния менее чем в один метр. Он не отстреливался от полицейских и не убегал от них. Это не опровергает версию о том, что Кусков знал о присутствии автомата в своей машине, как и убийство им Ефикова. Однако доказательств этих двух версий и без того нет никаких. Я в любом случае могу доказать, что в копов Кусков не стрелял».

«Хорошо, — подумав, согласился тот человек, голос которого был похож на голос Рожина. — Когда и где я могу передать вам документы?»

«Сразу после того, как Кускова выпустят. Вы говорили о гарантиях? Это не лучшая?»

Шуршание подтвердило, что лучшей не найти.

«На следующий день после того, как Кусков окажется на свободе. Парк культуры на Молочаевской знаете? У входа в кафе».

Кормухин выпрямился, давая понять, что все остальное в разговоре не важно. Его суть уже прозвучала. Вслушиваясь в последние слова, Сашка убедился в том, что следователь прав. Весь смысл для него уже прозвучал. А эти прощания да заверения…

— А вы думали, что доказательств нет? — Наконец-то закурил и Кормухин. — Помимо пленки есть и заявление Рожина, и акт вручения ему подлинников документов на дом в Сочи на ваше имя. Все делалось в присутствии понятых, как вы понимаете, профессионально и тщательно. Вы попали в разработку УБОПа, Пермяков, и оправдали его надежды.

— Вот это и есть ваше доказательство. — Сашка наконец-то нашел, по чему тут можно постучать, и побарабанил пальцем по диктофону?

— Вы не узнаете свой голос?

— Знаете что, Кормухин… — Саша снова закурил и без сил свесил руки между ног. — Недавно из мест лишения свободы освободился мой старый знакомый. Ему бы на эстраде работать — валюту греб бы лопатой. Если позволите, я через вас ему малявку передам. Уже спустя сорок минут в вашем распоряжении будет аудиокассета с разговором Дзержинского и Березовского. Или вашего с Челентано.

— Пермяков, вы же умный человек!

— Безусловно.

— Вы прекрасно понимаете, что для суда гораздо важнее материальные доказательства, нежели ваши устные опровержения.

— Возьмите эти доказательства, размотайте и повесьтесь на них.

— Помимо пленки есть еще протоколы с показаниями…

— Подотритесь ими.

Кормухин бросил на стол ручку.

Пермяков размял в банке окурок, оттолкнул от себя диктофон, почесал затылок и заявил:

— Важняк, послушай меня, только внимательно. Если верить этой пленке, то документы я должен был получить в кафешке на Молочаевской, а мне их втюхали в бумаги на столе. Во-вторых, в силу своего образования я ни за что не смог бы сказать «в Сочах». В-третьих, я не видел еще ни одного дважды судимого гражданина России, который употреблял бы в своей речи такие юридически грамотные формулировки. В том, что меня разработали, нет никаких сомнений. Пленка — лучшее подтверждение тому, что это самая банальная подстава, которая рассыплется в суде как карточный домик. А сейчас я пойду отсюда, мне пора спать. Я думал, ко мне придет коллега, а передо мной появился бесталанный сочинитель обвинительных заключений. Конвой!.. — Выходя из кабинета с руками за спиной, он обернулся к следователю, который был больше огорчен, чем оскорблен. — Кормухин, а дом в Сочи на кого был оформлен, перед тем как его переписали на меня?

— Рожина дом, понятно. В УБОП для подобных операций жилых объектов нет, как вы понимаете.

— То есть у меня есть дом в Сочи?

— Ну… — Кормухин растерялся. — Формально да.

— А скажи мне, Кормухин, дебилы из УБОП хотя бы догадываются, что они сделали? Теперь мне стоит побороться за свободу, как думаешь?

Этими тремя вопросами арестованного и закончился первый допрос.

Глава 6

Неделю назад Виталий Кусков совершенно непредсказуемым образом оказался на свободе. Он слегка опешил и целый день пребывал в том самом состоянии, в котором оказался как-то раз в больнице сразу после того, как перестал действовать наркоз. Штука совершенно не понимал ситуацию.

В далеком девяносто восьмом следствию и суду для отправки его в двухлетнюю командировку на зону хватило охотничьего ножа, обнаруженного милицейским патрулем за его поясом. Пятнадцать лет спустя Витальку задержали с «калашниковым» в багажнике, с тем самым автоматом, из которого за два часа до этого расстреляли Эфиопа, и отпустили. Он мог поклясться в том, что не убивал Эфиопа. В том, что не палил в ментов, перед тем как влететь в магазин, Виталька уверен не был, но следствие и суд все-таки сумели ему доказать, что и тут он чист.

Остальные шесть дней недели его голова трещала как телеграфный аппарат. Мысли выползали лентой, но он тут же отрывал их у самого основания черепа, комкал и выбрасывал как несостоятельные.

Откуда в багажнике его «мерина» оказался АКМ, тем более такой?!

К воскресенью началось просветление. Штука вспомнил и хук с левой в челюсть Локомотиву, и импровизированный бойкот братвы, и склоки Эфиопа с Локо в последние месяцы. Яша Локомотив тянул ресторанный бизнес на себя, а Эфиоп, понятно, это одеяло стаскивать с себя не позволял. Понятно, что этим двоим в городе стало тесновато.

Виталий не знал физики, но ему уже не раз приходилось попадать на своих авто в ДТП. Иногда его «Лексус» сминал «Жигули», бывало, что и он на «Вольво» отлетал от «КамАЗа». Все зависит от массы и скорости тела. Это потом уже оказывается, что «Жигули» и «КамАЗы» виноваты в любом случае.

Важно не это, а совершенно другое. Кто-то обязательно должен отлететь. Эфиоп и Локо погрузнели в своих делах и авторитете уже настолько, что кто-то из этих двоих рано или поздно обязан соскочить с рельсов. Кажется, старый екатеринбургский «железнодорожник» в этом столкновении оказался покрепче.

Виталий Кусков плевал бы на эти перипетии, если бы не был втянут в эту историю самым поганым образом. Это для судьи по фамилии Марин он оказался правым и невинным. Проблема в том, что судебные доводы безразличны тем, кто сейчас начнет выяснять подробности по-своему. Грохнут в подъезде за беспредел — ключ в замок вставить не успеешь.

Как и всякий потенциальный преступник, Штука сначала встретил вердикт судьи с диким восторгом. Потом, оказавшись дома, он поскучнел и пришел к тому, что за решеткой было бы как-то спокойнее. Отсидеться бы в одиночке месяц-другой, пока копы посадят одного, а братва прикончит другого, настоящего. Потом и выйти можно будет. Следом к Витальке пришли мысли о том, что на свободе его еще поискать нужно, а в тюрьме он как в парилке. Войдут — куда бежать?

К концу недели он дошел до того, что позабыл о своей тревоге и даже выбрался на улицу. Там все немного изменилось. Екатеринбург стал желтеть, солнце уже не пекло. Не было так душно, как в восьмиместной камере с пятнадцатью арестантами. Находясь под влиянием этих цветовых и тепловых воздействий, Штука окончательно понял то, что нужно было постичь сразу после выхода из ворот тюрьмы. Если он в кратчайшие сроки не найдет того, кто убил Эфиопа, то разыщут его, чтобы долго не париться.

Воспоминания Кускова о том вечере начинались с прихода в ресторан, потом обрывались и снова возникали уже в камере СИЗО. Поэтому он решил руководствоваться лишь тем, что услышал на суде. Говорят, сильно пил, потом к какой-то Даше Каршиковой поехал. Там… Даша эта говорит, что они до двенадцати пили коньяк и играли на компьютере в стрелялки. Хм…

Потом он-де уехал.

Менты, какие-то Зелинский и Гонов, которых Виталька впервые в жизни увидел лишь на суде, нагло врали. Они говорили, что он стал первым в них стрелять, а потом, когда они ответили и попали в его машину, влетел в универмаг «Центральный». Сколько наглости нужно, чтобы придумать такую дикую, безумную вещь? Он влетел в универмаг! Зачем оно ему надо? Сообщение о пальбе в полицейских взволновало его меньше. Впрочем, к концу заседания выяснилось, что Штука не стрелял. Обижаться не стоит. Менты, они и есть… менты. Взять с них, как с козла молока. Нечего. В общем, если послушать, чем занимался Виталька в ночь с пятого на шестое июня, то получается, что он пребывал в милитаристическом угаре. С бабой из стриптиза, и с той в стрелялки играл. М-да!..

Так вот не с нее первой, а с этих двоих последних и следовало начинать. Зелинский и Гонов. Они говорят, что он произвел около пяти выстрелов, первым разбил боковое стекло. Пуля в двух сантиметрах от виска… петлял по городу… общественная безопасность и все такое прочее. Говорят неплохо. Хуже пишут.

«Управляя автомобилем мерцедес отказался повиноваться… стал стрилять по окнам целясь в голову… вынуждены применить оружие на паражение по колесам».

Одним словом, попотеть парням пришлось основательно. Не столько на дороге той ночью, сколько утром в суде.

А сегодня у этого героического экипажа выходной. Как выяснилось на суде, оба не женаты, живут рядом с отделом вневедомственной охраны. По всей видимости, когда после армии выбирали работу, решили пойти на ту, которая недалеко от дома. Ближе всех были вагонное депо и ОВО. В депо особо не пофантазируешь, и удостоверение со стволом там не дадут.

Давясь собственными мыслями и злостью, начинающей проспаться, Штука подъехал к дому Зелинского. Старшего наряда, если верить базарам в суде. Он еще раз через тонировку стекла сверил адрес с тем, что был написан на бумажке, заглушил двигатель и стал ждать.

Был бы Виталька чуть внимательнее, непременно заметил бы, что в тридцати метрах за ним остановился и тоже замер в ожидании «Форд» белого цвета.

Копаев вел Штуку от самого дома и пока оставался незамеченным.

Зелинский вышел через сорок минут, около двенадцати дня. Он выбросил сигарету, которую закурил, судя по всему, еще дома, и направился в сторону капитальных гаражей.

Кусков на этот раз был на «Ауди», взятом в аренду у вице-президента «Форт-банка». Поэтому беспокоиться о том, что его кто-то узнает по машине, не стоило.

Гараж Зелинского находился гораздо дальше от его дома, чем работа. Кусков ехал за ним, как леопард за медлительной мартышкой. Бесшумно и мягко. Три или четыре раза ему хотелось отпустить полицейского метров на сто, дать по коробке, разогнаться и… Но Штука всякий раз гнал эти мысли из салона, как ос.

Следом за ним двигался серый «Форд» Копаева. Виталька, увлеченный преследованием, его не замечал.

Гараж имел номер 1285. Старший экипажа ОВО распахнул створки ворот, вошел внутрь и сел за руль. Любой двигатель требует прогрева.

Вот тут-то Виталька и подъехал. Со скоростью пятьсот метров в час он подкрался к гаражу так, словно собирался в него заезжать. Так же медленно, собирая широким бампером обе створки, Штука прижался к строению под номером 1285 и закрыл ворота. Он поставил АКПП в положение «Р», вышел и направился в калитку, в которой тут же показалась голова Зелинского. Хотя, может, и Гонова.

Штука так толком и не понял, кто из них кто. Барабанили за трибуной одно и то же, одинаково чесались и бубнили как говорящие мягкие игрушки. Мол, отказался повиноваться… общественная безопасность…

Штука пробил без замаха, но мощно. По грохоту канистр и еще какого-то железа он понял, что его старания даром не пропали.

Через пару минут Зелинский стоял в глубине своего гаража, у тыльной стены, в очень неудобной для себя позе. Его правая рука была привязана к потолочной балке буксировочным тросом, а левая — цепью от бензопилы. Из-за нее сотруднику ОВО, жаждущему славы, не хотелось не только дергаться, но и шевелиться. Если бы Штуке пришло в голову сбить сержанта с ног, то отрезанная кисть стража порядка тут же упала бы на землю.

Штука сидел на капоте новенькой «девятки», курил и смотрел на распятие, расположенное прямо перед ним.

— Ну, медали захотелось, медали!.. Мы знали, что тебя все равно не посадят! А так видишь, как хорошо вышло: и мы премии получили, и ты на свободе! Хотя, друг, когда мы автомат у тебя нашли…

— Еще раз, Сашок, — попросил Виталька. — С самого начала. Поехали…

Зелинский уже порядком очумел, разбитые губы саднила боль, кровь подсыхала на шее.

— Я же говорил, — зло выдавил сержант. — Мы услышали грохот около универмага и поехали на звук. Мы рядом находились.

— Ага.

— Подъехали, а там ты, весь в пальто. Вытащили тебя, на землю посадили, потому что ты ходить не мог.

— А я не говорил, откуда ехал? — в пятый раз в том же самом месте повторил вопрос Штука.

— Нет, ты не говорил, откуда ехал. Ты вообще ничего не говорил. Ты мычал!

Штука сполз с капота, приблизился и врезал сержанту в челюсть.

— А автомат откуда взялся?

— Да говорят же тебе!.. Мы машину вскрыли, а в багажнике — ствол! В голову пришла мысль заработать на этом. Так мы и сделали. Сообщили, что попали в перестрелку, потом пробили колесо. Все. Извини, что подставили.

— Да ладно, чего там! — отмахнулся Штука. — Ерунда какая. Полтора месяца в СИЗО, потом пятнашка с конфискацией. Всего-то… Вы, пацаны, если что, денег хватать не будет, звания захочется, не стесняйтесь, подходите. Мы втроем быстро что-нибудь придумаем. Откопаем кого-нибудь на кладбище и запихнем ко мне в багажник. Если что, я на следствии, пока вам ордена не вручат, в сознанке буду, а на суде в полный отказ пойду. Так и заживем. Блин, да я вас за два года генералами сделаю.

— Кусков, ты прости, — бросил Зелинский и сплюнул через выбитые зубы. — Так глупо получилось.

— Забыли.

Штука сидел и думал о том, что совершенно не умеет производить допрос. Получалось, что Зелинского можно было и не привязывать. Поговорили кореша и разъехались. Тема исчерпана, балакать больше не о чем. Можно было обойтись с Сашком так, как это делалось всегда… Но перед Кусковым был не жулик, а полицейский. Поганый, конечно, продажный, судя по всему, и подлец законченный. Но все-таки мент.

Штука поразмыслил, соскочил с багажника, поискал в барсетке Зелинского ключи, вышел через калитку и напоследок бросил:

— Ты никуда не уходи.

Скрипя зубами и думая о последствиях, Кусков доехал до первого попавшегося на глаза бара, вошел внутрь и хлопнул ладонью по стойке.

— Водки!

Он закинул в рот пару соленых орешков, посмотрел на часы. Тепло пошло…

— Водки!

Тепло ушло еще ниже.

— А текила есть? Нету? Бардак, блин! Кто хозяин?

Хозяина позвали. Он пришел и подтвердил, что за восемь лет владения этим кафе господин в черном костюме был первым, кто потребовал текилы. Виталька выслушал, выпил еще водки и попросил хозяина отправить мальчика за текилой.

Текилу наши быстро. На такси на другом конце города. За это время Штука успел выпить еще три раза по сто, сходить на кухню и договориться о сексе с подругой поварихи, зашедшей по случаю. После он вернулся и доел орешки. Через минуту на стойке перед ним образовалась квадратная рифленая бутылка и пузатый стакан-коротыш.

— Ваша текила.

— Какая текила?

— Ну, что вы просили.

— Ты что, спятил?

Хозяин расстроился. За бутылку спиртного, которое, если продавать на разлив, разойдется за год, было отдано семьдесят долларов. По счастью, лысоватый крепкий мужик, одетый как директор похоронного бюро, дальше спорить не стал.

— Текила, так текила. Спасибо за инициативу, — заявил он, свинтил пробку и прямо из горла влил в себя около стакана кактусовой водки.

Клиент продышался, расплатился и с бутылкой в руке вышел из кафе.

Копаев молча допил сок, положил на стойку сотню и двинулся следом.

Через полчасика Зелинский висел внутри гаража вниз головой, удерживаясь на потолочной балке ногами, согнутыми в коленях и привязанными к ней. На капоте его «девятки» сидел Кусков и толкал сержанта в затылок, раскачивая его из стороны в сторону.

— Кусков!.. — хрипел Зелинский. — Я все отдам, только сними отсюда. Кровь в глаза давит!

— Про автомат, — напомнил Штука.

— Я же говорю, нашли в твоем багажнике. Что мне сделать, чтобы ты поверил?!

— Правду сказать, — посоветовал Кусков. — Как ко мне ствол попал?

— Ну, что ты хочешь, чтобы я сказал?! Я скажу, если тебе это так нужно! Только я не знаю, что говорить! Ты намекни, а я подтвержу!..

— Сейчас намекну, — пробубнил Штука. — Подожди.

Он нашел в «девятке» грязное вафельное полотенце, а в «Ауди» — бутылку минерлки, пропитал материю насквозь и скрутил ее жгутом.

Штука стегал Зелинского как кнутом. По старой зоновской привычке он старался делать так, чтобы до оголенной спины доставал лишь кончик полотенца. Санек визжал от нестерпимой боли и продолжал клясться в том, что о причинах возникновения автомата в багажнике кусковского «Мерседеса» не имеет ни малейшего представления.

— Да что это такое? — изумился Штука и влил в себя еще несколько глотков текилы. — Кха!.. Ладно.

Он влез в «девятку», вырвал динамики, вытянул шнуры и вывел их наружу. Потом Виталька осмотрел гараж и нашел скотч.

Глава 7

Арест Пермякова произвел резонанс в определенных кругах. Одним из первых об этом происшествии проведал председатель областного суда Лукин. Он знал о близком знакомстве арестованного с транспортным прокурором Пащенко и почувствовал глубокое удовлетворение.

Вражда между председателем и прокурором началась три года назад, когда Пащенко отказался идти на сделку с Лукиным. Оперативники из транспортной полиции задержали племянника Лукина с наркотиками. Председатель суда старался уберечь родственника от возмездия, но Пащенко был неумолим. Проблему удалось решить и без транспортного прокурора, но глубокая рана в душе Лукина осталась. Она саднила, взывала к мщению.

Лукин не мог достать Пащенко напрямую и радовался, когда случались неприятности с его окружением. Лучше всего для председателя суда был бы, конечно, крах транспортного прокурора. Но друг врага за решеткой — это тоже большая удача.

Лукин узнал, кто именно водворял Пермякова под стражу, мгновенно сориентировался и вызвал к себе Марина. Такие вопросы он любил решать не по телефону и не в коридоре, а в своем кабинете, под портретом президента. Так почему-то всегда получалось убедительнее. Лукин вещал, а на того человека, который его слушал, смотрел Сам. Тут поневоле окаменеешь. Если бы Сам знал, какие вопросы иногда решались в том кабинете, где он визуально присутствовал, то не миновать бы собеседникам неприятностей. Но портрет ничего не говорил. Лукину иногда казалось, что это молчание выражает поддержку, является знаком согласия.

Марин вошел в кабинет. Сначала он увидел голову, склоненную набок над фигурой Лукина, и только потом — самого председателя. Тот ничего никуда не склонял, лишь что-то быстро писал и в своей ослепительно-голубой рубашке был похож на ангела, спустившегося с небес.

Марин попросил разрешения войти, получил утвердительный ответ и приблизился к столу.

Сесть ему предложили сразу, едва он подошел к стулу:

— Устраивайтесь поближе, судья. — Лукин отложил писанину в сторону. — Так мне вас плохо видно. А я шептаться собираюсь.

Марин приблизился и поставил портфель на пол рядом с собой.

— Я вот о чем хотел вас спросить, — издалека начал Лукин. — У вас сколько отмененных дел за полугодие?

— Одиннадцать… Нет, тринадцать, — после недолгих раздумий признался Марин.

— Что-то многовато для судьи, рассматривающего уголовные дела. — Лукин пододвинул к себе ежедневник и распахнул его. — Знаете, сколько судей в нашей области занимаются рассмотрением уголовных дел?

Марин был весьма далек от подобной статистики. Более того, он понимал, что вопрос этот риторический, поэтому в ответ лишь посмотрел на портрет Самого. Судья слегка склонил голову направо, почувствовал, что стал похож на любопытную собаку, и с хрустом вернул ее на место.

— Восемьдесят один. — Лукин отпихнул блокнот и снял с носа очки. — Вот их сколько, Марин. Займемся банальной арифметикой. — Он не нашел рядом с собой калькулятор, завернул рукав рубашки и склонился над японскими часами. — Восемьдесят один умножить на тринадцать… Марин, вы не знаете, знак «умножить», — это крестик или точки с палочкой?

— Крестик, — выдавил Марин, уже успевший произвести расчеты и понимавший, что сейчас последует.

— Крестик так крестик. Одна тысяча пятьдесят три. Нет, Марин, наверное, я ошибся. Давай пересчитаем. Одна тысяча пятьдесят три. У вас есть валидол, Марин?

Валидола у Марина не было. Он до сих пор не знал, где у него находится сердце, а где — печень.

— Марин, а ведь есть еще и группы подсудимых, правильно? По пять человек, по шесть. Ну да бог с ними, давай умножим на два. Всего на два. И получится, что если все судьи будут рассматривать дела так, как вы, то только в нашей области будет незаконно осуждено две тысячи сто шесть человек. За год — четыре тысячи двести двенадцать. — Лукин вошел в раж. — Разделим на триста шестьдесят пять дней, и у нас получится, что в нашей области незаконно осуждается… — Лукин прищурился и посмотрел на циферблат своих часов с калькулятором. — Одиннадцать целых пятьдесят четыре сотых граждан в день.

Тут председатель покусал губы. Он спонтанно нашел тему разговора, усугубил ее, а теперь пожалел, что выявил статистические данные такого характера в присутствии Марина. По всему было видно, что, нажимая кнопки, Лукин сам не ожидал, как опасно может быть увлечение банальной арифметикой.

— Неплохо, правда, Владимир Викторович? Но так получалось бы, если бы все эти судьи были такими же, как вы. Но есть те, кто эту статистику снижает до минимума, дай бог им здоровья.

— Нагрузка была большая в этом году, — произнес Марин, понимая, что эта фраза — всего лишь пустой звук.

Нагрузка есть у всех.

— Но во втором полугодии я обратил внимание на качество рассмотрения дел. Количество не должно быть основополагающим фактором.

— М-да… — выдавил Лукин. — Знаете, Марин, вам следует обратить внимание на стиль работы тех, у кого минимум отмен при максимуме качества и количества. Вот взять, к примеру, Петрова. Одна отмена за полгода. А все знаете отчего? От того, что Антон Павлович судья не только на работе, но и дома.

Марина передернуло. По всем судам Екатеринбурга ходили слухи о великом противостоянии Лукина и Петрова. Во всех подробностях, обросших небылицами, излагались байки о способах, посредством которых Игорь Матвеевич пытался придавить к полу бодливого судью Петрова. А сейчас Антон Павлович ставился Марину в пример.

«Что-то тут не так», — справедливо рассудил Марин, напрягая подкожные органы чувств.

— Все окружение Петрова — порядочные и уважаемые люди, ни разу не проявившие себя с отрицательной стороны. Кто его друзья? Транспортный прокурор Пащенко. Замечательный человек, профессионал своего дела. Председатель спорткомитета области Говорков. А вы, Владимир Викторович, вчерашний день, часу в шестом находились на СТО, где вам ремонтировали стойки на машине, и пили пиво, пока шла работа. За рулем, получается…

Марин похолодел. Лукин знал о том, что он делал вчера. Где находился, что ремонтировал и что пил.

— Ну, что это такое?! — деланно проныл Игорь Матвеевич. — Пиво за рулем! Все видят и, разумеется, обсуждают… Кстати, что это за машина? Насколько мне известно, у вас ее нет.

— Это женина, — прокашлял Марин.

— Какого Жени?

— Жены, в смысле.

— Я не знаю, что у вас там в смысле, только это прямое нарушение кодекса чести судьи. Вы знаете, что есть такой?

— Знаю.

— Значит, не все потеряно. Обзаведитесь приличными знакомствами, Владимир Викторович, перестаньте пить пиво за рулем жениной машины. Неужели вы хуже Петрова и какого-то там транспортного прокурора?..

— А что транспортный прокурор? — среагировал Марин. — Вы о его круге общения говорите, а знаете ли, что я два дня назад арестовал Пермякова, его близкого знакомого? А он, на всякий случай напомню, сотрудник следственного комитета. Бывший однокашник Петрова, нынешний хороший друг. Вот и окружение…

— Что вы говорите? — выдохнул Лукин. — Пермяков? Вы арестовали? И доказательства были?

— Все в порядке, Игорь Матвеевич. Аудиозапись, заявление, акты, показания… Правда, тут же началось давление.

— И кто давил?

— Из мэрии явился некто Полторацкий, устроил в моем кабинете форменный дебош. Разве что плевал не на пол, а в урну. Я думал, он меня по лицу ударит или учинит что-нибудь в этом роде. Секретаря моего выгнал в грубой форме.

— Полторацкий? Из мэрии? Это кто такой?

— Говорит, что зампредседателя правового управления.

— Что за ерунда? — заволновался Лукин. — Там замом Никушин.

— Не знаю, но явился Полторацкий. Кстати, он один из бывших фигурантов по леспромхозу, помните?

Как не помнить! Ведь именно Лукин по настоятельной просьбе московских воротил придумал и задействовал схему, при которой в места лишения свободы отправилась мелочь пузатая, а руководители леспромхоза отскочили!

Но Лукин не помнил, чтобы какой-то Полторацкий был членом совета директоров. Быть может, сменил фамилию?

«Нужно действовать осторожно», — решил Лукин.

— Это уже серьезно, — заявил он. — А чем он мотивировал свое хамство?

— Рассказом о том, как Пермякову тяжело жилось в детстве, насколько он честен на службе и в быту. Денег не берет. Орден у него какой-то…

— А что там случилось-то с Пермяковым?

— Взятку вымогал в виде дома в Сочи.

— Что вы говорите? — Председатель усмехнулся.

Он знал подоплеку дела Пермякова лучше, чем судья, его арестовавший.

— Значит, Пермяков денег не принимает? Правильно, он берет борзыми щенками.

— Да, чуть не забыл, — встрепенулся Марин, воодушевившийся за последние две минуты. — Полторацкий мне пригрозил.

— Кулаком?

— Нет, он сказал, что обязательно напомнит мне о нашем разговоре в отношении Пермякова.

Председатель водрузил на переносицу золотые очки и нахмурился.

— Да, дела творятся!.. Стоит на неделю в Москву уехать… Знаете, Владимир Викторович, оставлять это дело просто так нельзя. Кодекс чести для всех один. Единственный и неповторимый. Никому не позволено вносить в него поправки по своему усмотрению. Я должен знать обо всех действиях этого Полторацкого относительно дела Пермякова.

В финале Марин выслушал напоминание о том, что через пару месяцев ему надо будет получать очередной судейский классный чин. Мол, при таких вот результатах работы на коллегию не подействует даже стриптиз у шеста, исполненный им. Получив такое напутствие, он вышел сначала из приемной Лукина, а потом и из областного суда.

«Теперь понятно, что тут не так. — Марин ухмыльнулся, прикуривая на крыльце. — Лукин заинтересован в исходе дела. Ему надо посадить Пермякова. Он все знает. А как издалека старик начал!»

Оставшись один, Лукин тут же набрал номер начальника отдела кадров мэрии Екатеринбурга.

— Приветствую, Всеволод Кузьмич, — начал он бодрым тоном. — У тебя, слышал, новый замначальника правового управления?

— Точно, — подтвердил тот, подняв взгляд на полковника Быкова, курящего по другую сторону стола. — Недавно назначили.

— Ну и как он тебе?

— А что он мне? Я с ним не работаю, мое дело бумажки подписывать. Ты с начальником правового управления поговори, — ответил руководитель отдела кадров и прекратил разговор.

Быков кивнул и заявил:

— Очень хорошо. Сейчас он позвонит вам. — Полковник посмотрел на начальника правового управления, сидевшего рядом.

Звонок раздался через минуту. Еще через шестьдесят секунд Лукин уже знал, что Полторацкий существует. Он на самом деле тот, кем представляется.

— Я бы не настаивал на этом, — объяснил Быков. — Но дело, которое мы расследуем, поставлено на контроль Москвой.

«Немного лжи не помешает, а Копаеву так просто поможет», — подумал он.

— Возможно, Лукин попробует продолжить проверку. Поэтому вам лучше отделаться общими фразами. Он должен понять, что вы не испытываете особого желания говорить об этом.

Десять минут назад Быков явился в кабинет начальника отдела кадров и пригласил туда же руководителя правового управления. Копаеву нужна была легенда, и Быков понимал, что в одиночку Антону не справиться.

Лукин же, глядя на пикающую трубку, стал подозревать, что становится жертвой обстоятельств. Кто-то вел игру по-крупному, и он стал случайной жертвой обстоятельств. Председатель суда решил, что это дело нельзя выпускать из-под наблюдения, но активно вмешиваться в него не стоит.

Предприимчивый получатель премии за задержание опасного преступника орал так, как будто его резали на ремни. К его ушам были примотаны скотчем динамики, вырванные из салона «девятки», а громкость магнитолы вывернута до максимума. В самом гараже, где на капоте сержантской машины сидел Штука, музыка не слышалась. Она вся уходила в организм вневедомственного охранника. Гараж наполняли лишь вопли тестируемого стража порядка.

Через пять минут пытки Зелинский стал кричать:

— Я все скажу! Только убери это!

Кусков тяжело сполз с капота, затушил подошвой окурок и стал с треском срывать скотч с головы сержанта. Едва первый наушник отошел от кожи жертвы, гараж мгновенно заполнился бестолковым речитативом, могущим лишить разума даже того, у кого его отродясь не бывало.

— Я все скажу, будь оно проклято! — Глаза Зелинского уже стали краснеть.

Треснули капиллярные сосуды.

Кусков выключил музыку, отпустил трос, и сержант стек на промасленный пол гаража.

— Я вот о чем предупредить хочу. — Бутылка текилы была почти пуста, поэтому словам Штуки можно было верить без сомнений. — Время у меня есть. Поэтому если ты сейчас начнешь мне рассказывать приколы про то, как опасна и трудна ваша служба, я доведу тебя этой музыкой до полного отупения. Без возможности вернуться к нормальной человеческой жизни. Ты меня понял, Санек?

— Понял. — Сержант тяжело дышал и наслаждался тишиной. — Это Локомотив.

— Что Локомотив? — Кусков испугался, что довел мента до кондиции раньше времени.

Тот еще не выложил правду.

— Яша Локомотив… Это он велел нам ствол подкинуть.

— Яша?! — Бутылка выскользнула из ладони Кускова и со звоном упала на пол. — Он велел вам подкинуть в мою машину автомат, паленый на Эфиопе?!

— Нет. — Полицейский поморщился. — Не тебе… В первую попавшуюся блатную тачку. Мы ехали по Селезнева, смотрим, «мерс» в темноте около дома припаркован. Я в багажник сунулся, а он возьми да откройся. Туда и уложил, под коврик. А потом, уже через два часа, рулим по проспекту, видим, «мерин» на всей скорости в зеркальный фасад универмага влетает. Откуда знать было, что это ты?! Черт попутал. Я же тебя не знаю, смотрю, лицо незнакомое, но вид подходящий. Потому и сглупил с задержанием.

— Вот хорьки! — выдохнул Кусков. — А кто Эфиопа?.. Ага… — догадался он. — Как такие суки, как вы, в полиции работают? Объясни мне это напоследок, дрючок. — Виталька услышал за спиной движение, мгновенно прислонился к стенке гаража, ткнул пальцем в сторону связанного сержанта и предупредил: — Если дернешься, пожалеть не успеешь!

— Саша! — Калитка гаража распахнулась, в проеме показалась взлохмаченная полуседая голова. — Саша!

— Что хотел, Андреич? — подал голос Зелинский.

— Ты тут? — глупо переспросил сосед по гаражу. — Что у тебя за грохот такой? А ты где? В яме?

— Почти, — буркнул Штука, взял любопытного мужика за шею и с размаху закинул его внутрь.

Сосед испуганно смотрел на связанного полуобнаженного сержанта. Тело Сашка было покрыто багровыми припухлостями от мокрого полотенца, а голова — скотчем, на концах которого болтались автомобильные динамики. Рядом с ним стоял суровый крепыш в черных одеждах.

— Что здесь происходит?

— Ты откуда такой любопытный? — Штука пыхнул ему в лицо перегаром. — Полминуты всего тут торчишь, а вопросов уже задал на два дня мучительных раздумий. — Он последний раз посмотрел на сержанта, опять ткнул в него пальцем и вышел.

Андреич сглотнул слюну, услышал шум заведшегося двигателя иномарки, подпирающей ворота, и через силу выдавил:

— Может, коллег твоих вызвать?

— Не надо, — ответил Зелинский и языком нащупал во рту большую скважину.

В мосту из трех зубов остался один.

— А кто это был? — не унимался сосед по гаражному кооперативу.

— Это… начальник мой, — бросил Санек. — Я вчера на работу опоздал, вот и…

— Ты посмотри, блин, как у вас строго с этим.

В десяти метрах от гаража, держась к нему спиной и опершись на капот машины, стоял Антон. Он отошел от двери только минуту назад, поэтому не слышал разговора Зелинского с соседом по гаражу. Да ему и не нужно это было.

Теперь он знал главное. Автомат Кускову подкинули сержанты полиции. Правда, Локомотив, который велел им это сделать, не имел намерений подставить Штуку. Теперь было ясно, что Локомотив — участник убийства Эфиопа. На него работают не только братки, но и полицейские.

Глава 8

Антон вернулся домой в крайне утомленном состоянии духа. Что бы ни происходило прежде, рядом всегда оказывались Пащенко и Пермяков. Они бросали все дела, забывали о личном, спешили на помощь не раздумывая. Почему жизнь устроена так, что за эти услуги всегда приходится рассчитываться, отдавать долги?

Сейчас он не боялся, не просчитывал, во что ему обойдется помощь Пермякову. Проблемой для Антона был не вопрос отдачи долгов, а понимание того, что в жизни никогда не случается так, что можно жить по-людски всем сразу. Последние два года убедили его в том, что постоянно приходится принимать помощь близких людей либо поддерживать их.

Еще есть полковник Быков, который требует результата по другой причине. Наверное, впервые вышло так, что работа затронула личные интересы Копаева.

Он еще раз всмотрелся в зеркало. Благополучный парень. Небольшие мешки под глазами, но это не последствия перепоя, губящего почки, а банальная усталость. Белая рубашка, галстук спокойных тонов, серый, приглушенного оттенка костюм.

Разглядывая себя, Копаев думал о том, как сейчас выглядит Саша Пермяков. Маринка, его жена, на целый месяц уехала к матери на юга. Не надеясь на Пермякова, она отдала их собаку сестре мужа. Благо овчарка хорошо ее знала и ела из рук. В противном случае Маринке пришлось бы отправляться к матери с семидесятикилограммовым кобелем на поводке.

Выходит, что об аресте мужа она даже не догадывается. Как, впрочем, и сестра. Марину Пермякову можно было вызвать. У Пащенко был адрес ее матери. Речь об этом зашла еще в первую ночь после того, как Сашку водворили в СИЗО. Но, здраво рассудив и вспомнив последние события, друзья решили понадеяться на удачу и не вводить Марину в состояние шока.

