Волковинский Валерий Николаевич

Нестор Иванович Махно

Валерий Николаевич Волковинский

Нестор Иванович Махно

Среди главных действующих лиц гражданской войны одной из колоритных фигур был «батька Махно». Возглавляя в 1917–1921 гг. большое крестьянское войско на Украине, он воевал практически со всеми властями и режимами, существовавшими в то время. Участвуя в борьбе с войсками донского атамана Каледина, украинской Центральной Рады, гетмана Скоропадского, Петлюры, Деникина, Врангеля, атамана Григорьева, австро-немецкими и антантовскими интервентами, выступая на стороне Советской власти, он внес свою лепту в разгром внешней и внутренней контрреволюции. И в то же время вооруженной борьбой против Красной Армии он нанес Стране Советов немалый ущерб. Но, сражаясь с Советской властью, он ни разу не встал под знамена иноземных, белогвардейских или буржуазно-националистических армий.

Об этой неординарной личности писали сотни авторов. Но в нашей литературе Махно традиционно освещался отрицательно, так что легенды и вымыслы густой пеленой закрывали его подлинное лицо. Сейчас появилась возможность расширить документальную базу для характеристики предводителя екатеринославских крестьян.

26 октября 1888 г. в крестьянской семье, проживавшей в богатом селе Гуляйполе Екатеринославской губернии, у Ивана Родионовича и Евдокии Матвеевны родился пятый сын. На следующий день его крестили и нарекли Нестором[1]. По селу пронеслась молва, что при крещении у священника загорелась риза, и седовласые гуляйпольцы предсказали, что родился младенец, из которого вырастет «разбойник, какого мир не видывал». Махно, очевидно, не знал точной даты своего появления на свет и потому во всех документах называл 27 октября 1889 года. Специалисты же, не обращавшиеся к архивам, либо повторяли эту дату, либо даже упоминали 1884 год. Имеются косвенные свидетельства того, что мать Нестора, как это тогда делали многие крестьяне, у которых были слабые или больные дети, умышленно уменьшила сыну возраст, стараясь продлить ему детство, отсрочив начало трудовой жизни или призыв в армию. Своей хитростью она спасла, как это выяснилось позднее, жизнь младшему сыну.

Гуляйполе на рубеже XIX–XX вв. было большим промышленным и торговым селом с многотысячным многонациональным населением. Оно славилось не только в Александровском уезде, но и во всей губернии, поскольку в нем функционировало около 80 предприятий, на которых трудилось несколько сотен рабочих. Вели торговлю 18 лавок, ежегодно проводилась ярмарка, близ села проходила железнодорожная линия Чаплино — Бердянск, а в окрестностях располагались 50 богатых хуторов, в основном принадлежавших немецким колонистам. «Наше село, — с гордостью писал один из местных репортеров в губернской газете, — находится в наилучших условиях по отношению к другим селам, потому что вокруг него живет огромное количество богатых землевладельцев, среди которых наибольше — немцев. Поэтому и село наше сделалось значительным центром культуры. Если его сравнить с каким-нибудь другим наилучшим селом, то Гуляйполе победит его. У нас в селе жители, не похожие на крестьян, а горожане, да и только. У нас есть и заводы, и паровые мельницы, и фабрики, достаточно было и есть школ»[2].

Детство подростка, рано ставшего сиротой, было трудным. Вот что он писал много лет спустя: «Отец мой — бывший крепостной помещика Мабельского, жившего в одном из своих имений в деревне Шагаровой, что в семи верстах от села Гуляйполя Александровского уезда Екатеринославской губернии. Большую часть своей жизни он прослужил у того же помещика то конюхом, то воловником. Ко времени моего рождения он оставил уже службу у помещика и поступил кучером к гуляйпольскому заводчику, богатому еврею Кернеру. Отца своего я не помню, так как он умер, когда мне было только 11 месяцев. Пятеро нас братьев-сирот, мал мала меньше, остались на руках несчастной матери, не имевшей ни кола, ни двора. Смутно припоминаю свое раннее детство, лишенное обычных для ребенка игр и веселья, омраченное сильной нуждой и лишениями, в каких пребывала наша семья, пока не поднялись на ноги мальчуганы и не стали сами на себя зарабатывать. На 8-м году мать отдала меня во 2-ю Гуляйпольскую начальную школу. Школьные премудрости давались мне легко. Учился я хорошо. Учитель меня хвалил, а мать была довольна моими успехами».

Скоро учебу пришлось бросить и начать работать. Мальчик сполна испытал на себе тяготы эксплуатации: «Летом я нанимался к богатым хуторянам пасти овец или телят. Во время молотьбы гонял у помещиков в арбах волов, получая по 25 копеек в день»[3]. К хозяевам он рано начал испытывать чувство ненависти, его буквально разрывала жажда мести за перенесенные оскорбления и унижения. И он мстил, как мог. Купец Тупиков, выгнавший Нестора из своего магазина, рассказывал потом односельчанам: «Это был настоящий хорек: молчаливый, замкнутый, сумрачно смотревший на всех недобрым взглядом необыкновенно блестящих глаз. Он одинаково злобно относился как к хозяину, так и к покупателям. За три месяца его пребывания в магазине я обломил на его спине и голове совершенно без всякой пользы около сорока деревянных аршинов. Наша наука ему не давалась»[4].

Большую роль в формировании бунтарской натуры подростка сыграли рассказы старых гуляйпольцев о казачьей вольнице Запорожской Сечи, о легендарных походах украинских гетманов, воспоминания о которых передавались из поколения в поколение. В 1903 г., «поднявшись немного и окрепнув», как он выразился, Махно поступил чернорабочим на чугунолитейный завод М. Кернера. На заводе существовал любительский театральный кружок, и Нестор, желая стать артистом и «смешить зрителей», поступил на это предприятие. Первая российская революция в считанные дни изменила жизнь даже провинциального Гуляйполя. Энергичный и жаждущий деятельности Нестор не остался в стороне: он жадно вслушивался в разговоры односельчан, которые они вели на базарах, улицах и предприятиях, впитывал без разбора и анализа диаметрально противоположные рассуждения и мнения, верил различным невероятным слухам, которые расползались по Гуляйполю. Для «усмирения беспорядков» туда прибыли казаки и усиленные полицейские наряды. Были арестованы несколько социал-демократов, которые вели революционную пропаганду на селе.

Вскоре в Гуляйполе развернула деятельность группа анархистов-коммунистов («Союз бедных хлеборобов») во главе с братьями Александром и Прокопием Семенютами и Вольдемаром Антони. Действовала она (согласно жандармским документам) с 5 сентября 1906 г. по 9 июля 1908 года. По воспоминаниям Антони (уже в 70-е годы), члены организации читали любую литературу, где встречались слова «революция» и «социализм», смутно понимали анархизм в трактовке П. Ж. Прудона, М. А. Бакунина, П. А. Кропоткина. Главной их целью являлась экспроприация (нападения на банки и кассы, грабежи богатых), «безмотивные» расправы с полицейскими и чиновниками на селе. Крестьянство ассоциировало деформированный до уровня их понимания анархизм с былой запорожской вольницей. Недаром главари «Союза» радужными красками рисовали гуляйпольской молодежи конечную цель их борьбы, когда наступит «время степным орлятам погулять на мирском поле за вольную жизнь, за волю и счастье». А. П. Семенюта, напутствуя своих друзей, постоянно говорил: «Великая честь и слава вам — сынам народа, славным правнукам запорожцев»[5].

Махно попытался вступить в «Союз», но сначала получил отказ, так как его члены боялись, что известный пьяными дебошами, отличавшийся непредсказуемыми действиями и хвастовством Махно может раскрыть организацию. Настойчивый в достижении цели, Махно все-таки стал ее членом. Выследив боевиков, собиравшихся на очередную акцию, он заявил им: «Или вы меня возьмете с собой, или убейте на месте». Экспроприаторы взяли настырного юношу «на дело». Случилось это 10 октября 1906 года. Затем Махно принял участие в налете на дом торговца Брука, у которого взяли на нужды «голодающих» 151 рубль. Почти через месяц он с товарищами в масках ворвался к владельцу завода Кернеру и, угрожая оружием, отобрал 400 рублей[6]. Махно вызвался также изготовлять бомбы, для чего перешел работать в литейный цех.

Он не отличался дисциплинированностью. Владея пистолетом «бульдог», он применял его по собственному усмотрению. В конце 1906 г. служащий земской больницы Михеев, приревновавший свою невесту, поведал Нестору о личной драме. Махно за небольшое вознаграждение стрелял в мнимого соперника Михеева, однако, будучи пьян, промахнулся. Дело получило огласку, и Махно арестовали за незаконное хранение оружия, но вскоре отпустили. Это был первый его арест. «Слава» о нем еще больше разнеслась по Гуляйполю, а в полицейских протоколах появилась фамилия нового потенциального преступника. Из этой истории он не извлек уроков. Ночью 27 августа 1907 г. вместе с М. Маховским и А. Ткаченко он шел по селу. Внезапно из темноты показались двое стражников, которые приказали им остановиться. Друзья Нестора кинулись бежать, а он сначала выхватил пистолет, выстрелил в стражников и лишь затем бросился вслед за товарищами. Возле земской больницы беглецов окликнул услышавший выстрелы крестьянин С. Назаренко. Не останавливаясь, Махно открыл стрельбу и по нему.

Полиция недолго искала злоумышленников. «5 октября 1907 г., — доносил судебный следователь прокурору Екатеринославского окружного суда, — пристав 4-го стана Александровского уезда доставил мне задержанных им Махно и Антони вместе с дознанием, коим устанавливалось, что стражник Захаров узнал в одном из стрелявших рабочего Вольдемара Антони, другой же стражник — Быков — узнал другого стрелявшего — Нестора Махно. Допрошенный мной в качестве свидетеля стражник Захаров в предъявленном ему Антони не узнал стрелявшего в него в ночь на 27 августа 1907 г., потому Антони привлечен мной к следствию не был и из-под стражи был освобожден. Другой допрошенный мной стражник — Быков — показал, что в предъявленном ему Несторе Махно он узнает стрелявшего в него человека. Посему Махно был привлечен мною по сему делу в качестве обвиняемого»[7].

В ту пору Махно был мелкой сошкой в «Союзе». Поэтому выдать его властям или специально подставить под удар полиции не считалось у экспроприаторов большим грехом. И когда 19 октября 1907 г. они совершили вооруженное нападение на почту в Гуляйполе, убив при этом почтальона и десятского, а потом началось следствие, фамилия Махно появилась в полицейских протоколах первой, причем как самого активного участника. Не столько ради восстановления справедливости, а чтобы не завести следствие в тупик, судебный следователь заявил: «Махно участвовать в нападении на почту не мог, так как в это время содержался в Александровской тюрьме по постановлению моему от 5 октября 1907 г.»[8]. Полиция решила даже выпустить его из-под стражи под залог. Его мать уговорила заводчика Й. Виглинского дать для того две тысячи рублей, и 4 июля 1908 г. Нестор вышел на свободу. Но отсиживаться дома он не собирался, а сразу же уехал в Екатеринослав восстанавливать связи с членами организации.

