Наталья Нестерова

Полина Сергеевна

© Н. Нестерова, 2013

Все права защищены

© ООО «Издательство АСТ», 2014

Пролог

Утренние часы принадлежали Полине Сергеевне. Проводив мужа на работу, а внука в школу, она принимала душ, укладывала волосы, наносила легкий макияж. Хотя Полина Сергеевна давно не работала, она не позволяла себе ходить распустехой — в драном халате и стоптанных тапках. Даже если точно знала, что не выйдет сегодня на улицу, красилась и одевалась, как на службу. В такой день к ним мог заглянуть разве что электрик, чтобы списать показания счетчика, или газовщик, чтобы проверить плиту. Полине Сергеевне было абсолютно безразлично, какое впечатление она произведет на подобных визитеров. Она не относилась к тем женщинам, что стараются нравиться всем и каждому, а недостатки внешности маскируют с помощью краски и пудры. Полина Сергеевна знала, что она мила и привлекательна, не писаная красавица, но очень обаятельна — ей говорили об этом тысячу раз люди, встречавшиеся в жизни. И в пятьдесят с лишним лет обаяние не исчезло, а перешло в другую стадию, возможно, более ценную. Красивых девушек много, а обаятельных немолодых женщин — единицы, и они знают себе цену. Высшая степень обаяния — присутствие шарма, то есть не просто симпатичное лицо, а неуловимая игра жестов, мимики, выражения глаз, делающая женщину неотразимой. Полина Сергеевна удостаивалась лестного комплимента — женщина с шармом. Никакими красками шарма не нарисовать, никакими прическами и украшениями не создать. Напускной, отрепетированный, актерский шарм превращается в жеманное кривляние. Шарм — подарок природы, он либо есть, либо отсутствует. К Полине Сергеевне природа была благосклонна. Материалистка без компромиссов, Полина Сергеевна считала, что удачной внешностью обязана не абстрактной природе, а конкретным генам предков.

Привычку с утра приводить себя в порядок, независимо от того, планируется ли выход в люди, Полине Сергеевне привил, сам того не подозревая, отец. Он души не чаял в единственной дочери. Ему казалось, что Полиньку — нежную, хрупкую, стеснительную, робкую — затопчут, затюкают, обидят, ранят. Поэтому он часто говорил о самоуважении, которое есть броня. Если человек уверен в себе, если уважает свои принципы, то нападки и агрессия ему не страшны. Поля хорошо усвоила эти уроки и сделала свои выводы. Для девочки-девушки-женщины ухоженность — одна из основ самоуважения, поэтому ее, Полин, облик всегда должен быть безупречен.

В молодости муж, для которого она была прекрасна в любых нарядах, а еще краше без оных, с любой прической, хоть «взрыв на макаронной фабрике», удивлялся тому, что Полинька жертвует драгоценными минутами утреннего сна, чтобы завить волосы и накрасить ресницы.

— Мы ведь на дачу едем, — говорил Олег. — Ты целый день проторчишь на грядках. Думаешь, огурцы и помидоры оценят твой макияж?

— Конечно! — с дурашливой уверенностью заверяла Поля. — Особенно я рассчитываю на успех у цветков мужского типа.

— Я начинаю р-р-ревновать, — рокотал Олег. — Покажешь мне эти мужские цветки, я им пестики оборву. В самом деле, Поля! Охота тебе вставать ни свет ни заря?

Говорить про женское самоуважение было не ко времени и не к месту. Поэтому Поля нашла другие аргументы:

— У каждого человека есть утренний гигиенический ритуал — умыться, зубы почистить. Немытым трубочистам стыд и срам. Мой ритуал несколько длиннее. Кроме того, я ведь… — поводила в воздухе губной помадой Поля, — служу. Да, служу. Тебе, сыну и родине, конечно.

— Родина без твоих кудряшек пропала бы.

— Как всякий служивый человек, ефрейтор, например… Нет, ефрейтор не солидно…

— Генерал, — подсказывал муж.

— Да. Как хороший генерал, я не могу являться на службу с перьями в волосах и в трениках вместо штанов с лампасами.

Потом, если Поля о чем-то просила мужа или поручала что-то сделать и ее просьба не расходилась с его планами, он отвечал: «Так точно, мой генерал! Будет исполнено!»

Полина Сергеевна заканчивала маникюр, покрыла ногти лаком, когда раздался телефонный звонок. Вначале она не поняла, кто говорит.

— Кто-кто? Люся? Простите?

— Полина Сергеевна, я, Люся Камышева. Забыли? Ну, Юся!

— Ты? — ахнула Полина Сергеевна. — Зачем ты? Почему? Что случилось?

— Я приезжаю.

— Приезжаешь? — переспросила Полина Сергеевна. — В каком смысле?

— В смысле самолетом прилетаю.

— Зачем?

— Повидаться и вообще. Хорошо, что у вас телефон старый, а то я ведь ни одного номера не знаю.

«Нормально матери не знать, где обитает ее сын? — подумала Полина Сергеевна. — Господи, еще бы тысячу лет не знала! Чтоб ты провалилась, сгинула! Почему ты не сгинула?»

Полина Сергеевна закашлялась, потому что испугалась, не произнесла ли последний вопрос вслух.

Опасения были напрасны.

— Сеня может меня встретить? — спокойно спросила Юся. — Рейс из Нью-Йорка.

— Арсений в командировке, — зачем-то соврала Полина Сергеевна.

— Сама доберусь. Вы по старому адресу?

— Да.

— Тогда до свидания!

Полина Сергеевна положила трубку. Посмотрела на свои руки — незастывший лак на трех ногтях размазался. Надо перекрашивать.

Господи! Перекрашивать! Маникюр! Когда рушится наступившая после стольких испытаний, горя, страха и отчаяния спокойная, тихая, счастливая жизнь!

Если бы Полине Сергеевне сказали, что в ее квартире поселится цыганский табор, который с утра до вечера будет горланить песни и танцевать, что в ее дверь станут названивать подозрительные личности — то ли наркодилеры, то ли скупщики краденого, она испугалась бы меньше.

Часть первая

Они были соседями по даче. Люся на двенадцать лет старше сына Полины и Олега. Маленький Арсений не выговаривал «Люся» и звал ее Юся. Как большинство девочек, Юся обожала младенцев, катала Сеню в колясочке, кормила из бутылочки, днями пропадала на их участке. «Нянька у вас теперь бесплатная», — усмехалась мама Юси, шумная и бесцеремонная Клавдия. Услуги няньки Полине не требовались, не покидал страх, что Люся, которая видит в младенце большую игрушку, нечаянно нанесет вред ребенку. Но девочка так радовалась каждому движению малыша, что отправить ее со двора не поворачивался язык.

«Из нее получится хорошая мать», — говорила Полина. В двенадцать лет уже было ясно, что интеллектуалки из Люси не вырастет. Училась она плохо, книжек не читала, и круг ее интересов ограничивался недетскими телепередачами про модных эстрадных див. Коротконогая, пухленькая, она обещала стать девушкой с аппетитными формами, а после тридцати превратиться в копию своей мамы — бочкообразную женщину с тремя подбородками, маленькими толстыми руками, которыми не дотянешься спину почесать. В наивности, неразвитости, восторженности Люси была трогательная девчоночья прелесть. Ее непрекращающийся щебет не раздражал, как не раздражает пение птиц. Она напоминала цветочек в бутонной стадии, про который знаешь, что, распустившись, он не будет представлять собой ничего особенного, но пока радует глаз.

На следующее лето годовалый Арсений, по-домашнему — Сеня, уже смешно топал, норовил обследовать неположенные места вроде уличного туалета, схватить опасные предметы вроде серпа или вил, заглянуть в колодец, откушать гранул удобрений. Помощь Люси, снова проводившей много времени на их участке, оказалась кстати. Девочке не надоедало строить с Сеней куличики и замки из песка, водить машинки и паровозики. В конце лета Полина подарила Люсе красивый ранец, пенал, наборы карандашей, фломастеров, альбомы для рисования, тетради и другие вещи — к школе. Несколько книг, модные джинсы и кофточку.

«Отблагодарила няньку», — с видимым удовольствием оценила Клавдия.

Полина не мыслила в подобном плане — мол, девочке положена плата за игры с малышом. Полина просто наслушалась сетований Клавы о том, что к школе надо столько купить — разорение, и хотела сделать приятное. Но Клавдия, работавшая учетчицей на овощной базе, рассуждала иначе.

Так и повелось: они виделись летом, Юся играла с Арсением, получала в конце сезона щедрые подарки, которые сама же и заказывала. Полина поражалась тому, что девочка не стесняется просить очень дорогие вещи, но вслух ничего не говорила. Да и делать подарки ведь очень приятно. Напялив кожаную курточку со смешным названием «косуха», Юся скакала и прыгала от радости, как коза.

Сенька помнил про Юсю и зимой. Потешно было слышать от трехлетнего картавившего малыша:

— Моя подлуга Юся говоить, сьто жвачки не умеют надуать только лохи.

— Его подруге Юсе, — уточнял гостям Олег, — пятнадцать лет.

Дачное соседство с Клавдией, которая едва ли не каждый год приезжала с новым сожителем, было не очень приятным. Клавдия и ее брат получили дачу от двоюродной тетушки и никак не могли поделить наследство. Случались пьяные драки, Олегу приходилось усмирять соседей. Напуганная Юся нередко прибегала ночью, оставалась у Полины. Отсутствие девочки мучившаяся похмельем мать обнаруживала только к середине дня, но никакого раскаяния не испытывала. Клавдия относилась к тем людям, которые думают, что им все должны — потакать, помогать, выслушивать бесконечные жалобы и ничтожные рассуждения. Полина стремилась свести их общение к минимуму, что не всегда удавалось, и от словесной трескотни Клавдии начинала болеть голова. Считается, что худой мир лучше доброй ссоры. Может, ошибочно? Раз и навсегда показать Клавдии на выход — и не нужно пить таблетки от мигрени? Но жалко было Юсю, она Сеньке как сестра.

После девятого класса Юся поступила в колледж (теперь так гордо именовались недавние ПТУ) на кондитера. Вскоре бросила, поступила на бухгалтера, снова бросила… Подробностей ее учебы или, точнее, неучебы Полина не знала. Юся теперь редко приезжала на дачу, да и подросший Сеня со своими мальчишечьими играми в пиратов, в рыцарей, в космодесантников не видел в ней достойной партнерши. Они далеко разошлись по интересам: мальчишка с рогатками и девушка на выданье. Полина хорошо запомнила, когда последний раз видела Юсю. Запомнила, потому что подслушала ее разговор с Сенькой.

Олег и Полина заняли денег и выкупили у соседей участок. Сделке предшествовали юридические хлопоты с оформлением земли и строения — завалившегося щитового домика, с достижением финансового компромисса между Клавдией и ее братом. Это была нервотрепка длиною в год, но двенадцать соток со старым тенистым садом того стоили. Щитовой домик, естественно, предполагалось снести. А на его месте Полина собиралась разбить цветники, сделать альпийскую горку. Олег хотел выкопать пруд и запустить в него рыбу. Арсений требовал спортивную площадку с баскетбольным кольцом. Они спорили, просиживали над планом, рисуя карандашом и стирая ластиком, вымеряя в масштабе свои мечты. Потом кто-нибудь вздыхал и призывал остальных к реальности: в ближайшие два-три года, пока не отдадут долги, никакое строительство невозможно.

Юся приехала забирать какие-то свои вещи с дачи. Полину неприятно поразил вопрос девушки:

— Тетя Поля, можно, я как-нибудь сюда с друзьями завалюсь?

— Юся, боюсь, ты не понимаешь сути произошедшего. Теперь это не ваше владение.

— Ну и что?

— А то, что дом, ваш бывший дом, мы снесем.

— Зачем? Куда мама на лето поедет?

— Юся, ты дура? — хмыкнул Сеня.

— Арсений! — одернула сына Полина, хотя мысленно была совершенно с ним согласна.

Сеньке было четырнадцать лет, следовательно, Юсе — двадцать шесть. Худшие опасения Полины относительно девушки подтвердились. Речь засорена словами-паразитами, симпатичное в общем-то лицо кошмарно раскрашено: ядовито-зеленые тени, черные стрелки на веках, контур губ жирно обведен коричневым карандашом, сами они призывно алого цвета. Полина, которая не выходила из дома, не наложив тонального крема и спокойного блеска для губ, подумала, что бедная Юся напоминает девицу из провинциального борделя, перед выходом к клиентам уродующую себя по принципу «чем вульгарнее, тем прибыльнее». Юся уже начала полнеть: над бедрами, туго обтянутыми джинсами, бугрились валики жировых отложений. Разумнее было бы спрятать их под широкой блузой, но Юся почему-то выставляла лишние килограммы напоказ.

Сенька смотрел на подругу детства с нескрываемой насмешкой. Да и разговор, состоявшийся у Сеньки и Юси на улице, тот самый, подслушанный Полиной, только подтвердил, что сын правильно реагирует на пошлые призывы испорченной девицы.

— Пошли за баню покурим? — пригласила Юся.

— Не курю, — ответил Сеня, — я спортом занимаюсь.

— О-о-о! — протянула Юся. И, подражая грузинскому акценту, кокетливо добавила: — Он спортсмэн, он нэ курит, нэ пьет, дэвушек нэ любит…

Окончания разговора Полина, замершая у окна, не услышала, молодые люди двинулись в глубь участка.

Получая удар, мы инстинктивно ищем опору сзади. Если удар не физический, а эмоциональный, мы ищем опору в своем прошлом, надеемся убедиться, что не прошляпили, не проморгали, не пропустили предвестников несчастья, хотим избавиться от мучительного чувства вины или оправдать свою близорукость. Подчас эти оправдания нелепы, но мы хватаемся за них как за соломинку. Много лет назад в больнице умерла мама Полины, накануне попросила привезти ей апельсиновый сок. Полина пришла в больницу, ей сообщили о маминой смерти. «Она вчера сок просила», — сказала Полина врачу. И потом все время повторяла про сок. Как будто человек, желающий апельсинового сока, не может умереть от повторного инфаркта. У Веры, подруги Полины, украли в метро кошелек. Вера твердила и твердила: «Но ведь там были все мои деньги! Вся зарплата!» Словно грабители — современные робин гуды и последних денег не стащат.

Когда Юся воцарилась в их семье, Полина Сергеевна часто мысленно возвращалась к той сцене на даче, рисовала перед глазами сына-подростка с уничижительной гримасой на лице, снова и снова прокручивала его слова: «Не курю, я спортом занимаюсь». Ведь он презирал Юсю, явно насмехался над ней! Полине Сергеевне не пришло в голову, что, возможно, именно тогда, уведя Сеньку, ушлая бывалая Юся и преподала ему первые уроки плотских наслаждений.

В последующие годы Юся и Сеня не виделись, это Полина Сергеевна знала точно. Но при упоминании о Юсе сын вовсе не кривился, а несколько его доброжелательных замечаний Полина Сергеевна приписала их старой детской дружбе. Мало ли кто с кем в детстве в одной песочнице играл. Жизненные дороги разводят людей, как стрелы, выпущенные из одной точки с разным отклонением.

* * *

Опасаясь дурных компаний, влияния улицы, Полина Сергеевна максимально загружала сына-школьника. Специализированная английская школа, кружок моделирования, художественная студия, музыкальный детский клуб, секция плавания. Моделированием Сеня увлекался полгода, рисовать отказался через два месяца, слух у него отсутствовал начисто, и затащить его на занятия гитарой нельзя было под дулом пистолета. Но спорт, плавание, потом водное поло Сенька полюбил. Ежедневные трехчасовые тренировки выматывали, засыпал над учебниками, делая вечером домашнее задание. Сенька ушел из бассейна в пятнадцать лет, потому что серьезно увлекся математикой, перешел в математический лицей. Он оказался среди ребят, чья подготовка и природные способности превосходили среднестатистические. Арсений засел за учебники. Он хотел доказать окружающим, а главное себе, что сумеет сравняться с новыми одноклассниками, не будет ходить в отстающих. И доказал.

Говоря знакомым: «Арсений — обычный московский ребенок», — Полина Сергеевна лукавила. Она-то как раз считала сына выдающейся личностью, сочетающей в себе все лучшие мужские качества. Благодаря спорту развит физически, крепок, вынослив, у него фигура юного греческого бога. Прекрасно воспитан, много читает, свободно владеет английским, отлично знает компьютер. Есть все основания гордиться таким сыном.

На самом деле обе характеристики: и первая, и вторая, обычный и выдающийся, — были справедливы. Арсений звезд с неба не хватал, в том смысле, что великими талантами не обладал. Правильное, внимательное воспитание, как заботливый уход за саженцем, дало хорошие плоды. Арсений был под стать родителям — порядочным, совестливым людям. Но именно от родителей он получил незаменимое свойство характера — упорство в достижении цели. Цель не могла быть легкой или заведомо недосягаемой. Целей не могло быть много. Одна, но достойная, и каким бы тяжелым ни был к ней путь, он должен быть пройден. Полина Сергеевна и Олег Арсеньевич, сами той же закваски, не отдавали себе отчет в том, какое богатство подарили сыну. Им казалось вполне естественным: хотел войти в юношескую сборную столицы по водному полу — и вошел, получил годовые «четверки» по алгебре и геометрии в лицее — вот и славно, молодец. А то, что Арсений превысил предел своих природных спортивных возможностей, что он совершил почти подвиг, заставляя свой мозг постигать математические премудрости, — оставалось за скобками. Когда в семье музыкантов у ребенка абсолютный слух — это нормально, когда ребенок художников хорошо владеет кистью — тоже нормально, никто не удивляется и не восхищается, даже если дети не пойдут по стопам родителей. Так и Полина Сергеевна с Олегом Арсеньевичем не видели ничего особенного в целеустремленности сына. Что, впрочем, не мешало им любить единственного ребенка глубоко, истово, до душевного трепета — так, что приходилось прятать свою любовь за шуткой, доброй насмешкой, юмором. В их доме часто звучал смех, ценился остроумный анекдот и способность подметить забавную несуразность.

Полина Сергеевна, по образованию зоолог, трудовую жизнь провела в отделе референтуры Института биологии Академии наук. Олег Арсеньевич всегда был чиновником. Со времен Гоголя и Салтыкова-Щедрина в российском обиходе чиновник — ругательное слово. Он туп, ограничен, берет взятки, бюрократствует… и далее по списку отрицательных характеристик. Глубочайшее заблуждение! В прошлом писатели не жаловали чиновников, клеймили плохих, достойных не замечали. Сейчас журналисты яростно впиваются в плоть чиновника-вора и не замечают сотен других, которые изо дня в день трудятся честно и с пользой. Если бы все чиновники были лихоимцами, то государство развалилось бы в одночасье, потому что если в машине все шестеренки застопорились, то она ехать не может, стоит на месте, ржавеет, и народу-пассажиру при этом отчаянно плохо. Каста чиновников ничем не отличается от касты военных, врачей, дипломатов или горноспасателей. Везде есть плохие и хорошие. Хороших всегда больше. Олег Арсеньевич — из них. Он работал в московской мэрии, потом — в аппарате Совета министров.

Произносил с вызовом:

— Я — чиновник!

Если видел на лице собеседника презрительную гримасу, начинал выражаться в стиле старого ворчливого служаки:

— Я государственник. А наше государственное устройство вас не устраивает? Простите, батюшка, за тавтологию: устройство не устраивает. Вы приходите к нам, вакансии открыты, вместе попробуем навести порядок. Только предупреждаю: работа кропотливая и беспросветная, известности и благодарности никакой, а шишек каждый божий день, только успевай поворачиваться.

— Знаем мы вас, чиновников! — кривился собеседник.

— Не знаете! — отреза́л Олег Арсеньевич. — В том-то и беда, что не знаете! Ярлыки вешать, клеймить — проще простого, а в одной упряжке бежать не всякий конь или собака умеет. Я про коня и собаку — не про вас, батюшка. Какой же вы конь! Вы орел! Рожденный ползать, ой, простите великодушно, летать, конечно, летать… В облаках не заблудитесь!

Олег Арсеньевич служил на флоте и очень ценил писателей-маринистов — Станюковича, Пикуля, Конецкого, из современных — Покровского. Прочитав у Покровского, что тот относится к чиновникам как к тараканам — брезгливо, Олег Арсеньевич расстроился:

— Умный, талантливый парень! Что ж он всех под одну гребенку?

— А как у него там дальше? — спросила Полина Сергеевна.

— «Особенно наших, отечественных, — зачитал Олег Арсеньевич. — Заграничных чиновников я не так брезгую, но ведь и тараканы бывают разные. Бывают экзотические тараканы». Патриот, нечего сказать!

— Не расстраивайся, считай, что ты относишься к разновидности экзотических прусаков. В определенном смысле так и есть.

Олег Арсеньевич взяток не брал и не лоббировал интересов подозрительных фирм. Но большой карьеры не сделал вовсе не поэтому. В высших эшелонах любой отрасли люди группируются по командам. Вопрос «Чей это человек?» имеет обычно конкретный ответ — имя-фамилию. Иерархия личной преданности выстраивается параллельно иерархии власти. Олег Арсеньевич был ничей, ни в какие команды не входил, был предан делу, а не лицам. Его ценили за профессионализм, но недолюбливали за независимость. В аппарате Совета министров он занимал должность не низкую, но и не высокую — последнюю перед высокой, — на которой появляются личная секретарша и машина с персональным водителем. У Олега Арсеньевича их, понятно, не было. Правда, всегда имелись хорошие бонусы — отличные поликлиники, санатории, дома отдыха, и стройматериалы для дачи Олег Арсеньевич покупал по оптовым ценам.

Арсений собирался поступать на экономический факультет МГУ, конкурс туда огромный. Сдавать нужно было письменно математику и сочинение, устно историю и английский. Математика и английский — никаких волнений, но история и особенно сочинение! На коварные вопросы вроде: «Внешняя политика России в первой половине девятнадцатого века» или «Внутренняя политика России во второй половине двадцатого века» требовался развернутый ответ, Арсений же мог сказать только пару общих фраз. Сочинений писать не умел, много читал, но не классическую литературу, все эти «образы», «типичные представители», «милые идеалы» и «лишние люди» вызывали у него тошноту, да и грамотность страдала. До школьных выпускных экзаменов оставалось два месяца, Арсений каждый день ездил к репетиторам, бравшим немалые деньги, но толку от этих занятий, как выяснила Полина Сергеевна, заглянув в отсутствие сына в его конспекты, было немного.

Она позвонила репетитору по русской литературе, поинтересовалась, почему в тетради сына нет никаких сочинений.

— Я с ним давно не работаю, — удивилась преподаватель.

— То есть как? Он к вам ездит, каждую неделю отвозит деньги…

— Возмутительно! Наговор! Как вы смеете!.. — принялась разоряться репетитор.

К ней было трудно попасть, только по рекомендациям, Полина Сергеевна изрядно постаралась, чтобы устроить сына к преподавательнице, которая натаскивала писать сочинение самых тупых абитуриентов.

С репетитором по истории все повторилось — он не видел Арсения последние три месяца, полагал, что от его услуг отказались. Хотя, как он выразился, мальчик совершенно сырой.

— Это какая-то ошибка! — говорила Полина Сергеевна мужу. — Я ничего не понимаю! Не мог же Сенька…

Сенька никогда не мог врать, не умел. Если лукавил, было видно сразу — краснел, прятал глаза и быстро, облегченно сдавался, когда его уличали во вранье. Кроме того, сын прекрасно сознавал, что поступить в университет нужно обязательно. В августе ему исполняется восемнадцать лет, провалит экзамены — загремит в армию. Армии Полина Сергеевна боялась больше ада. Она даже уговаривала мужа раз в жизни изменить принципам, найти связи и подстраховать поступление сына в МГУ. Олег Арсеньевич на словах отнекивался, но, переживая не меньше жены, проводил разведку, искал выходы на ректорат.

Они ждали сына, молча теряясь в догадках. Догадки были настолько несуразны и страшны, что язык не поворачивался произнести их вслух.

Пришел Арсений. Только переступил порог, родители выскочили в прихожую, отец спросил:

— Где ты был?

Полина Сергеевна, интуитивно опасаясь вранья сына, выпалила:

— Я звонила репетиторам.

— Можно руки помыть? — с непонятным вызовом спросил Сеня.

— Конечно, — развернулся и ушел в комнату отец.

Они ждали его, сидя рядышком на диване. Сенька не прошел в комнату, а прислонился к косяку, руки засунул в карманы. Полине Сергеевне показалось, что руки его дрожат. Однако на лице никакого страха не было.

— Папа и мама, не волнуйтесь, пожалуйста. Я женюсь, и у меня будет ребенок.

Полина Сергеевна часто встречала в романах и слышала в разговорах выражения: «Это было точно не со мной… будто во сне… как в дурном кино». Она считала их фигурами речи, не более. Но сейчас пережила именно такое раздвоение: словно ее сознание вылетело из нее, унеслось, и осталась только оболочка, легкая и пустая, как мешок, из которого вытрясли содержимое. С Олегом Арсеньевичем происходило нечто подобное.

— Еще раз! — попросил он. — Что ты сказал? Повтори.

— Я женюсь, и у меня будет ребенок.

— Этот бред мне снится? — повернулся к жене Олег Арсеньевич.

— Мне тоже? — пробормотала Полина Сергеевна.

— Это не бред, а факт, который вы должны принять, — отчеканил Сеня. — …Или не принять. Но мое решение окончательное.

Полина Сергеевна знала это выражение лица, но прежде видела его только у мужа. Когда Олег смотрел вот так холодно и сердито, когда в его глазах сверкала сталь, губы поджимались, ноздри напрягались — с ним было бесполезно что-либо обсуждать. Уговаривать, доказывать, убеждать — бессмысленно. И слезы не помогали, только вызывали еще большее раздражение. Его нужно было оставить в покое, дать возможность остыть, подумать, дождаться, когда пропадет упрямый настрой любое ее замечание принимать в штыки. Через час, на следующий день, через неделю он сам вернется к проблеме или сможет спокойно выслушать аргументы жены.

Однако сейчас Полина Сергеевна не могла отложить разговор.

— На ком? — спросила она. — На ком ты женишься?

— На Юсе.

Родители опять посмотрели друг на друга: разве может быть, чтобы мальчик вдруг сошел с ума?

— На Юсе, — повторил сын. — Она хорошая, очень хорошая. Вы ее не знаете. Я ее очень люблю, и она беременна, у нее будет… этот… сын… или дочь… То есть у нас…

Олег Арсеньевич быстрее жены пришел в себя.

— Сенька, ты идиот? — спросил он. — Больной? Кретин?

— Я так и знал, так и думал! Не ждите меня, ночевать не приду. — Сенька развернулся, ушел, хлопнув дверью.

Оглушенные Полина Сергеевна и Олег Арсеньевич несколько минут молча смотрели друг на друга. Точно ждали успокаивающего ответа на немой вопрос: «Это мне снится? Этот бред ведь не на самом деле?»

— Ущипни меня, — попросила Полина Сергеевна.

— Да тут хоть исчи… исщипайся, — запутался Олег Арсеньевич. — Он вскочил и лихорадочно зашагал по комнате. — У нас сигареты есть?

— Ты не куришь, — напомнила Полина Сергеевна.

— Тогда водки или коньяка… Где-то была моя старая трубка и табак… — Он открывал шкафы, хлопал дверцами. — Почему у нас в доме никогда ничего нельзя найти? Черт знает что! Когда-нибудь будет порядок или нет? Это все ты! Вырастила маминого сынка! Кудахтала над ним, как курица. Докудахталась!

Полина Сергеевна закрыла лицо руками и заплакала. Олег Арсеньевич искал врага, в которого можно вцепиться, — истинно мужской способ борьбы со стрессом. Но убитая горем Поля не была врагом, и поднимать на нее руку, обвинять — подло.

Олег Арсеньевич опомнился, подсел к жене, крепко обнял ее:

— Прости! Прости меня, сам не знаю, что несу.

Они провели бессонную ночь: то замолкали надолго, то наперебой доказывали друг другу невозможность, абсурдность того, что заявил Сенька.

Разговор с сыном состоялся в пятницу вечером. В субботу утром отец позвонил ему и велел явиться домой для объяснений. Сенька приехал, такой же нахохленный, ощетинившийся — чужой, как и накануне. Выяснилось, что он встречается с Юсей уже три месяца, что «репетиторские» деньги тратил на подарки ей, на походы в рестораны и клубы.

— Это воровство! — сказал Олег Арсеньевич. — Чистой воды обман и воровство! Ты врал нам и крал наши деньги!

— Считайте как хотите, — насупился Сенька.

— А чего ты ждал? — взорвался Олег Арсеньевич. — Что будешь воровать, бражничать, первую попавшуюся подзаборную шлюху приведешь к нам в дом…

— Папа, не смей так говорить про Юсю! — вскочил Сенька.

— Я не смей? Щенок!

Взбешенные, они стояли друг против друга, сжимали кулаки, точно готовы были пустить их в ход.

— Немедленно прекратите! Оба! — воскликнула Полина Сергеевна. — Вы сошли с ума! Сядьте и успокойтесь!

Она воскликнула с нужной интонацией тревоги, страха и негодования, проговорила нужные слова, хотя ее не покидало ощущение раздвоенности. Она как будто пребывала в состоянии клинической смерти, при которой душа вылетает из тела и наблюдает за происходящим со стороны.

— Или ты выбросишь блажь из головы, — ткнул Олег Арсеньевич в сына пальцем, — или убирайся на все четыре стороны! Жених сопливый!

— Я выбираю четыре стороны.

— Пошел вон! — заорал отец.

— Пошел так пошел, — ответил сын.

Когда за Сенькой закрылась дверь, Полина Сергеевна попеняла мужу:

— Так нельзя, Олег!

— А как нужно?

— Не знаю. Но мы не должны выгонять сына, когда ему тяжело…

— Тяжело!!! Ты видела эту физиономию? Ему тяжело? Да он плевал на нас, у него теперь вместо мозгов мошонка работает, член свербит. У всех свербело и свербит, но не каждый позволяет себя использовать, как последнюю тряпку. Он что, один такой весь из себя, у кого женилка выросла? Рохля, тютя, олух, слабак…

Олег Арсеньевич разошелся: клеймил сына, обзывал последними словами, — остановился, только когда увидел, что жене плохо.

— Не в коня корм, — проговорил, сбавляя пыл, Олег Арсеньевич. — Полинька, что с тобой?

Тело-оболочка, оставшееся на земле, оказывается, умело страдать физически. Каждое слово, гневная и жестокая характеристика сына ранила сердце Полины Сергеевны, превращая его в кровавое месиво. «Не в коня корм» — значило для Полины верх жестокости и несправедливости.

Она была лучшей студенткой на курсе, имела полное право продолжить обучение в аспирантуре, защитить кандидатскую диссертацию, сделать научную карьеру. Но на вступительных экзаменах в аспирантуру ее завалили — цинично, подло и оскорбительно. Высвобождали место дочке одного из проректоров. Научный руководитель, не разобравшись, сказал тогда Полине презрительно: «Не в коня корм!» Потом, правда, узнав интригу, он сменил гнев на милость, устроил Полю в отдел референтуры большой академии, уговаривал поступать в заочную аспирантуру. Но полученная пощечина навсегда отбила у Полины желание заниматься наукой, она вышла замуж, родила Сеньку. Когда слышала «Не в коня корм», внутренне съеживалась, потому что кого-то, возможно совсем невинного, били по самому больному.

— Полинька, родная, тебе плохо? Ты бледная, совсем зеленая. Сердце? Валидол? «Скорую»? — суетился перепуганный Олег Арсеньевич.

— Ничего не нужно. Просто полежу немного тут, на диване. Принеси мне плед и подушку, пожалуйста.

Она пролежала на диване до вечера, то погружаясь в забытье, то возвращаясь в действительность, которая мало отличалась от забытья. Душа вернулась в тело. Почему никто никогда не говорил, что эфемерная душа имеет свинцовую тяжесть?

Олег Арсеньевич сидел рядом, смотрел телевизор. В одно из пробуждений, приоткрыв глаза, Полина Сергеевна увидела, что муж бездумно смотрит на экран, а там «ТВ-Казань», говорят на татарском языке.

Женитьба сына на великовозрастной и малокультурной Юсе была сама по себе унизительна. Люди из круга Полины Сергеевны и Олега Арсеньевича Пановых станут прятать глаза, чтобы скрыть сочувствие. Хороший перспективный мальчик Арсений не справился с юношеским гормональным взрывом, попал в примитивный капкан, на пустой крючок. Как тут не соболезновать? Но воспитанные люди не сочувствуют и не соболезнуют в тупиковых ситуациях, когда свершившееся надо принять и жить с ним дальше. Если после болезни у вас перекосило лицо, возник нервный тик и медицина бессильна, то ваши друзья оставят слова сочувствия за дверью, сделают вид, что болезнь вас не обезобразила, и продолжат общаться с вами, как прежде.

Унижение породниться с семьей Клавы, в которой на свой лад стремились жить «хорошо»: хорошо одеться, хорошо поесть, хорошо выпить, посмотреть по телику хороший сериал, — было все-таки не таким мучительным, как сознание предательства Арсения. Их сын — предатель. Он предал свое будущее, а значит, все их усилия, их любовь, чаяния, надежды, веру, их старость. Они держали его на руках, вели за руку, подставляли плечо — дружно шли по дороге к общему будущему. И вдруг Арсений споткнулся — ладно, с кем не бывает. Но он оттолкнул родительские руки, плюнул в прошлое, перечеркнул его как нестоящее. Перечеркнул маму с папой, почти возненавидел. Они видели это в глазах сына — раздражение и почти-ненависть. Подобное не могло им привидеться ни в страшном сне, ни в лихорадочном бреду. Однако случилось и разъедало душу, словно душа имела кровеносные сосуды и туда впрыснули кислоту.

— Надо поужинать? — спросила Полина Сергеевна.

— Да, конечно, — очнулся от раздумий Олег Арсеньевич. — Я приготовлю. Что сделать?

— Я сама, — поднялась Полина Сергеевна.

Она разогрела еду, муж помог накрыть стол в кухне, за который они сели.

— Не могу! — сказала Полина Сергеевна. — Ты ужинай, а я лягу.

Ужин так и остался нетронутым.

В воскресенье утром Олег Арсеньевич позвонил сыну:

— Твоей маме было очень плохо. В твои планы, надеюсь, не входит вогнать ее в гроб? Приезжай!

Природная честность не позволила Полине Сергеевне сыграть на собственном самочувствии — притвориться умирающей, поставить сына перед выбором: или моя жизнь, или твоя женитьба. Хотя Полина Сергеевна понимала, что в подобной ситуации любые спектакли были бы оправданы, лицедействовать не смогла.

— Нам нельзя раскисать, — сказала она мужу перед приходом сына.

— Согласен, — ответил Олег Арсеньевич.

— И горячиться, бить наотмашь.

— Постараюсь.

— Очень постарайся, Олег! Сын наломал дров, так хоть ты не будь дровосеком, не увеличивай завалов, иначе потом не сможем их разобрать.

Когда приехал Сенька, родители пытливо всматривались в его лицо, словно хотели прочитать: они ошиблись в его почти-ненависти, сын, как прежде, их любит, не перечеркнул их. Сенька выглядел взволнованным, но его волнение быстро улеглось.

— Мама, как ты?

— Хорошо. Уже хорошо, спасибо!

Сенька облегченно перевел дух. И на его лице снова появилось выражение готовности к отпору, настороженное ожидание агрессии.

— Нам нужно поговорить. — Полина Сергеевна сдержала вздох разочарования. — Спокойно и без лишних эмоций поговорить.

— Пожалуйста! — пожал плечами сын. — Но я своего решения не изменю.

— Арсений, ты не можешь жениться, тебе только семнадцать лет, — напомнила мама.

— В августе исполнится восемнадцать, тогда и распишемся, а пока будем жить так… но вместе.

— А поступление в университет? Ты собираешься получать высшее образование?

— В общем… — замялся Сенька. — Да, конечно, если получится…

— Не понимаю, — нахмурилась Полина Сергеевна. — Как это «в общем, если получится»?

Олег Арсеньевич хранил молчание. Оно ему давалось тяжко, потому что на каждое заявление сына с губ был готов сорваться саркастический комментарий.

— Я же теперь как бы… должен… семья… ребенок, — не мог внятно выразиться Сенька.

— Он хочет сказать, — пришел на выручку отец, — что у него теперь семья, ребенок будет. Надо зарабатывать, содержать.

— Да, папа! — с вызовом подтвердил сын. — И я…

— И он, — перебил Олег Арсеньевич, — пойдет вагоны разгружать, чтобы обеспечить свою семью.

Полина Сергеевна испугалась, что снова вспыхнет ссора.

— Я вас прошу! Обоих! Убедительно прошу! Не повышать голоса, не нервничать! Без крайних эмоций, пожалуйста! Или я снова свалюсь с сердечным приступом, — добавила она тихо.

Отец и сын какое-то время молчали, давили в себе рвущиеся наружу обидные и хлесткие слова.

А потом сын спросил:

— Помнишь, папа, ты говорил о наших актрисах, которые великолепно сыграли матерей, настоящих русских женщин… и еще эта… которая в «Спокойной ночи, малыши!»?

— Помню, — удивился Олег Арсеньевич, — и что?

— Ты говорил, что все они в личной жизни не состоялись как матери, как жены, типа как идеальные.

— Какого типа? — Олег Арсеньевич не мог понять, куда клонит сын.

Полина Сергеевна помнила ту беседу. Говорили на тему «гений и злодейство» и близкую к ней, про «не создай себе кумира», про то, что реальная жизнь отличается от киношно-книжной, но и должна отличаться, что нельзя требовать от создателя идеала в творчестве идеальности в личной жизни… Ах, какие у них были хорошие, умные беседы! И все в прошлом? Представить себе Юсю, рассуждающую о ролях Сазоновой или Мордюковой! «Так у нее сын был наркоман и скопытился! Жесть!» — заявила бы Юся, наверняка падкая до грязной сенсационности.

— «Типа» — это просто артикль современный, — пояснил Сенька. — Забудь. Если все из себя прекрасные героини в реальной жизни были неудачницами, то почему ты не допускаешь обратной ситуации?

— Какой обратной? — по-прежнему не понимал Олег Арсеньевич. — И при чем тут твоя женитьба на травоядной Юсе?

— А мы, конечно, млекопитающие! — мгновенно вспылил Сенька. — Венец природы! Вы не знаете Юсю, а судите! Она будет прекрасной матерью! Мама, ты сама раньше говорила! Моего ребенка! Подчеркиваю: моего ребенка, вашего внука. Юся будет учиться, она способная, просто ей раньше не везло, — горячо убеждал Сенька. — У меня в планах… но это потом. А главное! Вы мне не доверяете! Почему вы мне не доверяете?! — петушиным фальцетом воскликнул Сенька.

«Потому что ты еще маленький!» — хотелось ответить Полине Сергеевне.

«Потому что ты ведешь себя и говоришь как идиот!» — вертелось на языке Олега Арсеньевича.

Родители промолчали, и ободренный Сенька продолжил, волнуясь, пересыпая слова в предложениях новомодными артиклями «типа» и «как бы». От этого его речь становилась смешной и даже приобретала противоположный смысл. Но этого никто не замечал.

— Меня что больше всего типа обижает? Что вы как бы мне не доверяете! Я типа понимаю, что вы как бы в трансе, но у меня типа своя жизнь… Черт! — беспомощно скривился Сенька.

— Не волнуйся, сыночек! — попросила мама.

— Говори толком, — призвал отец. — Твои ближайшие планы? Жениться в августе, это мы усвоили. А в ближайшей перспективе?

Сенька был настроен на долгое противостояние и ближайшие планы явно не продумал.

— Ну… это…

— Как бы, типа, — усмехнулся отец.

— Мы придем к вам завтра с Юсей? — предложил Сенька. — Вы ее увидите! Вы все поймете.

— Хорошо! — быстро согласилась Полина Сергеевна, пока у мужа не кончился запас обещанного терпения. — А сейчас ты пойдешь в ванную, помоешься и сменишь одежду. После ужина займешься подготовкой к выпускным экзаменам. Арсений, школьные экзамены никто не отменял! Думаю, Юся поймет и переживет твое отсутствие.

— Зачем ей муж с незаконченным средним образованием? — съязвил отец.

— Олег! — повысила голос Полина Сергеевна.

— Молчу! Иди мыться, жених!

* * *

В понедельник Полина Сергеевна пришла на работу как всегда подтянутой, аккуратно накрашенной. Но Вера Михайловна сразу увидела, что у подруги что-то случилось, что она сохраняет лицо при глубочайших внутренних переживаниях.

В их отделе было три ставки. Коллеги называли референтуру «два плюс один», потому что две ставки последние шестнадцать лет занимали Полина и Вера, они же Полина Сергеевна и Вера Михайловна, а на третью должность присылали, устраивали чьих-нибудь дочек, жен, сестер и прочих персон женского пола с дипломом о высшем образовании и без планов посвятить себя реферированию достижений современной биологии. Временщицы просиживали тут полгода, несколько месяцев, самое большее — два года. Полина Сергеевна и Вера Михайловна между собой называли стол и кресло третьей сотрудницы «свято место». Их, конечно, не могло не уязвлять, что дамочка на «свято месте» получает ту же зарплату, ничего не делая или делая менее десяти процентов от их выработки. Однако академическая среда не терпит меркантильного крохоборства, а в эту среду Вера Михайловна и Полина Сергеевна с их благородной интеллигентностью были впаяны прочно.

Нынче «свято место» занимала Ксюша — племянница, как она называла себя, «дяди депутата». Ксюшу после окончания российского университета не удалось сразу втолкнуть в заграничный колледж, она ждала, когда дядя выполнит свой родственный долг. «В Кембридж или в Оксфорд — мне по барабану», — говорила Ксюша. В отличие от заносчивых и откровенно неприятных персонажей, которых Вера и Полина перевидали в изобилии, Ксюша, со всеми скидками, была милой девушкой. Безалаберной, азартной (большую часть рабочего времени резалась в компьютерные игры), безапелляционной, скорой на выводы, фонтанирующей абсурдными идеями, наивной, но считающей себя страшно умной и опытной. Однако в ней не было гнильцы подлости, интриганства, тяги к стравливаниям и провокациям — этого добра Вера и Полина насмотрелись вдоволь.

В здании шел ремонт, Вере Михайловне и Полине Сергеевне некуда было удалиться, чтобы поговорить наедине.

— Ксения Эдуардовна! — подошла к столу молодой сотрудницы Вера Михайловна и положила стопку журналов (к святоместным всегда обращались по имени-отчеству, обозначали дистанцию). — Здесь несколько статей по радиохромному составу раковин моллюсков. Будьте добры, основываясь на уже полученных результатах наших ученых, подготовить для них данные зарубежных коллег.

— Я? Моллюсков? — оторопела Ксюша.

— Вы. Моллюсков, — подтвердила Вера Михайловна.

Полина Сергеевна спрятала улыбку. То, что предлагала подруга, было абсурдно — и по формулировке, и по невозможности исполнения.

Верочка — уникальная женщина, сверхъестественно прекрасный человек, второй такой не существует — чуткая, тонкая, нежная подруга. И то, что ее личная жизнь в корне отличалась от жизни Полины Сергеевны, не мешало им, напротив, добавляло в отношения оттенки другой палитры. Хотя жизненный старт у Веры и Поли был одинаков — обе (в разных вузах) провалились в аспирантуру. Научный руководитель Веры стал ее избранником, первым мужчиной, первой и единственной любовью. Фанатик и раскольник от науки, накануне защиты своей диссертации (и Вериного поступления в аспирантуру) он вдруг все бросил, занялся математической физикой и два года корпел над премудростями, в которых разбирались считанные люди на Земле. В это время его семья: жена и дочери-близнецы — влачила полунищенское существование. Вера, объективно говоря, любовница, которую научный руководитель (старый профессор) научного руководителя (любовника) пристроил в референтуру, отстегивала от своей крохотной зарплаты близняшкам на колготки. Потом избранник все-таки защитился. Это был фурор! Новое направление в биологии, стык наук! Материально стало легче. Фактически, с точки зрения теоретической биологии, — ситуативный тупик. Чтобы понять ход мысли, необходимость исследований, экспериментов Вериного избранника, нужно было пройти его путь, освоить досконально две науки, не стоявшие на месте. Такие люди, по пальцам пересчитать, на планете были, но у них не имелось денег и рекламой они не владели. Дальнейшая жизнь Игоря Петровича, Вериного избранника, гения без преувеличений, напоминала ковыряние гвоздем в стене, в то время как он мечтал пробить туннель в толще гранита. Случались удачи — выигрывал грант, создавал лабораторию, подбрасывал деньги экзальтированный олигарх, приглашали читать хорошо оплачиваемые лекции в европах и америках. Но все это были муравьиные шаги. Как в детской игре. Сколько до цели: три гигантских или десять муравьиных? Ему доставались только муравьиные. Близняшки росли. Вера и жена ученого старели. Поразительно, но жена о существовании Веры не подозревала. Жена часто пребывала в депрессии. Вере было проще, меньше нагрузка. Вера держалась: подбадривала, вселяла, призывала, восхищалась, говорила о мировой роли. Правильно говорила, но у Игоря Петровича случилось два инфаркта, высокое артериальное давление плохо поддавалось лекарствам.