Почему Копаев размышлял сейчас об этом? Потому что он очень хорошо понимал, как чувствовал себя в тюрьме Пермяков. У Сашки не было даже одежды, подходящей для такого случая. Строгий костюм и модельные туфли — не лучшая форма для пребывания в камере. Он не имел и поддержки. За двое с половиной суток у него так никто и не появился. Пермяков мог лишиться надежды на благополучный исход всей этой истории. Как теперь спокойно смотреть на свое вполне приличное отражение, зная, каково приходится Саше?

Копаев вернулся в комнату, поднял чашку с остывшим чаем. Что произошло в Екатеринбурге за полтора последних месяца?

Во-первых, городской отморозок Витя Кусков сделал то, что Антон шутя предсказывал еще год назад. Ночью он на полном ходу влетел в собственное отражение в зеркальном фасаде универмага «Центральный».

Во-вторых, в ту же ночь с пятого на шестое июня неизвестный тип на железнодорожных путях расстрелял из автомата господина Ефикова, владельца сети ресторанов.

Что дальше?

Пермяков арестован.

Что случилось потом?

Найдено тело дважды судимого Рожина.

Четыре события из жизни людей, пути которых ранее никогда не пересекались.

— А теперь все сначала, только с подключением мозгов, — пробормотал Копаев, подходя к окну.

Чем связаны Кусков и Ефиков? Автоматом, из которого, согласно заключению экспертизы, убили Эфиопа. Еще показаниями двух полицейских, продажных, как выясняется.

Теперь к этому блоку присоединяется последнее лицо — Вячеслав Петрович Рожин. Сначала он явился к Пермякову в качестве друга Кускова, а потом почему-то стал приятелем сотрудников УБОП.

Никакой он не друг Кускова. Пащенко проверил. Какие-либо отношения между Кусковым и Рожиным отсутствуют. Покойничек был связан лишь с операми из антимафиозного ведомства. Впрочем, доказать как первое, так и последнее возможности уже нет. Сотрудники водной полиции подняли со дна Исети тело Рожина. К ноге бедолаги была привязана панцирная сетка от кровати.

Вот так иногда переплетаются судьбы людей, не встречавшихся никогда ранее. Может ли теперь опер УСБ ГУВД Екатеринбурга Копаев сомневаться в том, что это не автономные вспышки вулканов Курильской гряды, а цепь событий, скованных между собой крепкими звеньями?

— Пащенко!.. — бросил Антон в трубку, едва успев вернуться домой.

С давних пор эти люди не здоровались друг с другом при телефонных разговорах, потому что очень трудно было понять, когда их день начинается, а когда заканчивается. Отсутствие привычки прощаться вечером и здороваться утром — первый признак крепкой мужской дружбы.

— Пащенко, нужно срочно поговорить с Сашкой. Мы это сделать не сможем, поэтому необходимо продумать варианты.

— Не нужно ничего продумывать, — отрезал Вадим. — Завтра утром на тюрьму по своему делу едет Меркулов.

Привычная, стабильная практика. Антон сам когда-то работал опером в открытую и темнил по-простому. Едешь к одному арестанту, а потом, пользуясь хорошим отношением к тебе оперов СИЗО, вызываешь другого, допуска к которому у тебя нет.

— Ты Сашке переброс делал? — помолчав, спросил Антон.

— Два часа назад отвез. Блок «Кэмела», как обычно, еще его «Винстона», консервов разных, колбаски, минералки… Слушай, Копаев, я верю опыту Сашки. Если так, то как в машину Штуки попал автомат?

Антон усмехнулся и вкратце, опуская детали, рассказал прокурору о встрече Кускова с Зелинским.

— Так кому это нужно, Антон?

— Есть тема, но она безумна. Эфиоп и Локомотив находятся, точнее сказать, находились в состоянии постоянной вражды. Ефиков — выскочка, визитер из столицы. Яша Локомотив — коренняк свердловский. Как этим антиподам поделить ресторанный бизнес? После появления Эфиопа доходы Яши стали напоминать мелочь, звенящую в кепке нищего. Смерть Эфиопа на данный момент нужна была только Локомотиву.

— Так в чем же безумие темы? — переспросил прокурор, не забывший, как Копаев окрестил свою версию.

— В том, что Штука — один из близких друзей Яши. Я поспрашивал. Выходит, что Штука и Локомотив — кореша до гроба. Правда, с ними, как и со всеми яркими людьми, порой случаются небольшие заскоки. Например, им категорически не рекомендуется употреблять спиртные напитки в одной компании. В принципе, им вообще пить не стоит. После этого с их крыш мгновенно срывает шифер, и они начинают совершать поступки, на которые не решились бы в трезвом виде даже под пытками. Можно вспомнить хотя бы последнюю совместную пьянку Кускова и Локомотива. Она закончилась армрестлингом, разгромом ресторана и мордобоем. Боссы, как обычно, поссорились, после чего Яша со всей братвой убыл на остров праздновать очередной день рождения, а Виталька Кусков остался в городе. Кстати, это было перед той самой ночью, когда Штука таранил «Центральный», а полицейские нашли у него автомат. У Локомотива и его людей по убийству Ефикова алиби просто железобетонное. Вот такая грустная история. Однако Земцов уверяет, что подобная ссора не могла подвигнуть Локомотива на подставу Кускова. Таких стычек у них было многое множество. Впрочем, сержант Зелинский под пыткой, которую я назвал бы изящной, признался Кускову, что автомат был подброшен случайно.

— Напомни, где работают те сержанты, — попросил Пащенко.

Антон понял, что у друга появилась какая-то идея, и сказал:

— Зелинский и Гонов. Сержанты из ОВО Центрального района. Первый в органах девять лет, второй — шесть.

Александр Зелинский выехал на смену, тая в душе злость и горечь, результат насмешек коллег. Фонарь под глазом и разодранные запястья, спрятать которые, в отличие от кровоподтеков на теле, было невозможно, стали предметом всестороннего и весьма тактичного обсуждения перед выездом.

— Зеленый, ты больше не давай ей привязывать руки! — советовал командир взвода Максаков. — Они, бывает, в такой раж входят, когда кончают, что фофан под глазом — это просто подарок, самое невинное из всех возможных последствий. Нашли бы тебя с перегрызенным горлом, а замполиту потом пришлось бы отмазки строчить. Мол, с честью исполнив свой служебный долг…

Альтернативных объяснений у Зелинского не находилось. Перекрывать кран, из которого хлестал яд, ему не хотелось. В этом случае Саньку пришлось бы рассказать о том, как его, словно Чебурашку, пытал екатеринбургский авторитет. Поэтому он терпел и лишь сверкал подбитым глазом из-под темных стекол очков.

Его напарник Гонов на разводе вроде как держался молодцом. Но потом Саня заметил, что тот выглядел серьезным и понимающим лишь тогда, когда старший экипажа смотрел на него. Стоило Зелинскому отвернуться, как Гонов взрывался в беззвучном хохоте.

Зелинский испортил задорное настроение напарника сразу, едва их «шестерка» с синей полосой тронулась в путь.

Он сорвал очки, бросил их на приборную панель и заявил:

— Что ты ржешь, придурок?! К тебе в гости Кусков еще не захаживал?

С лица Гонова сползла улыбка.

— Кусков?..

— А ты думаешь, парень, это я веселюсь? Торчу от того, что меня телка привязывает и стегает?! Может, мне раздеться, чтобы ты еще сильнее расхохотался?! Только это не от кнута, придурок, а от мокрого вафельного полотенца!.. Тебя никогда таким не хлестали, да? У меня есть в бардачке.

Они съездили по мелочи — квартирный дебош — на улицу Выставочную, потом остановились и вышли из машины.

— Я об одном жалею, — признался Зелинский. — Нужно было этого Шумахера там, в универмаге, прибить. Чем мы рисковали? Ничем. Автомат в его багажнике. Вынули бы, тачку свою расстреляли бы в упор, да и дело с концом. Автомат Штуке в руки — и тогда не было бы этих последствий.

— Локомотив в курсе, что мы Кускову ствол подкинули?

— А то!.. Он чуть не убил меня. Кто же знал, что это «мерс» Кускова?!

— А Яшка и не говорил тебе, что автомат нужно в машины класть! — вскипел Гонов. — Он велел сбросить, не сказал, что в багажник бесхозной тачки. Я тебе то же самое твердил. А ты уперся. Нет, мол, нужно все правильно. Теперь расхлебывай. Остается только догадываться, какие сейчас разборки начнутся. Ты сам подумай, что будет после того, как Штука приедет к Локомотиву и предъявит претензии! Яшка скажет: «Виталька, милый, я Эфиопа убрал, чтобы мы с тобой спокойно вместе работали и нам никто не мешал. А то, что два идиота тебе автомат в машину подкинули, так это чистая случайность. Хочешь, я им скажу, чтобы они никогда в жизни так больше не поступали?» Он ведь скажет. Нет?

Зелинскому было плохо и без этих разъяснений. Он впервые решился на поступок, подобных которому никогда не совершал, перевел вагон своей жизни на соседние рельсы. Ему было хорошо известно, что к нарушению закона склонны не только уголовники, но и сами служители правопорядка. Однако Саня не думал, что перескочит этот путь так быстро. Теперь поступки, на которые ранее он никогда бы не решился, стали происходить в его жизни почти ежедневно. Они наматывались один на другой точно так же, как буксировочный трос на локоть. Зелинский не хотел верить в то, что этот трос рано или поздно обязательно закончится крюком, но знал, что так и случится. Оттого ему и было тошно.

Эх, если бы не это желание денег!.. Они такие легкие, почти неосязаемые в руках, но почему так тяжело достаются?

Когда еще ничего не произошло, Саньке казалось, что он получил мало. Сейчас чувствовалось, что от веса этих купюр прогибается полка шкафа, стоящего в уютной однокомнатной квартире.

Решение — конечно, неверное! — было принято за секунду до того, как в салоне затрещала радиостанция.

— Двадцать девятый, ответь «Вышке»!..

Члены экипажа отбросили в стороны недокуренные сигареты и заняли свои места.

— Слушаю, «Вышка», — пробурчал в переговорное устройство Зелинский.

— Направляйтесь в транспортную прокуратуру. Там вас ждет прокурор Пащенко. У него есть какие-то вопросы по вашему июньскому задержанию. Только долго, ребята, там не сидите.

— Какого черта нами интересуется транспортный прокурор? — задумчиво процедил Гонов.

— Мозги включи, — буркнул Зелинский. — Ефикова расстреляли на железнодорожных путях. Это вотчина транспортной прокуратуры. А наше дело к этому привязано задержанием возможного подозреваемого.

— Правильно, — успокоился Гонов. — Вот как хорошо ты мыслишь, Зеленый, когда тебя телка привязывает.

— Заткнись! — заявил Сашок и побледнел.

Зелинский поднялся на третий этаж, постучал в дверь и приоткрыл створку. За его спиной, словно тень, готовая шагать след в след, замер напарник.

— Кто такие? — справился мужик в форме прокурора, лицом похожий на молодого актера Василия Ланового.

Он писал в своих бумагах какие-то глупости и был явно недоволен тем, что его оторвали от этой бестолковой работы. Некоторые делают что угодно, лишь бы не перетрудиться.

— Гонов и Зелинский. Нам сказали, что мы вам зачем-то нужны.

— Да, — подтвердил прокурор, вложил ручку в дело на манер закладки и отодвинул его в сторону. — Наслышан. Молодцы. Вас хоть отметили?

— За что? — не понял Гонов.

— Как это за что? Убийц по горячим следам у нас не каждый день задерживают.

Зелинский поморщился так, словно дамочка немалого веса в автобусе наступила шпилькой на его пальцы. Он сообщил, что отметили, и, желая побыстрее выскользнуть из этой неприятной лужи расспросов, полюбопытствовал, зачем экипаж понадобился прокурору.

— Вы в мае задерживали гражданина по фамилии Сомов?

— В мае? — Гонов наморщил лоб. — Мы каждый день по несколько задержаний производим.

— Но не человека с бронзовыми плитами, украденными с монумента славы!

— С плитами? — Зелинский округлил глаза. — Бронзовыми? Какими плитами? Мы никого похожего не задерживали.

— Ерунда какая-то!.. — Прокурор растерялся и стал ватными движениями разыскивать что-то на столе.

Это оказалась половинка обычного листа писчей бумаги.

Он сосредоточился на написанном, потом поднял голову и сказал:

— Тридцать девятый экипаж. Зелинский и Гонов.

Зелинский улыбнулся.

— Мы — двадцать девятый экипаж. А тридцать девятый — это…

— Тоцкий и Пьянков, — помог ему Гонов.

Пащенко заметно огорчился из-за собственной и чужой невнимательности и исправил старые записи.

А что было делать, если судья, как ни старался, среди сотен своих дел не нашел ни одного, где фигурировали бы нужные ему фамилии?

— Значит, Тоцкий и Пьянков. Извините, ребята, проколы случаются у всех. До свидания.

«Придурок форменный», — пронеслось в голове Зелинского.

— Ребята! — застал их в дверях голос форменного придурка. — Дорога ложка к обеду! — Пащенко вскочил из-за стола. — Не в службу, а в дружбу. В прокуратуре двух здоровых мужиков найти — проще застрелиться. Помогите этот сейф к окну передвинуть, а?

Нет проблем. Сейф засыпной, но через минуту он был уже там, куда его просил переместить прокурор. Сержанты приняли устную благодарность и скрылись за дверью.

Пащенко криво улыбнулся и обернулся к Копаеву, выходящему из его кабинета, спаренного с комнатой отдыха. Интересно, не напрасно ли тот четверть часа натирал судейский сейф до блеска? Время покажет.

Глава 9

Времени у Меркулова имелось очень мало. Не больше пяти минут. За триста секунд нужно было получить от Пермякова ответы на три вопроса.

Какие прямые доказательства его вины предъявил ему Кормухин?

Кто из незнакомых людей выходил с ним на связь перед арестом?

Что должен сделать Пащенко?

Ответы оказались столь же коротки, насколько конкретны были вопросы.

Есть заявление Рожина и фальсифицированная аудиозапись, где будущий покойник договаривается со следователем о порядке и правилах сделки. Существуют и акты о вручении документов на дом в Сочи старшему следователю Пермякову.

В течение трех недель, предшествующих аресту, ему дважды звонил все тот же Рожин и, не упоминая мотивов, побуждающих его на такой шаг, просил о встрече. При последнем разговоре заинтригованный Сашка, не понимающий, о чем идет речь, пригласил Рожина к себе в кабинет. Следствие полагает, что именно эта встреча и принесла те плоды, которыми теперь руководствуются УБОП и комитет в лице Кормухина.

Наконец, последнее. Что должен сделать Пащенко? Да ничего. Ни он, ни его знакомый.

— Это о ком он, Вадим Андреевич? — поинтересовался Меркулов.

— О генпрокуроре, — отрезал Пащенко.

Ответ на последний вопрос говорил о том, что Антон Копаев и Пащенко теперь обязаны разбиться о стену. Хотя лучше было бы, конечно, ее проломить. Сашка явно хотел дотянуть до предъявления обвинения или, что не исключено, до суда. Там он все сделает сам. Пермяков не хотел, чтобы Пащенко и Антон взваливали на себя то, что не должны.

«Боже мой! — горько усмехаясь в душе, думал Антон, говоря с Пащенко. — Пермяков даже не догадывается о том, что я коп, который официально расследует его дело с другой стороны».

Пермяков лежал на нарах, закинув руки за голову, и смотрел в потолок Екатеринбургского централа, растрескавшийся от столетней угрюмости. За это время его десятки раз ремонтировали и забеливали, но проходил месяц, и трещины появлялись на том же месте. Ни Пащенко, ни Копаева Александр не видел со дня ареста, но сейчас, водя взглядом по морщинистой поверхности, он знал, что они еще ближе, чем были вчера.

Днем появился следователь Меркулов. Саша не раз слышал о нем, но встретиться им не пришлось. Меркулов задал всего три вопроса. На взгляд любого, кто сходил с ума за стенами этого заведения, могло показаться, что такая скудность является признаком отбывания номера вместо реальной работы. Однако Пермяков носил слишком потертый китель следователя. Он прекрасно понял, что Пащенко и Копаев устами Меркулова спросили его о самом главном. Сейчас друзья, находящиеся в условиях абсолютной свободы, пытались выяснить причину, по которой Александр оказался здесь.

Пермяков и сейчас не знал, зачем кому-то понадобилось подставлять его под удар. Если это сторонники Кускова, то зачем оно им нужно? Он и так предоставил в суд все, что требовалось для освобождения Штуки. Сашка подшил в дело документ, утаивать который не имел права — результат баллистической экспертизы. Тот самый, прямо указывающий на то, что огонь по «Мерседесу» Кускова велся с расстояния менее чем в один метр. Эта бумага не доказывала ложь сержантов, но и не подтверждала того факта, что это была принудительная остановка водителя, потерявшего контроль над ситуацией. А автомат — это вообще смех.

Кусков не помнил, что с ним было в тот вечер и последующую ночь. Это, разумеется, не алиби. Но не было и подтверждения, что стрелял он. Девчонка из стриптиза утверждала, что он весь вечер сидел в кабаке, пил без меры, а потом почти всю ночь был с ней. Сам Кусков не мог настаивать на этом, так как опять же ничего не помнил. Только теперь это лучшее подтверждение того, что он не лгал. Одно дело забыть, как ты стрелял в Эфиопа, и совсем другое — подробности своего настоящего алиби. Нужно быть полным идиотом, чтобы при таком количестве свидетелей и полном отказе Кускова пытаться обвинить в смерти Ефикова именно его.

Бройлерный следователь из районного РОВД от пассивной голодовки отощал до того, что на него без боли нельзя было смотреть. Гаишник, напротив, сбрасывать вес не собирался. Он торчал в СИЗО уже месяц и сам признавался, что потяжелел за это время килограммов на пять.

Наплевать на все было лишь тучному дядьке. Пермяков первое время пытался определить его возраст, но вскоре бросил это занятие. Через два дня совместного пребывания он не выдержал и нарушил порядок, известный ему, конечно, только понаслышке. Никогда не лезь ни к кому в камере с расспросами и не интересуйся ничем, кроме того, о чем тебе уже рассказали. Подобное поведение в неволе никогда не поощряется и наталкивает сокамерников на размышления. Однако к исходу второго дня Сашка пренебрег этим правилом. Он долежался на нарах до того, что затекла и онемела спина, потом сел и стал с хрустом разминать плечи.

Толстяк по-прежнему лежал и всем своим видом напоминал не арестанта, а часть интерьера. Александр присел на нары напротив, сунул в рот сигарету.

— Поговорить хочешь? — услышал он сквозь пелену дымка, вырвавшегося на волю.

— Неплохо было бы, — согласился Пермяков. — Мылом, пока мне не передали, вашим пользовался. Сигареты ваши курил. Чай крепкий, пока свой не получил, ваш пользовал. Знаю, что зовут Германом Ивановичем, что на конвой с прибором кладете и биографией Пушкина, судя по книге, увлечены. Не так мало для мимолетного знакомства, но ничтожно для совместного пребывания за решеткой. Еще у меня возникло такое чувство, что вы из тех, на кого можно положиться. Во всяком случае… — Он замолк и скосил взгляд в сторону.

— Во всяком случае тут, — помог ему толстяк.

Потом он посмотрел на Пермякова поверх очков, снял их, отложил в сторону книгу с известным всему миру профилем с бакенбардами, выдавленным на обложке, и представился:

— Начальник Вереснянского областного ГУВД, генерал-майор милиции Гросс Герман Иванович, к вашим услугам. Оборотень в погонах, масштабный растратчик, организатор преступного сообщества.

— Это круто, товарищ генерал-майор, — согласился Пермяков.

— Согласен. А вы, капитан юстиции, как понимаю, всего-то жалкий взяточник?

— Почему жалкий? Я домами беру.

— Мелко плаваешь, — оценил генерал моральный облик сотрудника прокуратуры.

— Здесь не Вереснянск, — возразил Пермяков. — Не развернешься.

— А свинья, капитан, везде грязь найдет.

— Было такое дело, — согласился Александр.

— Было или будет?

— Уже есть.

— Это плохо. — Гросс сел на нары и вынул из кармана спортивной куртки пачку «Собрания». — Кто подставил — знаешь?

— Пытаюсь понять. — Сашка потряс сигаретой над пепельницей генерала. — Но пока не выходит. А вас куда потом? На этап?

Генерал посмотрел на Пермякова как на слабоумного.

— Какой этап, капитан? Дня через два-три меня выпустят и на пенсию отправят. Думаешь, ты тут главный оборотень? Нет, я. Запомни, Пермяков, при постоянной работе в сети всегда попадает тот, кто нужен, а при массовом забое — кто под ногами мешается. Это все история, Пермяков: враги народа, врачи-вредители, оборотни в погонах. Из одной оперы. И посадить толком ума не хватает, и извиниться чести у них нет. Только карьеры как косой выкашивают, суки. Лучше бы они в месяц по три, да тех самых, чем за день пятьдесят, из которых тех самых — ноль целых пять сотых. — Последние слова генерал произнес шипящим шепотом и закончил их плевком в пепельницу.

Потом Гросс долго смотрел на Пермякова, словно пытаясь понять, стоит ли вообще с ним разговаривать. Александр молча держал этот взгляд, периодически поднося к губам сигарету.

— У тебя есть адвокат?

— Нет, — признался Саша. — Но вызову сразу, когда пойму, что он нужен.

— Не спеши. — Генерал поднялся, подошел к раковине, сполоснул лицо и вернулся на место. — Расскажи мне о себе, Пермяков.

Яша Локомотив узнал, что сотрудники водной полиции обнаружили труп Рожина гораздо раньше, чем он рассчитывал, и понял, что это следующая темная полоса в череде текущих дней. Яша был внешне очень спокойным и рассудительным человеком. Он терял контроль над собой лишь после приема внутрь изрядной дозы спиртного.

Этим Локомотив был похож на своего старого знакомого Кускова. Правда, месяц назад произошло нечто такое, что слегка расстроило их долгую дружбу. Виталька немного выпил и почудил. Но подобное случалось не единожды, тем более что частенько инициатором таких размолвок выступал и сам Локомотив. Поэтому обиды хватило лишь до того момента, когда вся братва прибыла на остров для празднования дня рождения Яши. Там виновник торжества сразу почувствовал, что Штуки не хватает. Не было той остроты и экстрима, к которому привык Яша, находясь в одной компании с Кусковым.

Все шло хорошо. Уехав на остров, Локомотив обеспечил себе алиби, находился на глазах у сотни людей. Называть свидетелями тех, с кем Яша делил барыши, полученные в результате преступной деятельности, сотрудникам УБОП не хотелось. Однако факт оставался фактом. В момент убийства Ефикова Локомотив находился на острове, в тридцати километрах от рельсов, на которых закончил свою жизнь хозяин ресторанного бизнеса Екатеринбурга.

Собственно, никто из коллег Земцова, начальника отдела по борьбе с бандитизмом, и не предполагал, что Яша сам возьмет в руки автомат и выйдет в ночь. Удивляться не стоило и тому, что на острове находились все его люди. Разрядить магазин автомата в Эфиопа мог кто угодно. Например, приглашенный киллер-гастролер. Но чтобы привлечь Локомотива к такому безобразию, как заказное убийство, в данном случае нужно было как минимум найти того гастролера. Да еще убедить его признаться даже не в том, что он действовал от имени Яши, а в том, что просто стрелял.

Рассчитал Яша правильно. Кто нам мешает, тот и поможет. За три месяца обработки пары сержантов из вневедомственной охраны Локомотив в очередной раз убедился, что неподкупных людей на свете нет. Некоторые изменяют делу из-за денег, вторые — из желания испытать чувство опасности. Третьи просто мстят своим за прошлые обиды.

Зелинский и Гонов относились к первой категории. Яша готов был потратить на устранение Эфиопа сто тысяч долларов и боялся, что менты запросят в два раза больше. Однако все оказалось гораздо проще, чем он предполагал. Зелинский неожиданно назвал сумму, при оглашении которой Яша надул щеки и изумленно выдохнул.

— Что, это много? — поинтересовался сержант. — Если так, то поищи других дураков.

Локомотив покачал головой.

— Да, сумма внушительная. Но раз вы гарантируете, то пусть будет так. Двадцать так двадцать.

Далее шли инструкции. Этой расстрельной команде нужно было всего лишь прикончить Эфиопа и сбросить автомат вместе с телом, как это принято — по мнению Яши, иной версии, помимо заказухи, менты и не выстроят! — либо неподалеку. Заниматься импровизациями Зелинского и Гонова никто не просил. Однако те в своем рвении заработать пятую часть того, что могли бы получить на самом деле, превзошли все ожидания.

О том, что эти два придурка подкинули автомат какому-то деловому в багажник «мерса», а потом еще его же и задержали, Яша узнал не от них, а из утренних новостей. Он сидел с женой дома, на огромной кухне перед телевизором и завтракал.

Сначала рассказали о том, что на железнодорожных путях у вокзала было обнаружено тело некоего гражданина.

«Все правильно, — довольно подумал Яша. — Только место для этого дела они выбрали весьма странное».

Когда же во весь экран диагональю семьдесят два сантиметра высветилась физиономия Кускова, с ломтя хлеба, находящегося в ладони у Яши, на скатерть липким дождем посыпалась золотистая икра. Кусков был уже трезв, но уничтожить впечатление о том, что он всю ночь пил и занимался противоправными поступками, было невозможно.

— А чего это Виталька в новостях делает? — изумилась жена.

— Назовите себя, — попросил репортер Кускова, и лицо товарища Локомотива озарил яркий свет софита.

— Пошел ты!.. — Штука, руки которого были скованы за спиной браслетами, попытался достать журналиста ногой.

— Виталька не меняется, — заметила жена.

— За что вас задержали? — не унимался служитель прессы, хотя и без этого вопроса было видно, что Кускова взяли не по ошибке.

— Я тебе… все разобью вместе с твоей… камерой!..

— Ну, что ж, — заключил репортер. — Каждый гражданин России имеет право не свидетельствовать против себя.

Ломоть хлеба окончательно вывалился из рук Яши, когда он услышал о том, что Штуку нашли в собственной автомашине внутри универмага. В багажнике его «мерина» еще дымился ствол автомата Калашникова.

Потом екатеринбургский авторитет лицезрел на широком экране две вполне серьезных и знакомых физиономии. Сержанты рассказывали такие жуткие истории, что на голове Локомотива зашевелились волосы.

Хуже всего было то, что с момента освобождения Виталька ни разу ему не позвонил. Кусков отлично знал, кому нужна смерть Эфиопа. По всей видимости, он не строил многообразные версии относительно своего задержания. Яша каждый день отправлял на тюрьму посылки, через конвой передавал малявы, в которых уверял старого друга в том, что он не имеет к подобной подставе ни малейшего отношения. Однако ответов Локомотив не получал.

И вот Штука уже неделю на свободе, но ни разу не дал о себе знать. До этого не проходило ни единого дня, чтобы они не виделись. Локомотив не раз отправлял людей на поиски Витальки, но те возвращались ни с чем. Ответ был один: ни по одному из известных адресов Штуки нет и не предвидится.

Это была самая широкая темная полоса, но на этом неприятности не заканчивались. Яша Локомотив узнал, что дело об убийстве Эфиопа передано следователю Пермякову, славящемуся своей неподкупностью и откровенной твердолобостью, и занервничал. Шок от задержания Кускова еще не прошел, и на его фоне Яша опять совершил ошибку. Он счел случайное задержание Штуки даром божьим и решил разыграть эту карту.

Виталька в тюрьме затаил обиду. Еще неизвестно, что он сотворит, если окажется на свободе. Штука уже все равно не простит. Так какая теперь разница, привяжут его к убийству Эфиопа или нет? Не будет ли лучше, если каждый останется там, где находится сегодня?

Имея представление о следователе Пермякове и не зная обстоятельств дела, он вызвал к себе очередного должника, некоего Славу Рожина. В порядке компенсации долга Локомотив предложил ему сыграть небольшую роль в деле отстранения от исполнения служебных обязанностей следователя Пермякова. Тот не найдет доказательств вины Кускова, и, скорее всего, его освободит. А это надо?

Пусть лучше будет толковая подстава. Пермякова отметут свои же, посчитав нечистоплотным. На его дело поставят того, у кого перед глазами будет торчать вечно живой Пермяков и те последствия, которые могут наступить в том случае, если ему захочется освободить Кускова так же, как и бывшему следователю. А что нужно сделать со Штукой, если его освобождение начальству не понравилось? Правильно, снова затолкнуть за решетку.

Яша знал систему и был уверен в том, что не ошибается.

С этой работой Рожин справился безукоризненно. Ему поверили как менты, так и сам Пермяков. Очередное доказательство того, что неподкупных людей на свете нет. Все дело в цене. Пермяков не взял деньги, зато, будучи стесненным в жилищном вопросе, легко повелся на дом в Сочи. Вот тебе и твердолобый!..

Кускова освобождают из следственного изолятора, посчитав незаконным его дальнейшее содержание под стражей, и тут происходит неожиданное. Рожин, совершенно жалкий до этого момента, вдруг расправляет крылья и с полной отмороженностью в голосе заявляет о том, что его долг по сравнению с масштабами выполненной задачи — ерунда. Тридцать тысяч долларов. Вот сколько Яша обязан выплатить ему за помощь в деле устранения Пермякова. Если Локомотив не готов к этому, то Рожин может еще раз сходить в УБОП. Каждый день раздумий увеличивает означенную сумму ровно на тысячу баксов.

Тем, кто не понял, можно дать дополнительное объяснение этой ситуации. Криминального авторитета Яшу Локомотива попытался поставить на счетчик рыночный кидала Рожин с пошлым прошлым и мутным настоящим. Обозначить каким-либо определением его будущее не представляется возможным, потому как у таких людей его просто не может быть.

Яше пришлось вызывать полицейских, еще не отошедших после первой вздрючки, и ставить им очередную задачу в качестве возмещения морального вреда.

Лучше бы Яша занялся этим сам. Получилось как всегда. Локомотив не мог понять, как эта парочка полных идиотов была допущена к охране общественного порядка. Через сутки Зелинский сообщил Локомотиву, что дело сделано, концы спрятаны в воду. Тот понял это дословно и успокоился. На следующий день мусора-водомуты выволокли из воды Рожина и, конечно, опознали. Это у ментов делается быстро! С розыском хуже, но вот тут они мастера.

Яша понял, что заваривается каша. Она пухнет, увеличивается в размерах и будет готова как раз тогда, когда все закончится. Он даже догадался, для кого эта каша готовится. В конце всей этой истории его усадят за стол перед огромной тарелкой и заставят жрать.

Эх, Зелинский, эх, Гонов… Одним словом, если хочешь, чтобы все рухнуло и обратилось в пепел, положись на профессионализм ментов. Одна кровать с панцирной сеткой чего стоит, мать их. Коза ностра!..

В тот день, когда Виталька Кусков приматывал к голове несчастного Зелинского динамики и бил его мокрым полотенцем, Локомотив вызвал к себе Сороку, то бишь Ферапонтова, и Подлизу.

Глава 10

Телефон заработал в кармане Копаева, когда он вышел из конспиративной квартиры, где встречался с Быковым. Полковник выслушал доклад опера спокойно. Удивляться этому не стоило, поскольку причин для волнения еще не было. Информация, полученная Копаевым в ходе наблюдения за Зелинским, была интересна, но ее требовалось перепроверить. Кто поверит на слово продажному сержанту полиции, который находился под пытками? Кусков — не слишком опытный дознаватель. Выжать — да, может. Но и провести его при таких обстоятельствах не трудно.

— Ты думаешь, он поверил Зелинскому? — спросил Быков, когда Антон закончил говорить.

— Кусков? Вполне возможно. Информация не кажется высосанной из пальца.

— Пащенко еще не подозревает тебя?

— В том, что я опер из УСБ? Нет. И не заподозрит.

Быков прошелся по гостиной, дымя сигаретой.

— Антон, нужно отработать Гонова. Наверняка он поет в унисон с Зелинским. Ты опер управления…

— Я займусь этим. Какие у меня позиции в мэрии?

— Железобетонные. Не волнуйся.

Быков не работал на авось, надеясь только на то, что начальник отдела кадров мэрии и руководитель правового управления пойдут ему навстречу и после его ухода не позвонят Лукину. У первого был задержан сын за распространение курительных смесей, а второй шагу бы не сделал без совещания с первым. Начальнику отдела кадров сын нужен был дома, а полковнику Быкову — легенда Копаева в мэрии. Они сумели договориться.

Телефон заработал.

Антон вышел из подъезда, по привычке быстро осмотрел дом, вынул мобильник из кармана и услышал:

— Антон, ты где?

— В центре.

— Нужно встретиться.

— Через полчаса у нашего кафе.

Это заведение находилось неподалеку от спорткомплекса, где Копаев, Пащенко и Пермяков совсем недавно играли в футбол. Антон сел в машину, попетлял по городу, убедился в том, что его не ведут, и подъехал к кафе.

За столиком сидел прокурор в костюме, а у дверей, обидчиво поджав хвост, скучал Рольф — немецкая овчарка.

— Ты чего это с собаками по городу шляешься? — удивился Антон.

Пащенко махнул рукой.

— Моя к матери на два дня собралась, псину не с кем оставить. Короче, Меркулов доработался до головной боли и температуры, — сообщил прокурор.

— Что так?

Оказалось, что вездесущий, никогда не отдыхающий Меркулов закончил чистку стоматологических клиник. Теперь на столике перед Копаевым и прокурором лежал список из двухсот сорока фамилий. Девять десятых из этого числа были вычеркнуты рукой Меркулова с его же пояснениями. Из общего числа тех, кто за последние полгода производил протезирование зубов с использованием драгоценных металлов, в первую очередь были исключены женщины. Их оказалось больше всего. Семьдесят шесть. Пусть изменил, в постели с другой бабой застукала, но не могла мужняя жена, пусть и гражданская, теряя зубы, волочь его по песку вместе с панцирной сеткой, привязанной к ноге, чтобы утопить!..

Вторую группу Меркулов решил исключить на том основании, что ветераны Великой Отечественной войны вряд ли станут заниматься уничтожением полицейских стукачей.

— Третья категория оказалась самой малочисленной, — сказал Пащенко. — В ней всего пять очень важных персон: мэр города, начальник судебного департамента, начальник ГУВД, при них член Союза писателей России Заякин и руководитель Сибирского отделения «Яблока» Подвышников.

— Меркулов алиби проверял? — съязвил Антон.

Полицейских, таможенников, сотрудников ФСБ и налоговых инспекторов оказалось восемь.

Оставалось восемнадцать.

— Пятеро из этих золотозубых судимы, — подвинув лист так, чтобы на виду оставались лишь эти восемнадцать фамилий, продолжил просветлять ситуацию Пащенко. — Остальные перед законом чисты. На отработку уйдет не менее недели. Какие будут предложения?