Однако дни ее были уже сочтены. Уездный исправник Караченцев видел в Махно опасного человека, которого не просто заставить свернуть с избранного пути. И 11 июля 1908 г. он послал на имя екатеринославского губернатора рапорт, в котором говорилось: «Я нахожу, что пребывание его, Махно, на свободе может повлечь за собой новые, более тяжелые преступления, не исключая и убийства чинов полиции, почему покорно прошу разрешения Вашего Превосходительства об изменении принятой против Махно меры пресечения — заменою поручительства на личное содержание под стражей или же об аресте его до суда в порядке положения о государственной охране»[9].

В том же месяце большинство членов «Союза бедных хлеборобов» было арестовано, Прокопий Семенюта погиб, и полиция разыскивала тех, кто оставался на свободе. 26 августа на ст. Гуляйполе, во время стоянки поездов, курсировавших между Александровском и Екатеринославом, был арестован Нестор. В это же время там оказался руководитель организации Антони. Из них двоих полиция решила в первую очередь схватить Махно, благодаря чему Антони удалось бежать за границу. Вернувшись в СССР лишь в 70-е годы, он рассказал о случившемся в ту летнюю ночь. Махно всю жизнь считал, что выдал его член их организации Н. Альтгаузен. Истинными же предателями оказались его ближайшие друзья Н. Зуйченко и И. Левадный, давшие на предварительном следствии ложные показания об участии Махно в убийстве провокатора Гуры и подведшие его под военноокружной суд.

Попав в 1909 г. в Александровскую тюрьму, Махно стойко держался на допросах и никого не выдавал. Однако, вернувшись в камеру, с присущей крестьянам дотошностью рассказывал соседям о «подвигах» гуляйпольских анархистов. Так, он поведал соседу по нарам, некоему А. Сидуре, об убийстве пристава Караченцева, назвав при этом одного из участников дела, С. Кравченко. Эта информация стала известна тюремным властям, когда, оказавшись в Псковской тюрьме, Сидура при допросе в обмен на смягчение ему наказания сообщил эти сведения жандармскому ротмистру. Тот не замедлил срочно переслать их Екатеринославскому губернскому жандармскому управлению. Кравченко арестовали[10].

Еще 1 сентября 1908 г. тюремщик Рыжко перехватил записку Махно Левадному: «Берите на себя дело». Полицейские чины пытались добиться от Махно каких-либо признаний, но тот хладнокровно ответил, что хотел посоветовать своему товарищу давать правдивые показания. Сам он не пал духом и лелеял надежду на побег. Вскоре тюремщики перехватили новую его записку: «Товарищи, напишите, на чем остановились: будете ли что-нибудь предпринимать? Сила вся у вас, у нас только четыре человека. Да или нет — и назначим день. До свидания, привет всем»[11]. Полицейским стало ясно, что заключенные готовят побег и один из его организаторов — Махно.

5 января 1910 г. при перевозке гуляйпольских анархистов из Александровска в Екатеринослав А. Семенюта предпринял с воли попытку освободить товарищей. Перестрелка между ним и солдатами 133-го Симферопольского полка закончилась его бегством. И после прибытия арестантов в Екатеринославскую тюрьму Махно был доставлен к помощнику губернского тюремного инспектора. Тот записал, что рост арестанта — 2 аршина 4 вершка, глаза у него карие, волосы темно-русые, на левой щеке около глаза шрам, он малограмотен, говорит на малороссийском и русском языках, холост, православного вероисповедания, в момент поступления в тюрьму денег и ценных вещей не имел, поведения удовлетворительного[12].

В этой тюрьме он пробыл почти полтора года, пережив там самые страшные дни своей жизни. С 22 по 26 марта 1910 г. в Екатеринославе состоялся суд над группой анархистов-коммунистов. Их судил Одесский военно-окружной суд. Приговор Махно — высшая мера наказания[13]. 52 дня он мучился в камере, еженощно прислушиваясь к каждому шороху и ожидая прихода палача с тюремным священником. Однако в момент вынесения приговора (благодаря вышеупомянутому поступку матери) ему не хватало до совершеннолетия (21 год) полгода, что спасло его от смертной казни. Подписал помилование министр внутренних дел П. А. Столыпин.

Махно считал, что остался жив благодаря хлопотам матери, которая с помощью родственников и соседей написала письмо вдовствующей императрице о помиловании сына. Послание якобы попало к Марии Федоровне в день ее именин; будучи в хорошем настроении, она отменила смертный приговор. 2 августа 1911 г. вместе с другими 11 каторжниками Нестор был отправлен в Москву. Его везли в ручных и ножных кандалах. 4 августа он впервые через зарешеченное окно увидел «первопрестольную», а через час за ним закрылись железные ворота московской центральной пересыльной тюрьмы — Бутырской. Новоприбывший каторжник вскоре попал в камеру, где судьба свела его с анархистом П. А. Аршиновым (Мариным). Тот оказал на Махно большое влияние и, по сути дела, впервые познакомил с теорией анархизма.

В «Бутырках» Нестор подорвал здоровье. Упрямый, не желавший смириться с бесправием, с тяжелым режимом, он постоянно спорил с начальством и часто сидел в холодном карцере. 14 октября 1911 г. тюремный врач обнаружил у него чахотку и отметил, что заключенный приобрел эту болезнь во время содержания под стражей. В тюремной больнице ему было удалено одно легкое. Махно переносил превратности судьбы стойко, не падал духом и верил, что рано или поздно ему удастся вырваться на свободу. Из Гуляйполя он получал на Пасху письма от матери, иногда от братьев, близких и соседей. Брат Григорий призывал Нестора «обратиться к Иисусу Христу», который его защитит и спасет от бед. Ко дню рождения приходили поздравительные открытки от жившей в Гуляйполе любимой девушки Нюси Васецкой.

Махно скучал по дому, просил родных писать почаще, побольше сообщать об их жизни, в одном из писем матери напомнил ей, как важно получать весточку от родного человека, когда находишься в беде: «Ведь помнишь, как радостно нам было, когда мы были дома, а Савва в Японии, в плену, и когда получили мы от него письмо, отражающее собой всю жизнь его. Как больно, тяжело и в то же время радостно нам было от того, что он жив, что у него есть надежда быть в живых и возвратиться на родину. Так ожидаю я от Вас и Нюси письма, которое мне скажет, что вы обе живы-здоровы, что у Вас, мама, есть надежды на здоровую жизнь и на счастье увидеть меня возле себя, а у Нюси надежды на ее счастливую юную жизнь, познающую свое призвание, и также видеться со мной. Я от одного только воспоминания прихожу в неописуемое упоение»[14].

Воспоминания о бутырских днях жизни Махно оставил Аршинов. «В обстановке каторги, — писал духовный наставник Нестора, — он ничем особенным не отличался от других, жил, как и все прочие — носил кандалы, сидел по карцерам, вставал на поверку. Единственное, что обращало на него внимание, — это его неугомонность. Он вечно был в спорах, в расспросах и бомбардировал тюрьму своими записками. Писать на политические и революционные темы у него было страстью. Кроме этого, сидя в тюрьме, он любил писать стихотворения и в этой области достиг большего успеха, чем в прозе»[15].

Когда вышел манифест об амнистии в связи с празднованием 300-летия дома Романовых, Нестор с нетерпением ожидал, что и перед ним откроются тюремные ворота. Не дождавшись, 17 июля 1913 г. он написал прошение московскому губернскому тюремному инспектору с запросом, применим ли к нему царский указ. Узнав через неделю, что вынесенный ему приговор не подлежит пересмотру, он впал в депрессию и стал вынашивать идею побега. Первую мировую войну, о которой часто писали Нестору его братья, он встретил без эмоций. В отличие от многих политических заключенных его не охватил патриотический угар. От брата Савелия, принимавшего участие в русско-японской войне 1904–1905 гг., он знал о лишениях, которые ждут солдат, и беспокоился о братьях, понимал, что им предстоит воевать. 10 августа 1914 г. Махно обратился к тюремному начальству с просьбой разрешить ему написать вне очереди письмо в связи с уходом на фронт брата Емельяна.

С собратьями по несчастью Нестор держался отчужденно, за что и обрел кличку «Скромный». Многие считали его чудаком, поскольку он не раз заявлял, что, выйдя из «Бутырок», станет знаменитым человеком. «Как ни тяжела и безнадежна была жизнь на каторге, — вспоминал Аршинов, — Махно тем не менее постарался широко использовать свое пребывание на ней в целях самообразования и проявил в этом отношении крайнюю настойчивость. Он изучал русскую грамматику, занимался математикой, русской литературой, историей культуры и политической экономией. Каторга, собственно, была единственной школой, где Махно почерпнул исторические и политические знания, послужившие затем ему огромным подспорьем в последующей его революционной деятельности. Жизнь, факты жизни были другой школой, научившей его узнавать людей и общественные события»[16].

12 июня 1916 г. Махно написал начальнику тюрьмы просьбу разрешить ему на заработанные деньги купить «Словарь иностранных слов»[17]. Обычно же он вел себя вызывающе, выражая недовольство по любому поводу. Уже через несколько недель пребывания в «Бутырках» он в графе «поведение» удостоился записи «скверное», за что в течение остальных лет, вплоть до своего освобождения 2 марта 1917 г., ходил закованным по рукам и ногам.

Как известно, после свержения царизма к политике потянулось «неслыханно громадное количество» людей; «гигантская мелкобуржуазная волна» подняла на своем гребне множество представителей различных партий[18]. В этой ситуации Махно не остался в стороне и, выйдя из тюрьмы, тотчас отбыл в Гуляйполе. В деревне местные новости распространяются с большой быстротой. О том, что 23 марта 1917 г. домой вернулся из Москвы каторжник Махно, стало известно мгновенно. В глазах односельчан он был человеком, пострадавшим за крестьянские идеалы. Поскольку других революционеров им почти не доводилось ни видеть, ни слышать, Махно олицетворял в их глазах борца за народное счастье. Местный поэт А. Монюшенко сочинил стихи «Привет каторжанам», которые Нестору продекламировала группа гуляйпольских школьников: «Привет вам, страдальцы за счастье людей!//Привет вам, борцы за свободу!//Привет вам, добывшие мукой своей//Желанную волю народу!»

