Натали Митчелл

Жаркие ночи

Часть I

Алисия

1

Я сразу говорила себе, что не стоит этого делать. Что это чистой воды безумие — лететь на край света только потому, что то же самое сделал Кевин Райт, который вполне может и не узнать меня при встрече. У него все-таки были на это причины, а у меня ведь одни фантазии… И я твердила себе, что это преступление против собственной личности — тратить на сомнительную поездку свои последние сбережения, чтобы потом остаться ни с чем во всех смыслах…

Я доказывала себе, что ничего глупее и придумать нельзя, пока брала билет до Бангкока, пока укладывала сумку: шорты, пара маек, одно маленькое платье (там ведь полно вечерних развлечений!), купальник и нижнее белье. Ах да! Фотоаппарат. Нельзя же не снять Кевина на фоне Андаманского моря! Я уже воображала, как он будет выглядеть — загорелый, почти обнаженный, с по-мальчишески выгоревшими волосами. Может быть, уже мой Кевин… О, если бы!

Когда мы оба вернемся в свою заснеженную Монтану, эти фотографии покажутся кадрами из фильма-сказки. Не только потому, что от нас до океана ехать и ехать, но и Кевина Райта без одежды тоже мало кто видел из девушек нашего колледжа. А может быть, и вовсе ни одна…

Если я и в самом деле окажусь на мели, я вполне смогу выставить эти снимки на аукцион. Правда, среди моих подружек немного окажется желающих поторговаться за его фотографии. Почему-то никто из них так и не разглядел Кевина по-настоящему.

То и дело замирая от предвкушения над распахнутой сумкой, я представляла, как мы встретимся с ним на пляже. Почему-то мне виделось, как он сидит, обхватив загорелые колени, и смотрит на волны так же серьезно и задумчиво, как, бывало, глядел на меня при случайных встречах в коридоре или во дворе колледжа. Вполне возможно, только потому, что не мог вспомнить, где видел меня раньше. Но на этот раз он обязательно узнал бы меня.

Бросив свою сумку, я присела бы с ним рядом и улыбнулась ему:

«Привет, Кевин! Вот так встреча! Оказывается, ты тоже здесь? Я не знала».

Нет, наверное, не следует говорить: «Я не знала». Ему ведь и в голову не придет, что я проделала такой путь ради встречи с ним. Какой нормальный человек додумается до такого?!

Кевин снял бы солнцезащитные очки и посмотрел на меня с изумлением:

«Алисия? Я ведь не ошибаюсь? Тебя же зовут Алисией, верно?»

Я улыбнулась бы ему во весь рот:

«Да, Кевин. Ты не ошибся. Это действительно я. Ты не против, если я посижу тут с тобой?»

«Пожалуйста, — ответил бы он вежливо. — Если тебе некуда больше пойти».

После таких слов я, пожалуй, поднялась бы и ушла. Поэтому лучше бы Кевин ответил по-другому. Например, он мог бы сказать:

«Господи, Алисия, о чем ты? Да это настоящий подарок судьбы — то, что ты здесь. То, что ты заметила меня. И узнала. И даже вспомнила мое имя».

И тогда я, пожалуй, смогла бы признаться:

«Я уже давно заметила тебя, Кевин. Разве можно тебя не заметить?»

А он улыбнулся бы в ответ:

«Это просто чудо. Ведь ты не знала, как я люблю тебя. И все-таки ты здесь… Это настоящее чудо».

Да, хорошо бы все произошло именно так. Но, честно признаться, надежды на это у меня было маловато. Такой парень, как Кевин Райт… Да разве он может сказать мне нечто подобное?

Поэтому я повторила себе сто тысяч раз, что лететь туда незачем. Конечно, Таиланд — это не совсем край света, даже тот островок Пукет, где, по моим сведениям, и находился сейчас Кевин. Я знала, там жутко престижные курорты, кишащие богатыми туристами, но разве я когда-нибудь хотела смешаться с ними и оказаться в подобном месте?

Признаться, больше всего меня смущало не то, что я сольюсь с толпой тех, от кого уже три года пытаюсь бежать, запереться в студенческом общежитии, закрыться яркой формой инструктора по шейпингу — моя подработка после занятий. Уж это я стерпела бы.

Нет, пугало меня то, что я буду выглядеть полной идиоткой в глазах Кевина, если эти глаза хоть ненадолго выделят меня из тайского пейзажа. Или правильнее сказать: из таиландского? Я ничего не знала об этой стране, абсолютно ничего! Кроме того, что Кевин Райт почему-то решил провести там рождественские каникулы.

Это, и в самом деле, было странно. Каждый год он уезжал на Рождество в свой маленький Льюистаун, где я ни разу не была, хотя это было куда проще и дешевле, чем лететь за ним в Таиланд. Но свое появление в Льюистауне я уже не смогла бы объяснить понятным желанием отдохнуть, поэтому и не совалась туда.

Совсем другое дело — Таиланд. Говорили, что Кевин отправился туда, чтобы встретиться с отцом, который поселился на Пукете, как Гоген на Таити, и тоже стал художником, если только не был им раньше. Много лет он вообще не появлялся в Штатах и даже никому не писал, и вот возникли сомнения: жив ли он вообще. Почему эти самые сомнения возникли только сейчас, никто не сумел мне объяснить.

А может быть, все вообще обстояло не так, я бы не удивилась. Кевин был не настолько откровенным человеком, чтобы кто-нибудь из наших однокашников с уверенностью мог сказать, что знает о нем хоть что-то наверняка. Признаться, и это мне в нем тоже нравилось. Все остальные слишком много трепались о своих малоинтересных, на мой взгляд, делах.

Как бы то ни было, я оказалась в самолете на Бангкок, разумеется, не в бизнес-классе, хотя сделай я один звонок отцу… Он ждал, что я позвоню все эти три года, пока я упорно изучала совершенно бесполезное, по его мнению, мировую литературу.

«Алисия, — сказал отец мне, когда я сообщила ему, что зачислена, — ты, конечно, вольна транжирить свою жизнь. Но помни, что она тоже однажды закончится».

Мой отец даже о жизни говорит, как о банковском счете. И самое отвратительное, он и думает точно так же. В этом он честен.

Если б у меня был брат, отец, отнесся бы к моему чудачеству более благосклонно, ведь тогда было бы кому передать свою дурацкую фабрику по производству дурацких чемоданов. Теперь вы понимаете, почему, собираясь в Таиланд, я укладывала сумку, а не чемодан?

Даже не подумав осмотреть Бангкок, я пересела на самолет до острова Пукет. И только устроившись у окна, с сожалением подумала, что этот город достоин того, чтобы посвятить ему хотя бы один день. Но это значило бы лишиться целого дня из тех немногих, что я собиралась провести с Кевином. Какой город в мире заслуживает подобной жертвы?!

В самолете, что вез меня от Бангкока до острова Пукет, я чуть не умерла со скуки. Мне не хотелось ни читать, хотя обычно я использую для этого любую минуту, ни смотреть фильм, который выбрал для нас экипаж: что-то бесконечно занудное, наверное, по их замыслу, это должно было подействовать на пассажиров, как снотворное, чтобы не болтались по салону, хотя лететь предстояло не так уж и долго. Но я уснуть не смогла.

А многие, в самом деле, звучно похрапывали, по крайней мере, моя соседка — такая добродушная тетушка, вся в складочках и меленьких каплях пота, хоть запаха от нее не было, и это уже можно было считать удачей. Я подумала, что ей пошел бы маленький передничек с оборкой, в каких обычно рисуют в мультфильмах веселых хрюшек. Зачем-то она попросила меня называть ее просто Сьюзен, хотя я была уверена, что мы навсегда расстанемся, едва спустимся по трапу. Так, кстати, и произошло.

Я чуть не сказала, что ей нисколько не подходит это имя, скорее уж, Пигги. Мисс Пигги. Иногда у меня срываются с языка всякие гадости, но тут я каким-то чудом удержалась. Скорее всего мне просто было не до нее. Мне хотелось думать только о Кевине.

Чтобы не видеть ее капельки и складки, я закрыла глаза, и тут до меня дошло, что я уже прилетела в заморское королевство, чтобы встретить там своего принца, который видел меня десять тысяч раз и раньше, но что-то за три года не проявил ни малейших признаков безумной страсти. Почему я вообразила, что климат Индокитая растопит его ледяное сердце?

«Что во мне не так?»

Я спрашивала себя об этом уже столько раз, что должна была уже распасться на атомы от столь методичного разбора собственного тела. Застывая у зеркала, я говорила себе: ну вот же — ноги, как положено, четыре просвета, в Голливуде таких не найдешь, и никакого силикона, нигде, хотя отцу было по средствам напихать в меня целые килограммы, если бы требовалось. Но в том-то и дело, что не требовалось…

Лицо мое, конечно, не назовешь правильным, к подбородку оно слишком резко сужается, но я бы не сказала, что это выгладит непривлекательно. Нос не курносый и не крупный, а глаза у меня по-настоящему синие, не разбавленные серостью. Волосы же…

«Так и хочется погладить эту позолоту», — как-то сказал один парень, но я не восприняла это всерьез, пока Кевин не заставил меня задуматься: а почему это ему не хочется их погладить?

У него самого волосы торчат светлым ежиком, хотя он совсем не задиристый парень. Скорее спокойный и немного задумчивый, без всякой экстравагантности, свойственной молодым художникам (он изучает искусство на другом отделении), постепенно превращающей их в нерях.

А в Кевине, во что он ни был бы одет, присутствует какая-то врожденная аккуратность, как будто он — отпрыск королевского рода, решивший поучиться среди обычных студентов. Может, потому я и обратила на него внимание еще в том первом сентябре, когда увидела издали, как он стоит у пестрого, светящегося от солнца клена и, запрокинув голову, смотрит на небо.

Я тоже невольно посмотрела, чтобы выяснить, что же он увидел там интересного, и оказалось, там застыли, как нарисованные, пушистые, очень белые облака. Ослепительные и мягкие одновременно. Они были так хороши, что я подивилась тому, как не заметила их раньше, и вдруг поняла, что не увидела бы их никогда в жизни, если бы не Кевин Райт.

Как его зовут, я выяснила уже спустя четверть часа, но все это недолгое время мне пришлось побегать: никто из моих новых приятелей его не знал. Про него говорили: «А, этот странный парень в галстуке». И действительно, сначала он постоянно носил костюм и галстук, словно какой-нибудь гангстер из прошлого. А потом как-то незаметно перешел на джинсы и свитера, но все равно не слился с остальными. Для меня — нет. Такого и быть не могло.

Глаза у него тоже голубые, светлее, чем у меня, а губы очень мягкие на вид. Иногда я начинаю думать, что коснуться их хоть пальцем, не то что губами, и то будет счастьем. Хотя, что в нем особенного, в этом Кевине? Кто объяснил бы мне?

Внезапно проснувшись и сладко хрюкнув, моя соседка так и сразила меня фразой:

— Как же я мечтаю увидеть эту жемчужину Андаманского побережья!

— В самом деле? — пробормотала я.

Кто бы мог подумать, что ее может интересовать что-то, кроме тайской кухни?

Наклонившись ко мне, она доверительно прошептала (вот тут-то я запах пота все же уловила!):

— Знаете, Алисия, дорогуша, я все прочитала о Таиланде, особенно о Пукете.

— Вот как?

Про себя я подумала, что, если она еще раз назовет меня «дорогушей», мне придется выбить иллюминатор и головой Сьюзен заткнуть дыру в преисподнюю. Она этого заслуживала, честное слово!

Между тем она восторженно продолжила, похрюкивая от возбуждения:

— Все, что нашлось в нашей местной библиотеке. Вы ходите в библиотеку?

— Конечно!

Это было еще более неожиданно. Неужели со стороны я выгляжу тупицей? Может, именно такой я и вижусь Кевину, и в этом все дело? Он ведь не из тех, кто влюбляется в пустышек.