Свободное время, которого от прихода до ухода Игоря Петровича имелось в избытке, Вера тратила на чтение. Она была энциклопедически образованна. Если Вера не знала ответа на вопрос Поли или других коллег, то на следующий день, подковавшись, она могла рассказать историю предмета в деталях. Собственными идеями, мыслями Вера не могла похвастаться. Да и куда им было втиснуться, когда мозговое пространство плотно утрамбовано гениальными достижениями прошлого.

— Полинька, что у тебя случилось? — спросила Вера Михайловна. — Олег? У него давление? Подозрение на инфаркт?

Недуги Игоря Петровича ей казались самыми опасными.

— Олег здоров. Это Сенька… Он женится.

— Что, прости, делает?

— Женится. На Юсе, которая на двенадцать лет старше. Она катала его в колясочке…

Полина Сергеевна поведала о случившемся, невзирая на присутствие Ксюши, которая журналов не листала и никаких «радиохромных» моллюсков не выискивала, а откровенно слушала разговор двух женщин. Полине Сергеевне нужно было выговориться, поделиться с Верочкой, разделить боль.

И ее боль, скрытая в сухом пересказе фактов, отражалась на лице Верочки в гамме чувств — от ошарашенного удивления до сострадательного ужаса.

— У нас есть сигареты? — спросила Вера Михайловна, когда Полина Сергеевна замолчала.

— Ты же не куришь. Вот и Олег начал искать трубку и табак, которые сто лет назад выкинули.

— Тогда коньяка или водки.

— Поразительно сходные реакции, — слабо улыбнулась Полина Сергеевна.

— Сбегать? — вскочила из-за стола Ксюша.

Вера Михайловна и Полина Сергеевна посмотрели на нее с недоумением, точно забыли о «свято месте».

— Ксения Эдуардовна, сбегайте! Желательно на два часа, — велела Вера Михайловна.

— Водка или коньяк? — уточнила девушка.

— Кому?

— Вам.

— Нам? — поразилась Вера Михайловна. — Мы не пьем. А вы…

— Я — могила, меня нет, — подняла руки вверх Ксюша и тут же плюхнулась на стул, сделала вид, что изучает журналы.

Вера Михайловна принялась переставлять предметы на своем столе, где бумаги и канцелярские принадлежности находились в безукоризненном порядке.

— Полинька! — наконец собралась с духом она и перестала терзать карандаши в стакане. — Ничего трагического не произошло! Все живы и здоровы.

— Конечно, слава богу!

— Так случилось, и мы вынуждены принять в открывшихся обстоятельствах новый порядок поступивших данных. Кажется, я выражаюсь как заправский бюрократ.

— Точно! — подтвердила Ксюша.

— Еще одна реплика, — пригрозила девушке Вера Михайловна, — и вы пойдете в библиотеку собирать данные о моллюсках за последние сто лет.

— Молчу!

Вера Михайловна заговорила о том, что связь юноши и зрелой женщины описана в некоторых художественных произведениях, что юноша на всю жизнь сохраняет добрые воспоминания о той, которая ввела его в мир чувственных отношений. Да и браки, в которых жена намного старше мужа, не столь уж редки. Муж Агаты Кристи был младше ее на пятнадцать лет, муж Эдит Пиаф — почти на тридцать. У Ирины Архиповой и Владислава Пьявко разница в возрасте составляла шестнадцать лет…

— Нет, я фигею! — подпрыгнула на стуле Ксюша. — Вы же умные женщины! Вера Михайловна, у вас крыша в облаках, а жизненный опыт, извините, ниже плинтуса. А между ними — одни теории.

Полина Сергеевна и Вера Михайловна с удивлением смотрели на девушку, которая возбужденно размахивала руками и шумно возмущалась:

— Эдит Пиаф, Архипова — певицы, верно? Вы еще Аллу Пугачеву вспомните! Может, им для голоса молодая кровь нужна. Полина Сергеевна, что, эта ваша Дуся — народное сопрано?

— Нет, — улыбнулась Полина Сергеевна. — Юся не поет на сцене.

— Она его в колясочке катала! — продолжала бушевать Ксюша. — Я балдею! Катала-катала и прикатила к загсу. Пустышку вынула и повела мальца расписываться. А вы сидите тут и Агату Кристи вспоминаете! Вот уж, действительно, интеллигентность хуже уродства. Чего вы такие беспомощные? Мои родители, не говоря о дядюшке, в два щелчка разрулили бы ситуацию.

— Каким образом? — полюбопытствовала Вера Михайловна.

— Элементарно! Дали бы денег.

— Кому? — хором спросили Полина Сергеевна и Вера Михайловна.

— Папе Римскому! Да этой проходимке Юсе-Дусе! Суньте ей в лапу, много суньте — отпадет пиявка, уверяю! Вам денег, что ли, жалко?

— Мне не жалко никаких денег, — покачала головой Полина Сергеевна, — я отдала бы все до копейки и в любые долги влезла. Только, Ксюшенька, простите, Ксения Эдуардовна, дело ведь не только в Юсе, проблема и с моим сыном. Арсений упрям, он хочет доказать всем, а, возможно, прежде всего самому себе, что имеет право поступать как взрослый ответственный человек. Это гордыня, конечно.

— Я валяюсь! — снова всплеснула руками девушка. — Гордыня! Слово-то какое допотопное. И сами вы… ну, жуть какие несовременные. Доказать! Чего доказать? Вы что, не видели парней, когда они на секс заточились? — Ксюша скептически посмотрела на старших коллег и резюмировала: — Давно не видели. Я вам напомню. Когда у мужика говорит… это… назовем его плоть, мозг отключается. Мозг у него выносит!

— Куда выносит? Кто выносит? — не поняла Вера Михайловна.

— Не важно! Далеко и прочно. Мозг отключает способность логично мыслить путем гормонов.

— «Путем гормонов» — это весьма образно, — усмехнулась Полина Сергеевна.

— Не придирайтесь к словам! — продолжала Ксюша. — Ваш Арсений что, хочет жениться, с пеленками возиться? Он хочет трахаться! Законно и много.

— Ксюша! — поморщилась Полина Сергеевна. — Подбирайте выражения, пожалуйста!

— А что я сказала? — пожала плечами девушка. — Так все говорят. Вы знаете другой приличный глагол, который обозначает этот самый процесс?

— Я недавно перечитывала Чехова, — вступила в разговор Вера Михайловна, — и встретила у него выражение «трахнул за воротник».

— Куда-куда? — вытаращила глаза Ксюша.

— Имелось в виду «заложил за воротник», то есть выпил спиртное.

— А-а-а! — задрала брови Ксюша. — Ладно, если вам «заложил» нравится больше, чем «трахнул», то пожалуйста! Вашему сыну, Полина Сергеевна, хочется закладывать постоянно и как можно чаще. Это же коню понятно! Почему вам не понятно? — горячилась девушка.

Она еще некоторое время доказывала, что если Юсю подкупить, вынудить оставить Сеньку, то ситуация разрешится самым отличным образом.

— Спасибо, — прервала девушку Полина Сергеевна, — я тронута вашим участием. А теперь давайте вернемся к работе.

Но вариант, предложенный Ксюшей, не выходил у Полины Сергеевны из головы и уже не казался неэтичным или аморальным. Какая уж тут этика, когда у сына жизнь рушится!

Полина Сергеевна позвонила мужу и попросила подумать над финансовым решением проблемы.

— Я понял, — ответил Олег Арсеньевич. — Вполне здраво. Извини, сейчас не могу говорить, у меня люди.

Олег Арсеньевич не переставал думать о путях выхода из тупика, в котором его семья оказалась по милости сына. И у Олега Арсеньевича были свои варианты.

* * *

Они пришли втроем — Сенька, Юся и ее мать Клавдия. Юся выглядела лучше, чем ожидала Полина Сергеевна. Полная, но не безобразно, прическа аккуратная и стильная, макияж спокойный, невызывающий. Полина Сергеевна тут же мысленно приписала эти положительные штрихи влиянию своего сына. А вот Клаву разнесло еще больше. Она напоминала бочку, на которой вверх дном стоит мятое ведро. Все трое нервничали, волновались. Сенька смотрел со щенячьей смелостью-страхом: в ожидании агрессии и с готовностью броситься защищать, с надеждой на то, что агрессии не случится и он сможет весело скакать, получив заветную косточку. Мама и дочка относились к тем людям, которые чем больше волнуются, тем нахальнее и бесцеремоннее становятся. У мамы градус нахальства был значительно выше, чем у дочери.

— Поля, Олежка! Сколько лет, сколько зим! — хотела с ходу взять свойский тон Клава.

Но Олег Арсеньевич не желал панибратства и решил сразу выставить барьеры.

— Клавдия… как по батюшке? Ивановна? А я Олег Арсеньевич, мою жену зовут Полина Сергеевна.

Сенька мгновенно ощетинился. Но отец говорил спокойно, даже слегка улыбался, и сын расслабился.

— Ты прекрасно выглядишь, Юся, — похвалила Полина Сергеевна, однако не сделала попытки обнять и поцеловать, хотя бы формально приложиться к щечке. — Давайте выпьем чаю, проходите, пожалуйста.

Клавдия Ивановна, минуя гостиную, где был накрыт стол, шмыгнула изучать квартиру. Полине Сергеевне ничего не оставалось, как последовать за ней.

— У вас трехкомнатная? Шикарно. А кухня сколько метров? И лоджии большие. Чего там у тебя?

— Зимний сад.

— Ага, ты всегда любила в земле ковыряться. У меня однушка в Печатниках, кухня с гулькин нос и ванна с тубзиком совмещенные. Слышь, Поль, а Олежка сильно злой, да? Олег Арсеньевич, Клавдия Ивановна, — передразнила она официальную манеру, — как будто мы не знакомые тысячу лет.

Она хотела не только проинспектировать квартиру, но и провести разведку, уединившись с Полиной Сергеевной. Впрочем, ответов не ждала, сама отвечала на свои вопросы.

— Конечно, ему не нравится, что Сенька на взрослой женится. А мне что, нравится, что Юська с малолеткой связалась? Еще и забрюхатела, дура. Хотя, с другой стороны, ей рожать давно пора, не в сорок же лет.

«Предложить ей денег? Прямо сейчас, пока мы одни…» — терзалась Полина Сергеевна, сердце ее глухо и быстро стучало. Не успела подобрать слов, как раздался голос Олега Арсеньевича, приглашавшего их за стол.

Вместо дежурной прелюдии, безобидного разговора о даче, общих знакомых, погоде или новостях последних дней, все слушали Клавдию Ивановну, которая вещала о распрях с братом, его женой и прочими родственниками. Война у них, как поняла Полина Сергеевна, так и не прекращалась.

— Все это очень интересно, — не выдержал Олег Арсеньевич, — но давайте обсудим то, ради чего здесь собрались. Мы тебя слушаем, Арсений!

— Меня? — растерялся сын. — Но я уже все сказал. Мы с Юсей поженимся.

Он взял девушку за руку и посмотрел на нее с такой пронзительной любовью, что Полина Сергеевна едва сдержала горестный вздох, а Олег Арсеньевич скрипнул зубами.

— Юся? — спросил он.

— Ага! — улыбнулась Юся.

— Коротко и… не ясно. Где и на что вы собираетесь жить?

— Я пойду работать, мы снимем комнату, — с вызовом ответил сын.

Полина Сергеевна видела, что муж закипает, сын в ответ выставляет шипы. Допустить ссоры было нельзя.

— Если ты пойдешь работать, то осенью тебя призовут в армию, — напомнила Полина Сергеевна. — И Юся останется одна. Если же ты поступишь в вуз, то тебе предоставят отсрочку.

— Я не по́няла, — встряла Клавдия Ивановна. — Вы типа их не берете? Так у меня тоже, извините-подвиньтесь, площади лишней нету.

— Вас я попрошу молчать! — грозно сказал Олег Арсеньевич. — И открывать рот, когда будет предоставлено слово!

Стало понятно, каким непреклонным и властным Олег Арсеньевич бывает на рабочих совещаниях. Клавдия Ивановна испуганно заткнулась.

— Сынок! — продолжила Полина Сергеевна. — Мы больше всего опасаемся, что ты завалишь школьные экзамены, не станешь поступать, исковеркаешь свою жизнь в самом начале.

Она говорила с болью и тревогой. Сын откликнулся на эту боль:

— Мама, я хочу поступать, очень хочу, я же все понимаю! Но для этого… для этого…

— Мы должны вас с Юсей здесь поселить и содержать, — подсказал отец.

— Я ни о чем не прошу, папа!

— Очень хорошо, это по-мужски, сынок!

Было неясно, насмешничает Олег Арсеньевич или действительно хвалит. Но последовавшие за этим слова были абсолютны серьезны.

— Позвольте предложить вам другой вариант развития событий. Без свадьбы и загса. Стоп, Арсений! Не возражай, сначала дослушай. Ребенка ты признаешь, в свидетельстве о рождении прочерка не будет. Мы с мамой будем выплачивать щедрые алименты, пока ты не станешь на ноги и не сможешь сам этого делать. Всё возвращается на прежние позиции: ты живешь дома, готовишься к экзаменам, Юся — по месту своей прописки.

«Господи, ребенок! — похолодела Полина Сергеевна. — Я совсем забыла о ребенке! Эта румяная молодая женщина носит под сердцем нашего внука или внучку. И этот ребенок никому не нужен! Ни мне, ни Олегу, ни Сеньке, ни вульгарной Клаве, а Юся оставила ребенка, потому что, как выразилась ее мамаша, «рожать давно пора». Он уже существует, растет, а его никто не любит, всем он только в тягость, для всех он помеха, проблема!»

Полина Сергеевна, отвлекшись, пропустила что-то в разговоре, атмосфера явно накалилась.

— Вы же понимаете, — обратился к Клавдии Ивановне Олег Арсеньевич, — что этот брак — пустышка, что он не продлится больше года, двух или трех лет. И ты, Юся, если не глупая девушка, должна давать себе отчет: Сенька рано или поздно бросит тебя.

— Я никогда ее не брошу! — зло, с ненавистью, сквозь сжатые губы проговорил сын.

— А вы Юську у себя пропишете? — спросила Клавдия Ивановна.

— Нет! — жестко отрезал Олег Арсеньевич. — Мы никогда ее здесь не пропишем, и не надейтесь. Но мы можем поступить по-другому. Мы купим вам квартиру. При условии, конечно, что никакой свадьбы не будет.

«Это огромные деньги! — мысленно ужаснулась Полина Сергеевна. — Где мы их возьмем? Не важно, найдем, только бы они согласились».

— Это подло, папа! — воскликнул сын.

«Ничего подлого», — было написано на лице Клавдии Ивановны, в глазах которой вспыхнул алчный огонек.

— Если ты посмеешь… — Сенька задрожал от негодования. — Если ты еще раз… Вы никогда меня не увидите! — сорвался он на фальцет.

«Олег все испортил, — подумала Полина Сергеевна. — Нужно было без Сеньки подкупать мать и дочь. Ксюша сказала бы, что мы лопухнулись. Теперь обратного пути нет. Сенька нас не простит, если примемся устраивать дела за его спиной».

— Давайте прекратим этот базар! — повысила голос Полина Сергеевна. — Арсений, хватит выдвигать ультиматумы! Ты общаешься со своими родителями, а не торгуешься на рынке!

— Кто тут торгуется, еще вопрос, — буркнул сын.

— Вы поженитесь, Юся переедет к нам, — продолжала Полина Сергеевна, — но только при одном безоговорочном условии — Арсений поступает в вуз. В противном случае забудьте про все финансовые предложения Олега Арсеньевича. В отношении алиментов, — уточнила Полина Сергеевна, чтобы им не вздумалось мечтать о новой квартире. — Если ты, сын, считаешь возможным и допустимым растоптать наши надежды, мы с папой бессильны тебя остановить. Иди работать, снимай квартиру, служи в армии — вольному воля.

Никогда прежде Полина Сергеевна не позволяла себе прилюдно заткнуть мужа и сказать, мол, будет так, как я говорю. Но никогда прежде и не возникало подобной чудовищной ситуации.

— Пожалуйста, не забывайте о ребенке, — попросила она. — Мы все тут взрослые, состоявшиеся или почти состоявшиеся, — усмехнулась Полина Сергеевна, — люди. А есть еще маленькое и очень беспомощное создание. Живое. Наша общая кровь.

* * *

Сенька благополучно сдал выпускные и вступительные экзамены. Правда, поступил не в МГУ, а в академию при правительстве Москвы. Благодаря папе.

Скромной свадьбы, как планировали, не получилось. Нагрянули сватья-братья Клавдии, устроили шумное застолье. Полина Сергеевна с трудом увела взбешенного мужа из дома, они долго гуляли по улицам, пока в их квартире бесчинствовали пьяные новоявленные родственники. Вернувшись, они обнаружили трех спящих в алкогольном забытьи мужиков, причем одного в обнимку с унитазом, и чудовищный разгром, который Полина Сергеевна ликвидировала несколько дней.

Молодые жили на даче. Впервые за много лет Полина Сергеевна и Олег Арсеньевич в выходные дни летом не стремились на дачу. Гуляли в парках, ездили по Подмосковью, ходили в театры, в кино, музеи.

— Чтобы повысить культурный уровень, — шутила Полина Сергеевна, — нужно было женить сына.

— На безработной клуше, — добавлял Олег Арсеньевич.

Выяснилось, что Юся давно нигде не работает. Когда Полина Сергеевна заикнулась о том, что хорошо бы ее куда-нибудь пристроить, чтобы хоть декретные деньги получить, Олег Арсеньевич решительно воспротивился. Хватит того, что сына пристроил. Так у них на шее оказалось двое великовозрастных детей, да и подготовка к рождению младенца основательно подорвала семейный бюджет.

Однако не материальные проблемы стали причиной того, что Пановы отменили ежегодное празднование дня рождения Олега Арсеньевича двадцать восьмого августа. Много лет подряд к этому дню на дачу съезжались их друзья, которые планировали свои отпуска так, чтобы в конце августа обязательно оказаться у Пановых. В романах Толстого и Тургенева про дворянские семьи говорится: «Они принимали по средам» (или по понедельникам, пятницам…). Те обычаи давно канули в Лету, Пановы принимали раз в год, но на широкую ногу — с ночевкой гостей, которых садилось за стол до двадцати с лишним человек. Собирались старые друзья — «отсепарированный временем костяк», как говорил Олег Арсеньевич. Среди них были дворовые, школьные, институтские приятели, бывшие и настоящие коллеги по работе Олега Арсеньевича и Полины Сергеевны. Новички — интересные люди, с которыми познакомились в течение года или на отдыхе в санатории, тоже приглашались. Одни задерживались, то есть приглашались на следующий год, другие не выдерживали проверки на оригинальность, душевность, стойкость в приеме алкоголя или отказе от него или не проходили теста на дурашливую коммуникабельность. Этот тест провалил Верочкин Игорь Петрович. Он, без сомнения, был заоблачно умным, но не умел спускаться со своих научных небес. А к Пановым приезжали не для того, чтобы блистать интеллектом, хотя и споры на серьезные темы велись частенько. Однако главным было вырваться из обыденности, расслабиться, отодвинуть в сторону ежедневные заботы, вернуться в детство. Поэтому по негласному договору собственных детей с собой не брали, но если уж совсем некуда было пристроить отпрысков, то Сенька оставался на даче, и ему в обязанность вменялось приглядывать за детьми, чтобы те не докучали взрослым. «Это взрослый праздник, он бывает раз в год, все остальное время мы посвящаем вам, поэтому будьте любезны не надоедайте нам, играйте самостоятельно».

По фотографиям, которых накопилось множество, можно было проследить, как они старели: пятнадцать лет назад женщины были стройны и молоды, а у мужчин отсутствовали лысины и выпирающие животики. Постепенно юная красота женщин становилась зрелой, а мужчины матерели. С августовскими встречами было связано множество веселых историй, и их не уставали вспоминать.

Однажды Олегу Арсеньевичу решили подарить телевизор. Но предварительно телевизор разобрали на отдельные блоки — каждая пара приезжала со своей частью, преподносила Олегу Арсеньевичу нечто в подарочной упаковке и требовала определить назначение предмета. Он догадался, только когда ему вручили экран. Потом мужчины два дня собирали телевизор, у них то не хватало деталей, то оказывались лишние. Они с азартом, точно мальчишки, получившие новый конструктор, разбирали и собирали телевизор, который отказывался работать, что-то паяли и распаивали, спорили до крика. Женщины посматривали на них снисходительно, вели свои неспешные беседы и впервые сами жарили шашлык. Он удался на славу. Мужчины скептически морщили носы — дамский шашлык! — но уплетали за обе щеки.

Телевизионный мастер, спустя несколько дней приглашенный Полиной Сергеевной настроить телевизор, сказал, что такого еще не видел.

— Мальчишки раскурочили? — спросил он.

— Как вы догадались?

— Взрослые, даже если они полные козлы, не станут ломать телик, который на гарантии.

К августовским встречам готовились заранее. Как-то друзья сочинили пьесу и расписали роли в спектакле «Как он зрел» — про жизненный путь Олега Арсеньевича, репетиции проходили за баней. Актерствовать им так понравилось, что на следующий год состоялась премьера драмы «Как он ее завоевал» — про женитьбу Олега Арсеньевича и Полины Сергеевны. Поскольку актеров было много, а соответствия реальным событиям не требовалось, то женщины изображали поклонниц Олега Арсеньевича, а мужчины — поклонников Полины Сергеевны. Задача Пановых заключалась в том, чтобы, отказав всем воздыхателям (экспромтом, без готового текста!), воссоединиться в финале.

Она сидела в кресле, обмахивалась побитым молью, но настоящим, из страусовых перьев, бабушкиным веером, на голове красовалась корона, вырезанная из старой кастрюли.

— Увы, принц! — говорила кокетливо каждому «претенденту» Полина Сергеевна. — Вы герой не моего романа.

Олегу Арсеньевичу пришлось труднее. Он совершенно измучился, подбирая дамам комплименты, плавно перетекающие в деликатные формы отказа. И последней, Верочке, выпалил:

— Вы прекрасны, спору нет! Но я вам не подхожу, потому что не отличаю бациллы от бактерии, а Шопенгауэра от Шварценеггера. Полинька, женись на мне немедленно или в крайнем случае выходи замуж!

С годами программа развлечений укорачивалась и становилась менее активной. Но сюрприз имелся всегда — стенгазета «О Пановых начистоту» или видеофильм «Почему их разыскивает милиция», вариант телевизионной программы «Верите ли вы, что…» со смешными, каверзными и провокационными вопросами о семье Пановых. Пародии на телевизионные передачи устраивали довольно часто, хотя при этом все заявляли, что ящик презирают и не смотрят.

Подготовка к августовскому приему отнимала у Полины Сергеевны много времени и сил. Но это были приятные хлопоты, которые с лихвой окупались радостью общения с приятными людьми. Они виделись и в течение года, отмечали вместе дни рождения и календарные праздники. Но именно два-три дня в августе, по общему мнению, снимали эмоциональное напряжение и давали заряд бодрости надолго, до будущей встречи.

Дополнительные постройки на дачном участке велись специально для удобства этих встреч. Вначале сделали большой навес — крышу на столбах, чтобы укрыться от дождя. На следующий год затянули стены сеткой, и Полина Сергеевна пустила по ней вьющиеся растения. Потом настелили пол, пристроили печь с мангалом, подвели воду и электричество. Каждый год что-нибудь строили, и в итоге получился гибрид беседки, летней кухни и огромной столовой. К концу августа в теплице и на грядках созревали овощи, из ягод были сварены варенья и компоты, настаивался ядреный квас.

— Все свое! — каждый год, обводя рукой стол, хвастался Олег Арсеньевич. — Помидоры свои, огурцы и прочие баклажаны…

— Рыба красная и прочая белуга своя, — традиционно подхватывал кто-нибудь. — Мясо и прочие колбасы свои…

Ко дню рождения Олега Арсеньевича распускались его любимые гладиолусы. Срезанные, они в больших вазонах стояли в разных уголках участка и почему-то напоминали Полине Сергеевне древнее оружие, вроде пик или сабель, которое сложили, когда наступил мир, и это оружие зацвело. Сама она любила астры и выращивала элитные сорта потрясающих расцветок и форм соцветий. Букеты астр в пузатых вазах украшали дом и беседку. По стенам беседки вились плетистые розы и клематисы. Вечером сладко и тонко, медом и скошенной травой, пахли фиалки и лобулярия. Когда зажигались фонарики по периметру участка, возникало ощущение, что находишься в благоухающих декорациях балетного спектакля и сейчас на сцену выпорхнут эльфы. Игры, розыгрыши, вкусный обед были позади, как и безудержный смех, не прекращавшийся несколько часов. И велись беседы то общие, то по группкам, то раздельные — мужчин и женщин. Минуты и часы благостного спокойствия, особенно приятные от сознания того, что завтра ты никуда не должен идти, тебе не нужно спешить на работу, о ком-то беспокоиться, заботиться. Тебя разбудит не будильник, а пение птиц, и завтракать ты будешь не на ходу, а долго и неспешно, под бульканье самовара, с разговорами-воспоминаниями.

В начале дачного сезона Полина Сергеевна, как обычно, включилась в полевые работы. Она очень любила землю, ее запах — весной прелый с остатками морозца, летом сухой, с нотками пыли. Иногда сбрасывала перчатки и погружала руки в землю — бог с ним, с маникюром, потом отмоет, зато как приятно чувствовать пальцами земную плоть, которая совершит чудо — из сухого крохотного семечка родит корнеплод, овощ или цветок. Полина Сергеевна могла целый день провести на грядках: уже спина ноет, перед глазами круги, надо прекращать, а расставаться с землей не хочется. Завтра будет то же самое, хватит, коленки трясутся от усталости. Еще чуть-чуть, еще десять минут!

Сын и муж не разделяли ее страсти «ковыряться в земле». Копать канаву или ямы под деревья — это пожалуйста. А тщательно перекапывать вилами грядки, удаляя корни сорняков, равномерно и аккуратно сыпать в бороздки семена, не заглубив, но и не смыв водой из лейки, — скучно. Но всегда находилась мужская работа — они пилили, строгали, ремонтировали, строили. Поглядывали на Полину Сергеевну, скоро ли отбой. «Да, да, сейчас, только еще одна грядочка, и пойду готовить ужинать», — откликалась она на призывы заканчивать. Отец и сын откладывали инструменты и шли на кухню готовить: варили макароны, крупы или картофель с тушенкой и луком — это называлось «меню весеннее тушеночное».

В тот год, когда на даче поселилась беременная Юся, возделывание грядок и цветников Полине Сергеевне, соскучившейся за зиму по земле, почему-то радости не доставляло. Она знала о физиологическом механизме наслаждения от физической активности: в моменты мышечного напряжения в организме вырабатываются гормоны удовольствия. Природа так задумала, чтобы человек не умер с голоду и сумел убежать от хищников. Но теперь любимый труд никакого гормонального всплеска не вызывал. «Куда подевались мои эндорфинчики?» — спрашивала себя Полина Сергеевна. У Олега Арсеньевича тоже все валилось из рук и отсутствовало желание мастерить и строить. Сенька не отходил от жены, они все время уединялись, сидели в своей комнате, хихикали, возились, таскали туда еду. Родители им мешали, а они мешали родителям, которые не привыкли жить без сына и одновременно рядом с ним отпочковавшимся, не проявлявшим желания вписать жену в их маленький коллектив, объяснить ей правила и обычаи семьи. Юся владела Сенькой целиком и полностью, накрыла его свинцовым колпаком — не проберешься.

— Она его обесточила, — говорила Полина Сергеевна мужу. — Сенька похож на электростанцию, у которой отрезаны провода.

— Все мы… в свое время, — отвечал Олег Арсеньевич, — без связи с внешним миром… Надо подождать, время покажет.

Это был редкий случай, когда он защищал и оправдывал сына. Обычно отец нападал на него, а мама закрывала грудью.

Полина Сергеевна и Олег Арсеньевич перестали ездить на дачу, отменили августовскую встречу. Хотели выдумать предлог, а потом решили не врать друзьям — извините, не получится, и точка. Все знали о неравном браке Арсения, но никто не выпытывал подробностей. Захотят Пановы — расскажут, нужна им будет жилетка, чтобы поплакаться, — вот вам десяток жилеток. Хотя смачивание жилеток слезами бесполезных стенаний у их друзей не было принято. Если просили о помощи, то конкретной, никто никого досужими исповедями и внутрисемейными проблемами не мучил. Для Полины Сергеевны исключение составляла только Верочка, от которой не было секретов.

В конце августа они на неделю съездили в Болгарию. День рождения Олега Арсеньевича отмечали вдвоем в ресторане. Старались шутить, что, мол, у них начался новый этап в жизни. Шутки не веселили, а новый этап не представлялся счастливым.

В сентябре, когда молодые перебрались в Москву и сын начал учебу, жили на даче. Полина Сергеевна приводила в порядок заросшие бурьяном цветники и грядки, Олег Арсеньевич косил газон, который правильнее было назвать лугом разнотравья.

— Чем он тут занимался все лето? — злился на сына отец.

— Он закладывал, — усмехалась Полина Сергеевна.

— Кого закладывал? Куда? — не понял Олег Арсеньевич.

— Ой, не могу! Какая пошлая двусмысленность! — закрывала лицо перепачканными в земле руками Полина Сергеевна.

Она рассказала мужу о поиске глагола, обозначающего половой акт, и о Ксюше, которая взяла «закладывание» на вооружение и в ответ на замечание напоминала: «Вы же сами это с Чеховым предложили!»

Пылкая влюбленность в Юсю и женитьба отдалили Сеньку от родителей. Да они и сами старались не вмешиваться в дела молодой семьи. Сын оставался ребенком, но формально был уже не мальчиком, а мужем — со всеми обязанностями и ответственностью, которые предполагает этот статус. Материальная помощь ему, конечно, требовалась, и в ней не отказывали. Но нянчиться с двумя детками, играющими в мужа и жену, никто не собирался.

Отдаление сына, которого, как неокрепшее растение, вырвали из родной почвы, неожиданно благоприятно повлияло на отношения Полины Сергеевны и Олега Арсеньевича. Они теперь все свободное время проводили вместе и убедились в том, как дороги друг другу, близки и по-своему счастливы. Оказывается, они не заскучали за долгие годы брака, не переговорили всего, не насмеялись, не нашутились и даже — не нацеловались. К ним пришло сознание того, что они — единственные друг для друга и такое единство надо беречь и лелеять. Это было заметно и со стороны: знакомые и друзья отметили, что Полина Сергеевна смотрит на мужа с особой теплотой, а он предупредителен, как влюбленный юноша. Раньше их семья состояла из трех слагаемых: один плюс один плюс один равно три. Теперь остались два слагаемых, и в результате получалось два. Тоже весомо и надежно. Ведь бывает, что из семьи вынут детей-слагаемых и после знака равенства оказывается ноль.

В совместном житье, которое началось в московской квартире в октябре, родители, как договорились, старались не воспитывать Сеньку. То есть не тыкать его носом в разбросанное белье, не напоминать о непочищенных ботинках, не проверять выполнение домашнего задания, не контролировать досуг. Пусть учится жить сам, коль сам с усам. До конца выдержать тактику, правда, не получалось, но ведь и в политике, говорил Олег Арсеньевич, бывает важнее что-то заявить, декларировать, чем потом исполнять и выполнять. Психологически сложнее всех пришлось ему самому, потому что Олег Арсеньевич на дух не переносил Юсю и особенно ее мамашу Клавдию Ивановну.

* * *

— Его неприязнь, — делилась с подругой Полина Сергеевна, — только крепнет. Олег испытывает к ним отвращение, близкое к физическому. Называет Клавдию Ивановну, за глаза, конечно, бочкой жира с вкраплением куриных мозгов. Говорит, что они подлые бабы: младшая запросто украдет пятаки с глаз покойника, а старшая еще и золотые коронки выдерет. Я постоянно призываю Олега не накручивать себя, не распаляться. С другой стороны, его неприязнь лишает меня возможности пожаловаться на Юсю или на Клавдию, потому что если еще и я плесну керосинчика, то мы просто сгорим в огне бытовой ненависти. Они же, представь, Верочка, его боятся! Стоит Олегу прийти домой, Юся, которая только и делает, что смотрит телевизор, выключает ящик и шмыгает в свою комнату. Клавдия, до этого изводившая меня рассказами о своих склоках, затыкается и поедает глазами начальство.

— В них присутствует что-то собачье, — заключила Вера Михайловна.

— Почему? — удивилась Полина Сергеевна.

— У меня есть двоюродная сестра, которая одна воспитывает сына. Мальчик давно просил собачку. И тут они на улице находят щенка — черненького, хорошенького, похожего на овечку. Решили взять, пригреть, воспитать. Назвали Мурзиком. Из щенка, безусловно метиса, выросла громадная псина с большой долей крови очень серьезной служебной породы «русский черный терьер». Мурзик размерами с крупного теленка, покрыт шерстью, напоминающей каракуль. Абсолютно неуправляемый, зловредный тип, он в доме главный, он диктует, приказывает, распоряжается. А если кто-то не слушается, то Мурзик может устроить дикий бедлам. Знаешь, Полинька, мне кажется, проще жить с буйным шизофреником, чем с Мурзиком. Шизофреника хоть изредка можно укладывать в лечебницу. А куда денешь собаку, она ведь родная, член семьи. Так вот. Мурзик боится только одного человека — моего дядю, отца сестры. Когда дедушка навещает дочь и внука, что бывает нечасто, Мурзик поджимает хвост и передвигается на согнутых лапах. Заметь, что дедушка никогда его не наказывал, но также и не ласкал, не кормил, не гулял с ним. Однако Мурзик буквально цепенеет в присутствии дедушки. И стоит тому недовольно крякнуть, как Мурзик от страха пускает лужу на пол. Доходит до смешного. Сестра хватает телефон и сует трубку в морду собаке: «Я сейчас дедушке позвоню!» Тогда мохнатый террорист наконец спрыгивает с ее постели, можно ложиться спать.

— Какая уничижительная аналогия, — засмеялась Полина Сергеевна. — Верочка, это снобизм. Грешно смеяться над собаковидными людьми.

— Если приходится с ними жить, то индульгенция в виде смеха вполне допустима. Если бы у Игоря было чувство юмора, не случилось бы двух инфарктов. Он абсолютно лишен способности взглянуть на собаковидных, как ты забавно их определила, под юмористическим углом зрения. Ведь данные особи в любой среде водятся.

Полина Сергеевна была полностью согласна с подругой. Серьезно и, следовательно, трагически воспринимать происходящее в доме нельзя было ни в коем случае. Больных, несчастных и беспомощных в нем не имелось. А если дать волю эмоциям, то их семья очень быстро превратится в филиал Клавиного семейства.

— Ты совсем запугал Клавдию Ивановну и Юсю, — говорила мужу Полина Сергеевна.

— Я? Запугал? — мгновенно вспыхивал Олег Арсеньевич, но видел на лице жены хитрую улыбку и сбавлял пыл. — Я с ними практически не разговариваю.

— Тем не менее при твоем появлении они поджимают хвосты, и я боюсь, как бы не начали пускать лужи. Испортят паркет в гостиной или ковровое покрытие в детской. Да и запах будет… как от Мурзика.

— Какой еще Мурзик? Кто у нас Мурзик?

В феврале Юся родила крепкого здорового мальчика. Назвали Эммануилом. Имя выбрала Юся, Арсений своих вариантов не имел.

— Что за имя? — ворчал Олег Арсеньевич. — Где она его откопала? У нас в роду все Арсении и Олеги. Язык сломаешь выговаривать: Эммануил Арсеньевич, как протестантский поп!

— Зато запоминается, — успокаивала Полина Сергеевна. — Саша, Ваня, Петя вылетят из головы, а Эммануила не забудешь. Не думаю, что Юся — поклонница Эммануила Канта, и Эммануила Казакевича вряд ли читала, скорей всего ей нравится артист Эммануил Виторган.

— Чудно! Прекрасно! Всю жизнь мечтал, чтобы моего внука нарекали в честь артиста!

— Мы можем звать его по-своему, по-семейному: Эмик, Мика, Мак…

— Эмка он, понятно же! Слушай, почему, когда мы произносим наши семейные имена, они звучат ласково и по-доброму, а когда их выплевывает жиртрест Клавдия Ивановна, в них слышится что-то унизительное. Вот ты говоришь «Юся» — и сразу видится трогательная девочка с растрепанными косичками. «Юська», — передразнил басом Олег Арсеньевич, — как дворовая девчонка на побегушках у бар. «Сенька» — у тебя выходит тепло и даже как-то обещающе, перспективно, что ли… А у нее — точно он пастух или дворник — простак, которому сложней лопаты или кнута инструмента в руки не дашь. Я тебе гарантирую, что «Эмка» в ее произношении будет вызывать ассоциации с допотопным автомобилем.

Со все умножающейся ненавистью Олега Арсеньевича к теще сына, с растущим отвращением к его жене Полина Сергеевна ничего не могла поделать. И она стала думать, что эти негативные чувства — для него своего рода защита, островок суши в море разочарования, в которое забросил их Сенька. Нужно ведь где-то отсидеться, передохнуть, извергнуть проклятия обидчикам. Полина Сергеевна испытывала те же чувства, но не могла себе позволить их высказывать, давила. Два дышащих ненавистью родителя — это уже слишком.

Прогноз Полины Сергеевны о том, что Юся будет замечательной матерью, к сожалению, не подтвердился. Она была истеричной матерью. Гипертрофированная забота сменялась полнейшим отсутствием всякой заботы. Настроения истеричных особ подобны качелям — то они взлетают до высшей точки, то падают вниз, теряя связь с действительностью. Ребенок плакал, кричал, заходился по ночам. Юся носилась с ним по квартире как безумная, с воплями: «Умирает! Он умирает! Вы люди или сволочи?! Вызывайте «скорую»!» А бывало, что надсадный хриплый крик Эмки не мог разбудить маму с папой. Тогда Полина Сергеевна входила в их комнату, брала внука на руки, уносила, кормила, поила водичкой, укачивала. Так продолжалось месяц, пока с помощью подруги Леночки, которая была на десять лет старше и уже дважды бабушка, Полина Сергеевна не заполучила педиатра Рубинчика.

Это был маленький мужчина лет тридцати пяти, работавший в известной детской больнице и подрабатывающий частной практикой. За визит он брал столько, сколько получал, наверное, в месяц по месту основной работы. Чтобы ценили и прислушивались, очевидно. Выражался Рубинчик совсем не так, как типичный педиатр. Участковый врач говорила: «Покакал жидким стулом», а Рубинчик: «Посрет зеленым, сразу мне звони». Он неуважительно «тыкал» Юсе и Сеньке, словно они были не родителями младенца, а недоумками, которым с небес свалился ребенок.

Во время первого визита Рубинчик решительно и безоговорочно отстранил Полину Сергеевну и Олега Арсеньевича:

— Бабушка с дедушкой? Свободны! Отдыхайте, вы свое уже вырастили.

Осмотрев Эмку, Рубинчик приказным тоном велел Юсе:

— Взяла бумагу и ручку! Села конспектировать!

Он часа полтора диктовал, а Юся записывала, как кормить, поить, пеленать, купать, массировать животик, чтобы отходили кишечные газы, как избежать опрелостей, лечить экссудативный диатез…

Все это было в книгах, которые Полина Сергеевна загодя купила невестке, об этом толковали патронажная медсестра и участковый педиатр. Но Юсе, чтобы усвоить прописные истины, видимо, нужно было брать под козырек, нужен был командир вроде Рубинчика с его властным тоном и просторечными выражениями.

Полина Сергеевна, разговаривая с Леночкой, которая протежировала Рубинчика, посетовала на вульгарные манеры педиатра.

— Неужели? — удивилась приятельница. — На нас он произвел впечатление интеллигентного квалифицированного специалиста.

— Тогда нужно допустить, что Рубинчик еще и хороший психолог. Он видит мать и понимает, какая схема поведения необходима.

— А твоя невестка…

— Увы! И Рубинчик отчаянно дорог, хотя моя невестка звонит ему по три раза на дню, что покрывает любой гонорар.

— Полинька! Сколько зарабатывают врачи? А они тоже люди, и их жены не в лаптях желают ходить, а в стильных сапожках.

— Да, конечно, я понимаю, извини! Хороший доктор заслуживает хорошего автомобиля.

— Они зарабатывают на младенцах. Ах, прозвучало как цитата из фильма ужасов! Я имела в виду: вокруг новорожденного все носятся как очумелые и готовы платить любые деньги. А потом страхи рассеиваются, и бесплатный педиатр из районной поликлиники уже кажется вполне приемлемым.

— Ты совершенно права, и твой опыт оказал мне неоценимую услугу. Можно ли говорить, что опыт оказал услугу? При случае, пожалуйста, найди возможность донести до Рубинчика, что мы в восторге от его… профессионализма.

Рубинчик, как громоотвод, погасил Юсины истерики, стал ее богом и кумиром. По подозрению Полины Сергеевны, в привязанности невестки к педиатру имелась и другая составляющая, не имеющая ничего общего со здоровьем Эмки. В окружении Юси давно не было мужчин. А тут появился — грозный, с начальственным голосом. Хоть и плюгавенький, а можно вытребовать в любой час дня и ночи. Юся беззастенчиво пользовалась финансовым кредитом родителей мужа. Пока деньги не кончились и Полина Сергеевна не сказала, что прививки — бесплатно! — можно делать и в детской районной поликлинике. Юся обиделась и позвонила маме.

Каждый визит бабушки Клавы был испытанием. Ее сюсюканье с малышом вызывало у Олега Арсеньевича рвотный рефлекс.

— Ах, ты мой сюся-пуся! — плавилась Клавдия Ивановна. — Дай я поцелую тебя в сладкую жопку! Поля, Поля, смотри! У него хрен стоит! Малюхонький, а туда же — стоит!

— Это нормально, Клава. Так бывает у мальчиков. У тебя не было сына, и ты не знаешь…

— Нет, ну сдохнуть! Они от рождения с торчком. Кого ж ты хочешь поиметь, мой драгоценный?

Олег Арсеньевич уходил в спальню и громко хлопал дверью.

— Клавдия Ивановна! — взрывался Арсений. — Что вы несете?

— А что?

— Мама шутит, — выступала в защиту Юся.

— Давайте оставим бабушку с внуком, — миролюбиво предлагала Полина Сергеевна. — Ничего страшного она с ним не сделает. А сами пойдем накрывать стол к ужину.

Бабушка Клава выдерживала не более пяти минут общения с младенцем.

Олег Арсеньевич и Полина Сергеевна никогда не строили иллюзий относительно долговечности брака сына с Юсей. И все-таки не ожидали, что охлаждение наступит столь быстро. Арсений все меньше времени проводил дома. Уходил вечером на лекции, потом, по его словам, занимался в библиотеке. «У меня курсовая, семинар, доклад… — отвечал Сенька на жалобы жены. — Мне нужно готовиться, а дома никаких условий». Юся ревновала, не верила, что он целыми днями торчит в библиотеке. Наверное, гуляет, шляется с приятелями по барам, и не только с приятелями. А она — как в тюрьме заточенная.

Вольная птица, не привыкшая к режиму и систематическому труду, Юся вначале воспринимала свое материнство как подвиг, а потом этот подвиг ей надоел. Если уж сравнивать Юсю с птицей, то она походила на гусыню с ненасытным аппетитом. С детства она неправильно питалась, обожала бутерброды. Дверца холодильника постоянно хлопала — это Юся делала себе бутерброды с колбасой, с сыром. Она любила навалить на кусок хлеба кабачковой или баклажанной икры или намазать хлеб толстым слоем масла, а сверху водрузить порезанное на две половинки яйцо вкрутую. Запивать предпочитала пивом, купленным во время прогулки с ребенком, пила тайком, прятала пустые бутылки и банки в детской коляске. Юся ела и ела — заедала депрессию, при этом постоянно читала про диеты в глупых журналах, которые покупала пачками.

Она не влезала в старую одежду и в ту, что купила ей после родов свекровь.