Копаев тяжело вздохнул и стал рисовать на бумаге рожицы. Он мог ошибиться со сроком установки протеза. Это подтвердила и экспертиза. От года до двух месяцев. Если бы знать, что эксперт именно так определит возраст имеющейся части протеза, то этих результатов можно было бы и не дожидаться.

— А что вы хотите? — удивился тот, увидев возмущение Меркулова. — Этот фиксатый тип может быть как диетчиком, так и обжорой, нервным человеком, имеющим привычку скрипеть во сне зубами, или меланхоликом, открывающим рот раз в день, когда просит продать ему молока.

Все правильно. Антон любит мясо, а этот растяпа, теряющий на ходу зубы, может оказаться поклонником манной каши. Но это полбеды. Зуб на песке мог оставить любой из отдыхающих граждан, в приступе голода укусивших шампур. Рана на руке Рожина могла образоваться совершенно иным способом, нежели тем, о котором догадывается прокурор.

При любых других обстоятельствах этот принцип поиска возможного преступника, дающий конец нити, ведущей к разгадке ареста Пермякова, можно было забыть. В лучшем случае — оставить на потом. Когда будут отработаны все версии, включая межгалактическое вмешательство. Но сейчас обстоятельства складывались так, что обломок золотого моста, хранящийся в вещдоках Меркулова, был той самой печкой, от которой приходилось плясать. Ведь арест Пермякова явно не укладывался в рамки борьбы с оборотнями в погонах. Во всяком случае, в ладоши по этому поводу еще никто не хлопал.

Копаев скользил по списку беспомощным взглядом и с тоской думал о том, как плохо сейчас Пермякову. Естественно, с ним обращаются так, как он того не заслуживает. Сотрудникам УИН совершенно наплевать, кто сидит во вверенных им помещениях. Раз попал туда, значит, так ему и надо. Антон хорошо представлял себе характер Сашки и был почти уверен в том, что тому уже перепало дубинкой по ребрам. Копаев представил, как это могло выглядеть, и заметил, что его рука, лежащая на списке, начала дрожать в бессильной ярости. Пермяков там, а они, двое здоровых, умных мужиков, друзья, не в силах сделать ничего, что приблизило бы его свободу.

Водя взглядом по бумаге с комментариями Меркулова, оперативник УСБ вдруг замер и напрягся.

— Что? — мгновенная стойка Антона не ускользнула от внимания Пащенко.

— Назови еще раз фамилии милиционеров, задержавших Кускова в универмаге.

Антон и сам знал эти фамилии! Ему нужно было, чтобы Пащенко стал соавтором открытия!

— Гонов и этот… Как его?.. Тьфу ты, черт!

Копаев ждал, и прокурор понял, что подсказки не будет. Он напрягал память, хотя совершенно не понимал, зачем Антону это нужно.

— Зелинский, — наконец-то бросил он. — Точно. Сержант милиции Александр Сергеевич Зелинский.

Копаев рывком придвинул к нему лист и ткнул в список пальцем. Под его ногтем значилось: «Зелинский А.С., 2-я ст. п-ка, 30. 04. 2013 г.».

— И ты в это веришь? — растерялся Пащенко.

— А ты веришь в то, что Пермяков вымогал дом?

Рольф с тоской во взгляде смотрел на то, как его великий хозяин вставал из-за столика. Сегодняшний день был одним из самых счастливых дней в жизни пса. Великий хозяин взял его с собой. Да не просто позволил побрызгать на куст, а посадил в машину.

— На черта он нам сдался? — поинтересовался Копаев.

— «Волгу» стеречь.

Свою машину Антон оставил у кафе.

До отдела вневедомственной охраны Центрального района они доехали довольно быстро, всего-навсего за десять минут.

— Зелинский сегодня отдыхает, — заявил дежурный. — Он вчера работал.

Пащенко кивнул, вышел и вернулся в машину, где его ждал Антон.

— Зелинский сегодня отдыхает. Он вчера работал, — повторил прокурор слова дежурного. — Где может отдыхать одинокий вневедомственный охранник? Дома. Или у бабы. В любом случае нужно ехать на улицу… Где он живет?

Еще через десять минут они были у того самого дома, возле которого трое суток назад караулил Зелинского Кусков. Артур и Вадим уже давно считали в сутках не часы, а минуты. Шестьдесят, сто двадцать, двести сорок, конец рабочего дня. Далее сверхурочные по собственной инициативе. Все сначала: шестьдесят, семьдесят… А Сашка Пермяков считает не минуты, а секунды. Он — там.

Зелинский выбрался из подъезда почти в восемь часов. Начиналось все просто. Сначала Пащенко сходил к дому и быстро вернулся. Нужны были окна, точнее — свет в них. Ожидания его не обманули. Свет в квартире Зелинского был. Без четверти восемь он погас. Еще через пять минут из подъезда вышел сержант полиции.

— Что-то рожа у него как после Масленицы, — заметил Копаев.

— Тебе зачем его внешний вид? Куда это он? — добавил Пащенко, сообразив, что полицейский направляется вовсе не к остановке общественного транспорта.

С десяток минут они крались за Зелинским как воры. Тот уверенно шел к пустырю, то переходил дорогу, то пропускал мимо себя мчащиеся машины и снова возвращался на ту сторону, где со скоростью пять километров в час бесшумно передвигалась «Волга».

— У него что, бортовой компьютер из строя вышел? — заявил Пащенко, видя, как Зелинский, оглядываясь, в пятый, наверное, раз пересек дорогу и вернулся обратно. — Что он мечется как раненый?

Копаев усмехнулся.

— Пащенко, так проверяются лица, не знакомые с правилами оперативно-розыскной деятельности. Наш друг полагает, что таким образом он держит ситуацию под контролем.

— Нормально он держит! — возмутился прокурор. — Мы за ним уже два километра тащимся!.. — Он хотел еще что-то добавить, но сменил тему: — Гаражи, Антон. Вот куда мы едем. Значит, у нашего мальчика там машина?

Да, у Зелинского там была машина. ВАЗ-21093, хранящаяся в гараже под номером 1285. Открывая замок, он в последний раз оглянулся и, конечно, никого не заметил. Пащенко остановил «Волгу» за первым из пяти рядов гаражей и сейчас терпеливо ждал, пока сотрудник вневедомственной охраны скроется в чреве своей недвижимости.

Антон сейчас не думал о том, что Зелинский знает его в лицо. За стремлением помочь другу он потерял одно из главных профессиональных качеств — умение оставаться незамеченным на улице. По мнению Копаева, оперативник УСБ должен исчезать из поля зрения людей, могущих узнать его, до того, как это случится. Это как работа телевизора — нажал кнопку, он включился. На экране — оперативник УСБ. Работа сделана — снова нажатие кнопки. Экран чист. Никто не должен знать, где все это время обитает оперативник УСБ.

— Господин Пащенко, почему бы вам не постоять на шухере? — спросил Антон.

— Считаешь, это правильное решение?

— Я считаю, пусть лучше продажный коп увидит лицо менеджера строительной компании, чем транспортного прокурора.

Вряд ли Зелинский, распахивая ворота гаража, нажимал какие-то кнопки. Он сделал это давно и сейчас был вынужден расплачиваться за опрометчивость. Как бы то ни было, он уселся за руль, включил двигатель для прогрева и неожиданно увидел рядом знакомое лицо.

Это лицо смутно всплывало в памяти сержанта, но никак не желало совмещаться с каким-то событием в его жизни. В окне появилась рука и схватила его за шиворот. Грубая сила выдернула Санька из-за руля и швырнула на пол.

Сержант упал и понял, что его волокут к выходу. Все происходило настолько стремительно, да еще в таком неприятном для его воспоминаний месте, что он лишь сжался как кролик и молчал. Наконец Санька дотащили до багажника «девятки» и поставили на ноги. Зелинский провел мутным от ужаса взглядом по лицу крепкого молодого парня и понял, что его опять будут бить. За последние два месяца он совершил три нехороших поступка, и за каждый из них вполне можно было расплатиться тяжкими телесными повреждениями. В часы раздумий Зелинский проводил более глубокий анализ ситуации и с горечью соглашался с тем, что летальный исход тут совершенно не исключен.

Сейчас он глядел в лицо Копаеву, не узнавал его и раздумывал, по какому поводу тот прибыл. За Эфиопа, считал Зелинский, с ним расплатились сполна. Оставались Рожин и…

— Зелинский, открой рот, — заявил парень.

— На какую тему? — не понял Санек.

— Просто распахни пасть.

Первая мысль сержанта была о том, что едва он откроет рот, ему тотчас в него что-нибудь сунут. Эта догадка настолько овладела сознанием сотрудника вневедомственной охраны, что он крутанул глазными яблоками и судорожно сжал челюсти.

— Вот барс, а? — возмутился парень, и Зелинский догадался, что операцией правоохранительных органов в этом гараже даже не пахнет.

Между тем парень играть в гляделки не собирался. Он одной рукой схватил сержанта за затылок, второй дотянулся до щеки и большим пальцем изо всех сил надавил ему за ухом. От резкой боли мышцы мгновенно ослабли. Челюсть резко опустилась, открывая простор для обозрения.

Зелинский не понимал, что происходит, и с ужасом чувствовал, как в его рту шевелились чужие пальцы. Второй мыслью, посетившей его голову, было твердое решение сменить гараж, если… он останется жив. А пока сержант не мог даже сказать, что этому сумасшедшему нужно.

Наконец, парень ослабил хватку и опустил руки. Видимо, он добился того, чего хотел. Но Зелинский тут же получил такой удар под ребра, что переломился пополам. Печень свело судорогой, и боль спазмом сжала легкие.

— Ты где зубы потерял, барс? — поинтересовался парень, вытирая пальцы о ветошь.

Вопрос простой, не требующий раздумий. Но проще молчать под пытками, нежели рассказать, при каких обстоятельствах его лишили сначала одного зуба, потом и второго. Первый такой случай открывал широкий простор для рассуждений о том, что Зелинский делал в ночь гибели Рожина, второй указывал на то, что Виталька Кусков почему-то был недоволен сержантом.

— Выбили, — прохрипел старший наряда.

— Я спросил не как, а где!

Тут печень охранника свело от боли во второй раз.

— В ресторане выбили… В «Бригантине».

Он почувствовал резкий рывок вверх и снова оказался на ногах. Печень уговаривала хозяина опуститься на бетон, разум подсказывал ему, что надо стоять.

— Ты от кого?..

— От директора бюро ритуальных услуг, — пояснил обидчик печени. — Хватит, поехали.

Зелинский снова ощутил резкий рывок и стал скакать, как футбольный форвард, сбитый с ног. Санька волокли на улицу, перед его глазами мелькала земля. Последовал толчок, и он рухнул на заднее сиденье какой-то машины. В ней пахло ванилью, новыми чехлами, а еще почему-то псиной.

От грозного рыка Зелинский помертвел и сжался. Он осторожно поднял голову, увидел перед собой вершковые клыки, обнаженную верхнюю десну, и ему стало нехорошо.

— Ты лучше не шевелись, Зелинский, — посоветовал Копаев. — Он не ел три дня.

— Гараж закрыл? — спросил Пащенко.

— Закрыл, — раздалось в ответ, и тот парень, который бил Санька, сунул ему в карман связку ключей.

— Мы куда едем? — Голос Зелинского срывался не столько от страха перед собственным положением, сколько от боли в паху.

Один из ключей развернулся в кармане и теперь резко впивался в плоть на каждой кочке.

— На кладбище, — пояснил мужик, сидящий за рулем.

— А зачем?

— План горит, — заявил парень. — Положено двадцать пять в день, на часах половина девятого, а у нас только девятнадцать. Ты тоже пойми!.. Окажись ты в такой ситуации, мы бы не выручили, что ли?

Зелинский понял, что этим убить мало. Им нужно, чтобы было по-настоящему, как у взрослых. С издевкой, унижением и контрольным выстрелом в затылок. Зверства Кускова стали казаться Саньку детской игрой в фашистов и партизан. На его беду выходило так, что роль партизана постоянно доставалась одному человеку.

Зелинский видел, что шутки заканчиваются. На выезде из города водитель свернул на проселочную дорогу, которая действительно вела к погосту. Санек стал задыхаться. Когда Штуке нужны были ответы, он бил и спрашивал. Эти не задавали никаких вопросов, за исключением какой-то глупости, а просто везли его на кладбище. Значит, им нужны не ответы, а смерть Зелинского.

— Вы скажите, что вам нужно! Я отвечу на вопросы, да и делу конец! — взмолился он.

У Санька еще оставалась надежда на то, что он является свидетелем тупого куража и выход из положения найти можно.

— Зачем мы сюда едем?!

— Делу сейчас действительно будет конец, — подтвердил парень, повернулся к напарнику и бросил: — Ты посиди с ним, я спрошу у мужиков, где они выкопали.

Второй спокойно качнул головой и вынул из кармана сигареты.

Зелинский вытянул шею и стал наблюдать, как парень подошел к стайке мужиков в спецовках, вооруженных заступами. Он поздоровался с ними, достал коробочку с конфетами, угостил всю компанию, хлопнул по плечу одного из них. Свои они здесь, гады!..

Копаев вышел из машины и стал быстро соображать. Предварительной договоренности с пролетариями у него не было, но созрел экспромт, который пришелся Антону по душе. Сейчас требовалось лишь отработать номер до конца. Копаев заметил у входа троих уже поддатых могильщиков. Это могли быть только они, других здесь лопатами и робами не обеспечивают.

Он направился к ним, на ходу ныряя рукой в карман, подошел и заявил:

— Здорово, мужики.

— Хай, — ответил один из них. — С чем пожаловал, командир?

— Ямку бы завтра к одиннадцати.

— Это не проблема, — согласился второй, поблескивая розовыми белками. — Хоть две. Вам на хорошем месте или на обычном?

— Пышного погребения не предвидится. Меха на паре баянов порвем да разъедемся. Сколько стоит закопать на самом отшибе?

— Тещу, что ли, привезешь? — предположил третий, который стоял буквой «Г», уперши подбородок в черенок.

Копаев хохотнул и по-свойски врезал юмористу по плечу. Тот выронил лопату, но леденец принял.

— Нет, я только тамада на этом празднике. Так где и почем будем закапывать?

— Рули за нами. — Первый могильщик указал на проезд в глубину кладбища. — Три сотки задатка есть?

Прошло двадцать минут. В пятидесяти метрах от того места, где трое алкашей уже по пояс вгрызлись в грунт, стояла «Волга».

За это время Зелинский уже четырежды пытался поднять к себе интерес. Копаев предполагал такое развитие событий, но все равно удивлялся. Санек, испытывающий приступ агонии, был настолько разнообразен, что ему позавидовал бы любой конферансье. Он формулировал свои высказывания таким образом, чтобы они заинтересовали любую категорию граждан. Сотрудник вневедомственной охраны до сих пор не понимал, от кого прибыли эти двое, но, судя по тому, с какой скоростью старатели углублялись в землю, догадывался, что не из ГУВД.

— Я пойду собаку выгуляю, — сказал Пащенко, не поворачиваясь. — А то она не выдержит и горло ему порвет.

— Так дело не пойдет, — согласился Антон. — Нам было велено живьем закопать.

Зелинский почувствовал, как у него начали неметь ноги.

Пащенко вышел, приоткрыл дверцу. Рольф лихорадочно отбил Зелинскому задними лапами грудь и вырвался на свободу.

Рытье шло на самой окраине кладбища, в какой-то низине. Судя по грубо оструганным крестам и покосившимся фанерным памятникам, торчавшим вокруг, хоронили тут в основном безвестников. От подобной аналогии Зелинский зашевелился. Его руки двигались, не подчиняясь командам, поступающим из мозга. Он без нужды кашлял и тянул носом.

Копаев, автор этого спектакля, дожидался момента, когда можно будет начать разговор.

Кричать было бесполезно. Зелинский давно это понял. Кого просить о помощи, заявляя, что ты мент? Этих троих могильщиков, которые готовы выполнить любую просьбу мужиков, приехавших на «Волге»?! Да они еще и заступом по голове добавят. Без просьб. Одна шайка!

Пащенко между тем подошел к могильщикам и предупредил, что проконтролирует их работу до конца. Те пожали плечами, не понимая, зачем это нужно. Контролировать стоит на центральной аллее, где каждое место оценивается в полмиллиона. А тут-то какой смысл? Двести на семьдесят и двести в глубину. Как ни контролируй, а больше двух целых восьми десятых куба земли отсюда не вылетит.

— Вы от Кускова? — выдавил наконец Зелинский очередную версию. Его стимулировал вид работников, закопавшихся уже по плечи. — Или от Локомотива?

— Барс, час назад я тебе задал вопрос, на который сразу, без всяких раздумий ответило бы даже животное, которое сейчас бегает на улице. Он звучал так: где ты потерял зубы? А тебе угодно было сменить тему. Мол, от кого мы да кто такие? Какого отношения ты ждешь к себе после этого?

Зелинский ужаснулся. Его решили убить только за то, что он неправильно поддержал разговор. Такие серьезные люди на его жизненном пути еще не попадались. Яша с Кусковым — лохи по сравнению с этими двумя отморозками. С другой стороны, с ним наконец-то заговорили, и это намекало на перспективы.

— Да, господи!.. Конечно, я скажу, блин, где зубы потерял, если от этого жизнь моя зависит. Только давайте уедем отсюда, а?

Копаев опустил стекло и осведомился:

— Долго еще, пацаны?

— Два штыка! — сообщил пролетарий, сидящий на краю могилы. — Вот торопится-то как! Нет, точно, теща!..

Зелинский, сидящий в салоне «Волги», этого не слышал.

Антон своевременно поднял стекло, повернулся к сержанту и заявил:

— Еще минут двадцать.

— Значит, так. Первый зуб я потерял на берегу Исети. Второй мне в гараже выбил Штука. Теперь что, я могу идти? — Страх окончательно вытеснил чувство реальности, и Санек стал дерзить.

— А кто тебе выбил первый зуб, барс?

— Рожин, блин!

— А почему тебе Рожин зуб выбил?

Макушки пролетариев скрылись за холмом выброшенной земли. Какая теперь разница, кто эти двое с собакой и от кого они пришли?

— Я топил его! Топил!

— А зачем тебе вдруг понадобилось топить Рожина?

— Мне Локомотив за это денег дал! А Кусков зуб выбил за то, что я по ошибке в багажник его «мерина» автомат подкинул!

— А почему ты на дежурство с двумя автоматами выезжаешь? Новая волна?

Конечно, эти типы, окрестившие его барсом, и сами прекрасно все знали. Сейчас им нужно было получить признание в убийствах. Ясен пень, это не менты, потому Саньку светит не зона, а эта могила. Пока он молчит, она сияет все ярче и ярче. Его в нее не погрузят, если он пустится в откровения! Это единственная надежда.

— Из этого автомата я Эфиопа расстрелял! Яшка велел ствол сбросить, а я хотел как лучше! Сунул в какой-то «мерс», а он Виталькиным оказался. Вот и вынес он мне клык золотой! А первый выбил Рожин. Мне его убрать тоже Локомотив велел!

— За что? — надавил Копаев.

— Не знаю, честное слово!.. Зачем мне это утаивать, если я признался в том, что убил? У Локомотива два придурка есть, Сорока и Подлиза! Вот они точно все знают!

Рольф не мог спокойно слушать эти крики, подбежал к машине и взорвался низким лаем.

— Собака тебя ненавидит, — заметил Копаев. — Не понимаю почему. — Он открыл дверцу, махнул рукой. — Поехали в город, Вадим… Я за руль сяду, а ты вызывай на место Меркулова. Кажется, ему сегодня придется много работать.

До города они не доехали. На четвертом километре Северного шоссе их настиг, а потом и обогнал синий «Форд».

Глава 11

Красные огни зажглись перед глазами прокурора так внезапно, что он машинально вжал педали сцепления и тормоза в полик. «Волга», подрезанная «Фордом», потеряла управление, пошла вправо.

Стараясь избежать столкновения, Пащенко вывернул руль в обратную сторону, и «Волга» оказалась на полосе встречного движения. Трасса была пуста, но прокурор и не боялся лобового удара. Он понял, что скорость «Волги» упала вдвое, а для нового разгона требуется время.

Надежда на случайность была, но исчезла сразу же, когда «Форд» снова появился перед машиной прокурора, скорость которой тут же уменьшилась еще на десяток километров в час.

— Что происходит? — процедил Пащенко, стараясь руками найти точку опоры.

Сделать это было сложно, потому что машина постоянно меняла направление движения. Пассажиры болтались в ней из стороны в сторону, как при крутом шторме. Рольф сначала гавкнул, потом, когда колебания машины достигли максимума, взвыл.

Наконец произошло то, ради чего водитель «Форда» рисковал. Из открытого заднего окна иномарки появился ствол автомата. Сквозь шум ветра, рвавшегося в салон, прогрохотала очередь.

Инстинкт самосохранения в эту минуту не сработал только у собаки. Все остальные окончательно поняли, что происходит, и пригнули головы к коленям.

Несколько пуль прошили машину вдоль, но оставили в переднем и заднем стеклах «Волги» лишь маленькие отверстия, окруженные паутиной. Основная же очередь пришлась наискосок. Боковые каленые стекла, не выдерживающие динамических ударов, осыпались как труха.

«Волга» окончательно освободилась от водительской прихоти и устремилась туда, куда ей вздумалось. Она вылетела с проезжей части, оторвалась от асфальта, и шум покрышек на мгновение стих. Но уже в следующую секунду в салоне раздался грохот, и все пассажиры на секунду потеряли точку опоры.

Таранящего удара не избежал никто. Копаев вписался головой в лобовое стекло и выдавил его со своей стороны наружу. Пащенко вмялся грудью в руль и почувствовал едва слышимый хруст. Руль или ребро?.. Обратно на сиденья они откинулись одновременно.

А Зелинский… Придерживая ладонью рану на левом плече, он словно заяц петлял в сторону леса.

Копаев поднял тяжелые веки, стер с лица кровь и устремил взгляд на «Форд», остановившийся на обочине. Из иномарки, ничуть не торопясь, выбрался человек в черном свитере и сильно потертых джинсах. Он поднял ствол новенького АКС, одним движением перевел предохранитель с автоматического огня на одиночный и уложил оружие цевьем на створку открытой дверцы.

— Вадим… — прошептал Антон.

Понимая, что время есть, пока не упал Зелинский, он дотянулся до ручки дверцы рядом с Пащенко.

Раздался сухой треск выстрела.

Антон нажал ручку и толкнул дверцу. «Волга» стояла под наклоном, поэтому больших усилий не требовалось. Едва сработал замок, створка сама отшатнулась в сторону.

Копаев уперся рукой в плечо друга и краем глаза посмотрел на Зелинского. Тот добежал до леса. До первого дерева, стоящего на его опушке. Сейчас сержант висел на нем, старался руками удержать тело, которое уже не слушалось его.

Собрав все силы, Антон вытолкнул Пащенко из машины. Тот был без сознания и сейчас, словно бесформенный куль, катился под откос. Подальше от машины.

Дверца была открыта, поэтому второй выстрел прозвучал не как треск, а как резкий хлопок. На ствол березы, которую обнимал Зелинский, хлопком вырвалось красное облако. Кровь была похожа на пыль всего мгновение. Потом она стала стекать по стволу вслед за Зелинским и снова превратилась в жидкость.

Оперативник УСБ перевел взгляд на дорогу. Сквозь разбитое окно виднелся стрелок из «форда». Он стоял в десяти метрах от Копаева и напоминал изваяние. Убийца удостоверился в том, что человек, лежащий на опушке леса, уже никуда и никогда не побежит, и повернул голову в сторону «Волги». Он лениво смотрел на Антона сквозь прорезь на черной шапочке. Этот взгляд был столь безразличен, что Копаеву даже показалось, что этого типа в маске только что разбудили для скучной, давно надоевшей работы.

Человек из «Форда» поднял автомат и направил его в сторону Копаева. Антон уже не видел оружия. Лишь магазин, торчащий из-под ладоней киллера, и черный, словно прищур смерти, дульный срез ствола.

— Вот и все, что ли?.. — пробормотал Антон.

За Пащенко он не боялся. Вадима стрелок не видел, а тот не предпринимал никаких усилий для того, чтобы это произошло.

Антон не отводил взгляд от убийцы. Он всегда хотел понять, о чем думает человек, смотрящий в бездну. Сейчас у него появилась возможность получить ответ на этот вопрос.

Человек, у которого хватает дерзости смотреть в одиноко чернеющий глаз своей смерти, не думает ни о чем. Он ничего не вспоминает, как уверяют многие. Это ложь. Не проносится перед его глазами вся жизнь, не припоминаются самые счастливые дни. Отступает боль за близких. Все, что можно было для них сделать, нужно было завершать до этого момента. Потому что потом человек, смотрящий в одиноко чернеющий глаз своей смерти, не думает ни о чем.

Автомат опустился.

Человек в маске еще раз посмотрел в глаза Копаеву, развернулся и сел на свое место в «Форде». Все то время, пока ползло вверх автоматически поднимаемое стекло, он не отрывал взгляда от опера.

Антон вытолкнул свое тяжелое тело из машины, вывалился в пыльную траву и посмотрел на небо. В нем, уже начинающем синеть, бельмом висел негатив глаза смерти. Белый зрачок с черным белком. Он исчезал, но снова появлялся, когда Антон останавливал взгляд.

Рольф не выскочил из машины и не помог хозяину прийти в себя. Пес был мертв. В отличие от людей, он не знал, что когда в окне впереди идущего автомобиля появляется автомат, нужно пригибать морду к лапам. Рольф прожил на этой земле два года и теперь ушел. Все псы попадают в рай. Ведь ни один из них не менял по своей воле ни хозяина, ни конуру.

Копаев дотянулся до лапы собаки, слегка дернул ее на себя, подождал и дернул еще раз.

— Рольф… — прошептал он точно так же, как несколько минут назад звал Пащенко.

Он дернул еще раз.

Пес лежал на сиденье, приоткрыв пасть. Его шерсть, набухшая влагой, и окровавленные клыки не оставляли никакой надежды.

Глава 12

Он закопал собаку там же, в лесу, за два шага до опушки, в ста метрах от тела Зелинского, и забросал прошлогодней листвой едва заметный холмик за десять или пятнадцать минут до приезда бригады из областной прокуратуры. Вскоре подъехали и оперативники из ГУВД. Уже потом появилась «скорая».

— Хорошо, что гражданин мимо на автобусе проезжал, — пояснял Пащенко, кивая разбитой головой в сторону Копаева, сидящего чуть поодаль. — А я сотовый, как на грех, в кабинете забыл. Неизвестно, сколько еще пришлось бы на дороге куковать.

Впрочем, на этом объяснения и закончились. Начались разговоры о причинах и версиях, завершившиеся распоряжениями. Темно-зеленый «Форд» без регистрационных номеров. Мужчина в черном свитере и почти белых от старости джинсах, ростом около ста семидесяти пяти сантиметров. Десяток гильз, рассыпанных по дороге. Вот все, на чем приходилось основываться, обозначая принцип поиска. Но это для следственного комитета и прокуратуры.

А для Копаева был еще один признак. Направление, которое могло дать ответ на все вопросы о случившемся.

Гонов.

Эту фамилию назвал Антон очнувшемуся Пащенко, едва завидев полицейских, выбравшихся из машины. Прокурор еще не успел толком пояснить им, чье безвольное тело лежит на опушке леса, как Копаев стал обдумывать план исчезновения.

— Товарищ полковник! — шептал он в мобильник, отворачиваясь от полицейских, стоявших неподалеку от трупа Зелинского. — Нас обстреляли.

Еще минута ушла на объяснения.

— Нам нужно вас опросить, — тронув Копаева за локоть, сказал молоденький следователь в синей форме.

— Конечно, — согласился Антон, не отключая телефон. — Тем более что это не займет много времени.

— Кто знает.

— Я проезжал мимо на автобусе и увидел перевернувшуюся машину. Вот и все.

— А на каком маршруте вы ехали?

— На сто пятом, — громко сообщил Копаев.

— Я тебя понял, — сказал Быков и отключил связь.

Не верить прокурору причин у следователя не было. Он быстро опросил Антона. Тот вышел на дорогу, поднял руку и быстро уехал.

— Я запущу по следу Гонова оперов, а ты покури пока в сторонке, — шепнул ему напоследок Пащенко. — Засветил рожу, теперь отсидись, понял?

Знал бы Пащенко, чью рожу засветил Копаев! Если бы просто менеджера строительной компании — полбеды. Но теперь это была еще и рожа Полторацкого, заместителя начальника правового управления мэрии Екатеринбурга!

Антон никак не мог представиться следователю на месте убийства Зелинского этим именем! Пащенко разорвался бы на месте от изумления, и тогда — прощай легенда. Пащенко не дурак. Он все поймет. Это будет означать, что Антон провалил не только это дело. Он профукал свою работу и будущее.

Гонов!.. Теперь только от него одного зависело, как скоро закончится следствие по делу Пермякова и начнется настоящее расследование убийства Ефикова. Неприметный младший сержант, не выделяющийся ни в толпе прохожих, ни в строю сослуживцев, стал объектом поиска, ведущегося ради принципа. Им продолжился, но, судя по всему, не завершился список, составленный для полковника Быкова оперуполномоченным УСБ Екатеринбурга Антоном Копаевым.

Слава богу, что еще есть Земцов, который в своей антимафиозной организации способен мыслить иначе, чем некоторые его коллеги, упаковавшие в Екатеринбургский СИЗО сотрудника следственного комитета. Но только теперь, когда Копаев и Пащенко доверились ему, им уже не следовало совать нос в его отношения с Яшей Локомотивом и Виталькой Штукой. Впрочем, сколько раз так уже было? Не счесть.

С Земцовым Антона свела судьба пять лет назад, когда он, еще будучи опером в ГУВД, разрабатывал группу квартирных воров. Впоследствии выяснилось, что их же выпасал и начальник отдела УБОП Земцов. Интересы столкнулись, но, как часто водится, после ссоры Зема — а Пащенко и Копаев называли его теперь именно так — сблизились.

Пермяков же по-прежнему сидел в тюремной камере.

— Ну и что? — спрашивал Копаев, замазывая йодом раны на конспиративной квартире.

Совет отсидеться пришелся как нельзя кстати.

— А ничего, — отвечал из кабинета Пащенко.

Он то и дело что-то прихлебывал из чашки, наверное, микстуру от сотрясения.

— Гонов пропал. Ни в отделе его нет, ни дома. Молодая жена в шоке. Ребята из уголовки ее поспрошали, пользуясь запредельной простодушностью. Она сказала, что муж ушел вчера в магазин, после чего дома не ночевал. Такое приключалось лишь тогда, когда был на очередном или внеплановом дежурстве. По иным причинам подобных заскоков с мужем не происходило никогда.

— Ну, это она сказала, — попробовал отрезать Копаев. — Сколько их, бедолаг, по чужим бабам теряется?

— В трико и сланцах? — с сомнением возразил Пащенко. — А еще жинка сказала, что за последние две недели они умудрились приобрести видеокамеру, отдать часть долга за квартиру и окончательно расплатиться за машину, купленную два месяца назад опять-таки в кредит. Одним словом, дела у Гонова в этом месяце шли на удивление успешно. То же самое можно сказать и о покойном Зелинском. Этот парень был куда более рачительным, поэтому из ящика его мебельной стенки опера выудили ни много ни мало, а десять тысяч долларов. Если сравнить находку с показаниями супруги Гонова, то начинает просматриваться логика. Что-то около этой суммы потратили и они.

— Ты Сашке посылку заслал?

— Да. Сегодня днем. Слушай, Копаев, завтра выходной, время перед понедельником есть. Я думаю, что кое-какие мелочи должны всплыть. Во всяком случае, в Исети. «Рыболовы» туда уже подтянулись. — Слыша лишь прерывистое дыхание Антона, Пащенко немного сбросил обороты. — Видишь, как оно получилось. Жалко Рольфа, конечно. Я так привык к этой бестии!..

— Я о Сашке думаю. Он уже почти неделю там.

— Ничего, выдержит.

Пермякова позвали на выход в начале одиннадцатого. Значит, Кормухин появился в изоляторе около десяти. По всей видимости, взбучка, полученная на совещании, не оставляла Кормухина в покое. Он вооружился обидой и очередным компроматом, решил взять свое и добить его, Пермякова.

В тот момент, когда Александр усаживался на табурет, прикрученный к полу напротив важняка из комитета, Яшка Локомотив опускался в кресло, стоявшее в его загородном особняке. Ему тоже было с кем поговорить.

Сорока и Подлиза полчаса назад привезли Гонова. Его взяли в том виде, в каком он был на улице. Майка с изображением кенгуру, заправленная в трико. На ногах сланцы, в руках пакет с литром молока, булкой хлеба и шматком колбасы.

— Оголодал? — поинтересовался Яша.

— Да ты знаешь, сунулся с утра в холодильник, а там мышь повесилась. Пришлось в гастроном бежать. А что за спешка, Яша?

— Никакой спешки, — пояснил Локомотив. — Спокойно выехали, нашли и привезли. Я вот что хотел спросить, Гонов. Ты с Зелинским, подельником своим по убийствам, когда в последний раз виделся?

— В четверг. — Такое узко квалифицированное определение связи его и Саньки Гонову сразу не понравилось, однако возражать он не стал. — А что?

— Ничего особенного, если не считать, что кто-то из вас двоих языком метет как электровеником. Тебе Зелинский перед… четвергом о Кускове ничего не говорил? Мол, встреча была, разошлись как старые товарищи. Дескать, пришлось чем-то пожертвовать, рассказать, как на самом деле события развивались шестого июня.

Гонов покраснел. Все люди, едва успев попасть в экстремальную ситуацию, сразу делятся на три категории. Первые при выбросе адреналина бледнеют, вторые краснеют, а наркоманы продолжают смотреть перед собой, не слыша вопроса. Гонов краснел, что сразу ставило перед ним преграду в желании солгать.

— Ты что залился, как помидор? — Яша сквозь прищур посмотрел на милиционера. — Смотри, Подлиза, он созрел.

Подлиза принял фразу, обращенную к нему, как руководство к действию, и тут же смел Гонова со стула.

— Локомотив! — взвился сержант. — Да что происходит? Что не так?

— О чем тебе Зелинский на днях на ухо шептал? Говорил о Штуке?!

— Говорил.

— Так. — Локомотив успокоился. — Сядь, сержант полиции. Что говорил?

— Тот Санька в гараже пытал, требовал сказать, кто его подставил. — Гонов испуганно озирался, переводя взгляд с Яшки на двух его людей. — Но, кажется, Зеленый выдержал.

— Прикинь, — Яшка ткнул пальцем в пленника и посмотрел на Подлизу. — Он говорит: «Кажется, выдержал». Это ему Зелинский так сказал: «Знаешь, Гонов, меня в гараже Кусков пытал, но я, кажется, выдержал!»

Гонов слетел со стула во второй раз.

— Слушай, олень, а Зелинский тебе не говорил, что к нему люди из ментовки подходили да о том же пытали? Этому козлу такое запросто могло показаться!

— Нет, Локомотив, он ничего об этом не говорил.