— Это идеальное место для отдыха!

— Правда?

— Да что вы! Изумительные золотистые пляжи, парки, водопады, кокосовые плантации!

«Прямо рекламный проспект, а не женщина». — Мне хотелось, чтобы она поскорее отвязалась то меня, но было как-то неловко так прямо сказать ей об этом.

— Какое счастье, Алисия, что мы все это увидим собственными глазами!

«А чьими глазами еще можно это увидеть?» — чуть не вырвалось у меня. Но я смолчала, тем самым отблагодарив ее за то, что она больше не произносила слово «дорогуша». Это уже было не мало…

— Неужели вы летите одна? — вдруг заерзала Сьюзен. — Нынешние молодые такие храбрые!

Знала бы она, какая храбрая я на самом деле! Искушение сообщить ей, куда и зачем я лечу, оказалось столь велико, что пришлось заставить себя посмотреть прямо в поросячьи глазки, чтобы убедиться: она не поверит. Ни за что не поверит, что девушка может вести себя так, как я: столь отвратительно и вызывающе!

— Девушке не безопасно одной в Таиланде, — опять зашептала Сьюзен.

— А что такое?

— Вы не слышали? Здесь ведь процветает самая разнузданная проституция!

Произнося последнее слово, она едва не потеряла сознание. И я вместе с ней, потому что мгновенно вообразила, как проводит свои рождественские каникулы Кевин Райт.

— Я слышала про шоу трансвеститов… Она выкатила глаза:

— Не только, деточка!

Похоже, Сьюзен ожидала, что я начну расспрашивать о том, что же еще такого потрясающего она вычитала о Пукете, и была несколько оскорблена моим равнодушием. Впрочем, секунду спустя ее рот снова разъехался улыбкой, которая казалась мне резиновой, если так можно сказать об улыбке. Но что-то было в ней такое искусственное и пустое внутри… Так улыбаются многие американцы. У тайцев совсем другие улыбки, как я вскоре смогла убедиться. Я бы сказала, что они — наполненные.

Мне хотелось снова закрыть глаза и в который раз попытаться представить Кевина. Как он увидит меня на пляже Патонг (действительно всемирно известном, Сьюзен не слишком приврала!), как удивится, снимет темные очки, чтобы разглядеть — не обознался ли? Как дрогнут улыбкой его губы, в которых мои подруги по колледжу не находили ничего особенного, и от этого я перестала считать их подругами. Хотя понимала, что если б они были очарованы Кевином так же, как я, это было бы куда хуже.

К счастью, им нравились те, в ком был хоть маломальский, но вызов. Ни один из их парней не был художником в подлинном смысле, они только изучали то, что веками создавалось другими, и не имело смысла бунтовать, чтобы научиться рассуждать о наследии великих итальянцев.

Наверное, Кевин понимал это лучше других, и его спокойная созерцательность приподнимала его в моих глазах над остальной толпой. Мои подруги не замечали его, потому что не умели поднимать глаза.

А Сьюзен все говорила и говорила. Самым поразительным оказалось то, что, отказываясь слушать, я запомнила довольно много из рассказанного ею, и в те дни, которые я провела в Таиланде, мне то и дело вспоминалось что-нибудь из этой навязчивой самолетной лекции. От нее я узнала, что более пяти с половиной тысяч лет назад здесь процветала древнейшая цивилизация Бронзового века. И что сегодня в Таиланде не встретишь жителей с типичным тайским телосложением и лицом.

Еще она безжалостно сообщила, что местные женщины удивительно красивы. Это было неприятное открытие, ненадолго повергнувшее меня в депрессию. Могла ли я конкурировать с этой изящной восточной красотой?

О мужчинах Сьюзен поведала, что каждый из них хотя бы раз в жизни посвящается в духовный сан на период от пяти дней до трех месяцев. И мне подумалось: хорошо бы Кевин до моего приезда последовал их благому примеру. Это очень утешило бы меня…

Она рассказала мне о многих чудесах Таиланда: о Золотом королевском дворце и храмах По — месте, где зародился знаменитый тайский массаж (надо бы, кстати, попробовать, подумалось мне!), о многочисленных и очень веселых буддистских праздниках и о кровавых петушиных боях. Господи, о чем она только не рассказала за эти два часа! Потом мне часто хотелось отыскать в пляжном многолюдии смешную, толстую Сьюзен и сказать ей спасибо. Но сделать это я не успела…

— Боже мой, мы идем на посадку! Алисия, ты слышала? Стюардесса говорит, что мы идем на посадку!

— А разве мы не собирались этого сделать? — пробормотала я, уже не боясь показаться невежливой.

К этому моменту Сьюзен надоела мне так, что я и зевнуть могла бы ей в лицо. К тому же спустя несколько минут нам предстояло расстаться. По крайней мере, я на это от души надеялась.

— Собирались, конечно, собирались! Боже мой, неужели вам ни капельки не страшно? Подумать только! Мне уже пятьдесят два, а я и то трясусь от страха. Какие же вы храбрые…

Пока она снова не заговорила о молодых, которых наверняка видела только из окна своей приторной кухоньки, я прильнула к маленькому иллюминатору, якобы жутко заинтересованная видом той земли, на которой уже ждал меня Кевин. Ну, не то чтобы ждал… Но он был здесь, и это уже делало маленький остров прекрасным.

Может, я слегка приукрашивала то, что происходило в моей душе, наверное, сказывалась моя склонность, если уж не создавать прекрасное, то хотя бы рассуждать о нем. Разговаривая с собой же о своей любви к Кевину, я невольно использовала слова, которые казались мне самыми изысканными, хотя, честно говоря, в моем лексиконе их было немного.

Мне хотелось говорить о нем стихами, ведь только они и достойны той боли, с которой мое сердце уже устало жить. Но я умела читать только чужие стихи. В доме моих родителей их не было вообще, они легко обходились без поэзии. Да и я тоже, до того дня, когда увидела Кевина, улыбающегося небесам.

Тут-то я и поняла, что совершенно не готова к встрече с ним. Нужно же было заранее разузнать, каких поэтов он любит, обложиться сборниками стихов, выучить, сколько вместит память, чтобы потом, между делом, вплести в разговор ту или иную строчку. Такой старый прием, как же я могла забыть о нем?!

Все, что я сама любила в литературе, было написано в прозе, и не годилось для цитирования в романтической обстановке у моря. Чем теперь я смогу поразить его, если он за три года не разглядел ни моего лица, ни моих — лучших в Америке! — ног?

— Сьюзен! — кинулась я к соседке. — Вы говорили про библиотеку… А с собой у вас нет каких-нибудь книг? Стихов нет?

Ее раскрасневшаяся, восторженная физиономия сделалась озабоченной:

— Боже мой, местная поэзия, как же это я не подумала. Как это называется? Фольклор?

— Нет, Сьюзен, нет! Не местная, не фольклор. Мне нужна наша, американская! Уитмен, Эдгар По… Ну, хоть Шекспир на худой конец! Да, — мне вспомнилось увлечение Кевина европейским искусством, — Шекспир, пожалуй, еще лучше!

Она качнула своей круглой головой, тут же показавшейся мне еще более глупой:

— Зачем здесь Шекспир? Он же англичанин, я не ошибаюсь?

— Нет, не ошибаетесь, Сьюзен.

Это обрадовало ее, и она защебетала еще оживленнее, чем окончательно доконала меня:

— Вот когда я полечу в Лондон… А ведь это идея! Провести Рождество в Лондоне — это…

Больше я не могла ее слушать. Мне нужно было съежиться в своем кресле и сжиться с мыслью, что я предстану перед Кевином такой, какая и есть: не особенно романтичной средней студенткой среднего курса. Той, которую он не хочет замечать.

2

Не знаю, каким образом я собиралась отыскать Кевина среди тысяч и тысяч людей… Наверняка я потратила бы в пустую две недели и вернулась бы в Америку ни с чем. Вернее, ни с кем. Хотя так могло бы случиться, даже если б я и нашла Кевина.

То, что произошло на самом деле, здорово смахивает то ли на сказку, то ли на голливудскую мелодраму, что, впрочем, одно и то же. Но как бы то ни было, я встретила Кевина Райта уже в первые минуты после приземления в аэропорту Пукета. Скажите, разве такое бывает на самом деле? Но это произошло!

Я тащилась со своей сумкой по заполненному чужими голосами и лицами зданию аэропорта, и с каждой секундой все отчетливее понимала, что в этой толчее немыслимо разглядеть единственно желанное лицо. Почему это не приходило мне в голову до сих пор? А все дело было в том, что в отличие от Сьюзен, я ничего не удосужилась прочитать об этой стране, и до сих пор Таиланд представлялся мне маленькой деревушкой с какой-нибудь сотней жителей. И конечно, высокий светлолицый Кевин должен был оказаться здесь на виду.

В какой-то момент я даже пожалела, что улизнула от своей назойливой соседки по самолету. Кроме нее, я никого здесь не знала. Если не считать того, что где-то на этом острове был и Кевин Райт.

— Мисс, такси?

— Мисс, отель?

Меня дергали со всех сторон, но я никому не отвечала. Конечно, мне нужны были и такси, и отель, по моим деньгам так лучше дешевый мотель безо всяких звезд, если таковой имелся на этом острове… Только сначала мне требовалось перевести дух, собраться с мыслями и наметить хоть какой-то план действий.

Остановившись возле одной из касс, я попыталась заставить себя подумать, стряхнуть растерянность. В конце концов, раз уж я здесь, надо действовать, а не трястись от страха! Да и чего бояться? В любой момент я могу взять обратный билет. Хоть сейчас…

Я с тоской посмотрела на людей, уже насладившихся здешним солнцем и собиравшихся улететь отсюда, и внутри у меня что-то оборвалось. Не знаю, можно ли говорить, что это было сердце, потому что мне показалось, будто все мои органы разом рухнули куда-то вниз. Я хорошо знала это ощущение. Такое происходило со мной каждый раз, когда я видела Кевина Райта…

Это и в самом деле был он. Не придуманный, как обычно, не проскальзывающий мимо, неумолимо, неудержимо, как бывало сотни раз, даже не приснившийся мне. Живой, реальный Кевин, которого я уже и не надеялась отыскать здесь.

Почувствовав мой взгляд, наверное, совершенно дикий, Кевин повернул голову. Светлолицым он уже не был, кожа у него стала, как у тайца, только глаза светились голубым по-прежнему. Первая секунда была страшной — он смотрел на меня и не узнавал. Может, он вообще не помнил меня? Хотя мы здоровались при встречах.

«Он хоть знает, как меня зовут?» — успела подумать я в панике.

— Алисия, привет!

Голос у него был удивленным (еще бы не удивиться!) и радостным. Или я придумала эту радость?

— Это ты?

— Привет, Кевин. — Я произнесла это безо всякого выражения. — Это я.

Все во мне просто одеревенело, какое уж там выражение. Я смотрела на него, не мигая, как змея, и тоже не могла поверить, что это на самом деле он, что я могу подойти к нему, даже обнять… А почему нет? В чужой стране все земляки ощущают себя родными. По крайней мере, мне так представляется.

— Рад тебя видеть. Вот неожиданность! Ты прилетела или улетаешь? — спросил Кевин, потеряв надежду услышать от меня что-либо вразумительное.

— Прилетаю… То есть прилетела.

Он рассмеялся:

— Тяжелый был перелет?

— Да! — обрадовалась я возможности объяснить свое тупоумие. — Я плохо переношу самолеты. Я, в общем-то, почти никуда и не летала…

— А я домой. — Кевин махнул рукой, но, по-моему, не в сторону Америки.

— Ты… домой? Ты уже улетаешь?!

Его темные брови поползли вверх, а взгляд растерянно метнулся из стороны в сторону. Только тогда до меня дошло, что я кричу.