Махно устроился маляром на завод сельскохозяйственных машин «Богатырь». Рядом с ним работали еще не стряхнувшие с себя груз деревенских традиций селяне. В Гуляйполе тогда не было сил, способных взять власть в свои руки, объединив всех трудящихся. Поэтому на первое место в новых органах власти вышли офицеры дислоцировавшегося там 8-го Сербского полка. В лице Махно они вскоре встретили серьезного соперника. Он сколотил из бывших экспроприаторов и рвавшейся в революцию молодежи отряд «Черная гвардия» и установил в Гуляйполе и всей волости режим террора. Первым делом Махно, изучив местные полицейские архивы, расправился с К. Васецким, А. Власенко и попом Дмитрием, которые в 1908 г. содействовали властям в разгроме «Союза бедных хлеборобов». Убрав физически всех, кто стоял на его пути к власти, Махно фактически стал гуляйпольским диктатором и на время отбросил анархистские идеалы. На упреки своих товарищей по организации он отвечал, что это — необходимый тактический прием для окончательной победы революции; «по силе возможности нужно выбрасывать буржуазию и занимать посты нашими людьми»[19].

Еще 28 или 29 марта 1917 г. Гуляйпольский крестьянский союз утвердил Махно в должности своего председателя. После реорганизации союза в первых числах августа в Совет рабочих и крестьянских депутатов Махно остался на посту председателя. В дни корниловщины Совет организовал Комитет спасения революции, опять же во главе с Махно. 4 октября 1917 г. Нестор был единогласно избран председателем Союза металлистов, деревообделочников и других профессий от Гуляйполя и его окрестностей[20]. В том году он женился на Анне Васецкой, которая ждала его возвращения из тюрьмы и часто писала ему теплые письма. Вскоре у молодых родился сын. После этого Махно настолько отдался делам семьи, что на время забросил все иные. В «Черной гвардии» опасались, что главарь отойдет от борьбы и тем самым помешает набиравшей силу вольнице. Приближенные Махно арестовали его жену и под страхом смертной казни заставили ее вместе с сыном навсегда покинуть Гуляйполе. Так канула в неизвестность первая семья Махно. Кое-кто из махновских командиров высказывал предположение, что гуляйпольские головорезы просто расстреляли ее. Махно очень тяжело перенес эту утрату, хотя потом еще дважды женился. Он еще больше ожесточился. Теперь жизнь других людей, включая тех, кто находился с ним рядом, в его глазах утратила всякую цену.

По воле Махно, несмотря на попытки уездного комиссара Временного правительства Михно усмирить своего почти однофамильца, Гуляйпольский район превратился в карликовое вольное государство, которым он и руководил. Махно быстро вошел во вкус правителя, но понимал, что его власть зависит от крестьянской поддержки. И он решил ликвидировать помещичье землевладение. В середине августа 1917 г. Нестор как председатель местного Совета произвел в Гуляйпольском районе учет брошенной сбежавшими помещиками земли и инвентаря и предложил материально уравнять богатых и бедных крестьян. 25 сентября он подписал декрет уездного Совета о национализации земли и разделе ее между крестьянами. Так он ликвидировал местное помещичье хозяйство еще до Октябрьской революции, и гуляйпольские крестьяне всегда потом считали, что землю им дал именно Махно.

Победу Октябрьской революции Махно воспринял благосклонно, как и подавляющее большинство крестьян, интересы которых он защищал. Как раз тогда он вел борьбу со сторонниками Центральной Рады, в которой увидел серьезного соперника. В конце 1917 г. он сотрудничал с небезызвестной анархисткой М. Никифоровой, которая во главе своего отряда громила местные органы власти, наводила «порядок» по своему усмотрению и никому не подчинялась. Если Аршинов преподнес Махно уроки теории анархизма, то Никифорова — практического воплощения их в жизнь в обстановке революции и гражданской войны. Махно принимал участие в разоружении казаков, возвращавшихся с фронта на Дон, где концентрировались силы контрреволюции под командованием атамана Каледина, и именно тогда заключил союз с Советской властью. В начале 1918 г. Махно пригласил одного из командиров красных войск, сражавшихся с контрреволюцией на Юге, А. М. Беленкевича, в Гуляйполе. Рассказав о своей судьбе, Махно склонил его на свою сторону. Тот даже заявил, что «Гуляйполе — это маленький красный Петроград», и дал Нестору 3 тыс. винтовок, 6 пушек, 11 вагонов патронов и снарядов[21].

В апреле 1918 г. к Гуляйполю подошли приглашенные Центральной Радой кайзеровские войска. Крестьянский предводитель бежал в Таганрог, откуда через Ростов-на-Дону, Астрахань, Царицын и Саратов добрался до Москвы. В столице он встретился с рядом видных анархистов, в частности с Кропоткиным. Побывал Махно и у Председателя Совнаркома РСФСР. В. И. Ленин интересовался событиями на Украине, особенно тем, как идет борьба народных масс против австро-немецких оккупантов, войск Центральной Рады, а затем сменившего ее гетмана Скоропадского. Их встречу организовал Я. М. Свердлов. Как писал Махно, Ленин произвел на него большое впечатление[22]. В то же время Махно обвинил Предсовнаркома в разгроме анархистских организаций в Москве в апреле 1918 года. Тогда же Махно впервые услышал выступление Л. Д. Троцкого и познакомился с одним из руководителей левоэсеровского мятежа в июле 1918 г. Д. И. Поповым, в будущем видным деятелем махновщины.

Московские встречи вдохновили Махно на борьбу с кайзеровскими оккупантами и их марионеткой Скоропадским. Получив от члена Всеукраинского бюро по руководству повстанческим движением В. П. Затонского документы на имя учителя И. Я. Шепеля (отсюда, очевидно, укоренившаяся в литературе версия, что Махно был учителем), он выехал в Гуляйполе. Покидая «бестолково-суетливую» Москву, Махно увозил с собой разочарование в деятельности столичных анархистов, которые практически прекратили там выступления, но обещал Аршинову оказывать им материальную помощь. Путь домой был опасен, поэтому он прихватил с собой в качестве попутчика своего земляка, члена «Черной гвардии» А. Чубенко. В офицерской форме «державной варты» они почти без приключений прибыли 21 июля в родное село. Как свидетельствовал попутчик будущего «батьки», тот сначала не помышлял о массовом крестьянском восстании, отдавая предпочтение индивидуальному террору. Он даже грозился убить Скоропадского, в правлении которого видел реставрацию монархизма. Собрав небольшой отряд единомышленников, Махно в ночь на 26 июля напал на имение помещика Резникова, четверо сыновей которого служили у гетмана. Перебив всех, кто там был, он забрал 7 винтовок, 7 лошадей и револьвер[23].

С тех пор отряд действовал по сходному сценарию. Захватив экономию немца Нейфельда, махновцы нашли во дворе бричку и установили на ней пулемет. Вскоре пулемет испробовали в деле. Хотя слава о Махно быстро облетела округу, однако таких, как он, мстителей имелось там немало, и каждый считал себя главнокомандующим. Рядом с Гуляйполем действовал отряд Ермократьева. Когда австрийцы его разгромили и повстанцы разбежались, Махно, присоединив беглецов к своему отряду, уже на следующий день одержал победу. После этого все ермократьевцы единогласно признали Махно атаманом. А из Киева к нему прибыли анархисты группы «Набат», чтобы дать его движению идеологическую базу и сочетать теорию анархизма «в полевых условиях» с практикой. Бои пошли с переменным успехом: то махновцы били гетманцев, то наоборот. Всего махновцы в те недели совершили около 120 налетов на оккупантов и гетманцев[24].

1 октября, когда австрийцы окружили его отряды в Добровском лесу и крах казался неизбежным, Махно лично повел бойцов вперед. Враг дрогнул и потерпел поражение. Молва об этой победе разнеслась по всему Югу. Тогда-то крестьяне и нарекли Махно «батькой», а Щусь, Белаш, Удовиченко и другие командиры повстанческих отрядов Приазовья признали за ним верховенство. «Наш батька, — говорили крестьяне, — или с чертом знается, или с богом, но он не простой человек».

После того как немцы расправились с братом Махно, инвалидом войны Емельяном, и сожгли хату их матери, «батька» стал крестьянам еще ближе. Повстанцы жестоко мстили вернувшимся с оккупантами помещикам и колонистам. В газетах публиковали леденящие душу рассказы о зверствах Махно. В Киев вереницей шли телеграммы с просьбой о помощи. 14 ноября из Гуляйполя поступила следующая депеша: «Весь уезд занят вооруженными шайками разбойника Махно. Режут жизни, зверски истязают. Население уезда панически бежит, заполняя город, которому грозит та же участь. Помощи ниоткуда нет. Все усилия местной администрации и общественных организаций не приводят к результатам из-за отсутствия на местах военной силы, оружия. Агитация имеет успех ввиду географического положения города и уезда. Крайне необходима немедленная посылка крупных военных сил, всех родов оружия»[25].

Ноябрьская революция в Германии была на руку и Махно, поскольку оккупанты тотчас прекратили борьбу с повстанцами. Зато у него появился старый противник — Петлюра, возглавивший теперь правительство Директории. Он попытался заключить союз с легендарным «батькой», и 15 декабря договор был подписан. Петлюра выделял Махно боеприпасы, а тот разрешал проводить мобилизацию гуляйпольцев в армию Директории. Однако этот альянс просуществовал всего несколько дней. Директория, как заявил Махно, не даст ничего живого и здорового, связанного с чаяниями украинских тружеников, даже если бы и стремилась к тому: по примеру всех либеральных правительств, какие иногда бывают в республиканских странах, она вскоре сделается поборницей прав буржуазии[26].

Когда петлюровцы захватили Екатеринослав, а местная организация КП(б)У решила освободить город, сил ей не хватило. Решено было взять в союзники Махно. Батька, которому предложили должность главнокомандующего, согласился. Он надеялся на богатые трофеи. Наступление на Екатеринослав началось 27 декабря. Находчивость Махно, энтузиазм повстанцев и рабочих отрядов помогли овладеть городом. В Гуляйполе потянулись обозы с награбленным имуществом, оружием, боеприпасами.

Но махновцы переусердствовали, и на следующее утро в Екатеринославе появились воззвания за подписью главнокомандующего Советской Революционной Рабоче-Крестьянской Армии Екатеринославского района Н. Махно, призывавшие к прекращению грабежей и нормализации жизни в городе[27]. И все же батька совершил ряд серьезных просчетов. Петлюровцев он не разгромил, а только вытеснил из города. Несмотря на то что он бахвалился победой, 31 декабря петлюровцы выбили повстанцев из Екатеринослава. 5 января 1919 г. Махно возвратился в Гуляйполе. За ним, повесив головы, скакали около 200 всадников. Чубенко, который встречал повстанцев у околицы, удивленно спросил: «А где же остальное войско?» Махно со злостью ответил: «В Днепре».

Батька понял, что его крестьянское войско годится только для партизанских действий и что сам он не может командовать большой армией, решая стратегические и оперативные задачи. Поэтому он решил впредь хитрить, не лезть в драку между двумя крупными противоборствующими силами, а держаться в стороне. Удивило его, что на него в Екатеринославе дважды устраивались покушения. Раньше он сам стрелял в того, кого считал угнетателем. А теперь кто-то решил, что его смерть избавит людей от тирана. Чтобы возвратить себе утраченный авторитет, Махно стал чаще устраивать погромы местных колонистов.