— Напарники, насколько мне известно, делятся друг с другом даже впечатлениями о последней ночи с женой. А мне людишки подсказали, что видели твоего бравого напарника в компании не самого человечного прокурорского работника Екатеринбурга. Неужели Зелинский не сказал своему сослуживцу и другу, о чем он беседовал в такой компании?

— Да ты боевиков насмотрелся. Это в них насчет последней ночи с женой!.. Нет, Яша, клянусь, нет!.. Кому эти проблемы нужны?! — Ухо болело, но Гонов терпел. — Да зачем ты меня-то спрашиваешь? У Сашки поинтересуйся. Это к нему Кусков наведывался, а не ко мне. Я-то тут при чем?

Чего Локомотив не терпел, так это предательства. Гонов только что перевел неприятность с себя на товарища, и это казалось ему совершенно нормальным явлением. Если он после двух оплеух готов продать любой интерес, то что будет говорить в кабинете, когда над ним зависнет пара оперов со стажем работы по пятнадцать лет? Локомотив этого не хотел, но Гонов, вместо того чтобы прикрыть подельника и молчать, стал подличать, сглупил, сказал о том, что Кусков говорил с Зелинским, а не с ним. Мол, с него и спрос. Казалось, что обоснованно заявил, а на самом деле сдулся. Вот так с ними все и случается… Им кажется, что это конец, а он и в самом деле близок.

— Ладно. — Яшка вздохнул и посмотрел на Подлизу. — Проводите его на выход.

Ферапонтов, идущий последним, обернулся в дверях.

Локомотив утвердительно качнул головой и, не отводя от Сороки взгляд, крикнул Гонову вдогонку:

— Чтоб молчал у меня до самой могилы!

Гонов выполнил его приказ уже через тридцать минут.

Еще через два часа Антон почувствовал, что его ведут.

А ведь подставить Пермякова не так просто! Пащенко сказал бы, что невозможно, если бы этого не случилось. Собственно, он так и заявил через несколько часов после ареста Александра.

Дело закрутил УБОП по инициативе Рожина. Земцов уже давно все знал бы, если бы не эта фигура. Откуда он появился, чьи руки вертели этим послушным орудием? Вот вопрос.

Земцов не вмешивался в дело Пермякова по той же причине, что и Пащенко. Повсеместно идет борьба с пресловутыми оборотнями в погонах. На просторах России задерживается столько подобных персон, что выяснение того факта, является ли сотрудник на самом деле оборотнем, производится уже после того, как он окажется в СИЗО. А люди из тюрем не попадают на прежние места даже в том случае, когда полностью доказана их невиновность.

Потому Пащенко и не лез с расспросами. Нужен был стресс, шок. Требовалась короткая психологическая встряска, в ходе которой все действующие лица забыли бы об осторожности и кинулись бы спасать самое главное. Лихорадка будет продолжаться не более часа. За эти шестьдесят минут придется понять, к чему в первую очередь потянутся руки всех фигурантов дела при крике «пожар».

— Александр Иванович, вы не хотите ознакомиться с показаниями сотрудников УБОП, производивших ваше задержание? — Кормухин с загадочным выражением на лице приоткрыл папку, продолжающую толстеть.

Пермяков видел сотни таких. Разница между теми и этой была лишь в том, что на этот раз он подписывался не в графе «Допрос производил», а в «Подпись допрашиваемого».

— Хочу.

Сегодня Александр растрепанным не выглядел. Следователь областной прокуратуры сразу заметил и посветлевший взгляд, и уверенность в движениях.

— Пожалуйста. — Перед Пермяковым легла на стол стопка исписанных бланков. — Надеюсь, вы понимаете, что до предъявления обвинения я не имею права… — предупредил Кормухин.

— Да-да, конечно, — согласился Александр, с ходу вгрызаясь в текст первого документа. — Представляю, какую ответственность вы рискнули на себя взять и что пережили в связи с этим.

Кормухин ненавидел этого ерника с момента первой встречи. Было из-за чего. Арестант совершенно не владел обстановкой, но постоянно переводил в партер следователя комитета, своего коллегу. Кормухин понимал, что такой талант мало кому свойственен. У него лично, к примеру, он отсутствует совершенно.

Вот именно это его и бесило.

— Мне вот это место нравится. — Пермяков улыбнулся и ткнул аккуратным, но все-таки грязноватым ногтем в середину текста. — «Поскольку денег у меня не было, я обратился за помощью к сотрудникам полиции, которые и посоветовали мне предложить следователю Пермякову имеющийся у меня в собственности дом в городе Сочи». Что, Кормухин, Рожин хотел у ментов денег занять, а те ему не дали? Не суки ли, а? — Он пробежал глазами еще несколько строк, снова поднял глаза на важняка и заявил: — А вот это уже перл. «Сотрудники милиции закрепили у меня между ног магнитофон, и с этим устройством я направился к следователю Пермякову». Дашь потом в блокнот переписать?

Важняк молчал и смотрел сквозь арестанта.

— Кормухин, проблема не в том, что Рожин это говорил, а в том, что ты все записывал. Ты разве не взял бы дом в Сочи, если бы к тебе в кабинет завалился мужик с таким устройством между ног?

Кормухин, еще до приезда в тюрьму давший себе слово оставаться мудрым и спокойным, ничего не ответил. Но через минуту выяснилось, что Пермяков быстро настраивается и на такую волну.

— А что вам здесь не нравится? — не выдержал важняк.

— Напротив, мне здесь все очень нравится, — возразил Сашка. — Во-первых, сотрудник следственного комитета внес в уголовное дело данные о проведенных оперативно-разыскных мероприятиях, сопряженных с провокацией взятки. Во-вторых, Кормухин, это устройство называется диктофоном. — Пермяков просмотрел все документы до последнего, с удовлетворением на лице оттолкнул их от себя и заявил: — Писанина и есть писанина. Роман я почитал, аудиозаписи послушал. А кино нет никакого посмотреть?

Кормухин собрал бланки и не просто вложил их в папку, а нашел то место, где им следовало быть. Александр быстро бросил взгляд на дело. Следователь поместил документы между заявлением Рожина, которое было пронумеровано как шестая страница, и протоколом задержания его, Пермякова, не помеченным никакой цифрой.

— Александр Иванович!.. — Важняк был спокоен, но на этот раз такое ощущение было вызвано не уверенностью, а раздумьем. — От адвоката вы отказались и сейчас не желаете давать показания. Что мы запишем? Статью пятьдесят первую конституции вы знаете хорошо. Мне так и отметить, мол, отказался свидетельствовать в отношении себя, руководствуясь этой статьей? Вы подпишетесь или опять ваньку валять будете?

Саша знал, что нужно делать, еще с того момента, когда увидел перед собой стопку бланков.

— Давай подпишу.

Кормухин протянул ему ручку и бланк протокола допроса. Сашка воткнул ручку в бумагу так сильно, что продырявил лист.

— Дай дело. Подложу…

Следователь, не привыкший к подлостям по отношению к себе, придвинул арестанту дело. Вместо того чтобы поставить автограф, тот неожиданно распахнул папку на месте вложения документов и на верхнем углу бланка протокола собственного ареста быстро вывел — «7». Хорошо размахнулся, сантиметра на три.

— Ты!.. — задохнулся Кормухин. — Ты что делаешь?!

— Я дело нумерую. — Пермяков зло прищурился. — Теперь можешь подшивать этот бред, который ты называешь доказательствами, после протокола моего задержания. Будешь объяснять, как это все образовалось в деле, после того как я был водворен в изолятор!

Глядя на огромную цифру, выведенную на документе, Кормухин стал догадываться о том, почему Пермяков так долго играл в подкидного дурачка. Изводя следователя, он формировал в нем мнение о себе как о быковатом отказнике. Но едва появилась возможность нанести удар, он не задержался.

— Это же глупо, — выдавил следователь. — Я объясню ошибку банальной опиской. Ребячество, Пермяков, детский сад!..

— Объясняй, — разрешил Пермяков. — А вот теперь я требую адвоката. И не абы кого, следователь Кормухин, а Генриха Владимировича Яновского. Его телефон двадцать два — семнадцать — сорок. Ты понял, Кормухин? Я хочу видеть его через час. Разговаривать с тобой в присутствии кого угодно другого я не стану. Это должен быть только Яновский.

У Кормухина дернулось веко, и лицо залилось мертвенной белизной. Он ненавидел человека, сидящего напротив него.

Адвоката Яновского гаишники не останавливают даже в том случае, если он при развороте уронит три мусорные урны из четырех. Опытные стражи порядка на дорогах крепко обнимают новеньких, когда адвокат Яновский едет мимо. Вдруг зачешется что у стажера и он нечаянно рукой дернет?!

Адвоката Яновского не надо останавливать. Потому что он имеет дурную привычку выходить из машины, вместо документов давать визитку и обещать помощь, если что. Граждане с таким чистым сердцем называются опытными адвокатами. Придет беда — они всегда рядом. Стоит только позвонить. Хорошие люди должны помогать друг другу.

Незрелые обладатели визиток поначалу начинают неумело манерничать. Они действуют ветхозаветно, хвалятся, что бед никаких нет и ничто не предвещает их появления, но визитку берут и адвоката Яновского отпускают. Потому что с точки зрения хорошего человека, привыкшего к нравственному самоконтролю, как-то неестественно составлять административный протокол в адрес другого хорошего человека, только что выразившего желание вызволить тебя из будущей беды.

Пока визитка Яновского еще в руке, ничего не происходит. Но стоит положить ее в карман, как уже на следующий день новый владелец этого глянцевого прямоугольничка с волнением девственника начинает ощущать в себе изменения. Сначала, разумеется, никакого эффекта. Лекарству нужно накопиться в организме и адаптироваться в новых условиях. Но вскоре жизнь гаишника, плохо читающего номера машин, начинает обретать новые формы. То ли экстрасистолия, то ли дерматит — неясно, но зудит как на войне, везде.

Тут оказывается, что теща гаишника, торгующая в центре города, совершенно незнакома с налоговым законодательством. А продает она то самое нижнее белье, которое очень любит жена адвоката Яновского. Когда ей сказали, что налоги надо платить, она здорово удивилась. Брали тещу с ОМОНом. Она ушла по крышам, привалила комод к двери, теперь сидит и ждет помощи. Адвокат Яновский тут же подъехал, ОМОН вырубил и всего за тридцать тысяч убедил суд в том, что это не гаишникова теща должна налоговой инспекции, а наоборот. Теперь удивились налоговики. Брали их с ОМОНом.

Гаишник смеялся до вторника включительно. В среду у него в гараже нашли непонятно как там оказавшийся — он сам так сказал! — «Мерседес» с перебитыми номерами. Потом «Мерседес», конечно, вернули, потому что гаишник адвокату Яновскому позвонил, и тот приехал всего за пятьдесят тысяч. Очки для чтения надел, под капот заглянул, и тут экспертам так стыдно стало. Они еще раз как следует пригляделись и признали, что номера не то что не перебиты, а изготовлены даже лучше, чем на заводе. Пообещали, что больше не будут.

С тех пор владелец визитной карточки живет как на лесоповале. Между пальцами ног почесать можно только за обедом. Все остальное время он как телефонистка на узле связи: принимает звонки от родни и тут же штекером перенаправляет их адвокату Яновскому.

Руководству гаишника это совмещение как-то сразу не понравилось. Его уже не раз увольняли, а он адвокату Яновскому звонил. В итоге гаишника всегда принимали обратно. Начальник отдела кадров измочаленный, как адъютант его превосходительства. В положении сидя находится только на унитазе. По ночам кричит женщиной, по выходным руки распускает.

Визитка истрепалась как псалтырь. Попытка выбросить ее терапевтического эффекта не возымела. Не успел гаишник поднять мускулистое тело от мусоропровода до квартиры, жена выскакивает и, в общем, если коротко, говорит, что ее сестре надо бы брачный контракт с тем козлом заключить, а то прямо беда. Сотрудник дорожно-патрульной службы с криком «как в воду глядела» ринулся вниз, разбрасывая тапочки. Он поймал карточку на первом этаже, сунув руку в мусоропровод.

Поэтому, заметив адвоката Яновского, гаишники сразу делают вид, что они не из ДПС, а из ДРСУ. Дорогу мести начинают, лед радаром долбить, будто отбойным молотком. Как дети, ей-богу. Когда адвокат Яновский сам останавливается, гаишник тут же лопату бросает, выхватывает полосатую палку и начинает на руке крутить. Мол, проезжаем, не загораживаем.

Садиться на визитку никому не хочется. С первых дней пользования проявляется ее обезболивающее, психостимулирующее и антидепрессивное действие. Привыкание после первого звонка, соскок маловероятен. Период полувыведения личного банковского счета нового владельца составляет 7–10 дней. Из побочных эффектов в большинстве случаев отмечались шум в ушах, нарушение засыпания, альтруистическое отношение к денежной массе, реже — диарея и сонливость поочередно. У нескольких владельцев визитки имел место отказ от исполнения супружеских обязанностей сроком от одного года до трех лет.

Вчера жена адвоката Яновского очень удивилась. Она воспользовалась его машиной. На Троллейной два гаишных «Форда» взяли ее в коробочку — один впереди, другой сзади — и погнали через весь город. С мигалками и сиренами. Она сто двадцать на красный еще ни разу в пробках не ездила. Через мост перегнали, у крыльца конторы адвоката Яновского остановились, сирены выключили, дали гари с черным дымом и исчезли. Так странно! Женщина корвалола напилась и огородами домой вернулась. Ей, вообще-то, через мост не нужно было. Она на фитнес собиралась рядом с домом.

В общем, долго говорить нет смысла. Адвокат Яновский был лучшим в Екатеринбурге.

— Ты запиши, следователь! — взревел Пермяков так, что в проеме двери кабинета показалась голова конвоира. — Хватит сопли жевать, записывай имя и телефон. Работай, мать твою! — Сашка улыбнулся. — Пятьдесят первая отменяется. Я буду говорить.

Он вернулся в камеру, уселся на нары и посмотрел на пустующее место генерала. Саша знал, что ему теперь будет не хватать этого толстяка. Не только потому, что тот кое-чему научил следователя тогда, когда тому казалось, что осваивать ему более нечего. Просто по-человечески будет не хватать.

Как генерал и предсказывал, его выпустили ровно через два дня. Не научились еще в нашей стране с оборотнями воевать. Уж чересчур некоторые из них оборотливые.

— Ну и что? — Гаишник участливо присвистнул сквозь выбитые зубы. — Доказуху предъявили?

— Откуда она пришла, туда и вернется, — буркнул Пермяков, завалился на спину и стал до боли в глазах рассматривать надоевший потолок.

— А откуда она пришла?

— Из «между ног».

— Не хочешь — не говори. — Гаишник обиделся, вернулся к чтению генеральского романа и через несколько минут заметил: — Фигня какая-то. Кюхля, Дельвиг… Ну и компания у Пушкина была. Куда тогдашние менты смотрели? Неудивительно, что сам он вор. Сказки Арины, блин, Родионовны переписывал!

Глава 13

Копаев сделал два круга в центре, потом уехал в соседний район и вернулся. Его поездка была похожа на странствия человека, не имеющего определенных целей. На самом деле он пытался понять: синий «Форд», следующий за ним по пятам, — это случайность или закономерность?

С одной стороны, опер УСБ не сомневался в том, что следить за его перемещениями по городу в машине, которая атаковала «Волгу» Пащенко перед убийством Зелинского, — глупость. С другой, вдруг ему хотят дать понять, мол, мы видим тебя, знаем и готовы на все?

Кто-то правильно просчитал ситуацию и определил роль Антона в деле освобождения Пермякова как ведущую. Значит, это люди Локомотива?

Копаев подъехал к гостинице «Хаятт Ридженси» на улице Бориса Ельцина, быстро вышел из машины и вбежал в просторный холл. В стеклянной двери он как в зеркале увидел, что из «Форда» вышли двое мужчин.

— Правовое управление мэрии, — коротко представился он, показал удостоверение и быстрым шагом направился к лестнице.

— Подождите! — вскричал администратор и бросился следом.

Останавливаться смысла не было. Копаев понял, что надо довести тему слежки до абсурда. Так лучше распознаются истинные цели преследователей. Манера беглеца заставляет их раскрывать свои планы. Если они имеют серьезные намерения по отношению к Антону, значит, побегут следом, и ничто не сможет их остановить.

Антон специально выбрал именно гостиницу. Народ здесь всегда присутствует, но это мышеловка, замкнутое пространство. Риск оправдывается, если его собираются убить.

Он оторвался от цепкой руки администратора и побежал по лестнице. Тот признал в посетителе сумасшедшего и ринулся следом. Антон обернулся.

Двое коротко стриженных, хорошо одетых молодых людей торопились за ним. Слежка перешла в решающую фазу.

«Их цель — меня завалить», — понял Копаев и почувствовал, как его кровь наполняется адреналином.

Он развернулся и всадил короткий хук в скулу администратору. Мужчина, не ожидавший этого, развернулся и боком повалился на ступени. Через него уже прыгали двое преследователей.

Копаев бежал по лестнице элитной гостиницы, на ходу вынимая из кармана телефон.

— Товарищ полковник, меня преследуют!

— Ты знаешь кто? — Быков понял ситуацию, поэтому говорил коротко и быстро.

— Думаю, люди Локомотива. Они из той самой машины, которая подрезала «Волгу»!

— Помощь нужна?

— Пока нет.

Копаев сунул мобильник в карман и влетел на этаж. Какой? Пятый, шестой?.. Антон бежал и вдруг понял, что уперся в стену. Тупик. Лишь слева колыхалась занавеска. Была распахнута дверь, ведущая на балкон.

Преследователи уже никуда не торопились, перешли на шаг. Расстояние сокращалось с каждой секундой.

— Надо что-то делать, — пробормотал Копаев.

Он покачнулся и схватился рукой за лоб, тем самым показал, что едва стоит на ногах от ужаса. Преследователи почти остановились. Тот из них, который шел первым, сунул руку за пояс и вытащил наручники.

«Браслеты не полицейские», — отметил Копаев.

Спецслужбы так не работают. Значит, это были люди Локомотива. Больше просто некому следить за Антоном.

Он качнулся, бросился на балкон, перемахнул через перила и свалился этажом ниже.

— Куда, тварь? Номер четыреста! — послышалось наверху.

Копаев прыгнул через кровать, на которой парочка занималась любовью. Трудно сказать, почему так вышло, но с его появлением они вдруг прервали это мероприятие. Антон зацепился ногой за одеяло и рухнул на паркет так неожиданно и мощно, что задохнулся. Воздух выбило из его легких, но опера это не остановило. Он метнулся в прихожую, распахнул дверь и увидел в конце коридора одного из преследователей, мчащегося к номеру.

— Стой, сука!..

Копаева это подбодрило. Нет ничего лучше, чем видеть ярость врага.

Антон бросил взгляд на руку бандита. Он ошибся или в ней действительно сжат ТТ?..

На дороге оказался сотрудник гостиницы. Копаев столкнул его в сторону, не сбавляя скорости. Раздался какой-то глухой стук, что-то зазвенело. Антон даже не заметил, что именно держал в руках этот человек.

Сердце готово было выскочить из груди, в голове пылал жар. Что делать?..

Копаев стал вертеть головой в тупике коридора, как барсук, загнанный в угол. Лестница — нет! Туда нельзя. Его собьют с ног. Бегущий человек — безусловный раздражитель. Первая реакция у всех одинакова — задержать его. Тот, кто несется за ним следом, мгновенно получает статус положительного героя. Так было всегда.

Бандит появился из-за угла, замер на месте и опустил руку с пистолетом. Оба понимали, что погоня окончена.

Копаев опустил голову и пошел к стене. Туда, где висела репродукция Матисса.

— Вот и все, дружок, — задыхаясь от долгого бега, просвистел преследователь Копаева. — Финита ля комедия.

Антон посмотрел в его глаза и не заметил в них ни капли разума. Интересно, видел ли этот тип то же самое в глазах опера?

Копаев оттолкнулся от стены, в четыре шага пересек коридор. Он слышал грохот рамы, чувствовал, как осколки стекла вспарывают его кожу и молился лишь об одном — только не глаза.

Антон ударился правой ногой о раму и вылетел наружу. Четвертый этаж гостиницы. Сколько же это в метрах?.. Он помнил, что площадка вокруг заведения покрыта безупречно ровным асфальтом.

Первое прикосновение спины к чему-то твердому Антон принял за удар об асфальт, но тот вдруг провалился. Ощущение, что он без суда и следствия рухнул сразу в преисподнюю, настроения Копаеву не добавило. Но он и на самом деле летел вниз. Правда, всего одно мгновение.

Антон разломал кузов грузовика, врезался в бутыли с питьевой водой, услышал хруст позвонков и ослеп в одно мгновение. Из пробоины, из щелей в борту машины и открытой задней части кузова после его падения хлынули целые волны воды.

Антон представил, как это выглядело, когда, кряхтя и задыхаясь от динамического удара, вываливался наружу. Водой было покрыто все в радиусе двадцати метров. Кто-то кричал. Он слышал женский визг.

Чувствуя на себе тяжелый пиджак, стирая воду с лица, Копаев пригнулся и побежал по улице, виляя из стороны в сторону.

— Там вода была! — донесся до него чей-то перепуганный голос. — Что я скажу?..

Дальше он не слышал, потому что свернул за угол, а потом во дворы. Копаев сдернул с веревки почти сухую черную рубашку, точно так же — с треском ломаемых прищепок — сорвал и брюки. Он перебежал двор и снова оказался на большой улице.

На какой?

Ветерок шевельнул его волосы, но мозги не посвежели ни на йоту. Копаев никак не мог заставить себя сосредоточиться и понять, где он находится. Антон нырнул в подвал, завел руки в луч света, бьющего из оконца, и расставил пальцы. Они дрожали.

Он переложил документы и деньги в карманы новых брюк, потом скинул рубашку. Все на ощупь было мокрое, словно Копаев только что выбрался из бассейна.

Где-то в углу вдруг истошно завопила кошка.

— Тебя тут только не хватало, — пробормотал он, стирая рубашкой воду с лица и шеи.

Покрутив напоследок туловищем, Антон выяснил, что порезы — ерунда. Кровь уже почти перестала сочиться. Ушибы есть, но коль скоро он ходит и даже бегает, чертыхаясь не от боли, а от досады, то это значит, что они незначительны.

Уже на выходе с ним что-то случилось. Его вдруг поразил приступ хохота. Копаев вспомнил, как упал в грузовик.

Он шел по улице, глядя исподлобья. Люди шагали мимо и будто не замечали его. Они отходили в сторону, и через минуту веселой прогулки Антон вдруг понял, отчего прохожие так пугливы. Копаев шатался и смеялся. От таких типов все стараются держаться подальше.

У витрины магазина он остановился. Из стекла на него смотрел человек лет тридцати. Снова спокойный и рассудительный.

Возвращаться к машине было нельзя. Антон вышел на дорогу и поднял руку перед «Тойотой», проезжающей мимо.

Гонов исчез.

Копаев и Пащенко уже стали понимать, что последний человек, который мог бы сказать правду о ночной перестрелке шестого июня, утерян безвозвратно. При любых других обстоятельствах можно было в этом усомниться, но после того как «Волгу» догнал «Форд», все стало ясно.

«Гонов отстранен от следствия», — сказал бы Пащенко. «И суда», — добавил бы Копаев. Только констатировать это уже не требовалось. Все было воспринято как должное. Убит Рожин. За ним последовал Зелинский. Стоило задумываться о том, почему никто, включая жену и сослуживцев, не знал, где находится сержант Гонов.

— Ни одного случайного трупа, начиная с Ефикова, — вздохнул Пащенко. — Все вписывается в общую схему. Я понимаю Быкова и Кормухина. Кажется, что все ясно, но прямых доказательств нет. А те, что есть, являются таковыми лишь тогда, когда имеется признание подозреваемых.

— Хотелось бы знать, что задумал Пермяков, так срочно вызвав Яновского, — проговорил Копаев.

— Будет день, будет и хлеб.

Это как бродить по агентствам, торгующим недвижимостью, и выбирать квартиру, не имея денег для ее покупки.

— Вадим, я думаю, у Кормухина с делом какие-то нелады.

— Почему ты так решил? — Пащенко поднял брови. — У него с самого начала проблемы были.

— Сейчас нелады конкретные, не предусмотренные сценарием. Сашка мог потребовать адвоката раньше, однако сделал это после третьего приезда следователя из комитета. Вполне возможно, что Кормухин не мог склонить Пермякова к даче показаний и стал предъявлять ему документы. Не мне тебе объяснять, как это делается. Мол, что ты вьешься, парень, почитай — все доказано. Пойди на мировую и сможешь отделаться условным наказанием.

— Но Саня мог вызвать Яновского и раньше! — возразил Пащенко. — Тот ознакомился бы с материалом и тотчас расхлебал бы варево, если бы оно там было. Тогда не возникла бы необходимость торчать в камере!

— А это значит, что Пермяков догадывался о содержании дела, считал его неубедительным, но вызов адвоката мог бы напугать Кормухина, и тот подчистил бы документы. В них могли появиться какие-то нюансы, о которых Сашка не знал до тех пор, пока Кормухин не предъявил ему дело для ознакомления. Одним словом, Пермяков вызвал Яновского в нужный момент. Тот сможет работать с делом, исправить которое уже нет возможности.

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты оказался прав.

Копаев выжидал. Он уже давно перешагнул тот рубеж, когда энтузиазм заставлял его верить в догмы и бросаться грудью на амбразуру. Опыт осаживал порывы Антона, свято уверял в том, что для Пермякова лучше месяцы в СИЗО, чем годы в колонии.

Диву давался сам председатель областного суда Лукин. Пермяков за решеткой, а Пащенко и другие его друзья делают вид, что это совсем не тот человек. Вечером того самого дня, когда неизвестными типами была расстреляна «Волга» Пащенко, Лукин вызвал к себе Марина.

Тот прибыл через два часа, сразу после окончания процесса, вошел в кабинет председателя как заговорщик и сообщил:

— Мне вчера Кормухин звонил. Тот самый, что дело Пермякова ведет.

— Ведут на расстрел. — Лукин, не терпящий ералаша в речи профессионала, поморщился. — Дела расследуют.

Он преподавал в университете профессиональную этику юриста и за фразы «дело закрыто», «открыто против» ставил «неуд» без разговоров и возможности реабилитироваться в ближайшие полгода.

— Дела расследуют.

— Да, расследует. Так вот, он мне сообщил, что на северном шоссе была обстреляна «Волга» транспортного прокурора Пащенко. Друга Пермякова, вы понимаете?

Ай да старость, ай да грусть! Игорь Матвеевич слышал об этом впервые!

— Что значит обстреляна, Марин?

Судья собрался и поведал председателю, что среди работников областной прокуратуры, прибывших на место стрельбы, был его институтский друг. Вот он-то и рассказал о происшествии.

«Очень интересно, — пронеслось в голове Лукина. — Почему Пащенко обстреливают именно в тот период, когда расследование дела Пермякова, его друга, близится к финалу, то бишь к составлению обвинительного заключения? Быть может, Пащенко совсем не в стороне покуривает, а делом занимается?»

— Марин, расскажите немного о себе, — попросил он, когда тот закончил и стал ожидать реакции начальника.

— С самого начала? — судья дерзить не хотел, эти слова вырвались у него сами собой.

— Нет, как вы учились ездить на велосипеде, меня не интересует. Как вы проводите свой досуг?

— Я вообще-то шахматы люблю, — подумав, сообщил Марин. — На лыжах бегать.

— Вчера не бегали?

Марин стал подозревать, что произошло нечто внештатное.

— Вчера нет. — Им стала овладевать злоба. — Я чередую. Летом — шахматы, зимой — лыжи.

— А в межсезонье делами не занимаетесь?

— Какими именно?

— Уголовными! Дело по леспромхозу помните?

— Конечно, помню! — огрызнулся Марин.

— Там точно все чисто? За шкуру вас не возьмут?

«Вас! — отметил про себя Марин. — Почему это вас, а не нас?»

— Все чисто. — Марин растерялся, похлопал ресницами и побледнел.

— Ладно, идите, Марин.

Тут Владимиру Викторовичу показалось, что Лукин произнес его фамилию с маленькой буквы.

— Если сунетесь в суд со своим иском о защите чести и достоинства, которых у вас нет, то это будет последний документ, который вы подпишете: «судья Марин». За этого человека я любому горло перегрызу. Вы поняли?

Марин ничего не понял, но сказал совсем другое.

Лукин остался в кабинете в одиночестве. Он погрыз дужку очков и подумал, что ставил не на того. Человек без капли совести он, этот Марин, дерзкий и бездумный. Если его вовремя не остановить, то он и дальше будет вести себя в том же духе. Чего доброго, и на него, Игоря Матвеевича, маляву какую настрогает. Змею, одним словом, на груди председатель пригрел. Но Марин — не авторитет. Этому рога с башки быстро сбить можно.

Лукин вздохнул, покачал напоследок головой, вернул очки на переносицу и углубился в бумаги.

В восемь вечера Антон ворвался в кабинет прокурора Пащенко, занося с собой запах сырости, хвои и грибов.

— Маслята пошли? — не поднимая головы, справился Пащенко.

— Какие маслята? — Копаев выдохнул волну свежести. — А, грибы. Я встретил пяток. Но ножа не было с собой. Приятель, я нашел кровать.

Прокурор медленно поднял взгляд и заявил:

— Поздравляю. Ну и как она?

— Кто?

— Та, что с кроватью.

Копаев налил из прокурорского графина стакан воды и залпом выпил.

— Ты не понял. Я нашел, где стояла та кровать, которую привязали к ноге Рожина. В трехстах метрах от места обнаружения тела находится санаторий. Название у него такое мутное — «Тихий причал». Я сегодня с утра пораньше туда проскочил и со сторожем побеседовал. Этот негодяй выморозил у меня сотню, но, когда раздобрел, забыл и о страхе перед администраторшей, и о служебном долге. Одним словом, когда выпьет — себя не контролирует. — Он осторожно присел на стул и с наслаждением вытянул ноги.

— Я мечтал об этом весь день.

— Найти кровать? — Пащенко подвинул к себе пепельницу.

— Нет, ноги вытянуть. Не протянуть, а именно вытянуть. — Не вставая, он стянул с себя куртку и бросил на спинку соседнего стула.

— Около десяти дней назад санаторий, открывшийся недавно и еще мало кому известный, посетила группа странных людей. Четверо мужиков, с которыми не было ни женщин, ни выпивки. Это сторож заметил сразу, потому как не угостили. Это выходило за рамки общепринятого поведения. Ни удочек, ни радости в глазах. Сняли домик и, несмотря на солнечную погоду, не выходили из него до самого вечера.

— Действительно странно.

— Сторож поутру проснулся, стал совершать обход. Возле домика подозрительных гостей он не обнаружил двух машин, стоявших там с вечера. Я спросил его, какие именно тачки там были, а он ответил, что две какие-то ванны. Значит, иномарки, — заключил опер УСБ, снова наливая себе воды. — Но нам от этого не легче. Я о номерах заикнулся, но дед заявил, что он сторож, а не гаишник. Справедливо, в принципе.

— Что потом?

— Дело было в шесть утра. А в девять, когда старуха, жена деда, пошла сменить белье в домике, покинутом мужиками, обнаружилось, что «эти гады увезли с собой кровать». Она так и сказала деду, дословно. А он — мне.

— То есть гости съехали, прихватив с собой кровать?

— Частично прихватив. Спинки металлической кровати культурно стояли у стены, а самой панцирной сетки не было. Я прикинул визуально, и стало ясно, что это как раз те спинки, которых не хватало в Исети. Я вот что думаю. Если Рожина везли сюда убивать, то неужели у братков не было в багажнике гири или трамвайного колеса? Вряд ли они надеялись на то, что найдут в домике кровать и незаметно вынесут ее оттуда. Если кто и увидит, то это все равно не вызовет никакого недоумения, да?

— А если трамвайное колесо по территории санатория катать, то это подозрения не вызовет, Антон?

Тот вынул из кармана две конфеты, одну толкнул по столу к Пащенко, вторую сунул в рот и заявил:

— Все правильно ребята делали, поверь мне. Не хочется это говорить, но я поступил бы точно так же.

— И что дальше?

— А дальше нужно ехать в санаторий и брать за ноздри адинистраторшу, — проговорил Копаев. — Сторож сказал, что баба она быковатая, муж у нее в каком-то райсуде работает. — Он подумал и добавил: — Потому, наверное, и быковатая.

— А фамилию-то ее ты знаешь? — Пащенко уже потянулся к телефону.

— Селиверстова. Но выяснить это было непросто. Когда мы с дедом дошли до данного момента, он уже рассказывал о том, как форсировал Неман, и очень сердился, когда я его перебивал.

Пащенко покривил уголки губ, указал на дверь.

— У меня в комнате отдыха панцирная сетка от кровати стоит. Прихватим ее с собой. — Пащенко встал, убрал со стола ключи, ручку, папку.

— Зачем?

— Вид будет, конечно, еще тот, — не замечая вопроса, сказал прокурор. — Но я и не то возил. Два года назад пришлось труп-подснежник в багажник пихать.

Он снял с телефона трубку и вызвал Меркулова. Тот появился через минуту, с папкой.

— Меркулов, собирайся, мы выезжаем.

— Я готов, — ответил тот. — В райотдел позвонить, чтобы начальник пару оперов выделил?

— Не нужно. С нами поедет этот человек. Он как раз пары оперов стоит.

«Нет, побольше», — усмехнувшись, подумал Копаев.

Через сорок минут машина въехала во двор санатория.

Копаев легко выбрался из салона, втянул полную грудь хвойного воздуха и покрутил торсом. Меркулов при этом услышал угрожающий хруст. Ему на мгновение представилось, как этот торс одним рывком разворачивается в его сторону, и челюсть… Он отмахнулся от неприятного наваждения и последним пошел к административному зданию.

Между тем Копаев уже стучался в дверь администратора. По всей видимости, он знал, что надо делать.

— Кто это? — шепнул Меркулов на ухо Пащенко.

— Хороший человек, — так же шепотом ответил начальник. — Бывший опер.

— А за что уволили? — Следователю не давал покоя вовсе не пенсионный вид этого крепыша.

Пащенко угадал интерес подчиненного, игриво посмотрел на него, предупредительно стрельнул глазами в спину Копаева и ответил:

— Применял на допросах грубую физическую силу.

— Я так и подумал, — поморщился Меркулов.

Дверь распахнулась без всяких вопросов. Перед глазами незваных гостей предстала сорокапятилетняя на вид женщина с мощным пучком волос, собранным на затылке.

Она окинула взглядом всю троицу и обыденно поинтересовалась:

— Вам на троих домик?

— Нет-нет. — Пащенко отодвинул Антона плечом и полез в карман за удостоверением. — Мы не отдыхать. Скорее работать.

— Вот как? — без удивления промолвила дама, изучив документ прокурора. — А что случилось?

— У вас кровать пропадала? — врезался в разговор Копаев.

Женщина похлопала свеженакрашенными ресницами.

— Ну, пропадала.

— Мы ее нашли.

Та захлопала еще чаще и осведомилась:

— В Екатеринбурге перестали убивать и прокуратура занялась розыском санаторного инвентаря?

— Так вы кровать опознаете?