— Алисия, ты в порядке? — спросил он обеспокоенно. — По-моему, тебе лучше присесть.

— Я… Я… Кевин, подожди, а тебе обязательно лететь прямо сейчас?

— Я пока только беру билет.

— А билет обязательно брать сейчас? То есть сию секунду? Разве ты не можешь сделать это… потом?

Кевин оглянулся: пожилая пара перед ним, кажется, немцы, уже доставала кредитки.

— Это недолго, — произнес он тоном почти умоляющим. — А потом я объясню тебе, где лучше остановиться и как добраться. Впрочем, тут все отели — просто супер, ты не промахнешься.

У меня вырвалось:

— Нет, Кевин! Не улетай сейчас!

— Что?

— Не бери ты этот билет…

Я проговорила это совсем тихо, и он вынужден был сделать шаг ко мне.

— Что ты говоришь? Алисия, да что с тобой? У тебя что-нибудь случилось?

— Случилось! — немедленно откликнулась я, лихорадочно соображая, какую легенду ему предложить. — У меня… Я разыскиваю тут свою сестру! Она потерялась где-то на Пукете.

Немцы обернулись, очевидно, они неплохо знали английский. Кто его не знает? Я уже испугалась, что они влезут в разговор, но они только забормотали что-то, обращаясь друг к другу.

У Кевина дрогнули губы.

— О, как мне жаль…

Он сделал ко мне еще шаг.

— Как это произошло?

— Я… Я не знаю.

«Что же придумать?!»

— Она не вернулась домой, и все.

— О господи, — пробормотал Кевин.

«Что тут еще скажешь?» — подумала я.

Пожилой немец в бриджах цвета хаки все-таки не выдержал и встревоженно заговорил о том, что мне необходимо обратиться в полицию — и в местную, и в Интерпол. Я заставила себя вежливо выслушать весь этот бред, вызванный моим бредом, а Кевин все это время как-то странно смотрел на меня, будто хотел спросить о чем-то… Но так и не спросил.

Тогда я сама сказала:

— Мне нужна твоя помощь. Ты можешь задержаться здесь хотя бы на день?

Как я удержалась оттого, чтобы не вцепиться в его руку и не завопить на весь свет: «Не пущу!»? Откуда во мне вдруг обнаружилось столько самообладания?

— Чем я могу помочь тебе? — спросил он с каким-то недоверием.

Я заговорила так быстро, что вставить хоть междометие было немыслимо:

— Покажешь мне все тут… Где полиция, ну и… Может, познакомишь с кем-нибудь. Это ведь чудо, что я тебя встретила!

Это были первые правдивые слова из всего, что он от меня услышал.

— Я собирался улететь прямо сейчас, чтобы успеть на рождественский ужин…

Он опять оглянулся на стойку, где выдавали вожделенные билеты до Америки.

— Алисия, но ты… А почему ты прилетела совсем одна?

— А с кем же?

Мне пришло в голову, что до него дошли какие-то сплетни обо мне. Но Кевин продолжил:

— А твой отец…

— Он слег, — быстро ответила я. — Как сестра пропала, так он и заболел.

— Мне очень жаль.

Я едва сдержалась, чтоб не хихикнуть:

— Ты знаешь, мне тоже.

Кевин рассудительно заметил:

— Но, может, она еще и не пропала… То есть с ней ведь необязательно должно было случиться что-то страшное. Как вообще можно пропасть в раю?

Я не поняла:

— В раю?

— Этот остров похож на рай, ты сама увидишь.

— Да, здесь красиво. — Я окинула взглядом здание аэропорта.

Он усмехнулся:

— Тебе еще только предстоит увидеть, как тут здорово. Наверное, поэтому здесь часто случаются…

— Романы? — спросила я с надеждой, что это наведет Кевина на мысль, что и с нами вполне может произойти нечто подобное.

Впрочем, я не хотела обычного романа. Ради этого не стоило лететь так далеко. Я искала его любви…

Согласно кивнув, он неожиданно спросил:

— Как ее зовут?

— Кого?

— Твою сестру?

Я замешкалась только на секунду:

— Сьюзен.

Меня саму чуть не стошнило. Почему я назвала это имя? Видимо, пухлощекая Сьюзен из самолета крепко засела у меня в печенках.

— Значит, Сьюзен Браун, — задумчиво произнес Кевин, поразив меня.

Я и не подозревала, что ему известна моя фамилия. Мне удалось сделать заинтересованное лицо:

— Ты что-то слышал о ней?

— Нет, — ответил он с тем же выражением. — Я ничего о ней не слышал.

Я небрежно бросила:

— Очевидно, ты не читал местные газеты. Наверняка об этом писали. Это же все-таки американская туристка!

Он усмехнулся:

— Ну конечно. Американская. Это ведь совсем другое дело, правда? Но ты права, я действительно не читал газеты. Как-то не до того было.

У меня вырвалось ревнивое:

— А чем ты занимался?

Я тут же попыталась спасти положение:

— Наверное, купался целые дни? Здесь хорошие пляжи? А океан? Он теплый?

Кевин машинально поправил:

— Андаманское море.

— Да, я забыла…

— Пойдем, — вдруг произнес он решительно и окончательно вышел из очереди. — Нельзя тебе находиться тут одной. Тем более после такого.

Он пошел вперед так быстро, будто рассчитывал отыскать мою сестру за какие-нибудь полчаса, и улететь еще до обеда. Меня очень заинтересовало, почему ему так не терпелось удрать отсюда?

Я побежала за ним, на ходу сожалея о том, что Кевин ничего, как выяснилось, обо мне не знает, не интересовался. Иначе он был бы в курсе, что я — единственный ребенок в семье. Богатая наследница. Это всем известно, кроме него. Ненавижу, когда мне напоминают об этом!

Только сейчас я заметила, что багажа у Кевина тоже не было. Похожая на мою сумка на плече и только.

«Он сразу не рассчитывал здесь задерживаться? — попыталась я догадаться. — Но ведь это же черт знает какое расточительство — прилетать в Таиланд на пару дней! Или у них с отцом что-то пошло не так?»

— Знаешь, я даже не успела помотаться по Бангкоку, — пристроившись сбоку, проговорила я покаянным тоном и заглянула ему в лицо.

Мне так хотелось добавить, что я торопилась к нему.

— Я тоже, — сказал Кевин довольно равнодушным тоном. — Может, сейчас получится.

«А там дешевые и красивые проститутки на каждом шагу!» — с ужасом припомнила я россказни Сьюзен. И произнесла убежденно:

— А по-моему, в любой стране лучше держаться подальше от столицы, если хочешь по-настоящему узнать о ней все.

— Ты рассуждаешь, как мой отец, — сказал Кевин.

— Это хорошо или плохо?

Он не ответил. Я подумала: если учесть, что его отец сбежал от семьи, вряд ли малейшее сходство с ним говорит в мою пользу. Если б я хоть немного была знакома с этим человеком, то могла бы выбрать линию поведения, совершенно отличную от его. Но о нем мне мог рассказать только сам Кевин, а я сильно сомневалась, что он собирается это делать.

Едва мы вышли из хорошо кондиционируемого здания аэропорта, жара обрушилась на меня солнечным потоком, и мне показалось, что я сейчас просто растекусь по асфальту. Я даже остановилась, пытаясь вдохнуть густой, влажный воздух, так не похожий на рождественский морозец нашей благословенной Монтаны.

Оглянувшись, Кевин рассмеялся и позвал меня кивком головы. Потом снял с моего плеча сумку и взял за руку. Это было до того неожиданно, что ноги у меня так и подкосились. Я едва не села на асфальт.

— Что с тобой? — спросил Кевин озабоченно и сам ответил себе: — Тропики. К этому не сразу привыкаешь. Но ничего…

— Ты привык?

— Не успел. Кстати, насчет того, чтобы узнать Таиланд по провинции… В этом ты права, только к Пукету это не имеет отношения. Это ведь остров туристов. Местные здесь не живут. Остров наслаждений.

— И ты не хочешь здесь остаться?

Он отозвался как-то туманно:

— Именно поэтому и не хочу.

— Кевин, — позвала я. — Ты заметил, что мы разговариваем впервые в жизни?

— Неужели?

Он произнес это таким ледяным тоном, что я сразу опомнилась. И сказала себе: «Только не вешайся ему на шею, если не хочешь оттолкнуть. Не для того же я примчалась в Таиланд, чтобы затащить его в постель! Я хочу большего. Намного большего».

— Мне так кажется…

Остановившись, Кевин отвел взгляд.

— Видимо, потому, что я вообще не очень общителен. К сожалению.

— Я это заметила.

— Правда?

— Я знаю даже, что ты любишь разговаривать не с людьми, а с облаками.

Он растерянно улыбнулся:

— Откуда ты это знаешь? Нет, я с ними не разговариваю, я же не сумасшедший, просто смотрю на них и думаю о своем.

— О чем? — спросила я нетерпеливо.

— О разном, — произнес он задумчиво. — Человеку ведь всегда есть о чем подумать, правда?

Я торопливо сказала:

— Конечно.

Еще рано было признаваться, что когда я смотрю на небо, то думаю только о нем, Кевине. В другое время я смотрю на то, что есть на земле. Вот как раз оглядевшись, я и спросила:

— Местные понимают английский?

Я была уверена в этом, но мне хотелось, чтобы Кевин еще поговорил со мной.

— Конечно, — кивнул они добавил со странной досадой: — Все в мире обязаны знать английский.

Низкорослые тайцы сновали вокруг нас, но в основном это были служащие аэропорта. Туристов же было куда больше, и я подумала, что не потерялась бы тут, даже если б не встретила Кевина. Везде звучала английская речь, и, закрыв глаза, легко было представить себя где-нибудь в Калифорнии. И почему старший Райт не сбежал в Калифорнию? Это сэкономило бы мне кучу денег, которых всегда не хватало.

— В каком отеле останавливалась их группа? — спросил Кевин, когда мы сели в машину.

— Чья группа?

Он посмотрел на меня с болезненным сочувствием, как на ребенка-дауна:

— Группа Сьюзен. Твоей сестры.

— А… Я не знаю.

— Как не знаешь? — удивился Кевин. — Разве она не звонила вам?

— В том-то и дело! Она только сказала, что улетает в Таиланд, и пропала.

— Как же ты узнала, что твоя сестра была именно на Пукете?

У меня мелькнуло в мыслях: «Вот это я попала!», но нужно было как-то выкручиваться.

— Это сообщил нам руководитель их группы. Когда они уже вернулись в Америку.

— Почему же ты не спросила, где именно они жили? Здесь же масса отелей! Может, какие-нибудь нити следует искать в том, где она жила?

Пришлось признаться:

— Я не подумала…

— Но у тебя, конечно, есть номер его телефона? — не унимался Кевин.

— Конечно, есть, — храбро солгала я. — Надо только найти, где он записан.

— Ты не внесла его в память мобильного?

Я для вида пошарила в сумке:

— Кажется, нет. Вроде бы, я записала его на какой-то бумажке.

Он посмотрел на меня строго:

— Алисия! Ты отправляешься в другую страну на поиски сестры и записываешь на каком-то жалком клочке телефон единственного человека, который может помочь в поисках! Ну, ты даешь…

— Единственный, кто может мне сейчас помочь — это ты, Кевин.

Это было гораздо больше того, что я собиралась ему сказать в ближайшие дни. Я замерла, услышав свои слова, и ладони у меня стали мокрыми от страха. Вот сейчас он остановит такси, высадит меня прямо на улице и вернется в аэропорт…

— Вряд ли от меня будет много толку, — спокойно отозвался Кевин. — Я знаю этот остров не лучше твоего. Я ведь пробыл здесь всего пару дней.

«Он даже не понял, что я сказала?!» — Я была разочарована. Секунду назад меня ужасало то, что ему сейчас все станет ясно, а теперь сделалось тоскливо: мое признание осталось не услышанным. А что, если Кевин просто не желает слышать того, что я говорю?