1919 год стал для него особенно знаменитым. В январе его соединение, примерно 10 тыс. человек, столкнулось с белогвардейцами. Махно не сразу осознал, какая надвигается опасность в лице Добровольческой армии. А. И. Деникин хотел дойти до «первопрестольной» и восстановить прежние порядки. Земля возвращалась помещикам; с теми, кто посягнул на «вековые законы», расправлялись. А под боком постоянно напоминал о себе Петлюра. Однако батьке повезло: с севера подоспели советские войска.

21 февраля из отрядов, которыми командовали П. Е. Дыбенко, Н. А. Григорьев и Н. И. Махно, создали 1-ю Заднепровскую дивизию. Ее начальником стал Дыбенко, командиром 3-й бригады — Махно[28]. Вряд ли когда-либо прежде Нестор Иванович радовался столь искренне. Со слезами на глазах он говорил: «Думал ли я когда-нибудь, что буду командовать бригадой, хотя ни одного дня не был на военной службе»[29]. Еще 5 февраля Бюро печати УССР сообщило об установлении прямой связи с Махно. На следующий день из Екатеринослава была прислана телеграмма: «На фронте советских войск Дыбенко ожесточенные бои с казаками-чеченцами. Захвачено много пленных, оружия. Отличился в боях бывший вождь повстанческих отрядов, теперь командир бригады — Махно»[30].

Развернулась широкая кампания восхваления Махно как революционера. Первая такого рода публикация появилась 9 февраля в московских «Известиях»: «Гнездом скрытого революционного брожения в дни реакции Скоропадского было Гуляйполе. Здесь с июля месяца 1918 года начала действовать маленькая группа революционеров под начальством батьки Махно. В состав ее входили левые социалисты-революционеры, анархисты, но главной силой в них были, конечно, коммунисты». 14 февраля газета «Правда» поместила на первой странице большую статью видного большевика Ю. П. Гавена «О батьке Махно и махновщине».

Бригада Махно добилась крупных успехов в борьбе с белогвардейцами. 15 марта она заняла Бердянск, 17 марта — узловую станцию Волноваха. В конце марта главком И. И. Вацетис послал директиву командованию Украинским фронтом начать решительное наступление на Мариуполь и Таганрог силами Заднепровской дивизии. 26 марта махновцы окружили Мариуполь и после ожесточенного боя на следующий день овладели городом, потом на несколько десятков километров продвинулись к Таганрогу, где вынуждены были остановиться. Чтобы преодолеть сопротивление белых, главком 16 апреля отдал приказ командующему Украинским фронтом В. А. Антонову-Овсеенко оказать энергичную поддержку бригаде Махно[31]. Однако приказ не был выполнен: Дыбенко увлекся наступлением на Крым, оставив на участке Таганрог — Ростов лишь махновцев.

С 15 апреля бригада действовала в составе 2-й Украинской советской армии под командованием А. Е. Скачко, став ее ударной силой. Вскоре махновцев затмил своими успехами Григорьев, который был представлен за взятие Одессы к ордену Красного Знамени. Председатель Совнаркома УССР X. Г. Раковский предложил также наградить командиров, отличившихся в боях за Мариуполь. Эти сведения, очевидно, послужили основой для длительных споров о награждении Махно таким же орденом[32].

Ленин писал в апреле 1919 г.: «Все завоевания, которые наша Красная Армия сделала на Украине и на Дону… дадут самое существенное облегчение для внутреннего положения, дадут хлеб и уголь, продовольствие и топливо»[33]. На занятой советскими войсками территории вводилась продразверстка. Она лишала крестьян права распоряжаться прибавочным продуктом своего труда. У них изымался хлеб, по существу без компенсации. Большое недовольство в деревне вызывали и такие ошибки руководства УССР, как конфискация помещичьих земель без передачи их местному населению, а для использования в первую очередь в целях организации совхозов.

Махно хорошо знал стремления крестьянства. Первые антисоветские настроения прозвучали еще на II съезде махновцев, который состоялся 12–16 февраля 1919 г. в Гуляйполе. Махно тогда заявил: «Если товарищи большевики идут из Великороссии на Украину помочь нам в тяжелой борьбе с контрреволюцией, мы должны сказать им: „Добро пожаловать, дорогие друзья!“ Если они идут сюда с целью монополизовать Украину, мы скажем им: „Руки прочь!“»[34] Более сильный размах получили антисоветские настроения на III Гуляйпольском съезде в апреле, когда Махно и его окружение заявили, что Советская власть изменила «октябрьским принципам», а Коммунистическая партия узурпировала власть и «оградила себя чрезвычайками».

Дыбенко сделал тогда неудачную попытку запретить проведение этого съезда, чем вызвал большое недовольство крестьян. Анархисты-«набатовцы», которые весной 1919 г. прибыли к Махно, чтобы дать его движению идеологическую базу и в конечном счете подчинить махновщину себе, использовали это для новых нападок на большевиков. Махно в этих условиях, с одной стороны, помогал Петрограду и Москве зерном, послав туда 90 вагонов хлеба[35], с другой — грабил эшелоны с продовольствием, шедшие в Донбасс. Используя разногласия между командующими Украинского (В. А. Антонов-Овсеенко) и Южного (В. М. Гиттис) фронтов, Махно действовал самостоятельно. Сотни телеграмм приходили в апреле и мае 1919 г. на имя председателя Совнаркома УССР Раковского и представителей российского Реввоенсовета на Украине о бесчинствах махновцев.

Там верховодили анархисты, которые весной 1919 г. съехались к батьке со всей страны. Его армия состояла преимущественно из беспартийных крестьян. В ней одновременно действовали организации анархистов, левых эсеров и большевиков. Демонстрируя терпимость к различным политическим направлениям, взглядам и идеям, Нестор Иванович благодаря межпартийным спорам укреплял свой авторитет: последнее слово оставалось за ним. Коммунистов же в отрядах он держал в качестве заложников, на случай боевых действий против него со стороны Советской власти. В то же время он знал, что коммунисты являлись наиболее дисциплинированной и боеспособной силой в критических ситуациях, и мирился с их присутствием. В целом Махно трезво оценивал реальное влияние политических партий на крестьянские массы. Главная цель — получить землю и инвентарь, добиться независимости от властей и свободы действий.

Среди махновцев господствовал лозунг «Долой назначенцев!» (включая назначенных советским командованием военачальников). Махновцы требовали избрания «своих», причем этот принцип распространялся только на младших командиров, старших же батька назначал сам. Выбирали не наиболее подготовленных в военном отношении лиц, а по принципу землячества. Командирами становились обычно зажиточные селяне, которые и раньше занимали в жизни деревни ведущие позиции. Махно категорически отказывался от военспецов и ругал Советскую власть за то, что она принимает на службу бывших царских генералов и офицеров. Этот протест раздражал Реввоенсовет Республики. Троцкий называл комсостав бригады «бестолковыми и беспутными анархистскими командирами», обвиняя именно его в неудачах[36]. Правда, отказ от военспецов вызывался не только волей Махно: в его распоряжении не было почти никакой военной техники, а при партизанских формах ведения борьбы она и не была нужна. Следовательно, и в офицерах-специалистах Махно не нуждался.

Он все еще пользовался большим авторитетом в Москве и Киеве. В первой половине 1919 г. он встречался с А. М. Коллонтай, В. И. Межлауком и произвел на них сильное впечатление, а кое-кто был им просто восхищен, усмотрев в его действиях верность традициям запорожских казаков. Коллонтай называла Гуляйполе «истинной Сечью», Л. Б. Каменев — «картинкой украинского XVII века». В то же время анархисты из «Набата», льстя самолюбию батьки, называли его «великим анархистом» и «вторым Бакуниным», уверяли, будто Кропоткин считал его своим последователем и заявил: «Передайте товарищу Махно, чтоб он берег себя, ведь таких, как он, мало в России»[37]. Казалось, что Махно был обласкан и большевиками, и анархистами. Но представители Советской власти не обещали ему высоких должностей, а анархисты провозгласили его лидером народных масс.

Встречавшиеся уже тогда попытки обвинить Махно в контрреволюции и применить к его командирам и бойцам «карающую руку ВЧК» встретили со стороны батьки резкий отпор. 29 апреля по его распоряжению начштаба бригады В. Ф. Белаш издал приказ, согласно которому подвергались аресту все политкомиссары. Узнав об этом, к Махно сразу же выехал Антонов-Овсеенко. Батька хлебосольно встретил высокого гостя и сумел убедить его в своей преданности революционному делу. Антонов-Овсеенко уехал довольный и направил правительству телеграмму: «Пробыл у Махно весь день. Махно, его бригада и весь район — большая боевая сила. Никакого заговора нет. Сам Махно не допустил бы. Район вполне можно организовать, прекрасный материал, но нужно оставить за нами, а не Южфронтом. При надлежащей работе станет несокрушимой крепостью. Карательные меры — безумие. Надо немедленно прекратить начавшуюся газетную травлю махновцев»[38].

Махно тоже остался доволен встречей и радовался, что отвел угрозу. 1 мая он телеграфировал Белашу: «Ко мне прибыл командующий Украинским фронтом Антонов-Овсеенко по поводу ареста комиссаров. Он, как маленький ребенок, чуть не плачет и говорит, что если вы не освободите арестованных, то можете арестовать и меня, иначе я от вас не уеду»[39]. Комиссаров Махно отпустил, потому что многие махновцы в условиях надвигавшейся деникинской опасности и сами ранее сделали то же, не желая рисковать боеспособностью подразделений. 2 мая батька заявил политотделу дивизии: «Арест политкомиссаров был произведен по приказанию моему. Сейчас они работают на своих местах. Этот вопрос выяснен и улажен с комфронта Антоновым лично. Но заявляю, если подлая ложь в большевистских газетах наподобие харьковских „Известий“, выпустивших статью под заглавием „Долой махновщину“, будет повторяться, то я не буду арестовывать, а разгоню их к чертям как ненужных и вредных элементов для общего дела и буду продолжать дело так, как этого требует долг революционера и окружающих нас рабочих и крестьянских масс»[40].

Одним из острейших вопросов, негативно сказывавшихся на боеспособности советских войск, было плохое и бессистемное снабжение. Это вынуждало их заниматься самоснабжением, что нередко оказывалось сродни грабежам. И Дыбенко, и Махно, и Григорьев отдавали приказы останавливать эшелоны с хлебом, шедшие в Донбасс. На протесты наркомпрода республики А. Г. Шлихтера и наркомвоенмора УССР Н. И. Подвойского они не обращали никакого внимания. Махновцы же вообще все, что попадалось в районе их боевых действий, считали своими трофеями. И в мае Председатель ВСНХ А. И. Рыков, поддержав многочисленные протесты украинских рабочих, потребовал от правительства РСФСР и командования РККА принять меры к прекращению бесчинств Махно.