— Ну, пойдемте.

Она, конечно, опознала. Копаев посмотрел на Пащенко, который кивнул Меркулову. Тот тут же, под непонимающим взглядом дамы, вытянул панцирную сетку из багажника.

— Забирайте! И, пожалуйста, расписочку о приеме на хранение…

— Дурдом какой-то! — бормотала дама, ставя автограф. — Какое хранение, если это моя кровать?

Она подписывалась, а Копаев наклонился над ее плечом и смотрел, ту ли фамилию она выводит.

Разобрав, он едва заметно улыбнулся и сообщил:

— Видите ли, эта кровать является вещественным доказательством и будет фигурировать в суде. Как иначе, если она была привязана к ноге утопленника? Обязательно будет фигурировать. Поэтому храните ее как зеницу ока. А сейчас наш следователь задаст вам пару вопросов.

— Какой труп? — возмутилась администраторша. — Какая нога? Что за дела, мальчики?!

— Уголовные.

— Я сейчас мужу позвоню, — сообщила она и развернулась в сторону домика. — Еще не хватало, чтобы меня тут кто-то допрашивал!

— Я вам вот что скажу, гражданка Селиверстова, — бросил ей вдогонку Пащенко. — Я сейчас сам позвоню председателю суда Кировского района. Виктор Германович выслушает меня, потом вызовет Петра Сергеевича, вашего мужа, и спросит, почему он занимается отправлением правосудия, а его жена — воспрепятствованием этому святому делу.

Услышав это, администраторша остановилась.

— Где эта кровать стояла? — спросил Копаев. — В этом домике с оранжевой крышей? Давайте пройдем туда.

По дороге им попался сторож. Он был настолько пьян, что едва не выгнал за территорию всех, включая администраторшу. Гости прихватили с собой и его.

Глава 14

Узнав, что некто Пащенко и еще двое каких-то «красных» побывали в санатории, Яша Локомотив ощутил беспокойство. Как и любой человек, жизнь которого переполнена криминалом, он прежде всего стал ликвидировать следы, которые еще существовали, но оставались тайной.

Уже через четыре часа после посещения представителями прокуратуры домика с кроватью в управление юстиции вошли двое. Они отозвали заявления, где просили ввести их в состав учредителей ресторанов «Третья пирамида», «Хеопс» и «Сфинкс», и передали своему человеку, работавшему в этой конторе, имена новых людей.

В это же время в кабинет управляющего банка «Доверие» прибыл сам Яша и велел ему перевести со своего счета все средства на вновь указанные реквизиты. Конечным пунктом пересылки денег явился «Свисс-банк» в Цюрихе, а новым владельцем счета — госпожа Шебанина, жена Яши.

Через полчаса после того как Локомотив спустился с крыльца банка, в квартиры Виталия Кускова, расположенные по всему городу, ворвались люди, не знакомые соседям. Они заходили в квартиры по трое и не предпринимали никаких усилий для того, чтобы остаться незамеченными для тех, кто жил рядом. Эти персоны покидали упомянутые помещения уже через минуту. Сей факт исключал даже слабую надежду на то, что они будут задержаны сотрудниками милиции, вызванными по такому поводу.

Взломщики вели себя дерзко. Очевидно, они знали, что Кусков тут плохо известен даже в лицо, поэтому не прятались. Квартиры были оформлены на различных людей. Поэтому наряды полиции, устанавливая хозяев и мотив нападений, не связанных с хищением имущества, заходили в тупик.

Локомотиву доложили, что Штука не обнаружен. Есть подозрения относительно того, что он покинул не только город, но и страну. На такие предположения людей Яши натолкнули газеты, найденные в двух квартирах, где жирными обводами маркера были обозначены горящие путевки в Прагу, Афины, Херес, и Анкару. Столь обширная география привела Яшу в такую ярость, что он разбил дома буфет и едва не сбросил с балкона своего человека, привезшего с третьей квартиры очередную газету с пометками «Сидней» и «Мадагаскар».

За один день он вычистил все те авгиевы конюшни, в которые даже не заглядывал в течение нескольких последних месяцев. Между тем Штука, единственный свидетель, который мог дать органам информацию к размышлению в деле поиска убийц Эфиопа, оставался неуловимым. Зная его натуру как свою, Локомотив велел браткам выяснить, где в городе за последние дни происходил беспредел, связанный с мордобоем, крушением мебели и чем-то в этом роде, вплоть до попытки затопления теплохода «Мария Ульянова», хорошо известного всем жителям Екатеринбурга.

Однако люди Яши возвращались ни с чем. Кусков почувствовал угрозу. Из друга он превратился в опасного и умного врага. Единственная черта характера, не раз ставившая Витальку в уязвимое положение, была им подавлена. Если бы Штука за последние дни хоть раз зашел в кафе или ресторан и выпил, то найти его не составило бы труда. Но сведений о его визитах не поступало ни из одного подобного места. К вечеру Яша уже склонялся к тому мнению, что Штука каким-то образом оформил выездные документы и покинул страну. Локомотив прекратил поиски. Теперь ему оставалось только ждать.

Он по-прежнему оставался с тем, что имел. Более того, владения, завоеванные в результате смерти Эфиопа, уже начали давать прибыль, и пока им ничего не угрожало. Кусков в любом случае не тот человек, который, сгорая жаждой мести, перейдет в ведение копов точно так же, как самому Локомотиву достались земли Ефикова. Штука — человек с понятиями. Он не станет предавать их даже тогда, когда на него будет давить реальный срок.

Поразмыслив, Яша пришел к выводу о том, что, сдавая его полицейским, Кусков обретет волю, но станет изгоем, в которого будет не зазорно воткнуть нож любому отморозку. Не продавая принципов, он останется тем, кем был, но сядет. Впоследствии Яша сумеет все объяснить Витальке и искупить свою вину хорошей долей в ресторанном бизнесе. Это можно было решить уже сейчас, но для этого нужно присутствие Штуки. На это в ближайшее время, как показывают события, рассчитывать не приходится.

Локомотив сделал максимум того, что считал возможным, и затаился.

Волнение любого человека обычно передается его близким. К таковым Яша относил лишь Марину, свою жену. Можно упомянуть Сороку и Подлизу, к мнению которых он иногда прислушивался. Остальные были не в счет. Хозяина они видели раз в месяц по большим событиям, поэтому манипуляции Яши оставались для них тайнами за семью печатями.

Но госпоже Шебаниной волнение мужа не передалось. Она столько нервничала в начале его деятельности, что теперь ей было на все наплевать. Каждый день шухера для Локомотива был последним, поэтому известие о том, что муж опять ступил на лезвие бритвы, ее должным образом не взволновало. Она проводила время дома, попивая джин-тоник и разговаривая с аквариумными рыбками.

Когда-то Яша запретил жене работать и бывать на людях. Мол, статус не позволяет. Сейчас последствия этого распоряжения приносили свои плоды. Мозг молодой женщины, и без того не обогащенный интеллектом, стал давать сбои. В тот момент, когда Локомотив носился по городу и заметал следы, она валялась на диване, пила, пила и пила. К безумному поступку Марина была готова уже давно, но для окончательного выпада все не было повода. Она хлебала джин и спорила с вуалехвостами.

Яша мужественно заметал следы, а что касается Сороки и Подлизы, то это отдельный разговор. Они были не низовыми братками, а конкретными бригадирами, понимали, когда наступает опасность, а когда можно идти в ресторан. Сорока и Подлиза видели нервозность лидера, были свидетелями переправки его средств за рубеж. Им самим прятать там было нечего, поэтому они переняли от Яши лишь постоянное ощущение запаха сгоревшей кожи.

Когда Локомотив совершал семимильные шаги и как белка перепрятывал запасы, они топтались на месте и видели, как над их головами стягиваются серые тучи последних августовских дней. Оба понимали, что, пока не поздно, нужно что-то предпринимать. Они решили держаться самостоятельно и тут же ощутили легкий дискомфорт.

Оказалось, что без Локомотива они совершенно не знали, какой поступок окажется правильным. У любой задачи существовало несколько вариантов решения. А вот какой из них приведет к удаче, позволит миновать нары?.. Этот вопрос оказался сложным, и тыкать пальцем наугад Сорока и Подлиза не решались. Бывшие вокзальные каталы были убеждены в том, что, начав открывать колпаки, крутимые копами, они обязательно превратятся в лохов и останутся ни с чем.

Нужен был момент, подсказка, которая направила бы их на верный путь. Вскоре такая возможность представилась, но только для Грошева, то бишь Подлизы. Вечером двадцать второго августа он сидел в своей двухкомнатной квартире, больше напоминающей склад организации, торгующей товарами широкого народного потребления, чем жилище, пил пиво и смотрел второй тайм матча «Спартак» — «Ростов».

Подлиза услышал звонок, чертыхнулся и снял трубку.

— Вова! — раздался металлический голос Локомотива. — Прыгай в машину и быстро ко мне.

— Яша, тут спорный свободный на пятьдесят девятой минуте!.. — попробовал отсрочить момент своего прибытия Вова.

— А я говорю, хватай свою задницу обеими руками и мчись в сторону моих ворот!

Удар Подлиза все-таки проконтролировал. Мяч просвистел над перекладиной. Он еще не успел врезаться в болельщиков, сидевших на тесном стадионе в городе Элисте, как Грошев облегченно махнул рукой и отправился заводить свой «Фольксваген».

— Где Сорока?! — с досадой рявкнул Яша, подозревая, что какую-то часть матча Подлиза все-таки посмотрел уже после его звонка.

— А я знаю? — возмутился тот. — Тебе кто нужен-то? Ищешь Сороку, а зовешь меня.

— Молчать! — Локомотив побледнел. — Закрой рот, пока не упал. Разболтались, лоботрясы, расслабились!..

— Что стряслось? — опешил Подлиза.

Локомотив дернул веком и уцепил пузатую бутылку виски. Полстакана коричневой жидкости вошли в организм как нарзан. Это показалось Подлизе дурным знаком.

— Вы, дятлы, когда начали шмалью баловаться?

Неадекватных поступков после ста граммов спиртного от Локомотива ожидать было можно, но Вова не думал, что так быстро.

— Яша, только пиво!.. Я скорее на бабке столетней женюсь, чем вмажусь. Да и Игореха тоже. Ты же знаешь! — Подлиза донельзя округлил глаза. — Да что случилось-то?

— Случилось, что старуха женилась! — Яша Шебанин не видел никаких различий между «жениться» и «выйти замуж».

Он до сих пор говорил всем, что Маринка женилась на нем не из корысти, а из-за большого чувства.

— Твой Сорока в городском ИВС сидит на нарах и пытается доказать мусорам, что два грамма героина в его карман подкинули именно они!

Подлиза оцепенел.

— Яша, Сорока все дни с утра до вечера у меня на глазах! Он же греко-римский борец…

— Вот именно! — Яша прервался еще на полстакана. — То ли греко-, то ли римский. Почему мне никто не подкидывает героин? Я тридцать пять лет живу, и мне никто еще ничего не подбросил! Сороке только тридцать лет, но ему в восемьдесят девятом подкинули доллары у банка на два года общего режима, в девяносто третьем — нож на полтора, в девяносто седьмом — пистолет на три, а теперь героин. Этот подброс я оцениваю лет этак на восемь. Борцы вы мои греко-римские. Чемпионы Соликамска, Назарово и Бодайбо!.. Хочешь в глаз?

— За что? — Приблизительно такого развития событий после полбутылки «Джонни Уокера» Подлиза и ожидал.

Ему хотелось напомнить Яше, как в том же девяносто третьем менты подкинули ему четыре ворованных ткацких станка из Новосибирска на пять лет строгого режима. Однако делать этого он не стал по вполне понятным причинам.

Вместо ответа Локомотив подтянул к себе блокнот, лежащий на столе, черкнул на листке пару строк и приказал:

— Позвонишь по этому телефону и спросишь Качалкина. Это начальник дежурной смены в СИЗО. Передашь через него Сороке маляву, чтобы тот держал рот закрытым. Если будет молчать, я его вытащу. Узнай, кто и на что эту птицу разводит. — Яша потянулся к бутылке, и Подлиза понял, что пора сваливать, пока не поздно.

«Поздно» наступило гораздо быстрее, чем он полагал. Через полчаса, когда Сорока уже подъезжал к тюрьме, ему на сотовый позвонила Марина и, рыдая, сообщила, что муж дал ей такой подзатыльник, что она едва не разбила лбом стекло, после чего вылил все содержимое аквариума в унитаз.

— Скотина! — визжала в трубку Мариша. — Я этого харацерпуса три месяца искала!..

Набирая на мобильном телефоне номер начальника дежурной смены, Подлиза думал о том, как Локомотив смог дотащить до туалета стопятидесятилитровый аквариум.

Качалкин вышел на улицу через десять минут, сразу сел в «Фольксваген» Подлизы и осведомился:

— Какие проблемы?

— Я насчет Ферапонтова, — пояснил Вова, набычившись.

— Да, есть такой. Сегодня днем водворили. Яшин знакомый?

— Да. Дальний родственник. А кто его задерживал?

Качалкин помялся.

— Опера из наркоманского управления. А Яша что просил сделать? Малявку передать?

— Да, — сказал Подлиза. — Я сейчас напишу.

Тот согласился без особой охоты, но потом, когда спрятал в карман зеленой рубашки бумажку с портретом президента Гранта, уже пылал энтузиазмом. Майорские погоны шевельнулись в готовности лететь к цели прямо сейчас.

— Сороку, то бишь Ферапонтова, на что колют?

— А на что опера из УБНОНа колют? — удивился Качалкин. — На наркотики, понятно.

— И все?

— Слушай!.. — Майор поморщился.

Он, как обычно, не считал себя участником организованной преступной группы, несмотря на портрет президента Гранта.

— На допрос его еще никто не выводил. Завтра к нему наверняка приедут. Моя смена послезавтра, вот тогда ты в это же время и подскочи. Что он тебе сейчас сообщить может? Мол, взяли за то, что у него в кармане грамм героина был? Ты сам-то в это веришь? Лично я — нет. У парня сто килограммов мышц, а ему отравную статью вменяют. Что-то не так, правда?

— Может быть, он уже что-то знает! — угрюмо возразил Подлиза. — Пусть сейчас ответ даст.

— Дорогой ты мой! — глядя на собеседника как на слабоумного, промолвил Качалкин. — Это же не пионерский лагерь. Ты думал, я сейчас подойду к камере, дам твоему другу записку, подожду, пока он ответит, а потом к тебе вернусь? Если бы мог, то я тебя просто туда запустил бы, чтобы ты там полчасика поболтал. Но ты ведь не хочешь в камеру, правда?

Согласившись с логикой майора, Подлиза смирился и с отсрочкой ответа. Он развернул машину и поехал домой.

А Качалкин, дождавшись удобного момента, вошел камеру к Ферапонтову.

Сороке подфартило. На втором этаже, где он по обыкновению сидел, шел полноценный ремонт. Поэтому арестантов оттуда растасовали по другим камерам. А повезло Сороке в том, что его, как и еще нескольких задержанных, разместили в одиночки. Двое в одиночке всегда лучше, чем пятьдесят в камере на двадцать четыре персоны.

С соседом у Ферапонтова тоже сложилось. Этого парня он видел впервые, однако тот сразу расположил Сороку к добродушным отношениям. Белка был родом из Тынды. Это аж там, где БАМ. Два года назад он переехал в Екатеринбург и промышлял тем, что сбывал таежную пушнину местным скорнякам. Дела у парня шли хорошо до тех пор, пока тындовские опера из УБЭП не выяснили, что пушнина, добываемая промысловиками в районе БАМа и поступающая в государственные учреждения, является лишь двадцатой частью того, что реально отстреливается. Белка сидел уже пятый месяц.

— А почему тебя в одиночку-то замкнули? — удивился Сорока.

В его голове не укладывался факт того, как с посредником по сбыту шкурок могли так жестоко поступить.

— Да ты знаешь, я одного полицейского замочил. — Белка ковырнул пальцем в носу. — Нечаянно.

— Как это? — опешил Сорока.

— Как-как, — пробормотал сокамерник, разглядывая то, что вытащил из носа. — В глаз. Обоих.

Ферапонтов похлопал глазами.

— Как обоих? Ты же сказал, что одного?..

— Нечаянно одного. А второго специально.

Спасибо тюремщикам. Определили!.. Уж лучше было бы попасть туда, где пятьдесят гавриков и каждую минуту кто-нибудь из них усаживается на парашу.

— Облаву устроили, суки, — продолжал пояснять Белка. — А у меня в карабине два патрона оставалось. Сначала пугнуть хотел, да низко взял. Раз так, думаю, то чего последнему патрону зря пропадать? Двоих положил, а их семеро оказалось. — Он добродушно улыбнулся и выдал: — Мне бы еще пять патронов. Всего пять!.. У тебя курить есть?

Ферапонтов сообщил, что нет. Тогда Белка разрешающе кивнул на пачку, лежащую на полу. Закурив, Сорока не успокоился. Менты втюхали его в хату с каким-то психом. В любой момент можно ожидать, что этот тип вдруг что-нибудь вспомнит. Скорее всего, он решит, что виновником его задержания был именно Сорока, вытащит из-за щеки обломок лезвия и полоснет сокамерника по запястью. Пока конвой сообразит, в чем дело, кровь из него выйдет, как молоко из опрокинувшегося пакета.

— А тебя-то за что?

— Да так… — отмахнулся Сорока.

Но ему вдруг пришло в голову, что ворон ворону глаз не выклюет. Он поведал собрату по борьбе с законом истории, приключившиеся с Зелинским и Гоновым, не забыл упомянуть и о ловкости, проявленной в деле посадки в тюрьму заместителя транспортного прокурора.

Белка довольно ощерился.

— Моего бы следователя кто-нибудь сюда усадил!..

Он хотел помечтать еще о чем-то, но на двери камеры загрохотали запоры.

— Ферапонтов, на выход, — заявил какой-то майор-зеленорубашечник, рассматривая арестантов, вставших вдоль короткой стены.

Заложив руки за спину, Сорока побрел туда, куда велел вертухай, — в конец коридора.

— Стоять.

Он замер.

— Лицом к стене.

Он выполнил команду, скосил взгляд и заметил, как офицер открывал какую-то камеру. Понятно, его переселяют. Не успел Ферапонтов облегченно вздохнуть и приготовиться к запаху нечистот, пота и курева, привычному в общих камерах, как настроение снова сменилось. Хата, в которую его втолкнули, была пуста.

— Читай! — Ему втолкнули в руку туго свернутую бумажку.

Мгновенно сообразив, в чем дело, приближенный Локомотива быстро развернул листок.

«Сорока, Л. волнуется. Отпиши, кто тебя зачалил и на что разводят. Не говори лишнего, и все будет нормально. «Спартак» — «Ростов» 2:0».

— Это кто писал?

— Ты что, почерк своих друзей не узнаешь? — Начальник смены усмехнулся.

— А я что, переписку с ними веду? — окрысился Сорока.

Майор вздохнул, сетуя на свою тяжелую судьбу, и описал человека, о появлении которого его предупредил по телефону Шебанин.

— Это Вован, — услышав о привычке приезжего морщить нос, сразу понял Сорока, воспрянул духом и яростно зашептал: — Слышь, какая-то подстава идет!.. Ты скажи ему…

— Старичок, мне по барабану, что у вас тут идет, — грубо перебил его майор. — Вот тебе листок, вот грифель. Послезавтра, когда поймешь, за что тебя прессуют, подробно изложишь свои догадки. Я зайду в это же время. Понял?

Ферапонтов понял и побрел обратно в одиночку.

— Что за ночные вызовы? — поинтересовался Белка, опять ковыряясь в носу.

Сорока покосился на его вращающийся указательный палец и мятые брюки, а потом рассказал о случившемся.

— Это правильно майор сделал, — подтвердил Белка. — Сначала нужно узнать, за что тебя заперли, а потом братве сообщать.

«Да что ты о братве знаешь? — не глядя на сокамерника, мысленно вскипел Сорока. — Мокрушник таежный!»

Между тем сленг Белки ему импонировал. Уже в первую бессонную ночь он убедился в том, что о братве этот неприятный мужик знает как раз очень много. В числе своих приятелей тот назвал Колю Ломаного из Кемерова, Валю Пересмешника из Новосибирска и даже… Штуку.

— Как его зовут? — уточнил Сорока. — Георгием?

— Твоего Штуку, может, и Гошей кличут, — согласился Белка. — А мне Виталька знаком. Странно, браток, что ты не знаешь авторитета, который заправляет в этом богом забытом городе.

Наткнувшись на подозрительный взгляд Белки, Сорока понял, что сглупил. Проверка обернулась так, что теперь приходилось отмазываться самому. Сославшись на шутливость своей натуры, Сорока быстро расставил все по местам и понял, что рядом с ним на нарах сидит парень не промах. Чутье подсказывало человеку Локомотива, что на Белку можно положиться.

Тот уже дважды дал толковые советы. Во-первых, терпеливо дождаться следователя и окончательно выяснить причины своего задержания. О том же самом, кстати, говорил Сороке и майор. Во-вторых, Белка рекомендовал Сороке вспомнить все, что тот начудил за последнее время. А героин — это лишь предлог, обычный повод. За что суд кого угодно задержит без лишних вопросов, так это за наркотики.

— Они, как правило, начинают с того, где ты был во вторник вечером, а заканчивают мокрухами, — пояснил Белка, словно трижды судимый Ферапонтов плохо разбирался в тактике полицейских.

Справедливости ради нужно заметить, что Сорока еще ни разу не говорил о своих прошлых судимостях. Поэтому Белку можно было понять и отнестись к его советам с известной долей благодарности.

— Вот сиди и думай, где нагадил. — Убийца полицейских зевнул и перевернулся на единственных в камере нарах. — А я пока место займу и посплю.

Сорока уснул только под утро. Сначала тихий сап сокамерника, лежащего на боку, его раздражал, потом стал дурманить, а к пяти часам убаюкал. Он так и встретил подъем — сидя на корточках в углу камеры.

Глава 15

— Я так и знал! — Тишкин хлопнул себя по бедру, сквозь стекло прокурорской «Волги» наблюдая за майором, выбиравшимся из «Фольксвагена» Подлизы. — Знал, что если ваши слова правда, то это будет обязательно Качалкин!

В его глазах играли бесноватые огоньки. Начальник оперчасти СИЗО Тишкин был хорошо знаком Пащенко и немного — Копаеву. Лучшего помощника найти было трудно.

— Вот гад, а?

Копаев, Пащенко и Тишкин сидели в машине у входа в СИЗО уже пятый час подряд. Ровно столько времени понадобилось Локомотиву для получения информации о том, что Ферапонтов задержан и закрыт в тюрьме по подозрению в транспортировке наркотиков.

Сорока спокойно сидел в ресторане и пил горькую, когда к нему подошли двое. Они были в штатском, но узнать копов Ферапонтов мог даже в парилке бани. Итак, мужчины подошли и попросили выйти в фойе.

— Что за дела? — на всякий случай справился он, хотя и понимал, что данный вопрос не имеет никакого значения.

— Никаких дел, — сообщили они, размазывая по Сороке вязкие взгляды.

Игорек очень хорошо знал такую манеру. Его задерживали бесчисленное количество раз. Но только трижды у копов был такой взгляд, похожий на маргарин, растаявший и растекшийся по куску хлеба. Все три раза разговор заканчивался крыткой.

Сорока только что задумался о том, как отцепить свой вагон от того состава, который Локомотив вел в неизвестность. Его рассуждения оборвались, не успев зацепиться за здравый смысл. Сомнений в том, зачем и по какому поводу его вызывают в фойе, у Ферапонтова не было. Скорее всего, Подлиза уже у них. Не исключено, что взят и сам Локомотив. Теперь дошла очередь до него.

Сразу вспомнились Рожин, Зелинский, Гонов и даже этот транспортный прокурор. Так стоит ли спрашивать себя и этих двоих — за что?

В фойе он оцепенел.

Там его выхода ждали еще двое в штатском. Сорока сразу отнес их к разряду тех личностей, которые зарплату получают по ведомостям ГУВД. Рядом с ними стояли два явных лоха. Ферапонтов мгновенно сообразил, что к чему, отвечал на вопросы о том, кто он и где живет, а сам размышлял, зачем тут присутствуют двое понятых.

Все встало на свои места через минуту. Сорока с усмешкой дал себя обыскать. Он знал, что оружием в его карманах может являться лишь презерватив, используемый в качестве удавки. Ферапонтов расслабился, но почти сразу же напрягся, едва из его кармана вынули целлофановый катыш с белым порошком.

— Да вы что творите? — горько упрекнул он четырех провокаторов и уже через два часа въехал в ворота Екатеринбургского централа на автозаке.

Куй железо, пока горячо! Пащенко застал начальника оперчасти Тишкина за несколько минут до ухода того домой из служебного кабинета.

— Почему вы решили, что кто-то приедет сюда? — в десятый раз спрашивал Тишкин Копаева и прокурора, чувствуя, что у него уже начинают затекать ноги.

— Потому что Шебанин в цейтноте, — в десятый раз отвечали ему те. — Звонить он сюда не станет, не дурак, а вот послать кого-то может запросто. Остается выяснить, кто выйдет на разговор с ним. Если это случится, то с нас пиво.

— Да с вас пиво в любом случае!

Пащенко говорил, но уверенности в его голосе не было. Вполне возможно, что Локомотив нервничал гораздо меньше, чем они с Антоном предполагали. У авторитета хватит терпения. Он свяжется со своим человеком в СИЗО потом. Так же, не приезжая и не вызванивая, встретится с ним после того, как тот выполнит задачу.

Копаев, который и был автором этого малоперспективного мероприятия, держался собраннее. Несомненно, Шебанин сразу же узнает об аресте Ферапонтова. Опер УСБ верил, что любопытство Локомотива пересилит его осторожность. Убежденность Антона в этом держала всех троих у ворот тюрьмы вот уже четыре часа и была вознаграждена.

— Это Грошев, — сказал Копаев.

Он не зря просматривал картотеку УБОП и мгновенно узнал человека, сидевшего за рулем «Фольксвагена».

Иномарка встала очень удачно, под уличным фонарем, торчавшим перед входом в узилище. У Антона появилась возможность многократно убедиться в том, что он прав. Вскоре появился тот человек, на встречу с которым и прибыл посланец Локомотива.

На входе Пащенко схватил Тишкина за рукав и спросил.

— Что ты сейчас собираешься делать?

Время было, поэтому прокурор имел возможность попросить Тишкина охладить пыл. Каратель предателей, действующих внутри системы, поймал кураж.

— Ты сейчас поговоришь с этим Качалкиным, так? Убедишься в том, что подкреплен нашими с Антоном доказательствами, и позвонишь начальнику СИЗО Ярцеву. Тот снимет Качалкина с дежурства, и ты продолжишь с ним разговор, так?

Тишкин не отвечал. Это давало Пащенко возможность убедиться в том, что он угадал.

— Ты кое-что забыл, Боря. Антон — менеджер строительной компании. Я — транспортный прокурор. Ты совсем упустил из виду тот факт, что мы действуем практически от собственного имени. Ты хочешь, чтобы официально закрутилось дело, которое завершится тем, что Ферапонтов через день окажется на свободе, а я потеряю работу. Не забудь, что мы выручаем человека, который по причине чужой подлости оказался в тюрьме и находится в ней уже несколько недель. Не слишком ли дорогая цена за то, чтобы уволить одного скота с должности начальника дежурной смены?

Тишкин в раздумье вздохнул, словно сетуя на проблемы, которые непременно появятся после реализации плана, разработанного этими людьми, хорошо знакомыми ему. Можно было бы не вздыхать, если бы он впервые видел Копаева и Пащенко. Тишкин сделал бы свое дело, как обычно, невзирая на лица.

— И доказать вину Качалкина. Боря, тут надо еще постараться. Он знает, что его ждет после этого.

— Ваши предложения?

У Антона они были и прозвучали так уверенно, что Тишкин в который раз соглашался сам с собой в том, что этим людям верить можно.

— После того, что сейчас произойдет, я попрошу наших оперов организовать вашему Сороке подсадку, — пообещал Тишкин, открывая дверь.

— Не нужно. — Пащенко потупил взгляд. — Хата Сороки уже заряжена.

— Лихо! — то ли шутя, то ли восхищенно бросил начальник оперчасти. — Ну, вы даете!.. Интересно, кто в этом СИЗО хозяин? Если не секрет, кто вам помог?

— Обижаешь, начальник, — отрезал Копаев.

Было бы глупо сдать своего человека в тюрьме.

— Все равно же узнаю, — хмыкнул Тишкин.

— Ни за что! — Антон рассмеялся.

Качалкин заметил на экране монитора троих людей. Они стояли у входа, и один из них, хорошо ему знакомый, нажимал кнопку звонка. Майор почувствовал легкий дискомфорт. Тишкин никогда еще не приезжал сюда. Эта крыса — как геморрой. Он всегда вылезает в тот самый момент, когда ты танцуешь. Но кто эти двое?

Убрав на всякий случай пятидесятидолларовую купюру подальше — в ствол пистолета, Качалкин нажал на кнопку отмыкания замка и приготовился к встрече. Заодно он посмотрел и на часы. Визит был слишком ранним для ночной проверки и чересчур поздним для вечерней. Да и зачем Тишкину что-то проверять? Он обычно появляется в тот момент, когда все уже проверено и установлено.

— Как служба? — полюбопытствовал у дежурного начальник оперчасти.

— Без происшествий. Чайку, Борис Станиславович? Может, и гостям?

— Перебьемся.

Ответ Качалкину не понравился. Он мог сейчас позвонить начальнику СИЗО и выяснить, уполномочен ли Тишкин заявляться в тюрьму в начале первого часа ночи, но делать этого не стал. Могло оказаться так, что тот в своем праве. Тишкин виду не подаст, но бдительности дежурного не забудет.

— Поговорить есть где? — Этот вопрос Тишкина означал, что нужно выгнать в соседнюю комнату помощника либо выйти туда самому.

Качалкин выбрал второе.

— Уютно тут у тебя, — заметил Тишкин, когда все расселись за столом в комнате отдыха.

— Почему у меня? — спросил дежурный. — У нас. Может, все-таки чаю?

— Нет, у тебя. — Тишкин забарабанил пальцами по столешнице. — Кстати, что говорится в инструкции для внутреннего пользования о порядке и правилах перемещения дежурной смены по территории следственного изолятора?

— А точнее?..

— Об оставлении своего рабочего места. Ну, например, когда дежурному разрешается выходить из здания СИЗО на улицу?

— Ему не разрешается это делать, — сказал Качалкин, ощущая холодок под сердцем.

— Неправда ваша. — Тишкин продолжал постукивать пальцами, не глядя на собеседника. — Дежурному разрешается выходить на улицу. В случае землетрясения или угрозы разрушения здания, что, впрочем, одно и то же. Скажите, Качалкин, у вас есть с собой шкала Рихтера?

— Чья шкала?

— Рихтера.

— Я не знаю никакого Рихтера, и никакой шкалы он мне не давал.

— Именно этого Рихтера никто не знает, но его прибором измеряют баллы при землетрясении. Потому-то я и спрашиваю, сколько баллов было на той шкале без тринадцати минут двенадцать этой ночью, иначе говоря, сорок восемь минут назад?

Качалкин молчал. Он прекрасно понимал, о чем идет речь, и уже подумывал о том, чтобы позвонить начальнику СИЗО. За всеобщей суматохой тема притупится, а масштабные разборки еще никогда не приносили качественных результатов.

— Я вас не понимаю.

— Думаю, что поймете сразу, едва я доложу начальнику ГУИН, как майор Качалкин во время исполнения служебных обязанностей в двадцать три часа сорок семь минут выходил на улицу. Он сел в машину, принадлежащую одному из активных членов организованной преступной группировки Шебанина, и беседовал с ним почти четверть часа. Теперь вопрос стоит следующим образом: как правильно выйти из обстоятельств, которые для майора Качалкина непременно закончатся увольнением? Это самое малое, причем в тот момент, когда за плечами гигантский стаж в восемнадцать лет и семь месяцев. В худшем случае будет судимость. В тот момент, когда человеку исполнилось жалких сорок лет.

В голове майора кипела работа. Глупо отпираться, когда тебе сообщают такие подробности. Версии вылуплялись как цыплята в инкубаторе. Некоторые из них погибали, не успев сделать первого вздоха. Щелк!.. Щелк!.. Щелк… Локомотив подставил — нет. Человек, приехавший от него по звонку, — версия умерла. Пятьдесят баксов пришли из кассы службы безопасности ГУИН — и эта идея немедленно сдохла. В таком случае его забраслетили бы прямо на улице.

— Вы слишком напряжены, майор, — заметил Копаев. — Расслабьтесь. Я вам подскажу, что нужно сделать. Сказать: «Да, я выходил на улицу, нарушив инструкции, и беседовал с членом ОПГ в его машине».

— Я не знал, что он преступник, — нашел альтернативный ответ Качалкин.

— Вот видите! — Пащенко ткнул в него пальцем и посмотрел на Тишкина. — Это наш человек. А вы: «Подонок, подонок!» Какой же он подонок, если готов с нами работать?

— Еще не вечер, — подыграл Тишкин, что, впрочем, осталось незамеченным.

— Кто эти люди? — справился осунувшийся Качалкин.

— Это люди, которые видели, как дежурный решал вопросы с преступником. Какая вам разница, кто они, если с вами разговариваю я?

— А я с вами разговаривать не буду, — вдруг отрезал майор.

— Нет проблем. — Копаев вынул из кармана телефон. — Сейчас я тебе покажу второй вариант разговора. — Он быстро набрал номер и заявил: — У тебя есть секунд двадцать до того момента, пока разбуженный начальник управления не подойдет к телефону. Представляешь, в каком состоянии он это сделает?

— Да что вам нужно-то?! — взвился майор. — Я что, отказываюсь разговаривать, что ли?! Главное, чтобы не обвинять!..

— Вот видите. — Антон развернулся к Пащенко и убрал телефон в карман. — А вы: «Сука конченая, скот продажный». Это наш человек. Наш! Он еще покажет вам, как бандюков разводить!.. — Сотрудник УСБ резко склонился над столом. — Я правильно говорю, Качалкин?

— Правильно…

— Вот так. — Копаев качнул головой. — А сейчас говори, майор, что просил Локомотив передать Ферапонтову?

Понимая, что навек попадает под настроение Тишкина, дежурный повторил вслух текст записки.

— Очень хорошо, — похвалил Копаев так, словно беседовал с верным товарищем по службе. — А что велел передать Ферапонтов?

Качалкин, все больше завязая в трясине зависимости, передал разговор с Сорокой.

— Значит, после следователя, в твою смену? — переспросил Тишкин. — Браво, майор. Не сомневайтесь в том, что руководство узнает о том, какую помощь вы оказываете в проведении оперативно-разыскных мероприятий.

Антон вмешался тогда, когда начальник СБ до конца сделал свое дело:

— Вы будете передавать записки от Ферапонтова Локомотиву и обратно. Делать это вам придется с теми нюансами, на которые мы вам укажем.

У Качалкина не было выбора.