— Я думала, ты здесь уже с неделю…

— Нет, как видишь.

— Я думала, ты останешься тут на Рождество…

Засмеявшись, Кевин лукаво заметил:

— Слушая тебя, можно подумать, что ты действительно думала обо мне!

— Тебе трудно в это поверить?

Он оборвал смех:

— Тогда подумай, какое Рождество может быть в буддистской стране?

— Но ты же сам говорил, что здесь одни туристы!

— Это точно. Правда, я знаю одного человека, который живет здесь уже несколько лет. Этот автобус довезет нас до его отеля.

Отвернувшись к окну, он произнес печально:

— Я тоже так и не увидел здесь того, что хотел. Страна несбывшихся желаний…

Это прозвучало особенно печально, если вспомнить, с каким желанием сюда явилась я. Но я спросила:

— А что тебе хотелось увидеть в Таиланде?

— В «городе ангелов» или вообще?

— В каком городе?

Губы у него так и разъехались. Я старалась пореже смотреть на них.

— Настоящее название Бангкока — Крунг Тэп. Это переводится, как «город ангелов».

— Я не знала. Так что тебе хотелось бы увидеть в этом ангельском месте?

— Храм Бенчат-обонит, — ответил он коротко.

— Понятно…

Кевин засмеялся:

— Это значит — Мраморный храм. Он считается образцом национальной архитектуры. Было бы интересно взглянуть.

Я тут же встряла:

— Мне тоже!

Но вместо того, чтобы пригласить меня с собой, он мечтательно проговорил:

— Этот храм построен из белого мрамора. А крыша у него из красной черепицы.

— Из черепицы?

— Венчает ее изображение змеи, она здесь считается священной. А у входа в храм стоят огромные каменные статуи. Они изображают этаких сказочных стражей. Это, конечно, не единственный буддистский храм, в Бангкоке их множество. В воздухе такой звон стоит… Волшебный легкий звон.

— От чего?

— Ветер раскачивает колокольчики на их крышах. Сотни колокольчиков. И позолота блестит на солнце, и еще цветные изразцы стен.

— С ума сойти…

— А еще мне хотелось бы съездить в Паттайю. Но уже не получится.

Устыдившись своей необразованности, я все же спросила:

— Что это такое — Паттайя?

Кевин улыбнулся, но не снисходительно и не насмешливо:

— Паттайя — это город.

— Ну да, конечно…

— Нет, вообще-то это ветер.

— Так город или ветер?

— Город. Но его назвали так в честь ветра, который дует в той местности.

Он просвещал меня совсем как Сьюзен в самолете, но сейчас это не раздражало. Кевина я готова была слушать часами, мне хотелось запомнить каждое его слово, чтобы потом, наедине с собой, повторить их одно за другим, и сохранить в памяти навсегда. Тем более что других сокровищ у меня не было, ведь раньше нам с ним совсем не удавалось поговорить.

— Знаешь, наши морские пехотинцы выбрали это место для отдыха, как самое классное на всем побережье Сиамского залива.

— А, так это в заливе, — разочарованно протянула я, смутно представив карту Таиланда.

— Ну да. Я и говорю, что я туда не попаду.

Во мне проснулась странная ревность:

— Неужели там лучше, чем на Пукете?

Кевин пожал плечами:

— Кто знает… Паттайю называют «Азиатской Ривьерой». Но я-то хотел увидеть там не все эти шикарные отели, этого и на Пукете хватает.

— А что? Что?

Мое нетерпение узнать о нем все, развеселило Кевина. Он и не понял, что это жадное любопытство относится только к нему, но никак не к Таиланду.

— Мне очень хотелось побывать в Храме Истины. Это полностью деревянное здание, там целое множество деревянных скульптур, изображены даже эпизоды «Махабхараты», «Рамаяны».

Тут уж я с облегчением кивнула:

— Старинные индийские сказания.

— Само здание построено крестом, — не оценив моей прорвавшейся эрудиции, сообщил Кевин. — И каждое крыло создавалось под влиянием одного из четырех художественных влияний. Не только художественных, но и философских.

— Четырех?

Он, как ребенок, начал загибать пальцы:

— Тайское, индусское, китайское и кхмерское.

Я воскликнула совершенно искренне:

— Я хочу это увидеть!

— Может, и увидишь. Надеюсь, твои поиски будут успешными.

— Да… Мои поиски… Слушай, Кевин, у меня мало денег, — призналась я. — Мне нужно найти какой-нибудь недорогой мотель. Здесь есть такие?

— Не знаю. Я же говорил, что не успел вникнуть, что к чему.

— Куда же мы едем?

— А ты отчаянная, — вместо ответа неожиданно произнес он с уважением. — В колледже ты не казалась такой.

Я мгновенно уцепилась:

— А какой я казалась тебе?

— Какой? — протянул он.

— Ясно, — остановила я. — Ты считал меня абсолютной посредственностью.

Мне показалось, он испугался этих слов:

— Нет, что ты!

— Наверное, так и есть. Я ведь даже учусь так себе.

Он посмотрел на меня внимательно:

— Тебе, наверное, не очень нравится изучать то, что ты выбрала.

— Наверное. Знаешь, я предпочла бы писать книги сама, а не изучать работы других. Но у меня нет таланта!

— А ты пробовала?

— Писать? Нет. Но если б это было во мне, так уж прорвалось бы за столько лет. Разве нет?

Кевин отозвался с неожиданной горечью:

— Откуда мне знать? У меня ведь тоже нет таланта!

Я повторила его слова:

— А ты пробовал?

— Я-то как раз пробовал. И ничего у меня не получилось.

— Совсем ничего?

Мне в это что-то не верилось. Разве человек, разговаривающий с небом, может быть абсолютно бездарен? Человек с такими глазами…

3

В автобусе полно было американцев, но мне ни с кем не хотелось знакомиться. То и дело я ловила приветливые улыбки, но только наспех улыбалась в ответ и снова поворачивалась к Кевину. Если б я искала новых знакомств, мне следовало бы остаться дома. Там у меня не было с этим проблем. Почему-то лишь с Кевином Райтом мы до сих пор толком не познакомились.

— Ехать еще с полчаса, может, чуть меньше, — сообщил Кевин озабоченно. — Если ты устала, вполне можешь вздремнуть. Я тебя разбужу, когда будем на месте. Тут, конечно, красота кругом потрясающая, но ты еще насмотришься, если останешься здесь.

«Только если ты тоже останешься… Вздремнуть? Положить голову ему на плечо?!» — Все во мне замерло от одной только мысли об этом.

Я посмотрела ему в глаза, надеясь, что он сам предложит располагаться поудобнее, но Кевин только улыбнулся. И хотя эта улыбка была ничуть не хуже предыдущей, от нее мне стало тоскливо. Так он улыбался всему на свете, я не была исключением.

Не решившись устроиться у него на плече, я запрокинула голову, уже предчувствуя, как потом будет болеть шея, и тут же встрепенулась.

«Да я с ума сошла! Проспать целых полчаса из того немногого, что нам отпущено вместе?!» — Я заерзала, надеясь привлечь его внимание, и Кевин опять пожертвовал природой за окном ради меня.

— Не спится?

— Расскажи мне еще об этом королевстве, — попросила я, чтобы он только поговорил со мной.

Что-то подсказывало мне, что эта тема доставит Кевину удовольствие. Но это «что-то» обмануло меня, потому что он внезапно помрачнел и буркнул:

— Я раздобуду для тебя хороший путеводитель. Прочтешь там обо всем, что тебя интересует.

«Дурак, — подумала я с досадой. — Меня интересуешь только ты, неужели не понимаешь? Если б я хотела просто попутешествовать, то поехала бы в Россию. Вот где острые ощущения обеспечены».

— Почему ты назвала Таиланд королевством? — спросил он уже мягче.

— А разве это не так?

Кевин согласился:

— Так. Но обычно никто не говорит об этом острове, как о королевстве. Государственная система Таиланда волнует туристов меньше всего.

«И я их понимаю», — подумалось мне.

Но Кевина это, кажется, волновало всерьез:

— Их вообще не интересует истинная жизнь тайцев. Комфортабельность отеля и чистота пляжа — это куда важнее!

В его иронии чувствовалась горечь, но я все же решилась поспорить:

— Разве это не естественно, когда приезжаешь отдыхать? Социальных проблем полно и в Америке. Безработица растет, курс доллара в мире падает…

— О да, конечно!

Он воскликнул это так язвительно, что я завелась, и только потом сообразила, что говорила с ним чересчур грубо. Непозволительно грубо.

— Знаешь, я не верю тем, кто постоянно твердит о голодающих детях Африки, которых ни разу не видел! — заявила я. — Чушь все это! Я тоже ненавижу таких, как мой отец, которые переводят все на деньги, абсолютно все! Но и людей, которые вообще отказываются радоваться жизни только потому, что где-то на планете кто-то сегодня не позавтракал, я тоже не понимаю! Неужели ты из таких, а, Кевин?

Он вдруг спросил:

— Ты веришь в Бога?

Это было так неожиданно, что я сразу растерялась. Собственно, до сих пор у меня не было достойного ответа на этот вопрос.

— Ну да, — промямлила я, чувствуя, как жар приливает к щекам. — Конечно, я верю в Бога.

— Однако следовать простым заповедям Христа ты отказываешься?

Я возмутилась:

— Почему это? Разве в них запрещено веселиться? Что-то я не помню такого?

Кевин согласился:

— Не запрещено. Наоборот, уныние порицается Господом.

— Ну, слава Богу!

— Но все учение Христа направлено на помощь ближнему своему.

«А что, если он из тех, кто не одобряет близость до брака? — ужаснулась я. — Это значит — не видать мне его, как собственных ушей. Лет десять ждать, пока мы сможем позволить себе пожениться?! Да и захочет ли такой человек жениться на мне?»

— Я и не думала, что ты такой… серьезный, — пробормотала я в отчаянии.

А Кевин рассмеялся:

— Вовсе нет. Я и сам до вчерашнего дня думал обо всем этом не больше.

И тут же опроверг себя:

— Нет, иногда задумывался, конечно…

— Когда разговаривал с небом?

— Где ты подсмотрела это?

Он, казалось, совсем развеселился, и у меня внутри точно запрыгали пузырьки от шампанского. Такого, каким угощали в доме моего отца.

— Это было еще на первом курсе, — заговорила я весело. — Я тогда тебя и запомнила.

И вдруг поняла, что жду от него ответа: когда же он запомнил меня? А у него ведь могло и не быть подобных воспоминаний.

Но Кевин сказал:

— А я впервые увидел тебя в библиотеке. Ты читала какой-то толстенный фолиант…

— Правда? — удивилась я.

— Одной рукой ты водила по странице, а другой разворачивала леденец. Потом сунула его в рот с таким серьезным видом…

— Не может быть!

Он быстро закивал:

— Это было очень смешно!

Я была разочарована:

— Так, значит, ты смеялся, когда впервые меня увидел? Вот уж не думала…

— Что над тобой можно смеяться? Но ты ведь сама часто смеешься!

Я сразу воспрянула духом:

— А ты часто меня замечал?

— Я вообще люблю наблюдать за людьми, — ответил он так, что мне опять расхотелось веселиться.

В тот день я открывала для себя Кевина Райта. Он то пугал меня своей серьезностью, то радовал неожиданными воспоминаниями, в которых я хоть бочком, но присутствовала. И я никак не могла решить, как же вести себя с ним, что говорить, чтобы понравиться ему. Или вообще не стоит пытаться попасть в его волну, а быть самой собой, и будь что будет…

Но потом я говорила себе, что глупо пускать все на самотек, раз уж прилетела за Кевином на край света. Да еще выдумала эту идиотскую историю о пропавшей сестре… Значит, и дальше мне необходимо все держать под контролем, иначе немудрено и впросак попасть. А Кевину вряд ли понравится, если он догадается, как я провела его только ради того, что бы быть рядом.