Ленин предложил Совнаркому Украины получить из деревни необходимые продукты и сырье путем товарообмена на ткани и другие нужные крестьянству товары. Кроме того, чтобы обеспечить проезд хлебных эшелонов в Донбасс и Центр, прибыл уполномоченный Совета Труда и Обороны Л. Б. Каменев. Узнав, что Махно держится самостоятельно и никого не слушает, он заявил: «Тогда эта самая Советская власть к черту годится, если ей Махно не подчиняется. Сегодня мы не можем справиться с Махно, завтра — с Григорьевым; нет, это все пустяки, они подчинятся»[41]. 7 мая в сопровождении наркомвнудела УССР К. Е. Ворошилова и члена Президиума ВЦИК РСФСР М. К. Муранова Каменев приехал в Гуляйполе. Встреча с Махно произвела на него наилучшее впечатление. Вернувшись в Екатеринослав, он заявил: «После личного посещения Гуляйполя и беседы с тов. Махно и его сотрудниками я считаю своим долгом во всеуслышание заявить, что все слухи о сепаратистских и антисоветских планах бригады повстанцев тов. Махно ни на чем не основаны. В лице Махно я видел честного и отважного борца, который в тяжелых условиях, лишенный самого необходимого, собирает силы и мужественно борется с белогвардейцами и иностранными завоевателями. За их отвагу, за их борьбу на фронте приветствую их»[42].

Воодушевленный успешными переговорами с Махно, Каменев думал таким же образом решить вопрос с начальником 6-й украинской стрелковой дивизии Григорьевым, который 7 мая поднял мятеж. 8 мая он вызвал этого атамана к прямому проводу, чтобы условиться с ним о месте и времени свидания. Однако никаких конкретных результатов не было достигнуто. Каменев не знал еще о мятеже. Выяснив затем, что атаман отказался выполнять приказ о продвижении его дивизии на помощь сражавшейся Советской Венгрии и отдал приказ об аресте советских и партийных работников, а также издал «Универсал», в котором провозглашал себя атаманом Украины и призывал народ бороться против власти Советов, Каменев был ошарашен этим известием. Теперь и его встреча с Махно предстала в ином свете. Он вспомнил о слухах насчет попыток Григорьева заключить союз с Махно; о сообщении Екатеринославского комитета КП(б)У РВС Украинского фронта от апреля 1919 г. о задержании делегата Махно к Григорьеву и мн. др. Уполномоченный Совета Труда и Обороны теперь больше надеялся на чудо, чем верил в преданность Махно. Сообщая о происшедшем Ленину, он писал: «Григорьев, вчера отложивший свидание со мной в Знаменке, сегодня отказывается разговаривать, он пытается сноситься с Махно. После личного свидания с Махно и посещения Гуляйполя полагаю, что Махно не решится сейчас же поддержать Григорьева, но почва для выступления там вполне подготовлена. Махно не выпускает ни угля, ни хлеба и, вероятно, не будет выпускать, хотя лично мне обещал все и клялся в верности».

Чтобы узнать о намерениях Махно и его отношении к григорьевскому мятежу, Каменев 9 мая направил в Гуляйполе телеграмму: «Изменник Григорьев предал фронт, не исполнив боевого приказа идти на фронт. Он повернул оружие. Пришел решительный момент — или вы пойдете с рабочими и крестьянами всей России, или на днях откроете фронт врагам. Колебаниям нет места. Немедленно сообщите расположение наших войск и выпустите воззвание против Григорьева, сообщив мне копию. Неполучение ответа буду считать объявлением войны. Верю в честь революционеров вашу, Аршинова, Веретельникова и других. Каменев»[43].

Не зная, как поведет себя Махно в условиях григорьевского мятежа, взволновался и Антонов-Овсеенко. 9 мая он отправил с нарочным из Одессы в Киев записку председателю Совнаркома УССР Раковскому: «Не могу нести ответственность за Махно, изъятого из моего подчинения». Раковский заявил, что Махно не поддержит Григорьева, поскольку такой шаг окажется на руку белогвардейцам, чей приход противоречит интересам широких крестьянских масс. Действительно, Махно не поддержал Григорьева. Но он и не осудил «григорьевщины», а вину за мятеж возложил на Советскую власть, которая своей антикрестьянской политикой создавала почву для подобных выступлений. 13 мая батька послал Каменеву телеграмму, в которой, отрицая все слухи о своих связях с Григорьевым, сообщал о боевых успехах повстанцев.

На всякий случай, чтобы нейтрализовать махновщину, Антонов-Овсеенко, Подвойский и Скачко разработали план реорганизации махновской бригады в дивизию: предполагалось путем пополнения соединения новыми частями, усиления политработниками и замены Махно на начдива Е. И. Чикваная ликвидировать взрывоопасную силу. Но махновское окружение возмутилось таким планом и послало протест правительству УССР. Против выступил и председатель РВСР Троцкий, назвавший данную попытку в условиях боев с белыми безумной и направленной на упрочение сил контрреволюции. Воспользовавшись сложившейся ситуацией, собрание командиров повстанческих отрядов в Мариуполе заявило о создании отдельной армии повстанцев-махновцев.

Дыбенко опасался, что участившиеся нападки прессы на махновцев и сравнение Махно с Григорьевым заставят первого открыто вступить в борьбу за власть на Украине. Чтобы успокоить Махно, 14 мая Дыбенко дал в Харькове интервью корреспонденту «Коммуниста», в котором так отозвался о Махно: «Никто не может утверждать о причастности Махно к григорьевщине. Наоборот, честный революционер, каким он является, несмотря на свой анархизм, Махно верен рабочему движению и свято выполняет свой долг в войне против белогвардейских банд. Всякие обвинения Махно — гнусная провокация против борца за права угнетенного народа»[44]. На Южном фронте в те дни бригада Махно взаимодействовала с 8-й и 13-й армиями Южного фронта. 14 мая они начали наступление, заняли Луганск и продвинулись глубоко на территорию Донбасса, а махновцы освободили ст. Кутейниково, выйдя в тыл белым. Над деникинскими войсками нависла угроза. Перебросив с участка 9-й армии в район 13-й армии 3-й Кубанский конный корпус А. Г. Шкуро, Деникин 19 мая начал контрнаступление, местом массированного удара избрав стык между бригадой Махно и 9-й дивизией 13-й армии. В первый же день казаки прорвали фронт.

Между тем использование Махно для борьбы с белогвардейцами и одновременно боязнь, что он рано или поздно перейдет на сторону контрреволюции, вынуждали представителей советского командования ограничивать махновцев в оружии и боеприпасах. Заднепровской дивизии не хватало всего. Как докладывал Антонов-Овсеенко, «у Махно четыре очереди на одну винтовку», в других же соединениях «имелось не положенное по штату вооружение или положенное, но в количестве, превосходящем в несколько раз штатную норму»[45]. Белое командование понимало, что Махно не настолько стойкий защитник Советской власти, чтобы с ним нельзя было сговориться, и предприняло попытку склонить его на свою сторону. 23 мая Шкуро направил батьке письмо с предложением перейти на сторону Деникина. Однако Махно с негодованием отверг его предложение[46].

К 23 мая фронт прорыва на махновском участке достиг 30 км, а сама бригада отступила на 100 км, оголив правый фланг 13-й армии. Для советских войск создалось катастрофическое положение. Главком Вацетис приказал срочно выделить с Украинского фронта боеспособную бригаду пехоты с дивизионом артиллерии и закрыть брешь. Но Подвойскому не удалось мобилизовать дополнительно рабочих для пополнения частей Южного фронта. Ленин 28 мая указал Раковскому: «Между тем Махно откатывается на запад и обнажает фланг и тыл 13-й армии, открывая свободный путь деникинцам»[47].

Боеспособность армии Махно рухнула в один миг. Батька был подавлен, его воля парализована, он не мог принимать никаких решений и пребывал в Гуляйполе, не имея представления о белых и своих войсках. Потом он решил пополнить состав бригады путем принудительной мобилизации. Но Аршинов сумел доказать ему, что это подорвет веру крестьянства в вольный строй, который проповедовали анархисты, и пошатнет авторитет батьки. Взамен он склонил Нестора Ивановича к проведению экстренного съезда Гуляйпольского района, который ранее было намечено провести 15 июня. Это решение дало повод Троцкому для наступления на махновщину. Однако бытовавшее в нашей литературе прежде утверждение, что борьба с махновщиной велась по инициативе Троцкого, не совсем верно.

Начали ее руководящие работники Украины Раковский, член правительства УССР Г. Л. Пятаков и член Совета обороны УССР А. С. Бубнов. Но сделали они этот шаг действительно под давлением Троцкого, который обвинял Раковского в мягкотелости и в том, что фактически руководителем на Украине является наркомвоен Подвойский. Да, Раковский длительное время не принимал никаких мер в отношении Махно. Но это была не слабость характера, а учет ситуации. Лишь 25 мая руководимый им Совет рабоче-крестьянской обороны Украины принял постановление о ликвидации махновщины.

Сначала это была декларация, не имевшая перспективы быстрой реализации.

2 июня Троцкий, вызвав Махно к прямому проводу, отдал приказ закрыть его войсками оголенный участок на деникинском фронте. Ссылаясь на отсутствие боеприпасов и вооружения, батька в присущей ему резкой манере отказался выполнить распоряжение председателя РВСР. Кроме того, махновцы еще в первых числах мая объявили Троцкого «вне закона», чем вызвали у него еще большую ненависть к себе[48]. В тот же день Троцкий опубликовал статью «Долой махновщину!»; в ней он назвал армию Махно худшим видом партизанщины, которая объединена не вокруг какой-то программы или идейного знамени, а вокруг одного лица. Троцкий провел параллель между Махно и Григорьевым, напомнив, что такая же «личная армия» была в свое время у Григорьева, почему тот и повел ее легко против Советской власти. «Поскреби махновца, найдешь григорьевца». Статья заканчивалась призывом: «С этим анархо-кулацким развратом пора кончать — кончать твердо, раз и навсегда, так, чтобы никому больше повадно не было».

4 июня был издан приказ РВСР, запрещавший проведение очередного махновского съезда: «Означенный съезд целиком направлен против Советской власти на Украине и против организации Южного фронта, в состав которого входит бригада Махно. Результатом съезда может стать только новый, безобразный мятеж в духе григорьевского и открытие фронта белогвардейцам, перед которыми Махно неизменно отступает в силу неспособности, преступности и предательства своих командиров». На следующий день вопрос о созыве гуляйпольского съезда рассмотрел ВУЦИК. Заслушав сообщение Пятакова, высший орган Советской государственной власти на Украине принял решение отменить созыв съезда[49].