— Конечно, я понимаю. Нужно сыграть роль посредника между преступниками. — Дежурный покачал головой с таким выражением на лице, словно совал голову в петлю. — Теперь, когда мы поняли друг друга, я могу предложить вам по чашке настоящего цейлонского чая? На улице прохладно. Столько времени в машине с заглушенным двигателем…

— Качалкин! — Копаев не выдержал и встал. — Вы пьете слишком много чая. Рано или поздно у вас лопнет мочевой пузырь, и вы ошпарите себе ноги.

— Вы обещаете поступить со мною честно? — тихо спросил майор Тишкина, выходящего последним.

— Я обещаю вам самую тесную дружбу со своей стороны. — Тишкин остановился, подождал, пока за Пащенко захлопнется дверь, и воткнул свой палец под бляху дежурного. — Только не нужно делать ходы без спроса и полагать, что они гениальны. Я дышу тебе мятой в затылок, майор. Если решишь уволиться раньше, чем через семнадцать месяцев, то я тебе напомню второй вариант разговора. До дембеля крест будешь нести, Качалкин!.. До полной выработки максимального трудового стажа. И еще пяток лет сверху. В сорок семь лет от роду получишь именные часы с моей фотографией на циферблате, картину «Закат над Исетью», удочку с монограммой начальника ГУИН и отвалишь в сторону. Будешь выуживать линей, смотреть на часы и молить небо о том, чтобы у меня однажды не испортилось настроение.

На том они и расстались. До послезавтра.

Оно наступило для Качалкина столь же быстро, насколько мучительно медленно тянулись часы для оперуполномоченного УСБ ГУВД Екатеринбурга Копаева и транспортного прокурора Пащенко.

Сорока едва дождался момента, когда в камеру зашел дежурный. Майор окинул взглядом арестантов и приказал Ферапонтову выйти. Сорока выбежал в коридор с таким энтузиазмом, что едва не сбил Качалкина с ног.

— Написал?

— Конечно-конечно, — запричитал Ферапонтов. — Ты только сейчас же отдай, а?

— Ага, — пообещал Качалкин. — Тебя обратно заведу и сразу побегу со всей дури.

Разговор шел в той же пустой камере, что и накануне. На этот раз Качалкин был уверен в том, что делал, поэтому мог позволить себе непринужденный юмор.

— А когда отдашь?

Майор сказал, что после обеда. Он вернул Ферапонтова в камеру и приехал в кафе, где его ждали Тишкин, Копаев и Пащенко.

«Меня разводят на З. и Г. Следак знает все. Даже о том, что мы были на Исети в тот момент, когда купали Р. Я удивляюсь, откуда ему все известно, и не знаю, что говорить, чтобы было правильно. Поэтому молчу. А что толку молчать, если следак прямо спрашивает, зачем Л. подставлял комитетского? Короче, процинкуйте, что грамотно базарить. Сигарет надо. Как «Динамо» сыграло с «Зенитом»? С.».

— Шедевр конспирации. — Копаев поморщился, как после дольки лимона. — Знаешь, Пащенко, почему все у него З, Г и Р, а Пермяков — комитетский?

— Не помнит фамилии. — Прокурор пожал плечами.

— Вот именно. А почему не помнит?

Пащенко повторил жест, Антон улыбнулся и пояснил:

— Потому что Ферапонтов уверен в том, что все эти З и Г Подлиза поймет, а вот П — нет. Значит, обработка Сашки проводилась без участия двух этих дегенератов. Они слышали звон, но не знают, кто звонил и по кому. Значит, Шебанин работал напрямую с Рожиным.

— Что мне делать? — поинтересовался Качалкин.

О нем уже успели позабыть, а он по-прежнему стоял перед столом и ждал распоряжений.

— Верить, — начал, пользуясь моментом, Тишкин. — Верить и надеяться…

— Сложный почерк. — Антон крякнул, прилаживаясь с ручкой к листку бумаги. — Если не знать точно, что такого не было, то можно подумать, что автору кто-то вывернул в камере руку.

— А зачем имитировать? — осторожно вмешался майор. — Ферапонтов сам мне говорил, что ни разу с этим типом не переписывался.

«Брат, держись. На воле все пучком. Давай официальные показания на З. и Г. Говори все так, как было. Еще интерес дела требует, чтобы ты перевел тему Р. на меня. Говори следаку, что вы с П. ничего не знаете, я все решал сам. Об Эф. молчи, ты ничего не знаешь. Сигареты будут. «Динамо» — «Зенит» 1:1. Л.».

— «Эф» — это Эфиоп, что ли? — Пащенко, щурясь, контролировал опус Копаева.

Качалкин должен был дождаться вечера, передать маляву Сороке и сразу, едва получит записку с указаниями от Подлизы, позвонить Тишкину. Вечер наступил, и все произошло. Длилось это долгих два дня.

Сорока в камере сидел спиной к глазку и перечитывал каракули Копаева:

«Расскажи прокурорскому, где З. и Г. взяли кровать».

— Насколько мне известно, Зелинский и Гонов вступили в преступный сговор, — рассказывал Сорока Меркулову. — Они заманили Рожина в санаторий, где и убили. Ни я, ни Грошев об этом не знали.

— А кто убеждал Рожина подставить Пермякова?

— Пермякова? Это следователь комитета? Не знаю. Мне об этом ничего не известно. Рожин общался с Локомотивом… ну да, с Шебаниным, а не с нами.

Качалкин приносил записки каждый день, иногда по два раза — утром и вечером. В порыве азарта Сорока ни разу не спросил себя о том, что дежурный по следственному изолятору делает на работе три дня подряд.

Вместо этого он жадно пожирал глазами маляву, в которой значилось:

«Колись на все темы, чтобы не путаться. За адвоката у нас Волокитин из Москвы, он на суде все поломает, скажет, что ты невменяемый. Волокитин говорит, что доказать это легко».

Шутка Копаева была на грани риска.

— Кто такой Волокитин? — спрашивал Сорока Белку.

— Чтоб у меня такой адвокат был!.. — сетовал на жизнь тот. — Он завсегда такого гуся выводит, что перед самым объявлением приговора судья уже не понимает, кого садить, а кто потерпевший.

Белка вообще целыми днями вел такие разговоры, что у Ферапонтова уже часам к четырем начинала нестерпимо болеть голова. Темы таежного убийцы полицейских сводились к тому, что жизнь дерьмо. Стоит только один раз ошибиться, и тебя тут же сожрут вместе с обувью. Каждый вечер заканчивался рассказами о том, как Белка лет десять назад работал на побегушках у патологоанатома. Кишки, печень, селезенка…

Все это стояло у Сороки перед глазами и нестерпимо угнетало. Он уже дважды во время вывода на очередной допрос молил конвой, чтобы его перевели на общак, но ему всякий раз отказывали. Он засыпал с головной болью, просыпался с ней. Вместе с ним на одной площади в пять квадратных метров поднимался и занимательный рассказчик. Этот омерзительный Белка путал мысли, мешал думать, давал дебильные советы. Всякий раз, едва на лицо Сороки заползала маска задумчивости, он тут же предлагал поговорить о его проблемах.

В интересах дела Локомотив велел колоться. Яша знал, что делал. В конце концов, столичный адвокат тоже должен отвечать за базар. В противном случае и его найдут в Исети с каким-нибудь тяжелым грузом на ноге.

Ферапонтов сидел напротив видеокамеры и Меркулова и спокойно говорил:

— Зелинский и Гонов подложили автомат Кускову. Когда Виталька на Шебанина обиделся, Яша велел убрать обоих ментов. Мы с Грошевым застрелили сначала Зелинского, а потом и Гонова. Рожина резали копы, с них и спрос. Мы только смотрели, чтобы они дело до конца довели.

— А зачем Шебанин велел Рожину сфальсифицировать заявление с целью оговорить следователя Пермякова, если он и без того подготавливал документы таким образом, что Кускова должны были освободить из-под содержания под стражей?

— А никто и не оговаривал. Рожина посылали, чтобы тот ему дом предложил. Следак согласился. Вот и все дела. А что Рожин в полицию обратился… — Сорока усмехнулся. — Это он так, на всякий случай.

Антон просмотрел запись и задумался.

— Может, он дуру гонит, облегчая задачу Волокитину? — предположил Пащенко. — Мы же гарантировали ему положительные результаты психиатрической экспертизы. Кстати, кто такой Волокитин? Он насколько крут, что я о нем ни разу не слышал?

— О нем никто не слышал, — продолжая хмуриться, пробормотал Копаев. — Слушай, Пащенко, Сорока только что испортил нам триумфальное шествие.

Ферапонтов рассказал очень многое. Одной фразой он зачеркивал весь их труд. Все становилось ясным. Включая и доказательства того, что Пермяков вымогал у Рожина взятку.

— Ерунда, — отмахнулся прокурор. — У него сейчас после камеры голова кубовидная. Напиши ему, что Пермякова подставляли, он и это скажет.

На следующем допросе Сорока кивал и талдычил:

— Шебанин решил изолировать Пермякова, потому что для следствия тот был опасным человеком. Он решил использовать Рожина, который задолжал ему.

— А почему вы на предыдущем допросе утверждали обратное? — вопрошал Меркулов.

— Знаете, в деле столько фигурантов, что я стал забывать, кто что делал. Вы не в курсе, как «Динамо» с «Аланией» отыграло?

После этой тирады Антон стал опасаться, что Ферапонтова можно было признать невменяемым на основе одних видеозаписей допросов и без участия несуществующего Волокитина.

Вечером четвертого дня переписки Качалкин привез на встречу с Подлизой записку. Тот прочитал ее, обомлел и погнал машину к Локомотиву.

— Яша, ерунда какая-то получается! — восклицал он, шаря в карманах в поисках малявы. — Ты почитай, что Сорока пишет!

Локомотив спокойно ждал. Грошев обшарил все карманы и нашел записку в барсетке. Яша принял ее и углубился в текст.

«Следак проболтался, что ему звонила жена З. Сучка рассказала о тайнике на чердаке их дачи, где З. хранил свои письма. З. велел сучке поднять их, если с ним что-нибудь случится. Следак уверен, что эти бумажки закроют тему и без моих показаний. Надо сала, чая и сигарет».

Яша нахмурился, увел взгляд к потолку, почесал мочку уха, поморгал, крепко сжимая веки.

— Слушай, Вова, как выглядит человек, который приносит тебе эти писули?

— Как ты и описывал в самом начале: нос картошкой, родинка на левой щеке, губы тонкие, майор. Когда говорит, слегка заикается. А что?

— Это Качалкин, верно. — Шебанин опять задумался. — Вовчик, позови-ка сюда Барыгу с Нумизматом.

Когда братки покинули его дом, он встал и прошел в спальню.

— Собирайся, малышка, — бросил Яша жене и стал рыться в шкафу в поисках костюма.

— Я не хочу сегодня никуда, — капризно рассматривая свежевыкрашенные ногти, заявила Мариша. — У меня хандра.

— Будет тебе сейчас хандра! — заорал вдруг муж. — Такая, что все зубы о сухари переломаешь! Поднимай свою задницу с кровати, натягивай колготки, заправляй в них куртку, мать твою, и кубарем лети по лестнице к машине!

Дамочка вскочила и на самом деле стала рыться среди десятков целлофановых упаковок. Она не сводила с мужа глаз. Так смотрит женщина, над которой маньяк занес топор в темном переулке.

— Брось эти колготы, дура! Надевай костюм спортивный, хватай документы и выходи в коридор.

Через пять минут они были собраны.

— Документы взяла?

— А на квартиру тоже надо было брать? — на всякий случай осторожно осведомилась Мариша.

— Забудь об этой квартире. — Яша поморщился и врезал ногой по пуфику, торчавшему у входа.

Через час ему позвонил Подлиза и сообщил:

— Яша, на даче Зелинского копы слотошили Барыгу и Нумизмата. Я все видел, менты сидели в засаде в соседнем доме.

— Я так и знал. — Подлиза услышал, как скрипнули Яшины зубы. — Не появляйся больше на известных адресах, Вова. Выброси сейчас же свой мобильник, купи новый, позвони мне с него и исчезай из города.

Второй звонок застал Локомотива на выезде из города. Он убедился в том, что звонил именно Подлиза, вбил его теперешний номер в записную книжку своего нового телефона, а старый положил под левое колесо белого «ягуара».

— Куда мы сейчас? — тихо спросила Мариша, с непониманием наблюдая за манипуляциями Локомотива.

Вместе с тревогой и обидой в ее голосе звучала благодарность за то, что он не бросил ее, как это делали все знакомые мужа, а забрал с собой.

— Не знаю, — честно ответил Яша, медленно тронул машину с места и добавил, когда хруст под колесом затих: — Во всяком случае, заграница для нас заказана.

— Господи, каких дел ты опять натворил?!

— Витрину в универмаге разбил.

Глава 16

Ждать и догонять — самые неприятные мероприятия для полицейских. Для тех, кто к закону относится как к системе, ограничивающей их права, самым трудным обстоятельством в жизни является необходимость убегать.

Антон заметил слежку на Блюхера. Теперь встречи с ним искали две «Тойоты». Сменяя друг друга, они ехали за ним уже четверть часа. Учитывая, что все происходило не на трассе, а в городе, глупо было предполагать, что это естественно. После «Хаятт Ридженси» Копаев в случайности уже не верил.

Отрываться на колесах было бессмысленно. Он резко остановился, выскочил из машины и бросился бегом вдоль Блюхера.

Он снова нашарил в кармане мобильник.

— Меня снова давят!..

— Сколько их? — поинтересовался Быков.

— За спиной двое, но была еще вторая тачка. Те наверняка заехали вперед и будут встречать.

— Где ты?

— На Блюхера, у пересечения с Уральской.

— Сам уйдешь?

— Я постараюсь.

После первого нападения на Копаева Быков организовал контроль за его машиной. Двое оперов УСБ ГУВД сопровождали машину Антона в течение последних суток, не зная, кого ведут. Копаев вычислил их уже через двадцать минут и созвонился с полковником Быковым. Тот успокоил его, сообщив, что это свои. Антону удалось настоять, чтобы Быков снял наблюдение. Сейчас он думал, умно ли поступил, попросив об этом.

Копаев вполголоса выругался. Он понял, что снова оказался в западне. Ему некуда было деваться.

Он бежал по улице Блюхера в полном отчаянии. Левый рукав его белой сорочки был насквозь пропитан кровью. В правой руке он сжимал пистолет. Антон не любил вынимать оружие без необходимости, но сейчас был тот случай, когда жизнь зависела от того, успеет ли он выстрелить первым. Там, в «Хаятт Ридженси», его недооценили, поэтому стрелять не стали. Вероятно, Локомотив хотел взять Антона живым, чтобы выяснить, какие силы против него задействованы. Локомотиву нужна была информация, а неизвестный тип, мелькавший перед глазами и представлявшийся правоведом из мэрии Екатеринбурга, был очень похож на мента из спецподразделения. Теперь Антон уже не сомневался в том, что его будут убивать, не пытаясь взять живым. Локомотив решил просто устранять всех, кто участвовал в деле с другой стороны.

Все это наталкивало на мысль, что у него есть свои люди в системах. Кто? Лукин? Вполне возможно.

Слишком многое теперь было поставлено на карту, пусть и не Антоном. Впереди, на пересечении с Уральской, его ждали еще несколько людей Локомотива. Копаев догадывался об этом.

Сзади его настигали двое — те самые, которые пытались надеть на него наручники в гостинице. Он мог забежать в любой подъезд, начать барабанить в дверь, просить хозяев вызвать полицию. Но какой смысл это делать, если преследователи всего в ста метрах за спиной и контролируют каждый его шаг? Они забегут в тот же подъезд. Если Копаеву повезет, то хозяева вызовут полицию, которая приедет и зафиксирует факт его смерти. Стоит ли поступать так глупо? Ведь сюда все равно приедут, пусть не через четверть часа, так через тридцать минут, и обнаружат его труп не в подъезде, так на мостовой.

Услышав за спиной топот самого ретивого преследователя, Копаев резко развернулся и вскинул руку. Выстрел разорвал тугую тишину утра на улице Блюхера. Молодой бандит Локомотива вскрикнул от изумления, словно был удивлен наличием у беглеца оружия. Тело его, в которое угодила девятимиллиметровая пуля, откинулось назад. Ноги же, напротив, вырвались вперед и взлетели. Смерть пришла к нему мгновенно. Кусочек металла разворотил позвоночный столб.

Копаев в отчаянии огляделся и увидел высокий дом. Тот стоял метрах в двухстах от пересечения с Уральской. Дверь крайнего подъезда в нем была распахнута настежь, что неудивительно для августовской жары. Крыша его почти соприкасалась с другой. Такой же высокий дом стоял совсем рядом.

Антон бросился к открытой двери. Прохлада обычно заходит в дом снизу. Таковы правила физики, которые соблюдают жители, даже не имеющие представления об этой науке. Наименее терпеливые из них и в банях парятся, стараясь сесть на пол — там прохладнее. Самые могучие лезут на полок — там настоящее пекло.

На Уральской пальбу, конечно, слышали.

Взбегая на этаж, Копаев еще раз обернулся и нажал на спуск. Молодой, лет двадцати, не больше, бандит прогнулся под пулей всем телом и, царапая ногтями окрашенную стену, стал заваливаться назад.

Следующий выстрел опера тоже нашел свою цель. Пуля насквозь пронзила бок еще одного братка. Не задев внутренних органов, она разорвала плоть, выбила из подреберного пространства фонтан крови и с треском ударилась в ступеньку лестничного пролета.

Глядя на щедрый ручей крови, льющийся по лестнице, Копаев откинулся к стене и осмотрелся.

— Сволочь, сдохнешь!.. — донеслось до него.

— Как бы не так, — тяжело дыша, пробормотал Антон.

Он опять увидел цель и нажал на спуск. Неизвестно, кто убирает в этом подъезде и следит за порядком, чья очередь нынче мыть площадку. Но в том, что работы тут будет хоть отбавляй, Копаев был уверен. Пуля вошла в лоб бандита, вышибла из его затылка пригоршню костей и густую липкую жижу. Теперь, когда мозги, разгоряченные погоней, стекали по чисто выбеленной стене, Копаев посмотрел уже не вниз, а наверх, туда, куда ему придется бежать.

Приближаясь к чердачной двери, Антон желал только одного — чтобы дворник этого дома был пьяницей, пройдохой, и ему не было бы никакого дела до предупреждений о действиях террористов. Копаеву жутко не хотелось увидеть на чердачной двери висячий амбарный замок. Но он заметил его, двухфунтовый, изготовленный, наверное, еще в царские времена, и готов был взвыть от бессилия.

Звук шагов по лестнице этажом ниже торопил опера. Он оказался у окна, ведущего на улицу. Ему теперь оставалось лишь попытаться перепрыгнуть пятиметровую пустоту, разделяющую его с козырьком балкона соседнего дома.

Копаев отшатнулся назад, закрыл глаза и выдохнул сквозь стиснутые зубы. Для разбега у него было что-то около трех метров. Бандиты Локомотива бежали вверх.

Антон оттолкнулся от стены, метнулся к подоконнику…

— Мент! — задыхаясь от ярости, заорал отморозок, вбегающий на площадку этажом ниже, и снизу же, почти не целясь, трижды выстрелил по цели, скользнувшей по стене.

Копаев вцепился в ограждение балкона соседнего дома и рывком затащил себя за бетонную плиту. Две пули тут же вонзились в стену над его головой. Антон почувствовал, как на спину ему посыпались сухие струи песка и цементной пыли. Он поднял ногу, тремя ударами выбил балконную дверь, заполз внутрь, уже там, в квартире, поднялся и понял, что хозяев дома нет.

Люди Локомотива будут у подъезда через три минуты. Он должен успеть.

Стуча туфлями по лестнице, цепляясь за перила лестничных пролетов, чтобы не упасть, Антон выбежал на улицу и, ни на мгновение не останавливаясь, помчался со двора. Только когда появился на улице Уральской, он понял, что сжимает в руке пистолет.

Копаев сунул оружие за ремень, подбежал к стоянке такси и предложил водителю, скучающему за рулем, прокатить его до транспортной прокуратуры. Когда машина тронулась, он оглянулся. Тонированные стекла не позволяли видеть его лицо с улицы, поэтому Антон спокойно наблюдал за тем, как трое братков Локомотива выскочили на Уральскую и крутили головами, пытаясь понять, куда делся беглец. Он сполз с сиденья и закрыл глаза.

— Все было хорошо, пока муж с работы не пришел? — справился водитель.

— Хуже, — выдавил Копаев, растирая локоть, ушибленный при прыжке. — Сидим с приятелем, у нас водка, яичница на сале с зеленым луком, все такое, а тут его теща входит.

— Да, дела!.. — после паузы выдавил таксист.

Виталий Кусков до сих пор не понимал, как относиться к неожиданно полученной свободе. Полицейские в зале суда сняли с него наручники и сказали: «Иди!»

Через несколько дней он осознал опасность, грозящую ему как со стороны тех, кто его выпустил на волю, так и с противоположной, и услышал внутри себя: «Беги! Лети!» В данном случае это означало одно: «Прячься». Локомотив на распутье, и Штука не сомневался в том, какое решение он примет в итоге своих размышлений. Виталька для Яши — лишний говорун, который, может, и не запоет за решеткой, но обязательно выставит его на позор по ту сторону клетки.

Яша ошибся, в его действиях не было умысла. Но братва будет рассматривать факт ареста Кускова как однозначную подставу. Никто не заставлял Локомотива связываться с тупыми копами. Вина его заключается не в том, что копы подкинули автомат в багажник Виталькиной машины, а в том, что он не додумал, когда отправлял на работу двоих глупцов. Штука здраво поразмыслил и понял, что лучшим выходом для Локомотива будет тот вариант, когда он, Виталька, замолчит навсегда.

Ничего другого, собственно, в голову Штуки прийти и не могло. По той простой причине, что при тех же обстоятельствах он сам прежде всего помазал бы зеленкой лоб Локомотива. Но прятаться вечно нельзя. Тем более в Екатеринбурге, где тебя знает каждый второй. Если не хочешь, чтобы тебя нашли, ищи сам.

Ко всем имеющимся проблемам добавилась еще одна. Поразмыслив и произведя собственное, совершенно независимое расследование, которое закончилось коротким мордобоем носителей информации, Штука понял, что Яшка подсуропил ему снова. Подбрасывание паленого ствола можно было хоть как-то оправдать, но вот подстава следователя Пермякова пониманию никак не поддавалась.

Получалось так, что друзья Кускова, по его просьбе или нет — не важно, скосили комитетского следака, успешно для Витальки расследовавшего его дело. Если у Пермякова есть прикрытие наверху, то вскоре эта тема всплывет, справедливость, как обычно бывает в таких случаях, восторжествует. Взоры всех обладателей погон с синими просветами обратятся куда? Правильно, ошибиться тут невозможно. То, что его освободили из-под стражи, ровным счетом ничего не значит.

«А скажите-ка высокому суду, Кусков, как вы организовали фальсификацию уголовного дела в отношении следователя Пермякова?»

Итак, Кусков решил выйти из подполья и в первую очередь направиться в ресторан «Третья пирамида». Бывшее заведение Ефикова. Теперь же, когда Эфиоп почил, его место занял Локомотив. Где же еще может найтись Яша Шебанин, как не в самом доходном заведении своей империи?

Дела у Яши, как можно догадаться, шли не блестяще. По мнению Витальки, его сейчас должен был заботить сбор средств, необходимых для исчезновения из города. В том, что Яша смел деньги со своих счетов, Кусков не сомневался. Он думал мозгами Локомотива, потому что сам был его точной копией. Это же обстоятельство позволило ему сделать и другой вывод: доходы Яша просто так не бросит. За два-три месяца рестораны должны принести ему такую же сумму, которая сейчас уже имелась на счетах Локомотива.

Уже через час Штука завладел машиной барахолочного барыги Кругликова. Новенький «Лендкрузер» тот отдал без расспросов, зная, чем грозит отказ. Оказавшись за рулем, Кусков удовлетворенно хмыкнул. Времена наступили такие, что внедорожник мог сослужить ему добрую службу. На нем он и подъехал к двухэтажному дому с огромной вывеской «Третья пирамида», мерцающему разноцветными бликами.

Штука с сарказмом сплюнул под ноги подбежавшему халдею и сказал, что машина будет находиться тут, а не на стоянке. Охранники хотели было вмешаться, но увидели, с кем имеют дело, и угомонились. На входе с него попытались взять десять долларов, но снова узнали и пропустили. Кусков пошел дальше, думая о том, что с такой финансовой политикой Локомотив скоро попадет в список журнала «Форбс».

Тут его расстроил охранник. Мужик в одеждах, похожих на униформу портье, стал водить по нему металлодетектором, как по чернобыльцу, вырвавшемуся из кольца блокады.

— Что ты на мне ищешь, олень?

— Железо, — еще не узнавая гостя, объяснил охранник.

— Ты по голове себе поводи, — посоветовал Штука и шагнул за турникет.

Страж его узнал, однако проверку продолжил. Ранее такого не случалось. Это насторожило Кускова и заставило сосредоточиться на лицах служащих. Посетители его не интересовали. Натыкаясь на вялые взгляды официантов, Виталька пошел в глубину зала и притормозил только у столика администратора. Он закурил, бросил взор на окна второго этажа, закрытые тяжелыми портьерами, и стал высматривать знакомые лица.

Первым Штука увидел Бобыкина, управляющего ресторана. По всей видимости, о прибытии авторитета ему уже кто-то стуканул, потому что его глаза, обычно прищуренные, сейчас смотрели так, словно Бобыкин увидел в зале снежного человека.

Кусков в три прыжка преодолел лестницу, ведущую на второй этаж. Он распахнул дверь в кабинет управляющего в тот момент, когда Бобыкин держал трубку у уха и лихорадочно втыкал палец в кнопки.

— Куда звоним? — ядовито поинтересовался Виталька, нажимая рукой на рычаги.

— Меня жена сегодня к ужину ждала, а я вынужден задержаться, поэтому…

Кусков вырвал у управляющего трубку и врезал ею ему по лбу. Что-то треснуло, из верхней части трубки вывалилась мембрана.

— Ты кому врешь, чухомор?! Забыл, кто с тобой разговаривает? Так я напомню! — Виталька поднял со стола телефон и с размаху опустил его на голову Бобыкина. — Это я, Штука!

— Виталя, я ничего плохого не хотел!.. — взмолился Бобыкин, прижимая к темени ладонь вместе с осколком телефона. — Яша сказал, чтобы я позвонил ему, когда тебя увижу. Он зачем-то встретиться с тобой хочет!

— Кого еще он об этом попросил?

— Да всех, наверное!

Кусков уселся в кресло управляющего, крутнулся на колесиках и полюбопытствовал:

— Бобыкин, когда ты последний раз видел Яшку?

Тот сказал, что три дня назад. На вторичный вопрос Кускова о том, когда Локомотив обещал появиться в ресторане, он ответил, что о таких намерениях Шебанин вообще не говорил.

Виталька подумал, щелкнул пальцами и велел привести сюда официанта по фамилии Зинкевич с ужином. На этот раз Бобыкин был куда более понятлив. Он выполнил требование так же быстро, как среагировал бы на приказ Локомотива. Впрочем, что в этом удивительного, если он знал, что Яшка и Виталька, два екатеринбургских авторитета, — друзья не разлей вода?

— Я не понял, а где компот? — спросил Штука, пытаясь рассмотреть на посеребренном разносе, среди отбивных и зеленого горошка хотя бы маленький графинчик. — Третье где?

Бобыкин обреченно поморщился и велел принести спиртное.

Среди всего предложенного Виталька выбрал «J & B» в бутылке и напомнил:

— Я хотел, чтобы ужин принес Зинкевич, а появился какой-то фраер. Где Зина?

Зинкевича оторвали от клиентов и велели подниматься наверх. После таинственного исчезновения Локомотива, который не заглядывал в свои рестораны уже трое суток, появление Кускова персонал расценил как нормальное. Работники заведений не знали, что происходило в головах этих товарищей. Их мысли — загадки, их души — потемки. Раз Локомотива нет, значит, так оно и надо. Явился Кусков, нужно понимать, что и тут все продумано. Бобыкин звонил Яше уже четырежды в течение трех дней, но всякий раз натыкался на тишину, точнее сказать, на длинные гудки.

— Зина, скажи мне, пожалуйста, как следак Пермяков оказался на киче?

Зинкевич моргал и молчал. Именно он вогнал Рожина в долги перед Локомотивом. Штука это уже знал и сейчас требовал отчета о проделанной работе.

— Что ты ставнями хлопаешь, как будто тебе кукурузу в зад вставили? Бобыкин, у тебя в штате глухой официант. Может, он еще и слепой? — Штука подхватил со стола папку с документацией и метнул ее в голову Зинкевичу.

Однако тот присел еще тогда, когда Виталька замахнулся. Папка врезалась в кубок победителя чемпионата по гольфу, на котором красовалась фигурка с клюшкой, и рухнула на паркет.

— Зина, я пришел сюда не для того, чтобы смотреть на твою загадочную рожу, — заметил Виталька, подумал о чем-то, налил себе из зеленой бутылки, выпил и вытер губы. — Не затем!.. А потому я даю тебе две минуты. Ты должен обдумать ответ, потому что никакой другой мне не нужен, и рассказать, как следак, сделавший все, чтобы меня выпустили на волю, оказался на моем месте. Мне наплевать на него. Чем больше их туда попадет, тем лучше. Однако именно из-за этого парня у меня может возникнуть недопонимание с мусорами. А я и без того в городе болтаюсь как роза в проруби. За свободу я готов умереть. Раз так, то ты должен понимать, Зина, что убить кого-то за нее мне вообще как два пальца об асфальт.

— Виталя! — глядя, как Штука вливает в себя очередную порцию, промолвил Зинкевич. — Я исполнитель. Что я могу сказать? Мне Яша велел: «Опусти Рожина на бабки в подвале и приведи ко мне». Я так и сделал. Точнее, не я привел, а люди Рожину подсказали, куда за бабками идти. Понятно, я их подготовил.

Подвал ресторана «Третья пирамида» славился в криминальных кругах тем, что в нем было обустроено уютное казино для проверенных людей. Иногда в него заводили персон, которых следовало вогнать в долги. Занимался этим Зинкевич, ныне официант, в прошлом крупье.

— Пошел вон отсюда, — заявил Бобыкину Кусков. — А теперь подробнее, Зина. Ты знаешь, почему я сразу твою фамилию Бобыкину назвал? Потому что в Екатеринбурге есть всего один ублюдок, которому все равно, кого на бабки опускать. Дали зеленых — знакомого раскрутил, получил побольше — друга, сунули очень много — мать родную в долги вогнал. При этом тебе даже не приходит в голову, что, выполняя просьбу Локомотива, ты подверг мою свободу, за которую я готов умереть, гигантской опасности. Ты знаешь, что такое полицейская месть?

Зинкевич помялся, переступая с ноги на ногу, и слегка побледнел. Били его не раз, но все эти случаи были ерундой по сравнению с тем, что ему грозило сейчас.

— Виталя, Локомотив испугался, что следак выпустит тебя, и попросил меня найти человека, который смог бы организовать дело так, словно Пермяков сделал это не по закону, а получив взятку. В этом случае следака отстранили бы от дела, и организатором подобного выкупа оказался бы ты. Но уговаривать не пришлось! Он как услышал про дом в Сочи — глаза заблестели! Сначала планировалось передать ему документы на сочинский дом на встрече в городе, но время поджимало, тебя выпустили гораздо быстрее, чем ожидалось, и машина уже была запущена. Рожин отнес заявление в УБОП, и давать задний ход было поздно. Оставалась надежда на то, что новый следак соберет компромат и усадит тебя обратно. Поэтому документы Рожин был вынужден передать прямо в кабинете. Он сказал копам, что это требование следователя Пермякова.

— А Рожина-то за что притопили?

— Он Яшке тридцать тонн долларов за работу предъявил. Сказал, что она стоит на столько вот дороже долга. Сержанты из вневедомственной охраны его и прикончили.

— Яшка приказал?

— Он.

— После всего сказанного у тебя есть какая-то надежда на то, что ты увидишь, как над Исетью, играя сонными бликами, поднимается солнце?

Зинкевич побледнел.

— Виталя, я сам был должен Локомотиву двадцать тысяч долларов.

— Вам же, козлам в бабочках, запрещено играть?! — изумился Кусков.

— Я занимал у Локомотива. Он велел дать мне денег из кассы «Третьей пирамиды» и обещал скостить долг, если я выполню работу.

Ситуация была знакома Кускову. Локомотив часто использовал такой прием. Он вгонял нужного человека в долги, а потом, под предлогом их возврата, заставлял его делать грязную работу.

— Виталя, я не желал тебе зла, поверь! Я думаю, что и Локомотив не хотел! Но копы из вневедомственной охраны лопухнулись так, что у Яши появилась возможность разыграть карту. Но, в отличие от Локомотива, я вынужден был это сделать, Виталя. Ты прости, я думал, что все это игра. А я игрок по жизни, Виталя.

— Вот мы сейчас и поиграем. — Не выпуская из зубов сигареты, с которой сыпался пепел, Штука встал и стал что-то искать, выворачивать в кабинете все закутки.

Зинкевич был свидетелем того, как Кусков выпил уже не менее трехсот граммов виски, видел его порозовевшее лицо и понимал, что наступают плохие времена. Виталька и сам не знал, что сейчас может прийти ему в голову.

Поэтому Зинкевич никак не мог найти выход из жуткого положения и промямлил:

— Виталя, садись сейчас в зале за мой стол. У меня есть рамки представительских расходов. Это когда требуется искусственно поднять настроение нужному человеку. Сядь, и я распишу пульку в твою пользу на десять тонн баксов!

— Что такое бабки, Зина?.. — бормотал Кусков, роясь в столе управляющего. — Это мусор. Да и потом из меня катала-то никакой. В дурачка разве что… Ага, нашел. — Он вынул из верхнего ящика аппарат, убедился в наличии диска и положил его на стол. — Я знал, что у такой заразы, как Боба, обязательно должна быть ментовская пакость под названием диктофон. — Он оторвал от пола и стены компьютерную проводку и намотал ее на локоть, как бельевую веревку.

Потом Виталька распахнул окно, намертво привязал один конец провода к отопительному радиатору, на другом сделал петлю и приказал:

— Суй голову!

— Виталя!..

— Сейчас ты встанешь на подоконник с петлей на шее и начнешь репортаж. Будешь повторять все, о чем только что откровенничал. Если я услышу хоть слово лжи, то ты полетишь вниз. Знаешь, Зина, как надо вешаться, чтобы наверняка? Нужно вязать на шее петлю и прыгать с крыши. Позвонки сломаются быстрее, чем ты задохнешься. В принципе, никаких мучений.

Зинкевич на подламывающихся ногах взобрался на подоконник и сунул непослушную голову в петлю.

— А теперь так, Зина. Когда будешь излагать, сначала представься. Если хоть раз ошибешься, то фасад «Третьей пирамиды» украсится скульптурой «Атлант в смокинге». После этого, думаю, ни один человек с деньгами не зайдет в казино, зная, как там поступают с крупье, проигравшим клиенту.