Мы и были рядом, но не вместе, я чувствовала это постоянно. То и дело Кевин замолкал, уходя в свои мысли, куда я не имела доступа. И тогда мне становилось так одиноко в этой чужой стране… Мне не хотелось ни радоваться щедрому солнцу, ни восторгаться буйной растительностью. Мне ничего не хотелось, кроме Кевина Райта. А как раз он-то мне и не принадлежал.

И все-таки он был со мной. Он даже подал мне руку, когда мы выходили из автобуса. А я, не приученная к таким жестам, смутилась, и сунула свою как-то неловко, сжав ладонь лодочкой. У нас было принято считать, что парень не имеет права подчеркивать, что девушка чем-то слабее его. И я тоже до сих пор не позволяла, чтобы мне подавали пальто или пропускали вперед, подчеркивая, что я — женщина. Но когда это сделал Кевин, все во мне почему-то запело от радости. Разве не этого я и добиваюсь: чтобы он заметил, что я — женщина?

Мы вышли возле коттеджей, построенных, насколько я понимала, в тайском стиле и напоминающих деревушку в тропиках. От сильного, яркого запаха тропических цветов у меня сразу закружилась голова и, как перед свиданием, начало замирать сердце. Я покосилась на Кевина: чувствует ли он то же самое?

— Настоящие тайские деревни гораздо беднее, — сдержанно заметил Кевин. — Это лишь стилизация.

Это было понятно и без объяснений. Ни одна страна не выставляет напоказ туристам свои болячки. Кевину я этого не сказала. Мне не хотелось делать ему замечаний. Наоборот, мне хотелось во всем соглашаться с ним, хотя то и дело, против воли, я ввязывалась в спор.

Мы немного отошли от автобуса, отбившись от стайки наших толстых, громкоголосых соотечественников, послушно шагавших за руководителем группы. Нам почти не встречались тайцы, а те, кого я все-таки ухитрилась заметить, были в европейской одежде и ничем не отличались от американцев азиатского происхождения. Только сейчас я поняла, что втайне надеялась повидать больше экзотики.

— Смотри! — вскрикнула я, схватив Кевина за руку. — Рождественская елка! Настоящая!

Он оглянулся:

— Здесь их полно. Ты удивишься, но они тоже готовятся к Рождеству.

— Да ведь они буддисты! Ты же сам говорил: какое Рождество в буддистской стране?

— Запомнила! — Кевин улыбнулся. — Знаешь, этот народ просто обожает праздники. Их здесь совершенно безумное количество!

— Счастливые люди…

Кевин уже увлекся:

— Праздник цветов, фестиваль ракет, шоу слонов… Висакха Пуджа — самый священный день для всех буддистов.

— Дай угадаю! День рождения Будды? Это как наше Рождество.

— Не только день рождения, но и день просвещения и смерти Будды. Католическое Рождество они тоже отмечают. И Новый год они встречают и по-нашему, и еще раз в апреле.

— В апреле?

Кевин пожал плечами:

— А что тут особенного? Причем даже не первого. Этот праздник называется у них — Сонгкран. Если не ошибаюсь, у них сейчас идет год две тысячи сорок шестой. Они наблюдают за нами из будущего.

Я огляделась:

— Поэтому они все время улыбаются?

— Наверное! — засмеялся Кевин. — Им смешно смотреть на нас, дураков.

— Что в нас самое смешное, как ты думаешь?

— Вообще-то, то, как думаю я, как думаешь ты, очень отличается от того, как думают они. Совершенно разный менталитет.

На это я с вызовом заметила, что, по-моему, самое забавное в американцах — это наша правильность. Наша совершенно пуританская правильность.

Кевин приподнял брови:

— А ты сторонница сексуальной революции?

— К сожалению, нет, — отрезала я. — Но я согласна с тем, что любовь — это лучше, чем война. А ты?

— Абсолютно, — сказал он серьезно. — Абсолютно согласен. Только ведь в любви тоже часто воюют.

Я сразу вспомнила, что рассказывали о его родителях. Наверное, он тоже подумал о них. Боясь спугнуть его, я осторожно спросила:

— Так твой отец живет здесь?

— Откуда ты знаешь?

На лице Кевина было столько растерянности, что я покатилась со смеху.

— Что я знаю? Ты сказал: есть человек, которому известен тут каждый уголок. Я подумала, что это твой отец. Я слышала… Мы же к нему приехали?

— Ну да, к нему, — неохотно согласился Кевин и снова взял мою сумку.

Она была не такой уж тяжелой, я вполне бы справилась и сама. Но мне уже начинало нравиться, что Кевин так ухаживает за мной, будто мы оба слегка переместились во времени, и из двадцать первого попали в век девятнадцатый. Не думаю, что захотела бы остаться там, но немного погостить было бы очень приятно.

Я не сомневалась: он не откажется сразу же исполнить одну мою мечту.

— Кевин, — попросила я умоляющим тоном. — Давай сразу сходим к нему.

— Мы к нему и идем, — отозвался он удивленно.

— Нет, не к твоему отцу!

«Очень он мне нужен!»

— Сначала мне хотелось бы… Понимаешь, я с детства мечтала увидеть море. Давай подойдем к нему. Просто поздороваемся.

Он улыбнулся мне, как забавному ребенку, каким я и чувствовала себя в тот момент. Но это ничуть не унижало меня, потому что Кевин и смотрел, и улыбался с такой нежностью…

Пока мы преодолевали несколько метров до берега (на Пукете до всего рукой подать!), я нашла объяснение тому, что Кевин ведет себя, как истинный джентльмен. Кто-то рассказывал, что он живет с матерью и двумя младшими сестрами, и, после того, как отец сбежал, Кевин стал единственным мужчиной в доме. Наверное, таким образом он пытался сохранить в своей матери уверенность в ее женской привлекательности, а сестренкам показать, каким на самом деле должен быть мужчина.

Издали уже было видно эту великолепную, живую, дышащую стихию, которой я грезила столько лет, но мне не терпелось подойти к морю вплотную. На ходу сбросив сандалии, я вбежала в прозрачную теплую воду и засмеялась от счастья.

— Вот оно! Кевин, вот оно! — Я оглянулась, призывая его разделить со мной это невиданное счастье. — Как хорошо! Господи, как же хорошо…

Кругом было полно людей, но в тот момент мне не было до них никакого дела. Набрав пригоршню соленой воды, я плеснула в лицо, и мне показалось, что мы породнились с морем, поняли друг друга, прочувствовали. Сердце у меня колотилось не меньше, чем когда я увидела Кевина в аэропорту.

— Какой же счастливый день, — прошептала я, ловя взглядом солнечные блики на мелких волнах. — Сегодня сбываются все мечты.

— Хочешь искупаться? — спросил Кевин.

Голос у него звучал мягче обычного, и мне захотелось поцеловать его за ту чуткость, которая была в нем. Просто по-сестрински поцеловать в щеку.

Но я не решилась на это.

— Потом, — сказала я. — Нельзя же сразу вычерпать все до дна.

— Что вычерпать?

— Свое счастье.

— А ты счастлива?

Мне показалось, что он спросил об этом с недоверием, и сразу вспомнила, что по легенде, которую сдуру придумала, должна сейчас горевать о пропавшей сестре. Я постаралась собраться.

— Насколько это возможно… в таких обстоятельствах, — ответила я скорбным тоном.

— Пойдем, — позвал Кевин. — Чем скорее мы приступим к поискам, тем скорее ты сможешь почувствовать себя по-настоящему счастливой.

«Да я уже счастлива, дурачок!»

Подцепив свои сандалии, валявшиеся на песке, я пошла за ним следом, каждым шагом возвращая себя к реальности. Мне жутко хотелось узнать, зачем приезжал Кевин к отцу: соскучился, уговаривал вернуться или просто решал какие-то финансовые проблемы? Как он вообще относится к тому, что отец удалился от цивилизации? И не здесь ли источник этих его мучительных раздумий о христианстве, ведь Таиланд — буддистская страна?

Навстречу нам попалась смуглолицая девушка из местных, на мой взгляд, очень красивая, как большинство тайских женщин. В ней, правда, было что-то ненастоящее, но эта искусственность вызывала восхищение, как будто она была прекрасной статуэткой. Мне показалось, что, поприветствовав нас неглубоким поклоном, она как-то особенно улыбнулась Кевину. И ревность мгновенно схватила меня за сердце, больно сжав его.

Но Кевин с досадой произнес то, что мгновенно меня успокоило. На какое-то время.

— Жаль, что из меня не вышел художник. И не выйдет… Видишь этих детей? Их нужно рисовать, пока они не выросли. Их глаза.

Я всмотрелась в лица игравших на ярко-зеленой лужайке чернявых малышей. И подумала: дети как дети. По-моему, каждый ребенок может быть интересен художнику, ведь он несет в себе тайну своего будущего.

Когда я сказала об этом Кевину, он посмотрел на меня каким-то новым взглядом и вдруг спросил:

— Алисия, а ты хочешь иметь детей?

— Я? Ну… Конечно, я хочу детей. Как же без них? Не сейчас, но вообще-то…

«Я хочу иметь их от тебя!»

— А зачем ты хочешь их иметь?

— Зачем?

Об этом я как-то не думала. Всерьез не думала. Мне казалось это естественным, таков непреложный закон жизни. Если я не являюсь сторонницей вырождения человечества, то просто обязана…

— Нет, все это не то, — прервал меня Кевин.

Мне показалось, что он раздражен моими банальными рассуждениями.

— Как раз в этом нужно меньше всего заботиться о благополучии всего человечества, — заявил он так серьезно, что я не посмела улыбнуться. — Иначе ребенок всегда будет чувствовать, что появился на свет только потому, что родители следовали своему чувству долга. Это сделает его несчастным на всю жизнь. Только любовь должна становиться причиной рождения ребенка.

Я подхватила:

— Верно! Только любовь.

Набрав воздуха в грудь, как в бассейне перед прыжком с вышки, я спросила, боясь взглянуть на него:

— Кевин, а ты любишь кого-нибудь? Настолько, чтобы хотеть от нее детей?

Минутная пауза нависла надо мной, как грозовая туча, которая давит, несмотря на всю свою невесомость. И она, как положено, разразилась молнией, разбившей мое сердце надвое.

— Я не могу говорить об этом с тобой, Алисия, — не глядя на меня, ответил Кевин таким тоном, которым говорят, когда хотят поставить на место бестактного и навязчивого собеседника.

— Извини, — выдавила я.

— Нет, это ты меня извини. Я просто не могу болтать об этом на ходу, понимаешь?

Я ужаснулась: «Да он влюблен в кого-то! По уши. Иначе это не было бы для него так серьезно».

Мои ноги сами остановились, у меня просто не было сил идти дальше. Я должна была сесть на эту ухоженную, теплую траву и упиться своим новым горем, которое засасывало меня, как зловещая воронка.

Но Кевин не дал мне на это времени. Обернувшись, он весело спросил:

— Как ты угадала, что это и есть его коттедж? Мы пришли.

4

Встретиться лицом к лицу с мистером Райтом, бунтарем, отшельником и художником, оказалось страшновато. До сих пор, занятая исключительно Кевином, я не осознавала этого, а теперь, приблизившись к его дому вплотную, почувствовала в коленях ту слабость, которая всегда настигала меня перед экзаменами. Обычно я справлялась с этим, но ведь никто из наших преподавателей и не приходился Кевину отцом.

Я попыталась оттянуть момент встречи:

— Он живет здесь постоянно? В этом отеле? Он ведь здесь уже несколько лет?

— Откуда ты знаешь? — отрывисто спросил Кевин.

Его лицо точно осунулось оттого, что отец снова оказался так близко. Несмотря на жару, он даже зябко ежился, поглядывая на окно.