Полина Сергеевна слышала, как жалуется Юся по телефону матери:

— Мне даже ходить не в чем! Нет, ты не покупай, ты не фирменное купишь. Приезжай, посиди с Эмкой, дай денег, я сама по магазинам прошвырнусь… Я не просила у них денег, сами должны видеть… А что Сенька? Он же студент, ему мамочка с папочкой все на голубой тарелочке…

В мае Юсю с ребенком перевезли на дачу. Полина Сергеевна взяла неделю отпуска, чтобы помочь им обустроиться. На выходные приехал Сенька с ватагой приятелей. На Юсю было жалко смотреть: на фоне стройных длинноногих девушек, остроумных, раскованных, легко жонглирующих английскими словами, Юся выглядела туповатой незнайкой. Она не могла поддержать разговоры, так как не разбиралась в их предмете, не понимала студенческих шуток. Отыгрывалась, постоянно шпыняя мужа: «Сенька, принеси… Сенька, отнеси… Сенька, уложи ребенка… Сенька, сбегай в магазин за молоком…» Он послушно выполнял команды, хотя ему хотелось вместе с ребятами пожарить шашлыки, пойти на речку, попариться в бане. Во взглядах, которые Арсений бросал на жену, уже не плескался восторг любви. Да и сложно восхищаться красной потной женщиной, которая едва сдерживает клокочущую внутри яростную ревность.

Полина не знала, что делать. Помочь сохранить этот брак? Например, пригласить няню, а Юсю отправить учиться или работать? Или пусть все катится к логическому финалу? Ответа она так и не нашла, потому что вскоре навалились совсем другие проблемы.

* * *

Во время диспансеризации у Полины Сергеевны гинекологи нашли опухоль. Анализы показали рак. Ей сделали операцию, через два месяца еще одну. Потом с небольшими перерывами три курса химиотерапии. Полина Сергеевна зависла между жизнью и смертью. Олег Арсеньевич посерел лицом, у него стали дрожать руки. Ему было бы легче расстаться со своей жизнью, чем потерять Полиньку. Сын, когда приходил в больницу, тоже не мог спрятать тревоги и страха. Полина Сергеевна напрягала все силы, чтобы успокаивать их, вселять надежду, веру в благоприятный исход. Полина Сергеевна была очень слаба, но сын и муж по-другому, психологически, еще слабее. Юся свекровь не навещала, к счастью. Юся панически боялась больниц, а слово «рак» ей внушало такой суеверный ужас, словно она могла заразиться страшной болезнью, только переступив порог клиники.

Один раз прорвалась Клавдия Ивановна. Увидев ее, входящую в палату, Полина Сергеевна застонала:

— О нет!

Натянула на лицо одеяло и заговорила о том, что ей плохо и она не может разговаривать, просила позвать медсестру. Это было неделикатно и некрасиво. Но тратить себя на красивые и деликатные слова для Клавдии Ивановны Полина Сергеевна не могла.

Единственным человеком, чье посещение не требовало напряжения эмоций, а, напротив, приносило уверенность и спокойствие, была подруга Верочка. Она относилась к болезни Полиньки без паники и дурных предчувствий, словно роковой диагноз был не страшнее осложнений аппендицита.

Вера Михайловна приносила книги и, раскладывая их на тумбочке, комментировала:

— Это для души, чудные стихи — легкие и одновременно глубокие. Обрати внимание на описание природы, она не просто оживает, а пахнет, звучит. Это детектив, глупый, но захватывающий. Вот мемуары Шульгина, ты их, кажется, не читала. Меня более всего поразило описание разложения в русской церкви накануне революции. А это воспоминания Варенцова. Он был купцом, а мемуаристы из этого сословия — большая редкость, и мы практически не знаем быта и нравов купечества. Что у нас еще? Женский роман. Не читала, но отзывы восторженные. Говорят, позитивен в высшей степени.

Вера Михайловна веселила подругу, зачитывая письма Ксюши, которая уже около года училась в Англии, вела разудалый образ жизни и переписывалась с Верой Михайловной по электронной почте. Ксюшины стиль и слог были очень современны, то есть примитивны и вульгарны. Однако забавны. Ни с кем другим Вера Михайловна не стала бы поддерживать эпистолярные отношения такого уровня, но к Ксюше питала слабость.

— …и далее она пишет: «Сейчас я закладываю с одним индусом. Приобретаю международный опыт. Классно! Жалко, нет в округе приличного негра…» Как тебе это нравится?

— Кошмар! — улыбалась Полина Сергеевна. — Развратная девица.

— Согласна. Но эта девица постоянно выискивает и шлет мне статьи по твоему заболеванию. И даже готова перевести любую, если та заинтересует твоего лечащего врача.

— Милая девушка!

— Милая развратная… — смеялись подруги.

— Как ты справляешься с работой? — спрашивала Полина Сергеевна.

— Никак не справляюсь. — Вера Михайловна не находила нужным скрывать от подруги правду. — На «свято место» прислали доисторическую рептилию, она даже компьютером не владеет. — Вера Михайловна, пародируя, подняла руки и, как пианистка, ударила по клавишам, вскинула руки и пропищала: — «Ах, у меня получилась буква «мэ», — еще один взмах, — а теперь буква «сэ». Ой, он завис! Почему он у меня все время зависает? Надо перезагрузить?» — И продолжила нормальным тоном: — Зависает, как ты понимаешь, у нее в голове, перезагружать которую бесполезно.

— Как печально, Верочка!

— Общая тенденция, наука чахнет. Помнишь Колесникова? Уехал в Штаты, а Бронштейн — в Мюнхен. Микробиолог Павлова — в Доминиканскую Республику.

— Какая в Доминиканской Республике микробиология?

— Пещерная, наверное, а условия все-таки лучше.

— Утечка мозгов…

— И приток серости, посредственностей. Приличные люди встали на преступный путь, я в том числе.

— Ты берешь взятки или выходишь с кистенем по вечерам?

— Я купила электронную книгу и пиратствую: бесплатно, что есть незаконно, скачиваю интересующие меня книги.

— Авторы тебя простят.

Госпитальные дни, когда Полина Сергеевна по утрам не совершала свой ритуал прихорашивания, можно было пересчитать по пальцам. В те дни она не могла пошевелить рукой и с трудом поднимала веки. Но, чуть окрепнув, доставала косметичку, протирала лицо лосьоном, наносила тональный крем, красила губы.

Однажды медсестра, стоя у штатива для капельницы и ожидая, пока Полина Сергеевна доковыляет от зеркала над раковиной, сказала восхищенно:

— Полина Сергеевна, вы героиня!

— Что вы, Наташенька! Мне никогда в жизни не удавалось заставить себя делать утреннюю зарядку.

Полина Сергеевна отсутствовала дома более полугода. Точнее, между химиотерапиями возвращалась на неделю-две, но чувствовала себя настольно плохо, что в окружающее не могла вникать. Едва набирались силы — снова в клинику. Врачи суеверны, не любят прогнозов на дальнюю перспективу. Но ближайшая радовала — анализы не выявляли метастазов.

Последние полтора месяца Полина Сергеевна провела в реабилитационном санатории, из них тридцать дней вместе с Олегом Арсеньевичем, взявшим отпуск. Она настояла, чтобы муж прошел обследование и получил лечение, следила за его процедурами тщательнее, чем за собственными. Олега Арсеньевича отпустил страх, и лечение очень помогло: нормализовалось давление, исчез тремор, он стал спокойнее, расслабленнее, к нему вернулось чувство юмора. Он строил планы, рабочие и семейные. В семейных почему-то не учитывались Сенька с женой и внук. Когда Полина Сергеевна расспрашивала о них, муж ограничивался одной фразой: «У них все нормально».

А самые последние две недели в санатории Полина Сергеевна вспоминала потом как эгоистически счастливые. Она выздоравливала, смертельный меч перестал свистеть над ее головой. Она была одна, принадлежала, впервые за многие годы, только себе, никто от нее не зависел, не требовал внимания, поддержки, участия. Полина Сергеевна много гуляла по заснеженному парку. Спала, ела, посещала процедуры, не читала книги, не смотрела телевизор, каждую свободную минуту проводила на воздухе. Прохаживаясь по расчищенным аллеям, вдоль которых высились большие, по-новогоднему картинные заснеженные ели, она много передумала, но не смогла бы сказать, о чем именно. Это было второе рождение, а мысли новорожденного — загадка. Возможно, их вообще нет, только наслаждение — дыханием, движением, фактом своего присутствия на земле.

Муж привез Полину Сергеевну домой, и, когда открылась дверь, она едва смогла сдержать горестный возглас. Дом начинается с запаха. Переступаешь порог и втягиваешь носом родной запах, который ни с чем не перепутаешь, который присущ только твоему жилищу-крепости. В их квартире пахло отвратительно — рыбой, несвежими продуктами, грязным бельем и даже содержимым вовремя не опорожненного детского горшка.

Юся, волнуясь, странно пританцовывала: полшага вперед, шаг назад — боялась расцеловаться со свекровью, как бы не заразиться.

— Ой, здрасьте, Полин Сергевна! Ой, от вас половина осталась.

— Заткнись! — бросил ей Сенька, обнимавший мать с излишней силой.

— Ты меня задушишь! — сказала ему мама. — Здравствуй, Юся! Надеюсь, во мне осталась лучшая половина.

Полина Сергеевна вымыла руки в ванной, стараясь не обращать внимания на царившую там грязь. А ведь к ее приезду наверняка готовились, убирали квартиру. Что же тут раньше творилось?

Она прошла в комнату, села в кресло:

— По-моему, кого-то не хватает. Ах, вот и он!

Сенька принес сына и отдал его Полине Сергеевне:

— Вот твоя бабушка!

Ей снова пришлось сдержать горестный вздох. На щеках ребенка язвы и корки экссудативного диатеза, нестриженые жидкие волосенки лезут в глаза. И пахнет от него не молочным младенчеством, а как во всей квартире — гнилостной конюшней.

— Мой славный, мой богатырь, — погладила внука Полина Сергеевна. — А как у него обстоит дело с ребрышками? Надо их пересчитать. Один, два, три, четыре, пять. Да тут лишнее ребрышко, срочно достать!

— Щекотуньки! — весело воскликнул Сенька.

Вспомнил, как мама играла с ним в «лишнее ребрышко». А теперь щекочет Эмку, нежно разведывая пальцами, с какой силой тешить малыша, чтобы было радостно и не больно.

Эмке понравилось, он верещал, размахивал ручками. Во время одного из взмахов прошелся по щеке бабушки и поцарапал, она невольно вскрикнула. У ребенка были длинные ногти с полукружиями грязи под ними.

— Ты бы хоть ребенку ногти подстригала! — зло бросил невестке Олег Арсеньевич.

— А что все я? — с вызовом ответила Юся. — Я тут вообще у вас как рабыня.

— Уж ты переработаешь!

— Юська, заткнись! — гаркнул Арсений.

«У них дошло до откровенной вражды, до ссор», — поняла Полина Сергеевна.

Она прижала к себе внука, посмотрела на мужа и сына, сказала:

— Вот поэтому я и выздоровела.

Часть вторая

На работу Полина Сергеевна не вышла. Она занималась внуком и драила квартиру, метр за метром. Юся вначале помогала, то есть получала задание утром, например, вымыть кафель в ванной, двадцать минут возила тряпкой по стенам и докладывала о готовности. Но это была не уборка, а халтура. На кафель следовало нанести специальное средство, дать ему подействовать, а потом каждую плитку отдраить металлической губкой, стыки между плитками с помощью зубной щетки вычистить до белого цвета.

Полина Сергеевна не любила руководить и учить человека тому, что он заведомо считает ненужным и глупым. Любовь к чистоте — в ряду человеческих качеств, как любовь к музыке, к природе, к животным. Наличие или отсутствие того или иного качества — это не плохо и не хорошо, это данность, и без особой нужды никто не станет развивать в себе природой не заложенные качества, скажем, интерес к энтомологии. У Олега Арсеньевича были друзья со школы — семейная пара, — заводилы во время августовских встреч, туристы-альпинисты, байдарочники, гитаристы, любители розыгрышей, никогда не унывающие, веселые ребята, душа любой компании. Но бывать у них дома Полина Сергеевна не любила, потому что боялась подцепить, принести на одежде или в сумке тараканов или клопов, — их квартира напоминала бомжатник. А у другой приятельницы жилище походило на операционную, в которой было страшно ступить и нарушить стерильную чистоту. Эта приятельница была бесцветной личностью, скучной, унылой и справедливо одинокой. Она начинала звонить за два месяца до августовской встречи, и ее приглашали из жалости и по привычке. Если бы не звонила, не вспомнили бы о ней, статистке без слов.

Юся не обладала природной чистоплотностью, ходить за ней и тыкать носом в дурно выполненную работу Полина Сергеевна считала себя не вправе. Она, Полина Сергеевна, хотела жить так, как хотела, и Юся не была обязана потакать прихотям свекрови. Другое дело, что и материнские обязанности Юсе были в тягость. Тут уж Полина Сергеевна проявила твердость: хочешь, девочка, не хочешь, а потрудись, чтобы ребенок был чист, ухожен, здоров. Сопротивление Юси сначала было тихим, вялым: «А зачем это надо? Да кому это надо! И так сойдет!» Полина Сергеевна объясняла, кому и зачем надо и почему не сойдет. Доводы свекрови Юсе казались надуманными, требования — чрезмерными. Юсино сопротивление перешло в стадию открытого протеста, она стала уходить из дома. Первые отлучки были короткими и не ежедневными. На лице у Юси, когда она возвращалась, было просительно нахальное выражение, как у человека, который готов извиниться, но не собирается измениться. Потом из этого выражения «извиниться» исчезло, Юся уходила каждый день. В определенном смысле Полине Сергеевне стало легче, потому что рассчитывать только на себя проще, чем иметь дело с ненадежным ленивым партнером.

Юсе, молодой здоровой женщине, не приходило в голову, что свекровь, формально и фактически инвалид, взвалила на себя непосильную ношу. «Это ей надо, а мне не надо», — отвечала невестка Олегу Арсеньевичу, когда тот пытался ее пристыдить.

— Оставь! — просила мужа Полина Сергеевна. — Из нее помощница как из бетономешалки рояль.

— А где она целыми днями пропадает?

— Понятия не имею. Говорит, что ищет работу.

— Но по утрам эта клуша тебе помогает?

— Конечно, помогает, не переживай.

Муж и сын уходили рано и не знали, что Юся спит до полудня. Потом обедает, наряжается и отбывает в неизвестном направлении. Если Полина Сергеевна просила невестку сходить в магазин или в аптеку, та выполняла просьбу как одолжение. По вечерам Юся часто возвращалась навеселе, от нее пахло перегаром и табаком.

В Полине Сергеевне росла и крепла новая любовь — к внуку. Она и раньше его обожала, но это не была настоящая любовь, которая поселяется в каждой клеточке тела, и они уже не могут дышать, петь, ликовать, совершать свой биохимический обменный процесс, если рядом нет ненаглядного. Любовь к внуку походила на любови, начальные, острые, к мужу и к сыну, но и отличалась от них. Они были схожи непереносимостью разлуки, внутренним сладостным дрожанием, захлебыванием от восторга. Но у Полины Сергеевны — невесты и молодой матери душа, как сосуд желаний, была заполнена и другими потребностями, помимо любви к мужу и сыну. Хотелось делать карьеру, путешествовать, читать книги, ходить в кино и театр, на выставки, выращивать цветы и общаться с интересными людьми, очаровывать, кружить головы, разбивать сердца — хотелось многого. Со временем в сосуде желаний убывало. И вдруг почти опустевший сосуд стал наполняться — любовью негаданной и неожиданно сильной. Это была любовь-открытие. Полина Сергеевна не могла предположить, что ей уготованы какие-то чувственные открытия, ведь что положено, она уже испытала, пережила, и дальше — только тихое угасание, сохранение и лелеяние того, что осталось.

— Ты подарил мне новый мир, — говорила она внуку.

— Гу-гу, — отвечал Эмка.

— Мы отлично понимаем друг друга.

С Олегом Арсеньевичем происходило нечто схожее. Теперь, когда между ним и внуком не стояла Юся, он по-другому смотрел на малыша, по-другому играл с ним, мог смеяться счастливо-бездумно над тем, как Эмка пускает пузыри или пытается засунуть ножку в рот. Олег Арсеньевич ползал по комнате на четвереньках, посадив внука на спину и издавая крики диких индейцев. Эмке ежедневно по сорок минут нужно было сидеть в ванне, наполненной отварами череды и чистотела, чтобы вылечить диатез. Дедушка придумывал ему игры с корабликами и водоплавающими игрушками. А после этих игр сам убирал в ванной, забрызганной от потолка до пола.

Полина Сергеевна, никогда не повышавшая голоса, дважды все-таки сорвалась на крик. Первый раз это случилось при очередной перепалке мужа и сына с Юсей. Теперь они оба не переносили Юсю, она их раздражала, как гвоздь в ботинке.

— Прекратите! — воскликнула Полина Сергеевна. — Немедленно прекратите! Вы ведь взрослые люди и должны понимать, что ссорами ничего не добиться, не решить, не выправить. Я не могу жить в обстановке ссор. Они меня убивают, — добавила она тихо.

— Вот именно! — самодовольно усмехнулась Юся, по-своему растолковавшая взрыв свекрови. — Хватит меня шпынять!

Сенька и Олег Арсеньевич стиснули зубы и посмотрели на нее с ненавистью, которую называют испепеляющей — поднеси спичку, и Юся запылает. Юся была несгораемой.

Второй раз досталось бабушке Клаве. Полина Сергеевна оставила ее с внуком, а когда вошла на кухню, увидела, что в одной ручке у Эмки соленый огурец, а в другой кружочек копченой колбасы. То и другое он толкает в рот.

— Что вы творите! — бросилась к внуку Полина Сергеевна. — Как вы можете!

Эмка расплакался — испугался бабушкиного крика и обиделся, что лишили вкусненького.

— А что такого? — выкатила рачьи глаза Клавдия Ивановна. — Я своей Люське еще месячной огурчик давала, дети любят посолониться.

— Вы могли… — задыхалась от негодования Полина Сергеевна, — могли… давать ей хоть цикуту. Может, и к лучшему было бы. Но у мальчика тяжелейший диатез! Мы два месяца пытаемся вылечиться без применения гормональных средств. У него строжайшая диета! А вы… — «Дура набитая!» — хотелось крикнуть Полине Сергеевне. — Если вы такая добрая бабушка, покупайте ему финское козье молоко, пятьсот рублей за литр! Я вам запрещаю, слышите? Запрещаю давать что-либо ребенку. Я пожалуюсь Олегу Арсеньевичу!

— Поль, ладно тебе! — струхнула Клавдия Ивановна. — Ну все, проехали. Слушай, а цукута — это что? Вроде цукатов?

Юся где-то пропадала, а Сенька стал чаще бывать дома. В зимние каникулы съездил с приятелями на три дня покататься на лыжах, остальное время провел с родителями и сыном. Про Сеньку нельзя было сказать, что он обожал сына так же безоглядно и безрассудочно, как дедушка с бабушкой. Но как только Эмка перестал быть неотъемлемой частью Юси, Арсений стал по-другому смотреть на сына, точнее сказать — приглядываться к нему и прислушиваться к себе. На первых порах Сенькой двигало чувство ответственности, родительского долга — раз мама плохая, то папа обязан выполнять ее функции, хотя бы частично. Однако очень скоро эта ответственность перешла в глубокую привязанность, тем более что Сеньке не приходилось надолго погружаться в рутинные обязанности вроде приготовления ребенку еды или стирки, Полина Сергеевна всегда была рядом. Сенька развлекался тем, что учил одиннадцатимесячного сына вещам, к которым тот физически не был готов.

— Эмка, скажи «синхрофазотрон». И мы станем миллионерами. Ну, давай, дружище, син-хро…

— Бу-бу…

— Ладно, тогда «баба». Поехали: ба-ба! Мама, он тебя уже может называть!

— …Мы освоили цвета! — гордо сообщал Сенька родителям. — Демонстрируем! Только в нашем цирке, уникальное представление, чудо-ребенок! Рассаживайтесь согласно купленным билетам.

Он расставлял на ковре разноцветные кубики — красный, желтый, зеленый и синий. Командовал сыну:

— Эмка, ползи, возьми желтый.

Малыш споро на четвереньках подползал к кубикам. И брал желтый.

Публика аплодировала.

— А теперь зеленый. Эмка, зеленый! Как кузнечик. В траве сидел кузнечик, зелененький такой. Зелененький!

После некоторого раздумья малыш брал красный кубик.

— О! — хватался за голову Сенька. — Позор джунглям!

Подражая отцу, Эмка обхватывал голову ручонками, зажмуривал глаза и качался из стороны в сторону. При этом настолько походил на забавную мартышечку, что все покатывались от смеха.

Когда Эмка сделал первые самостоятельные шаги, Сенька завопил на всю квартиру:

— Он пошел! Сам! Ко мне! Мама, папа, скорей идите, смотрите, он пошел. Ко мне!

«Такой же ребенок», — подумала Полина Сергеевна о ликующем сыне, который видел свою заслугу в том, что Эмка сделал первые шаги ему навстречу.

Окруженный заботой и любовью, живущий по строгому режиму, Эмка окреп, хорошо спал и ел, настроение у него было веселое, он хохотал по каждому поводу и улыбался в ответ каждому, кто улыбался ему. Если Эмка вопил и плакал, то чаще всего это был своего рода актерский плач. Ему не разрешали толкать в розетки острые предметы или кушать землю из цветочных горшков. Уличенный в этих занятиях и наказанный (его оттаскивали, говорили «нельзя!»), Эмка безутешно рыдал, при этом тихо подползал к розетке или к горшку. Замолкал на секунду, вопросительно смотрел на бабушку.

— Нельзя!

Снова плакал и передвигался в сторону заветных предметов.

Опять замолкал, надувал губки и смотрел на бабушку.

— Все равно нельзя! Я прекрасно вижу твои уловки, и твои рыдания на меня не подействуют. Ползи-ка лучше обратно. Хочешь, я тебе дам поиграть кастрюли?

У Эмки было много игрушек, но почему-то он любил играть с кухонной утварью.

Доктор Рубинчик, в котором Юся разочаровалась («Много из себя строит, — говорила она. — Обозвал меня идиоткой. Сам пигмей!»), теперь снова был частым гостем в их доме.

Во время первого посещения он спросил:

— А где мамочка?

— Отсутствует.

— Понятно.

Что ему было понятно, Полина Сергеевна не стала уточнять.

— Теперь вы будете иметь дело со мной. Меня зовут Полина Сергеевна. Доктор, у меня к вам есть ряд вопросов. Уместно их задать сейчас или когда вы осмотрите ребенка?

Полина Сергеевна реанимировала свои прежние знания о детском здоровье и подкрепила их современной информацией. Ее настольными книгами в последнее время были исключительно издания по педиатрии.

С доктором Рубинчиком они нашли общий язык. Не с первого визита, но присмотрелись друг к другу и нашли.

— Семен Семенович, я подозреваю, если ошибаюсь, не судите строго, что у Эмки небольшая дисплазия тазобедренного сустава и гипертонус икроножных мышц. Посмотрите, как он выворачивает левую ножку.

— Его осматривал ортопед?

— Не знаю. К сожалению, на многие ваши вопросы я могу ответить лишь: «Не знаю». Меня долго не было дома.

— В месяц, в три и в полгода ребенок должен был пройти всех специалистов. Гипертонус есть, вы правы. Думаю, массажем и упражнениями можно будет исправить, но точнее скажет ортопед. А что у нас с дерматитиком? А с дерматитиком у нас отлично, щечки чистые и гладкие, что твое яичко. Чего вы смеетесь, Полина Сергеевна? Ну, простите, мы, врачи, — циники… финики… пряники, — бормотал Рубинчик. — В изгибах локтей и под коленками, видите? Самые зловредные места. Попробуем одну хитрую присыпочку. Будете опылять после ванны.

— Ослаблять диету, вводить новые продукты еще рано?

— Рано, потерпите. Иначе картина будет смазана… картина… витрина… малина… В принципе я доволен. Да, доволен! Это видно невооруженным глазом. Отличный малыш.

— Спасибо! Я тоже довольна и хочу вам выразить большую благодарность…

— Зачем большую? Мой гонорар не увеличился.

«Какой он милый! — думала Полина Сергеевна. — Задиристый, но это, наверное, преодоление комплекса коротышки. Отличный врач, нам с ним повезло. Надо позвонить Леночке, которая его рекомендовала. Я выпала из светской жизни, и мне почему-то совсем в нее не хочется».

В первый день рождения малыша Полина Сергеевна хотела напомнить Юсе, когда та уходила из дома, что сегодня Эмке исполняется год и вечером планируется праздничный ужин. Но ничего не стала говорить. В конце концов, мать должна помнить о подобных датах. Полина Сергеевна не могла простить Юсе того, что в положенные сроки ребенка не осмотрели специалисты. Обнаруженные проблемы были не страшными, но все-таки требовали внимания, лечения. Эмке даже не сделали календарных прививок.

— Так он все время диатезом обсыпанный, — оправдывалась Юся. — И потом, есть теория, что прививки вредны.

— Теоретик! — едко цедил Олег Арсеньевич, но, заметив предупреждающий взгляд жены, вспомнив обещание не устраивать ссор, возмущенно шуршал газетой, закрывался ею.

Полина Сергеевна сделала и украсила маленький тортик из галет, пресных и безвкусных, но только их диета позволяла Эмке. Посередине тортика воткнули одну свечу. Эмка сидел в высоком детском стульчике, наряженный в новый комбинезончик, со смешным блестящим конусом на голове. Мужу и сыну, которые намеревались сесть за стол в домашней одежде, Полина Сергеевна велела переодеться.

— Майки, тапки… Что за вольности? У нас торжество. Рубашки… можно без галстуков, но ботинки обязательны!

Сама она надела красивое платье, обулась в туфли на каблуках. Это было маленькое тихое торжество, теплое, семейное и уютное. Когда за столом собираются родные и любимые — те, кто ценит повод торжества, кто понимает, что жизнь состоит из таких вех, из ритуального по дате, но не казенного по чувствам выражения любви и признательности, тогда происходящее и становится праздником.

Эмке очень понравилось задувать свечу. Он требовал ставить ее обратно, чтобы снова задувать и задувать. Потом ему сказали, что тортик разрешается кушать. Вилочкой, а если не получается, бог с ними, с хорошими манерами, можно брать руками.

— Мама и папа, — поднял фужер с шампанским посерьезневший Арсений. — Я вам очень признателен… типа…

— В смысле, — подсказала Полина Сергеевна.

— Да, в смысле — благодарен. За Эмку и вообще. — Он волновался, подбирая слова. — Я вам благодарен, что не упрекаете меня, мол, мы говорили, а ты уперся рогом. Ну, было, уперся. Был не прав. Это очевидно. Если можете… вы и дальше… не надо, ладно? Не надо тыкать меня в старое, пожалуйста. Я ведь не дурак у вас, я сам все понимаю. И обещаю вам! Честно обещаю, такое больше не повторится.

У Полины Сергеевны перехватило горло. Олег Арсеньевич кхыкал, точно сдерживал кашель. Нужно было как-то пошутить, сбить пафос, как обычно они делали в слишком уж патетические моменты. Например, попросить Сеньку вторую жену выбирать не на рынке. Но никто ничего не сказал, молча сдвинули фужеры.

* * *

Юся превратилась в приживалку, которая уходит, когда ей вздумается, приходит, когда захочет, а то и вовсе не приходит, где-то ночует. Если не приходит, даже лучше, свободнее. Ее кормят, стирают ее вещи, ни о чем не спрашивают, ни в чем не упрекают. Не любят, но терпят.

— Это ненормально, — говорил муж Полине Сергеевне. — Надо что-то делать.

— Конечно, ненормально, но что мы можем сделать?

— Лишить ее родительских прав?

— За что? Ногти ребенку вовремя не подстригает? Как говорил Базаров, она мать, и она права. Право всегда на стороне матери.

— Твой Базаров чепуху молол, к тому же плохо кончил. Она не мать, а акула — жирная тупая хищница!

— Олег, я тебя прошу! — морщилась Полина Сергеевна, но невольно подключалась к поношению невестки. — Какая же она акула? Она мелкий хищник, вроде пираньи. Если Юся уйдет, то заберет с собой сына. И будет его воспитывать на пару с Клавдией Ивановной. Мы окажемся бессильны. Сенька — студент, его никакой суд в расчет не возьмет. Мы с тобой даже опекунство при живых родителях оформить не сможем. Я тебя умоляю: не нужно никаких резких действий, пусть все идет как идет. Наберись терпения.

— И сколько нам придется терпеть это животное, именуемое матерью?

— Сколько нужно. Терпение — одна из немногих человеческих добродетелей, которая всегда бывает вознаграждена. У Юси в руках оружие, против которого мы бессильны.

— И она может вить из нас веревки?

— Увы.

Выход нашла сама Юся. Она вдруг стала покладистой, с ее лица исчезло выражение оскорбленной добродетели — мол, я вам ребенка родила, в котором души не чаете, спасибо скажите! Она смотрела как человек, желающий и не решающийся о чем-то попросить. Полина Сергеевна заподозрила, что у Юси появился любовник, с которым она хотела бы связать жизнь. Но Полина Сергеевна ошибалась. Юся, оказывается, собралась за границу.

— У меня подружка есть, Надька, — начала Юся разговор со свекровью. — Три года назад в Америку уехала, классно там устроилась, вся в шоколаде. Надька в отпуск приехала, рассказывает, как в Штатах клево, не то что у нас — сплошной бардак.

— К чему ты клонишь?

— Надька меня с собой зовет. Съезжу на месяц, а? Я же два года с ребенком безвылазно!

— Год.

— Что?

— Эмке недавно год исполнился.

— А до этого я беременной была, — напомнила Юся. — Полин Сергевна! Меня только вы понимаете… иногда. Я знаю, вы все думаете, что я Сеньку соблазнила, совратила, на себе женила. А между прочим, не так было! Он приклеился как банный лист, не отдерешь. Проходу мне не давал, встречал, караулил. Конечно, в смысле секса он был мальчишка неопытный, но сильно хотел…

— Уволь меня от этих подробностей! Я отношусь к тем людям, которые считают, что родители и дети пола не имеют.

— Как это?

— Их интимная жизнь не обсуждается. Я никогда не интересовалась тем, что происходит за дверью родительской спальни, и половые доблести или проблемы сына — не моего ума дело.

— Я только хотела сказать, что у каждого своя правда.

— Юся! Какая «своя правда»? — нахмурилась Полина Сергеевна, которую неприятно задела попытка невестки втянуть ее в обсуждение гиперсексуальности сына-подростка. — Что значит «своя правда»? Что любые действия и поступки могут быть оправданы? Допустима правда вора, грабителя, насильника, террориста?

— Но я же ничего у вас не своровала!

— Юся, я только хотела сказать, что те или иные хлесткие фразы, так называемые афоризмы под маской народной мудрости, подчас абсурдны и выдают глупость говорящего.

— Конечно, вы все очень умные! Сенька мне тоже мозг проел — иди учись. А я не хочу! Ну, ненавижу я учебу, не идет она в меня! Школа — это был мрак, мучение. И опять? Нет, извините, не надо! Чтобы быть хорошим человеком, не обязательно высшее образование. — Юся с опаской посмотрела на свекровь: не ляпнула ли опять неправильный афоризм?

— Ты совершенно права, — кивнула Полина Сергеевна. — Научить взрослого человека доброте, состраданию и порядочности невозможно, и дипломов за эти качества не выдают. Так что там с Америкой?

— Я жуть загорелась поехать! Такой шанс раз в жизни выпадает. Если получится хорошо устроиться, потом Сеньку и Эмку вызову.

«А вот это — дудки!» — мысленно возразила Полина Сергеевна и спросила:

— Ты говорила с Арсением?

— Не. Вы поговорите, ладно? И с Олегом Арсеньевичем тоже.

Сенька брезгливо пожал плечами:

— Пусть делает что хочет.

У Олега Арсеньевича мысль сразу заработала.

— Так-так! Зови сюда эту эмигрантку.

Юся пришла и встала перед ним робкая, как школьница.

Олег Арсеньевич начал с угроз:

— Юся, ты меня знаешь?!

— Ага! — шумно сглотнула Юся.

Она боялась свекра. Но в то же время считала его рохлей. Другие чиновники из мэрии дворцы в Подмосковье строят, а Олег Арсеньевич сам плиткой дорожки на даче мостит.

— Значит, за границу собралась? — продолжил Олег Арсеньевич. — Ну-ну. Мы не будем возражать, но только при одном условии — ты разводишься с Сенькой и даже не заикаешься о том, чтобы взять с собой Эмку. В противном случае ты не получишь визы, я тебе обещаю. Или тебя с шумом и треском задержат в аэропорту, будет такой скандал и позор, который тебе и не снился. Иди и думай!

— Зачем ты ей дал время на раздумье? — шепотом спросила Полина Сергеевна мужа, когда Юся ушла. — Неизвестно, какие процессы у нее в мозгу происходят и как все может повернуться. Нет, я не могу пустить дело на самотек.

Полина Сергеевна постучала в комнату, где ссорились Юся и Арсений:

— Можно? Я хотела бы поговорить с Юсей, сынок, оставь нас, пожалуйста! Впрочем, оставайся. Дело ведь вас обоих касается. Юся, ни для кого не секрет, что ваш брак трещит по швам и перспективы не имеет.

Лица молодых людей, взгляды, которыми они обменялись, не оставляли сомнения в справедливости этих слов.

— Развод, Юся, вовсе не ущемляет твоих прав. Напротив, открывает для тебя новые возможности.

— Да прям! — капризно надула губы Юся. — Я буду разведенкой.

— Можно сказать и по-другому — свободной женщиной, — миролюбиво продолжила Полина Сергеевна. — Ты поедешь в Америку свободной женщиной, не исключено, что встретишь там достойного мужчину, с которым захочешь узаконить отношения. Кроме того, оформление выездных документов, пока ты замужем, связано с большими бюрократическими препонами. И в Америке с тебя на каждом шагу: при поступлении на работу, получении вида на жительство, съеме квартиры — будут требовать нотариально заверенное, переведенное на английский язык согласие мужа. Все это достаточно хлопотно и ставит тебя в большую зависимость от желаний или нежеланий Арсения, его настроений.

Сенька с удивлением посмотрел на маму: не подозревал, что она умеет врать на чистом глазу.

«Помалкивай! Сотри с физиономии это пуританское возмущение моим лукавством! Сейчас решается твоя судьба!» — взглядом приказала мать сыну.

— Юся, — закончила Полина Сергеевна, — спокойно обдумай все «за» и «против». Оба думайте!

— Фиг ты получишь Америку, если не разведемся! — услышала, выходя из комнаты, Полина Сергеевна угрозу сына.

Их развели, и Юся улетела в Америку. Полина Сергеевна, ее сын и муж ходили по квартире и улыбались каждому углу, точно Юся была сколопендрой, которая прежде пряталась по щелям, а теперь уже не могла вылезти на свет. Полина Сергеевна чувствовала Юсин душок — смесь женского пота и дешевых, фальшиво фирменных томных духов.

— Пока вы такие блаженные, а значит, добрые, — сказала Полина Сергеевна, — воспользуюсь моментом и попрошу вас о подвиге. Мы с Эмкой переедем на дачу, а вы пригласите мастеров и сделайте ремонт в квартире.

— Так точно, мой генерал! — ответил муж.

Часть третья

Их жизнь потекла мирно и счастливо. Ее центром был Эмка. Вокруг — дедушка и бабушка, чей век хоть и не грозил оборваться вскорости, все-таки катился к закату, и Сенька, раненый волк, зализывающий раны. Эмка был отрадой — существом постоянно меняющимся, растущим, каждый день преподносящим что-то новое, не знавшим, что такое дурное настроение, но способным рыдать и плакать из-за ерунды, а через минуту снова смеяться, шалить, проказничать. А когда во время болезни Эмка становился слабеньким, сердце трепетало от жалости, но даже в этой жалости была сладость, потому что никакая другая жалость, ни к кому другому, не могла дарить умиление — ребенком и самим собой — таким, оказывается, нежным и трепетным.

Полина Сергеевна часто думала, что если вести дневник, записывать каждый день за малышом его действия, потешное коверканье обычных слов и изобретение собственных, а потом издать этот дневник, то книга стала бы бестселлером. У нее самой, как у сотен тысяч мам, не оставалось на это времени.

Начав говорить, Эмка все произносил на «ка»: бабушка — бабака, дедушка — дедака, собака — кабака. И только папа был папа.

— Папа прикака! — что означало «папа пришел», вопил Эмка и мчался в прихожую встречать отца.

Лишенный матери, Эмка был окружен любовью, но любовью не безрассудной. Полина Сергеевна не была бабушкой в традиционном амплуа — бабушкой, которая может себе позволить баловать ребенка, потому что есть строгие родители, пресекающие капризы, вздорность и непослушание. Эмку наказывали с той же частотой, с какой наказывают каждого мальчишку. Из мальчиков, не усвоивших понятия «нельзя» и «надо», вырастают лентяи, безответственные личности, не признающие законы нравственные и моральные.

Как-то Олег Арсеньевич, придя домой, потянул носом:

— Чем у нас пахнет? И где внук?

— Стоит в углу, — ответила Полина Сергеевна. — Мы с Верочкой пили чай на кухне, Эмка смотрел мультики в гостиной. Мы заболтались, мультики кончились. Эмка, только представь, вылил в ванну содержимое всех бутылочек и флакончиков. Пену для бритья, кстати, тоже напустил, и ваши лосьоны, и мои кремы! Самое ужасное, Олег! Он еще пробрался в нашу спальню и в добавление к стиральным порошкам и кондиционерам для белья выплеснул мои духи! Все! В том числе те, что ты подарил мне на день рождения! Я была готова его четвертовать!

Дедушка, за день соскучившийся без внука, был настроен благодушно и размера потерь сразу не оценил.

— Ну что, парфюмерный террорист, — спросил он четырехлетнего внука, — ты понял, что так делать нельзя?

— Да, дедушка, я все понял, скажи бабуле, чтобы меня выпустила, я в туалет хочу.

— Ничего ты не хочешь, — возразила бабушка. — Ты уже три раза в туалет отпрашивался. Почему нельзя устраивать подобные эксперименты?

— Ну-у-у, — протянул Эмка, — потому что почему-то, и ты ругаешься.

— Видишь? — повернулась к мужу Полина Сергеевна. — Я ругаюсь! Он не понимает вредности своего поступка. Будет стоять в углу, пока не поймет.

— Минуточку! — С лица Олега Арсеньевича сползла покровительственная улыбка. — Что, выходит, нам с Сенькой завтра нечем бриться? И после бритья…

— Также нечем стирать белье, мыть голову и чистить зубы, — подхватила Полина Сергеевна. — О чем я и толкую. А Эмка — «бабушка ругается». Он не сознает пагубности своей шалости, ему весело и интересно…

— Ему будет очень интересно, — разорялся теперь уже всерьез дедушка, — когда я возьму ремень и вправлю ему мозги через мягкое место!

— Олег, подбирай выражения, — тихо сказала Полина Сергеевна и уже громче продолжила: — С ремнем в руках с ним будет разговаривать папа. А мы сейчас пойдем ужинать. Без Эмки! И будем пить чай с творожными шариками, очень вкусными. Если они кончатся…

— А-а-а! — затопал ногами и завопил Эмка. — Хочу шариков! Я больше не буду, я все понял про губность!

— Про что? — переспросил дедушка.

— Пагубность — это вред, — пояснила бабушка внуку, — и никакого отношения к губам не имеет.

— А почему тогда дедушка говорит, что я губы раскатал на его бинокль?

— Ты брал мой бинокль? Кто тебе разрешил?

— Я не полностью брал, только чуть-чуть, и он сам упал.

— Да что же это такое! — всплеснула руками Полина Сергеевна, косясь на мужа, который онемел от возмущения. — Эмка, тебя нельзя оставить ни на минуту! Что ни шаг, то происшествие!

— Пеленать его! — забушевал дедушка. — В смирительную рубашку! На цепь! Чтобы без происшествий!

В комнату зашел Арсений, вернувшийся с работы:

— По какому поводу сыр-бор?

— Папа, я не виноват! Я просто такой… сам собой происшественник.

— Кто-кто?

— Хватит, — сдалась Полина Сергеевна, — так мы до полуночи не сядем за стол. Эмка, папа с тобой разберется после ужина. А сейчас идите мыть руки. Средством для посуды, другого мыла в доме нет.

— А у меня чистые руки! — радуясь отсроченному наказанию, выбежал из угла Эмка.

— Нет, не чистые! Ты этими руками смотрел телевизор.

Полина Сергеевна поняла, что сказала что-то не то, когда сын и муж рассмеялись.

Арсению отводилась роль верховного судьи и карателя. Карателем он был теоретическим, потому что на ребенка никогда руки не поднимал, но грозил, и Эмка к отцовским угрозам относился со страхом.

— Я получаюсь каким-то папой-жупелом, — говорил Сеня маме.

— Ты для Эмки — царь, бог и воинский начальник. Это правильно. Авторитет отца, как и материнская любовь, заменителей не имеют.

— Материнскую меняем на башинскую, и уравнение имеет смысл. Мама! Я всегда знал, что ты у меня замечательная, что мне повезло. Но я был маленьким, глупым, не мог полностью оценить… А сейчас вижу…

— Да? — весело спросила Полина Сергеевна, хотя у нее стиснуло горло. — Заметно? Если бы ты нарисовал фломастером на обоях, то на неделю лишился бы мультфильмов, а Эмка отделался предложением разрисовать всю стену. Только вначале представить эскизы.

— Мама, не мультфильмов, а диафильмов, помнишь? — Быстро, для Полины Сергеевны, возможно, слишком быстро, сменил настроение сын. — Мы устанавливали проектор и смотрели на белой стене в гостиной диафильмы. У нас должен быть мешок диафильмов. Где они? На даче? Это будет круто, Эмке понравится.

Муж и сын, к удивлению Полины Сергеевны, как воспитатели оказались догматиками и заскорузлыми пуританами.

Ребенка очень интересует устройство собственного тела. Он может внимательно рассматривать свою ножку, ручку, каждый пальчик, он изучает их, как потом, подростком, станет изучать свой характер, примется вырабатывать в себе, с его точки зрения, необходимые качества. У малыша, естественно, повышенный интерес вызывает то, что необходимо прятать за специальным предметом одежды — за трусиками.

В четыре года Эмку отдали в детский сад. Надо было дать бабушке, которая не отличалась богатырским здоровьем, возможность хотя бы на несколько часов снять с себя ответственность, а Эмке требовалось научиться общаться со сверстниками. Детсад был не простым районным, а от работы Олега Арсеньевича — элитный, выражаясь языком директрисы и воспитательниц. В садик Эмку отвозил утром и забирал вечером отец. Всех, конечно, беспокоило, как Эмка вписывается в коллектив. Но маленький ребенок физиологически не способен на связный долгий рассказ. Он может только отвечать на вопросы, отделывается общими заключениями — хорошо, нормально, воспитательницу зовут Алексеевна Татьяна, я дружил с Колей, а потом с Машей, кормили едой…

Дней через десять от начала социальной жизни Эмка огорошил всех за ужином своим открытием:

— У девочек нет писюна! Бабушка, представляешь? У девочек не писюн, а писька! Вовка сказал, что, если дать конфетку Катьке Петровой, она покажет свою письку. Бабушка, дай мне завтра конфетку в садик, я хочу посмотреть.

Олег Арсеньевич и Сенька подавились, закашлялись и смотрели на ребенка так, словно дитятку втянули в порнографические игрища.

— Вовка совершенно прав, — спокойно сказала Полина Сергеевна. — Мальчики и девочки, мужчины и женщины действительно отличаются. А иначе было бы скучно. Представь, если бы мы все были одинаковые, как гвозди, которые ты с дедушкой забивал на даче в досточку, помнишь? И некоторые, с позволения сказать, гвозди, сейчас уберут с лица ханжеские мины. Ой, что-то я стала все забывать. О чем мы говорили? Старенькая стала.

— Бабака! — Когда Эмка был возбужден, он говорил как двухлетний. — Ты не старенькая, ты вполне новенькая! У тебя тоже есть писька?

— Спасибо, любимый! Вернул меня к теме разговора. Она очень-очень интересная и волнует всех людей. В любом возрасте, от двух лет до погребения, людей волнуют проблемы секса. И кое-кто должен усвоить, — с нажимом произнесла Полина Сергеевна, — что если не отвечать на вопросы, то человек может найти другие, неверные, ответы. Когда папа будет сегодня тебя укладывать спать, вместо чтения книжки вы поговорите о сексе. И папа найдет нужные слова, потому что папа знает, что секс мальчика интересует остро и всегда. А вот дедушка в свое время уклонялся…

— От этого секса? — уточнил Эмка.

— Я не уклонялся! — возмутился Олег Арсеньевич.

— А почему бабушка говорит? — требовал внук. — Какое-то забавное дело, да?