Зинкевич говорил долго, наконец-то закончил и замолчал. Он обливался потом и с мольбой смотрел на Витальку. Тот сдернул ценного свидетеля с подоконника и снял с его шеи провод.

— Ты!.. — в истерике стал причитать крупье. — Ты чуть не убил меня!

— Идиот, под подоконником козырек, на который ты в худшем случае грохнулся бы задницей. Но все равно молодец. — Штука спрятал кассету в карман, допил виски. — Так что ты там говорил о пульке для искусственного поднятия настроения? Пойдем-ка к твоему столу. А то на душе у меня, Зина, просто омерзительно.

Глава 17

Первым копию записи получил Лукин. Ее принесли прямо в кабинет в конверте с надписью: «Председателю областного суда». Он отослал глазами секретаря, хмыкнул, осмотрел содержимое конверта, понял, что взрыва не будет, и потянулся к дисководу компьютера.

Председатель долго сидел за столом, улыбался и грыз дужку очков. Уже давно в кабинете стояла тишина, а Лукин все не шевелился. Запись ему пришлась по вкусу. До этого момента у него еще было какое-то сомнение в том, что Пермяков поступился долгом. Теперь оно исчезло. Хорошо бы еще знать имя этого звукорежиссера, однако ни секретарь, ни судебный пристав, дежуривший на входе, не ответили на простой вопрос — кто отправитель?

Вторую копию получил руководитель следственного комитета Свердловской области. Он тоже оказался внимательным слушателем. Люди, возраст которых переваливает за шестьдесят, до неприличия любопытны. Вторгаясь в чужие секреты, они словно пытаются понять, что же еще не захватили в этой жизни.

Старику запись не понравилась. Пермяков — взяточник. Подтверждение, конечно, анонимное. Оно не только не является доказательством, но и вообще не заслуживает никакого внимания. Однако просто так никто не станет записывать бредни некоего монотонно бубнящего Зинкевича.

Третья копия оказалась у Пащенко. Кусков мыслил разумно и отправил диск транспортному прокурору. Эфиоп, из-за которого заварилась вся каша, был застрелен на железнодорожных путях, дело об убийстве контролировала транспортная прокуратура. Так что Пащенко в списке получателей записи оказался не случайно.

Наконец, четвертый диск лег на стол начальника УБОП. Тот быстро понял суть содержимого конверта и тут же вызвал к себе сотрудника, начавшего и закончившего отработку заявления гражданина Рожина. Потом тот сел за стол и вместе с оперативниками быстро разработал план задержания официанта ресторана «Третья пирамида» по фамилии Зинкевич.

Группа захвата прибыла в ресторан и там получила шокирующее известие о том, что восемь минут назад Зинкевич вышел из здания в сопровождении какого-то крепкого, похожего на боксера мужика. Дальнейшие поиски ни к чему не привели.

Охранник у входа сообщил, что официант и мужик уехали на такси, а халдей, подгоняющий тачки к входу машины, шепнул, что знает этого типа. Так уж вышло, что однажды тот определял его в места лишения свободы. Бедолага три года жил в тех краях, где в июле холодно даже в пальто, и не запомнить этого благодетеля в лицо не мог. Вот только фамилия опера вылетела у него из головы. Как он ни силился, ничего толкового из своей памяти не извлек.

— А в каком районе он тебя прессовал? — спросили оперативники.

— А в Центральном. — Халдей сплюнул под ноги, демонстрируя полное презрение к судьям и ментам. — Фамилия у него такая… Ваша, полицейская. Сейчас вспомню…

Прослушав запись, Пащенко тут же позвонил Копаеву.

— Антон, нужно срочно взять в «Третьей пирамиде» типа по фамилии Зинкевич.

— Уже еду.

Кто не стал суетиться, так это Лукин. Он открыл свой сейф и спрятал диск. Зачем ему Зинкевич? Этот субъект председателю совершенно не нужен.

Не делая лишних движений, он снял с телефона трубку, набрал номер председателя суда Центрального района и спросил:

— Виктор Аркадьевич, кто у тебя сегодня на арестах сидит?

— Марин. А что случилось?

— Ничего. Пусть этот Марин мне сейчас перезвонит.

Ровно через три минуты судья набрал номер председателя.

— Игорь Матвеевич, я хотел принести свои извинения. Возможно, я был чересчур резок в вашем кабинете…

— Я не по этому поводу. Сегодня тебе привезут для ареста официанта из ресторана «Третья пирамида». Его фамилия Зинкевич. Я очень хочу знать, кто за него будет просить.

— Просить освободить или закрыть?

— Раз я не уточняю, тогда какая разница?

— Я вас понял. А кто привезет этого Зеленчука?

— Не Зеленчука, а Зинкевича! Запиши, судья!.. А привезет его, скорее всего, УБОП.

К нужному пункту Лукин всегда шел самым коротким путем.

Уже под вечер, около пяти часов, ему позвонил Марин и доложил:

— Игорь Матвеевич, как вы и говорили, убоповцы Зенчука привезли.

— Я не говорил, что привезут Зенчука. Я сказал, что привезут Зинкевича. И что?

К вечеру случилось то, на что надеялся неизвестный отправитель кассет. Все получатели бандеролей сделали однозначный вывод о том, кому была выгодна такая рассылка. Показания Зинкевича, стоящего на подоконнике и говорящего в микрофон с петлей на шее, устраивали лишь Кускова, но никак не всех прочих участников этого дела.

— Все, Антон, — говорил в трубку Земцов, начальник отдела по борьбе с бандитизмом.

Он знал Копаева и Пащенко много лет и понимал, что они преследуют в этом деле свой интерес.

— Я принимаю решение на задержание Шебанина. Руководство торопит, да и я вижу, что доказательств, которые можно было бы объяснить совпадением, накопилось уже чересчур много. Беда только в том, что мои люди потеряли Локомотива.

— А надо было не спать, когда он сваливал! — пожурил старого знакомого Копаев. — Не думаю, что Локомотив улетел со своей женой на дельтаплане прямо из окна семнадцатого этажа. Они ведь вместе пропали?

— А ты откуда знаешь?

— Я догадываюсь, Земцов. У меня способность такая сверхъестественная — предвосхищать тот момент, когда доблестная полиция начинает терять нюх.

— С каких пор менеджеры строительных компаний получили такой талант?

— С тех самых, как его утратили полицейские. На наблюдение, конечно, опять собровцы выставлены?

— А где я тебе столько оперов наберу, чтобы в городе работать? — обиделся Земцов. — Да еще перед подъездом одного-единственного бандюка ночевать?! Конечно, СОБР.

— А я тебе уже много раз говорил, что СОБР необходим только тогда, когда нужно вышибить дверь или сломать гараж. Или не говорил? Эти мальчонки в масках так же похожи на чутких оперативных работников, как бультерьеры — на служебно-разыскных собак. Ты когда-нибудь видел мента-кинолога, который шел бы по следу с булем?

— Ладно-ладно, — примирительно пробормотал Земцов. — Не видел. Антон, мои люди сейчас вокзалы и КПП зацепили, казино шебанинские шерстят, так что, может, и я чем-то помогу Пермякову.

Вряд ли главный по бандитам чувствовал вину за своих коллег. По большому счету Пермяков для него был никем. Да и по малому — тоже. Звонил он Копаеву исключительно из старой дружбы.

«Пусть так, — решил Антон. — Не важно, ради чего он звонит, главное, что идет в том же направлении».

А в это время добрая половина сыщиков, отрабатывающая вокзалы, аэропорт местного значения и контрольно-пропускные пункты, теряла время даром. Яков Шебанин по прозвищу Локомотив никуда не уезжал и не собирался этого делать в ближайшее время. Он отлично знал стандартные методы работы разыскников и принял единственно правильное решение.

Подлиза скоро сгорит, это очевидно. Парень принадлежит к тем самым людям, которые в момент шухера начинают метаться и пускать дым. Тот валит столбом и привлекает своим видом и запахом всех копов в городе. Вова Грошев сейчас обязательно ослушается, из Екатеринбурга не уедет, хотя в отличие от него, Локомотива, имеет для этого неплохие шансы. Он прибьется к толпе каких-нибудь отморозков, чудящих на ниве беспредела, и окажется в наручниках во время первой же дурацкой кабацкой пьянки.

Опера скоренько поймут, кто попал им в руки. Они начнут трясти его как грушу и обязательно расколют. Локомотив знал, что Подлиза не продаст напрямую. У него хватит для этого мужества. Но вот чтобы не повестись на мудреные разводки ментов — тут у Грошева маловато ума.

Локомотиву было достаточно Сороки. Неизвестно, с какой из пяти записок люди в погонах стали его вести. Ну и легавые!.. Это наверняка работа Земцова. Есть в УБОПе фокусник с такой фамилией. Или тут другая схема работает? Да черт его знает!..

Локомотив чувствовал, что от недостатка информации у него кружилась голова. Он точно знал одно: через пару-тройку дней сыскари выйдут на Подлизу и получат от него сведения о том, что Шебанин покинул город. Пусть ищут! За это им деньги платят. А Яшина работа сейчас — прятаться. Надо отметить, что делал он это весьма своеобразно.

У железнодорожного вокзала любого города по перрону бродят тетки сомнительной наружности, чем-то похожие на коров, отбившихся от стада. Они грызут семечки или жуют жвачку, а на их груди как на ручках дверей киосков, закрытых на обед, болтаются таблички: «Сдам комнату на часы, сутки». Плати наличные, отдавай в залог паспорт и веди туда хоть женщину, хоть мальчиков. Делай что хочешь, только не ломай мебель, и без того убогую, не колоти стекла и никого не убивай. Жилища, сдаваемые этими тетками, на самом деле принадлежат другим людям. В основном тем, которые ныне сидят у крыльца того же вокзала и чешут ноги, изъеденные вшами.

На одной из таких вот дам Локомотив и остановил свой взгляд.

— Почем квартира?

— В час?

— В сутки, — буркнул Яша, поглядывая по сторонам.

Дама сплюнула шелуху и окинула взглядом просителя. С таким прикидом, что был на нем, ему бы не по притонам шарахаться, а в «Метрополе» номер снимать. Ездит, гад, на «Ягуаре», телку имеет как с обложки «Вог», а на кровати экономит! Да одной серьги этой девахи хватит, чтобы квартиру не снять, а купить. Мелочные они. Чем богаче человек, тем жаднее. Факт.

— Ты долго еще ранеткой вертеть будешь? — поинтересовался Яша.

— Пятьсот.

— Не много ли? — Локомотив вскинул брови.

«Вот жаба!» — ужаснулась тетка.

— Если стеснен в средствах, могу десять рублей скинуть, — через силу выдавила она, не желая упускать клиента в самое глухое время дня.

— Ага! — протянул Локо. — Рублей, значит. Вот тебе четыре штуки, и чтобы неделю на этот адрес никто рыло не совал. Устраивает?

— Паспорт нужен.

Локомотив вынул еще одну тысячу и осведомился:

— А теперь тоже нужен?

— Ты понимаешь, это не моя хата. Хозяин с меня спросит… — Мнение тетки о клиенте менялось с каждой секундой.

— Это последняя, — отрезал Шебанин, протягивая ей еще одну банкноту. — Если нет, я найду другой вариант.

Сделка состоялась.

Однокомнатная квартира напоминала монашеский скит и пахла как лестничная клетка.

— Яша, меня сейчас вырвет, — сообщила Мариша, едва переступив порог.

Тот ответил достойно. Мол, в квартире тещи пахнет не лучше. Если жена еще раз вякнет, то будет нюхать тот же запах, но только без него. Мариша обмякла, понимая, что вытягивать по пятьсот-семьсот долларов в день у мамы будет невозможно.

Послав подальше любезную тетку с ее предложениями принести чистое белье, Яша отправил жену в магазин. Через три часа та вернулась, едва волоча сумки с постельными принадлежностями, едой и одеждой.

— Обратно, наверное, пешком тащилась? — едко заметил Локомотив.

Под вечер Шебанин строго приказал Марише не покидать квартиру, потом надежности ради запер ее и вышел на улицу. Все рестораны находились в центральной части города, поэтому светиться на «Ягуаре» ему не хотелось. Когда в Екатеринбурге ищут Локомотива, никто не обращает внимания на прохожих. Слово «тротуар» и фамилия Шебанин не могут располагаться в одном предложении даже гипотетически. Это знал не только Локомотив.

Ему нужна была информация. Для получения хоть каких-то известий Локомотив просидел в кафе напротив своего ресторана «Третья пирамида» около трех часов. В половине первого ночи из двери, сверкающей огнями, появился управляющий Бобыкин. Халдей ему тут же подогнал серебристую «Камри», и управляющий стал втискивать свой объемный живот под руль.

Яша подсел справа как раз в тот момент, когда тот манипулировал рычагом коробки-автомата.

— Что-то ты рано сегодня.

— Яша?.. — на лице Бобыкина появилась изумленная улыбка.

От нее пахло неприятностями.

— Поехали! Мне очень не хочется находиться рядом со своим заведением. Не понимаю, почему так.

— Яша, дорогой, — защебетал Бобыкин, едва машина въехала в первый же темный двор. — Тут такое происходит! Но я — могила, твержу, что тебя не видел и не знаю, где ты.

— Особого героизма я тут не нахожу. Ты на самом деле понятия не имел, где я.

Вскоре Шебанин узнал о визите Штуки во всех подробностях. Бобыкин был неповторимым рассказчиком, когда речь шла о чужой разбитой физиономии. Он поведал о том, как Зинкевича увел какой-то молодой парень крепкого телосложения, сообщил, что ресторан сейчас кишит полицейскими.

— Прямо-таки кишит?

— Есть пара-тройка. И вот еще что… — Бобыкин рассказал, что узнал интересную новость, разговаривая с халдеем, отгонявшим машины клиентов на парковку. Тот уверял его, что парень, уведший Зинкевича из казино, коп.

— Вот как? — удивился Локомотив. — Один коп увел Зину из-под носа у других?

— Бывший коп.

— Я ни хера не понял, говори яснее.

— Его узнал один наш охранник, которого коп задерживал лет пять назад.

— Как фамилия мусора?

— Копаев.

«Друзья Пермякова в деле, — понял Локомотив. — Значит, потусторонние силы все-таки зацепились за это дело».

Расставшись с управляющим, Яша решил, что для первого раза достаточно. Иного и не надо. Просто нет больше такого человека, за свободу которого следовало бы бояться. Все задержаны, уговорены и приобщены к делу. Оставался Кусков, и это самая главная проблема. Теперь, когда они не общались уже почти два месяца, нельзя было быть уверенным ни в чем.

Яша вернулся домой и встретил на площадке трех мужиков синюшного вида. Разглядеть их было трудно. В подъезде стояла такая же тьма, как на улице. Но Яша был уверен в том, что это алкаши, прибывшие на известный им адрес. Мужики дышали как скаковые лошади после финиша. По всему было видно, насколько тяжело им дался подъем на одиннадцатый этаж.

«Какого черта? — подумал Шебанин. — Есть же лифт».

Но он тут же сообразил, что подъем пешком не так уж необдуман. Теперь, если идти сверху вниз, то можно собирать все бутылки, выставленные у мусоропровода. Выбрасывать их при всеобщем обнищании масс — это невиданное свинство. Сам Яша Маришины бутылки всегда ставил у шахты. Кому нужно, тот приберет.

— Что хотели?

— К Верке. А ты кто?

— Конь в пальто. Две минуты, и вас тут нет.

На самом деле хватило и тридцати секунд.

— Что за быки? — справился, разуваясь, Локомотив.

— Никого не слышала.

— А чего они под дверью стоят?

— А я знаю? — возмутилась Маришка. — Не нравится, милицию вызывай.

— Я тебе сейчас язык отрежу! — пообещал Шебанин и скосил взгляд на туфельки, стоявшие у порога.

На улице целый день моросил противный дождь, а подошвы со шпильками сверкали как зеркало. Локомотив издал гудок.

— Я же тебе говорил, чтобы из дома не выходила?!

— И не выходила!

Яша взял туфли за носки, выбросил их на середину комнаты и прорычал:

— Вот ты мне скажи, на хрена сдирать с туфель вчерашнюю пылью?

— А что, они грязными должны стоять?!

Яша взорвался:

— Ты только не оскорбляй мой разум! За десять лет совместной жизни я ни разу не видел, чтобы ты обувь загодя в порядок приводила! А тут нате вам, вытерла почти чистые вчерашние туфли!.. Грязь ты смывала с чоботов своих!.. Где была?! Не гневи меня, дура!

Марине пришлось давать показания. Она выходила в восемь вечера, чтобы купить пива и выпить в ближайшем кафе коктейль «Скандинавский».

— Идиотка!

— Конечно, идиотка! — взвилась Мариша. — Был бы муж академик, называлась бы академшей! А так, да, идиотка!

— С кем разговаривала?!

— Да ни с кем!

— Хорошо. — Яша выпрямился. — Слушай меня внимательно, кронпринцесса шведская. Если ты с кем-нибудь встречалась, то нам придется уйти отсюда. Но если ты продолжаешь утверждать, что тебя никто не видел, хотя я почему-то уверен в обратном, то мы остаемся. Запомни, если в ближайшие часы в эту дверь постучат двое в штатском и столько же в форме, то первым человеком, кого я выброшу из окна, будешь ты. Не страшно, что этаж одиннадцатый, с тобой все равно ничего не случится. У тебя сотрясаться нечему, так что ноготь сломаешь, да и все дела. А в следующий раз мы встретимся году эдак в две тысячи тридцать третьем. Устраивает?

— Чтоб ты сдох со своими делами каторжанскими! — взревела истеричным голосом Маришка и пошла в коридор надевать туфли. — Жизнь как у Дуси Ковальчук! Налево пойдешь — погибель, направо пойдешь — хана!

Яша продышался сквозь ноздри и с ужасом подумал о том, что сделал бы сейчас, окажись во хмелю. В этой жизни приходится разводить на показания даже собственную жену, чтобы добиться правды. Не выходила она, видите ли, не встречалась ни с кем!..

— С кем базарила в кафешке?!

— Я к Вике Кусковой ездила! Что мне, дома сидеть?.

— Вот куропатка!.. — только и смог выдавить Шебанин. — Ты специально, что ли?.. Штуку менты пасут, я от них же бегаю как целка на субботнике, а она к его сеструхе в гости заглядывает!

Яша дождался, пока жена обуется, щелкнул разболтанным замком и отворил дверь.

На него из темноты обрушился страх.

Глава 18

Пащенко едва не выронил ручку, когда в его кабинет ураганом ворвался Меркулов.

— Вадим Андреевич, искра пошла!

Выслушав его, прокурор тут же выдернул из ящика стола ежедневник и стал листать его со скоростью, с какой бывалые работники сберкасс вручную пересчитывают деньги.

Найдя номер, он схватил телефонную трубку и спросил:

— Земцов? Саша, ко мне пришел мой следователь по делу Рожина. Ему только что звонила сестра Кускова Виктория. У нее в гостях побывала жена Локомотива, которая взяла с Виктории клятвенное обещание молчать и рассказала ей, что Шебанин и она никуда не уезжали, живут на съемной квартире неподалеку от вокзала.

— Адрес есть? — не веря такому счастью, растерянно уточнил Земцов.

— Адреса нет, но, когда они вышли покурить на балкон, Шебанина сказала Кусковой, что ей теперь приходится дымить прямо на кухне. Мол, она с детства боится высоты, и смотреть на землю с одиннадцатого этажа ей тошно. Если я не ошибаюсь, около вокзала у нас единственная высотка — двенадцатиэтажный дом с одним подъездом. Он стоит как раз напротив транспортной прокуратуры.

— Я понял. — Земцов решительно покачал головой. — Но у меня людей нет!

— Сам езжай!

— Сейчас соберу СОБР!

Пащенко набрал номер Копаева, передал ему ту же информацию и добавил:

— Антоха, у меня в прокуратуре двое стажеров из школы полиции!

— Я сейчас заберу их! — бросил Копаев и круто развернул машину на дороге.

У прокуратуры он был через семь минут. Антон вошел, увидел в коридоре Пащенко и двух перепуганных молодых людей.

— Ладно, пусть так, — пробормотал Копаев и еще раз уточнил адрес у Пащенко.

По дороге он инструктировал компаньонов:

— Улица Толбухина, дом двенадцать. Сидеть у подъезда, встречать всех, кто будет входить в дом, но никого не трогать. Нужного мне человека я знаю. Если он с улицы подойдет, к нему не приближаться. Если же будет адрес покидать… Черт, все равно не суйтесь! Скоро СОБР примчится.

Антон с двумя юными полицейскими прибыл к дому, когда улицей полностью завладела ночь, и понял, что все гораздо сложнее, нежели рисовал ему Пащенко. Фонарь у подъезда светил так тускло, что нельзя было пересчитать мелочь, стоя прямо под ним.

Отдав команду зайти в дом, опер УСБ поступил верно. Опытный сыщик знает, когда тьма, вопреки здравой логике, не помогает, а предает. Если во двор неожиданно заедет машина Шебанина, то, входя в поворот, она осветит весь двор. Антон и его спутники окажутся пред взором Локомотива так же ясно, как экспонаты в музее. Что делать здесь трем молодым людям, да еще и ночью, в непроглядной тьме? Локомотив не остановится, покинет этот двор. Все.

Поэтому Копаев повел стажеров в подъезд. Когда хлопнула входная дверь, они вжались в стену и долго ждали, пока к площадке первого этажа подъедет лифт.

— Наверх, быстро! — скомандовал Антон и побежал первым.

Лифт двигался медленно, словно издеваясь над пассажиром и помогая преследователям. Они выбегали на площадку каждого этажа быстрее, чем к ней подъезжала кабина.

— Дальше!.. — шепотом командовал старший опер и продолжал восхождение.

На следующем этаже он чуть замедлял бег, не отрываясь, смотрел на полоску света в щели дверей и снова приказывал:

— Дальше!..

Цифры на стене было не разобрать, и к десятому по счету рывку в голову Копаеву пришла мысль о том, что в доме не двенадцать, а двадцать этажей. Он взлетел на предпоследний, одиннадцатый и вдруг услышал, как треснули, натянувшись, тросы. Потом наступила тишина.

— Мы бухие!.. — яростным шепотом объявил он, уронил подбородок на грудь и уперся рукой в стену.

Двери лифта с грохотом раздвинулись. На площадку из кабины шагнул мужик огромных размеров, увидел незнакомцев и мгновенно остановился.

— Кто такие? — В его голосе не было ни капли страха.

Копаев поднял голову и буркнул:

— К Верке. — Он уперся взглядом в лицо этого здоровяка и мгновенно понял, кто перед ним. — А ты кто?

— Конь в пальто, — так же спокойно ответил мужик и дал две минуты на сборы.

Копаев размашистым жестом отдал воинское приветствие, зацепил за рукав одного из стажеров и повел его вниз. Створки лифта захлопнулись, и на секунду, пока не открылась дверь квартиры, наступила темнота.

— Это тот, кто нам нужен, — прошептал старший опер УСБ ГУВД, сдерживая адреналин, рвущий вены.

— А почему мы его не задержали? — почти хором удивились стажеры.

В темноте восьмого этажа Антон окинул их силуэты огорченным взглядом и отоврался:

— Нам это не нужно.

Эх, если бы сейчас с ним были не эти двое, а Пащенко! Но прокурор уже ехал на совещание, организованное в ГУВД. Там будут все, кто получил запись откровений управляющего ресторана. Пащенко никак не мог не появиться там.

Неизвестно, сколько человек в квартире. Возможно, там не только жена Локомотива. Пистолет есть. Табельное оружие из арсенала УСБ ГУВД. Но как потом объяснять Земцову, который уже мчался на адрес, Пащенко и остальным, кто верил в его легенду, почему он, менеджер строительной компании, устроил на этаже перестрелку в упор?

— Он пришел домой ночью, — успокоил Антон подрастающих милиционеров, лишенных возможности скрутить кому-нибудь руки. — Значит, до утра уже не выйдет. Мы дождемся подмоги и сделаем все правильно. Вы знаете, как себя держать? То-то…

Голову Копаева изнутри долбил вопрос, пытавшийся выйти через виски и встретиться с ответом: что делать, если Яков Шебанин по кличке Локомотив сейчас решит покинуть квартиру?

— Мы вот что решим, братцы. Сейчас вы спускаетесь вниз и встречаете подмогу. Я тут подежурю. Мне не привыкать нечистотами за лифтом дышать, а ваши организмы молодые, требовательные. — Копаев видел, что его не понимают, и обозлился. — В общем, так. Сваливаете отсюда, пока я окончательно не разозлился, и сидите на улице. Если вдруг — я говорю вдруг! — услышите стрельбу, не надо пытаться идти в штыковую на танки. Это ясно? Свалили!..

Когда затихли звуки их шагов, он вернулся к квартире, поднялся на пролет выше и сел на ступеньку. Тут-то и произошло то, чего сотрудник УСБ боялся больше всего. На двери, в которую вошел Локомотив, защелкал замок. Больше Копаев уже ни в чем не сомневался. Когда страшно не за себя, это чувство уходит так же быстро, как удаляются от опасности те, за кого ты боишься. Антон вытянул из-за пояса пистолет и бросился вниз.

— На пол!.. УБОП!.. — скатившись с лестницы, закричал он.

В проеме двери перед ним стояли Шебанин и молодая женщина. Сыщик УСБ ГУВД на секунду пожалел о том, что отослал стажеров вниз.

— Шебанин!..

Свет погас. Локомотив выключить его не мог, он был на пороге, значит, сообразила его спутница. Едва площадку залила темнота, Копаев услышал ее истерический визг.

Держа пистолет стволом вверх, чтобы случайно не выстрелить по живой цели, оперативник выбросил вперед ногу.

Эта женщина!.. Она отвлекла его внимание и вселила страх за ее жизнь.

Копаев мог выстрелить в любой момент. Он был уверен в том, что тут же получит пулю, если не сделает этого, но не мог стрелять туда, где только что стояла женщина.

Боли не было. Лишь ощущение, что Шебанин ударил его кулаком в живот. Почему так слабо? Едва поняв, что кулак врезается ему под ребра, Копаев напрягся. Но рука противника уткнулась в пиджак, скользнула поперек живота и отскочила обратно.

Что за черт?!

Антон уже понимал, где находится Локомотив. Он хотел ударить его по голове пистолетом, но рука, словно ватная, лишь слегка поднялась над головой.

Что за черт?!

Его толкнули в грудь, и он полетел к стене. Надо встать! Как это трудно… Какой-то сон!..

Он сидел у стены и изумленно смотрел, как Локомотив затаскивал в лифт молодую женщину, не перестающую кричать. Ее глаза, уставленные прямо на Копаева, были безумны.

Надо встать. Почему ничего не выходит?.. Это сон. Как при болезни, когда убегаешь от чудовища, а ноги едва шевелятся. Неужели он заснул у квартиры Локомотива? Быть такого не может. Почему он размышляет и делает выводы?

Стажеры слышали хлопок двери подъезда, но не видели того человека, который из него вышел.

— Нам позвонили бы на мобильник, если что, — успокоил один стажер другого. — Блин, надо было его прямо там вязать!

Снова наступила тишина.

Земцов приехал через три минуты. СОБР — через семь. У порога квартиры, где скрывался Локомотив, они обнаружили лишь капли крови.

Стажеры недоуменно переглянулись. Того человека, который привел их на адрес, здесь не было.

— Обыскать чердак! — приказал Земцов, понимая между тем, что это бесполезно. — Кто вас сюда направил?! — Он развернулся к стажерам.

— Прокурор Пащенко. С нами был еще…

— Где третий?!

— Не знаю, — ответил за двоих один из стажеров.

Земцов переговорил с Пащенко и через минуту уже знал имя этого человека.

— Вот черт! Пащенко, ты что делаешь?! Копаева порезали!

Пащенко бросил мобильник в карман пиджака и быстрым шагом вышел из кабинета.

Локомотив нажил себе кровников.

Простить можно многое. К примеру, убийство Эфиопа. Для этого надо лишь смириться с тем, что криминальная борьба — такая же классовая, как и та, в которой участвовали все без исключения на протяжении многовековой истории государства Российского. Смерть Рожина на этом фоне — лишь короткий, едва заметный штрих в огромной картине. Понятна даже подлость по отношению к ни в чем не повинному следователю. Дело бандита — подставить. Противоборствующая же сторона должна разобраться и понять. Если ты плевать на это хотел, то грош цена тебе в этой борьбе. Преступность никуда не денется. Она как была, так и есть. Ей гарантирована дальнейшая жизнь. Значит, тебя просто победили.

Но никогда не смей поднимать руку на того, кто разобрался, понял суть дела и пришел за тобой. До того момента, как ты вонзишь в него нож, тебя расценивают как противника, не считают скотом. Едва милиционер, сдерживая кишки, вываливающиеся из чрева, валится на пол — ты вывел себя из категории людей, которых понимают.

Так Яша Шебанин нажил себе врага не классового, а личного. Локомотив забыл основной закон авторитетного человека, которого понимают. Не убий мента. Он проиграл уже в тот момент, когда вместе с женой выбегал на улицу. Яша знал, что сейчас он сумеет бежать и укрыться. Потом Локомотив состарится, и уже ничто не позволит его наказать по закону. Но он проведет все эти дни до естественного ухода в ужасе, ожидая, что к нему придут. Каждый стук в дверь квартиры, любой скрип петель оконных ставен будет заставлять его сердце сжиматься. На середине этого кошмарного пути он уже перестанет разбираться в том, что лучше.

А относительно Подлизы Локомотив был прав. Владимира Грошева задержали на третий день его официального свободного плавания. Как и предполагал Яша, это произошло в час разврата. Подлиза хорошо набрался в кафе и вдруг почувствовал непреодолимую тягу к женской ласке. Думая, что найдет ее у проститутки, он отправился в гостиницу, снял номер, тут же вызвал знакомых сутенеров и заказал красивую, шатенистую. Ладно, можно рыжую, скромную, в платье, а не в джинсах.

Ему привели блондинку в джинсовой юбке, которую нельзя было назвать красивой даже при тяжелом алкогольном опьянении. Однако к тому моменту Подлиза был пьян не тяжело, а абсолютно. Если пациент находится в таком состоянии, то врачи-наркологи даже не берутся определять степень алкогольной интоксикации. Они подозревают, что это не опьянение, а инфаркт.

Проститутка честно провела у постели клиента всю оплаченную ночь, а под утро, едва за окнами забрезжил рассвет, засобиралась восвояси. Подлиза выходил из сна так, словно спускался с картины Малевича — ступенька за ступенькой.

Проститутку он остановил уже в дверях и полюбопытствовал:

— Ты куда это побежала?!

— Все, время вышло, — честно ответила она.

— Ну, ты-то, может, и все, — возразил Вова. — А я даже ничего не почувствовал. Только пришла, и уже все? Нет, дорогая, давай по полной программе. Начнем прямо сейчас.

Выспавшаяся проститутка предложила ему позвонить сутенерам, договориться и доплатить, чем привела Подлизу в бешенство.

— Вы что, мышкин дом, кинуть меня решили?! Я вам сейчас такой договор организую, что…

Далее шло перечисление того, что может произойти в том случае, если его и дальше будут раскручивать на переплату. Проститутка попалась не из хлипких — такие в «Интуристе» не работают! — и подняла визг. Через минуту, за которую Подлиза безуспешно пытался овладеть продажным телом, к двери номера сбежались горничные и сутенеры. Для Грошева все обошлось бы благополучно, если бы не эти проклятые опера из подразделения охраны порядка в гостиничном комплексе.

Отдел нравственности, будь он неладен. На бумаге не существует, а де-факто — вот он, в лице старшего оперуполномоченного. Мало того что его взору предстали и проститутка, и сутенер. В этом событии он усматривал еще и половое насилие.

Подлиза с похмелья схватился было за ТТ, вчера купленный у армян, и это стало последней каплей. В дежурке выяснилось, что клиент находится в федеральном розыске. Через три минуты после прихода на работу опер нежданно-негаданно получил в руки одно раскрытое преступление, а Земцов овладел телом Подлизы. Все произошло настолько быстро, что ни Земцов, ни даже сам Грошев не понимали, что случилось.

В УБОПе Подлизе задали один-единственный вопрос:

— Где Локомотив?

Сказать, что его били до полусмерти, было нельзя, но и утверждать, что дело обошлось совсем без этого, тоже не стоит. Сперва Грошев сказал все, что знал, но оперов из антимафиозного ведомства это не устраивало. Тогда Вова изложил то, о чем мог догадываться на данный момент. С ним разговаривали еще, и он поведал те тайны, о которых мог бы узнать в будущем. Но операм и этого показалось мало.

Через шесть часов непрерывной беседы Подлиза наконец-то выдал на-гора все от начала до конца и оказался в руках транспортной прокуратуры. История повторилось. Пришлось снова рассказывать. Особенно ту часть, которая вспомнилась после недавних шести часов, проведенных в УБОП.

Около четырех часов дня адвокат Яновский зашел в здание суда Центрального района. Через сорок минут он покинул его, вынося в своем портфеле постановление об освобождении из-под стражи заместителя транспортного прокурора Александра Ивановича Пермякова.

Сашка вышел из ворот тюрьмы, ежась под солнечными лучами. Он медленно подошел к знакомой машине, дрожащей рукой открыл дверь и сел внутрь. Там его ждали Копаев и Пащенко.

— Что с тобой? — спросил Пермяков, разглядывая Антона, который прижимал ладонь к боку и был бледен.

— Так, ерунда. С Локомотивом сцепились.

— Резаная рана у него там, — объяснил Пащенко. — Садись, Пермяков, поехали.

Когда водка почти закончилась, а на закат над Исетью уже больно было смотреть, он не выдержал. После месяца нахождения в камере Сашка исхудал не только телом, но и душой. Напряжение, коим он был заряжен в тюрьме, стало покидать его только через несколько часов нахождения на воле. Истерик не было, он был слишком силен и не позволял себе срывов. Появились усталость и дурман, но причиной тому было не спиртное. Под переглядки Копаева с Пащенко он смотрел через стакан с остатками водки на красное солнце, бормотал что-то и морщился как одержимый.

— Саня, может, домой? — спросил Антон. — Обо всем перетолковали, выспишься, да завтра и продолжим, а?

Тот упрямо качнул головой, и наступило молчание. После четырех недель заключения Пермяков имел право на решающий голос. Антону даже не пришло в голову настаивать. Ситуация заходила в тупик, но должна была закончиться, как ей и положено, хорошим настроением.

Инициатором этого выступил сам Пермяков.

— Знаете, что оказалось там самым простым? — спросил Сашка.

— С Кормухиным разговаривать, — предположил Пащенко.

— Нет. — Сашка улыбнулся и снова покачал головой. — С Сорокой. Две недели в одной камере с отморозком — это причал для души, ищущей отдохновения.

Антон думал, что пребывание в одной камере с Ферапонтовым-Сорокой станет для Пермякова тяжелым испытанием. Оказалось, что самыми невыносимыми для заместителя прокурора стали встречи с коллегой по фамилии Кормухин.

— Очень трудно, просто невозможно разговаривать с тем человеком, который смотрит тебе в глаза и уверен в том, что ты предатель.