Я сделала безразличное лицо:

— Не помню… Говорил кто-то…

— Значит, об этом болтают?

— Не болтают, нет! Но кто-то говорил.

Он нехотя согласился:

— Да, он живет здесь. Некоторым это нравится. Ты ведь знаешь такого писателя Набокова?

У меня едва не вырвалось название романа «Лолита», но это было слишком на слуху. Я сказала:

— Конечно. «Защита Лужина».

— Ты читала? — удивился Кевин.

— По мне не похоже?

— Да нет же, извини! Это я как раз я не читал «Защиту Лужина», только «Лолиту».

Это слегка потешило мое самолюбие.

— Я всего лишь хотел сказать, что Набоков годами жил в отеле. И ему это нравилось.

Быстро подойдя к двери, Кевин стукнул два раза и заглянул внутрь. Потом вошел, не позвав меня с собой, потом вернулся, натянуто улыбнулся и выжидающе посмотрел на дверь домика.

— Он дома? — спросила я, чтобы он заговорил и хоть немного расслабился.

Но Кевин только кивнул, не отрывая взгляда от двери. Когда она, наконец, распахнулась, он произнес с театральным пафосом:

— Знакомьтесь, леди! Перед вами гений нашего столетия — Роберт Райт.

До сих пор я даже не задумывалась, как может выглядеть отец Кевина, но когда увидела рыжеволосого, бородатого толстяка в светлых шортах и не застегнутой летней рубахе, то была поражена. Явно Роберт Райт представлялся мне не таким… Не таким веселым и шумным, не таким синеглазым, не таким…

— Приветствую вас в моей обители! — не выказав ни малейшего удивления, громко провозгласил он и протянул руку, в которой моя так и утонула.

— Я улечу завтра, — сразу же предупредил Кевин, заставив меня скиснуть. — Надо помочь Алисии. Ты ведь не откажешься?

— Помочь прекрасной, юной леди? — прогрохотал мистер Райт. — Да в своем ли ты уме, сын мой, что задаешь такие вопросы?

Кевин перевел мне, хотя я и так поняла:

— Он поможет.

— У меня пропала сестра, — уныло повторила я уже озвученную версию. — Здесь, на Пукете. Мне необходимо найти ее.

— Надо порасспросить моих маленьких друзей. — Райт мотнул большой головой в сторону пробегавшего мимо тайца в униформе служащего отеля. — Эти муравьишки снуют по всему острову и вынюхивают много такого, о чем местная полиция и понятия не имеет.

Я не поверила:

— Но ведь в полиции тоже тайцы служат! Чем они хуже?

— Леди, — произнес Райт наставительно, — народ любой страны старается держаться от властей подальше. Тем приходится платить осведомителям, чтобы выведать, что происходит на их земле.

— А вам они расскажут…

— Еще бы! — Он посмотрел на сына. — Я же их постоянный клиент. Уже что-то вроде местной достопримечательности. Скоро зевак начнут водить поглазеть на сумасшедшего американского художника. Буду брать плату, а что?

— Очень разумно, — заметил сын. — А пока пойди, Рыжеволосый Будда, разузнай у них хоть что-нибудь!

Кевин говорил с ним насмешливым, нисколько не почтительным тоном. То, что он назвал отца гением, было, конечно, насмешкой, по крайней мере, так прозвучало. А что он думал о работах отца на самом деле, мне еще только предстояло выяснить.

Но старший Райт вовсе не собирался тут же отправляться на поиски моей «сестры», и в этом я его от всей души поддерживала. Если б я не боялась спугнуть Кевина и разозлить его, то призналась бы в своей лжи немедленно, потому что весь вид художника говорил о том, что его вся эта история может только позабавить. Он явно не был человеком высоких моральных устоев…

— Не могу, — отозвался он с притворным отчаянием. — После твоего отъезда, сын мой, я почувствовал в душе и теле тот нестерпимый зуд…

Кевина бросило в жар:

— Отец!

Но тот невозмутимо продолжил:

— Который неизменно оповещает о приливе чистейшего вдохновения. А ты о чем подумал, сын мой?

Кевин пробормотал что-то невнятное.

— А посему я сию секунду намереваюсь взяться за работу. Я и так потратил на вас, мои юные гости, целых пять минут. Бог мой, сколько можно было написать за эти бесконечные пять минут!

— Не так уж и много…

— А вас — прошу!

Он распахнул перед нами дверь коттеджа. Шагнув через порог, я замерла: то, что надо! Кремового цвета просторная светлая комната с огромной кроватью, кондиционером и ароматными букетами на низких, вытянувшихся вдоль стен тумбочках, была создана для нас с Кевином. Ни телевизора с большим плоским экраном, ни удобных кресел у окна я в тот момент не заметила…

— Отдыхайте, молодые люди, сколько влезет, — предложил мистер Райт довольно бесцеремонным тоном. — Я позвоню, прежде чем вернуться.

Бросив сумку, я уже готова была завопить: «Спасибо!» — и броситься в ванную комнату, на ходу опять стаскивая сандалии, но тут Кевин резко сказал:

— Ты, кажется, не понял! Алисия не отдыхать сюда приехала.

Пришлось мне опять поднимать свою сумку. Роберт покосился на меня с хитрецой:

— Я понял. Но перед серьезными поисками не грех поваляться в постели. Не мучай девушку, Кевин! Она так долго летела к тебе… Сюда, я имел в виду. Так что… Ну а мой мольберт ждет меня в саду. Живописнейшее место, скажу я вам!

— Ты ведь не пишешь пейзажи, — хмуро напомнил Кевин.

— Я не писал их в Америке. Что там было писать? Кактусы в прериях?

— Тебе ближе эта слащавая роскошь?

Я поразилась: Кевин называл эту буйную азиатскую красоту слащавой роскошью? Чем же он тогда будет считать любовь на фоне такого пейзажа? Каплей сиропа на подтаявшем куске сахара?

Мне стало не по себе — уж лучше бы я ждала его среди наших снегов… Может, только у себя дома он считает все чистым и достойным? Но там он ведь совсем не обращал на меня внимания…

— Я люблю солнце, сынок, и все, что с этим связано, — весело сообщил его отец. — Смуглые тела, ослепительное море, экзотические растения… Ты называешь это безвкусицей, а я — любовью к жизни. И тебя призываю вступить в мой клуб. У нас, по крайней мере, не скучно. Не будь скучным, сын мой!

Кевин обиженно пробормотал:

— Я скучный?

— Нисколько! — вырвалось у меня, хотя в глубине души я тоже считала, что ему не хватает некоторого безрассудства, студенческого легкомыслия, которое уже толкнуло бы его к постели. Впрочем, я же столько раз говорила, что не хотела только постели…

Выразительно взглянув на меня, Роберт проговорил извиняющимся тоном:

— Я не совсем точно выразился…

— Ты, кажется, собирался работать? — Голос Кевина стал резким, и мы оба слегка отшатнулись от него.

Может, сам он и не заметил этого движения, но мне стало неприятно, что я будто вступила в сговор с его отцом, которого заочно считала отталкивающей личностью. Хотя, если б этот человек бросил не Кевина, а какого-нибудь незнакомого мне мальчишку, я, наверное, не испытывала бы к нему антипатии.

— Да-да. — Мистер Райт как-то старчески засуетился, внезапно сделавшись меньше и бледнее. — Я уже ухожу… Что же… отдыхайте.

— Неприятный разговор, — сказал Кевин ему вслед. — Как и все, что связывает нас…

Он был так явно смущен всей этой ситуацией, что мне захотелось обнять его и, как ребенка, похлопать по спине. Было довольно странно, что мы не обнялись с ним в аэропорту, хотя любого другого знакомого в чужой стране я поприветствовала бы именно так.

— Ничего особенного, — заверила я его. — Слышал бы ты, как общаемся мы с отцом! Обычное дело.

— Нет, — возразил Кевин. — Не такое уж и обычное.

«И у нас с тобой — все необычно». — Я прошлась, осматривая комнату, которая нравилась мне все больше. Я не делала этого специально, а получалось так, что я все кружу возле кровати, которая с каждой минутой казалась все удобнее и заманчивее.

— Хочешь принять душ? — застенчиво спросил Кевин, продолжая топтаться на пороге, хотя уж он-то мог чувствовать себя, как дома. — Здесь, к сожалению, только душ. Это не самый дорогой номер.

Еще бы я не хотела освежиться после всех перелетов, что совершила, между прочим, ради него! Не ради того, конечно, чтобы он постоял возле двери, пока я принимаю душ и вытягиваюсь на постели…

На самом деле Кевин вовсе не стоял у двери, а уселся в кресло возле окна. Не знаю, что за журнал листал он, когда я, отведя душу, обмотанная полотенцем, вышла из ванной, но явно очень пристойный, потому что чтение не настроило его на фривольный лад. Чего мне все-таки хотелось, признаюсь…

— Ты голоден? — спросила я, растерявшись от серьезности взгляда, который он поднял на меня. — Может, нам чего-нибудь перекусить?

Он усмехнулся:

— Здесь едят в основном рис. В разных видах, но все-таки один рис. Тебе это по вкусу?

— Рис? Как китайцы?

— Азия есть Азия. Если местный голоден, он так и говорит: «Я хочу поесть риса».

Что оставалось? Я сказала:

— Риса так риса. Где его можно раздобыть?

Он расхохотался:

— Да я шучу, что ты! Здесь отличные рестораны. Всего навалом. Что ты любишь?

Я ответила неуверенно:

— Салаты…

Кевин подскочил, уронив журнал, и принял услужливую позу официанта:

— О! Могу предложить, мисс, изысканный салат «Лаб Моо» с ароматом сушеного риса и тайских трав.

— Это вкусно?

— В нем еще можно отыскать цыпленка или свинину — по желанию! Впрочем, мисс, наверное, соблюдает диету?

— Ну… Более или менее.

— В таком случае рекомендую вам отведать салат «Нирвана».

Я издала эротический, как мне показалось, стон:

— О, «Нирвана»?!

Он охотно пояснил:

— Из экзотических овощей и фруктов.

— Кевин, я не соблюдаю диету.

— Неужели?

— Дома я лопаю гамбургеры.

— Ты удивляешь меня все больше, — заметил он, удивив меня не меньше.

— А ты уже попробовал все эти чудо-салаты?

— Нет, — улыбнулся он. — Я только что прочитал ресторанное меню.

То, что я приняла за журнал, было, оказывается, меню ресторана. Опустив голову, я смотрела на зеленую обложку с видом коттеджей с остроугольными крышами, и пыталась загнать внутрь слезы, которые уже готовы были поползти по щекам. Кевин собирался повести меня в ресторан… Кевин помогал мне. Он был со мной. Ради меня он рушил свои планы.

— Хочешь банан? — донесся его голос. — Недавно с дерева, это не то что в супермаркете.

Какие супермаркеты могут быть в раю?!

Конечно, я согласилась на банан, и, усевшись возле раскрытого окна, мы с Кевином слопали по паре длинных, ровных плодов, вкус которых и впрямь показался мне особенным. Ветер с моря доносил солоноватый привкус счастья, который всегда бывает таким из-за того, что приходится вдосталь наплакаться прежде, чем заслужишь его. Но сейчас оно не казалось мне настолько далеким, как было еще, скажем, пару дней назад.

Мы ни о чем не говорили с набитыми ртами, в которых растекалась сладость, только все время переглядывались и улыбались друг другу. И я подумала, что так хорошо мне вряд ли было бы даже в постели, на шелковых простынях. Я пыталась запомнить все ощущения этих минут: близкий, вкрадчивый говор моря, обилие пьянящих цветочных запахов, тепло плеча Кевина, которого я слегка касалась. Когда еще это могло случиться со мной?

— В какой манере он пишет? — спросила я о его отце, когда с бананами было покончено и золотистые шкурки осели крупными лилиями на подносе.