— Есть много забавных дел, — поднялась из-за стола Полина Сергеевна. — Арсений и Эмка убирают грязные тарелки. Дедушка помогает мне накрыть стол к десерту. Сегодня у нас шарлотка с одним вкусным добавлением. Кто догадается, с каким именно, получает приз. Мы сделали все, чтобы возбудить любопытство ребенка, хотя желали погасить. Сеня, тебе, как ты выражаешься, разруливать. Добавление в шарлотку начинается на букву «о». Эмка, ты любишь их щелкать.

— Орехи! — воскликнул малыш. — Я выиграл! Мне приз! А про сукс… сикс… Папа, все равно мне расскажи, мне интересно.

— Кто бы сомневался, — пробурчал дедушка. — Я, выходит, виноват, что тебе не рассказывал на примере птичек и бабочек?

— Папа, ты мне вообще не рассказывал.

— Давай, сынок, исправляй мои ошибки! Беги, читай в Интернете, как просвещать.

— Это наша общая ошибка, — успокаивала мужа Полина Сергеевна, когда они отправились спать. — Мы, я в первую очередь, слишком много времени уделяли интеллектуальному и физическому развитию Сеньки, выпустив из внимания половую сферу.

— Я про нее забыл.

— Я тоже, хотя в литературе описаны половые терзания мальчишек. Собственный ребенок воспринимается каким-то идеальным, стерильным существом.

— Сенька не подкачает. Настоящий отец, верно? — С гордостью, от которой у Полины Сергеевны стало тепло внутри, произнес Олег Арсеньевич. — Мне иногда хочется его оттереть от Эмки…

— Олеженька, честно говоря, ты иногда оттираешь…

— Когда? Приведи примеры!

— Примеров десятки. Ты просто пойми, усвой! Ты — дедушка, патриарх. Сенька — отец! Мы уйдем, а отец останется. Нужно, чтобы у ребенка как можно дольше имелся в жизни ориентир, на который он смотрит и равняется.

— Ты серьезно так думаешь?

— Серьезней некуда.

— Но я же прошляпил его половое воспитание, типа про секс?

— Если еще и ты станешь говорить «типа», то я объявлю лингвистическую забастовку! И буду общаться с вами жестами! Сын разговаривает как приблатненный компьютерный тинейджер, внук намедни сказал, что самим делать пельмени, если они продаются в магазинах, геморройно. Теперь еще и ты!

Педагогические ошибки, допущенные в отношении сына, настолько запали в сознание Олега Арсеньевича, что он часто видел намеки на половой интерес там, где его не было и в помине.

Полина Сергеевна играла с внуком в угадалки: нужно было описать карточку, на которой нарисован предмет, животное, вид спорта и так далее. Пока Эмка был маленьким, описания от него требовались примитивные. Например, зубная щетка — предмет, которым чистят зубы. Эмка рос, и описания усложнялись. Если ты описал правильно, а противник не догадался, тебе очко.

Играли вместе с дедушкой. Эмке попалась все та же зубная щетка.

— Это предмет, которым ты, дедушка, пользуешься утром и вечером. Но иногда забываешь, и бабушке это не нравится. Она трогает предмет, и если он сухой, бабушка недовольна, качает головой.

— Что-о-о? — вспыхнул дедушка. — Почему сухой? Что за безобразие у тебя там нарисовано?

Полина Сергеевна закрыла лицо руками, давясь смехом, тихо спросила мужа:

— Ну, и кто у нас в доме помешан на сексе?

* * *

Юся уехала и пропала, как в болоте сгинула, — ни звонка, ни письма. Бабушка Клава первое время изредка приходила к внуку, но наталкивалась на холодный прием. У Полины Сергеевны не было желания вести с Клавдией Ивановной светские беседы, выслушивать ее жалобы. Полина Сергеевна отвечала односложно, стояла, как страж, наблюдая, как бабушка Клава сюсюкает с Эмкой. Когда Клавдия Ивановна заводила свою обычную песню про вражду с братом, Полина Сергеевна решительно противилась:

— Увольте меня, Клавдия Ивановна, от ваших склок. Я много лет про них слушала и больше, извините, не могу.

Эмке было три с половиной года, когда Клавдия Ивановна неожиданно нагрянула к ним.

— Познакомься, — сказала внуку Полина Сергеевна, — это твоя бабушка Клава.

— Бабушка? — недоверчиво переспросил Эмка. — Как ты?

— Как я.

— А почему она такая раздутая?

— Эмка! — нахмурилась Полина Сергеевна. — Нельзя так говорить! Фигуру человека обсуждать при нем некрасиво! У всех разные комплекции, это зависит от природы, наследственности… в основном…

— Да, внучек! — попеняла бабушка Клава. — Вот вырастешь и тоже станешь кругленький, как я и как твоя мама.

— Моя мама похожа на снеговика?

— Мы не знаем, на кого она сейчас похожа, — честно ответила Полина Сергеевна. — Мы давно ее не видели.

— Папа мне рассказывал, что мама уехала по своим делам…

— Правильно, — перебила внука Полина Сергеевна.

Далее последовал бы текст версии Арсения: «Для мамы ее дела важнее тебя. Это нужно принять как факт. Вот есть факт — утром всходит солнце, мне нужно идти на работу, а тебе в садик. Хочется еще поспать, верно? Но мы не можем уговорить солнце не всходить. И никто не может уговорить твою маму любить тебя. Да и, признаться, не желает. У тебя есть бабушка, дедушка, я — полный комплект. Мы тебя очень любим. Хотя если ты еще раз залезешь в мой компьютер, то моя любовь сильно уменьшится!»

От Клавдии Ивановны узнали, что Юся работает продавщицей в продовольственном магазине на Брайтон-Бич, «живет с одним мужиком, который сам с Украины». Юся на сносях, боится потерять место в магазине, хочет, чтобы мать приехала, помогла с младенцем, а то и вовсе перебралась в Америку, в которой благодать, не то что в Москве. Квартиру свою Клавдия Ивановна намеревалась сдать и уже нашла квартирантов. Но опасалась доверить получение ренты брату и его жене, с них потом не востребуешь. Цель визита Клавдии Ивановны, собственно, и состояла в том, чтобы подключить Полину Сергеевну, Олега Арсеньевича или Сеньку к сбору и накоплению арендной платы. Клавдия Ивановна даже расщедрилась — предложила часть суммы оставлять себе — за хлопоты и на внука.

— Об этом не может быть и речи! — отрезала Полина Сергеевна.

И мысленно добавила: «Мы не хотим иметь с вами никаких дел! Сами готовы доплачивать, только бы вы исчезли из нашей жизни».

Мамы были у всех детей, и Эмка периодически спрашивал про свою маму. Как правило, для этого был толчок извне.

Полина Сергеевна настоятельно предупредила мужа и сына:

— Если речь заходит о маме, следите за своими лицами! Никакой тревоги, озабоченности, тайного знания, до которого Эмка, мол, еще не дорос. Просто тема, просто вопрос и просто ответ. Разговор между прочим, безо всякого акцентирования, углубления в прошлое, в дебри взрослых отношений. Мы ничего не скрываем, но и не делаем из сложившейся ситуации греческой трагедии.

Эмка пришел из сада и заявил:

— Оля Семина говорит, что меня бросила мама.

— Далеко бросила? — не отрываясь от газеты, уточнил дедушка.

— Зайку бросила хозяйка, — подхватила, забормотала Полина Сергеевна, переворачивая котлеты на плите. — Под дождем остался зайка… На этих новомодных керамических сковородах котлеты летают, как фигуристы. Так, о чем мы? Оля Семина? Это та, на которой ты хотел жениться, а потом передумал в пользу Кати Хворостовской? О, женская месть!

— Скажи ей, что она дура, — посоветовал дедушка.

— Нет, Эмка, не говори так! — не согласилась бабушка. — Грубость украшает мужчину только на боксерском ринге, а настоящие мужчины с девочками не дерутся.

— Если человек не знает, что она дура, ей надо объяснить, — отложил дедушка газету.

— Я вообще против того, чтобы внук использовал в речи слова, которые программа проверки орфографии в компьютере подчеркивает красным!

Эмка послушал-послушал спор дедушки с бабушкой и сделал вывод:

— Я понял, что правильно не женился на Оле, потому что она дура, но говорить об этом нельзя, и потому что мама не могла меня далеко бросить, я ведь тяжелый.

Однажды Арсений отчитывал сына, и тот вдруг выпалил:

— Ты меня все ругаешь и ругаешь! Вот возьму и уеду к своей маме!

— Уедешь? — вспыхнул отец. — Флаг в руки! Начинай собирать вещи! Чего сидишь? Бери в кладовке чемодан и складывай манатки. Уедет он! Шантажировать вздумал! Катись! К своей маме и к бабушке Клаве. Помнишь ее? Легче перепрыгнуть, чем обойти.

— Не помню.

— Давай, давай, шевелись! Напоследок окинь взглядом, что оставляешь: бабушку, дедушку, нашу комнату, свои игрушки. Плевать на них, если к маме собрался!

— Она меня не любит?

— Почему? Любит по-своему, но не так, как бабушка с дедушкой или я.

— Ты меня ругаешь!

— А я должен тебя по головке гладить за то, что ты накалякал в моих документах? Отвечай, когда тебя спрашивают! Ты хорошо сделал?

— Плохо…

— Сделал плохо, а еще и шантажируешь. Нести чемодан?

— Не надо, папа, — разревелся Эмка. — Я больше не буду! Я не хочу от вас!

На следующее утро Полина Сергеевна заглянула в ванную, где уж слишком долго находился внук. Он перед зеркалом совершал какие-то непонятные манипуляции с ушами.

— Эмка, что ты делаешь?

— Уши выворачиваю. Больно!

— Зачем?

— Папа сказал, что если я буду шантажировать, он вывернет мне уши наизнанку. Бабушка, что такое шантажировать?

Перед Восьмым марта Эмка поделился с Полиной Сергеевной:

— В садике все делают подарок мамам, и только я — тебе, бабушке.

— Чертовски нескромно получается. Выделяться — это некультурно, а мы выделяемся. С другой стороны, быть не как все довольно приятно, правда? Ты, пожалуйста, не очень заносись! И еще я хотела тебя попросить: намекни папе и дедушке, что не нужно мне дарить очередной флакон моих любимых духов. У меня их целая батарея, хоть пей, а приличные люди духи не пьют. Пусть подарят набор хороших садовых инструментов, секатор — обязательно! Помнишь, что такое секатор?

— Как ножницы, только для деревьев.

— Верно, умница.

Эмка обожал сюрпризы, поиски «сокровищ» и заговоры перед днями рождения. Ходил преисполненный важности, как обладатель тайной информации, и отчаянно провоцировал всех, чтобы у него эту информацию выпытали.

— Хорошо, бабушка, я понял. А чем отличается «намекнул» от «просто сказал»?

К школе Эмка хорошо и уже регулярно читал, легко складывал и вычитал в пределах двадцати, усвоил основы деления и умножения. У него была прекрасная память и необычайно богатое воображение. Точнее — страсть к воображению. Дедушка называл Эмку «наш народный театр». По квартире или по дачному участку то носились мамонты (бабушка с дедушкой) и смелый охотник (Эмка, естественно) поражал их копьем (черенком от лопаты), то в кущах древнего леса прятались динозавры (те же бабушка с дедушкой), а перенесшийся во времени ученый-исследователь отлавливал доисторических животных.

— Я не могу больше сальтазавром, — задыхалась от бега Полина Сергеевна.

— А трицератопсу легко? — пыхтел дедушка.

— Мне нужно сварить варенье из вишни, не говоря уже об ужине и пасынковании помидоров. Олег, пусть он ищет яйца динозавров. Возьми пластиковые бутылки, что ли. Эмка! — звала она внука. — Исследователь получил задание разыскать яйца динозавров и доставить их в свою эпоху. Построить специальный инкубатор и долго… Слышишь, долго наблюдать за яйцами! Будь внимателен, не клади рядом яйца травоядных игуанодонов и плотоядных тираннозавров. Хищники вылупятся и съедят птицетазовых.

После эпохи динозавров, во время отпуска Арсения, наступила эпоха рыцарей. Бабушка с дедушкой вздохнули свободно. Отец и сын мастерили из картонных коробок и раскрашивали доспехи, «выковывали» мечи. Вся округа оглашалась звуками рыцарского турнира.

— Рыцарь Каменного утеса вызывает на поединок!

— Ваш вызов принимает рыцарь Белой молнии!

— К бою! — орали хором.

И неслось: «Ух!.. Ах!.. Врезал!.. Есть!.. Сдавайся!..»

— Рыцарь Черной розы вызывает на поединок рыцаря Зоркий Глаз!

— Рыцарь Зоркий Глаз принимает вызов!

И снова: «Врезал… попал… ранил… Сдавайся!»

— Вообще-то Зоркий Глаз — это из периода индейцев, — говорила сама себе Полина Сергеевна, готовя рассол для маринования огурцов. — Смешение терминов. И что у нас будет после рыцарей?

Наступила эпоха пиратов. Прочитав роман Стивенсона «Остров сокровищ», Эмка помешался на морских разбойниках. Его кумирам стал не подросток Джим Хокинс, не храбрый доктор Дэвид Ливси, не капитан Смоллетт, а старый одноногий пират Сильвер. Из черной фетровой шляпы, найденной на чердаке, Эмке сделали пиратский головной убор, наклеили вырезанные из белой бумаги череп и кости. Дедушка выстругал ему деревянные протез и костыль. Эмка, извините, Сильвер, ковылял по участку и все что-то рассказывал, с кем-то спорил, брал на абордаж, то есть грабил мирные суда.

Подобной страсти к фантазиям, представлениям не было у Сеньки, да и за собой Полина Сергеевна и Олег Арсеньевич не помнили тяги к бесконечному театру с воображаемыми действующими лицами. Все дети, конечно, фантазируют, двигая машинками, паровозиками или вылепливая из пластилина фигурки. Но у Эмки фантазия била через край, зашкаливала. Внук, погрузившись в придуманную действительность, возбуждался, фонтанировал диалогами, был один во многих лицах. Эмка любил общаться с другими детьми, стремился дружить, но другие дети его не жаловали. Эмка подчинял всех своей фантазии, заставлял играть роли, с которыми дети не справлялись, говорили не вовремя и не те реплики, и тогда Эмка вещал за них, дети начинали скучать и дружить с Эмкой им не хотелось.

— Бабушка, почему они такие медленные? — спрашивал Эмка.

— Люди разные, — отвечала Полина Сергеевна. — Если ты хочешь с кем-то дружить, то должен понять, оценить и принять их желания, их игры.

— Но мои желания гораздо интереснее!

— Так только тебе кажется, поверь! Сумей заинтересовать друзей, чтобы они включились в твою игру. Найди слова, обрисуй картину, завлеки их.

— Но это же коню понятно!

— Эмка, как ты выражаешься!

— Как папа.

— С папой будет отдельный разговор. Петя к тебе больше не приходит, и Ваня, и Даша. Почему? Ты задумывался?

— А надо?

Это тоже было словечко Арсения. Когда ему рассказывали о чем-то, с его точки зрения, ненужном, неинтересном, сын спрашивал с ухмылкой: «А это надо?»

— Не надо, — ответила бабушка внуку, — если, конечно, тебе нравится жить без друзей. Как сказано: «Поэт — ты царь, живи один!»

— Я же с тобой, и с дедой, и с папой!

— Мир огромен, увлекателен и загадочен не только географически или благодаря населяющим его животным. Миром управляют люди, они — венец природы, они изменчивы, сложны, возможно, до конца не постижимы. Можно выучить алфавит и читать книги, можно выучить чужой язык и свободно на нем изъясняться, но каждого отдельного человека изучить, понять очень трудно, хотя кажется, что просто.

— Кого трудно? Петьку или Дашу?

— В том числе. Наверное, я слишком тороплю время и говорю с тобой о вещах, детскому уму недоступных. Но у меня не так много времени осталось, — тихо, чтобы внук не слышал, добавила Полина Сергеевна.

* * *

Самое горькое в старости — потеря сил, думала Полина Сергеевна. У тебя есть желание, есть любимое занятие — «ковыряться в земле», а сил прежних нет. Даже небольшая физическая нагрузка вызывала у Полины Сергеевны приливы жара, выброс пота. Становилось трудно дышать, кружилась голова.

— Это отлично, — говорил врач-онколог, — это климакс. Ваша опухоль боится климакса.

— Меня он, признаться, тоже не радует.

С другой стороны, ее переживания по поводу потери сил, ловкости, гибкости, выносливости — ерунда в сравнении, например, с отчаянием балерины, вынужденной уйти со сцены.

На даче у Полины Сергеевны появился работник, таджик Зафар. Приехавшие в Подмосковье граждане азиатских республик часто стучались в ворота, спрашивали, нет ли какой-нибудь работы. Обычно им отказывали. Но у Зафара, когда он вцепился в калитку с просьбой дать ему работу, были такие несчастные измученные глаза, что сердце Полины Сергеевны дрогнуло.

— Хозяйка, дай работу хоть за покушать! — молил молодой таджик.

Полина Сергеевна открыла калитку, впуская его.

Двадцатипятилетний Зафар очень плохо говорил по-русски. Он ходил в школу, как выяснила Полина Сергеевна, всего пять лет, а русский тогда уже не преподавали. Зафар всем говорил «ты», к женщинам обращался — «хозяйка», к мужчинам, включая Эмку, — «хозяин». Если Полина Сергеевна отдавала какое-то распоряжение, Зафар быстро кивал, соглашаясь. Но это не значило, что Зафар понял, о чем идет речь. Его требовалось переспросить, заставить повторить, чаще всего — показать самим, что и как нужно делать. В противном случае результат был непредсказуем.

Полина Сергеевна как-то велела Зафару пересадить рассаду помидоров из горшочков на грядку в парнике. Объяснила и ушла отмывать Эмку, который «нечаянно» упал в кучу привезенного перегноя. Через час Полина Сергеевна вернулась в парник. Помидоры были посажены правильно, с нужным наклоном.

— Молодец, — похвалила она Зафара и оглянулась по сторонам. — А где горшочки?

Оказывается, он закопал рассаду прямо в них.

Олег Арсеньевич говорил, что у Зафара руки растут не из того места, что он не имеет элементарных навыков работы с инструментами.

— Как это можно, — возмущался Олег Арсеньевич, — жениться, родить двух детей и не уметь держать в руках отвертку или ножовку?

— Чтобы родить детей, — замечала Полина Сергеевна, — требуется вовсе не ножовка.

— Если уж мы решили нанять работника, оборудовать ему жилье, то нужно брать толкового и знающего русский язык.

— Что прибилось к дому, то прибилось, — философски отвечала Полина Сергеевна.

Зафар старался, но плохо обучался, ему очень нужны были деньги, и он постоянно их просил.

— Жена звонил, дочка заболел пневмоний. Можно деньги слать назад вперед?

В итоге он получил зарплату за два месяца вперед, потому что у него на родине постоянно кто-то болел, обрушилась крыша дома, мама попала под машину, папа сломал ногу.

— Дорогой наш работник! — иронизировал Сенька. — Дорогой в полном смысле слова. У него сотовый телефон нехилый. На месте Зафара я бы сделал ноги и искал других хозяев. Двойной оклад, слюшай, — подражая речи Зафара, кривлялся Сенька.

— От добра добра не ищут, — не соглашался Олег Арсеньевич. — Зафарке тут благодать. Наша добрая мама кормит его от пуза и всем его родственникам на вылечивание фиктивных болезней денег дает. Телевизор ему в подсобку поставила и постельное белье меняет каждую неделю.

— Телевизор старый, на помойку хотели отнести, — напомнила Полина Сергеевна. — Если вы такие умные и ловкие — пожалуйста! Увольняйте Зафара, бог с ними, с деньгами. Но тогда найдите мне работника, чье резюме, представленное в печатном виде, совпадает с вашими требованиями. Зафар, кстати, почти разучился тыкать и называет нас по имени-отчеству.

Когда стало ясно, что от Зафара не избавиться, Полина Сергеевна потребовала от него:

— Мы с вами не на рынке, и обращения «хозяйка» и «хозяин» совершенно не уместны.

Зафар испуганно закивал (хозяйка ругается), но явно ничего не понял из ее слов.

— Вот листочек, — продолжила Полина Сергеевна, — здесь написаны наши имена, потрудитесь их запомнить.

На следующий день она увидела на предплечье Зафара татуировку в виде строчек буквенной вязи и обомлела: это из Корана, что ли? Или он уголовник, в тюрьме сидевший?

Она велела показать руку, увидела шариковой ручкой написанную по телу абракадабру, строго спросила:

— Что это значит?

— Полина Сергеевна, Олег Арсеньевич, Арсений Олегович, Эмка, — прочитал Зафар.

Он запоминал их имена таким варварским способом.

Полина Сергеевна была тронута. Зафар часто вызывал жалость, потому что в его глазах стоял вечный испуг и щенячья мольба. Растроганная жалостливая женщина стремится оберегать того, кто пробуждает в ней такие эмоции. Полина Сергеевна оберегала Зафара и, когда сын или муж устраивали работнику нагоняй — за сломанную газонокосилку, за испорченный водный насос, она вечером приносила Зафару что-нибудь вкусненькое. Он любил сладкое так, словно никогда прежде его не пробовал.

Худо-бедно трудился Зафар, но все-таки одна молодая мужская сила не сравнится со слабостью женщины постбальзаковского возраста. Участок был приведен в порядок. Газон подстрижен, в теплице плодоносили помидоры, огурцы, перцы и баклажаны, на грядках было вдоволь лука, молодого чеснока, салатов и зелени, беседку подновили, гладиолусы взошли дружно и обещали красивое цветение, пышно разрослись астры, выращенные из старых семян и новых, впервые посаженных.

Полина Сергеевна решила возобновить августовский прием, празднование дня рождения мужа. Он обрадовался, услышав ее предложение позвать друзей «как раньше», расплылся в улыбке:

— Полинька! Вот здорово! Ведь все скучают, только и вспоминают. Ерунда, что дважды нельзя войти в одну и ту же реку! Была бы река и пловцы. Ух, мы погребем-поплаваем!

Смогли приехать только десять человек из «отсепарированного костяка», у остальных были планы, которые невозможно отменить. Пановы опасались, что в усеченной компании праздник получится бледной копией прежних застолий. Однако гуляние удалось на славу, точно и не было пятилетнего перерыва.

Олег Арсеньевич, как обычно, хвастался, обводя рукой блюда на столе:

— Все свое. Свои помидоры, огурцы, баклажаны и прочие перцы-ягоды.

— Своя рыба и свое мясо, — подхватил муж Леночки. — Виски они гонят в подвале, а джин — в бане.

Олегу Арсеньевичу подарили устройство караоке. Полина Сергеевна виду не подала, но поначалу внутренне поразилась: подарок был из арсенала новорусских развлечений, плохо вписывающихся в стиль их общения. Однако ее снобизм был посрамлен — петь под фонограмму оказалось необычайно весело. Очень хорошим голосом и слухом обладала Леночка, еще две женщины и один мужчина пели сносно, остальные чудовищно врали. Но именно безголосые и тугие на ухо проявляли отчаянные вокальные старания, и их выступления вызывали громовой хохот.

Свою лепту в развлечение гостей внес и Эмка, правда, его выходки говорили скорее о недостатке воспитания.

Готовясь к приему, Полина Сергеевна не могла уделять внуку много внимания, поэтому игра в морских разбойников проходила в упрощенном варианте. Эмка-Сильвер слонялся по участку, то есть совершал дальние морские походы, размахивал костылем, сражался, брал на абордаж. Бабушка изображала Розалинду — хозяйку портового кабачка, куда пираты приносили добычу и где, напившись до бесчувствия рому, падали и засыпали. А когда наутро какой-нибудь головорез требовал свои деньги, Розалинда делала удивленное лицо: «Какие деньги? Ты все пропил. Отправляйся в новый поход».

Гости приехали одновременно, кавалькадой машин. После объятий и приветствий Олег Арсеньевич предложил всем аперитив, женщины помогали Полине Сергеевне накрывать стол. И тут явился внук — в тельняшке и обмахрившихся шортах, в пиратской шляпе, один глаз перевязан черной лентой, под мышкой костыль, на плече мешок с добычей.

Как истинный артист, который не рассматривает публику в зрительном зале, Эмка сделал вид, что не замечает гостей.

— Розалинда! — крикнул он бабушке. — Я пришел! Я ограбил двести кораблей и тысячу взял на абордаж. Рому мне!

Бухнул мешок на пол, подскочил к столу, схватил первую попавшуюся бутылку, к счастью, она была закрыта пробкой. Опрокинул бутылку, прижался к ней губами и сделал вид, что громко глотает. С шумом поставил бутылку на место, обвел всех пьяным взглядом, икнул и картинно свалился на пол, захрапев.

Гости оторопели, Полина Сергеевна нервно рассмеялась.

— Вот, собственно, — почесал затылок Олег Арсеньевич, — наш внук Эмка. Познакомьтесь.

На следующее утро Полине Сергеевне было не до смеха.

День был солнечным, теплым. Завтракали не в беседке, а в саду под яблонями. Когда налетал ветер, с дерева падали плоды. В яблочной бомбардировке было что-то детское, с веселым ожиданием — в кого попадет, во что попадет. Ветер стихал, и возобновлялась беседа — тихая, расслабленная, какая бывает, когда спешить некуда, ты окружен друзьями и наслаждаешься природой.

Эмка пришел чистый, умытый, причесанный, в новой футболке и в джинсах — точно такой, каким велела быть бабушка. Но про хорошие манеры она напомнить забыла.

— Все слушают меня! — объявил Эмка. — Я — капитан «Аксиомы». Дедушка — Валли, а бабушка — Ева. Остальные — жирные люди, пассажиры «Аксиомы».

Это были персонажи мультика «Валли», который Эмке очень нравился и который он знал почти наизусть. Но присутствующие этот американский мультик не смотрели, некоторые гости были весьма тучной комплекции, и услышать из уст ребенка, что они «жирные»… Кто-то натужно рассмеялся — мальчик шалит, кто-то не скрывал недоумения…

Арсений схватил сына и поволок к дому:

— Как ты смеешь перебивать взрослых? Ты даже не поздоровался! У тебя крыша совсем дырявая?

«Эмка не так уж виноват, — подумала Полина Сергеевна. — Он просто повторил наш ритуал — каждое утро придумывать, в какой действительности мы будем сегодня пребывать, распределить роли».

Она не успела извиниться за дурные манеры внука — сильный порыв ветра принялся обстреливать их яблочным градом. Бились чашки, подскакивали тарелки, ушибленные гости заойкали, выскочили из-за стола и со смехом бросились врассыпную.

После завтрака мужчины отправились на рыбалку, а женщины в лес за грибами. Эмка был наказан и сидел в своей комнате. Арсений убирал в доме и готовил мясо для шашлыков.

Полина Сергеевна и Вера Михайловна шли по лесной тропинке и обсуждали психологические особенности характера Эмки.

— Было бы несправедливо утверждать, — говорила Полина Сергеевна, — что мы уж слишком его балуем. Да, у нас необычная семья: вместо мамы — бабушка, вместо одного папы — два. Но никто не делает из него пуп земли, никто не закрывает глаза на шалости, которые выходят за рамки. Знаешь, ведь легче всего махнуть рукой — ладно, пусть дитятко поблажит, и долго детскую истерику выдерживать трудно, проще удовлетворить каприз. Хотя, — остановилась Полина Сергеевна, наклонилась за грибом, — его вчерашнее и сегодняшнее выступления опровергают мое утверждение.

— Белый нашла? Подосиновик? Красавец! Не бери в голову, как выражается Ксюша. Через два года или даже на следующий год все будут со смехом вспоминать Эмку-пирата. Как он тебя величал? Розалинда? — расхохоталась Вера Михайловна. — Розалинда, рому!

Полина Сергеевна с благодарностью поддержала ее смех.

— Но, Верочка! Он постоянно премьерствует. Он не может выносить ситуаций, когда не он главный среди детей, он всеми командует, распоряжается. При этом он возбужден, я бы даже сказала, вдохновлен, просто дрожит от упоения.

— Кто знает, может быть, именно таковы в детстве настоящие лидеры. Ты просмотрела книги по детской психологии, которые я тебе подобрала?

— Да, конечно. Кое-что взяла на заметку, однако нового для себя открыла мало.

— Я не могу выступать экспертом в данном вопросе, но мне тоже показалось, что наш случай остался без внимания детских психологов. С другой стороны, как следствие, можно сделать вывод, что о какой-либо патологии говорить не приходится. Ребенок с особым характером, бесспорно. Но все выдающиеся личности, вспоминая свое детство, говорили, что их не понимали окружающие. Если Эмку понимаешь ты, Олег, Сеня — это уже много.

— Спасибо тебе, подружка! — искренне поблагодарила Полина Сергеевна. — Конечно, в воспитании не существует схем и штампов, поскольку нет двух одинаковых детей. Более того, одно и то же событие может совершенно по-разному повлиять на ребенка. Когда мне было годика три-четыре, в детском саду воспитательница нас наказала. Несколько детей, я в том числе, не спали во время тихого часа, бесились. Воспитательница не нашла ничего лучшего, как снять с нас трусы: мол, голыми вы не станете проказничать. Я перепугалась ужасно, завернулась в одеяло туго-туго и дрожала, как лист на ветру. И потом этот кошмар — будто с меня стаскивают трусы и выставляют на общее обозрение — стал навязчивым, мучил во сне и наяву. Спустя много лет, мы уже студентками были, я спросила Танюшу, ты ее видела, моя подруга по двору, помнит ли она, как воспитательница нас садистски наказала. Танюша ничего не помнила, и никакие страхи ее не беспокоили.

— У каждого ребенка, — согласилась Вера Михайловна, — свои маленькие демоны. Я в детстве боялась цыган. Кто и когда внушил мне, что цыгане воруют детей, не помню. При виде цыган я пускалась наутек и, даже повзрослев, поспешно переходила на другую сторону улицы.

— Расскажи, как съездила в Англию, — сменила тему Полина Сергеевна. — Ксюша действительно обручилась с настоящим английским лордом?

— Эндрю не лорд, он из старой аристократической обедневшей семьи, и у него даже замок имеется. Правда, сейчас в этом замке отель. Рекламный проспект обещает привидения, но меня по ночам не посещали ни прапрабабушка Эндрю, которая покончила с собой, повесилась из-за несчастной любви, ни прапрадедушка, который, обнаружив любимую свисающей с люстры — до люстры, кстати, метров семь, — заколол себя кинжалом, привезенным предыдущими прапрапра из какого-то индийского похода. Признаться, я не стала уточнять, как эти великовозрастные Ромео и Джульетта умудрились нарожать кучу наследников, страдая от несчастной любви.

— Ты там всех, конечно, потрясла своим знанием раннего Диккенса?

— До Диккенса дело не дошло. Послушай, какая фраза получилась: «До Диккенса дело не дошло» — все слова на «д», но аллитерация скучная. Я их историей Кромвеля доконала. Поразительно, как англичане, отчаянные ксенофобы, между прочим, плохо знают историю своей страны.

* * *

Представить себе более разных людей, чем Ксюша и Вера Михайловна, невозможно. Но девушка привязалась к Вере Михайловне горячо и прочно, и найти этому объяснение было трудно. Зачем Ксюше, энергичной, разбитной, шумной, ведущей вольную жизнь, презирающей авторитеты, Вера Михайловна — пожилая, допотопная, пыльная, архивная? Ксюша что на русском, что на английском разговаривала как геймер, чей словарь ограничивается двумястами словами, из которых треть — примитивные неологизмы. Речь Веры Михайловны, особенно при общении с Ксюшей, была нарочито правильной, книжной, со множеством «извольте, сударыня», «не обессудьте», «соблаговолите».

— Когда я вас слушаю, — говорила Полина Сергеевна, — мне кажется, что разговаривают Раневская из «Вишневого сада» и бандитка из «Бонни и Клайда».

Инициатива общения, безусловно, принадлежала Ксюше, именно она испытывала в нем потребность. Если у Веры Михайловны и проявлялись когда-то материнские инстинкты, то не слишком сильные, да и те были давно погребены под завалами тысяч чужих жизней, о которых она прочитала. По ее судьбе прошелся тяжелый каток великой любви, размазал, растоптал и глубоко вдавил в землю ростки всех иных чувств, кроме тех, что требовались самому катку.

Вера Михайловна не горела желанием по-матерински опекать Ксюшу, но не могла отказать девушке, чьи родители, честолюбивые буржуа-обыватели, кичились купленной машиной, построенной дачей и отдыхом на Канарах, а сами при этом говорили «ложить» и «калидор». Дядюшка, вечный депутат всех созывов, забронзовел от кончиков ногтей на ногах до плеши на макушке.

Пообщавшись с дядюшкой Ксюши, Вера Михайловна рассказывала подруге:

— Это какой-то новый, поразительно мутировавший человеческий тип. Полинька, у меня было ощущение, что я общаюсь с этим… как же его? Золотой робот в «Звездных войнах»?

— Три-пи-о.

— Верно. Только больших размеров и не восторженно-глупый, а какой-то… я не нахожу определений. Если позолотить гоголевского Городничего, все равно не получится точного образа. Он принимал меня в своем кабинете, большей частью вещал сам, но и задавал вопросы по моим анкетным данным. Я настолько растерялась, столкнувшись с неведомой раньше особью, что блеяла не помню что. Если бы обнаружилась и заговорила статуя Давида, я бы растерялась меньше.

— Зачем ты к нему вообще отправилась?

— Ксюша упросила. Ее родителей и дядюшку волновало мое влияние на девушку. Поскольку я блеяла, мое влияние было признано неопасным.

— А что сама Ксюша сказала?

— Ты ведь ее знаешь. Хмыкнула: «Не берите в голову, мама говорила, что когда дядя был маленьким, он обожал вытаскивать из носа козявки и поедать их».

Ревность Ксюшиной мамы, которой не могло нравиться, что дочь к какой-то полунищей архивной мыши относится трепетнее, чем к ней самой, постепенно сошла на нет. Веру Михайловну воспринимали как блаженную всезнайку, почти как клоуна-затейника, способного развлечь гостей за церемонным обедом в родовом замке.

Веру Михайловну это оставляло равнодушной, Полину Сергеевну коробило.

Ксюша советовала:

— Не парьтесь, Полина Сергеевна. Что с них взять? У них ведь под крышей, — стучала себя по голове девушка, — только мешки с валютой.

— Ксюша, ты действительно собираешься замуж за Эндрю? Ты его любишь? Или… или для прикола?

— А что, слабый прикол? Мои дети будут баронятками.

— Браки совершаются на небесах…

— На земле, Полина Сергеевна! Исключительно на земле, и дети рождаются не на облаках. Уж вам, на примере Сеньки, это отлично должно быть известно.

— Девочка, в молодости жизнь кажется долгой, бесконечной. На самом деле она коротка.

— «И прожить ее нужно так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Николай Островский «Как закалялась сталь». Между прочим, в детстве я читала эту книгу всю ночь и обливалась слезами. Чистыми, как бриллианты, девичьими слезами!

«Сколько намешано в этой девочке», — подумала Полина Сергеевна.

— Ксюша, иногда мне хочется тебя выпороть, — сказала она вслух, — а иногда мне кажется, что ты — удивительная личность.

— Чаще вспоминайте второй вариант.

По мнению Полины Сергеевны, Ксюшина привязанность, вызвавшая у Верочки ответный порыв, замаскированный, изо всех сил сдерживаемый, помогла подруге пережить обрушившееся на нее горе.

У Игоря Петровича, Вериного избранника, ее единственной любви, случился тяжелый мозговой инсульт. Незадолго до несчастья жена Игоря Петровича узнала о многолетней связи мужа и Веры Михайловны. Для жены это был не просто гром среди ясного неба, это была молния, ударившая в грудь, испепелившая, сделавшая недостойной и бессмысленной всю ее жизнь. Жена-подвижница, которая ради мужа-гения перебивалась с хлеба на воду, которая считала себя музой, вдохновительницей, надеждой и опорой, вдруг оказалась исполнительницей роли второго плана. Впрочем, теперь уже не разобрать, кто был примой, а кто выступал в дублирующем составе. Факт остается фактом — нет подвига длиною в двадцать лет. А есть предательство, вранье, обман, молния, пылающий факел. Жена Игоря Петровича вышла из огня другим человеком.

Скандалы и разбирательства с женой вряд ли были основной причиной инсульта. Сосуды в мозге изнашивались многие годы. Где тонко, там долго тончилось и рано или поздно все равно порвалось бы. Но негодование жены, безусловно справедливое, подтолкнуло к роковой черте.

Врачи удивлялись тому, что при столь обширном поражении мозга Игорь Петрович остался жив. Компьютерная томография показывала несовместимое с жизнью омертвение.

Разговор Веры Михайловны и жены Игоря Петровича состоялся у его больничной койки.

— Вы его долго хотели? — спросила супруга Игоря Петровича, похожая на великомученицу, проклявшую свое служение. — Получите! Он весь ваш!

Из больницы Вера Михайловна привезла Игоря Петровича к себе домой, в маленькую квартирку, забитую книгами. Поместила на диван, сама спала на раскладушке.

Правая половина тела Игоря Петровича была парализована, левые рука и нога едва шевелились. Он не мог говорить, только мычал. Живыми остались лишь глаза — безумные от сознания случившегося. Из глаз часто лились слезы. Вера Михайловна их вытирала, меняла Игорю Петровичу памперсы, кормила его и твердила о том, что нужно надеяться на лучшее. Ни она сама, ни Игорь Петрович в лучшее не верили.

Иногда приходили дочери, жена не пришла ни разу. Дочери Игоря Петровича, хотя и настраивались держаться бодро, срывались и плакали вместе с отцом. Всем было понятно, о чем он просит глазами: «Прекратите мои мучения! Я же другой человек! Я — фейерверк, гигант мысли, а не эта беспомощная кукла. Зачем вы допускаете мое унижение? Не терзайте! Убейте меня!»

Все понимали, никто не обсуждал его немой просьбы, ни у кого не было и быть не могло права оборвать чужую, его, жизнь.

Полина Сергеевна помогала Верочке финансами, и та, как истинно интеллигентный человек, брала деньги на массаж для Игоря Петровича и на сиделок без рассыпания в благодарностях.

Поразительно, но так естественно принимать материальную помощь могут только люди, находящиеся на крайних полюсах морали, — благородные подвижники, подобные Вере, или беззастенчивые трутни вроде Юси.

Возвращаясь домой от подруги, Полина Сергеевна мысленно твердила, как заклинание: «Через неделю она поедет в Лондон. Ксюша там ее встряхнет». Но удручающая картина того, во что превратился Игорь Петрович, стояла перед глазами. «Какой ужас! Нет, так нельзя умирать, так неправильно. Нужно умирать по-другому», — думала Полина Сергеевна.

А дома ее ждал внук, и атмосфера была не просто противоположной, а космически отличной.

Папа купил Эмке самокат какой-то особой конструкции. На самокате можно кататься только на улице, это специально подчеркнули. Но под сурдинку, пока бабушка, все еще находящаяся под впечатлением от увиденного, снимала пальто в прихожей, внук выпросил позволение испробовать самокат. Он что-то спросил, Полина Сергеевна механически дакнула.

На полной скорости Эмка промчался по коридору, влетел в гостиную, сшиб торшер и врезался в горку; дверцы распахнулись, и на пол посыпался фарфор, которым Полина Сергеевна очень дорожила.

Дедушка и отец вытаращили глаза — нарушение запрета было вызывающе нахальным. Полина Сергеевна примчалась на звук бьющегося стекла в одном тапке.

— Мне бабушка разрешила! — хитро сгорбился, вжал голову в плечи Эмка. — Бабуля, скажи!

* * *

После института, не без протекции коллег отца, Арсений устроился на работу в большую национальную корпорацию, разрабатывающую недра Родины. Сенька поднимался по карьерной лестнице быстро, но на каждой ступеньке оставлял о себе память как о въедливом служаке. Он хорошо обучался, был исполнителен, безотказен и не терпел халтуры. На августовских встречах Полина Сергеевна слышала о сыне самые лестные отзывы. Его даже переманивали в другие структуры, но Сенька был как червь — куда воткнули, там он и будет гумус создавать.

Сенька хорошо зарабатывал. Сначала просто хорошо, а потом очень хорошо, значительно больше отца. Купил себе машину, через год сменил ее на более дорогую. Хотел пустить деньги на улучшение их жилищных условий. Полина Сергеевна воспротивилась. Со своей квартирой и дачей она срослась, как полярная ель со скалой. Кроме того, после болезни Полина Сергеевна научилась рассчитывать силы и не тратить их попусту. На Эмку с его завиральными фантазиями, неконтролируемым стремлением к лидерству никакого времени не жалко. А общаться с Клавдией Ивановной или с ипохондриками, нагоняющими тоску бесконечными жалобами, — извините! Была молода и здорова — откликалась, слушала, через некоторое время снова слушала — то же самое, по десятому разу. Хватит.

Что бы там Сенька ни говорил про дизайнеров и мастеров, которые до последнего бантика на портьерах обустроят квартиру и загородный дом, Полина Сергеевна в подобные сказки не верила. Рассказы приятелей, в большинстве своем стремительно повышавших жизненный уровень, только подтверждали ее догадки. В общество потребления Полина Сергеевна не вписалась. Если тебя устраивают твои квартира, автомобиль, телевизор, сотовый телефон, зачем их менять постоянно? Живи в комфортных условиях, самосовершенствуйся, повышай культурный уровень и приобщайся к духовному богатству человечества. А гнаться за богатством материальным, страдать от того, что у тебя холодильник или плита (исправно работающие) не той марки и не последней модели, — это забавы духовно нищих буржуа.

Полина Сергеевна уговорила сына вложить деньги в квартиру с нулевого цикла. Сенька так и сделал, потом еще приобрел пай в строящемся коттеджном поселке недалеко от Москвы. Поднимались стены дома и коттеджа, закрывались крышами, но жениться Сенька не думал. Конечно, двадцать шесть лет — еще не тот возраст, когда мужчина, как перебродившее вино, превращается в уксус, в кислотную жидкость, которая растворяет любые добавки извне. Но Сенька был старше своих лет благодаря пережитому опыту, наличию сына. Он и внешне выглядел старше: заматерел, стал шире костью, утратил юношескую изящность. Он походил теперь не на молодого бога, а на кряжистого молотобойца — регулярно посещал фитнес-клуб, где рвал штанги и подолгу плавал в бассейне. У него были какие-то отношения. Иногда девушки из компаний, приезжавших на дачу, бросали на Сеньку взгляды, говорившие Полине Сергеевне, что молодых людей связывает нечто большее, чем дружба. Но Сенька ни разу не произнес женского имени с особым чувством. Если не приходил ночевать, то предупреждал: «Мы с Димкой идем в пивбар, а потом я у него заночую» — или: «Сегодня в преферанс играем, не ждите меня».

— Теперь это называется преферанс, — бурчал Олег Арсеньевич. — Ему надо жениться! Юся, не к ночи будет помянута, для Сеньки стала чем-то вроде прививки от женитьбы.

Полина Сергеевна была полностью согласна с мужем. Но ведь не потащишь его в загс на аркане? Да и с кем?

Она вспомнила две статьи в иностранных журналах, посвященные демографии. Первую Полина Сергеевна прочитала в семидесятых годах, вторую — в девяностых. В первой были результаты французских ученых, во второй — американских, в обоих исследованиях речь шла о продолжительности жизни мужчин. Результаты, полученные в разных странах и с промежутком в двадцать лет, совпадали: женатые мужчины живут дольше, чем холостяки, а у женщин наоборот: одинокие живут дольше замужних.

Известно, что все женщины хотят замуж, но на самом деле семья больше нужна мужчине. Одинокая женщина создаст свой мирок, будет греться у чужого очага, окажется связанной десятками нитей с племянниками и прочими родственниками. А бобыль — это плохо приспособленная, часто злая, с закаменевшими комплексами особь. Недаром же говорится: хуже бобыля только бездомок.

Мужчине нужны нора, гнездо, логово, дом, крепость, дворец — убежище, которое он станет охранять, куда принесет добычу, где будет руководить и командовать, где будет главным. Если у мужчины нет ответственности за свое, близкое, родное, он не научится отвечать за чужое, общее, государственное.

Когда-то давно, им лет по тридцать было, Полина Сергеевна с группой коллег оказалась в доме Саши Пушкова — новоиспеченного кандидата наук. Пушок, как его все звали, был весьма скромных способностей, ученый никакой, но верткий, услужливый до лизоблюдства. За бутылкой в гастроном бегал, хотя обычно это поручалось лаборантам. Но едва переступили порог его дома, Пушок преобразился: исчезла с лица вечная гримаса «чего изволите» и вылез на свет владыка — гроза семейства. Коллеги, зашедшие к Пушку «продолжить банкет», даже несколько протрезвели, наблюдая, как он руководит накрывающей на стол женой. Жена Пушка, красивая и, как потом выяснилось, далеко не глупая женщина, смотрела на мужа с неподдельным обожанием. В ее глазах он был великим ученым, безусловным нобелевским лауреатом в будущем.