Развернулась беспощадная борьба с махновцами и всеми, кто их поддерживал. Военным властям и заградотрядам приказывалось железной рукой наводить революционный порядок и дисциплину, применять к врагам народа только одну кару — расстрел. 6 июня приказом Троцкого был создан Чрезвычайный военное-революционный трибунал под председательством Пятакова, который с 12 июня в Синельниково начал выжигать «язву провокации, григорьевщины и махновщины»[50]. Позднее командование Красной Армии заявило, что Махно «открыл фронт белогвардейцам». Это — одна из укоренившихся в литературе легенд. Махно не сумел закрыть 100-верстный участок прорыва, но свой прежний участок удерживал вплоть до середины июня. В донесениях соседа Махно — 13-й армии — нет даже намека на его измену. Имеются лишь сведения о тяжелом положении махновской бригады и попытках помочь ей. 18 мая начштаба 9-й дивизии в оперсводке констатировал: «Части бригады Махно, 15-й Украинский и 9-й Заднепровский полки — отходят к западу, под давлением противника»[51]. 20 мая начдив-9 отдал приказ о наступлении на белых при тесном взаимодействии с левофланговыми частями бригады Махно.

Достаточно объективную оценку причин поражения отрядов Махно дал Бубнов на заседании ВУЦИК 21 июня 1919 г.: «Генерал Деникин прекрасно организовал свою армию, а еще лучше поставил разведку. Ему было хорошо известно состояние бригады „батьки“ Махно, что фактически и привело к катастрофе. Поэтому, создав в районе действий этой бригады ударный кулак, он нанес удар именно по этой бригаде, деморализовав ее, и вынудил бежать, зашел в тыл нашим частям на этом участке фронта»[52]. 10 июня Махно направил телеграмму Ленину, Троцкому, председателю Петроградской коммуны Г. Е. Зиновьеву, Каменеву, Раковскому и Ворошилову, в которой сообщил о своей преданности революционному делу и объяснил происшедший разрыв с Красной Армией нападками на него со стороны «представителей центральной власти». Махно хотел оправдаться также перед своими повстанцами и крестьянством и поэтому опубликовал текст телеграммы 30 июня в анархистской газете «Набат».

Оставив основные свои силы в частях РККА, расставшись с Аршиновым и другими «набатовцами», батька с немногочисленным отрядом отступил в глубь Украины, где нападал на небольшие гарнизоны Красной Армии. Соединившись в середине июля 1919 г. с разбитым Красной Армией атаманом Григорьевым, батька уступил ему должность командующего, начштаба был назначен брат батьки Григорий, сам же он возглавил Реввоенсовет. Махно в то время находился в с. Песчаный Брод, на родине новой жены Галины, где «сражался» преимущественно с тестем — бывшим жандармом А. Кузьменко, который не хотел признавать гражданского брака своей дочери и Махно.

Попытавшись публично разоблачить Григорьева как агента белогвардейцев, Махно и его ближайшие сподвижники решили убрать атамана. 27 июля в с. Сентово они осуществили это, разослав телеграмму: «Всем. Всем. Всем. Копия — Москва, Кремль. Нами убит известный атаман Григорьев. Подпись: Махно. Начальник оперативной части Чучко»[53]. Одним из первых получил ее Ворошилов, который еще 29 мая объявил, что выдаст 100 тыс. руб. тому, кто живым или мертвым доставит ему Григорьева[54]. Махно награды не потребовал, а лишь присоединил к своему войску григорьевцев. Троцкий опубликовал 4 августа в газете «В путь» статью «Махно и другие», предсказывая быструю политическую смерть и григорьевщине, и махновщине. Но он ошибся.

Наоборот, в условиях деникинского нашествия звезда батьки взошла вновь. Очутившись в тяжелом положении, части Красной Армии уходили с Украины. Для крестьянства приход Деникина был более тяжелым крахом надежд, чем политика «военного коммунизма». Их страшило возвращение помещиков, которые отбирали свои земли и имущество, наказывали участников разграбления поместий и конфисковывали выращенный на полях урожай. Поэтому крестьянство поднялось на борьбу с деникинцами. Чтобы объединить силы, понадобился вождь, которым и стал батька Махно. К нему примкнул также ряд красноармейских частей. Объясняя поворот от войны с «коммунией» к войне против белогвардейщины, Махно заявил: «Главный наш враг, товарищи крестьяне, — Деникин. Коммунисты — все же революционеры… С ними мы сможем рассчитаться потом. Сейчас все должно быть направлено против Деникина»[55].

31 августа состоялось воссоединение махновских сил. 1 сентября возле с. Добровеличковка батька провозгласил создание «Революционной повстанческой армии Украины (махновцев)». Ее с двух сторон теснили деникинцы и петлюровцы. Махно проявил незаурядные дипломатические способности. Воспользовавшись разногласиями между Петлюрой и Деникиным, он заключил 20 сентября договор с первым, чтобы добыть себе оружие и боеприпасы, и в то же время предпринял попытку ликвидировать Петлюру, а затем возглавить его войска. Акцию запланировали на 26 сентября, когда тот приехал в Умань для встречи с батькой[56]. Однако в городе оказалось столько сечевиков, что махновские боевики не рискнули устроить покушение.

Петлюровцы считали Махно талантливым руководителем масс, хотя и подчеркивали, что он отошел за годы каторги от украинских дел, забыл родной язык и, попав под влияние евреев-анархистов и отвлекши тысячи крестьян своими идеями, сильно навредил борьбе за «самостийность Украины». Разгромив в бою возле с. Перегоновка деникинцев, махновцы вырвались на простор и двинулись к себе, на Екатеринославщину. В те дни, когда Деникин мечтал въехать на белом коне в Москву, махновцы на разномастных лошадях въезжали в Александровск, Мариуполь, Мелитополь, Никополь, Бердянск, Гуляйполе, дважды брали Екатеринослав и подошли даже к ставке Деникина в Таганроге. Войско батьки насчитывало свыше 80 тыс. человек. В его рядах было немало красных бойцов. Большую помощь оказывало ему большевистское подполье. Активизировались и вновь вернувшиеся анархисты, которые настойчиво пропагандировали идею «свободных Советов» и создания на Юге страны «безвластного государства».

Махновцы беспощадно расправлялись с офицерами, помещиками, интеллигенцией, поддерживавшими деникинский режим обывателями. О зверствах батьки и его подчиненных ходили легенды. Пресса сравнивала его то с Разиным, то с Пугачевым. Тогда-то публицисты и вспомнили пророчество Пугачева, что он «вороненок», а настоящий «ворон» еще прилетит в Россию. «Усугубленной пугачевщиной» назвала махновское движение Особая комиссия по расследованию деятельности большевиков, созданная по распоряжению Деникина. Впрочем, осенью 1919 г. над армией Махно нависла опасность. Деникин бросил против него Чеченскую конную дивизию из 2-го армейского корпуса Я. А. Слащева и корпус Шкуро. Раньше махновцы воевали, как правило, с тыловиками, так как основные силы белых концентрировались на иных фронтах. Теперь же махновцы сразу понесли тяжелые потери.

В середине октября Красная Армия начала контрнаступление. Махно и радовался, и был озабочен. Он знал, что многие его бойцы с нетерпением ожидают прихода Красной Армии, чтобы влиться в ее ряды. Сходила на нет идея создания «Махновии». Гуляйполе к тому времени уже называли «Махноградом». Батька пользовался даже провокацией. Обвинив в измене командира одного из лучших полков коммуниста М. Л. Полонского, он приказал своим подручным убить его без суда и следствия.

Готовился к встрече с Махно и РВСР. 11 декабря его председатель издал приказ об окончательной ликвидации партизанщины[57]. Об опасности Махно для советского строительства на Украине много говорили Я. А. Яковлев, Бубнов и другие участники VIII Всесоюзной конференции РКП(б)[58]. 29 декабря снова состоялась одна из встреч махновцев с красноармейцами. Все повстанцы того отряда, кроме командира по прозвищу «Дьявол», перешли на сторону РККА. Командир советской бригады М. В. Голубенко арестовал «Дьявола» и отправил его в штаб 45-й дивизии, где начдив И. Э. Якир отдал приказ расстрелять его[59].

В январе 1920 г. была предпринята безуспешная попытка ликвидировать самого батьку и его штаб в Александровске. 8 января командующий 14-й армией И. П. Уборевич и член РВС фронта И. В. Сталин приказали Махно выступить на Польский фронт в район Ковеля. 9 января, не дожидаясь ответа батьки, Всеукраинский ревком объявил Махно и его сподвижников вне закона[60].

Между уменьшившейся в несколько десятков раз махновской армией и частями 14-й армии развернулись бои. Батька в то время болел тифом. Армия его таяла. Этому способствовал новый подход Советской власти к решению земельного вопроса на Украине с отказом от обязательного создания коммун. Один из соратников батьки Белаш считал, что если бы Советская власть не применяла к повстанцам репрессий, то махновщина самоликвидировалась бы еще в начале 1920 года. Зато, увязнув в боевых действиях с Махно, 14-я армия дала возможность силам деникинцев отойти в Крым. 1920 год пролетел в стычках Махно с красными. Он уничтожал комнезамы и местные Советы, без суда расстреливал чекистов и продотрядовцев.

Действия Махно в тылу Красной Армии в разгар борьбы с Врангелем наносили вред. Советская власть не вела тогда организованной военной борьбы с махновщиной. Были сделаны лишь попытки дискредитировать Махно. В центральной печати появились статьи о его связях с Врангелем. В июне 1920 г. прозвучал призыв Раковского и наркомвнудела РСФСР Ф. Э. Дзержинского к екатеринославским крестьянам террористическим актом ликвидировать батьку[61]. Однако призыв не дал результата. Крестьяне любили Махно: если в присутствии бойца его армии можно было критиковать батьку, то в кругу крестьян за это можно было поплатиться жизнью[62].

Осенью 1920 г. войска Врангеля захватили «махновский район». Росло недовольство местных крестьян. Они вместе с анархистами снова пошли за батькой, рассчитывая создать свое «безвластное государство». В целом попытки таких видных деятелей анархистского движения, как В. Волин (В. М. Эйхенбаум) и А. Барон, подчинить себе батьку оказались безуспешными, и Всеукраинская конференция «набатовцев» в сентябре 1920 г. констатировала, что Махно перестал быть анархистом[63]. В этой связи встает вопрос о его программе. Еще 20 октября 1919 г. на заседании Военно-Революционного Совета махновской армии эта программа была оглашена самим Махно. Она сводилась в основном к борьбе с политикой «военного коммунизма», защите деревни от города, ликвидации эксплуатации крестьянства со стороны кого бы то ни было, к собственности крестьян на землю и ее плоды, уничтожению диктатуры пролетариата, ликвидации руководящей роли компартии и командно-бюрократических слоев населения, передаче власти беспартийным Советам в волостях, городах и губерниях, проведению «третьей социальной революции» для свержения большевиков и установления истинно народной власти. Потом эта программа, модифицируясь, в основном сохранялась.