Кевин задумался:

— У него нет единой манеры. Он экспериментирует в каждой своей работе.

— Наверное, это наивный вопрос… Но тебе нравится, как он пишет?

Он улыбнулся:

— Верно, наивный.

— Ну, прости! Я не слишком искушенный знаток живописи. Не хочешь, не отвечай.

— Я просто не знаю, что тебе ответить.

Нужно было отстать от Кевина, а я продолжала допытываться:

— Но ведь у тебя есть какое-то отношение к его работам?

И он ответил так жестко, как ни разу до сих пор не говорил со мной. Вообще ни с кем.

— У меня есть определенное отношение к нему. И я не могу отделить для себя художника от отца. Может быть, это неправильно.

«Я тоже не могу, — подумала я. — Эти проклятые чемоданы так и громоздятся между мной и моим отцом. Ни одному из нас не преодолеть эту гору».

Следовало бы сказать об этом Кевину, вдруг ему стало бы легче оттого, что не один он такой — сирота при живом отце. Но почему-то я не могла даже заговорить с ним об этих чемоданах.

— Я не должен тебе говорить, — внезапно произнес он с досадой. — Но я надеюсь, ты никому…

— Само собой, никому!

Кевин резко взмахнул рукой:

— Ты видишь, как он живет? Тебе нравится?

— Ну… — неуверенно промычала я, боясь попасть впросак.

— Шикарно, правда? И ты правильно заметила, он так живет уже несколько лет. Почти десять.

— Десять?!

— И все это время мама работает, как проклятая, чтобы выжить с тремя детьми. Пишет и пишет свои статьи днями и ночами.

Я уточнила:

— Она журналист?

— И хороший. Но у нее ведь никакой личной жизни. Совсем никакой. Разве это нормально? Только дети.

Заметив мой взгляд, Кевин оговорился:

— Ну, я, положим, уже не ребенок, и мне назначили стипендию, я не сижу у нее на шее, но у меня ведь две сестры! Еще школьницы. Им обеим хочется учиться, они чертовски способные девчонки, а отец упорно делает вид, что его это не касается. И еще говорит, что, мол, вообще не бабское это дело.

Это уже и меня задело за живое:

— Ах, вот как?!

— Это была последняя попытка, — жестко проговорил Кевин, сжав переплетенные пальцы. — Больше я не хочу иметь с ним никаких отношений. Не приеду, не напишу. До этого мама не раз писала ему, но он… Да ладно! Какое тебе дело до всего этого!

— Какое мне дело? Да я…

Вскочив, я схватила Кевина за руку:

— Пошли отсюда, пока он не выбрался из своих джунглей.

Мне вдруг представилось, как звери бросаются врассыпную, едва заслышав шаги Роберта Райта: «Могучий белый человек идет!» А он шагает себе, сшибая пальмы, жизнерадостный и беззаботный, с легкостью бросивший троих детей ради…

Впрочем, тут же устыдилась я, если б у меня обнаружился талант, о котором мне только мечтается, разве я не поступила бы точно так же? Судить поступки художника имеет право лишь такой же художник. А может, только Бог.

И, словно услышав мои мысли, Роберт вдруг ворвался к нам в комнату, забыв о своем обещании предварительно позвонить. Нас с Кевином одновременно бросило в жар, будто нас застали за чем-то постыдным. А ведь, если кому из нас троих и следовало стыдиться своих поступков, это были явно не мы.

— Я решил писать ваш портрет! — громогласно провозгласил Роберт, ткнув в меня пальцем. — Алисия, вас надо писать на фоне волн. В вас чувствуется похожая неуспокоенность. Идемте! Я знаю тут роскошную бухточку. Немедленно, скоро начнет смеркаться!

— Мой портрет…

До сих пор никому из моих знакомых, хоть и начинающих, но все же художников, я не казалась подходящей моделью. То, что моим лицом заинтересовался настоящий художник, мгновенно приподняло меня в собственных глазах. Мне вдруг почудилось, что мое лицо, мои руки, волосы и впрямь хороши так, что их следует немедленно запечатлеть на холсте. Если не для потомков, то хотя бы для современников.

Я покосилась на Кевина: почувствовал ли он то же самое? Он утверждал, что сам не умеет рисовать, но и не заговаривал о том, чтобы писать меня. Он мечтал запечатлеть тайских детишек. Они были ему интереснее, чем я со своим прекрасным лицом…

— Я согласна, — сказала я с излишней торопливостью, в которой тут же покаялась.

Взгляд Кевина прошелся по мне острым лезвием, но когда я повернулась, чтобы глазами спросить: «Ты против?», — он уже смотрел под ноги.

— Ты против? — проговорила я вслух.

— Я? С чего бы мне быть против? Это твоя сестра пропала, не моя.

«Господи, я кажусь ему бесчувственной скотиной!» — ужаснулась я.

— Мы собирались поужинать, — сообщила я Роберту, чтобы как-то завуалировать отказ.

Не следовало церемониться с таким человеком, но все же я не могла хамить ему в лицо. Никому не могла. Роберт поморщился:

— Вечная дилемма: дух и плоть. Так и быть, отведу вас в ресторан, а потом…

— Мы и сами прекрасно найдем дорогу, — холодно заверил Кевин.

Его отец опять сник:

— Ну конечно. Я ведь недавно обедал.

— Ты обедаешь каждый день, верно?

Теперь пришел черед Роберта побагроветь:

— Ты намекаешь, что вы с сестрами голодаете?

— Нет, не голодаем! — язвительно отозвался Кевин. — Потому что мама не дает нам голодать. И я тоже теперь подрабатываю.

Это было открытием для меня. Как же я до сих пор не разнюхала, где можно найти его вечером?

— Но мы уже обсудили это. — Кевин явно не хотел продолжать этот разговор при мне. — Не стоит начинать все с начала. Все равно кончится тем же. Пойдем, Алисия.

— Что за чудное имя — Алисия! — крикнул мистер Райт нам вслед.

Я не оглянулась.

— Я должна была отказаться? — спросила я, когда мы вышли на воздух. — Тебе неприятно, что он будет меня рисовать?

Кевин помолчал:

— Мы с ним не враги, если ты это имеешь в виду. Все-таки он — мой отец.

Вообще-то я имела в виду совсем другое, но допытываться не стала.

— Понимаешь, Кевин, у меня еще никогда не было настоящего портрета…

Его лицо приняло неприятное выражение:

— Не надо оправдываться! Это твое дело, чем ты собираешься здесь заниматься. А я, в общем-то, сделал все, что собирался.

— Что именно? — встревожилась я.

— Познакомил вас. Он поможет тебе, не сомневайся. А я могу вернуться домой.

У меня вырвалось:

— О нет!

Кевин рассмеялся:

— Ты его боишься? Да ну, брось! Он, конечно, сволочь, но он не обидит тебя, это уж точно. Клянусь, Алисия, ты смело можешь остаться с ним наедине, жить в его домике сколько угодно, он тебя и пальцем не тронет. Если ты, конечно, не захочешь этого…

— Кевин! — возмутилась я.

— А что? Вы же взрослые люди.

Он произнес это таким неприятным тоном, словно быть взрослым человеком уже само по себе было непростительным грехом.

— Ты говоришь глупости!

Я действительно здорово разозлилась на него. И если б надо мной не висело дамокловым мечом его желание немедленно уехать отсюда, я наверняка высказалась покрепче. Но оттолкнуть Кевина сейчас, значило потерять его навсегда. И все же, он должен был понять, что несет полную чушь!

— Да ладно тебе, — заметил он уже более миролюбиво.

Наверное, поверил, что я не собираюсь вешаться на шею его отцу в благодарность за то, что тот хочет нарисовать меня.

Теперь можно было прикинуться обиженной и гордо отвернуться, что я и сделала. Быстро встав передо мной, Кевин виновато улыбнулся:

— Ну, не злись. Я ведь почти не знаю тебя, согласись. Может, ты любишь мужчин… постарше.

— Я просто хотела подольше побыть возле моря, — заметила я оскорбленным тоном.

— Оно в двух шагах. Ты можешь подойти к нему хоть сейчас…

— И ты тоже, — немедленно вставила я.

— И я.

— От твоего отца тоже никуда не деться…

— Набирается приличная компания!

— Это ужасно! Но никто другой ведь не нарисует меня, — протянула я жалобно, и Кевин расхохотался.

Я поймала его смех и вдохнула его: как хорошо он звучит! Смейся, мой любимый… Пусть ты смеешься надо мной, это ничуть не обижает меня. Пока в моей жизни звучит твой смех, она не кажется такой унылой и скучной, как обычно…

5

— Представляешь, до середины двадцатого века тайская кухня вообще не была известна за пределами Таиланда, — сообщил Кевин, когда мы уселись за столиком ресторана, слишком большого для нас двоих.

Нет, в нем, конечно, были и другие посетители, но мне хотелось почувствовать, что нас с Кевином только двое. Все-таки был рождественский вечер… Жизнерадостные тайцы отмечали его еще веселее, чем было принято у нас. По крайней мере, в нашей семье: традиционный ужин, чинная раздача подарков… Никаких сюрпризов, никакого волшебства. Почему-то я ждала его от этого вечера.

За окнами феерическими дождями рассыпались фейерверки, захлебывалась музыка, из-за которой совсем не было слышно дыхания моря. А мне хотелось слышать его постоянно. Оно напоминало мне мое собственное, такое же взволнованное и прерывистое. Конечно, когда радом был Кевин. А сейчас он сидел рядом, и это было лучшим из всего, что я могла пожелать себе на Рождество.

Внутри ресторана было немногим тише… На каждом столике, и на нашем в том числе, горели свечи, а в зале периодически появлялся пузатый, жизнерадостный Санта-Клаус, чтобы увести в игровую комнату скучающих за столиками ребятишек. Их развеселившиеся родители встречали его не менее радостно, чем дети. Предложи им Санта покувыркаться на желто-красной резиновой горке, пожалуй, не многие отказались бы.

В другое время и в иной компании, может, я тоже с радостью окунулась бы в эту веселую рождественскую кутерьму. Но сейчас, рядом с Кевином, мне только мешали все эти шумные туристы. Я не считала себя одной из них. Мне хотелось стать единственной.

Кевин уже воспрянул духом и увлекся собственным рассказом о тайской кухне, которая интересовала меня куда меньше, чем его голос и движения губ. В мыслях у меня мелькнуло, что это и называется: смотреть в рот. Но я не стеснялась этого.

Мне так нравилось смотреть на его загорелое лицо, которое было совсем другим, почти незнакомым, и вместе с тем прежним. Нравилось слушать его голос, который звучал взахлеб, когда Кевин увлекался чем-нибудь. Так хорошо было просто сидеть с ним за столом, смотреть и слушать… Чуть ли не так же хорошо, как поедать сладкие бананы, касаясь его теплого плеча.

Пока он рассказывал мне о кокосовом молоке и соевых бобах, я представляла, что мы женаты, и сидим за столом не в таиландском ресторане, а у себя дома, в Монтане (город я пока не определила, ведь мы были родом из разных). Меня так и подмывало сказать ему: «Дорогой…» Ну, например: «Дорогой, передай, пожалуйста, соль!» Что в этом особенного? Сказать так и посмотреть, как отреагирует Кевин. Услышит ли он?

И когда официант заставил наш столик тарелками с салатами и рисом, я, как бы между прочим, произнесла то, что собиралась:

— Дорогой, передай мне соль.

Не скажу, что это далось мне с легкостью. Внутри у меня все закрутилось острой спиралью и стало невозможно дышать. Но голос мой — просто поразительно! — прозвучал до того спокойно, будто я произносила эту фразу десятки раз. И всегда обращала ее к Кевину.

Машинально передав мне солонку, Кевин вдруг поперхнулся и замолчал, хотя до этого говорил и ел одновременно.