«Вот как надо жениться», — сказал кто-то из коллег, когда они шли к метро. Можно было бы предположить, что Пушок с его рьяным чинопочитанием сделает карьеру в науке, проползет наверх. Однако его заискивания были столь приторны, а тупость столь непроходима, что никто из научных руководителей не хотел брать его в команду. Пушок пошел по хозяйственной части.

Между Сенькой и молодым Пушком не было ничего общего. Но Полине Сергеевне хотелось, чтобы у Сеньки была такая жена, как у Пушка. Чтобы она стала другом, соратником, опорой и поддержкой — без рассуждений и анализа, а только по любви.

У Сеньки никого не было, и разговоры на тему женитьбы его раздражали.

— Вот кому ты строишь квартиру, коттедж? — допытывался Олег Арсеньевич. — Квартира двести метров, коттедж триста пятьдесят — они же на полк детей!

— И гарем из дюжины жен, — едко добавлял сын. — Это просто выгодное вложение денег.

— Построишь, и дальше что? Продашь и новые купишь? Зачем? Что потом?

— Суп с котом! — направлялся к выходу из комнаты Сенька.

— Стой! — велел отец. — Хватит уходить от разговора. Слушай меня!

— Да, слушаю? — застывал с иронической ухмылкой на лице Сенька.

— Сыночек! — Олег Арсеньевич изо всех сил старался не кипятиться и говорить взвешенно, доверительно. — Мы все знаем, что ты слишком рано… что Юся тебя травмировала, — покрутил пальцем у виска Олег Арсеньевич, — и ты теперь вроде инвалида по мужской части.

— По мужской части у меня все в порядке.

— Да я не про ту мужскую часть, а про другую! Которая в голове… и ответственность, и будущее… Не перебивай отца! О чем я говорил?

— Про мою инвалидность.

— Да, именно. Ты должен отдавать себе отчет! И строить свою жизнь правильно! Создать семью!

— Ячейку общества?

— Верно!

— У меня уже есть ячейка, и я вполне ею доволен.

— Тогда я поставлю вопрос прямо! Когда ты женишься?

— Никогда! Ответ устраивает? Я могу идти? Я очень тороплюсь.

Он уходил. Раздраженный, рассерженный тем, что лезут туда, куда он никого не пускает, готовый и впредь защищать от всех и вся свое раненое сердце. Оно уже давно не кровоточило, шрамы зарубцевались, но под ними была мертвая ткань.

— Как тебе это нравится? — поворачивался к жене Олег Арсеньевич. — Никогда! Он никогда не женится! Истаскается, как… Я не знаю, как кто!

— Мы бессильны, Олег!

— Опять терпение и еще раз терпение?

— Другого не остается. Я иногда думаю про девушек, с которыми он имеет отношения.

— Что ты про них знаешь?

— Ничего не знаю. Но они, наверное, умные, красивые, достойные. Они ждут от Сеньки развития отношений, предложения руки и сердца.

— А он их цинично использует! У него по мужской части все в порядке!

— Так получается. И мне их жалко.

— Кого?

— Всех: девушек, Сеньку, Эмку, которому надо общаться с молодой мамой, с современной женщиной, а не с бабушкой, ни бельмеса не смыслящей в компьютерных играх и гаджетах. Слово-то какое! Точно производное от «гада».

— Насчет бабушки ты перегнула. Не у всякого ребенка есть такая мама, как у Эмки бабушка.

— Спасибо, родной!

* * *

Умер Игорь Петрович. Уморил себя голодом. Сжимал губы, отказываясь принимать воду и пищу, здоровой рукой выдергивал из вены иголку, когда ему пытались поставить капельницу. За пять дней этого кошмара Вера Михайловна постарела на десять лет, голова ее стала седой. На похоронах было много народа, у гроба стояли вдова и дочери, Вера Михайловна и Полина Сергеевна — в стороне, будто к другой могиле пришли.

Полина Сергеевна отвезла подругу к себе домой, где состоялись тихие, альтернативные официальным, поминки. Олег Арсеньевич знал историю Верочки, и потому Игоря Петровича не жаловал. Говорил, что для ученого-бессребреника Игорь Петрович уж больно ловко устроился — как отпетый эгоист: супруге всю жизнь врал, а Верочке исковеркал судьбу. Но смерть зачеркивала, стирала нелицеприятные характеристики. Сенька не имел понятия о запутанных обстоятельствах личной жизни тети Веры, которая всегда была для него лучшей маминой подругой и дьявольски умной, начитанной женщиной.

Теперь они слушали рассказ о неординарном, уникальном человеке, способном на очень и очень многое, но сделавшем едва ли десятую часть. И то, что он сделал, еще предстоит оценить. Полина Сергеевна на протяжении всего застолья мягко заставляла подругу, пребывавшую в полукоматозном состоянии, говорить об Игоре, не давала ей замолкнуть. «А помнишь, Верочка, как он?.. Расскажи, как Игорь… Я навсегда запомнила, что он сказал… Когда это было? Меня однажды поразило, как он… Вспомни, что Игорь учудил…» Олег Арсеньевич выражал сочувствие в чисто мужской манере — подливал и подливал Вере коньяк. Выпивали, не чокаясь, но и без ритуальных «земля пухом», «светлая память…». Эмка в гостиной наслаждался мультиками, ему разрешили смотреть сколько хочет, папа иногда приходил и менял диск. Эмка уснул в кресле, свернувшись калачиком, а Вера Михайловна отключилась на полуслове — закрыла глаза и уронила голову на грудь.

На девять дней Вера Михайловна и Полина Сергеевна приехали на кладбище. Погода была ненастной, природа злилась — яростно и бессильно, точно насылала на мир проклятия. Казалось, что низкое свинцовое небо опускается на землю, как ядерный гриб. Студеный октябрьский ветер без конца менял направление и стрелял брызгами ледяного дождя. Погода под стать настроению, только в душе у Веры Михайловны уже стихли осенние штормы, наступила зима, а природа еще сопротивлялась предстоящим холодам.

Они стояли у могильного холмика под одним зонтом, который все время выворачивало порывами ветра и который не защищал от колючих ударов небесной воды. Тесно прижавшись друг к другу, старались унять дрожь — то ли от холода, то ли от сознания неизбежности смерти, которая забирает близких и любимых и когда-нибудь заберет их тоже. Они смотрели на покрытую мокрыми венками могилу. Живые цветы после ночных заморозков почернели и пожухли, уродливые венки наводили на мысль о скоротечности печали, о недолговечности человеческой памяти.

— Я… не хочу… чтобы его труд… — с напряжением выдавливая слова, проговорила Вера Михайловна и замолчала.

— Что, Верочка? — спросила, стараясь не клацать зубами, Полина Сергеевна.

— Пойдем! Иначе простудимся, заработаем бронхит.

Пока пробирались между свежих могил, их ботинки облепила темно-желтая кладбищенская глина. Вышли на асфальтированную аллею, по которой неслись потоки воды. Они смывали грязь, и за Верочкой и Полинькой тянулись длинные коричневые разводы.

Вера Михайловна оглянулась и сказала:

— Будто привязывают меня к его могиле.

— Что за мистика, Верочка! Тогда и меня, что ли, привязывают? Не впадай в экзальтацию. Грязь — это всего лишь грязь. Я никогда не понимала тех, кто часто ходит на кладбища, рыдает на могилах. Разве это нужно тому биологическому материалу, что покоится в земле?! Значит, нужно самому рыдающему — живому и здравствующему. Светлая память не гранитный памятник, а сохранение, продолжение дела человека, будь то дети, внуки или научная школа. Ты что-то хотела сказать именно по этому поводу?

— Я хотела бы разобрать, систематизировать архив Игоря. Но жена, то есть вдова, против, отказывается отдавать бумаги. Ее можно понять.

— Можно понять ненависть к живому человеку, но мстить покойнику? Возможно, немного погодя она изменит свое решение.

— Возможно, — согласилась Вера Михайловна. — Это большая, не исключено, что непосильная, задача, требующая очень много времени. У Игоря жуткий почерк, он часто прибегал к сокращениям, писал, как Ферма: «Дальше и так понятно». Понятно было только ему.

Они стояли около автобусной остановки. Под козырьком самой остановки им не хватило места, там прятались от ненастья промокшие печальные женщины, такие же, как они. Автобус приходил с интервалом в сорок минут.

— Ксюша примчалась, — рассказывала Вера Михайловна, — несмотря на то что «по гланды», как она выражается, занята приготовлениями к свадьбе.

— Свадьба, как я предполагаю, должна быть королевской?

— Естественно. Вестминстерский дворец должен захлебнуться от зависти. Ксюша, кажется, не только очистила банковские счета родителей и дядюшки, но и вывернула их карманы. Ты поедешь на свадьбу?

— Вряд ли. Извини, Верочка! Эти царские утехи мне уже не по силам. Прозвучало так, — усмехнулась Полина Сергеевна, — будто прежде я постоянно бывала на подобных мероприятиях и мне они были по силам! Еще раз извини! Я иногда думаю, может, нужно было свести Арсения и Ксюшу?

— С ума сошла? Зачем тебе эта чума?

— Легка на помине.

К остановке подлетела иномарка, лихо развернулась и остановилась перед Верой Михайловной и Полиной Сергеевной. Из машины выскочила Ксюша.

— Я опоздала? Здравствуйте, Полина Сергеевна! Вы хоть и мокрая, как курица, а все равно английские леди отдыхают. Какие наши планы?

— Ксюша, — проговорила Вера Михайловна с интонацией, которую подруга никогда у нее раньше не слышала: смесь назидательности и материнской гордости, — на кладбище опоздать нельзя.

— Я и не тороплюсь. Но типа попа с кадилом привезти, панихиду отгрохать?

«У нее все тоже «типа», как у Сеньки», — отметила Полина Сергеевна.

Женщины на остановке возмущенно зашуршали.

— Обойдемся без кадила, — сложила зонтик Вера Михайловна. — Отвези нас домой.

«Девочка, — согреваясь в теплом автомобиле, подумала Полина Сергеевна, — какие ангелы тебя занесли к нам в референтуру?» Представлять в роли ангела, заботящегося о судьбе Веры Михайловны, Ксюшиного дядюшку-депутата было смешно и нелепо. Но ведь вышло именно так. Последствия людских поступков непредсказуемы. Желая сотворить добро, можно посеять зло. А чье-то кумовство может обернуться благом для совершенно незнакомого человека.

— Виделась я с дочками Игоря Петровича, — отчиталась Ксюша. — Нормальные девахи, ботаники, конечно. Консерватория, Первый концерт Чайковского… То есть детский сад, средняя группа. Они, ясен пень, понимают, что папин архив только Вера Михайловна может разобрать. Но их мама! Тра-ля-ля тополя. Тоже мне, три скорбных тополя на Плющихе! Я им мозги вправила, на свадьбу свою пригласила. И между делом ввернула: мол, не исключено, что я как бы типа внебрачный ребенок Веры Михайловны и Игоря Петровича.

— Что-о-о?! — хором воскликнули Вера Михайловна и Полина Сергеевна.

Посмотрели друг на друга и улыбнулись. Во времена их общей службы в референтуре, не сговариваясь, в моменты негодования или удивления они разом вопрошали: «Что-о-о?» И это действовало на возмутителя спокойствия как холодный душ. Но Ксюша была не из тонкокожих.

— А что? — дернула она плечом. — По-моему, зашибись как клево! У Эндрю и его мамашки мозги вынесет. У меня, значит, есть мама, крестная… Ой, крестная — это отдельная тема! Предки меня ведь родили в общежитии. Крестная моя всю жизнь трудилась путевой обходчицей, в мороз и слякоть вкалывала, поэтому она изрядно поддает. Перепила моего будущего свекра. Он спустил на нее запасы какого-то элитного скотча. Я ночью спускаюсь в каминный зал, а они — в хлам! Крестная учит сэра Дэниела похабным русским частушкам. Свекровь, леди Мери, сидит стеклянная, тронь — разобьется. Тоже набралась под завязку, хоть и не пела. Ревновала, клянусь, вот и сидела, надиралась за компанию. Правильно ревновала, что моей крестной лорд, если за ней путейцы, как цыплята, бегали. Тут, правда, я немного перестаралась. Я хотела честно леди Мери насчет крестной предупредить и, как могла, перевела на английский «конь с яйцами»…

С заднего сиденья послышался неодобрительный ропот.

— А что? — снова пожала плечами Ксюша. — Так все крестную называют. Вы дальше слушайте, умора. Леди Мери решила, что крестная — типа ангела, покладистая, нежная, воздушная. Вроде тихой лошадки, которая яйца перевозит и ни одного не разобьет. Не, говорю, совсем напротив, это не те яйца и не смирная лошадка, а такой конь, что будь здоров. У леди Мери глаза на лоб выкатились, она потом их с трудом на место вернула и черт-те чего надумала. То есть подумала, что моя крестная — гермафродит. Крестная заявилась нарядная — как же, за границу к английской королеве собралась, знай наших, лицом в грязь не ударим. В общем, вырядилась, как сбрендившая африканка — с головы до пят в пестрых шелках и блестках — «в чешуе, как жар, горя». На нее в аэропорту народ сбегался смотреть, футболистам не снилось. Леди Мери онемела, когда крестную ей представили, а потом проблеяла: «Как жаль, что вам нельзя носить брюк». Я крестной перевела: «Хвалит твое платье».

— Ксюша, с тобой не соскучишься! — покачала головой Полина Сергеевна.

«Такую невестку действительно было бы непросто выдерживать», — подумала она.

Ксюша что-то нарушила, большой черный джип прижал их машину к обочине.

— Козел обдолбанный! — выругалась Ксюша. Открыла окно и заверещала тоненьким голоском водителю джипа: — Милый, прости! Миленький, хорошенький, я больше не буду! Чмоки, чмоки, чмоки! — посылала она воздушные поцелуи. — Не убивай меня! Я беременная, у меня гормональный срыв. Прости!

— Ну, ты типа гляди на дорогу! — обескураженно посоветовал бритый, свирепого вида шофер.

— Сам фуфло, — сказала Ксюша, подняв стекло, и продолжила как ни в чем не бывало: — В общем, эти Валя с Галей выпали в осадок, потом кое-как восстановились молекулами и обещали содействовать. Вера Михайловна, я вас теперь буду звать «мама Вера», можно?

— Ты беременна? — строго спросила Вера Михайловна.

— Ни капельки. Что я, распутная? У нас в английских домах не принято до венца закладывать без контрацептивов. — Ксюша вдруг замолчала и после паузы заговорила, волнуясь: — Вы только не думайте, что я не скорбля, пардон, не скорблю… — Она на полном ходу повернулась к сидящим на заднем сиденье женщинам, молитвенно сложила руки.

— А-а-а! — зажмурилась Полина Сергеевна, готовясь к смерти.

— Держи руль! — закричала Вера Михайловна.

Они счастливо избежали аварии. У своего дома, расцеловавшись с Ксюшей и с Верочкой, которые вышли из машины, Полина Сергеевна сказала подруге, ткнув пальцем в девушку:

— Ксюшину энергию надо поделить и раздать десятерым меланхоличным особам. Всем будет хорошо, в самый раз.

— Не-ка, Полина Сергеевна, — ухмыльнулась Ксюша. — Мы будем интернациональный долг выполнять — разбавлять застоявшуюся кровь английских аристократов нашей буйной российской кровушкой.

В пустом лифте Полина Сергеевна пробормотала: «Ничего себе, на кладбище съездила!» — и согнулась от смеха.

Олег Арсеньевич не выносил, если не разрешали проблемных ситуаций, из которых имелся очевидный выход. Ленивое бездействие оборачивается преступной халатностью — свидетельствовал его служебный опыт.

— Нельзя сравнивать семью и производственный коллектив, — говорила Полина Сергеевна.

— В определенных аспектах можно и нужно, — упорствовал Олег Арсеньевич.

Юсю приходилось терпеть, потому что она могла забрать Эмку. Но сейчас терпеть неправильную личную жизнь сына отец не собирался. Он продолжал нападать на Сеньку, тот выставлял штыки, замыкался в броне презрительного молчания или взрывался, требуя оставить его в покое. Полина Сергеевна стояла на линии огня, каждый считал ее своим союзником и был отчасти прав.

«Я напоминаю суетливого парламентария, который носится с белым флагом и призывает к миру и дружбе, — думала она. — Между тем противники любят друг друга, хотя и плохо сосуществуют. Считается, что две хозяйки в доме рано или поздно начнут враждовать на кухне. Но когда в доме два здоровых мужика, два хозяина — это тоже ни к чему хорошему не приводит. Недаром в старину сыновей, способных жить своим домом, отселяли. Но они были женаты!»

— Сеня, ты должен понять тревогу отца и простить его горячность, — говорила она.

— Но что прикажешь делать? Меня тошнит от одного упоминания о женитьбе.

— Даже так! — ахнула Полина Сергеевна.

Сенька, открывшись на секунду, тут же снова спрятался в раковину.

— Мама, ты все понимаешь: ты понимаешь папу, понимаешь меня, понимаешь, что я понимаю папу, — ты у нас великая понимальщица, в квадрате, в кубе и в энной степени. Подари чуточку своего понимания папе!

Полина Сергеевна пыталась урезонить мужа:

— Сколько можно твердить Сеньке одно и то же? Он ведь не глухой, не глупец и все твои доводы знает наизусть.

— Человеку нужно открыть глаза! Человек должен знать правду! А если он не хочет открывать глаза, не хочет знать правду, — заставить, повторить тысячу раз! Для его же блага.

— Тогда расскажи Леночке, — вспомнила о подруге Полина Сергеевна, — что муж ей неверен. Павел ведь крутит романы на стороне, не так ли?

Олег Арсеньевич скривился и отвел взгляд.

Леночкино отношение к супругу было сродни привязанности маленького ребенка к родителям, без которых он не может существовать. С течением времени эта привязанность только крепла, хотя Леночке уже перевалило за шестьдесят и инфантильностью она не страдала. Леночка была доктором филологических наук, профессором, специалистом по французской поэзии девятнадцатого века. Научные звания, интеллект никак не влияют на женский тип, доярка и профессор могут одинаково истово и беспомощно любить своего избранника всю жизнь.

Однажды на августовской встрече женщины обсуждали развод знакомой пары. Лейтмотивом шло предположение, что любовь у этой пары давно кончилась, что они отчаянно скучали друг с другом, скука породила раздражение и сознание бессмысленности союза.

— А вдруг меня Павел тоже не любит? — задумчиво спросила Леночка. — Вдруг ему скучно со мной?

— Не любит, скучает, — как бы подтвердила одна из подруг. — Но мы ведем речь именно о том, что нужно развивать отношения, надо искать… — И осеклась.

На Леночку было страшно смотреть. Она покрылась красными пятнами, мелко задрожала, нервно сглатывала, глаза ее стали огромными, трагическими — за линзами готовых пролиться слез.

Леночку бросились утешать — мол, это всего лишь абстрактная фигура речи в полемической беседе. Конечно, Павел тебя любит, боготворит, не надышится.

Вранье чистой воды. Женщины догадывались, а мужчины знали точно, что Павел ходок, каких поискать. Однако раскрыть глаза Леночке значило не просто отнять игрушку у ребенка, а убить на его глазах маму с папой, еще и его самого подушкой накрыть, чтобы не трепыхался. Все это знали, Павел в том числе, с тем и жили, вполне благополучно.

* * *

Эмка пошел в первый класс, и конфликт мужа с сыном переместился для Полины Сергеевны на второй план. У Эмки не было проблем с чтением, с устным счетом. Но чистописание! Полина Сергеевна до школы не открывала с внуком прописи, полагая, что каллиграфии должен учить специально подготовленный, методически подкованный учитель. Эмка давно писал печатными буквами, безбожно путая, в какую сторону смотрят «я», «р» и «с».

Письмо он ненавидел. Письмо теперь было безотрывным, и буква «о» соединялась с «н» или «к» линией, идущей снизу от «о», а не петелькой вверху. Получалось, что во всех словах злополучное «о» выглядело как «а». Вместо «дом» — «дам», вместо «кот» — «кат», вместо «нос» — «нас».

Многие девочки в Эмкином классе любили каллиграфию и прекрасно писали. Большинство мальчиков, как Эмка, царапали точно курица лапой.

— Я не ставлю задачу выработать у тебя прекрасный почерк, — говорила Полина Сергеевна. — Хотя в выходные мы поедем в Сокольники, там находится музей каллиграфии, и ты увидишь, что это настоящее искусство. Наша задача — писать грамотно. Начинай. Ко-ро-ва. Говорим «карова», пишем «корова».

— Можно, я не пять строчек напишу, а три?

— Нельзя, торг неуместен. Ко-ро-ва.

— Тогда без работы над ошибками?

— Не будет ошибок, не будет и работы над ошибками. Ко-ро-ва.

— Бабушка, ты же добрая.

— Да, добрая. Но в отношении учебы — скала. Ты будешь наконец писать? Следи за соединением с «о». Ко-ро-ва.

Эмка начинал писать. Выходило: «карава». После десяти минут и двух строчек в тетради он начинал ерзать, чесаться, проситься в туалет, попить, говорил, что у него разболелась голова. Бабушка была неумолима.

И так каждый день: домашнее задание, дополнительные упражнения, работа над ошибками.

Полина Сергеевна не разделяла теорий тех педагогов, которые считали, что учебу надо сочетать с игрой. Развлечения, игры — это прекрасно, им ребенок посвящает большую часть дня. Учеба — это работа. Мужчина должен уметь работать. Маленького мужчину никто не загружает многочасовым трудом до изнеможения. Но двадцать минут он способен и должен посвятить учебе-работе. Двадцать минут — в идеале.

— Это задание заняло бы у тебя двадцать минут, — говорила Полина Сергеевна внуку. — Мы сидим уже больше часа. Исключительно по твоей вине, потому что ты постоянно отвлекаешься, торгуешься, выпрашиваешь поблажки.

— Коля Смирнов рассказывал, что он делал домашнее задание с папой, и папа та-ак его треснул по башке книгой! Коля ударился об стол, и у него потекла из носа кровь.

— Я понимаю этого папу. Даже мое ангельское терпение на исходе. Кстати, это выход. Будешь делать домашнее задание с папой.

— Нет, бабушка! Только с тобой!

— Тогда пиши: «Хорошо в лесу летом». Мы говорим «харашо», пишем «хорошо». Внимательно! Теперь прочти, что ты написал.

— Хорошо в лесу летом.

— Нет, внимательно! Что ты написал?

— Харшо в лису летам. Ой, смешно, правда?

— Это смех сквозь слезы. Работа над ошибками!

— А если я все напишу правильно, ты мне дашь жвачку?

— Дам, — сдавалась бабушка. — Но ведь ты не напишешь без ошибок.

— Спорим?

— Спорим!

Эмка старательно выводил буквы и гордо откидывался на стуле:

— Вот!

— Читай!

— Тут все правильно.

— Нет, ты написал «хорашо».

— Это «о»! Ты специально, чтобы мне жвачку не давать! И Мария Львовна говорила, что «о» можно соединять петелечкой наверху!

— Изверг! Что ж ты раньше молчал? Мы бы давно рванули вперед, семимильными шагами! Но с петелечкой или без петелечки, ты у меня все равно вырастешь грамотным человеком!

— Да, Эмка, — подавал голос из-за газеты Олег Арсеньевич, — хочешь ты или не хочешь, но с такой бабушкой тебе без вариантов быть грамотным человеком.

— Пятнадцать минут перерыв, — вставала, расправляя затекшие плечи, Полина Сергеевна. — Потом математика. С дедушкой. Я буду готовить ужин, потому что мне отчаянно хочется пойти по стопам Колиного папы.

Через пять минут, то есть предложив внуку разделаться с математикой без перерыва, дедушка заявлялся на кухню и самодовольно докладывал:

— Готово!

— Так быстро? — с сомнением спрашивала Полина Сергеевна.

— Он в уме все играючи решил.

— В уме не годится. Надо объяснить каждое действие задачи, записать его. Объяснить арифметический знак при выражениях «на сколько больше» и «на сколько меньше».

— Это мы запросто. Гениальный парень!

Из комнаты слышалось рокотание Олега Арсеньевича и писклявый голосок Эмки. Рокотание становилось все громче, пока не доходило до крика, которому вторил плач Эмки.

Дедушка, красный и злой, прибегал на кухню излить свое негодование:

— Он дебил! У Тани пять яблок, а у Пети на три яблока меньше. На три меньше! И что он делает? Он пишет: пять плюс три! Говорит одно, пишет другое, я ему двадцать раз объясняю! Форменный дебил!

— Почисти картошку, — снимала фартук Полина Сергеевна и шла к внуку.

Арсений в качестве домашнего педагога был не лучше отца. Оба не отличались выдержкой и терпением, но Сенька вдобавок считал себя экспертом в математике, он все-таки специализированный лицей окончил! С его точки зрения, в школе математику, лучшую из наук, преподают не так, вдалбливают не то.

— Сыночек, — пыталась урезонить его Полина Сергеевна, — в любой науке необходимы базовые знания, азы. В нашем случае, например, это таблицы сложения.

— Какие таблицы? Зачем? Эмка прекрасно знает состав числа и считает в пределах двадцати.

— Он знает, что восемь состоит из пяти и трех, шести и двух, но считает на пальцах. Если его спросить, сколько будет пять плюс семь, он мгновенно не ответит, а будет шевелить пальчиками. Я сама это только недавно заметила. Нужно, чтобы от зубов отскакивали таблицы сложения на два, три и так далее.

— Ерунда! — не соглашался Сенька.

И выискивал в Интернете задачи для первого класса, которые не то что Эмка, бабушка с дедушкой не могли решить.

— Слушайте, — объявлял Сеня. — Классная задача-стишок:

По тропинке вдоль кустов

Шло одиннадцать хвостов.

Сосчитать я также смог,

Что шагало тридцать ног.

Это вместе шли куда-то

Индюки и жеребята.

А теперь вопрос таков:

Сколько было индюков?

И узнать я был бы рад,

Сколько было жеребят.

Эмка, какие идеи?

— Можно мне идею мультики посмотреть?

— Если решишь, можно мультики. И я даже куплю тебе меч джедая!

— О! — захлебывался от восторга Эмка.

Но был бессилен перед задачей, чесал затылок, стрелял глазами на бабушку с дедушкой, просил повторить стишок.

Полина Сергеевна, записавшая условие, вместе с мужем склонялась над листочком.

— Мы имеем одиннадцать хвостов… — бормотал Олег Арсеньевич. — У жеребят по четыре ноги, у индюшат по две, а всего тридцать… Нет, если уравнение составить, то все просто, но они уравнения еще не проходили…

— Сеня, — просила пойти на компромисс Полина Сергеевна, — не лучше ли будет, если ты нам всем, — с нажимом подчеркивала она, — объяснишь принцип решения подобных задач, чтобы мы его усвоили и в последующем использовали?

— Логично, согласен! Итак, одиннадцать хвостов, значит, одиннадцать животных. Выдадим каждому по две ноги. Одиннадцать на два — двадцать два. От тридцати отнимем двадцать два, остается восемь. Индюки уже получили свои ноги, нужно раздать еще по две жеребятам. Восемь делим на два — четыре. Всего животных было одиннадцать, отнимаем четыре, равняется семь. Ответ: семь индюков и четыре жеребца.

— Семь индюшат и четыре жеребенка, — поправляла Полина Сергеевна.

Бабушка с дедушкой понимали принцип решения, а до внука он не доходил. Однако ему очень хотелось меч джедая, до слез хотелось!

«Сейчас еще и Сенька назовет его дебилом, — внутренне напрягалась Полина Сергеевна. — Не позволю!»

— Прекрасно! Какая чудная задачка! — восклицала она, собирая листочки. — А теперь мы поиграем в «Монополию». Посмотрим, разорит ли нас опять юный капиталист Эмка.

У них было много настольных игр, в которые резались вечерами, телевизор включали редко.

— Эмка, а ты понял, как задача решается? — с сомнением спрашивал Сеня.

— Завтра Эмка объяснит тебе ее решение, — не давала ответить внуку бабушка.

— И получу меч джедая! — напоминал Эмка.

С непоседливым первоклассником-сыном Полина Сергеевна подобных мучений не испытывала. Сеньку отводила в школу, встречала, делала с ним уроки бабушка, мама Полины Сергеевны. И никогда не жаловалась на трудности с чистописанием и на то, что выполнение домашнего задания превращается в драматический спектакль, в первом действии которого герои договариваются работать мирно и дружно, во втором у них конфликт со слезами, криками и проклятиями, а в третьем они кое-как снова приходят к согласию. Есть расхожая шутка: наши внуки отомстят нашим детям. А говоря серьезно: мы начинаем понимать наших родителей, когда сами становимся матерью или отцом, когда дедушкой или бабушкой — тем более.

— Ты помнишь, как делал уроки с бабушкой? — спрашивала Полина Сергеевна сына.

— Нет, — признавался Сенька.

«Вот и Эмка не будет помнить», — думала она с горечью.

— Кстати, грамотно писать ты так и не научился, особенно страдает пунктуация. Тебя выручает то, что набираешь текст на компьютере, а там программа подчеркивает ошибки.

«Почему это я? — удивлялась Полина Сергеевна мысленно. — Словно хочу упрекнуть маму. Мамочка, прости! Твое совершенство в сравнении с моей заурядностью настолько бросается в глаза, что я веду себя как ревнивая девчонка!»

— Запланируй, включи в свой график обязательных дел, — говорила Полина Сергеевна сыну, — съездить на кладбище, поправить могилы бабушки и дедушки. Папины родители похоронены в Рязани. Ты когда-нибудь интересовался, за их могилами присматривают? Неухоженные могилы — это свидетельство сыновнего небрежения и забвения.

— Да? Ты раньше так не говорила. Ты же не любишь кладбищ.

— Раньше я не была к ним так близко.

— Мама? — пугался Арсений.

— Мама смертна, как и каждый человек на земле.

— И всё? — внимательно вглядывался в ее лицо сын.

— А чего тебе еще нужно? Ладно, не уводи разговор в сторону! Меч джедая купил? Иди спрашивай Эмку про хвосты и ноги.

Полину Сергеевну беспокоило то, что у Эмки недостаточно развита зрительная память. Он тысячу раз видел слово «магазин», но писал «могазин», он читал книжки про пиратов, а писал «ператы». Он хотел делать домашнее задание быстро и как попало, но при этом получать похвалы. Он хотел постоянно находиться в центре внимания. Он был готов стоять на голове, разрисовывать себя красками, наряжаться в немыслимые костюмы, составленные из вещей бабушкиного гардероба или из кухонной утвари, — только бы вызвать удивление на лицах окружающих, не важно — удивление-восхищение или удивление-оторопь. Главное, чтобы в обморок падали.

Полина Сергеевна и падала, виртуально, конечно. Не могла понять, откуда в этом малыше, ее кровиночке, бурление диких фантазий, какие гены передались этому ребенку от предков — в обозримом прошлом людей без каких-либо чудачеств и чрезмерной тяги к актерству. Не от Юси же и бабушки Клавдии?

Наблюдая за Эмкой в школе, в детском коллективе, Полина Сергеевна не могла не признавать того, что внук нисколько не выделяется, не блещет. Значит, все дети с изюминкой? И Сенька был особенный? Не помнила. Ничего не помнила. Сенька был обязан хорошо учиться, заниматься спортом, английским языком дополнительно — она была не мать, а ментор.

Подруги сочувствовали Полине Сергеевне, полагая, что в сложившихся обстоятельствах она вынуждена жертвовать собой ради внука, не имевшего матери. Ее уверения в том, что она переживает удивительно занимательный период, воспринимались как интеллигентное камуфлирование подвижничества. А это была правда. Ей было интересно. Каждый день. Подчас очень трудно, но всегда интересно.

Иногда ей хотелось выпороть Эмку. Несколько раз не сдерживалась и шлепала его.

Потом пугалась:

— Ты сделал из меня рукоприкладницу! Такого слова нет. Не слушай! Ты довел меня до белого каления! Прости! Тебе больно?

— Бабушка, а можно, ты меня порукоприкладишь, но домашнее задание делать не будем?

— Нельзя! Домашнее задание — это задание! Живой или мертвый, ты обязан его сделать!

— А мертвый — это как? Такой голый, синий?.. Я в кино видел… Давай я разденусь и…

— Нет! Голым ты арифметику делать не будешь! Эмка! Я даю тебе еще десять минут на раскачку, а потом за уроки.

Каждый вечер Полина Сергеевна засыпала с безнадежными мыслями, что никаких сил у нее нет, что этот мальчик доведет ее до сумасшествия, до нервного истощения. А утром, в полудреме, приходило радостное и чистое ощущение чего-то очень хорошего, что есть в ее жизни. Эмка. У нее есть Эмка.

Вера Михайловна на сетования подруги не отделалась общими рекомендациями, а со свойственной ей дотошностью принялась изучать проблему выработки грамотности у ребенка.

— Ты себе не представляешь, Полинька, — отчитывалась по телефону Вера Михайловна, — они, психологи, на каждый детский чих имеют диагноз, то есть термин. Скажем, путает ребенок «б» и «д», то есть букву, которая пишется вверх хвостиком, и букву, которая пишется вниз…

— Эмка путает.

— Или поворачивает буквы не в ту сторону.

— Эмка поворачивает.

— Как и большинство детей, я тебя уверяю! Отчетливо помню, как сама путала и поворачивала. Я ненавидела «б» и «д», но не так сильно, как «р» и «у». Изучив литературу по данному вопросу, я считаю, что нужно закрыть эти книги, сдать в библиотеку и навсегда забыть про них. Практика! Только практика! Нельзя научиться ходить, сидя на диване, нельзя научиться кататься на коньках, не падая, и грамотности нельзя научиться в уме. Я тебе со всей ответственностью заявляю, что все пугалки вроде дислексии — это не наш случай.

За «не наш» (вместо «не ваш») Полина Сергеевна была особенно признательна подруге.

Полина Сергеевна часто думала о превратностях дружбы и любви. Вопросы «почему любишь?», «почему дружишь?» не имеют исчерпывающего ответа, поскольку втиснуть в несколько лаконичных фраз многомерный, переменчивый, растянутый во времени и пространстве мир чувств невозможно. Как немыслимо заставить все дожди литься в одном месте или повелеть тайфунам собраться и двигаться в заданном направлении. И все-таки у дружбы есть основа, на которой она покоится, — это неравнодушие к проблемам друга, какими бы мелкими, незначительными, временными они тебе ни казались, сколь далеко ни лежали бы от твоих интересов.

Впрочем, проблемы воспитания и обучения детей вскоре могли стать небезразличны и Верочке.

Ксюша родила девочек-близняшек и имела смелость заявить:

— Вот вам и подтверждение моей кровной связи с мамой Верой: у Игоря Петровича тоже двойняшки.

— Как же так? — захлопала глазами родная мама Ксюши. — Какая связь-то?

— Кто из нас генетик? — отрезала Ксюша. — Я лучше знаю.

Она дала девочкам двойные имена: Анфиса Джейн и Барбара Прасковья. «Прасковью» не мог выговорить никто из англоязычных родственников.

Когда Полина Сергеевна позвонила, чтобы поздравить, и справилась о самочувствии молодой мамы, та ответила со вздохом:

— У меня теперь сиськи как у папуаски с острова Шпицберген.

— Ксюша, — рассмеялась Полина Сергеевна, — Шпицберген за полярным кругом, там нет папуасов.

— Таких точно нет. Но я все равно сама выкормлю своих девок.

Она их называла «мои девки». Ксюшина свекровь, леди Мери, мужественно, с истинно английским достоинством реагировала на чумовую невестку и ее странную родню с запутанными кровными связями. Желая сделать им приятное, вслед за Ксюшей называла внучек «девками», выходило — «дэфки». Никто не брал на себя смелость пояснить леди Мери, что «девки» по-русски звучит совсем не куртуазно.

* * *

Эмка рос, и вопросы «кто моя мама? где моя мама? какая моя мама?» у него хоть и редко, но возникали. Не из-за недостатка материнской теплоты, а потому что вокруг были мамы — у всех детей в садике, в школе. В книгах, в кино, в мультиках тоже были мамы. Кругом были, а у него не было.

Зачины русских сказок построены своеобразно, это Полина Сергеевна заметила, только когда стала читать внуку: жили-были дед и баба, и была у них доченька (был сыночек)…

— Дед и баба — это вы? — спрашивал Эмка. — А где папа?

Его формула семьи отличалась от той, что существовала и в литературе, и в кино, и в жизни.

Полина Сергеевна, Олег Арсеньевич и Сенька не сговаривались, не вырабатывали единой политики, о Юсе вообще никогда не вспоминали, ее вычеркнули как предмет воспоминаний, как тему для разговора. У них было общее, неотрепетированное равнодушие с оттенком брезгливости. И Эмка чувствовал это. От его вопросов не уклонялись, никто не показывал, но при этом все как бы хотели показать, что вопросы его досужие, лишние.

— Моя мама была красивой? — спрашивал Эмка.

— Да, по-своему, безусловно, красивой, — отвечала бабушка.

— По-своему — это не по-твоему?

— Не придирайся к словам! Попроси папу, он покажет тебе фотографии.

Когда отец приходил вечером, Эмка уже забывал о фото матери.

— Моя мама умерла? — спрашивал он дедушку.

— С чего ты взял? У меня подобной информации нет.

— Если не умерла, а ко мне не приходит, значит, меня не любит?

— Женская душа — потемки.

— Если меня не любит, то сама дура!

— Тихо! Это — между нами. Никогда не говори женщине, что она дура!

Дедушка не помнил, что именно этим словом когда-то советовал отбиваться от вредных девчонок.

— Почему? — спрашивал Эмка.

— Потому что она тебе может ответить тем же — сам дурак!

— А я не дурак?

— Тише, бабушка услышит, какими мы тут словами перебрасываемся.

— Дурак — это не матерное, я знаю. Иван-дурак бывает в сказках. Дедуля, — шептал внук заговорщически, — а ты мне про матерные слова расскажешь? Петька говорит, что все их знает. Я тоже хочу. А почему они матерные? Из-за моей мамы?

Арсению тоже доставалась своя порция вопросов.

— Папа, а ты очень любил маму, когда меня зарождал?

— Очень. А почему ты интересуешься?

— Бабушка Верочка приходила, и они с бабушкой Полинькой говорили, что тевролии…

— Чего-чего? Теории?

— Да, теории. Про то, что… — Эмка делал серьезное лицо, характерным жестом Веры Михайловны поправлял несуществующие очки на переносице и, подражая ее легкому грассированию, принимался излагать: — Утверждение, что эмоционально здоровые дети рождаются только у любящих родителей, носит исключительно социально популистский характер. Яйцеклетка и сперматозоид слишком малы… Ну, дальше я забыл, — добавлял он нормальным голосом.

Арсений отмечал, что у сына прекрасная память, и спрашивал:

— Ты сам понял, что сейчас говорил?

— Не-ка. Мне бабушка потом объяснила. У женщин яйцеклетки, а у мужчин сперматозоиды, они встречаются, когда люди любят друг друга. Папа, твой сперматозоид… Папа, а что ты ищешь?

— Где майка «Челси», которую мне тетя Ксюша подарила?

— А-а-а… Секс и любовь — это то же самое, папа?

— Про секс потом. Где майка?

— Понимаешь, папа, Петя Гурин собирает марки. У него классная коллекция!

— Мне это перестает нравиться. Где майка?

— Я ее выменял! На марку, которая стоит миллион! Мы ее продадим и станем миллионерами.

Марка, разумеется, оказывалась ерундовой. Папа вскипал и грозился родить Эмку обратно — превратить в сперматозоид, если майка не вернется в дом.

К семи годам Эмка много раз побывал за границей, больше, чем Полина Сергеевна за всю жизнь. Он ездил с отцом на горнолыжные курорты и уже самостоятельно, без инструктора, спускался по взрослым трассам невысокой сложности. Поздней осенью, когда заканчивались работы на даче, он с бабушкой и дедушкой отправлялся в южные страны, где море еще сохраняло тепло, а солнце уже не палило свирепо. В отелях большинство постояльцев были из России, и для детей обязательно имелся русский массовик-затейник, называемый почему-то аниматором. Эмка и в курортном детском саду командовал, объяснял аниматору, что аппликации и фигурки из воздушных шаров — это скучно, а нужно ставить спектакль про пиратов, в котором он, Эмка, должен, конечно, играть главную роль.

Олег Арсеньевич входил в межправительственную группу по подготовке соглашений и договоров, и ему приходилось летать в США. Уговаривал жену поехать в командировку вместе с ним, за свои деньги, естественно, но на гостинице и питании можно было сэкономить. Полина Сергеевна отказывалась. Увидеть Париж (и не умереть) очень заманчиво. Мадрид, Барселону, Вену, Зальцбург… Есть столько мест, в которых и не мечталось побывать. Америка, Нью-Йорк — нет! И не проси.

— Ты боишься встретиться с Юсей! — констатировал Олег Арсеньевич после очередных безрезультатных уговоров.

— Не боюсь, просто не хочу.

— Пусть встретимся случайно! Плюнем ей в физиономию и пойдем дальше!

— Олег! Когда тебе что-то не нравится, когда я с тобой не соглашаюсь, ты злишься и начинаешь выражаться, как портовый биндюжник. Я тебя прошу следить за своей речью, у нас ребенок в доме! Да, я не хочу, чтобы существовала даже малейшая вероятность встречи с Юсей. Это испортит мне всю поездку. Не буди лихо, пока оно тихо. Неизвестно, как поведет себя Юся, если мы столкнемся. Ее никто не лишал материнских прав.

— Надо лишить. Нанять адвоката, заплатить деньги и навсегда вычеркнуть ее из нашей жизни.

Эти пожелания так и остались пожеланиями.

У многих солдат «на память» о войне остались в теле осколки, не найденные во время операции в госпитале. Осколки врастали, покрывались соединительной тканью, и удалять их становилось опасно, хотя инородный кусочек металла мог привести к гибели. Люди живут в суматохе ежедневных хлопот и забот. И даже зная, что у них в подполе лежит бомба замедленного действия, не торопятся ее обезвредить. Ведь не взорвалась год, месяц назад, вчера не сработала, значит, и завтра, бог даст, все обойдется. Подобной беспечностью семья Полины Сергеевны ничем не отличалась от тысяч других семей.

От друзей, которые часто бывали в Нью-Йорке, от мужа, который наведался на Брайтон-Бич (проехал на автомобиле, выйти так и не решился), Полина Сергеевна знала, что представляет собой этот знаменитый русский район в городе большого яблока. Брайтон-Бич — улица без солнца и почти без неба. Над проезжей частью возвышается эстакада, по ней ходят, гремят поезда метро. В невысоких зданиях по обеим сторонам улицы — магазины и рестораны. Продовольственные магазины богатым ассортиментом национальной продукции напоминают те, о которых мечталось в голодные восьмидесятые. Эмигранты первой волны мечту воплотили в жизнь: колбаса докторская, ветчинная, языковая, любительская, московская, сырокопченая свиная, брауншвейгская, окорока тамбовский и ростовский, сардельки, сосиски, сельдь бочковая и баночная, килька, салака, икра красная и черная, соления и маринады, сухие грибы и фрукты, бублики, баранки, всевозможные хлебы, торты «Наполеон» и «Прага», с детства любимые заварные пирожные и трубочки — глаза разбегаются, и слюнки текут. В ресторанах русская кухня: борщи, уха, рассольники, солянки, вареники, пельмени, пироги, расстегаи — все отлично приготовлено. Накормят тут на совесть (конкуренция!), но обсчитают бессовестно, без этого никак. Есть несколько книжных магазинов, где, что отрадно, идет бойкая торговля. В сувенирных лавках — матрешки, самовары и новенькие товары с военных складов, вроде ушанок и шинелей. Дизайн вывесок и названия магазинов ностальгически советские — много красного цвета, звезды.

К двухтысячным годам, когда те, кто благодаря амбициям, честолюбию, упорному труду смог вписаться в американскую жизнь, съехали с Брайтона, в русском районе остались представители определенного человеческого типа. О них Полине Сергеевне поведала Леночка.

— Эмигранты — это изначально люди авантюристические, легкие на подъем и поиски лучшей жизни, связь с родной землей для них не служит необходимым условием душевного равновесия. Им хорошо там, где легко и просто удовлетворяются их физиологические и духовные потребности. Иными словами, где достаточно хлеба и зрелищ. В заповеднике Брайтон-Бич того и другого вдоволь. Вдоволь колбасы, которой они в детстве не видели, и культурная жизнь бьет ключом. Наши артисты, особенно эстрадные, в Америке частые гости. Хотя «гастроли в Америке» правильнее было бы назвать «гастролями на Брайтон-Бич». На родине билетов на концерты Киркорова или Петросяна было не достать, а здесь — легко! Эмигранты с более высоким социальным статусом, живущие в других районах Нью-Йорка: медики, преподаватели колледжей, — говорят о Брайтоне с гримасой снобов, но бывают в заповеднике нередко — приезжают за продуктами, книгами, сувенирами, да и просто вдохнуть неповторимую атмосферу.