Но в условиях врангелевского наступления Махно ничего не оставалось, как пойти на очередное соглашение с Советской властью. Оно было подписано 2 октября 1920 г. в Старобельске[64]. Личного участия в боях с врангелевцами батька уже не принимал, потому что 28 августа был тяжело ранен. Пока его «сынки» форсировали Сиваш, брали Симферополь и Евпаторию, он надеялся, что после завершения боев в Крыму части Красной Армии перейдут на его сторону и он развернет новый этап борьбы за «свободные Советы». Однако командующий Южным фронтом М. В. Фрунзе приказами от 23 и 24 ноября начал полную ликвидацию махновщины. Чтобы выманить батьку из его района, ему предложили выступить на Южный Кавказ для дальнейшей борьбы с контрреволюцией. Махно отказался выполнить это распоряжение. 26 ноября, вырвавшись из окруженного красными частями Гуляйполя, он начал изнурительную борьбу против Советской власти.

Важную роль разгрома махновщины подчеркивал Ленин. Этим вопросом занимались также ЦК КП(б)У и Совнарком УССР. Под председательством Раковского было создано Постоянное совещание по борьбе с бандитизмом на Украине. Руководил боевыми операциями против «зеленых» командующий войсками Харьковского военного округа и помощник командующего Вооруженными Силами Украины и Крыма Р. П. Эйдеман. В 1921 г. от армии Махно остался лишь конный отряд, который поддерживали главным образом богатые крестьяне. Сделав ставку на кавалерию и тачанки, Махно впервые остался с глазу на глаз с Красной Армией. Он, отвлекая на себя около 60 тыс. человек, почти на год задержал начало мирного строительства в тех местах. Объективно он был обречен. Сочетая экономические, политические и военные мероприятия, Советская власть ликвидировала социальную основу, которая питала махновщину, и настроила против батьки бедняков. Действовала и благоприятная для крестьян обстановка НЭПа.

Летом 1921 г., потерпев ряд поражений, Махно устремился на Дон, оттуда перебрался в Поволжье, увидел, что надвигается голод, и ускакал на запад. Понимая, что нужно уходить за рубеж, Махно предложил сотоварищам идти в Галицию и там поднять восстание. Его соратники считали лучшим вариантом принять участие в борьбе турецкого народа за независимость под руководством Кемаля Ататюрка. Однако постоянно преследуемый красноармейскими частями и 11 раз раненный, Махно вместе с 78 фанатично преданными ему бойцами перешел 28 августа 1921 г. границу с Румынией возле Ямполя. Бухарестское правительство разрешило Махно, его жене и товарищам поселиться в Румынии. 11 апреля 1922 г. батька и 17 его соратников были переправлены в Польшу, где попали в лагерь для интернированных.

12 апреля 1922 г. ВУЦИК объявил всеобщую амнистию тем, кто воевал против Советской власти на Украине, за исключением семи врагов: Скоропадского, Петлюры, Махно, атамана Тютюнника, барона Врангеля, деникинского генерала А. П. Кутепова и председателя варшавского Русского политического комитета Б. В. Савинкова[65]. Считая Махно одним из коварнейших врагов, Москва не раз требовала выдачи его советскому правосудию. Польские власти арестовали батьку, его жену Г. А. Кузьменко, а также его сподвижников И. Хмару и Я. Дорошенко и предали их суду. Суд начался 27 ноября 1923 года. Перед переполненным залом предстал Махно: небольшого роста, в черной куртке, черноволосый, черноглазый. Рядом с ним — Галина с короткой прической, в пенсне, держится спокойно, уверенно. Махно был обвинен в том, что поддерживал через нее связь с миссией УССР в Варшаве и вел переговоры о подготовке восстания в Восточной Галиции для присоединения ее к Советской Украине. К тому имелись определенные основания. Как свидетельствуют недавно обнаруженные архивные источники, 22 июля 1922 г. Кузьменко обратилась в консульский отдел посольства УССР в Варшаве с предложением от Махно заключить новое соглашение с Советской властью: он просил дать ему оружие и деньги для побега на Украину, откуда махновцы двинутся в Польшу и, подняв восстание в Галиции, присоединят ее к УССР. Однако это предложение было сразу же отвергнуто ЦК КП(б)У и правительством республики[66].

В процессе судебного разбирательства стала очевидной несостоятельность этого обвинения. Поэтому далее речь шла в основном о личности Махно. Прокурор потребовал его наказания как предводителя разбойничьих банд. Три защитника утверждали, что Украина всегда была колыбелью различных атаманов и гайдамаков. К тому же Махно никаких преступлений против Польши не совершил. Тот факт, что правительство УССР 24 мая и 4 ноября 1922 г. потребовало выдачи батьки, подтвердил отсутствие связи между ним и большевиками. Экспертиза перехваченных властями писем, где шла речь о попытке поднять население Восточной Галиции на антипольское восстание, показала, что Махно не был их автором.

На суде Махно дал много ложных показаний, в том числе касавшихся его личной жизни. Это вошло потом во многие работы о нем, вышедшие как за рубежом, так и в СССР. Махно, в частности, говорил, что отбывал каторгу в Сибири, что никогда не был в Умани, что его жена Галина родом из Киева и др. «Махно на суде, — писал корреспондент, — держится свободно, охотно говорит, категорически отказывается от возводимых на него обвинений в бандитизме, насилиях, в злых умыслах против Польши, в сношениях с большевиками. Говорит о себе и „махновском движении“ как о своеобразном народном освободительном движении, о борьбе против всякой навязываемой народу власти. Говорит „интеллигентным“ языком, порою с вычурными книжными оборотами. Объяснения атамана не вызывают сочувствия публики: нарисованные свидетелями картины насилий, чинимых бандами атамана на Украине, создали настроения не в его пользу»[67].

29 ноября Махно выложил свой последний козырь, заявив, что весной 1920 г. своей борьбой в тылу Красной Армии задержал 1-ю Конную армию С. М. Буденного на две недели, чем спас Варшаву от захвата. Он заявил также, что боролся «со всеми», но только не с Польшей и в 1920 г. отказался повести свою 57-тысячную армию на польский фронт. А в последнем слове подчеркнул, что надеется на гостеприимство славянского народа и верит в объективность польского суда. 1 декабря суд оправдал Махно и выслал его из Варшавы на поселение в Торунь. Власти были уверены, что рано или поздно он бежит на Украину, где возглавит крестьянские бунты и остатки контрреволюционного охвостья. Поморский воевода 29 декабря 1923 г. писал министру иностранных дел Польши: «Не подлежит сомнению, что если Махно удастся поднять на Украине хотя бы небольшое восстание, то его отряд пополнится остатками добровольческих и монархических организаций. В Гданьске находятся несколько офицеров и солдат из бывших банд Махно. Можно предположить, что весной следующего года Махно попробует удрать из Торуни в Россию»[68].

Однако заявление Махно о борьбе против большевиков и Советской власти, которое он опубликовал в конце декабря 1923 г. во многих европейских газетах, вызвало обратную реакцию в Варшаве. 31 января 1924 г. польские власти заявили, что «подобное выступление Махно, явно обращенное против правительства государства, с которым Польша заключила мир и поддерживает постоянные дипломатические контакты», оно считает недопустимым и вредным. По приказу военного министра Махно был подвергнут «самому строгому полицейскому надзору с угрозой насильственного его выдворения из Польши в случае обнаружения каких-либо политических махинаций с его стороны или возобновления заявлений, подобных вышеприведенным»[69]. 14 апреля 1924 г. Литовское телеграфное агентство сообщило: «Махно, который последнее время находился в Торуни, покончил с собой, перерезав себе бритвой горло». Но на следующий день в газетах появилось опровержение под заголовком «Махно жив». Батька действительно предпринял попытку самоубийства, но был спасен. Причины этого поступка объяснялись туманно: «На этот шаг толкнули Махно разные побуждения политического характера»[70].

Его опорой опять стали анархисты, которых было много в Германии и во Франции. Они на все лады расхваливали Махно, нуждаясь в человеке, вокруг которого можно было объединить их силы. Все анархистские вожди в основном лишь теоретизировали, а Махно был единственным, кто показал, что их идеями можно вооружить народ, даже не подготовленный к их восприятию. В 1924 г. с помощью анархистов Махно перебрался в Германию, затем во Францию. В пригороде Парижа Венсенне семья Махно прожила почти 10 лет. О Махно много печаталось в анархистском журнале «Дело труда». Там публиковались самые разнообразные материалы: начиная с воспоминаний о матросе А. Г. Железнякове, который, по словам батьки, сделал большую ошибку, вслед за Учредительным собранием не разогнав Совет Народных Комиссаров, и кончая соболезнованиями семьям казненных в США в 1927 г. анархистов-революционеров Н. Сакко и Б. Ванцетти. Ряд своих статей Махно посвятил 10-летию Великого Октября на Украине, празднованию дня 1 Мая, национальному и крестьянскому вопросам, много писал о формах и методах вооруженной защиты революции, доказывал свою непричастность к еврейским погромам на Украине.

Он начал часто говорить об этом после убийства Петлюры 25 мая 1926 г. в Париже выходцем с Украины С. Шварцбардом, принявшим французское подданство. Убийца заявил, что не принадлежит ни к какой политической партии и действовал в одиночку, а убил Петлюру потому, что считал своим долгом отомстить атаману за совершенные им бесчисленные еврейские погромы. Шварцбарду не поверили и попытались доказать, что его руку направляла «большевистская террористическая организация». Называлось также имя Махно. Как утверждает Мале, антагонизм между батькой и «головным атаманом» в эмиграции усилился, а Махно, будучи лично знаком с украинским анархистом Шварцбардом, принимал участие в обсуждении подробностей покушения на Петлюру; происходило это в парижском «Русском ресторане»[71].

Однако ряд других биографов батьки считают его непричастным к этому террористическому акту. А. Скирда, ссылаясь на воспоминания болгарского анархиста К. Радеффа, писал, что Шварцбард лишь консультировался у батьки по поводу готовящегося покушения, но Махно пытался отговорить его, утверждая, что убийство — метод, осужденный анархистами, и доказывал личную непричастность Петлюры к еврейским погромам: это Махно сделал в знак благодарности Петлюре за то, что в 1922 г. тот якобы спас его от агрессивно настроенных петлюровских офицеров, хотевших расправиться с батькой во время его пребывания в Польше; когда же «головной атаман» был убит, то Махно выказал возмущение. К тому же, добавляет В. Петерс, он испугался, понимая, что и его тоже могут обвинить в поощрении еврейских погромов[72].

В апреле 1927 г. Махно обратился «К евреям всех стран», призвав общественность сделать проверку «грязного материала». 23 июня того же года он выступил в парижском клубе «Фобур» на диспуте «Был ли главарь Махно другом евреев или он участвовал в убийстве их» и доказывал, что одной из причин расстрела махновцами Григорьева явилась организация им массовых еврейских погромов[73].