— Забудь, — посоветовал Пащенко. — Мы знаем, что ты не вымогал этот чертов дом.

— Спасибо, что вы верили мне, ребята, — устало выдавил Пермяков. — Но я вымогал этот чертов дом.

Темнота обрушилась на берег так стремительно, что Сашка различался в ней уже с трудом.

— Что ты сказал?.. — не поверил своим ушам Копаев.

Пермяков был чуть пьян. Его прежнее местонахождение давало возможность делать сезонные скидки на цену заявления. Антон с прокурором еще не понимали, что вечер стремительно превращался в ночь.

— Саня, повтори, что ты сказал, — опять тихо попросил Копаев. — Я, кажется, ослышался.

— Ты не ослышался, да и Вадик тоже. Я ухожу из следственного комитета.

— Я ничего не понимаю, — выдохнул Пащенко. — Ты пьян, Сашка. Поехали домой, тебя сестра заждалась!

Вместо ответа Пермяков откинулся на подставленный локоть и стал осматриваться в поисках спиртного. Он хотел не буженины или сыра. Такими движениями мужик может искать только водку.

— У меня есть еще одна бутылка в багажнике, — сообщил Вадим Антону.

— Так принеси.

Пермяков неуверенной рукой наполнил пластиковый стакан, медленно выпил жгучую жидкость, с хрустом сжал посудинку и отбросил ее в сторону.

— Я вымогал тот чертов дом. Делал это сознательно, отдавал себе отчет о последствиях. Кормухин был прав, но не смог это доказать. — Сашка наградил друзей тем цепким взглядом, который бывает только у хорошо выпивших людей, и добавил: — Нашу школу не переборешь, правда? Школа наша!.. Ничего он не смог доказать. Я сломал его. Да и вы помогли, спасибо. А насчет дома не сомневайтесь — вымогал, хотя дело прошлое…

Копаев и Пащенко окаменели. Они сидели и смотрели на то, как их старинный друг виновато морщился.

— Дело прошлое.

— Этого не может быть, — едва слышно выдавил Копаев.

— Еще как может, — твердо заявил Пермяков. — Я так и сказал. Мол, на дом согласен. Выпускаю Кускова, а вы мне — дом в Сочи. Знаешь, Антон, дом этот какой? Крутой, без вопросов. С мансардой, двести девяносто квадратов общей площади. Если его продать, то запросто можно трешку на Охотном Ряду взять.

— Он пьян, — поставил диагноз Пащенко. — Везем его домой. Надоело этот бред слушать!

— Это не бред! — Пермяков внезапно стал трезвым и повысил голос. — Такова истина. Рожин предложил мне дом, и я дал свое согласие! Все. Я не жду понимания.

Темнота опустилась. В этом кругу не было принято повторять шутки.

— А ведь дом теперь твой. Правда, Саня? — профессионально поразмыслив, констатировал Копаев. — Рожин успел на тебя право собственности оформить?

— Успел, — так же нехотя подтвердил Пермяков. — Я ухожу из комитета. Только оправдываться не собираюсь. Не в чем.

— На самом деле? — удивился Пащенко.

— На самом, — подтвердил Александр.

— А то остался бы.

В такую вот историю по-прежнему верилось с трудом, но яд в словах прокурора уже чувствовался.

— Нет, Вадим, не получится. — Пермяков оторвал травинку, сунул ее в зубы. — Меня не Кормухин, а ситуация поломала. Я уже не смогу.

Поддержки, как и упрека, он не встретил.

Сашка понимал, как на него сейчас смотрят друзья, и объяснил:

— Я шутя сделал то, за что раньше брал за ноздри других, и так же запросто побывал на их месте. Весь комплекс мероприятий, от ареста до освобождения. Вот что меня поломало, ребята.

Наступила пора, когда нужно было уезжать либо разжигать костер.

— Довезете до дома?

Локомотив сам развязал узел, который затянул. Отправив жену к матери в Сызрань, он вдруг почувствовал облегчение, которое приходит в тот момент, когда ты становишься свободным от обязательств перед близкими. Освобождение от семьи часто дается с трудом. Но когда оно наступает, в первые дни приходит чувство освобождения от неких пут. Не нужно бояться за близкого человека, беречь приходится лишь себя. Исчезает необходимость отвечать за других. По всей видимости, это самое чувство и запрещало истым ворам иметь семью.

Локомотив к таковым не принадлежал. Он не признавал старых правил, относился к числу новых людей. Впервые оказавшись один, Яша не ощутил никаких чувств, не считая безграничной свободы. Оно-то его и подвело.

Он нашел в городе ресторан, в который ранее не заглядывал, поэтому счел его безопасным местом. Яша с удовольствием выпил там водки, причем очень даже немало. Опасность перестала казаться близкой. Он вновь ощутил себя прежним Локомотивом, берущим от жизни все, что ему хочется. Достаточно лишь загадать желание. Ждать не придется. Все они исполнялись в полном соответствии с воинским уставом, то есть беспрекословно, точно и в срок.

Он хотел водки. Напряжение выходило из него медленно, чувство опасности улетучивалось гораздо быстрее. Поэтому Яша даже не удивился, когда следующий разнос с графинчиком водки к его столу доставил Штука.

Виталька размазал свой пластилиновый взгляд по бывшему соратнику, поставил графин с рюмками посреди стола и опустился на стул напротив.

Он удивился реакции Локомотива и заявил:

— Ты бы хоть дернулся, что ли!

— А зачем мне дергаться? — возразил Яша. — На мне вины нет.

— Значит, есть, если сразу с этого начал.

— Увы и ах. Нет вины. Мне известно, какие у тебя обиды. Только поверь мне, Штука, я не желал, чтобы так все вышло.

Кусков раздраженно осклабился, наполнил рюмки и заявил:

— Ты лжешь, Яша, и мне горько становится. Автомат в багажнике — это ладно. Делаем скидку на то, что два придурка с фамилиями Гонов и Зелинский проявили самодеятельность, как это принято у них на конкурсах ГУВД. Они случайно подкинули его в машину, которая попалась им под руку. Допустим, что из двухсот тысяч машин в Екатеринбурге самой подходящей этим гаврикам показалась моя. Ладно, забыли. А вот как понимать шутку со следаком из комитета? Ты уж прости, Яша, мою тупость. Я поначалу подумал, что Пермякова из седла вышибают, чтобы он меня не упрятал в СИЗО. Однако потом я стал догадываться, что все как раз наоборот. Следак документы готовил, которые суд однозначно воспринял бы как руководство к моему освобождению. А тут такая постыдная подстава с домом. Ай-ай-ай!

— Виталик, твои соображения — это только догадки и ничего больше.

— Я тоже сначала так решил. Думаю, зачем старому корефану меня, своего друга, в крытку определять? Где я ему дорогу перешел? Может, обиделся, что я шестого июля, в день его рождения, хук слева ему вмазал? Потом мозгами пораскинул. Если от этого отталкиваться, так ты меня уже раз тридцать посадить должен, как и я тебя. Нет, не то. Я так решил и пошел искать правду. Нашел Бобыкина, Зинкевича, с ментами твоими пообщался и пришел к тому, от чего ты, наоборот, отталкивался. Подставил ты меня, Яша, конкретно. Как хор Александрова, заказав ему песню «Ох, у дуба, ох, у ели».

— Чушь все это, конечно, но, глядя на твою уверенность, так и хочется спросить, что дальше-то? — Локомотив опустошил рюмку. — Нашел ты меня, молодец! Только ведь, Виталя, я тебя сам эти месяцы искал. Сначала в тюрьму к тебе гонцов засылал, потом на воле искал, а ты упорно не находился. Вместо того чтобы приехать и тему распедалить, ты какие-то прятки затеял!..

— Не ори на меня! — предупредил Штука. — За эти шестьдесят дней ты столько пакостей мне наделал, а теперь возмущаешься, что я сам к тебе не шел! Ты же всех убрал, кто мог подтвердить мою невиновность! Гонов, Зелинский, Рожин! Теперь еще и мусора ножом прихватил. Ты спятил, Шебанин, мать твою!..

Ситуация накалялась, только теперь это происходило не по причине излишне употребленного спиртного. Рекламации Кускова были справедливы. Чем очевидней они были, тем сильнее нервничал Локомотив. Он не хотел признаться самому себе в том, что сподличал. Теперь за него это безапелляционно доказывал старый друг.

— А ведь я единственный остался, Яша, кто может правду сказать, не так ли?

Локомотив разработал план окончания этого разговора и уже не намерен был отступать ни от одного пункта.

— Вот потому, кореш ты мой центровой, я и крылся. От ментов, да и от тебя до поры. Но перед тем как они меня по старой памяти забраслетят, мне с тобой поговорить захотелось. Честно сказать, я еще тогда, когда ты с Подлизой прощался да телефон свой давил, закончить все хотел. Расстрелять обоих ко всем матерям, да и дело с концом. Да только как потом перед братвой ответ нести, а? Сидел я рядом в машине, смотрел на вас и думал об этом. Палить не стал, а сейчас жалею.

— Но в этот раз ты появился не для того, чтобы я обделался легким испугом, правда?

— Верно.

План Локомотива рушился. В глазах Кускова читался гнев, а это означало, что выхода для разборок на улицу может и не случиться. Но Штука его удивил.

Он поднялся из-за стола, оперся на него обеими руками и проговорил:

— Прощай, Яша. Зачем мне грех на душу брать? За меня все сделают менты. Этого парня на лестничной клетке они не простят. Уверен, что в плен тебя брать не будут. На кой им сдалось, чтобы ты десятку отсидел и вышел? Это разве наказание для авторитета? Опера-то того не оживить, а за завал мента ты вообще пиковым тузом сюда вернешься. Адью, лох.

Кусков уже знал, что Локомотив не виновен в смерти полицейского. Ему было известно, что ранен случайный свидетель. Нож Локомотива лишь рассек кожу на его животе. Эту информацию пустил Пащенко, в таком виде она дошла до Штуки. Но Кускову было приятно смотреть в глаза Локомотиву, говорить неправду и знать, что он причиняет боль бывшему приятелю.

Кусков развернулся, отошел было от стола, но тут же возвратился, несколько раз ткнул пальцем в сторону Шебанина и заявил:

— Следака того тебе тоже не простят.

— Ты сам лох, Штука! — взревел Яша, пугая соседей по столикам. — Есть люди, которые подтвердят, что я не при делах!

— Шебанин!.. — поморщился Кусков. — Ты когда-нибудь слышал пение дятлов? — Виталька опять повернулся и вышел вон.

— Он совершенно трезв, — пробормотал Локомотив.

— Слушаю вас, — не понял мальчик в бабочке и с полотенцем через плечо.

— Он был трезвый как стекло! — рявкнул Яша и показал официанту на закрывшуюся дверь. — А я пьян! Мы разошлись, не подравшись, впервые в жизни. Это гадкая примета, парень. Хуже не бывает. — Локомотив бросил на стол несколько купюр, с трудом поднялся и направился к выходу.

Дойти до дверей так же ловко, как и Кускову, ему не удалось.

— Куда ты прешь?! — возмутился паренек, подругу которого Яша грубо оттолкнул в сторону.

Вместо ответа Шебанин коротко размахнулся и, не рассчитывая силы, ударил мальчонку в подбородок. Тот прокатился по столам и стульям, а потом рухнул на спину.

Ресторан работал уже более трех часов, публика не менялась. Поэтому завсегдатаи, разогретые до максимума, восприняли жест Локомотива как сигнал к действию. Мужики, топливные баки которых были заполнены до краев, застоялись, им нужно было срочно разогреть остывшие двигатели. Завязалась драка, участие в которой приняли никак не меньше десятка человек. Половина бросилась бить Шебанина, остальные принялись колотить их.

Необходимость защищаться, усиленная алкоголем, превратила Локомотива в неукротимого хищника. Он сбросил пиджак и резал боковыми справа и слева. Каждый третий удар приходился в цель, и это доставляло оскорбленному авторитету несказанное наслаждение.

Вскоре он понял, что участвует во всеобщем переполохе уже довольно долго. Сквозь затуманенное сознание прорвалась мысль о том, что мебель ломается, кости и челюсти трещат, и кому-то вскоре придется платить за это удовольствие. Звонки из заведения, несущего материальный ущерб, и от дам, кавалеры которых потерпели поражение, уже наверняка зафиксированы в ближайшем райотделе. Поэтому нужно было как можно быстрее покидать ресторан. Яша так и сделал.

Он вырвался в прохладу вечернего воздуха, быстро пересек площадь и сел на лавку в парке. Отсюда очень удобно было наблюдать за тем, как к фасаду и тылу ресторана подъезжали автомобили с проблесковыми маячками. Из них, не дожидаясь остановки, сыпались люди в форме.

— Это я вовремя вышел, — похвалил себя Яша. — Как же Виталька меня нашел? А-а-а… Да он меня и не терял!

Ему вспомнилось, как Кусков жалел о том, что не рассчитался со старым другом в тот час, когда Яша прощался с Подлизой.

— Он за мной все это время ходил.

Нечего сказать, Штука поступил так погано, что хуже не бывает. Затей он бузу чуть раньше, и братва предъявила бы ему за беспочвенные обвинения. У Яши имелись доказательства своей правоты, да и Штука стоял на лестнице криминальных чинов на порядок ниже. А сейчас с него взятки гладки. Для всех окружающих он Яшу простил и не тронул. С одной стороны это выглядит как подтверждение той самой правоты Шебанина, а с другой выходит, что он отдал бывшего сотоварища на растерзание ментам.

Но обиднее всего то, что Кусков прав. Вокруг Яши остались одни дятлы, способные лишь стучать и собирать лесной мусор. Надави на них, и от показаний не останется ни слова.

— Прорвемся! — Шебанин упрямо ухмыльнулся и поднялся с лавочки.

Адреналин схлынул, азарт драки миновал, и Яша поежился. Прохлада начала ночи обещала ее совсем холодное продолжение. Догадываясь, что это озноб от спиртного, Шебанин глухо выругался, обхватил руками плечи и остановился.

Холод прошел, его окатило волной нестерпимого жара. Он стоял посреди парка в черной рубашке, на которую перед посещением ресторана был накинут пиджак от Понти! В карманах лежали деньги и портмоне с водительским удостоверением и двумя паспортами: российским и заграничным!

— Проклятье!.. — вдохнул Локомотив, вспоминая первые секунды ресторанной стычки. — Мои документы!..

Он сунул руки в карманы брюк. Там было так же пусто, как в первые дни организации собственной группировки. Локомотив развернулся и быстрым шагом пошел прочь.

Слава богу, у него хватило ума не таскать с собой банковские кредитные карточки и реквизиты новых счетов. Он уже не шел, а бежал к своему ресторану «Хеопс». Это было ближайшее место, где можно найти деньги. Много и сразу. Главное, чтобы его не принялись искать раньше, чем он доберется до казино!

Локомотив бежал среди деревьев, натыкался на парочки, удивленные его видом и поведением, мимо стаек пацанов, куривших у подъездов. Надо успеть раньше, чем…

Он резко сбросил скорость, прижался спиной к холодной стене дома и замер. Мимо проскочил серый «уазик» с включенными проблесковыми маячками.

Его ищут. Проклятье!..

Локомотив метнулся во двор, зацепился в темноте за край деревянного ограждения песочницы и рухнул на грудь. Кто же мог предположить, что так выйдет?!

Он, поднявшись, краем глаза заметил уже не «уазик», а белые «Жигули» с маячками, снова зацепился и упал.

— Черт!.. — Он рванул ногу на себя и разодрал брючину до самого колена.

— Стоять, Шебанин! — послышалось неподалеку. — Покажи руки!

Локомотив привалился спиной к грибку, торчавшему в центре песочницы, и закрыл глаза. Его легкие разрывались от нехватки воздуха.

— Куда же ты побежал, Шебанин? — На этот раз голос слышался совсем рядом. — Разве можно удрать с этой субмарины под названием «Екатеринбург»?

Локомотив чувствовал, как на его вытянутых руках защелкнулись браслеты.

Глава 19

— На что он надеялся? — Пащенко сидел у обрыва на берегу Исети и пытался сквозь рябь на воде рассмотреть дно.

Они с Копаевым торчали на этом привычном месте уже второй час. Растягивали две бутылки пива на весь разговор, стараясь, чтобы с последней каплей закончились и сомнения.

— А на что бандюк всегда надеется? На полный отказ от причастности. Но Меркулов ему показал пальцы Гонова и Зелинского, изъятые с фужеров в мебельной стенке, и Локомотив обмяк. Ты был прав, когда заставил меня и криминалиста откатать отпечатки этих злодеев со своего сейфа. Странно только, что Яша не удивился, как пальчики могли попасть на фужеры в его квартире. По всей видимости, он понял, что доказательства будут появляться по мере необходимости, если не хватает имеющихся.

Копаев качнул головой и заявил:

— Но еще страннее тот факт, что бравый адвокат Яши не обратил внимания на период, который прошел с момента смерти полицейских до производства обыска в квартире своего подзащитного. За это время исчезают не только отпечатки пальцев, но и память о событиях. Кто стал бы ставить в стенку грязные фужеры? Впрочем, эти доказательства в дело не попадут. Не все же в деревне дураки, правда?

Пащенко устало ухмыльнулся и проговорил:

— Вот следователь Меркулов, к примеру, не дурак, чтобы такими доказательствами формировать обвинительное заключение. Отпечатки — это так, в надежде на то, что кто-то купится. Так оно и вышло. Спалился сам Шебанин.

— Я, вообще-то, о Пермякове спрашивал. — Копаев выдержав паузу и вздохнул. — На что он надеялся? Но разговорились мы о Локомотиве…

— Пермяков же знал, что мы обязательно подвяжемся к этому делу и докопаемся до истины, не так ли. — Пащенко отвечал вопросом, потому что говорить иначе ему не хотелось.

Все было слишком очевидно.

Копаев ему в этом помогал, как уж мог.

— Сашка не знал, что его слабость вызовет такие последствия. О том, что за законное освобождение Кускова он получит дом, никто мог и не узнать, верно?

— Верно, — помолчав, буркнул Пащенко.

Вопреки своему обыкновению, он был сегодня не в белой рубашке, а в синей.

— А потом, когда оказался в изоляторе, Сашка сразу попросил нас через Меркулова не вмешиваться в его дело. Мол, он сам знает, как поступить. Первое время мы и не совались. Его это устраивало. Потом он, очень грамотный следователь, разыграл схему, при которой обвинительные доказательства обратились в его пользу. Да и Яновский помог…

— Мы тоже. — Оперативник УСБ усмехнулся. — Ты мог бы подумать, что Саша Пермяков поведется на такое дело?

Вадим повертел головой, но сделал это так быстро, словно знал заранее, о чем сейчас пойдет речь.

Копаев взорвался именно на этом решительном жесте прокурора и спросил:

— А ты сейчас веришь, что Саша Пермяков повелся на такое дело?!

Опять последовало это молчаливое покачивание головой.

— Но почему тогда он сам сделал такое признание?!

Это был вопрос, ответ на который крылся только в одном: в их кругу не принято не только повторять шутки, но и лгать.

— Но ведь об этом никто и никогда бы не узнал, — сделал робкую попытку объяснить ситуацию Пащенко.

— В этом случае он никогда не воспользовался бы домом. Сашка вынужден был бы обнародовать документы на него. Как показывают события, он не торопится это делать.

— Я бы не торопился, — встрял Вадим. — Если бы вовсе не собирался этого делать.

Бутылки они положили на виду. Вдоль берега всегда прохаживается старик, охранник спортивной базы. Он собирает тару. Чужих здесь нет, он возьмет.

— Ты не справлялся, где сейчас Сашка? — буркнул Антон, усаживаясь в салон «Волги», пахнущий ванилью.

— Написал заявление об увольнении, но руководитель следственного комитета отложил его в стол. Велел отправляться в отпуск, восстановить силы и приходить со свежими мыслями.

— Главу комитета понять можно, — согласился Копаев. — Второго такого важняка ему не найти.

— Да что ему? — добавил Вадим. — Никому не найти.

Зато теперь у Сашки есть дом. Просторный, с мансардой. Рыбачить он будет не с Пащенко и Копаевым, а в одиночестве, прямо с крыши своего дома. Говорят, улица Дюка Ришелье расположена у моря, поэтому бычков можно будет тягать без отрыва от просмотра матчей лиги чемпионов.

Где сейчас Саша Пермяков? Наверное, завозит мебель.

Антон сидел в своем офисе и писал отчет о проделанной работе для полковника Быкова. Все фамилии выстроились в ряд. Оставалась последняя — Пермяков. Но ее можно было и вовсе не упоминать.

Начальник УСБ ГУВД Екатеринбурга, давая Копаеву задание, сам сказал:

«Комитетский меня не интересует».

Быкова понять можно — он руководит подразделением в ГУВД. Поэтому ни судья Марин, ни следователь Пермяков, ни продажный начальник дежурной смены в СИЗО интересовать его не должны. Быков не может отвечать за всех. Гонов, Зелинский, уголовные дела, касающиеся морального облика полицейских, — вот рамки, выходить за которые он не имеет права.

Копаев впервые за много дней приехал в офис, который по сути своей был фиктивным, служил лишь прикрытием его основной деятельности в УСБ. Сначала он принял решение уехать на конспиративную квартиру, но потом посчитал, что здесь, в пустоте и полной тишине, ему будет спокойнее.

Пермяков что-то сломал в нем, изменил взгляд на простые и понятные вещи. Такие, как дружба и постоянство. Копаев уже давно разучился удивляться, но был рад тому, что сейчас переживает, и что совсем недавно с ним случилось настоящее потрясение. Раз он подвержен таким явлениям, как удивление и потрясение, значит, до сих пор еще жив и не превратился в робота.

В половине третьего неожиданно отворилась дверь. Обычно Копаев, приходя сюда, запирал ее и сидел под замком до самого ухода. Сегодня он позабыл это сделать или же просто не захотел.

Дверь отворилась, и вошел адвокат Яновский.

— Генрих Владимирович! Какими судьбами?

Копаев знал этого адвоката еще с тех пор, когда открыто работал опером в райотделе. Они сталкивались лишь пару раз, но Антон много слышал об этом мэтре. Появление самого известного в Екатеринбурге адвоката на пороге офиса, который был ширмой для основной работы Копаева, выглядело, мягко говоря, странно.

Адвокат вошел и уложил портфель на один из стульев.

— Устали, — констатировал он, усаживаясь напротив Антона. — Вижу, замучились вы. Я и сам еле на ногах держусь. Сегодня в областном такой процесс был, что можно свихнуться. Знаете, в который раз участвую в судебном заседании с привлечением присяжных, и должен вам заметить, что разницы никакой нет. У одного из этих, с позволения сказать, присяжных я сегодня увидел под глазом фонарь, которого не заметил вчера. Только умоляю, не говорите мне, что это он сам себе морду набил! Независимость так глубоко застряла внутри наших присяжных заседателей, что некоторым заинтересованным лицам, я даже догадываюсь, кому именно, приходится выбивать ее из них через голову. Ну да ладно. Я, собственно…

— Да, зачем? — усмехнулся Антон. — Мы вроде знакомы не близко. Или, может, у вас возникли какие-то вопросы по поводу деятельности нашей строительной компании?

— Нет-нет, стройте на здоровье! — Адвокат поднял руки. — Я здесь по другой причине.

Копаев молча откинулся на спинку стула.

— Вы же знаете, что я был защитником у Пермякова?

Копаев кивнул.

— А я знаю, что он — ваш друг. Поэтому и пришел. Хотел к Пащенко, но решил, что нет необходимости обходить всех по очереди. Достаточно навестить вас.

— А почему не пошли в первую очередь к транспортному прокурору?

Яновский попросил разрешения закурить, вынул сигареты и сказал:

— Потому что это его касается, и вы сможете ему объяснить проблему лучше меня.

— Я совсем потерял нить разговора, — признался Антон.

Перед ним лежал недописанный отчет. Копаев рассчитывал закончить его через полчаса, а визит адвоката оттягивал этот срок.

— Я решил прийти к вам в первую очередь.

— Я это уже понял, — сказал Копаев. — Зачем?

— Подивиться в очередной раз. — Яновский посмотрел на Копаева и пригладил клинообразную бородку под черной бабочкой. — Тому, как это у вас получается.

— Что получается? — Опер УСБ, не готовый к задушевной беседе, нашел в себе силы, чтобы удивиться.

— То, что вокруг вас находятся одни порядочные люди. Вы словно притягиваете их, отторгая подонков. Пащенко, замечательной души человек, умнейший профессионал и просто хороший малый. Еще Саша Пермяков. Вы вместе учились, верно?

— Верно, — выдохнул Копаев, думая о своем, но не переставая смотреть в лицо старику.

— Вот тому и удивляюсь, как некоторые, так и не взяв от жизни все, остаются добрыми малыми. Ну, мне пора. Бывайте. — Он, легко подняв свое крепкое не по годам тело, направился к двери, однако на пороге остановился. — А Пермяков… Признаться, я не знал, что люди ради дружбы бывают способны на такое. Наверное, я слишком затерся в своем кругу. — Яновский внимательно посмотрел на Антона и ушел.

Копаев выбрался из-за стола, на котором лежал забытый отчет, и стал ходить по офису, поглядывая в окна.

— Что он хотел мне сказать?..

Он остановился посреди комнаты, потом вдруг подошел к столу, смахнул с него отчет и запер в сейфе. Антон поморщился от боли в боку, сдернул со спинки стула пиджак и вышел из офиса.

Машину он оставил рядом с конспиративной квартирой, вышел на дорогу и поднял руку. Вчера они втроем выпили, и садиться за руль Антон не хотел.

Он поймал такси и, отчаянно барабаня пальцами по двери, потратил четверть часа на стояние в пробках. Еще через пять минут Антон зашел в следственный комитет и поднялся на третий этаж. Совсем недавно в одном из здешних кабинетов работал и Пермяков.

— Кормухин, здравствуйте, моя фамилия Копаев. Вы слышали обо мне?

— Как не слышать!.. Друг Пермякова. Проходите.

— Я ненадолго. Вы, наверное, догадываетесь, по какому я делу?

— Как не догадаться.

— Послушайте, Кормухин! — Антон напрягся. — Вы настолько проницательны, что я недоумеваю по поводу того, как у вас не срослось с делом!

Познания следователя действительно удивляли Копаева свой широтой. А тот лишь недоуменно посмотрел на своего визави: сознательно глупит, что ли? Или настолько капризен, что не хочет, чтобы его сегодня узнавали?

— Хотите полистать?

— Нет, послушать. — Не позволяя себе ни капли бесцеремонности, Копаев мягко прошел к столу и сел. — Это возможно?

— Теперь все возможно. — Настроение у Кормухина было, мягко говоря, не на подъеме.

Не стоило труда догадаться, почему это так. Копаев знал, чем грозят следователям провалы именных дел.

— Наушники нужны, или вы так послушаете?

Антон сказал, что было бы неплохо послушать запись через наушники. Для Кормухина неплохо. Мало ли как отреагируют коллеги следователя, зайдя в кабинет и застав постороннего человека, прослушивающего аудиозапись, приобщенную к материалам уголовного дела. Пусть даже прекращенного.

Получив в руки диск, Антон вставил его в любезно предоставленный проигрыватель и откинулся на спинку стула.

«У вас же наверняка доказухи нет! Так зачем человека гробить? Александр Иванович, вы же умный следователь. Понятно, что я на стороне поспрашивал, прежде чем к вам идти. Завтра адвокат в суд обратится с просьбой изменить Кускову меру пресечения. Если в деле будет хоть что-то, что указывало бы на Виталькину правоту, его выпустят!»

«Рожин, вы мне порядком надоели. — Голос этого вот Пермякова звучал устало. — Ступайте с богом, пока я вас не приземлил за давление на следствие».

«Да вы поймите! — зашептал невидимый, но упорный малый. — Если вы откажетесь, придется идти в прокуратуру. К Пащенко. Ведь дело находится у него под контролем».

«Не смешите меня, Рожин. Прокурор Пащенко мзды не берет. Ему за державу обидно».

Пленка прошуршала, обозначая тяжкий вздох.

«Знаем, что не берет».

«Знаем?»

«Не цепляйтесь к словам, ради бога. Но мы думаем, что все дело в цене. Знаете, в приятное положение можно поставить любого, даже прокурора. Жене вдруг сваливается на голову наследство в виде дома в Сочах. Только потом ей сообщается о существовании наследодателя. Вы понимаете, о чем я говорю?»

«А вы сами хорошо понимаете, о чем сейчас мне говорите?»

Опять шуршание.

«Хорошо. — Последовал короткий кашель. — А у нас есть выход? Дело прошлое, мы обращались в областной суд к одному очень влиятельному человеку».

«К Лукину?»

«Не важно. Он посоветовал поговорить с вами, а если не получится, убедить прокурора. А у того жена, мать больная».

«Дальше», — попросил голос, похожий на голос Пермякова.

«А дальше — больше. Не лучше ли нам сейчас и здесь определиться, нежели потом решать вопросы с транспортным прокурором? Он ведь ваш друг, кажется? Дом мы ему, конечно, вручим. А если он дурака врубит? Знаете, наша задача не прокурора этого уволить за бесчестье, а Витальку от несправедливого срока спасти. Зачем идти на крайности, если можно до этого дело не доводить?»

Антон откинулся на стуле и стянул с головы наушники.

— Закончили? — справился Кормухин.

Теперь Копаеву стало понятно, почему он не удивился его приходу и позволил прослушать запись. Куда теперь Кормухину? Наверное, после этого промаха он в следственном комитете не задержится.

— Вы понимаете, что сделал Пермяков? — глухим, металлическим голосом спросил Копаев.

— Да, понимаю.

— И когда поняли?

— Недавно.

— И что поняли?

— Что на его месте должен был быть транспортный прокурор Пащенко.

— Вы правильно поняли, — пробормотал Антон. — Что теперь?

— Вы же понимаете, что это только косвенные доказательства того, что Пермяков решил подставить под удар себя, предотвратив атаку на транспортного прокурора?

— Но вы уже доложили об этих косвенных доказательствах своему начальству? Иначе говоря, руководство Пермякова знает об этом?

— Разумеется.

— А это что? — Копаев кивнул на пакет документов.

Кормухин глубоко дышал сквозь сжатые губы. Очевидно, это обозначало крайнюю степень раздумий.

— Документы на дом в Сочи. Я вчера Пермякову звонил, просил приехать и написать бумагу, что он не имеет к этой недвижимости никакого отношения. А он надерзил, сказал, что у меня такая бумага есть в виде акта УБОП о вручении ему этих документов. Мол, он и так не имеет к ней никакого отношения…

— Он абсолютно прав, — перебил его Копаев. — Кормухин, у меня к вам есть один вопрос. Вы не уделите мне минуту времени?

— Конечно, — сразу согласился тот.

— Прокурор Пащенко слушал эту запись?

Следователь поджал губы, помял плечи ладонями и ответил:

— Нет. Я его не приглашал. Зачем?

В кармане Антона заработал мобильник. Он извинился, вынул его и прижал к уху.

— Антон! — послышался голос Пащенко. — Срочно лети ко мне. Мне звонил один человек. Кажется…

— Я у следователя Кормухина и только что хотел тебе сказать то же самое.

Антон попрощался, вышел из комитета, поднял руку и назвал водителю такси адрес транспортной прокуратуры.

«Волга» мчалась по Северному шоссе, грозя пассажирам новой катастрофой. Двое мужчин, одетых в строгие костюмы, сидели в салоне и считали километры по указателям.

— У него на пятьдесят первом километре дача или на пятьдесят третьем? — опять спросил Пащенко. — Я забыл.

— А я тебе уже в третий раз говорю — на пятьдесят пятом! — без злобы пробубнил Копаев. — Еще минут пять, и мы увидим поворот.

— Шурин говорил, что там указатель должен быть на Сафроново.

— Значит, будет.

Он был. Большой, нестандартный, над маленькой табличкой, выцветшей от непогоды. Пащенко притормозил, съехал с трассы, и «Волга» мгновенно превратилась из автомобиля в прогулочный катер. Она переваливалась с кочки на кочку и постанывала, как сонная старуха.

— Вон он. С Танькой и сестрой. — Пащенко указал пальцем свободной руки на три фигуры в спортивных костюмах.

Их прибытие не осталось незамеченным. Пермяков смахнул пот со лба, недоуменно оперся на лопату и стал искать сигареты.

Его сестра опустила ведра, полные картошки, ободрилась и заявила:

— Если увозить его собрались — даже не думайте. Еще три сотки осталось!

Антон встретился глазами с Пермяковым и увидел в них муку. Он скинул пиджак, бросил его на сиденье «Волги» и закатал до колен брюки.

— Так с вами и надо, — поддержала сама себя сестра Пермякова. — Вам бы только шататься по городу да дурью маяться. А чтобы делом заняться… Пока картошка в земле — не пущу!

Вскоре, закатав брюки и вооружившись лопатой, к бойкой компании присоединился и Пащенко.

Лопат было всего две, и обе по всем правилам честных рабочих компаний достались опоздавшим. Пассажиры «Волги» вгрызались в землю так, словно окапывались перед решающим штурмом, и продолжали молчать.

Только через полчаса Пащенко, старательно наблюдавший за сотрудником следственного комитета, взорвался:

— А что, нельзя было сказать, что меня к подставе готовят?

— Если бы ты приготовился, они придумали бы что-то другое. Не в отношении тебя, так против твоей жены. Им все равно было, кого к стенке подводить.

Пащенко порозовел от возмущения.

— А когда все закончилось, нельзя было сказать правду?

— А вы бы мне поверили? — Пермяков устало сел на землю и покосился на сестру. — Кормухин писал меня, и запись обязательно всплыла бы в суде. Погано это, братцы.

— Но ведь поверили же? — Копаев на мгновение замер над лопатой.

— А почему поверили?

— Сначала Яновский к Антону явился. Потом позвонил какой-то крендель, представился твоим бывшим сокамерником и сказал, чтобы мы ехали к Кормухину, следователю. Он все уладил с твоим руководством.

Пермяков выпрямился и вытер грязной перчаткой мокрый лоб, оставляя на нем черную полосу.

— А если бы Яновский не явился и генерал вам не позвонил, поверили бы?

— Поверили, — тихо отозвался прокурор. — Хоть ты и сделал все для того, чтобы этого не случилось.

Копаев молча рыл землю и размышлял о том, как сложно устроена жизнь. Он копал для друга картошку, а в кармане пиджака, оставленного в «Волге», лежал недописанный отчет для полковника Быкова.

Сейчас Антон раздумывал, насколько хорошо он выполнил свою работу.

«Наверное, я все-таки сделал это. Все персоны, причастные к делу об убийстве Эфиопа, установлены. Сотрудники полиции и смежных органов, принимавшие активное участие в преступлении, обезврежены».

Осталась дружба, которую в течение долгого месяца он, Пащенко и Пермяков спасали по очереди. Отчет мог подождать до утра, а с картошкой медлить было нельзя. На горизонте собирались свинцовые тучи, и синоптики обещали на выходные затяжные дожди.

Копаев улыбнулся и вонзил штык лопаты в землю по самый черенок.

Content

Кирилл Казанцев
Доказательство чести

Предисловие

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19