— Леночка! Кто у нас профессор филологии? Вдохнуть атмосферу! — попеняла Полина Сергеевна.

— О! Влияние Брайтона. Там говор уникальный — одесско-еврейский с вкраплением английских слов, которые склоняются по русским падежам. Например, «бойчик» — смесь английского «бой» и русского «мальчик». Меня не покидало ощущение, что я нахожусь в рае для нэпманов, вульгарных, самодовольных, беспардонных, крикливых, у которых стремление впарить товар написано на лице столь явно, что они походят на детей, стянувших у бабушки мешок с семечками и желающих его скорее продать, обмишурить и бабку, и покупателя. Наши люди не были бы нашими людьми, — не без насмешливой гордости рассказывала Леночка, — если бы не старались надуть не только туристов, оказавшихся на Брайтоне, но и самих американцев с их устоявшимися правилами и законопослушностью. Как в анекдоте, умирает старый еврей и говорит сыну: «Старайся держаться честных людей, их проще обмануть». Вот только один, но весьма показательный пример. Перед Новым годом или Восьмым марта брайтоновские дамы отправляются в центр и в дорогих магазинах покупают вечерние платья. Ярлычок не снимается — это принципиально важно. Пляшет наша дама на празднике, а по спине у нее елозит ценник. После праздника платье сдается обратно в магазин — для этого не нужно документов, только чек. Уважительной причиной возврата может быть легкое пожатие плечами: «Мне разонравилось». Фантастика! Блистать в ресторане в платье от Армани… бесплатно! Правда, надо следить, чтобы никто не опрокинул на тебя селедку под шубой, и самой не упасть лицом в салат.

«Юся нашла свое место на земле, — подумала Полина Сергеевна. — Все это соответствует ее менталитету. И хорошо! Пусть остается там на веки вечные».

Часть четвертая

По официальной версии, она же семейная легенда, жену папе нашел Эмка. Олег Арсеньевич был убежден в собственных заслугах: де пилил-пилил Сеньку и выпилил что требовалось. Полина Сергеевна на хвастовство мужа и внука только улыбалась. Для нее главным было то, что избранница сына — женщина выше всяких похвал.

Валерия, Лера, а по их семейной привычке переделывать имена — Лея работала в той же корпорации, что и Сенька. В соседнем отделе, на невысокой должности. По своим деловым качествам заслуживала другой ставки, но немосквичку и вдобавок мать-одиночку двигать вперед не спешили. Лея приехала в столицу из Волгограда. Студенткой вышла замуж за такого же провинциального парня, уроженца Новосибирской области. Родила дочь, взяла академический отпуск, год прожила у мамы в Волгограде, вернулась заканчивать учебу. Обнаружила, что в ее отсутствие муж совершенно переменился. И раньше были тревожные звоночки — он любил выпить, покурить травку. Приезжал в Волгоград, и что-то настораживало в его поведении, но радость короткой встречи затмевала все подозрения. Талантливый интересный парень с ограниченным запасом воли. Ее, воли, хватило, чтобы рвануть в столицу, поступить в хороший вуз. А дальше началось головокружение от успехов — потенциальных, которые Москва могла дать, но за которые нужно было еще биться и биться. Он биться уже не мог, потому что стремительно скатывался по наркотической наклонной, пока в конце концов не погиб.

Лея была красивой женщиной, но неброской, в толпе ее не заметишь. Среднего роста, с ладной фигуркой, русыми волосами, правильными чертами лица.

— Если хорошенько откормить, — сказал Олег Арсеньевич, — будет типичная русская женщина.

— Откормленная у нас уже была, — напомнила Полина Сергеевна.

Она замечала в глазах Леи печаль горьких испытаний. Такие же глаза она видела когда-то в клинике у женщин, победивших рак, приходивших обследоваться с затаенным страхом и одновременно с решительной готовностью снова убивать эти настырные опухоли.

Позже Лея рассказала Полине Сергеевне:

— Я влюбилась в Сеньку вопреки своей воле. Это было ужасно! Кошмарно! Я боялась, что он заметит, мне казалось, что замечает, и было дико стыдно, до отвращения к себе. Кроме того, моя предыдущая жизнь, все мои борения выглядели бессмысленно. Зачем было работать продавщицей в ночном магазине, утром бежать в институт, отсылать деньги маме и выкраивать себе на приличный костюм, в котором можно пойти на собеседование? Зачем потом вечно искать подработки, делать бухгалтерские отчеты, балансы сомнительным фирмам-однодневкам? Вот есть мужчина, сидит в соседнем кабинете, и если ты будешь рядом с ним, то никакая Москва, собственная квартира, блестящая карьера тебе не нужны. Я его, Сеньку, подчас ненавидела. Так любила, что ненавидела. Я мечтала, чтобы он женился на другой, думала, тогда успокоюсь, выкину его из головы. Он пришел на новогодний корпоратив с потрясающе красивой девушкой. Мне хотелось уйти и повеситься в туалете. Не повесилась только из-за мамы и дочки. Я болела два месяца. Решила вылечиться с помощью любовника. После смерти мужа у меня не было мужчин. Когда вкалываешь как лошадь, тебе не до мужчин. Просто нет сил, и если надо выбирать: на свидание или выспаться, выбираешь выспаться. Но тут я решила: клин клином! Ничего не вышло. Мужчина, которого я назначила любовником, подумал, что у меня не в порядке с головой, очень сильно не в порядке. От его поцелуев и объятий меня замутило не по-детски, я помчалась в ванную, там меня долго выворачивало. Полина Сергеевна, это чудо, что я вашего сына не прирезала! К тому шло.

Когда затеплился их роман, Лея снимала квартиру, в которой жила вместе с мамой и дочерью. Мама, Ольга Владимировна, в прошлом учительница музыки, природной деликатности и скромности женщина, из тех, что мухи не обидят, но и на подлость их подбить никому не удастся. Девочка Таисия (потом будет Тайка), на год младше Эмки, — неземное хрупкое создание с облаком золотых кудряшек. Мотылек, эльф, дюймовочка! У них никогда не было девочки, маленькая Юся не в счет. Взрослая Юся кислотой выжгла о себе трогательные воспоминания. Тайку были готовы носить на руках. Все дружно или по очереди — прижимать к груди, умиляться ее звонкому колокольчатому смеху.

— Не заблуждайтесь! — предостерегала Лея. — У этой дюймовочки внутри свинцовый стержень. Не гадкий, не подлый, не из вранья и лжи, но свинцовый. Она всегда добивается того, что хочет.

— Все дети, — не соглашалась очарованная малышкой Полина Сергеевна, — рано или поздно добиваются чего хотят.

Это был детский праздник в загородном пансионате, организованный для сотрудников корпорации. Арсений поехал с сыном, Лея (тогда Лера) с дочерью Тайкой (тогда Тасей). Почему-то получалось, что Сенька с Эмкой оказывались в одной команде с Тайкой и Леей, которая «здоровски» объяснила детям технологии бега в мешках и поедания яблока, подвешенного на веревочке, без помощи рук. Другие мамы и папы расслаблялись с шашлыком и вином, а Сенька и Лея, оттирая приглашенного аниматора, носились с детьми по поляне, активно участвуя во всех играх, придумывая новые забавы.

Вернувшись домой, Эмка приставал к отцу: «А мы еще встретимся с тетей Лерой и Тасей? Они придут к нам в гости? Они позовут нас к себе в гости?..»

Сенька отнекивался, говорил «не знаю», «посмотрим», «там видно будет»… Но на его лице Полина Сергеевна видела давно забытое выражение — ему чего-то хочется, но он старательно делает вид, что не хочется ни капельки. В детстве, когда Сенька болел, его заставляли пить горячее молоко с маслом и медом. Сенька любил это снадобье, но капризничал, отказывался, напрашивался на уговоры. Будучи здоровым, мог, в отличие от Эмки совершенно ненатурально, прикидываться: «Что-то мне нездоровится. Наверное, придется пить молоко с медом?»

— Пригласи их на дачу, — подсказала Полина Сергеевна внуку. — Письменно. Это будет оригинально и изысканно учтиво. Только без ошибок!

Сенька, все с той же кислой миной вынужденного одолжения, приглашение передал.

На дачу недавно провели газ, теперь она постоянно отапливалась, можно было ездить и зимой. Прелесть белого заснеженного участка могла поспорить с летней зеленой благодатью. Накануне был первый сильный снегопад. Все кроме Полины Сергеевны: Олег Арсеньевич, Сенька, Эмка, Тайка и Лея — чистили дорожки. Она готовила обед и посматривала в окно на веселую компанию, размахивающую лопатами.

Во время застолья женская наблюдательность подсказала Полине Сергеевне, что Лея волнуется и старательно скрывает волнение. Мужчины ничего не замечали, им казалось, что Лея ведет себя спокойно и достойно, активно реагирует на шутки и сама острит. Когда есть дети, темы для беседы искать не приходится, все разговоры крутятся вокруг маленьких проказников.

«Если бы она просто приехала, просто по детскому приглашению, просто провести выходной, — подумала Полина Сергеевна, — она бы не нервничала. Значит, неравнодушна к Сеньке? Но он-то изо всех сил делает вид, что это просто гости».

Вечером молодые родители играли с детьми в настольные игры. Если Лея все время проигрывала специально, то делала это очень искусно.

— Все! — потрясала она кулаками в воздухе. — Я последний раз кукарекала под столом. Следующую партию обязательно выиграю!

Снова проигрывала и со стоном лезла под стол.

— Не везет в картах… — многозначительно обронил Олег Арсеньевич.

Лея ему понравилась. Когда легли спать, он и сказал про то, что ее хорошо бы подкормить.

Слышимость в их деревянном доме была отличной. Полина Сергеевна и Олег Арсеньевич долго лежали, прислушиваясь, не раздастся ли звук открывающейся двери, не заскрипит ли лестница, не воссоединятся ли молодые люди где-нибудь.

— На веранде удобней всего, — заметил Олег Арсеньевич.

— Спи! Что мы, как старые перечники, караулим великовозрастных детей!

Никаких подозрительных звуков и скрипов они так и не услышали.

После поездки на дачу Арсений с Эмкой и Лея с Тайкой редкий выходной не проводили вместе. Они ходили в музеи: Эмка предпочитал Дарвиновский, где он мог продемонстрировать свои глубокие познания — перечислить всех динозавров и периоды мезозоя, Тайке нравились картинные галереи. Лея говорила, что на самом деле дочь к живописи равнодушна, но ведь это так трогательно — девочка застыла перед великим полотном. Девочки все актрисы. Не только девочки, утверждала Полина Сергеевна. Кроме музеев были дневные спектакли, мюзиклы, парки с зимними горками, один из выходных обязательно посещали каток. После культурной или спортивной программы — обед в кафе; вечером дам — маму и дочь — отвозили домой.

Олег Арсеньевич, который во всем любил определенность, спрашивал сына, какого рода отношения его связывают с Леей.

— Нас связывает дружба посредством детей, — отвечал Сенька.

На его лице все еще сохранялась гримаса «не хочу, но надо», однако Сенька заметно переменился — стал мягче, теплее, расслабленнее, из его шуток и замечаний ушел ядовитый сарказм, во мнениях, оценках и характеристиках появилось больше доброты и снисходительности.

На работе никто не знал об отношениях Сеньки и Леи, они их держали в секрете. Когда именно «дружба посредством детей» перешла в нечто большее, Полина Сергеевна не могла точно сказать. Но из обрывков телефонных разговоров сына можно было понять, что он встречается с Леей не только по выходным и не только с детьми.

Прошло примерно полгода, однажды утром Сенька предупредил маму:

— Я сегодня не приду ночевать.

— Пиво с Васей, преферанс с Костей или перестанешь морочить мне голову?

— Да, правильно. Мы идем с Лейкой в театр.

«Теперь это называется театр», — мысленно сыронизировала Полина Сергеевна.

— Мама, она тебе нравится?

— Да. Но мне не нравится, что ты зовешь их Лейка и Тайка. Как собачки Белка и Стрелка, которых запускали в космос.

— Сенька и Эмка звучит, конечно, не по-собачьи.

Внуков теперь нередко подкидывали то одной, то другой бабушке, и Полина Сергеевна с Ольгой Владимировной общались по телефону. Хотелось лично познакомиться, потому что разведать, какая семья у избранника твоего ребенка, крайне любопытно, да и полезно. Повод нашел Эмка. Дома у Тайки было пианино — редкий по нынешним временам предмет интерьера. Бабушка учила Тайку музыке. Эмка не мог допустить, чтобы кто-то в чем-то его превосходил. Он тоже возжелал музыки, ему купили синтезатор, Ольга Владимировна сказала, что с удовольствием будет заниматься с мальчиком. Полина Сергеевна в телефонном разговоре, не без тайного умысла, высказала предположение, что Эмке лучше тренироваться на своем инструменте. Ольга Владимировна пробормотала что-то про необязательность, но тут же с готовностью согласилась приехать.

Есть люди, которые с первого взгляда кажутся вам знакомыми. Если не в этой жизни, то в прошлой вы с ними дружили и наслаждались дружбой. Это люди с очень добрыми лицами, про которых вам безоговорочно понятно: они никогда не совершали подлостей, и нет на свете силы, способной заставить их сподличать. Такой была Ольга Владимировна.

С огромным терпением она провела первый урок с Эмкой; он думал, что его с ходу научат колотить по клавишам не хуже Тайки, а тут надо руку ставить и до-ре-ми-фа-соли запоминать.

Потом пили чай на кухне, и Полина Сергеевна, чтобы не вынуждать Ольгу Владимировну говорить о более чем скромных музыкальных способностях Эмки, сама завела об этом речь:

— Думаю, что моему внуку медведь на ухо наступил.

— Слух и музыкальность можно развить, — не согласилась Ольга Владимировна. — Упорные занятия творят чудеса.

— Вот как раз упорные занятия — это не про нас. Странная вещь! Эмка может запомнить большие куски текста, в которых ничего не смыслит. Казалось бы: музыкальная, звуковая память? Однако он не может спеть, не фальшивя, даже «В лесу родилась елочка».

— Мальчик потрясающе развитый! Он прочитал мне целую лекцию про взрывы планет… или солнц? Про черные дыры и зарождение сверхновых. Он знает столько стихов! «Бородино» наизусть! Я много работала с детьми из интеллигентных семей… потому что музыке, — точно оправдываясь, добавила Ольга Владимировна, — находили нужным обучать своих детей люди определенного культурного уровня. — Но среди моих учеников за двадцать лет не было такого мальчика! Эммануил артистичен, умен, начитан!

«Кто такой Эммануил?» — едва не спросила Полина Сергеевна, но вовремя вспомнила полное имя внука.

— Вашими бы устами, — улыбнулась Полина Сергеевна. — Мне следовало бы вернуть комплимент, но я хочу сказать совершенно искреннее. С появлением вашей дочери и внучки в нашем доме стало по-другому пахнуть и по-другому звучать. Вы понимаете меня как музыкант? Дом ведь звучит. У нас были басы, басы, вечные низкие ноты, и вдруг чистые флейты, колокольчики и эти штуки, по которым молоточками бьют…

— Ксилофоны, — подсказала Ольга Владимировна, смутившаяся до слез.

— Тайка, простите, Таисия, — единственный ребенок, который выдерживает Эмкино премьерство. Сколько женской мудрости в этой маленькой принцессе! Не спорьте! — остановила она жестом готовую возразить Ольгу Владимировну. — Я вам приведу только один пример. Они играют на даче. Сугробы — в этом году зима необыкновенно снежная — детям по плечи. Игра, затеянная Эмкой, состоит в том, что в тебя стреляют и ты должен картинно валиться на пушистый снег. Пиф-паф, убили — падаешь. Десять минут падают, двадцать, у Эмки еще не кончился набор красивых поз. И тут Тайка говорит жалобно: «Эмка, когда ты меня отпустишь? Я замерзла все время падать и умирать».

— Ах, не заблуждайтесь в отношении этой девочки! Она пройдоха, каких поискать!

— Эмку вы тоже еще не видели во всей красе.

Полина Сергеевна и Ольга Владимировна расстались очарованные друг другом. И последующая жизнь не принесла им разочарований.

Эмку хватило на три занятия музыкой. Синтезатор долго мешался в квартире, пока его не отвезли на дачу.

Олег Арсеньевич, придя вечером домой, спросил нетерпеливо:

— И что теща?

— Выше всяких похвал.

— Преувеличиваешь?

— Нисколько. Я им завидую. Зимний день, вечер или утро… Весенний, осенний, летний… — мечтательно проговорила Полина Сергеевна. — В квартире бабушка, мама, внучка — Ольга Владимировна, Лея, Тайка… У них чисто, тихо, спокойно… Ласковые взгляды, добрые слова…

— А у нас?

— А у нас, — сменила тон Полина Сергеевна, — филиал мужской разновозрастной палаты в сумасшедшем доме или казармы. И одна затюканная санитарка или вечный дневальный, то бишь я. Сколько раз я тебя просила убирать грязные ботинки от порога? Кому слева в углу положили коврик?

— Генералы дневальными не бывают, — улыбнулся Олег Арсеньевич.

* * *

Родители ждали, когда Сенька объявит о своем решении жениться, надеялись на него, но и, чего греха таить, все-таки опасались. Молодые люди сейчас живут без юридического оформления отношений. Дети друзей Полины Сергеевны и Олега Арсеньевича тому пример. Они, дети, которые росли на глазах и так же на глазах теряли свою детскую непосредственность, были не одиноки, не беспарны, но большей частью не зарегистрированы. Жили как бы семьями, были типа женатые и замужние.

Полина Сергеевна к современным формам молодежных отношений относилась снисходительно. Потому что она ко всем детям относилась снисходительно. Олег Арсеньевич семью без штампов в паспортах осуждал. Полина Сергеевна спрашивала себя, в чем причина такого неодобрения — высокие моральные принципы или элементарная зависть, ведь раньше парни себе такого позволить не могли. Но это был вопрос, ответ на который она предпочла бы не получать.

— Натуральный тест-драйв, — сказал захмелевший Олег Арсеньевич на августовской встрече. — Бабы что автомобили. Мужики, нам такое и не снилось! Мечта нанайца. Я не представляю, как выглядит нанаец. Он где живет? Я не знаю, хорошо это или плохо. Наверное, хорошо, но воняет мужской трусостью.

Ему справедливо заметили, что тридцатилетним ребенком не очень-то поруководишь.

— У кого не получается, а у меня!.. Я Сеньку держу — во! — показал Олег Арсеньевич кулак.

Он был именинником, ему не стали возражать, хотя все знали печальную историю ранней Сенькиной женитьбы.

— Олег, — попеняла Полина Сергеевна позже, через несколько дней, когда алкогольная интоксикация и угрызения совести покинули мужа, — с возрастом у тебя в речах появляется сентиментальный пафос и, извини, чванливое бахвальство.

Олег Арсеньевич ответил после паузы и с хмурой тоской:

— Полинька! Если бы ты знала, сколько раз мне приходилось уступать ничтожествам, выполнять их распоряжения, потом они про свои распоряжения забывали и требовали отчета по несуществующим приказам. Могу я раз в год…

— Можешь! Обязательно можешь! Даже обязан!

— Ты у меня самая лучшая.

— Просто я тебя люблю.

То, чего долго ждешь, все равно происходит неожиданно. И твое «наконец-то» звучит как полный синоним «неужели?».

Они ужинали. Бабушка жаловалась на внука, призывала отца и дедушку повлиять на Эмку, который постоянно все терял: тетради, учебники, варежки, спортивную форму, а уж ручек, фломастеров и карандашей — без счета посеял.

— Будем штрафовать, — предложил дедушка. — Или наказывать щелбанами. За потерянную ручку — один щелбан, за варежку — три.

— Я с вами серьезно разговариваю! — возмутилась Полина Сергеевна. — Сенька, что ты молчишь?

— Я не молчу, я сейчас скажу. Эмка, как ты относишься к тому, что мы с Лейкой поженимся?

Полина Сергеевна уронила вилку, Олег Арсеньевич подавился куском хлеба. Эмка нисколько не удивился.

— А тогда я поженюсь на Тайке, ладно?

— Не ладно! Во-первых, ты еще маленький, а во-вторых, Тайка станет твоей сестрой, а на сестрах не женятся. Мама, папа?

— Наконец-то! — хрипло прокашлялся Олег Арсеньевич.

— Неужели? — радостно улыбнулась Полина Сергеевна.

Сеня и Лея пышной свадьбы устраивать не захотели. На регистрации присутствовали только родители и дети. Полина Сергеевна и Ольга Владимировна не могли сдержать слез. Глядя на бабушек, захлюпала носом и Тайка. Эмка знал, что событие радостное, но раз все плачут, остаться в стороне не мог, и его голос, конечно, должен был быть самым громким. Он зарыдал натужно и притворно. Накануне он видел в кино голосящую женщину, бабушка объяснила про плакальщиц, которые были раньше на Руси.

— Ой-ё-ё-ёй! — вопил Эмка. — На кого ж ты нас покинул?

Лея и Сенька стояли к ним спиной у стола регистратора. Лея испуганно оглянулась, у Сеньки от смеха задрожали плечи.

— Что это они? — оторопела регистратор.

— Не обращайте внимания, — ответил Сеня. — Где нам расписаться?

Потом был обед в ресторане, и все очень сожалели, что отказались от видеосъемки в загсе — запись процедуры заняла бы в семейном архиве почетное место.

Коллеги по работе, узнав, что Сенька и Лея поженились, категорично потребовали, чтобы эти тихушники-партизаны устроили банкет. Молодым подарили квадроцикл.

Сенька обожал это средство передвижения, сыну купил детский квадроцикл, «квадрик», как его ласково называл Эмка. Они носились по лесным просекам вокруг дачи, приезжали усталые от восторга, недоступного Лее и Тайке, которые попробовали, напугались и в дальнейшем отказывались от этих аттракционов на четырех колесах. Полина Сергеевна сказала, что села бы за руль квадроцикла, только если бы получила сообщение о надвигающейся межгалактической войне и нужно было срочно донести до человечества весть о грядущей катастрофе космических масштабов. Олег Арсеньевич несколько раз совершал броски по окрестностям с сыном и внуком, но потом благоразумно ссылался на нерв в позвоночнике, который от тряской езды защемлялся до невозможности. Если бы не нерв, то он, конечно, показал бы Эмке и Сеньке, как надо тормозить на поворотах.

Черновой ремонт в Сенькиной квартире подходил к концу, но в связи с женитьбой изменилась концепция жилья. Пришлось ломать стены, чтобы выгородить комнату для Ольги Владимировны и две детские.

— Для люльки место предусмотрите, — наставлял Олег Арсеньевич. — Вы же не остановитесь на достигнутом? Еще родите?

— Мы над этим работаем, — отвечал Сенька.

— Теоретически? — подтрунивал отец. — Пора бы перейти к практике. Бери пример с Зафара.

Зафар окончательно прижился на даче, не покидал ее и зимой. Каждую осень летал на месяц домой, получив вперед деньги и подарки от Полины Сергеевны для его многочисленного семейства. Возвращался, а через некоторое время приходило сообщение, что жена Зафара беременна.

— Он хорошо умеет делать только детей, — бурчал Олег Арсеньевич.

— Ты несправедлив, — возражала Полина Сергеевна. — Чему-то он научился.

— Третий шуруповерт сломал! Нет, он все-таки идиот!

— Это уже наш идиот.

Сеньку и Лею называли блуждающими молодоженами, потому что они ночевали то у нее, то у него, то на даче, с которой все-таки далековато было ездить в офис. Ремонт, особенно отделочные работы, требовал постоянного внимания и присутствия. Как Сенька ни подгонял строителей, ремонт и обустройство растянулись на год.

Олега Арсеньевича удивляло спокойствие, с каким жена относилась к предстоящей разлуке с внуком. Сам дедушка не мог себе представить, что придет в дом, где не будет носиться, стоять на ушах, устраивать представления, трепать нервы маленький деспот.

— Ты устала, Полинька? — спрашивал Олег Арсеньевич.

— Дети должны жить с родителями, а бабушки с дедушками — это бонус. Конечно, я устала.

Это была полуправда. Полина Сергеевна никому не рассказывала, что ее здоровье серьезно пошатнулось, что снова появилась опухоль и прогноз неутешительный. Хотя онколог настаивал на лечении, Полина Сергеевна знала, что второго чуда не будет. У нее не было страха смерти, но страх умирать долго, мучительно, некрасиво, на глазах у страдающих от бессилия родных и любимых, — этот страх был отчаянным.

Через полгода после свадьбы Сенька и Лея сообщили, что у них будет ребенок, девочка, и они хотят назвать ее Полинькой.

Полина Сергеевна запротестовала:

— У человека должно быть собственное имя! Имя собственное, понятно?! Называть кого-то в честь кого-то все равно что лишать человека его права на личное имя. Что у нас будет? Полинька Большая и Полинька Маленькая? Я не хочу быть Большой! А внучке что, вечно быть Маленькой?

«Совсем не вечно, возможно, и не долго», — мысленно возразила она себе.

— Вообще-то человек не сам выбирает имя, — напомнил Сенька. — Его дают родители. Это наше право.

— Ее можно звать Пойка, — предложил Эмка.

— Час от часу не легче! — всплеснула руками Полина Сергеевна. — Уже есть Тайка, Лейка, Сенька, Эмка, теперь будет Пойка! Наша манера коверкать имена мила и симпатична, но сугубо интимна и должна иметь предел.

— Пойка — как краник для воды, — вставила свое слово Тайка. — А если Полька?

— Полька — это жительница Поляндии, — с умным видом изрек Эмка.

— Польши! — поправил его Олег Арсеньевич.

— Не бывал, не знаю, — скопировал дедушку Эмка.

— Полина, Поля, Полинька — нам очень нравится это имя, — сказала Лея. — Пожалуйста, не противьтесь! Согласны?

Полина Сергеевна развела руками — что с вами поделаешь!

— А теперь мы вам покажем маленькую Полиньку, — объявила Лея.

— Классно! — обрадовался Эмка. — Мы через пупок будем смотреть или через…

— Эмка! — гаркнул отец. — Мы будем смотреть на компьютере запись УЗИ.

Бело-серо-черные мутные пятна детей разочаровали, да и взрослые объяснить, где здесь маленький человечек, не могли. Но их до спазма в горле умилял пульсирующий комочек на экране — это билось крохотное сердечко.

Полину Сергеевну отчасти настораживало собственное восхищение Ольгой Владимировной, Леей и Тайкой. Чрезмерная восторженность, как правило, оборачивается разочарованием. Полина Сергеевна много раз наблюдала этот процесс в других семьях: сначала все друг в друга влюблены, а потом открывают список претензий. Но как Полина Сергеевна ни старалась найти пятна на трех солнцах, они не обнаруживались. Ольга Владимировна, основой натуры которой была деликатность, никогда ни во что не вмешивалась, не давала оценок, не советовала, не высказывала «протест по поводу». Она в любую минуту была готова прийти на помощь, но эту помощь не предлагала навязчиво и не обижалась, если какие-то проблемы решали без ее участия, не спросив ее мнения. Шалости Тайки, которые мама и бабушка считали вопиющими, в сравнении с Эмкиными номерами казались мелкими и трогательно потешными. Когда-то Полина Сергеевна мечтала об идеальной жене для сына. Но Лея была лучше всяких идеалов, потому что в ней удивительным образом сочетались женские сила и слабость, наивность и трезвость, в ней иногда чувствовался испуг перед свалившимся счастьем, но одновременно — жертвенная готовность лелеять, защищать это счастье и… насмешка, ирония над своими чувствами, настроением, характером.

Прежде маленькая закрытая семья Пановых с сильной мужской доминантой вдруг увеличилась за счет женского вливания. Это как концентрированный сок разбавить водой — напиток получается значительно вкуснее. В их доме изменилась атмосфера — стало легче, веселее, проще дышать, появились новые запахи, милые девчачьи штучки валялись по квартире: заколки для волос, ободки, сумочки, поясочки. Изменилась даже речь. Раньше Полина Сергеевна в одиночку стояла на защите русского языка, пресекала грубые и экспрессивные выражения, теперь ей не приходилось напрягаться, потому что мужчины невольно подстраивались под речь прекрасных дам и не позволяли себе хлестких словечек в их присутствии.

Но самыми отрадными были перемены в Сеньке. Даже отец, вечно придиравшийся к нему, не мог найти повода для нападок. Сенька враз возмужал — как мужают люди, на плечи которых ложится груз ответственности. Теперь у него была большая семья: жена, двое детей, третий на подходе, пожилые родители. У Сеньки обозначилась морщинка между бровей — он часто хмурился, обдумывая финансовые проблемы — насущные и перспективные, он научился считать деньги. С другой стороны, Сенька стал более мягким, открытым, даже слегка сентиментальным.

Полина Сергеевна с удивлением отметила, что изменилось и отношение сына к ней самой. Она всегда знала, что сын ее любит, что он привязан к ней прочно. Его злость на маму в детстве, когда она не отпускала на хоккей, а заставляла учить английский, или когда в начале его совместной жизни с Юсей она мешала ему фактом своего существования, молчаливыми упреками, — не в счет, то были болезни роста. И все-таки до появления Леи он любил ее иначе, теперь же понял, как хрупок женский организм, как ранима психика. Раньше он воспринимал как должное с детства заведенный порядок: мама обслуживает его и отца постоянно и безропотно. Теперь Сенька стал чаще спрашивать: «Ты не устала? Как ты себя чувствуешь?» Он забирал у нее из рук утюг — «сам поглажу», или пылесос — «сам уберу, ты отдохни». Полина Сергеевна думала, что таким образом он хочет облегчить участь жены, сразу же взявшей на себя всю домашнюю работу. Однако и в отсутствие Леи Сенька совершал маленькие подвиги, привлекал Эмку, которому проще было подняться на Эверест, чем убрать игрушки. Глядя на них, Олег Арсеньевич, который прежде вполне мог, сидя на диване и читая газету, поднять ноги, чтобы жена пропылесосила под ним ковер, теперь без просьб находил себе полезное занятие.

— Пойду обувь почищу, — вставал он с кресла. — А то завтра опять в прихожей будет драка за щетку.

— Если бы я была верующей, — говорила Полина Сергеевна, — то поставила бы в церкви свечку.

* * *

Она ожидала, что рождение внучки вызовет такой же взрыв чувств, какой был с Эмкой. Но этого, к стыду Полины Сергеевны, не произошло. Она очень любила новорожденную девочку, всей душой. Но сердце не замирало, не совершало полетов — то в пятки, то в облака. Полина Сергеевна винила себя, искала в себе восторг и счастье нового чувства. Находила и безграничную любовь, и трепет, и умиление до слез, но головокружительного восторга не было.

Ее терзания неожиданно облегчила подруга Леночка, у которой было уже четверо внуков.

Они сидели в кафе после трехчасового похода по магазинам готового платья.

Полина Сергеевна не любила слова «шопинг», но в русском языке не было емкого аналога этому заимствованию. Возможно, потому что еще не так давно в жизни ее матери, да и в ее собственной молодости не существовало самого занятия — ходить по магазинам и выбирать наряды. А до нарядов Полинька и Леночка были большими охотницами. Перебирать плечики с блузочками, кофточками, брючками и юбочками. Выбирать из хорошего лучшее, не быть стесненной в средствах. Примерять, крутиться перед зеркалом, заглядывать в кабинку подруги, оценивать: как сидит, старит-молодит, стильно-вызывающе, идеально безусловно или с сомнением.

Верочка не выдерживала и получаса шопинга, скисала, норовила удрать. Полина Сергеевна подбирала ей гардероб как мать дочери, у которой отсутствуют вкус и понятие о том, что значит хорошо выглядеть. Но Верочка обязана выглядеть достойно! Соответствовать стилю, определенному Полиной Сергеевной как «аристократка, вынужденная преподавать в раннесоветской школе». А потом еще начались поездки в Англию. Потерять лицо нельзя! Верочка была на все согласна, лишь бы магазинные мучения, примерки заканчивались быстро.

Леночка и Полинька были солидарны в любви к шопингу. Они совершали его дважды в год, получали удовольствие, наверное, схожее с тем, что ощущали Сенька и Эмка, гоняя на квадроциклах.

Довольные и усталые, они сидели в кафе, на полу стояли сумки с покупками. Прийти домой, снова примерить, повертеться у зеркала — отложенное удовольствие. С квадроциклом такого не испытаешь. Они заказали суп-пюре из белых грибов, рыбу и овощи на гриле. Потягивали аперитив — белое вино. Говорили о внуках: якобы осуждали детские выходки, на самом деле — хвастались. Прекрасно понимая собственную игру эмоций.

— И все-таки от синдрома первого внука никуда не денешься, — вздохнула Леночка.

— Что ты имеешь в виду? — вздрогнула, точно протрезвела, Полина Сергеевна.

— Я их всех обожаю. Как говорит мой муж, готова их съесть без соли и перца. Но первый, Лешенька, — это был взрыв…

— Взрыв, — кивнула Полина Сергеевна, поразившись тому, что они нашли одно и то же слово для описания своих чувств.

— Это как первая любовь, — продолжала Леночка, — как первый шаг в новый мир. Первая любовь ничем не лучше, не больше, не дороже, чем вторая или третья. Но именно она производит взрыв в скале. Проход уже есть, ты по нему двинулась и оказалась в счастливой стране. С тобой то же самое? — поняла Леночка по лицу Полины Сергеевны.

— Признаться, да!

Полина Сергеевна не собиралась делиться своим стыдом — недостаточной любовью к внучке — с кем бы то ни было. Верочка находилась в Англии. Но и с Верочкой она не стала бы откровенничать на запретную тему. А тут случилось — под руку, под мучительные раздумья и самообвинения.

— Я все время думаю… — замялась Полина Сергеевна.

— Что маленькую Полиньку любишь меньше, чем Эмку? — подсказала Леночка с улыбкой.

— Вроде того.

— Не терзайся, подружка! Я через это прошла и нашла объяснение: от перемены мест в последовательности появления внуков наша любовь к ним не уменьшается. Первый — просто подрывник, первопроходчик.

— Кажется, ты сняла с моей души большой камень.

— Всегда к вашим услугам! Как хорошо, замечательно мы стали жить! У меня было двое детей, и я считала себя героиней. У моих Таньки и Володьки уже по двое и хотят по третьему. Шесть внуков! Если кто-то скажет, что мы плохо живем, я плюну ему в рожу.

— Леночка, что за выражения?

— Извини! Я две недели провела с пацанами на даче. Эта кофточка с оборочками, — ткнула Леночка в один из пакетов, — мне кажется, все-таки будет меня полнить.

Часть пятая

Полина Сергеевна не верила в бога. Ее дед громил церкви, детей не крестил. Ее родители были атеистами, честными партийцами, и дочь, понятно, не крестили, в церковь не водили. Сама Полина Сергеевна не пришла к богу, у нее не было религиозной тяги, она соглашалась с утверждением, что человека любить труднее, чем бога. К религиозному буму последних лет она относилась со сдержанной иронией, как к модной, но не вредной тенденции. Ходить в церковь лучше, чем в кабак, молиться лучше, чем пить водку. Ни горести прежних лет, ни роковая болезнь, стоявшая на пороге — отчетливый звук тикающих часов, заведенных на два-три года, — не подвигли ее просить высшие силы о милости. Полина Сергеевна не ощущала симптомов болезни, а сознание краткости отпущенного времени неожиданно обернулось благодатью. Она ценила каждый прожитый день, была благодарна судьбе за день завтрашний, который проживет. Общение с родными и друзьями, книги, фильмы, спектакли, закаты и восходы, дождь, снег и ветер, деревья, цветы, каждая травинка, переполненные троллейбусы, автомобильные пробки, снующие по улицам пешеходы — все окружающее обретало особый смысл и наполняло радостью созерцания.

Полина Сергеевна не обращалась к богу, к высшим надчеловеческим силам, потому что до определенного времени могла сама справиться с горестями и несчастьями. Это время неожиданно оборвалось.

Сенька с женой, дочерьми и тещей уже поселились в новой квартире. Эмка доучился в старой школе последнюю четверть, планировали, что он переедет к родителям после лета.

В тот выходной день, первый день каникул, состоялся большой переезд на дачу. Было много хлопот, каждому находилось дело. Эмка ныл — просил отца разрешить покататься на квадрике. Сенька тоже косил глазами в сторону гаража — соскучился за зиму по любимому виду транспорта.

— Оправляйтесь! — махнула рукой Полина Сергеевна.

— Мы быстро, на полчасика! — обрадовался Сенька. — Эмка, по коням!

— Будь внимателен! — традиционно напутствовала Полина Сергеевна.

За прошедшую жизнь «Будь внимателен!» она сказала, наверное, миллион раз. И столько же раз сын пропустил ее слова мимо ушей. Она об этом знала, и это было нормально: традиционно-заботливое материнское пожелание и традиционно-небрежное сыновнее к нему отношение. Но если бы в тот раз Сенька был внимателен!

Он поздно заметил, что лесная дорога, поворачивавшая за двадцать метров до оврага, упирается в участок недавней лесоразработки. Воровавшие древесину браконьеры тракторами и тяжелыми машинами раскурочили землю. Сенька удержал руль, а Эмка не справился с поворотом. Он упал, и вниз по склону покатился клубок из железа, колес, ревущего мотора и мальчика. На середине спуска Эмку выбросило из квадроцикла, дальше они летели отдельно, и подпрыгнувший на дне оврага у ручья комок металла и резины не придавил ребенка.

Когда Сенька сбежал вниз, Эмка, грязный, в изодранной одежде, с неестественно вывернутыми руками и ногами, был без сознания.

— Эмка! Сынок! Эмка! — кричал отец.

Он тряс руками в воздухе, хотя хотелось трясти сына, убедиться, что жив, но было страшно дотронуться, навредить.

Сколько он кричал, выл, рыдал в голос, бил кулаками об землю, Сенька не помнил. Он терял рассудок от ужаса, ему очень хотелось ругаться, остановить распад мозга, а он только повторял имя сына, звал.

— Папа? — открыл глаза Эмка и спросил слабым голосом: — Почему ночь, почему темно?

И снова потерял сознание.

Сенька нес его несколько километров по бездорожью, по глинистым колеям, скользил по ним, ругался сквозь зубы, несколько минут назад они тут лихо пронеслись на хорошей скорости. Он присаживался на обочине, одной рукой придерживал сына, другой доставал сотовый телефон — сеть отсутствовала. Потом, при очередной передышке, связь появилась. Сенька ткнул в последний вызов, в Леин.

— Эмка разбился. Я несу его домой, — хрипло проговорил он. — Вызовите «скорую».

— Боже мой! Как же? Где вы? — забормотала Лея, но Сенька уже отключился.

Полина Сергеевна увидела, как побледнела невестка, ее глаза вдруг стали большими-большими, точно хотели выскочить наружу.

— Что? — спросила Полина Сергеевна.

— Сенька… Эмка раз-раз-разбился, — заикаясь, сказала Лея. — «Скорую» вызвать. Ой-ой-ой!

Следом раздался общий испуганный вздох: ахнула Ольга Владимировна, утробно простонал Олег Арсеньевич, запищала Тайка. Только Полина Сергеевна молчала. Она второй раз в жизни испытывала состояние, когда душа покидает тело. Когда впервые? Сенька объявил, что женится на Юсе. Тоже мне горе — глупость, безделица! Есть у тебя тело, нет у тебя души, а в обморок падать нельзя. Вокруг все полуобморочные, кто-то должен действовать.

— Повтори слово в слово, что сказал Сенька, — потребовала Полина Сергеевна.

Лея повторила.

Полина Сергеевна взяла телефон, стала звонить сыну. Он долго не отвечал, она упорно звонила. Наконец ответил.

— У Эмки есть кровь, открытые раны? — спросила Полина Сергеевна.

— Нет.

— Он в сознании?

— Нет. Кажется, он потерял зрение.

— Если он без сознания, как ты можешь говорить о потере зрения?

— Он очнулся на минуту, сказал, что все темно.

— Переломы?

— Да, кажется. Ручки и ножки, — всхлипнул Сенька.

Он говорил тяжело, задыхаясь.

— На голове… на голове есть вмятины? Спина… Впрочем, сейчас не это… Сосредоточься и скажи мне точное место, куда ты выйдешь, куда может проехать «скорая».

— Угол дороги, что идет за крайними участками, и грунтовки, там они проедут.

— Хорошо. Сколько тебе идти до этого места?

— Километра два.

— К тебе побежит Зафар.

Полина Сергеевна нажала «отбой» и повернулась к мужу:

— Быстро! Зафара навстречу Сеньке, по дороге за крайними участками. С носилками.

— Да, Полинька, да! — засуетился Олег Арсеньевич. — Мы мигом. Носилки? Какие носилки?

— Дверь летнего душа сорвите. Выведи Зафара на дорогу, а сам возвращайся, понял?

— Я лучше с ним…

— Делай, что я говорю!

— «Скорую» из нашей поликлиники. Сейчас я найду номер…

— Она будет ехать три часа. Я вызову местную «скорую». Зафар, носилки, вернуться! Ты понял?

Полина Сергеевна вызвала местную «скорую», кратко и четко рассказала о несчастном случае, объяснила, что подъехать надо к магазину, там их встретят и покажут дорогу.

«Не дрожать! — приказала она себе мысленно. — Не дрожать! Где же моя душа? Это кто распоряжается?»

— Лея, к магазину! Ты поняла, куда надо подъехать медикам?

— Полина Сергеевна, — пятясь к двери, говорила Лея. — Какая вы молодец! Вы не плачьте!

— Разве я плачу? Я совершенно не плачу!

«Вот только я не чувствую ног, они пропали. Я не могу встать и сделать полшага. Шагать не требуется. Думай! Что дальше?»

Заплакала маленькая Полинька. Ольга Владимировна взяла ее на руки и прижала к груди с такой силой, словно это малышке угрожала опасность. Полина Сергеевна посмотрела на них удивленно, точно впервые увидела.

— Мне нужна бумага и ручка, — сказала Полина Сергеевна.

— Да, сейчас! — Ольга Владимировна бросилась выполнять распоряжение, вернув плачущего ребенка в коляску.

— Тише! — велела внучке Полина Сергеевна. — Потерпи! Тайка? — вдруг испугалась она. — Где Тайка?

— Я тут, — пропищала девочка.

— Слава богу! Покатай сестричку в колясочке… там, на веранде, чтобы было тихо, мне нужно позвонить. Мне обязательно нужно позвонить!

Она набрала номер телефона доктора Рубинчика. Пока шли гудки, настойчиво молила: «Ответь! Пожалуйста, ответь!»

— Слушаю!

— Это Полина Сергеевна. Эмка разбился, упал с квадроцикла.

Никаких приветствий, вежливых «Вам удобно разговаривать?». Рубинчику они и не требовались, он включился сразу:

— Открытые раны, переломы, голова не свернута вбок?

— Я ничего не знаю, ребенка не видела. Предположительно потеря зрения, он без сознания. Сейчас его подберет «скорая». Я знаю только, что в сельской больнице ему не окажут квалифицированной помощи, и наша ведомственная будет три недели консилиумы проводить. Ответьте мне, какая детская клиника в Москве лучшая по черепномозговым травмам, нейрохирургии и кто ведущий специалист?

— Правильная постановка вопроса. Сейчас, дайте сообразить. Записывайте…

Прибежал взмыленный Олег Арсеньевич, ухватил конец разговора. Олегу Арсеньевичу хотелось активных действий: бежать вместе с Зафаром навстречу Сеньке, нести внука, проявлять максимум физических усилий, чтобы утихомирить бушующий страх. Но ослушаться жены, которая, как ему казалось, впервые в жизни взяла на себя командные полномочия, он не посмел.

— Олег! Сейчас ты возьмешь телефон и будешь звонить всем, кому угодно, хоть президенту или премьер-министру, но наш внук должен как можно скорее оказаться вот в этой клинике и его должен осмотреть вот этот специалист.

— Полинька, но кто повезет Эмку в Москву?

— «Скорая», которая сейчас приедет.

— Полинька, они не имеют права выезжать за пределы…

— Это ты! — потеряла терпение Полина Сергеевна. — Ты сейчас не имеешь права задавать идиотские вопросы! У врачей «скорой» будем валяться в ногах, заплатим любые деньги. Твое дело — звонить!

— Да, я понял, я добьюсь! Я всех на уши!

«Что еще я упустила? — спрашивала себя Полина Сергеевна. — Что-то обязательно упустила. Маленький мой, как ты сейчас там? Тебе, наверное, очень больно? Ты потерпи…»

— Полина Сергеевна, возьмите, — протянула ей носовой платок Ольга Владимировна.

— Я не плачу, — вытирая щеки, говорила Полина Сергеевна. — С чего вы все решили, что я плачу?