За границей Махно начал писать мемуары. Первый их том был издан прижизненно, два остальных — посмертно. Редактировал их Волин, отношения с которым у Махно были сложными еще со времен гражданской войны, ибо тот пытался преувеличить влияние анархистов на Махно. Деятельность Махно за рубежом находилась под пристальным вниманием ВЧК и ОГПУ. Как свидетельствуют ветераны ВЧК, они усматривали в нем потенциального врага Советской власти и считали его в политическом отношении живым мертвецом[74].

Здоровье Махно ухудшалось. В июне 1934 г. врачи предложили ему сложную операцию. О последних днях Махно оставила воспоминания Кузьменко. «Однажды в конце июня, — писала она 18 марта 1974 г. своим родственникам в Гуляйполе, — я зашла к нему в госпиталь. Он был уставший, измученный, ослабевший… А через несколько дней ко мне на работу в Кенси приезжает на такси один товарищ — Максим — и говорит: „Собирайся, Галина, сейчас же едем в Париж, Нестор умирает“. Я взяла дочь, спустилась к заведующей и заявила ей, что я сейчас с дочерью уезжаю в Париж, так как там умирает мой муж, отец моей дочери… Муж лежал в постели после операции бледный, с полузакрытыми глазами, с распухшими руками, отгороженный от всех остальных простыней… Я его поцеловала в щеку. Он открыл глаза и, обращаясь к дочери, слабым голосом произнес: „Оставайся, доченька, здоровой и счастливой“. Потом закрыл глаза и сказал: „Извините, друзья, я очень устал, хочу уснуть“… На следующий день утром, когда мы зашли в палату, то увидели, что кровать, на которой лежал муж, пуста и ширмы возле кровати не было. Один из больных сказал, что сегодня утром около 6 часов утра муж перестал дышать. Пришла сестра, закрыла ему простыней лицо, а потом его вынесли в мертвецкую. Это было 6 июля 1934 г.[75]… Через пару дней мы его хоронили на кладбище Пер-Лашез. Тело его было сожжено в крематории, и урна с прахом была замурована в стене»[76].

Дальнейшая судьба семьи Махно непроста. В годы второй мировой войны, после оккупации в 1940 г. Парижа, гитлеровцы вывезли Кузьменко с дочерью на работу в Германию. В июле 1945 г. за участие в махновском движении она была осуждена в СССР на 10 лет. Пробыв в заключении 8 лет и 9 месяцев, Кузьменко была освобождена по амнистии и вместе с дочерью жила в г. Джамбуле, где работала на хлопчатобумажном комбинате до выхода на пенсию. Несколько раз приезжала в Гуляйполе.

Махно и массовое движение, которое он возглавлял в течение четырех лет, навсегда вписаны в историю гражданской войны. Историками делалась не одна попытка разобраться в лабиринтах махновщины. Однако доныне в ней остается много спорного и невыясненного. Одно из существующих истолкований махновщины, данное некогда Фрунзе, таково: «В течение всей гражданской войны каждая сила, которая пыталась быть нейтральной между борющимися пролетариатом и буржуазией или одновременно враждебной и пролетариату и буржуазии, немедленно скатывалась на ту или иную сторону. Всякая активная оппозиция Советской власти, какими бы левыми лозунгами она ни прикрывалась, неизбежно превращалась в помощь врагам Советской власти. Типичным примером этого является Махно»[77]. Но сегодня могут быть даны и несколько иные характеристики феномена махновщины.

Примечания

1

В этом, а также многих других дореволюционных документах их фамилия значится как Михно (иногда Михненко) (Государственный архив Запорожской области (ГАЗО), ф. Р-5593, оп.2, д.469, л.82об.).

2

Народная жизнь, Екатеринослав, 5.IX.1915.

3

Центральный государственный архив Октябрьской революции (ЦГАОР) УССР, ф. 177, оп.2, д.2743, лл.1–2.

4

Герасименко Н. Батько Махно (Из воспоминаний белогвардейца). М.—Л. 1928, с. 9.

5

Центральный государственный исторический архив (ЦГИА) УССР в г. Киеве, ф.313, оп.2, д.2383, л. 106.

6

ЦГАОР СССР, ф. 102, 7-е д-во, 1908 г., д.4754, л.15об.

7

Государственный архив Днепропетровской области, ф.11, оп.1, д.882, л.6.

8

Там же, л.9.

9

Там же, л.18.

10

ЦГИА УССР в г. Киеве, ф.313, оп.2, д.2579, л.261.

11

Неволин Н Г. Махно и гуляйпольская группа анархистов. — Каторга и ссылка, 1927, № 5, с. 75–76.

12

Центральный государственный исторический архив в Москве (ЦГИАМ), ф.623, оп.4, д. 15002, лл.24, 41.

13

Центральный государственный военно-исторический архив (ЦГВИА) СССР, ф.801, оп.7/67, д.10/59, лл. 132–152.

14

ЦГИАМ, ф.623, оп.4, д.15002, л.57.

15

Аршинов П. История махновского движения (1918–1921). Берлин. 1923, с. 215.

16

Там же, с. 50.

17

ЦГИАМ, ф.623, оп.4, д.15002, л.74.

18

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 31, с. 155–156.

19

Партийный архив Института истории партии (ПА ИИП) ЦК КПУ, ф.5, оп.1, д.153, л.153.

20

ГАЗО, ф. Р-53, оп.1, д.7, л.381; ф. Р-1058, оп.1, д.1, л.127; Лiтопис революцii, 1928, № 3, с. 195.

21

ПА ИИП ЦК КПУ, ф.5, оп.1, д.133, л.5.

22

Махно Н. Под ударами контрреволюции (апрель — июнь 1918). Кн. II. Париж. 1936, с. 125.

23

Руднев В. Махновщина. Харьков. 1928, с. 17.

24

Петрович Ю. Махно: iсторiя одного повстанського ватажка. Львiв. 1937, с. 12.

25

ЦГАОР УССР, ф. 1064, оп. З,д.2,л.28.

26

Махно Н. Ук. соч. Кн. III. Париж. 1937, с.155.

27

ПА ИИП ЦК КПУ, ф.5, оп.1, д.262, лл.261–262.

28

Жиглов И. Дыбенко. М. 1983, с. 200.

29

ПА ИИП ЦК КПУ, ф.5, оп.1, д.153, л.45.

30

ЦГАОР УССР, ф. 1738, оп.1, д.2, лл.54, 60.

31

Украiнська РСР в перiод громадянськоi вiйни, 1917–1920 pp. Т.2. Киiв. 1968, с. 201.

32

См. Верстюк В. Ф. Комбриг Нестор Махно. Препринт Института истории АН УССР, № 3 (15). Киiв. 1990, с. 12.

33

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 38, с. 245.

34

Центральный партийный архив Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС (ЦПА ИМЛ), ф. 17, оп.6, д.370, л.28.

35

Известия, 9.II.1919.

36

Правда, 15.VI.1919.

37

Никулин Л. Гибель махновщины. — Звезда, 1941, № 3, с. 173.

38

Центральный Государственный архив Советской Армии (ЦГАСА), ф. 999, оп.1, д.34, л.57; Антонов-Овсеенко В. А. Записки о гражданской войне. Т. 4. М.—Л. 1933, с. 112.

39

ПА ИИП ЦК КПУ, ф.5, оп.1, д.351, л.13.

40

ЦГАСА, ф.999, оп.1, д.34, л.43.

41

Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т.7, с. 230; Пролетарская революция, 1925, № 6, с. 132.

42

Пролетарская революция, 1925, № 6, с. 139.

43

Там же, с. 145; ЦГАОР УССР, ф. 2579, оп.1, д.15, л.46.

44

Коммунист, 15.V. 1919.

45

Директивы командования фронтов Красной Армии. Т.2. М.1972, с. 182–183; ЦГАОР УССР, ф. 2579, оп.1, д.5, л.110.

46

ПА ИИП ЦК КПУ, ф.5, оп.1, д.531, л.58; Коммунар, Харьков, 15.VI.1919.

47

Ленин В. И. Военная переписка (1917–1920). М.1957, с. 134.

48

ПА ИИП ЦК КПУ, ф.5, оп.1, д.531, л.71; ф. 1, оп.20, д.328, л.41.

49

ЦГАОР УССР, ф.1, оп.1, дополн., д. 1, л.68; ф.2579, оп.1, д.5, л.117.

50

Троцкий Л. Как вооружалась революция. T.II, кн. 1. М. 1924, с. 199–200; Красная звезда, 18.VI.1919.

51

ЦГАСА, ф. 198, оп. З, д.185, л.40.

52

ЦГАОР УССР, ф.1, оп.1, д.11,л.2.

53

Кубанин М. Махновщина. М. 1928, с. 83.

54

Известия, 31.V.1919.

55

ПА ИИП ЦК КПУ, ф.5, оп.1, д.331, л.14.

56

ЦГАОР УССР, ф.177, оп.2, д.2743, л.76.

57

Троцкий Л. Ук. соч. T.II, кн. 2. М. 1924, с. 308–309.

58

Восьмая конференция РКП(б), декабрь 1919 года. Протоколы. М.1961, с. 87, 102.

59

ЦГАОР УССР, ф.177, оп.2, д.3238, л. З.

60

Там же, ф.2360, оп.1, д.5, л.7.

61

Волковиньский В. М., Кульчицкий С. В. Християн Раковський. Киiв. 1990, с. 136.

62

Герасименко И. Ук. соч., с. 85.

63

Тепер (Гордеев) И. Махно (От «единого анархизма» к стопам румынского короля). Харьков. 1924, с. 101.

64

Гражданская война на Украине. Сб. док. и м-лов. Т.З. Киев. 1967, с. 571–572.

65

Коммунист, 13.IV. 1922.

66

Украiнський iсторичний журнал, 1990, № 12, с. 134.

67

Дни, 5.XII. 1923.

68

Archiwum akt nowych. Warszawa, t.6742, s.109-a.

69

Ibid., s. 113.

70

Последние новости, Париж, 15.IV. 1924.

71

MALET M. Nestor Makhno in the Russian Civil War. Lnd. 1982, p. 189.

72

PETERS V. Nestor Makhno: the Life of an Anarchist. Winnipeg. 1970, pp.89–93; SKIRDA A. Nestor Makhno: le Cosaque de l’Anarchie. Millau. 1982, p.320.

73

Дело труда, 1927, № 23–24, с. 8 — 10.

74

Пламенное сердце. М. 1977, с. 86–87.

75

Ошибка: Махно умер 15 июля.

76

Из материалов Гуляйпольского краеведческого музея. Поскольку эти сведения исходят от самой Кузьменко и содержат в разных случаях расхождения, в последних публикациях они излагаются различными авторами по-разному.

77

ПА ИИП ЦК КПУ, ф.5, оп.1, д.262, л.258.

Content

Волковинский Валерий Николаевич Нестор Иванович Махно

Валерий Николаевич Волковинский Нестор Иванович Махно

Примечания