На веранде заливалась плачем маленькая Полинька, Тайка уговаривала ее заткнуться. В соседней комнате ходил из угла в угол и названивал Олег Арсеньевич.

— Ольга Владимировна, что я еще забыла?

— Заплатить «скорой»… Ни у Арсения, ни у Леры нет с собой бумажников. Может, мне пойти к магазину с деньгами? И еще… Эмка, наверное, испачкался. Захватить воду, чистую одежду?

— Да, правильно, спасибо! Мы сейчас с вами пойдем.

Полина Сергеевна поднялась и тут же рухнула на стул, ноги были как ватные, не держали.

— Не могу! Идите одна. Захватите все: деньги, документы, одежду. Вода в пятилитровом баллоне на крыльце. Ах, как Полинька плачет! Надо бы девочек покормить!

— Ничего с девочками за час не сделается, не умрут от голода.

«А Эмка может умереть!» — пришла к ним в голову одна и та же мысль.

— И не думайте об этом! — тонко воскликнула Ольга Владимировна и выскочила из комнаты.

Проклятые ноги не слушались, и все тело Полины Сергеевны было дымным, серо-воздушным. Пульсировала только одна точка боли, странно похожая на сердечко маленькой Полиньки-зародыша на видеозаписи УЗИ.

Нестерпимо хотелось к нему — изломанному, покалеченному, едва живому. Хоть ползком ползти, хоть одним глазом увидеть, потрогать…

«Отнеси меня к нему! — хотела крикнуть мужу Полина Сергеевна. — Я не могу больше терпеть! Хватит звонить, мне нужно видеть внука, я умру без него!» Она обхватила голову руками и стонала, раскачиваясь. «Не умрешь! Не думай о собственной боли! — заставляла она себя. — Еще не все сделано, нужно контролировать до пункта… Какого пункта? До московской клиники. Пусть Олег… пусть он теперь руку на пульсе… У Эмки есть пульс? Любимый мой, драгоценный, за что?»

* * *

Эмку поместили в отличную клинику, и врачи его наблюдали прекрасные. Но даже прекрасные врачи не боги. У Эмки было тяжелое сотрясение и ушиб мозга, осложнения в виде отеков, потребовавшие сначала одну операцию, потом вторую. Переломы левой ключицы и левой ноги не опасные. В их ситуации травмы, которые при обычном течении жизни казались бы трагедией, паники не вызывали. Вот правая рука сломана плохо — у локтя, в зоне роста, и что с ней будет дальше, непонятно. Она могла задержаться в росте, удлиниться или искривиться в будущем. Эмка нуждался в операции по четкому фиксированию перелома, но делать ее было нельзя. Рука — короткая, длинная, кривая — это мелочь в сравнении с травмой мозга.

Он лежал на кровати, весь загипсованный, перебинтованный, в подключичной вене стоял катетер, через который постоянно капали лекарства.

Зрение к нему вернулось на вторые сутки после аварии, но Эмка был очень слаб, веки едва поднимались, глаз не было видно. Мальчик страдал.

— Мне очень больно, бабака, — шептал он. — Когда мне не будет больно?

— Очень скоро, потерпи, наберись мужества. Я тебе расскажу про одного очень мужественного военного летчика, Мересьева…

Эмке кололи сильные обезболивающие, большую часть суток он спал, и у бабушки было время к моменту его пробуждения настроиться на оптимистический лад. Она приходила в больницу к восьми утра и уходила после девяти вечера. Лея и Ольга Владимировна пытались заменить ее у постели Эмки, но Полина Сергеевна не хотела об этом и слышать.

Ее посещали иррациональные желания вроде того, чтобы собрать всю боль родных и Эмкину — до капельки, втянуть в себя, переполниться, раздуться, а потом взорваться, развеять боль, воскреснуть в новой действительности, где никто не страдает и Эмка становится прежним — оболтусом и разгильдяем.

Полина Сергеевна напрочь забыла про собственную болезнь, про часы, которые тикали неумолимо, приближая конец. И благостное расположение духа, наслаждение жизнью приговоренного к смерти покинуло Полину Сергеевну. Смерть или тяжелая инвалидность грозила Эмке. И рядом с этой угрозой меркли любые возвышенные чувства и личные страхи.

Медицинский персонал относился к Полине Сергеевне с большим уважением — всегда подтянутая, выдержанная, аккуратно причесанная и накрашенная, истерик не закатывает, не рыдает и не причитает. Персонал не подозревал, что каждый вечер, возвращаясь домой, выходя из машины, Полина Сергеевна едва плетется, повиснув на руке мужа, а засыпая, не знает, найдет ли силы подняться утром. И что уже несколько раз она застывала возле зеркала перед выходом из дома: я ведь уже накрасилась или нет?

Сеня продал недостроенный коттедж и участок, хотел продать квартиру, чтобы были деньги на лечение Эмки.

Полина Сергеевна остановила сына:

— Лечение не требует денег. Народная молва вообще и телесериалы в частности искажают реальную ситуацию в здравоохранении. Медицинские услуги у нас бесплатные! Но глупо отказываться от денег, а медицинские начальники не глупцы. Если вы готовы платить — пожалуйста. Убитые горем родители готовы на все. Потом они узнают, что стали платными пациентами, хотя имеют право быть бюджетными. Вы превозносите мою доблесть в момент аварии. Но никакой доблести не требовалось. Московская «скорая» привезла бы Эмку именно в эту клинику. И за отдельную палату мы не доплачиваем. В соседней отдельной палате лежит девочка, тоже очень тяжелая, с мамой. Девочку сбила машина, мама работает кассиром в метро. Без блата, связей, звонков они получают необходимое лечение. Всем нам, особенно тебе и папе, хочется суетиться, что-то делать, как-то ускорить, подтолкнуть процесс выздоровления. Деньги тут не помогут. И не вздумайте их совать врачам! Это будет выглядеть кощунственно. Когда придет время, мы не поскупимся и отблагодарим кого следует. Наберитесь терпения. От вас нужны сдержанный оптимизм и юмор. Эмка очень хорошо чувствует настроение. Панику или нарочитую бодрость он ловит мгновенно. Если вы не можете владеть собой, то лучше не приходите в больницу.

— Мама, а он… он какой будет, если все закончится хорошо? — запинаясь, спросил Сенька.

— Тебе важно, инвалид твой сын или нет?

— Не важно!

— Это главное. Никто не может сейчас делать прогнозов, потому что они полярны — от глубокой инвалидности до полного выздоровления. Тетя Вера перелопатила груду литературы — нет правил, нет логики, точнее, современная наука не может ее постигнуть. Растущий организм очень сложен, и процессы в нем недостаточно изучены. Одни и те же травмы в том же участке мозга имели совершенно разные последствия.

— Если бы я тогда…

— Сынок! — перебила Полина Сергеевна. — Стенания «соломку подстелил бы» — разрушительны для психики, даже для такой железобетонной, как твоя.

— Мама, я стал плакать, представляешь? А тогда… когда увидел Эмку… когда нес его… я рыдал и выл, как подстреленный бизон.

— Может, хватит рыдать? Я не знаю психотерапевтических методик. Но я абсолютно уверена, что ты нам нужен трезвомыслящий, собранный, без соплей. Достаточно того, что расклеился папа. Сеня! Возьми папу на себя, ладно? Приведи его в чувство. У меня просто нет сил заниматься им.

— Мама, ты страшно устала, давай мы будем дежурить по очереди…

— Нет! Снова — нет! Сколько раз вам говорить? Около страдающего ребенка должна быть мать. Очнулся он, открыл глаза — рядом мама, значит, все в порядке. У нас так получилось, что функции матери выполняю я. Понимаешь, о чем я?

— Да, многие вводные при условии задачи…

— Сенька! Не грузи меня!

— Мама, ты слышала, что сейчас сказала? — улыбнулся сын.

— А что я сказала?

— «Не грузи меня!» Ты так часто повторяла, что грузить можно только неодушевленные предметы на неодушевленные предметы…

— Вы доведете. Вы научите. С вами русский язык забудешь.

Верочка уже год жила в Англии. С разбором архива Игоря Петровича ей помогал ученый из Кембриджского университета, которого нашла Ксюша. Ученый, вначале мало разбиравшийся в предмете, вникнув в него, забросил собственные исследования и полностью занялся расшифровкой рукописей Игоря Петровича. Семья этого математика, дети и жена, отодвинулись на задний план. Почему-то всегда получается, что наука завтрашнего дня не терпит нормального семейного уклада, вступает в противоречие с тихим домашним уютом, с выходными на природе и загодя планируемыми отпусками.

И она же, Ксюша, узнав о трагедии в семье Пановых, отыскала лучшего британского хирурга, специалиста по детской травматической неврологии. У специалиста на год вперед были расписаны операции. Но Ксюша — трактор, танк, таран и льстивая, рукизаламывающая лиса, вместе взятые, — обработала британского доктора. Он не устоял перед ее натиском, рассказом о бедном русском мальчике, которого только он может спасти. Тут-то и пригодились деньги, вырученные Сенькой от продажи коттеджа. Английскому профессору оплачивали перелет в первом классе, дорогую гостиницу, посулили солидный гонорар. Но возникла моральная проблема: российским врачам могло показаться, что им не доверяют, сомневаются в их компетентности. Поэтому Олег Арсеньевич вместе с чиновниками из Минздрава и главным врачом клиники организовал визит британского светила как обмен опытом, для пущей достоверности даже пригласили хирургов из провинции. Провинциалы, впрочем, приехали за свой счет.

Английский профессор был высоким, очень худым, длинноносым, с близко посаженными глазами.

— Это как взять Путина, — говорила Ксюша, — и растянуть до двух метров. Лично я в Путина верю, — добавляла она.

Британский доктор думал, что едет в отсталую страну, что в России оперируют допотопными ржавыми инструментами. И был приятно поражен, обнаружив в больнице самое современное оборудование. Он побывал на нескольких операциях и от профессионального мастерства российских хирургов пришел в полный восторг.

Одному из хирургов сказал:

— Если бы вы были женщиной, я бы поцеловал вам руку.

Но в отношении Эмки он не сообщил ничего нового: прогнозы расплывчаты, лечение адекватное, надо ждать.

Семьи Ксюши и Сеньки были знакомы. Младшие Пановы ездили в Англию, и один из отпусков они провели вместе на горнолыжном курорте в Австрии. Полина Сергеевна замечала, что Лея относится к Ксюше несколько настороженно.

— Эту чикчирикнутую девушку, — говорила Полина Сергеевна невестке, — переносить нелегко.

— Она потрясающая, — со вздохом возражала Лея. — Фонтан, фейерверк и бездна обаяния. Эндрю до сих пор, кажется, не может поверить, что подобные женщины существуют и одна из них досталась ему. А я… я дико ревнива в глубокой глубине души. Отелло в сравнении со мной — подготовишка. Когда я вижу интересную умную женщину, меня прошибает внутренний ужас — она должна увести, соблазнить Сеньку. Ведь если она умная, то оценит его — красивого, сдержанного, ироничного, интеллектуального. О-о-о! — простонала Лея. — Только дура его не оценит и не попробует совратить. Но я сдерживаюсь. Ведь не заметно, что я патологически ревнива?

— Совершенно не заметно, — подтвердила Полина Сергеевна. — Ты умница. Мужчины обожают ревность как игру и ненавидят ревность всерьез, особенно надуманную. Кроме того, Сенька не будет тебе изменять, потому что он, как и его отец, не той породы.

«А если и будет, — мысленно добавила Полина Сергеевна, — ты никогда об этом не узнаешь. Я ведь не узнала». Она не стала говорить этого вслух, потому что Лея была еще маленькой. У женщин, как и у девочек, свои этапы взросления.

Вера Михайловна, приехавшая в Москву «в свите» британского профессора, не стала заходить в палату к Эмке. Поняла молчаливый посыл Полины Сергеевны: ему вредны лишние эмоции, волнения, хотя ты и примчалась издалека… Вера Михайловна осталась в вестибюле, а Ксюшу не могли остановить никакие силы. Эмкино отношение к Ксюше точнее всего описало бы слово «зависть». Искрит не меньше его самого, но ей все можно, потому что взрослая.

— Привет, Эмка! — весело поздоровалась Ксюша. — Ты похож на мистера Питкина в больнице. Видел этот фильм? Нет? Я тебе скачаю. Киношка допотопная, черно-белая, но отпадно смешная. Так, что у нас тут? Гипс? Белый как снег, на который не помочился эскимос. Не феншуйно! А у меня! Вот! Фломастеры! — вытащила из кармана пачку фломастеров Ксюша. — Сейчас мы твой гипс распишем. Прилично или хулигански?

— Прилично! — сказала Полина Сергеевна.

— Хулигански, — тихо попросил Эмка.

И несколько минут радостно наблюдал, как Ксюша разрисовывает его загипсованные конечности улыбающимися рожицами и пишет неприличные слова на английском. В итоге Эмка стал походить на маленького мистера Питкина в больнице, до которого дорвался бешеный татуировщик.

— Вот теперь ты наш человек, — осталась довольна своими художествами Ксюша.

— А как девки? — спросил Эмка. — Заговорили?

Дочери Ксюши к трем годам не разговаривали. Всё понимали, между собой общались с помощью придуманных жестов, которые расшифровывать могли только Ксюша и Вера Михайловна, но не говорили. Их окружала русская и английская речь — в корне отличные по словарю и принципам словообразования.

— Заговорили, чертовки, по-русски и по-английски, — похвасталась Ксюша. — Как мама Вера и обещала. Ты ведь знаешь ее, бабушку Веру, она перелопатила гору литературы. Эмка, оцени! Если ребенок с рождения слышит несколько языков, то, как правило, начинает говорить поздно, но сразу на этих самых языках! Случаев билингвы описано много, но есть и такие детки, что на четырех языках лопочут. Эх, я не знала! Надо было девкам нанять французскую и китайскую гувернанток.

— И они бы заговорили к семи годам, — заметила Полина Сергеевна. — Эксперименты на детях до добра не доводят.

— Согласна, — вздохнула Ксюша. — С девками не очень-то поэкспериментируешь, все в меня. Английские лорды в ауте. Эмка, ты знаешь, примороженные англичане слово с несколькими согласными подряд произнести не могут. Эндрю уже пять лет тренируется говорить «взбзднул». А у девок — влет!

— Ксюша! — строго сказала Полина Сергеевна.

— А что? Эмка, — подмигнула Ксюша мальчику, — упал, разбился, очнулся — гипс, взбзднул — и забыл!

Потом, как рассказывала Лея, которая вместе с Верой Михайловной находилась в вестибюле, Ксюша, вернувшись из палаты, долго плакала на груди у мамы Веры и ругалась неприлично по-русски и по-английски. Ревность Леи растворилась без остатка.

Организация консилиума с участием британского светила отвлекла Олега Арсеньевича, Сеньку и Лею. Они суетились и потому не терзали Полину Сергеевну немыми вопросами: «Как? Что? Есть надежда? Есть хорошие новости?» Ей самой казалось, что наблюдаются сдвиги в лучшую сторону: Эмка стал шире открывать глаза, попросил мороженое, спрашивал, можно ли ему играть в компьютерные игры. Особенно радостно было услышать от него: «Папа даст мне айпад», — что демонстрировало его прежние уловки: мол, я такой больной, слабенький, самое время требовать заветное.

Полина Сергеевна не могла сказать внуку, что ему запрещены любые острые эмоции, что о компьютерных играх не может быть и речи.

Она изображала хмурое раздумье:

— Некоторые мальчики, не будем показывать пальцами на лежащих тут отроков, пытаются воспользоваться ситуацией, в которой папа и дедушка готовы не то что айпад — мумию египетскую принести. Зачем тебе мумия? Пользоваться своим болезненным состоянием — некрасиво, неблагородно, неинтеллигентно. Хотя при такой раскраске гипса говорить об интеллигентности и благородстве не приходится. Медсестры застывают, рассматривая эту живопись. Эмочка, у тебя все будет! И даже больше, чем ты можешь представить. Потом. А сейчас ты должен настроиться на выздоровление, говорить себе: «Я выздоровею, я смогу!»

— Взбзднул и поправился?

— О-окр! — крякнула Полина Сергеевна. — Можно и так пока сформулировать. Ты устал? Закрывай глаза, я тебе почитаю прекрасную книгу, чудные стихи моего любимого поэта.

— Пушкина? — в полудреме спросил Эмка. — Пушкин у всех главный.

— Заслуженно. Но это сонеты Шекспира.

* * *

Ухудшение наступило необъяснимо, внезапно, через десять дней после отъезда английского профессора, когда все пребывали в благостном ожидании положительной динамики.

Эмка опять начал приспускать веки, путался в словах. Полина Сергеевна призвала врачей. Сделали томографию, она не показала изменений. Но Полина Сергеевна их, изменения, видела, злилась на себя, потому что не могла описать доктору конкретные симптомы. У ребенка, который большей частью спит, при пробуждении могут быть какие угодно реакции. Полина Сергеевна хотела остаться на ночь, но испугалась того, что завтра будет вареной курицей. Уехала домой.

На следующее утро лечащий врач остановил ее около палаты, попросил не входить, сказал, что Эмку готовят к экстренной операции. Развился новый отек мозга.

— Как вы сами? — спросил доктор.

— Я в полном порядке.

— Вижу… да… Преклоняюсь. Есть женщины в русских селеньях. Часа через два-три. Он будет в реанимации…

— Благодарю, я приеду через два часа.

Полина Сергеевна вышла на улицу, за территорию больницы. Там был мир, который она давно, передвигаясь исключительно в автомобилях мужа или сына, не замечала. Дома, люди, автобусы, троллейбусы, машины, вывески магазинов, реклама на столбах, над проезжей частью — все жило, крутилось и вертелось. А ее ненаглядного мальчика, ее сокровище, отраду и смысл жизни, сейчас везли в операционную. И оставалось только молиться… «Молиться!» — точно белая молния пронзила черно-лиловый небосвод…

Полина Сергеевна подошла к трассе и подняла руку, голосуя. Вместо приличного такси с шашечками подъехали старые раздолбанные «Жигули» с водителем, который вполне мог приходиться братом Зафару.

Полина Сергеевна открыла дверь, села рядом с водителем.

— В храм, — попросила она. — Отвезите меня в церковь.

— Адэрэс не знаэте?

— В любую церковь.

— Мечеть знаю, а храм… Новодэвычка годиться?

— Новодевичий монастырь годится.

Водитель о чем-то с ней разговаривал, что-то спрашивал, кажется… она отвечала невпопад.

В другой ситуации ей, привыкшей к комфортабельным автомобилям, показалось бы страшным передвигаться в ржавой консервной банке на колесах. Полина Сергеевна ничего не замечала.

— Приехали, — сказал молодой мусульманин и остановил машину.

— Спасибо, сколько я вам должна?

— Мать, ты мне ничего не должна. К богу ездят бэзплатно.

— Очень афористично. Возьмите. — Полина Сергеевна вытащила из кошелька деньги, не считая, не глядя сколько, положила на приборную доску: — Берегите себя! Без вас вашим родным придется тяжело.

Она не запомнила дорогу от ограды к храму, точно пролетела ее во сне. В церкви пахло по-особому.

Старые храмы, посещаемые во время экскурсий, пахли забвением — мокрой пылью и кирпичом, многолетним холодом, выстуженностью стен, которые не отогревались за короткое русское лето. Полина Сергеевна с мужем во время отпусков бывала во многих исторических храмах. И каждый раз ей хотелось скорее уйти, не дослушав про сгинувшие фрески. Возникало ощущение, что происходит нечто кощунственное: место, где двести лет назад люди молились, просили бога о спасении, теперь мы рассматриваем лишь как архитектурный памятник, давно нуждающийся в реставрации. И главным раздражителем был именно запах, который наводил на мысль, что залезла в древнюю могилу, где уже не осталось следов погребенных.

В церкви Новодевичьего монастыря пахло иначе: теплом свечей, ладаном, старым деревом, обработанным маслом, — аромат русских намоленных церквей, плохо проветриваемых. В них будто специально задумано, чтобы человек дышал не полной грудью, а мелко-мелко, входил в особое состояние духа, в транс.

Полина Сергеевна на секунду задержалась у порога, втянула вязкий густой запах, от которого голова стала тяжелой, улетучились все мысли, кроме страстного желания каяться и умолять. Она прошла по церкви и остановилась у одной из икон. Кто изображен на ней, Полина Сергеевна не знала. Мужчина средних лет с лицом утомленным и стоическим. За десятки, а возможно, сотни лет он видел столько страдающих и молящихся людей, на него постоянным потоком лилось человеческое горе — выдержать подобное мог только святой.

Полине Сергеевне казалось, что она говорит вслух, но губы ее были сжаты, а руки бессильно висели вдоль тела.

— Господи, прости меня! Прости за то, что не верила в тебя и сейчас пришла, не уверовав, а оттого, что больше мне идти некуда. Господи, ты читаешь в моем сердце и видишь, что я отдала бы душу, оставшуюся мне жизнь, все богатства мира черту, дьяволу — любому, кто обещал бы мне жизнь внука. Господи, прости мне это богохульство! Прости моего деда, который громил церкви, и моих атеистов-родителей, прости мне грех гордыни. Прости нас, Господи, не карай страшно и беспощадно, не отбирай жизнь у маленького, беспомощного, талантливого, невообразимо прекрасного ребенка! Я знаю, что ты посылаешь испытания по силам человека. И, наверное, силы моего внука очень велики. Но, Господи Всевышний, остановись! Не заставляй его страдать! Сохрани ему жизнь! Господи, с тобой нельзя торговаться, но ведь мне и дать, обещать нечего, а покаяние мое продиктовано бездной горя, в которую ты меня бросил. Пусть я плохая, грешная, некрещеная, самая худшая из твоих детей, но все-таки я твоя дочь. И я умоляю тебя — не убивай моего внука! Услышь меня! Услышь меня! Услышь и сохрани его! Услышь и сохрани его! — долго твердила Полина Сергеевна, пока рядом не раздался скрипучий старческий голос:

— Чего торчишь тут, как палка? Хоть бы голову покрыла, бесстыжая! В храм пришла, а не в кабак. Я за тобой давно наблюдаю, ты лба ни разу не перекрестила!

Полина Сергеевна повернулась и увидела маленькую сгорбленную старуху, с ног до головы закутанную в черное. Вдруг пришла абсурдная и страшная мысль: эта злая ведьма — ответ бога, отрицательный ответ. Полина Сергеевна застонала, закрыла лицо ладонями и глухо завыла.

— Ты чё, ты чё? — испугалась старуха. — Тише! Не положено в храм в брюках и простоволосой. Тише ты, не голоси! Свечку поставь за упокой, помин души закажи, записку…

— Он жив! — убрала руки от лица Полина Сергеевна. — Слышите вы! Жив!

— Тогда за здравие свечку.

— Конечно, спасибо! Свечку…

Полина Сергеевна задыхалась, но быстро шла к выходу. На улице она глубоко вдохнула чистый летний воздух с нотками цветущей сирени. Думала, что почувствует свежесть, облегчение, но чувство было иным, противоположным. Была заслуженная обида, как у изгнанной из рая грешницы или не принятой на борт пассажирки с фальшивым билетом.

«Боже, я схожу с ума!» — подумала Полина Сергеевна и поймала себя на том, что «Боже» было не обращением, а привычным присловьем.

— Господи! — подняла она голову и посмотрела на чистое летнее небо. — Как мы все тебе, наверное, надоели. Как ты устал от нас! Извини!

Она ехала в такси и сознавала, что хотя ее изгнали из рая, молитву отклонили и сам визит в церковь, о котором она не признается мужу и сыну, носил почти безумный характер, все-таки стало легче на душе. Ее, душу, точно промыли. Боль не ушла из нее и не стала меньше, но теперь плескалась свободнее. А раньше она вязла в заполнявшей душу пластилиновой массе.

В больнице Полине Сергеевне сказали, что операция прошла успешно, завтра Эмку переведут из реанимации в палату. Неожиданное свободное время — полдня — сначала вызвало растерянность: чем заняться, куда себя деть?

Она включила телефон и увидела пять непринятых звонков от мужа и семь от сына. Позвонила мужу, он засы́пал ее тревожными вопросами.

— Все в порядке. Уже в порядке. Эмке сделали операцию. Операция прошла нормально, он в реанимации. У тебя ведь сейчас обед? Ты не мог бы отвезти меня в парикмахерскую?

— Снова операция? — растерялся, испугался и тут же возрадовался Олег Арсеньевич. — В парикмахерскую, Полинька? Конечно, сейчас буду. В парикмахерскую, да?

Если жена, которая в последнее время превратилась в тень себя самой, намерена заняться прической, то жизнь выправляется. Полина Сергеевна прекрасно поняла эмоции мужа. Поэтому, позвонив сыну, говорила по той же схеме: была сделана успешная операция, пока Эмка в реанимации, посещения запрещены, я еду в салон.

Хотя Полина Сергеевна никому не собиралась рассказывать о своем посещении храма, она все-таки проболталась подруге, потому что никак не могла понять и оценить этот порыв и свою попытку втиснуться в область, к которой не имела никакого отношения. С Верочкой они разговаривали по телефону часто. Вера Михайловна чутко реагировала на настроение подруги — хочет та долгого общения или же ограничиться короткой сводкой новостей. Если Полинька не была расположена к беседе, Верочка извинялась:

— Прости мою назойливость, которая есть чистой воды эгоизм. Так тяжело оставаться в неизвестности, и я тебе, замученной и усталой, досаждаю своими звонками.

— Ну что ты! Все в порядке, звони, когда хочешь.

В тот вечер Полина Сергеевна не торопилась, спросила подругу, как обстоят дела с архивом.

— Моя роль в разборе бумаг Игоря очень странная. Я перепечатываю на компьютере его записи, перевожу их на английский. В обоих процессах мне совершенно не понятна суть выполняемой работы. Я вроде механического аппарата, который разбирает в рукописи, где какая буква, а потом переводит. Получается в точности по известной шутке, когда «Ах вы, сени, мои сени…» перевели как «Вестибюль мой, вестибюль…».

— Но ведь есть компьютерные программы распознавания текста и переводчики.

— Они еще бестолковее меня.

— Как поживает Ксюша?

— В своем репертуаре. Наняла-таки девкам французскую гувернантку с кучей хвалебных рекомендаций. Что-то меня насторожило в этой женщине. В итоге выяснилось, что наша парижанка на самом деле учительница французского из Майкопа и все ее рекомендации — липа. Вот теперь не знаем, что с этой аферисткой делать, она в принципе милая женщина. В остальном все благополучно, насколько благополучно может быть у такой заполошной личности, как Ксюша.

— Верочка, я сегодня ходила в церковь, молилась…

— Да? — только и могла растерянно переспросить подруга. А потом начала медленно говорить, подбирая слова: — Я всегда завидовала верующим людям, потому что у них есть инстанция, в которую всегда можно обратиться, потому что после смерти их ждет тот свет, рай или пусть даже ад, но хоть что-то, а не полное исчезновение. Начиная с семидесятых годов в церковь уходят ученые — кандидаты, доктора наук, врачи, успешные молодые и немолодые люди. Одни — в диссидентство, другие — к Богу. Они приходят к Богу не корысти или славы ради, а проделав невероятно сложный духовный путь. Я не представляю, как генетик или физик могут поверить в высшую силу, но ведь верят. Наша церковь получила и получает оздоровительную кадровую подпитку. Ведь в православии расслоение велико: есть умнейшие философы-теологи, а есть попы и дьячки в пятом, в десятом поколении, которые служат как потомственные ефрейторы или сержанты, они давно потеряли или вовсе не имели пастырского таланта. Помнишь, что раньше говорили про КПСС, оправдывая свое вступление? Чем больше в партии будет честных коммунистов, тем здоровее станет эта движущая сила.

— Верочка, я не собираюсь в монастырь, и к Богу я, по большому счету, не пришла. Я к нему просто бросилась от отчаяния.

— Но тебе стало легче после молитвы?

— Да, легче, наверное… И странно, и неловко… Там еще одна старуха на меня напустилась за то, что я в брюках и без платочка… У меня было такое ощущение, что я без билета забралась в поезд и меня высадили. Но немного я все-таки проехала!

В тот вечер, уже лежа в кровати, выключив свет, Полина Сергеевна вдруг почувствовала удивительное прояснение сознания. Словно ее мозг был захламленным чуланом, где долго и безуспешно искали нужную вещь и наконец нашли. Мысль, пришедшая к Полине Сергеевне, была до такой степени очевидной, что облеклась в грубоватую форму — в ту, которой гасят надуманные страхи. С Эмкой все будет хорошо, он не умрет.

— Никуда он не денется, — сказала Полина Сергеевна.

— Что? — переспросил муж.

— Ничего, спи! Эмка никуда не денется. Выздоровеет, разгильдяй.

— Ты знаешь? — с надеждой, со всхлипом непролитых слез спросил муж.

— Знаю абсолютно точно. И ты верь.

* * *

Два месяца в больнице — как маленькая жизнь. Рождение, боль (говорят, младенцам рождаться очень больно), первые движения, улыбки, слова, шаги. У Эмки зажили раны и ссадины, рассосались гематомы, срослись кости. На обритой голове появилась щетинка новых волос, и послеоперационные рубцы были почти не заметны. Всем показалось, что Эмка подрос, вытянулся.

— А чем ему еще было заниматься на больничной койке, как не прибавлять в росте, — говорила Полина Сергеевна.

Она знала точно, что вырос он ненамного — Эмке регулярно измеряли рост и длину конечностей. Просто он казался старше — изможденный, бледный, с темными кругами под глазами и с затаенным страхом-воспоминанием о боли и беспомощности.

Приехав на дачу, Полина Сергеевна была поражена, что на участке, на грядках и в теплицах царил образцовый порядок. Заслуга Леи и Ольги Владимировны, которые вместе с Зафаром старались, «чтобы было как при Полине Сергеевне». Даже лучше — признала она с благодарностью. Маленькая Полинька находилась в том трогательном возрасте, когда младенец наливается молочной пухлостью, бодро дрыгает ножками и ручками, много улыбается, гукает на разные лады. Малышей такого возраста любят снимать в рекламе детского питания. Полинька могла бы стать королевой экрана.

— А что она говорит? — спросил Эмка, увидев сестру, ползающую на коврике в тенечке.

— Она еще только думает, — ответила Тайка, которая ревниво восприняла появление брата на даче.

Конечно, он болел и всякое такое… надо его пожалеть. Но папа, мама, бабушка Оля и дедушка все время про него говорили, гораздо больше, чем про нее. Тайка даже несколько раз притворялась больной, чтобы вокруг нее тоже хлопотали. И еще заявляла, что она несчастна, что ее не любят: Полиньке внимание, потому что маленькая, Эмке — потому что болеет, а ее когда будут уважать?

Папа и дедушка, когда услышали про отсутствие уважения, сразу занервничали и принялись спрашивать, чего она хочет, что ей подарить. А мама и бабушка нисколько не взволновались, велели перестать капризничать. Тайка подслушала потом, как бабушка Оля просвещала дедушку Олега:

— Если ребенок говорит, что он несчастлив, что его не любят, да еще и не уважают, — то это скорее всего поза, напрашивание на поблажки, на чрезмерное внимание. В случае с Тайкой — совершенно точно игра на публику. Несчастный ребенок молчалив, подавлен или, напротив, буен и истеричен. Он не способен сформулировать причины своего горя. Ребенок мыслит конкретно: не дали конфетку, не разрешили смотреть мультики, наказали, поставили в угол. Я позволю себе сказать, что вы не очень хорошо представляете себе обстановку в многодетной семье. Вы и Полина Сергеевна — единственные дети, Сеня и Лея — тоже. А у меня были две сестры и брат. Мы ссорились, даже дрались, ревновали родителей. Но выросли очень близкими людьми и относимся друг к другу с большой теплотой. У Сени и Леи в семье будет не так, как было в их детстве, но я уверена, что они справятся.

— С нашей помощью, — добавил дедушка Олег.

— Все, что смогу.

Из подслушанного разговора Тайка сделала два вывода. Во-первых, можно драться. Если даже бабушка Оля дралась со своими сестрами и братом! Во-вторых, чтобы выглядеть несчастной, надо быть молчаливой и грустной. Но на ее молчаливость и грусть-тоску, которых хватило почти на час, никто не обратил внимания, да и скучно было ходить по участку печальной и безучастной. Драться можно только с Эмкой. Но он старше, сильней, хотя и после больницы. Тогда покусать его!

Тайка не просто ревновала брата к младшей сестре, а постоянно подчеркивала, что Полинька ее, Тайку, больше любит, узнаёт, тянет ручки, смеется. Эмку это превосходство оставляло равнодушным, он вообще не находил ничего занимательного в играх с младшей сестренкой. А Тайка постоянно тянула его к Полиньке: дай ей погремушку, видишь — у тебя не берет, а у меня берет.

И однажды с улицы послышался дружный детский плач. Взрослые выскочили во двор.

По траве каталась Тайка и вопила:

— Он меня ударил, он меня толкнул!

— Эмка! — воскликнула Полина Сергеевна.

— Ты что творишь? — гаркнул дедушка.

— Она первая! — крикнул Эмка. — Она меня покусала! Вот, смотрите, — показал он руку. — И еще в шею!

На его шее действительно были отчетливо заметны полукружия, оставленные маленькими зубами.

Плакала испуганная Полинька, слезы градом катились по ее щечкам, тянула ручки к маме. Лея подхватила малышку:

— Тайка, ты зачем покусала Эмку?

— Он хотел сделать больно Полиньке…

— Я-а-а? — возмутился Эмка. — Она врет! Она какая-то ненормальная! Чокнулась, с ума сошла. У нее бешенство, наверное.

На Тайку все уставились с немым недоумением, и ей стало стыдно, теперь она расплакалась по-настоящему и убежала в сад.

— Сейчас разберемся, — спокойно сказала Ольга Владимировна и отправилась вслед за внучкой.

— Эмка, — начала обескураженная Полина Сергеевна и не знала, как продолжить. — Ты… должен…

— Бабушка! Я ее не трогал! То есть не трогал, пока она не стала кусаться, а потом просто оттолкнул. Я не виноват, что она сошла с ума.

— Не спеши с выводами, — сказал дедушка, обнял за плечи растерянную бабушку и повел в дом.

— Ничего не понимаю, — призналась Полина Сергеевна.

— Меня Ольга Владимировна предупредила.

— О чем?

— Что они будут драться, кусаться и отвоевывать место под солнцем. Эх, повезло Сеньке!

— Олег, я ничего не понимаю!

— Мой генерал, вы не в тех войсках служили.

На улице Лея, успокоив младшую дочку и посадив ее снова в манеж, обратилась к Эмке:

— Не обижайся на Тайку. Знаешь, девочки иногда кусаются, они ведь слабее мальчиков, вот и пускают в ход запрещенное оружие.

— Но я ей ничего не делал!

— Она, наверное, просто хотела, чтобы ты обратил на нее внимание, или элементарно ревновала.

— Ты тоже кусалась?

— Кусалась. Пока… Между нами, ладно? Пока один мальчик не расхохотался мне в лицо: «Давай, кусай мне руки, я только что в туалет сходил и не помыл их!» Представляешь? Я чуть не умерла от стыда и отвращения, и навсегда как ножом отрезало желание в кого-то зубами вцепляться.

— О, у меня возникла идея! — воодушевился Эмка.

— Идея не мыть руки после туалета не кажется мне блестящей.

— Это другая идея.

Эмка натер руки до локтей перцем и ходил за Тайкой, всячески провоцируя ее на ссору. Но Тайка после задушевной беседы с бабушкой, которой во всем призналась, была настроена на покаянный лирический лад и на провокации не поддавалась. Эмка неосторожно потер глаза и через минуту влетел в дом плачущий, орущий: «Я слепну!»

Потом, когда все разрешилось, когда ему промыли глаза и отдраили руки, когда дедушка оттаскал его за ухо со словами: «Ты чуть бабушку и нас всех в могилу не свел!» — Эмка оказался, к удовольствию Тайки, таким же проштрафившимся, как и она.

Приехал Сеня и спросил:

— Как у вас тут дела?

— Все хорошо, — первой ответила Ольга Владимировна, хотя обычно она не торопилась говорить раньше других.

— Эмка? — Сеня почувствовал, увидел по лицам, что в его отсутствие что-то произошло. — Эмка, колись!

— Да все уже нормально, пап. Просто сначала меня Тайка покусала, а потом я натерся перцем, а она не кусалась, и перец попал мне в глаза.

— Я ничего не понял!

— Вот я смотрю на Полиньку Маленькую… — вступил в разговор Олег Арсеньевич.

Все подумали, что сейчас он заговорит о том, что подрастет Полинька и в сумасшедшем доме станет еще веселей. Но он сказал другое:

— Сидит Полинька в манежике, и деться ей некуда. Не построить ли нам, друзья, большой-большой манеж, вроде вольера для крупных собак? Будем запускать в него детей и сторожить по очереди.

— С брандспойтом и с розгами? — спросила Полина Сергеевна.

— Я так понимаю, — усмехнулся Сеня, — что денек у вас выдался интересный.

* * *

После травмы Эмке были противопоказаны любые перенапряжения: физические, психические, интеллектуальные, эмоциональные. Иными словами, ему нельзя было много читать, играть в компьютерные игры, смотреть телевизор, бегать, прыгать, кататься на велосипеде. Активного мальчика удержать в рамках подобного режима было немыслимо. Разве что действительно построить для него вольер. И хотя взрослые договорились не сдувать с него пылинки, обращаться как со здоровым ребенком, на практике получались бесконечные окрики: «Эмка, выключи телевизор! Эмка, хватит бегать! Эмка, слезь с велосипеда! Эмка, оставь в покое тяжелую тачку!..» Выручала речка. В трехстах метрах от дома она делала поворот, в излучине имелся маленький песчаный пляж. Врачи не сообразили наложить ограничения на купание, и Эмка плавал, нырял, прыгал в воду до посинения. Он загорел, окреп, и, если бы не ежик отрастающих волос на голове, никто не вспоминал бы о тяжелой болезни. В будни с детьми ходила на реку Лея или одна из бабушек. Эмка и Тайка предпочитали Лею, хотя она всегда брала с собой Маленькую Полиньку. Лея организовывала им то пикник на обочине, то соревнования по скоростному закапыванию в песок. Да и играть с ней в карточную «Монополию» было интереснее — Лее по-прежнему не везло в карты. Бабушка Поля с первого же прихода на речку принялась наводить на пляже чистоту. Велела Зафару принести бочку, куда поместили большой пластиковый стодвадцатилитровый мешок — для мусора, который Эмка и Тайка должны были собирать, еще и граблями прочесывать песок, выгребая окурки. С детской точки зрения, это была жуткая несправедливость: все мусорят, а они убирают! Но бабушка Поля проявила непреклонность:

— На эту помойку вы ходить не будете, или она перестанет быть помойкой.

Полина Сергеевна в очередной раз поразилась умению внука обратить неприятную работу в развлечение. Ему достался какой-то редкий, уникальный дар, прежде ею ни у кого не встречавшийся.

— Извините, пожалуйста, — подходил Эмка к компании. — Простите за беспокойство. Я уберу ваш мусор? Мне не трудно. — Он наклонялся и руками в резиновых перчатках собирал бумажки, пластиковые бутылки, огрызки фруктов в мешочек. — Всего десять метров до бака с мусором дойти. Мне не тяжело, — повторял он, — хотя детский труд у нас в стране запрещен. Приятного отдыха!

Меньше чем за неделю постоянные посетители пляжа приучились выбрасывать мусор в бак, который потом опорожнял Зафар. Когда появлялись новые малокультурные лица, Эмка или Тайка — пляжные санитары, как их называл Сенька, — учили нерях чистоплотности.

Натягивали перчатки и, держа руки как хирурги перед операцией, подходили к выпивающей группе людей.

— Прошу прощения, вы сейчас окурок в песок затолкали, — тоненько пищала Тайка.

— Чего тебе, девочка?

Остальной народ привставал со своих ковриков и поворачивал головы, чтобы понаблюдать за представлением, которое не наскучивало.

— Мы только хотели убрать за вами ядовитые отходы, — вступал Эмка.

— Какие ядовитые? Пацан, какого лешего?

— На сигаретах написано «Курение убивает», — тоном вредной учительницы говорила Тайка.

— Ножку поднимите, — просил Эмка, — я окурок достану. А бутылку сами донесете до бака? Или детям трудиться?

Сеня, впервые увидев такую сценку, напрягся — неизвестно чего ожидать от подвыпивших мужиков, над которыми издеваются две малявки в резиновых перчатках. Но спектакль закончился благополучно, некоторые из зрителей даже похлопали.

Дети любили, когда по выходным с ними на речку отправлялся папа. Водные игры становились азартнее, веселее и динамичнее, хотя папа отказывался играть, как в прошлом году, в «Полет лягушки»: с силой выталкивать Эмку из воды, чтобы тот, взлетев, совершал в воздухе кульбиты, напоминая в этот момент испуганную лягушку, которую неведомая сила подбросила вверх. Зато оставалась очень шумная игра с гуманистическим названием «Утопи папу»: дети мельтешили вокруг Сени, пытались затолкнуть его в воду с головой, и когда это удавалось, драпали-плыли наутек, но холодная рука «утопленника» их настигала и тащила к себе на глубину.

Они отдыхали после купания. Сеня лежал на животе, раскинув руки и повернув голову набок. Его тело было отдано на творческое растерзание художникам Эмке и Тайке, которые последние дни увлекались бодиартом. Они провели границу вдоль позвоночника отца, договорились честно не залезать на чужую территорию и разрисовывали специальными фломастерами папины спину и руки. Маленькая Полинька, наблюдая за их художествами, махала ручками и гукала — то ли хотела тоже рисовать на папе, то ли рвалась в модели. Тайкина половина была украшена цветочками и принцессами с коронами, у Эмки преобладала милитаристская и автомобильная тематика.

— Папа, — спросил он, — ты мне купишь новый квадрик?

«Нет! — хотелось отрезать Сене. — Ни за что и никогда!» Он возненавидел квадроцикл, после аварии к нему не подходил, подумывал о том, куда сплавить это напоминание о страшных минутах.

— Конечно, — ответил отец. — Только не в этом году, ладно? Эмка, что у меня под лопаткой?

— Танк тэ тридцать четыре.

— Броню почисть, у меня там зудит.

Под приятный легкий массаж Сеня задремал. Лея, отвернувшись и укрывшись одеяльцем, кормила грудью Полиньку. Эмка и Тайка добрались до отцовских ног, очень волосатых. Не беда, заранее подготовились. Тайка утащила из маминого столика специальные полоски, вроде пластыря. Их приклеивают на ноги, потом резко дергают, и все волоски остаются на пластыре. Эмка предположил, что это, наверное, здорово больно. Тайка заверила, что не очень, мама только тихо ойкает, главное — драть резко.

— На счет три, — сказал Эмка Тайке, когда полоски были плотно прилеплены к икрам отца. — Раз, два… три!

Сеня взревел так, что Лея едва не выронила ребенка. Сене показалось, что его полоснули бритвами или же припечатали к ногам раскаленные утюги. Он вскочил, дико озираясь. Кое-кто на пляже тоже вскочил, потому что не часто услышишь громкий мужской рев, и если он раздается, значит, случилось нечто из ряда вон.

— Нам дорисовать хотелось… — пролепетала Тайка.

— Папа, разве больно, а Лея только ойкает, — пробормотал Эмка.

У обоих в руках были полоски с несимпатичными клочьями волос.

Отец набрал в легкие воздуха и заорал:

— Я вас сейчас…

Окончания фразы дети не услышали, потому что бросились к воде. Потревоженный пляж наблюдал, как мчатся к речке девочка и мальчик, те самые, что окурки подбирают, а за ними следом разъяренный мужчина, странно раскрашенный — наполовину розово-голубыми принцессами и цветами, наполовину зелено-черными танками и самолетами.

* * *

Когда Эмка намазался перцем, тот попал ему в глаза и Эмка влетел в дом со словами «Я слепну!» — Полина Сергеевна едва не свалилась с инфарктом. Когда у Эмки случился настоящий припадок, она не успела испугаться.

В тот день у Эмки не было особых нагрузок, ни физических, ни эмоциональных. Он, как водится, поныл, выпрашивая дополнительные «маленькие десять минуточек!» для игры за компьютером, но не очень расстроился, получив ожидаемый отказ. Зато выторговал вечером смотреть мультик до конца — он, Эмка, не виноват, что интересные мультфильмы длинные, идут час с лишним, а не полчаса, которые ему разрешают смотреть телевизор, еще и изобразил из себя любящего брата — мол, Тайка не должна из-за него страдать. Моросил дождь, и на речку не ходили, поэтому Эмка не перебесился в воде. Большую часть времени он собирал из деревянного конструктора джонку. Конструкторы всех видов ему теперь покупали постоянно. К счастью, Эмка их любил, и это было занятие, весьма подходящее вынужденному режиму.

Полина Сергеевна точно запомнила, во сколько случился приступ — в семь сорок пять вечера. После ужина они сидели на веранде, было тихо и уютно. Ольга Владимировна учила Тайку плести косички на «голове внучки профессора Доуэля» — так прозвали девчачью игрушку — манекен женской головы с длинными золотистыми волосами, к которому прилагались резиночки-заколочки, расчески-щеточки. Полина Сергеевна читала, укрывшись пледом, в своем любимом кресле-качалке. Маленькая Полинька спала в «дедушкиной причуде» — великолепной и страшно дорогой ажурной люлечке из белой лозы, которую Олег Арсеньевич, прежде не склонный к сентиментальным покупкам, привез из-за границы. Он был в командировке, когда родилась Полинька Маленькая, купил это чудо и таранил на себе, в багаж не решился отдать. Полиньке люлечка была уже тесновата, но ради дедушки малышку туда укладывали. До обещанного мультика оставалось пятнадцать минут, дети усядутся у одного телевизора, а взрослые в соседней комнате по другому телевизору будут смотреть новости. Пока же дедушка помогал внуку доделывать джонку. И самодовольно косился на Полиньку.

Дед и внук тихо переговаривались.

— Сюда что? — спрашивал Олег Арсеньевич.

— Деталь «А-пять».

— Подай мне.

— Держи.

Неожиданно Эмка замер, встал со стула, повернулся к Полине Сергеевне:

— Ба…

И упал, забился в конвульсиях.

Припадок длился пять минут, новости не успели начаться. Очнувшись, Эмка был слаб, ничего не помнил, с вялым удивлением смотрел на встревоженных родных. Утром они поехали к врачу.

* * *

Эпилепсия как последствие травмы весьма вероятна, сказал доктор, но не стопроцентна. Энцефалограмма специфической активности мозга не показала, однако очаговая электрическая активность пораженных участков могла возникать внезапно. Больше всего пугало, что ребенок не чувствует приближения припадка и падает лицом на пол, на асфальт, снова травмируя голову. Полина Сергеевна прочитала о детской травматической эпилепсии массу литературы. Узнала, что у детей-эпилептиков часто наблюдаются аккуратность, доходящая до педантизма, скупость, злопамятность. Это все не про Эмку. Педантичная аккуратность? Он неряха, каких поискать. Или пока болезнь не развилась? Но ведь велика вероятность, что и не разовьется вовсе!

Пока же его нельзя отдавать в новую школу. Старая — под боком, там все Эмку и бабушку знают, там можно объяснить, как действовать в случае приступа. А в новой школе сразу все новое: одноклассники, учителя — поди обрадуй их, что привели мальчика с угрозой эпилептических припадков, будьте готовы, пожалуйста.

— Может, пусть вообще в школу не ходит? — предложил Сеня. — На черта она сдалась? Пригласим учителей, пусть дома ему преподают.

— Такая социально активная личность, как Эмка, — не согласилась Полина Сергеевна, — без коллектива затоскует.

— Я буду возить его в бассейн, — поддержала мужа Лея, — в какие-нибудь кружки.

— А я посижу с Маленькой Полинькой, — вызвалась Ольга Владимировна. — Хотя, конечно, я разделяю тревогу Полины Сергеевны.

— Под колпак мальчишку? — задумчиво произнес Олег Арсеньевич. — Нам так проще, а ему каково?

— Давайте исходить из того, что говорят врачи, — сказала Полина Сергеевна.

— Они ничего толком не говорят! — зло бросил Сеня.

— Они не предлагают перевести Эмку на домашнее обучение. Что это там за возня? — повернула голову к двери Полина Сергеевна.

— Опять подслушивает! — вскочила Лея. — Это не девочка, а прирожденная шпионка! Мата Хари сопливая!

Тайка действительно подслушивала, сначала одна, потом вместе с Эмкой, которого тихо привела, — про тебя говорят.

Эмка проявлял странное задумчивое равнодушие, когда распекали Тайку. Обычно он или соболезновал, или злорадствовал — все шумно и активно, но никогда не безмолвствовал безучастно.

— Я сильно навсегда больной? — спросил Эмка с дрожью в голосе. — Что, мне даже в школу нельзя? — Разревелся и убежал.

— Если ты! Еще раз! — Красная и злая, Лея с кулаками пошла на дочь. — Нет, именно в этот раз! Ты сейчас получишь!

Сеня перехватил жену, обнял:

— Тихо! Успокойся! Тайка, брысь отсюда!

— Поговорили, называется, — буркнул Олег Арсеньевич. — Сейчас Полиньку Маленькую разбудят, — кивнул он в сторону комнаты, где рыдали дети.

— Я предлагаю до Нового года, две четверти, — поднялась Полина Сергеевна, — ничего не менять. Эмка не переезжает и ходит в старую школу. А там посмотрим. — Хотела идти успокаивать внука, и все именно этого ждали от нее. Но вдруг остановилась: — Сенька, Лея, поговорите с ним.

«До Нового года ты дотянешь, — сказала она себе мысленно. — И пора уступать место родителям».

* * *

На августовскую встречу Полина Сергеевна предложила домочадцам остаться, не уезжать в Москву. Полина Сергеевна гнала от себя мысль, что этот праздник будет для нее последним, но вместе с тем сознавала, что скорее всего так и случится. Друзья в один голос говорили о том, что она постройнела, похорошела и выглядит как молоденькая девочка.

— Со спины и при слабом освещении, — отшучивалась Полина Сергеевна.

Среди их приятелей не было врачей-онкологов, которые увидели бы грозный симптом в потере веса, и похудение приписывалось переживаниям, связанным с травмой и болезнью внука.

В этом году участок был украшен особенно красиво — Лея с детьми сделали гирлянды из бумаги и цветов, Сеня по периметру беседки развесил маленькие лампочки.

Когда гости расселись за длинным столом, Олег Арсеньевич традиционно начал:

— Все свое…

Ожидали, что он заведет речь об овощах и консервах, но Олег Арсеньевич указал на родных:

— Свои дети, свои внуки, своя теща. — Он кивнул в сторону Ольги Владимировны. — И своя жена!

— Чехов в «Вишневом саде», — первой отреагировала Леночка, — говорил, что дачники размножаются до необычайности.

— Выращивание жены ему удалось особо, — подхватил Леночкин муж.

— Точно! — согласился Олег Арсеньевич. — Братцы, какая у меня жена! Я иногда думаю, даже когда трезвый, а сейчас я пока трезвый, поэтому у меня что на уме, то и… — запнулся он. — Словом, как на духу! Я, вы знаете, государственник, служу отечеству не за страх, а за совесть, но иногда мне кажется, что я родился для того, чтобы встретить Полиньку и любить ее. В этом смысл моего появления на свет, и радость, и счастье, и наслаждение, и бессмертие в лице внуков.

Олег Арсеньевич задал тон, и все с готовностью подхватили, словно давно искали возможность выразить Полине Сергеевне свое восхищение. Она понимала, что нужно остановить восхваления, оборвать шуткой. Но ничего кроме: «Спасибо, друзья! Вы устроили репетицию моих поминок!» — не приходило в голову. Говорить о поминках не хотелось. И она слушала с улыбкой, впитывала каждое слово. Делала скидку на то, что преувеличивают, гиперболизируют, напускают пафоса, — и наслаждалась этим неожиданным подведением нравственных итогов своей жизни.

Говорили о мудрости Полиньки, ее деликатности, умении отделить важное от второстепенного и сосредоточиться на главном, о ее конструктивной доброте и потрясающем чувстве юмора. Друзья не просто перечисляли благородные качества Полиньки, а приводили примеры, вспоминали случаи, истории, ее фразы, характеристики, заключения. Полина Сергеевна поразилась, сколько они помнят того, что она давно позабыла.

Она слушала несколько отстраненно — словно разговор шел не о ней самой, а о другой женщине, за которую Полина Сергеевна ответственна, воспитанию, наблюдению за которой посвятила жизнь, словно достоинства этой женщины ей можно записать на свой счет. Казалось, друзья никогда не выдохнутся, они сошлись в общем порыве — высказать то, что давно накопилось в душе.

Эмка, которого строго предупредили «не встревать в разговоры взрослых!», ерзал на стуле, вертел головой и кусал губы — ему тоже хотелось сказать.

— Говори уж, — позволил дедушка.

— Моя бабушка, — Эмка вскочил и взволнованно (все заготовленные слова вылетели у него из головы) выпалил: — лучше всех народов!

— За это и выпьем! — поднял бокал Олег Арсеньевич.

После обеда азартно и с бурными спорами по поводу счета играли в городки и крикет. Хотя раздавались голоса, что Пановы приобрели эти игры специально для страдающих одышкой пенсионеров, для которых бег с барьерами остался в прошлом. На самом деле городки и крикет покупались для Эмки, чтобы не носился как угорелый, а бросал палочки по домикам и бил деревянными битами по шарикам.

Ужин плавно перетек в «культурное развлечение» — проверку того, насколько хорошо Полина Сергеевна и Олег Арсеньевич знают друг друга. Им заранее велели заполнить опросник, чтобы не играли в поддавки. Потом каждому задавали вопрос и зачитывали, как на него ответил супруг или супруга. Если ответы совпадали, это говорило о крепости их союза, если разнились — свидетельствовало о больших перспективах пары Пановых: им еще оставалось над чем работать. Выяснилось, что Олег Арсеньевич считает, будто он похож на горного оленя, а Полина Сергеевна ассоциирует его с медведем.

Она удивленно рассмеялась:

— Какой олень, Олежка? Он же рогатый!

— Значит, по-твоему, я на полгода в спячку впадаю?

— Если ты случайно ударишь молотком по пальцу, — спросили Олега Арсеньевича, — что вскрикнешь?

— Тут же дети! — напомнил он. — Отказываюсь отвечать.

А у Полины Сергеевны в ответах было написано, что он воскликнет: «Какой досадный промах!» Ей никто не поверил.

Некоторые вопросы были хулиганскими и не предназначались для детских ушей. На вопрос: «У Полиньки родинка на левой или на правой ягодице?» — Олег Арсеньевич ответил письменно: «На левой». А Полина Сергеевна заявила, что никаких родинок в этих местах у нее нет. Эмка и Тайка тут же стали тихо терзать родителей: откуда дедушка может знать, какие у бабушки родинки на попе, он что, за ней в ванной подсматривал?

Дети ведь не шутят, они просто иногда говорят смешное для слуха взрослых. А юмор абстрактный до определенного возраста человеку недоступен. Поэтому Тайка и Эмка не поняли, отчего бабушка на вопрос: «С какой ноги Олег надевает носки?» — ответила, что сначала он надевает синий, а потом красный. Ведь дедушка никогда не ходил в разных носках!

Эмку и Тайку особенно восхищало, что они вместе с папой будут ночевать в палатке — «как настоящие индейцы или другие исследователи». В доме было три комнаты на втором этаже, кухня и еще одна комната на первом, веранда служила столовой-гостиной. Ночью дом превращался в нечто вроде пионерлагеря для взрослых, все помещения становились спальнями, где размещались по половому признаку. Второй этаж отдавался мужчинам, на первом ночевали женщины. В этом году Лея, Полинька Маленькая и Ольга Владимировна остались в своей комнате на втором этаже, а по обе стороны, через стенки, были мужские опочивальни. Одна — для нехрапящих мужчин, другая — для храпунов. Каждый год мужчины устраивали шутливые споры, кому в какой спальне ночевать, то есть кто храпит, а кто спит тихо. Глубокой ночью Лея с ребенком вышла на улицу и отправилась в палатку к мужу.

— Возьми Полиньку, подвинься, — растолкала она Сеньку.

На его встревоженные вопросы ответила:

— Как они храпят! Чокнуться можно. Это надо записать и продавать диски с храпом десяти мужчин в качестве средства для изощренной пытки. Любые секреты выдашь.

— А как же Ольга Владимировна?

— Я ей дала наушники, слушает радио по телефону.

Ольга Владимировна спустилась утром с квадратными глазами. Она провела самую тяжелую ночь в своей жизни. Радио не помогло, потому что переключать его на другие станции Ольга Владимировна не умела, а та станция, на которую настроила дочь, закончила концерт популярной классической музыки и начала трансляцию тяжелого рока: диктор радостно объявил любителям этого музыкального стиля, что до утра в эфире будут играть их культовые группы. Мужской хор за стенкой, издававший какие-то немыслимые для человеческого голосового аппарата звуки, был нисколько не лучше тяжелого рока.

— Мой муж похрапывал, — говорила Ольга Владимировна, и чашка с чаем дрожала в ее руках, — но его трели не идут ни в какое сравнением с этим… с этим…

— Ужасом, — договорила Полина Сергеевна. — Это моя вина, совсем позабыла про их ночной оркестр. Мы с подругами много лет назад отселили их на второй этаж, потому что когда хорошенечко выпьют, храпят все мужчины, включая тех, что трезвые спят беззвучно. Представьте, как я была поражена сегодня утром! Выхожу на крыльцо и вижу, как из палатки выползает Полинька! Одна! В легкой пижамке! По мокрой траве! Мужской храп надо приравнять к психическому оружию.

Когда гости разъехались, Эмка и Тайка потребовали, чтобы их дни рождения теперь тоже отмечались на широкую ногу — много-много друзей и веселья. Родители им обещали, даже с салютом. Если будут себя хорошо вести, конечно.

Эпилог

Полина Сергеевна смотрела на свои дрожащие пальцы, на смазанный лак на ногтях и ждала, когда утихнет тремор. Но успокоить клокочущий испуг не удавалось. В последние месяцы она пережила много страхов, но то были страхи перед глазами — покалеченный Эмка, его операции, неизвестность. Эмку можно было трогать руками, гладить, можно было с ним говорить, внушать ему оптимизм. А страх, который вызывал Юсин визит, походил на невидимое радиоактивное облако, накрывающее ужасом.

На недавнем дне рождения Олега Арсеньевича говорили про выдержанность Полины Сергеевны, спокойное достоинство, с которым она встречает удары судьбы. Это было правдой. Но она всегда была женщиной — сначала женщиной, а потом женой, матерью, бабушкой. А настоящая женщина жертвует собой, когда того требуют конкретные зримые обстоятельства, когда условия складываются так, что именно она, а не кто-то другой должен принимать решение и действовать. Во всех остальных случаях есть люди, которым предписано судьбой терпеть и выполнять ее капризы, приглушать ее страхи, не важно, реальные они или надуманные.

Полина Сергеевна позвонила мужу и выпалила в первой же фразе:

— Олег! Приезжает Юся!

— Кто-кто?

— Юся, мать Эмки.

— Зачем?

— Я не знаю.

— Когда?

— Я не знаю.

— Что ей нужно?

— Я не знаю! Олег, я ничего не знаю! Она позвонила, уточнила, по старому ли адресу мы живем, сказала, что приезжает.

— Так! Что мне нужно сделать?

По голосу мужа чувствовалось, что он занервничал. По большому счету, Полина Сергеевна, наверное, этого и добивалась — чтобы муж испытывал то же, что и она.

— Тебе нужно меня успокоить, потому что я измазала лаком для ногтей все вокруг себя, включая телефонный аппарат.

— Каким лаком? При чем тут… Товарищи, извините! — сказал он в сторону, вероятно, в его кабинете проходило совещание. — Полинька! Не волнуйся! Мы ее в бараний рог! Мы ей кузькину мать! Она не мать! В суд! Точно! Подадим в суд, и он будет на нашей стороне. Ты мне веришь?

— Да, верю!

— Умница! Не тревожься, хорошо? Нас ведь много, а она одна и гадина.

— Олег, извини, что я тебя побеспокоила. Но если бы не поговорила с тобой, то от испуга накрасила бы лаком для ногтей губы.

Муж не без самодовольства хохотнул:

— На то и существуем. Ты за мной как за каменной стеной.

Полина Сергеевна положила трубку, посмотрела на руки — они уже дрожали меньше — и сказала вслух:

— Не только ты, милый. У меня еще есть сын.

Она позвонила Сеньке, и начало разговора повторилось: сын напрочь забыл, кто такая Юся. Пришлось напомнить, что это его первая жена и мать Эмки.

— Я перезвоню, — резко оборвал разговор Арсений.

Очевидно, он вышел туда, где его никто не мог слышать, и уж тогда засыпал маму вопросами: «Когда приезжает? Зачем? Остановится у нас? Рейс прямой или с пересадками?..»

На большинство вопросов Полина Сергеевна могла ответить только: «Не знаю!»

— Сыночек! Я страшно растерялась, даже наврала, что ты в командировке, потому что Юся хотела, чтобы ты ее встретил в аэропорту. Я ничего не знаю! Я не сообразила ни о чем спросить! Я в полной панике!

— Мама, не волнуйся! Я разрулю эту ситуацию, Эмку она не получит. Только ты не нервничай, ладно?

— Ладно. Сенька, может, лучше Эмку сейчас… пока к вам?

— Ясен пень. Лея сегодня заберет его после школы.

— Не обязательно сегодня. Юся говорила со мной полчаса назад и вечером никак не может появиться здесь.

— Нет, Эмка будет у нас.

— Сыночек, вы должны с ним поговорить, предупредить, настроить.

— Понимаю.

— Пожалуйста! Без резких слов, без хлестких характеристик, не надо безапелляционных заключений! Смотри за его реакцией. Вы с папой совершенно не умеете реагировать на собеседника! Вы не видите его реакции. Вам нужно озвучить собственную мысль, как кол вбить. Вы машете топором там, где надо действовать осторожно…

— Мама, ты плачешь?

— Нет, — вытерла щеки свободной рукой Полина Сергеевна, — для слез еще нет повода.

— И не появится! — заверил Сеня.

Олег Арсеньевич, придя вечером домой, озирался так, словно из какого-нибудь угла могла выползти Юся.

— Расслабься, у нас никто не прячется, — улыбнулась Полина Сергеевна.

— Сколопендра еще не заявилась?

Много лет назад, когда Эмку-младенца лечили от золотухи, а его мамочка шлялась неизвестно где, Олег Арсеньевич, возвратившись с работы, спросил:

— А эта? Дома сколопендра?

Полина Сергеевна, уставшая за день до невозможности и приказывающая себе не подавать виду, что валится с ног, бодро закончить обязательные труды — накормить мужа, сына и внука, приготовить ванну с отварами для Эмки, потом смазать его кремами и опылить присыпками, постирать белье (а в чистом и сухом белье пусть сами выберут себе то, что наденут завтра, при необходимости — отутюжат) и еще обязательно позвонить подруге Свете, у которой тяжело заболела мама, услышав про «сколопендру», механически, точно на экзамене, проговорила:

— Сколопендра гигантская. Отряд губоногих многоножек. Тело состоит из двадцати с лишним сегментов, каждый с парой ножек. Одна пара ног превратилась в ногочелюсти с коготками, соединенными с ядовитыми челюстями.

— А я что говорил? — хмыкнул Олег Арсеньевич.

Юся совершенно не походила на сколопендру. Но название многоножки звучало ругательски, и само животное было отвратительно для человеческого глаза.

За ужином и весь вечер до сна Полина Сергеевна и Олег Арсеньевич обсуждали ситуацию. С одной стороны, весьма вероятно, что Юсю можно по суду лишить родительских прав, поскольку она десять лет не проявляла никакого интереса к ребенку. С другой стороны, она обладала высшим правом — правом матери. Существует закон о неприкосновенности личной собственности, а ребенок выше собственности — он кровь матери, которая его выносила. Но нельзя же отбросить в сторону отца, который участвовал в зачатии и много лет воспитывал ребенка!

— Олег, мы с тобой сосредоточились на юридических аспектах и совсем не подумали об Эмке. Ему предстоит испытание… С его симптоматикой эпилепсии… Такая нагрузка на психику…

— Спокойно, мой генерал, то есть адмирал! Отсеки задраены, команда на местах, подлодка в полной боевой готовности. Полинька! Вспомни, как он пошел в школу в этом году. Тоже испытание не для слабонервных.

Полина Сергеевна, Олег Арсеньевич и Сенька отлично представляли себе, что такое детский коллектив, особенно мальчишечий. Стая волчат, которые с удовольствием и азартной радостью впиваются зудящими острыми зубками в самого слабого, глупого, смешного в стае. Лея и Ольга Владимировна широко распахивали глаза, когда Полина Сергеевна объясняла: стоит Эмке прослыть припадочным, и участь его решена — заклюют, затюкают, изведут насмешками. Не потому что мальчишки плохие, злые, бессердечные. Они просто еще маленькие, и у них не сформировались, и сформируются только лет через восемь-десять, человеколюбие, гуманность, сострадание. Дети не сострадают, они эгоцентрики в силу своего возраста. «Вы даже не подозреваете, сколько великих писателей и гуманистов мучили в детстве животных», — говорила Полина Сергеевна. Про девочек она не могла ничего сказать и допускала, что у них по-другому, но в мальчишечьих утехах считала себя докой — знаем, плавали.

В преддверии первого сентября с Эмкой провели беседы. Так получилось, что отдельно — бабушка, дедушка, папа, Лея и бабушка Оля. На разные лады — тебя будут третировать, а ты не тушуйся. Эмка сделал свои выводы, он третироваться не желал. Попросил бабушку, чтобы его обрили наголо. Бабушка сказала: «Не говори глупостей!» Тогда он сам, то есть вместе с Тайкой, принялся за бритье. Тайка обожала рыться во всех ящичках, шкатулочках, она лучше Полины Сергеевны знала, где что лежит. И знала, что в кладовке хранится нераспакованный подарок Олегу Арсеньевичу — электрическая машинка для стрижки. Тайка была парикмахером неопытным, поэтому несколько раз заехала Эмке на брови и на уши, поранила его до крови. Он вопил, они дрались-ругались, мирились и продолжали начатое. Дело происходило на даче, в бане, и первой их увидела Лея: она заподозрила неладное — уже два часа детей слыхом не слышно! — и пошла их искать. Эмка выглядел… как тифозный больной, над которым надругался пьяный санитар. Лее пришлось обработать Эмкины раны и аккуратно добрить его череп.

— С бабушками будете объясняться сами! — пресекла Лея попытки спрятаться за ее спиной.

И все-таки предупредила маму и Полину Сергеевну:

— Сейчас вы увидите нечто… шаловливое… и уже неисправимое.

Полина Сергеевна накануне учебного года поговорила с директором, завучем, классной руководительницей, школьной медсестрой — все они были предупреждены и знали, что делать, если с Эмкой случится припадок. Полина Сергеевна прекрасно понимала, что школьный персонал не очень-то хорошо относится к шебутному Эмке, но с большим пиететом взирает на его бабушку. Полине Сергеевне никогда не составляло труда, каких-либо специальных усилий завоевать уважение коллектива — будь то студенческая группа, отдел референтуры, соседи по дому или по даче. Она оставалась сама собой, и этого было достаточно.

Бабушка действовала по верхам, внук — по низам. Эмка пришел в школу настолько уродливый, что люди вздрагивали при взгляде на него. Он расписал одноклассникам в красках свой суперский квадрик, аварию, то, как он летел с тысячеметровой высоты, как у него поломались все кости, и долбануло голову, и череп потом два раза распиливали в больнице, и как после этого у него начались припадки. «Друзья, — предостерегал он, — не обижайтесь, если во время припадка я кого-нибудь задену, потому что в этот момент сила у меня нечеловеческая». В итоге все мальчишки стали ему завидовать и с интересом ждать припадка. Да и сам Эмка выспрашивал у бабушки: а что надо, чтобы снова в припадке свалиться? Бабушка покрутила пальцем у виска и сказала, что у него и без припадков с мозгами не в порядке.

На самом деле она думала иначе.

— Олег, он необыкновенный мальчик! Что там мальчик! Необыкновенный человек! Уже столько было ситуаций, в которых и взрослый растерялся бы, опростоволосился, а Эмка находил неожиданный, оригинальный выход. Эмка, согласись, удивительный!

— Конечно.

— Не потому что он мой внук.

— Естественно, — хитро, не без доброй насмешки сказал Олег Арсеньевич.

— Если бы он не был нашим внуком, я бы все равно назвала его удивительным.

— А Сенька не удивительный?

— И Сенька тоже… Олег, ты смеешься!

— Ничего подобного. Когда речь заходит о гениальности потомков, я сама серьезность.

— По-другому и невозможно, — подстроилась под его тон Полина Сергеевна. — У столь выдающейся личности, как ты, заурядных потомков не может быть по определению.

— В точку!

— А грубая лесть оскорбляет только натур с тонкой организацией.

— Вроде тебя?

Эта шутливая перепалка немного отвлекла Полину Сергеевну, понизила градус тревоги.

— Олег, ведь все будет хорошо? — спросила она с надеждой.

— Даже не сомневайся.

На следующий день была суббота, Полина Сергеевна и Олег Арсеньевич планировали сделать закупки и оплатить счета. А если Юся приедет в их отсутствие? Полина Сергеевна осталась дома, Олег Арсеньевич отправился в магазины и в банк.

В страхе перед бывшей невесткой было что-то унизительное.

— Не съест же она нас, — сказала вслух Полина Сергеевна, моя посуду после завтрака. — Мы сами кого угодно съедим.

Она выронила тарелку, та разбилась на две части, и Полина Сергеевна вдруг осознала, что у проблемы две составляющие. Юся — это ерунда, главное — Эмка. До этого момента Полина Сергеевна переживала о том, что внуку вредны чрезмерные волнения, что они могут спровоцировать приступ, и не задумывалась над тем, что Эмка окажется перед выбором. Сомневаться в его любви и привязанности глупо. Но ведь он мальчик, мужчина, а значит, под влиянием эмоций склонен к быстрым и необдуманным поступкам. Женщины реже слепнут от обиды и прут напролом, они все-таки дорожат тылом и легко не сжигают мосты. Мужчины — Олег, Сенька и других примеров масса — в запале могут наломать дров, наговорить лишнего. С другой стороны, они быстрее отходят и не нянчатся со своей обидой. Если Сенька с Эмкой как-то неправильно поговорил? Не то сказал, и Эмка теперь станет действовать от противного? Кроме всего прочего, Эмка по натуре авантюрист и любитель приключений, розыгрышей, спектаклей. Серые будни не его стихия, он не выносит застой, ему требуется вечное движение. А тут такое приключение: нашлась мама, увезет его в Америку — как в кино!

В дешевой мелодраме! Ее внук будет жить на мещанском Брайтоне, в окружении нэпманов!

Когда пришел Олег Арсеньевич, она поделилась с ним своими тревогами. Муж не удивился, повторил в сотый раз:

— Полинька, не волнуйся, все будет хорошо.

И Полина Сергеевна поняла, что, в отличие от нее, Олег сразу вычленил основную проблему. Так же, как и сын. Полина Сергеевна позвонила Сене, спросила, говорил ли он с Эмкой.

— Да, говорил, — коротко ответил Сенька.

— Что ты ему сказал?

— Все, что нужно.

— И как отреагировал Эмка на «все, что нужно»?

— Нормально. Мама, успокойся!

Сын не хотел делиться с ней, а если Сенька чего-то не хотел, то заставить его было невозможно.

— Тираны! — положила трубку Полина Сергеевна. — Три тирана на мою бедную голову! Как я вас люблю! — У нее перехватило горло и невольно вырвалось запретное: — Моя любовь не имеет будущего…

— Почему? — вскинул брови Олег Арсеньевич.

— Она не имеет и прошлого, — выкрутилась Полина Сергеевна, — только настоящее.

Хотя Юсю ждали вторые сутки, когда она позвонила в домофон и сказала: «Это Люда!» — Олег Арсеньевич переспросил: «Кто-кто?», не сразу сообразил. Очевидно, в Америке она отказалась от имени, которое ей дали Пановы.

Юся хорошо выглядела, гораздо лучше, чем ожидала Полина Сергеевна. Юся не растолстела безобразно, как ее мамаша, хотя была полной. Она не соответствовала современным стандартам красоты, но чуть-чуть похудеть — и это будет женщина классических форм, физически сильная, белокожая, румяная, «с чистым взором незамутненных высшим образованием глаз», как говорила о своей крестной Ксюша. Полина Сергеевна вспомнила эту нелестную характеристику, наверное, потому что почувствовала завистливый укол — на фоне пышущей здоровьем Юси сама она, исхудавшая до костлявости, выглядела живыми мощами.

Едва ли не с порога Юся стала вручать подарки — джемпер Олегу Арсеньевичу, блузку Полине Сергеевне.

— А эта водолазка Сеньке. Эмке машинка на радиоуправлении.

— Большое спасибо! — поблагодарили Юсю.

Раздача презентов выглядела неделикатно, точно Юся хотела их купить, задобрить. Но ее суетливость была простительна — Юся очень волновалась, не знала, как ее встретят. Ее встретили доброжелательно-настороженно.

Полина Сергеевна пригласила выпить чаю. Олег Арсеньевич отлучился позвонить сыну: приехала.

Не дожидаясь вопросов, Юся принялась рассказывать про свое американское житье-бытье. В ее тоне звучали нотки оправдания и некоторого вызова, точно Юся хотела предупредить возможные к ней претензии. Клавдия Ивановна прижилась в Нью-Йорке легко, хотя с зятем, мужем Юси, и с самой Юсей иногда цапается, «но вы же знаете мамин характер». Юся работает продавцом в магазине, а муж водителем грузовика, развозит продукты. Сына Дэниела Юся отдала не в русский, а в американский детский сад, чтобы язык выучил, сейчас «шпрехает» за милую душу.

— А ты-то и мама твоя язык освоили? — спросил Олег Арсеньевич.

— Мама ни бум-бум. Зачем ей? Она в Америку не ходит. А я — разговорный.

— Понятно.

Юся приехала продавать московскую квартиру, потому что у них назрела необходимость улучшать жилищные условия. Как поняла Полина Сергеевна, Юся с мужем хотели отселить Клавдию, та в Россию возвращаться не желала, а находиться с тещей под одной крышей зять уже не мог.

— Ты только за этим приехала? — уточнил Олег Арсеньевич.

Юся ушла от ответа и стала вещать о том, как хорошо в свободной стране Америке. Полина Сергеевна и Олег Арсеньевич не комментировали ее восторги, хотя они звучали нелепо. К ним иногда наведывалась родственница из Сибири, и ее рассказы о своем городе, несуетной провинциальной интеллигентной жизни вызвали зависть. Юсина похвальба заставляла только сожалеть: как мало людям надо, как они слепы, нелюбопытны, косны и заурядны.

Хлопнула входная дверь. Юся заткнулась на полуслове. В комнату вошли Сеня, Лея, Тайка и Эмка. Стали в ряд, точно собирались идти шеренгой на приступ.

— Эммануил, сыночек! — поднялась с кресла Юся и на нетвердых ногах сделала два шага вперед.

— Здравствуйте! — ответил Эмка.

Полина Сергеевна хорошо видела его лицо, пыталась прочитать его чувства. Но лицо внука ничего не выражало. Оно было чужим — прежде подобной бесстрастности на Эмкиной физиономии не наблюдалось. Он просто смотрел, без волнения, радости, негодования, надежды, презрения — даже без интереса.

Юся покраснела, пошла пятнами. У нее вспотели ладони, и она их вытирала, проводя по бедрам.

— Эмочка, я тебе машинку привезла на радиоуправлении.

Эмка молчал. Он не нашел нужным поблагодарить или взглянуть на игрушку, взять ее в руки. Пауза была тяжелой, но никто не спешил Юсе на помощь, а Эмка не выглядел человеком, которому требуется поддержка.

— Он не играет в машинки, — подала голос Тайка. — Он сейчас увлекается метрологией.

— Метеорологией, — поправил Эмка.

— Хотите чаю? — предложила Полина Сергеевна.

— Не хотим, — ответил за всех Сенька.

— Папа, — повернулся к нему Эмка, — ты обещал, что мы поедем в планетарий.

— Обещал, значит, поедем. Всем — до свидания!

Они находились в квартире не более пяти минут, считая то время, которое понадобилось на раздевание-одевание в прихожей, разувание-обувание.

«Все закончилось быстро и бескровно, — подумала Полина Сергеевна. — Эмка! У него было лицо… как у Олега или Сеньки, когда они не хотят пускать в свой внутренний мир, не желают отвечать на вопросы, обсуждать, выслушивать чье-то мнение. Эмка прежде был открыт. Он вырос, мой внучек. Наверное, раньше времени. Сейчас Юся будет рыдать».

Но Юся, шокированная и обиженная, плакать не собиралась. Она вернулась в кресло, шумно дышала и вытирала ладони о коленки. Полине Сергеевне показалось, что Юся отчасти довольна разговором — ее обидели, значит, на ее стороне правда. До этого у нее было пристыженное лицо, и ее нескончаемый словесный поток свидетельствовал о наивной самозащите — заболтать, чтобы не упрекали. Олег Арсеньевич за выражением ее лица не следил, и до тонкостей ее психологических переживаний ему дела не было. Перед ним стояли другие задачи.

— Вот теперь мы поговорим, — сказал Олег Арсеньевич. — Как видишь, Юся, отношение сына к тебе однозначно негативное. А чего еще можно было ожидать? Мы тебя не виним, у тебя своя жизнь, большому кораблю большое плавание. Но юридические аспекты надо урегулировать. Есть два варианта развития событий. Первый: ты отказываешься от Эмки, мы оформляем отказ у нотариуса. Погоди, не перебивай! Второй вариант: мы подаем в суд два иска — на лишение тебя родительских прав и на алименты. Заметь, алименты за все предыдущие годы в том числе.

— Я так и знала, — с досадой перебила Юся. — Приедешь в Рашку, обязательно во что-нибудь вляпаешься.

Рашкой называли Россию брайтоновские эмигранты, присосавшиеся к «свободной» Америке.

Полина Сергеевна накрыла ладонью руку мужа и стиснула — не взрывайся! Она видела, чего стоило Олегу Арсеньевичу проглотить презрительную кличку родины.

— Суд всегда решает в пользу матери, — с умным видом процедила Юся.

— Ты хочешь судиться? — с кровожадным азартом спросил Олег Арсеньевич. — Отлично! Пожалуйста, устроим! Учти только, что это очень долго: апелляции, кассации… И пока человек под судом, выехать он из страны не может. За этим уж я прослежу, будь уверена. И вместо тихого отказа ты получишь славу матери, которая бросила сына на десять лет и ни разу не побеспокоилась о нем, не справилась о его судьбе. Журналисты обожают такие истории.

Заговорила Полина Сергеевна, которой показалось, что муж перегибает палку:

— После травмы мозга у Эмки тяжелое осложнение, не исключено, что разовьется эпилепсия. Ему требуется серьезное и дорогостоящее лечение. Ты сможешь его обеспечить?

Юся наконец разрыдалась. Пановы не утешали, терпеливо наблюдали, как плачет женщина, чьи слезы не вызывали сочувствия. Юся относилась к тем нравственно неразвитым женщинам, которые умеют выплакать свое горе — порыдала и забыла. Такие женщины вычеркивают из памяти свои подлые и стыдные поступки, словно тех и не было, но цепко держатся обид, нанесенных им другими людьми. Полина Сергеевна и Олег Арсеньевич, по большому счету, никогда Юсю не обижали, они воспитывали ее сына, дав возможность устроиться в Америке. Предъявлять им претензии, это понимала даже Юся, неуместно.

Полина Сергеевна не знала, что оплакивает Юся. Потерю сына, который ей не нужен? Бессилие: невозможность выдвинуть им претензии, обругать, запугать, выставить себя оскорбленной невинностью? О чем бы она ни плакала, она не знала главного — какое сокровище ее сын. И просвещать ее никто не собирался. Она могла рыдать хоть до утра, лишь бы в итоге согласилась отказаться от Эмки. До утра ждать не пришлось.

Когда за Юсей закрылась дверь, Полина Сергеевна заметила:

— Она не спросила ни о Сеньке, ни об Эмке, мы не представили Лею и Тайку. Странное нелюбопытство.

— Тупые бабы патологически эгоистичны и нелюбопытны.

— Эта тупая баба родила нам замечательного внука. Она не представляет, какой подарок природы мы у нее похитили. Кстати, почему обрабатывал Юсю ты, а не Сенька?

— Мы так договорились. Я обеспечиваю артподготовку, в случае неудачи он стреляет из главных орудий. Хватило артподготовки.

Позвонил Сеня:

— Ну что?

— Можешь чехлить орудия, — ответила Полина Сергеевна. — Завтра в одиннадцать она будет у нотариуса. И, пожалуйста, проследи, чтобы Эмка сделал домашнее задание. Он наверняка решит, что сегодня ему можно увильнуть.

* * *

Полина Сергеевна мысленно приказывала себе не подставлять к тому, что видит, чувствует, определение «последний». Ее последнее лето, последний листопад, последние цветы… «Последние» могли превратиться в прутья клетки, в которой она будет бесноваться, как обезумевшее испуганное животное, пока не упадет замертво. Родным она не рассказывала о том, что дни ее сочтены, не только потому, что оберегала их от бессильных страданий, но и потому, что, знай они об этом, окружили бы клетку, прижали к прутьям искаженные горем лица и наблюдали за ее кончиной. От этого ей было бы нисколько не легче прощаться с жизнью, скорее, напротив, тяжелее. Уж лучше тихо, в тайне, со своими мыслями и чувствами, в которых были и зависть к здоровым людям, и смирение, и острое наслаждение «последним». Полина Сергеевна знала, что после ее смерти факт ее молчания будет расценен как большое мужество, но это была правда только отчасти. Она хотела, чтобы ей не мешали получать удовольствие от тех вещей, оценить которые полностью может только умирающий человек: от осеннего запаха хризантем, подаренных мужем, от восходов и закатов, листопада, монотонного убаюкивающего дождя, от смешного героя в телевизионной рекламе, разговаривающего со своим желудком, — от сотен других мелочей, обыденных для остальных людей.

Она теперь часто сидела у окна, смотрела на уличную московскую суету. Полина Сергеевна не завидовала тем, кто может купить авиабилет на экзотические острова, где по финиковым пальмам скачут нахальные обезьяны. Она завидовала тем московским труженикам, которых наблюдала из окна: невыспавшиеся, толком не позавтракавшие, с утренней скованностью движений, они бежали к троллейбусу, притормозившему на остановке. Успеть в троллейбус, не опоздать на работу, быть стиснутым в салоне, вспомнить, что забыт телефон, и с ужасом подумать: «А дверь я закрыл?» Нервные, суетливые, перегруженные заботами, и потому легко агрессивные, скорые на отповедь человеку, наступившему на ногу, постоянно куда-то бегущие… они не понимали, что счастливы. А ее радость от простых, рутинных каждодневных действий возносила Полину Сергеевну на небывалые прежде высоты — словно ей открывался смысл бытия или она становилась пророком. Хотелось распахнуть окно и крикнуть: «Люди! Радуйтесь! Вы живете и будете жить!»

Полина Сергеевна улыбалась, посмеивалась над своими желаниями, которые привели бы к тому, что она окончила свои дни в сумасшедшем доме. Недаром многих пророков причисляли к душевно больным.

Судьба была благосклонна к Полине Сергеевне — ее болезнь не сопровождалась сильными болями. Полина Сергеевна медленно угасала, таяли силы, их приходилось строго рассчитывать. На последний визит в торговый центр за одеждой Полина Сергеевна потратила три часа, два из них отдыхала на скамеечке. Зашла в один бутик, купила белье и ночные сорочки (для больницы), вернулась на скамеечку, отдохнула, даже задремала, потом отправилась в другой магазин. Примерки отобрали бы много сил, поэтому покупала на глаз. Ей теперь нужен был сорок второй размер, а это были в основном легкомысленные девичьи наряды. Продавцы предлагали ей помощь, Полина Сергеевна благодарила и отказывалась. Не скажешь ведь: «Мне надо подобрать то, в чем меня будут хоронить». Она купила черный костюм — удлиненная юбка, жакет, белая блузка и галстук шнурочком. «Я буду похожа на учительницу дореволюционной гимназии. Хотя на молоденькой девочке этот костюм смотрелся бы стильно — этакий привет классике».

Дома она собрала пакет, кажется, в русских деревнях старушки называли такие заготовки «погребальное», и убрала его в шкаф. Полина Сергеевна не стала подписывать пакет, Лея догадается. И письма прощального не написала. Что она им скажет? Любит, просит прощения, желает жить долго и счастливо? Это и так ясно. В письменном прощании есть нечто театральное, наигранное, мелодраматическое, сентиментальное — ненатуральное. И суицидальное, а кончать жизнь самоубийством Полина Сергеевна не собиралась. Эгоизм смертника не должен превосходить силу удара, который обрушится на близких. У Сеньки поселится в душе мохнатый жирный паук терзаний — мама покончила с собой! Не поделилась со мной, не доверила! Хотя тут нечего доверять, средств и способов вылечиться не существует.

Когда признаки угасания сделались уж очень явными, она сказала родным, что у нее обнаружили анемию, отсюда и бессилие. Ее попытались завалить банками с икрой, Лея давила из гранатов сок, Ольга Владимировна уговаривала есть полусырую говяжью печень. Единожды соврав, обрекаешь себя жить в лукавстве. Полине Сергеевне пришлось говорить, что у нее особенная анемия, от которой помогают только лекарства, прописанные доктором, она их пьет регулярно.

Полина Сергеевна постепенно отдалялась от семейных забот и проблем, радовалась тому, что без ее участия дела идут хорошо, как следует. Но одна проблема ее волновала остро. Она знала, как хотела уйти из жизни, и без помощи доктора обойтись не могла.

Полина Сергеевна пришла на визит к онкологу, которого знала давно и ценила за профессионализм и человеколюбие — глубоко запрятанное, замурованное в броню сдержанности, даже некого цинизма. Хорошего онколога с голыми нервами не бывает.

— Я понимаю, что это звучит несколько абсурдно — умирать по знакомству, по блату, — говорила Полина Сергеевна. — Точно бесплатную путевку в элитный санаторий получить. Но ведь не в санаторий — на небеса. Обычно люди терзаются тем, как жизнь прожить, а я — как умереть. Хотя Сократ говорил, что мы должны упражняться в умирании. Признаться, я не очень хорошо понимаю, что философ имел в виду. Я совершенно точно знаю, что не хочу видеть скорбных лиц моих близких, не хочу прощаний, благодарностей, слез, соболезнований — всего того, что по традиционным представлениям должно происходить в последний час. Я не боюсь боли, но крайне боюсь унижения болью и беспомощностью. Я хочу уснуть и не проснуться. Упаси вас бог подумать, будто я склоняю вас к нравственному преступлению, к эвтаназии. Но ведь можно мне спать и спать… до конца? — спросила Полина Сергеевна.

— Можно, — коротко согласился доктор.

Полина Сергеевна была признательна ему до слез, но не расплакалась, не стала рассыпаться в благодарностях. Им обоим все было понятно, и лишние слова не требовались. Они по-деловому обсудили детали госпитализации Полины Сергеевны, до которой оставался месяц или два, как повезет.

Она умирала, как хотела. Она спала и не видела тех, кто приходил прощаться. Не видела мужа с посеревшим лицом, заплаканных Лею и Ольгу Владимировну, Сеньку, который стискивал зубы, тряс головой, давил слезы и понапрасну терзался. Подруга Верочка после нескольких минут созерцания худенькой спящей Полиньки разрыдалась и принялась с причитаниями целовать ее лицо, руки… В больницу было запрещено приводить детей, но для Ксюши, которая прилетела вместе с мамой Верой, запретов не существовало. Она привела к постели Полины Сергеевны своих девок: «Смотрите! Запомните! Когда вырастите, я вам расскажу про эту женщину!»

Эмка и Тайка не видели умирающей бабушки. И это было правильно. Такова была воля Полины Сергеевны — не смущать детей немощью человека, отходящего в вечность. Пусть помнят ее другой — живой, строгой и доброй… неизвестно какой — той, что отпечаталась в их детском сознании.

Ей снились сны, удивительно счастливые. Если бы могла послать весточку, позвонить из своего забытья, сказала бы: «У меня райские сны, меня перенесло в Эдем». Главным действующим лицом ее снов был не горячо любимый Эмка, а Маленькая Полинька. Вот она научилась ходить и, смешно раскачиваясь, делает первые шажки. Она обворожительна и, кажется, очень похожа на бабушку. Или это сама Полина Сергеевна в детстве? Вот она смешно лопочет, подражая Тайке, выбирает наряды. Идет в первый класс — взволнованная и одновременно гордая — Полинька умеет читать и считать до ста. В вытянутой руке она держит букет любимых дедушкой, выращенных на даче гладиолусов. Ей тяжело, но руку она никогда не опустит, не станет цветами подметать землю. Вот она подросток… девушка… Она прекрасна… У нее есть шарм…

Сны растворились постепенно, затемнение пришло как ночь, которой всегда заканчивается день. Полина Сергеевна умерла с улыбкой.

Content

Наталья Нестерова
Полина Сергеевна

Пролог

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Эпилог