— Как ты сказала?

Он смотрел на меня глазами ребенка, который внезапно понял, что взрослый смеется над ним.

— Это слишком, да? — выпалила я. — Извини, Кевин. Правда, извини. Мне вдруг показалось, что мы с тобой, как… Как родные.

— Вот как, — медленно произнес он.

Теперь пришел мой черед захлебываться словами, которые могли удержать его:

— Совсем одни в этой чужой стране. Разве мы не должны держаться друг друга? А что, если с одним из нас что-нибудь случиться? Как с моей сестрой…

Было противно вновь и вновь повторять эту ложь, но что было делать?

Кевин попытался что-то сказать:

— Алисия…

Но я перебила его:

— Я уже извинилась, Кевин. И сегодня к тому же Рождество… Пожалуйста, не надо говорить мне, что я вела себя слишком дерзко.

У него вырвался смешок:

— Да брось ты! Я вовсе не считаю это дерзостью. Это было… чертовски приятно! На секунду мне даже показалось, что я дома.

Это было то самое, что я только что представляла. Я даже рот открыла от изумления: моя фантазия втянула его в свое поле! Жаль, что не удержала.

Отчего-то он вдруг смутился, покраснел и пробормотал:

— Надо было заранее узнать у официанта, много ли в этом кальмаре «чили»… Очень остро.

— Кевин, — позвала я. — Это все Рождество. Санта-Клаус бродит совсем рядом…

Он покосился на мелькающую между столиками приземистую фигуру в красном полушубке:

— Даже чересчур…

Не позволив ему отвлечься на Санту, я быстро и, как мне показалось, проникновенно заговорила:

— Я опять покажусь тебе наивной, наверное, так и есть… Но мне так хочется, чтобы в этот день со мной был… родной человек.

— Я понимаю, — сказал он серьезно.

Я подождала, не добавит ли Кевин, что чувствует то же самое, удержала просившийся наружу вздох и попросила:

— Не уезжай, пожалуйста. Ну я прошу тебя! Проведи здесь еще хоть пару дней.

Уткнувшись взглядом в свою тарелку, Кевин пробормотал:

— Мама и сестры… Они ждут меня. Они ведь и так одни в такой вечер.

— А… Ну, тогда, конечно. Тогда надо лететь. — Я чувствовала, что сейчас расплачусь, хотя он не собирался уходить сию секунду.

Он сдвинул брови:

— Подожди, Алисия. Я же только сказал, что они ждут меня. Но их все-таки там трое.

«А я совсем одна!»

— А ты тут одна… Тебе действительно будет не так одиноко, если я останусь?

— А ты можешь остаться?

— Алисия, сядь, пожалуйста, — усмехнулся он. — Что ты распрыгалась?

Я и не заметила, что подскочила, когда Кевин подал мне надежду. Воровато оглянувшись, я убедилась, что никто из сидевших за соседними столиками не обратил на меня внимания. Я вдруг заметила, что у многих прямо на столиках стоят коробочки с подарками.

— Извини, — опять сказала я и почувствовала себя полной дурой, которая даже не додумалась прихватить с собой рождественского подарка. Интересно, что он хотел бы получить?

Кевин посмотрел на меня задумчиво:

— Все-таки странно, что ты прилетела сюда одна. Я всегда считал, что у тебя полным-полно друзей.

— Не так много, как ты думаешь.

— И все же никто не отказался бы тебе помочь. Почему ты никого не позвала с собой?

— Я знала, что ты будешь здесь.

Это прозвучала до того откровенно, что мы оба замолчали, потрясенные моей храбростью. Но я уже струсила и добавила:

— Я была уверена, что ты мне поможешь.

Он не сразу спросил:

— Разве кто-нибудь знал, что я здесь?

Я наморщила лоб, чего вообще-то стараюсь не делать, но сейчас мне нужно было изобразить, что я силюсь припомнить:

— Кто-то знал… Кто-то же сказал мне об этом… Я не помню кто.

— Неважно. Мне… Мне приятно, что ты поверила в меня, Алисия.

— И я не ошиблась.

Кевин вздохнул:

— Но я пока ничем не помог тебе.

Я, наконец, смогла улыбнуться:

— Ты угостил меня ужином. До сих пор я терпеть не могла рис.

Его смех звучал лучше всех праздничных колокольчиков:

— Рад услужить! Что я еще могу для тебя сделать?

«Неужели ты не догадываешься что?» — Я смотрела на него с мольбой, но Кевин, похоже, и не пытался догадаться.

Ему просто нравилась праздничная атмосфера ресторанчика, она отвлекла его от мрачных мыслей, и он весь светился радостью, которую, как выяснил, можно получать от простых вещей: вкусной пищи, ни к чему не обязывающего разговора, дрожащего перед глазами легкого пламени свечи…

Если б Кевин был влюблен в меня, то сейчас чувствовал бы себя счастливым. Конечно, при условии, что ему было бы известно, что и я влюблена в него.

— Ты когда-нибудь пел рождественские гимны? — зачем-то спросила я, хотя думала совсем не об этом.

Он приподнял брови:

— Не помню, чтобы я вообще когда-нибудь пел. По-моему, у меня и слуха-то нет.

— Но ты хотя бы попробуй, — провокационно предложила я.

Мне так хотелось, чтобы он раскрылся передо мной полностью! Я готова была и сама запеть с ним за компанию, если б ему этого захотелось. Но Кевин только со смехом помотал головой:

— Даже не проси! Санта-Клаус не простит мне испорченного вечера.

И прорычал басом:

— Я буду проклят во веки вечные! Ты этого хочешь, коварная?

Я ответила ему со всей возможной искренностью:

— Я хочу, чтобы ты был счастлив, Кевин.

Его веки часто забились, будто в лицо резко пахнуло ветром. Глядя в сторону, на пламя свечи, отчего глаза его сделались теплее, Кевин натянуто произнес:

— А ты, оказывается, добрее, чем кажешься. Это приятно. Спасибо, Алисия.

Его слова здорово задели меня:

— Я выгляжу злюкой?

— Как и все красивые женщины.

— Кевин! — возмутилась я. — Да ты, как выясняется, женоненавистник?!

Он посмотрел на меня с изумлением:

— Да что ты! Просто…

Я потребовала продолжения:

— Что — просто?

— Разве на самом деле это не так?

И тут до меня, наконец, дошло, что он назвал меня красивой. Я так и обмякла:

— Кевин, если я хочу, чтоб ты был счастлив, это вовсе не значит, что я добрая. Я же не всем на свете желаю этого. Есть у нас на факультете некоторые личности, которым… — Пришлось тряхнуть головой, чтобы неприятные видения рассеялись. — Но ты, Кевин…

Господи, я уже почти объяснилась ему в любви, а он опять ничего не понял.

— Не думаю, что сейчас я смогу испытать что-то похожее на счастье, — угрюмо заметил он.

— Почему, Кевин? Это из-за твоих родителей? Но нельзя же позволять их отношениям портить себе жизнь! Они сами создали свою, им и расхлебывать.

Он слегка улыбнулся, опустив глаза, хотя улыбка вышла грустной:

— Это не из-за них.

У меня замерло сердце:

— Кевин, ты… Ты все-таки в кого-то влюблен? И это делает тебя несчастным?

Мне сразу же захотелось крикнуть: «Не отвечай! Не говори мне этого! Я не хочу знать». Но вопрос уже прозвучал, и Кевин услышал его.

Оторвавшись от созерцания свечи, он вдруг посмотрел мне прямо в глаза.

— Ты права. Я уже давно люблю одну девушку. Одну прекрасную девушку.

Мне удалось аккуратно положить вилку. Я боялась, что она выпадет из руки, но нервы у меня оказались крепче, чем я думала.

— Тогда в чем же дело? — спросила я. — Она не отвечает тебе взаимностью?

Это прозвучало как-то несовременно, да и голос был не совсем моим. Но Кевин, кажется, ничего не заметил.

— Она и не подозревает ни о чем, — ответил он и опять перевел взгляд на огонь.

— Почему же ты ей не скажешь?

Мной внезапно овладела жажда самопожертвования: все сделать ради его счастья, через саму себя перешагнуть — разве не это есть любовь? Мне ведь никогда не хотелось заполучить его любыми средствами. Подавшись к нему через столик, я тихо спросила:

— Хочешь, я поговорю с ней?

Ему отчего-то стало смешно.

— Нет, Алисия! Ничего не получится.

— Почему? Я понимаю, что она не здесь, но когда мы вернемся… Разве мы не друзья, Кевин?

— Ты считаешь меня своим другом?

Он проговорил это без удивления, скорее, как-то задумчиво. Вот я удивилась:

— А ты нет?

— Мне хотелось бы стать твоим другом.

«Только другом!» — простонала я про себя. Вслух я продолжила:

— Я поговорю с ней, Кевин. Я расскажу ей какой ты… И она увидит тебя.

Он заинтересованно спросил:

— А какой я?

— Ты…

У меня захватило дух. Рассказать ему же о нем! Пропеть гимн, только не рождественский, а любовный, — вот достойная кульминация этого вечера. Но… Сердце мое так и заколотилось. Если я сделаю это, Кевин сразу поймет, как я люблю его. И что тогда? Смутит это его? Вызовет раздражением? Или — что?

Я пробормотала:

— Как-нибудь в другой раз… И потом, это ведь я не тебе собиралась рассказать.

Едва уловимая улыбка опять заиграла на его губах. Он нехотя согласился:

— Конечно. Тогда, хочешь, я тебе расскажу…

«Обо мне?!» — едва не вырвалось у меня, но Кевин уже закончил:

— …о том, какая она?

Я произнесла упавшим голосом:

— Ну конечно. Расскажи.

Но в этот момент за соседним столом раздался взрыв смеха, и я испугалась, что Кевин сейчас очнется, выйдет из того состояния, в которое погрузило его пламя свечи и наш разговор. И тогда я не узнаю, какая она.

А мне действительно хотелось выяснить это, хотя и было больно. Но неизвестность была еще мучительнее. Когда он расскажет мне все о ней, я хотя бы буду представлять, к чему можно придраться, чтобы разочаровать в ней Кевина. Побуждения не слишком благородные, особенно если учесть мою недавнюю тягу к самопожертвованию, но кто на моем месте поступил бы иначе? Тем более та девушка и не догадывается ни о чем. Ей больно не будет…

Но Кевина не смутил этот неуместный смех. Когда все более или менее успокоились, он неожиданно заговорил… стихами. Я так и замерла, ловя каждое слово.

Когда от снега слепнут мои окна,

Я начинаю лучше видеть свет,

Что от тебя исходит. Зимний вечер

Становится вдруг солнечным и теплым,

Как твои волосы, как смех в твоих глазах.

Весны ль скользнет дыхание по коже,

Мне чудится, что это ты подкралась —

Босая, легконогая богиня,

В чьем смехе озорство и тихий шепот

Влюбленных всех времен. Его я слышу,

И одиночество мое, как ваза

Старинная пускает сетку трещин…

— Чьи это стихи? — спросила я, когда он замолчал, по-прежнему отводя глаза.

В горле у меня возник горький ком, мешавший говорить, но Кевин не должен был заподозрить, как меня тянет расплакаться.

Опять скользнула его улыбка:

— Ты у нас изучаешь литературу…

— Я не знаю этих стихов.

— Теперь знаешь. Теперь ты все знаешь.

Мне не удалось скрыть недоверия:

— Она действительно похожа на богиню?

— Она и есть богиня.

— Тогда я с ней не знакома. Я не помню никого похожего.

— Ты просто не видишь этого…

Пришлось признать очевидное:

— Это твои стихи?

— Что будешь на десерт? — спросил он совсем другим, до отвращения деловым тоном.

— Это твои стихи, Кевин?

Кевин раскрыл меню:

— «Банановый рай» не желаешь? Наверное, что-то фантастическое. Надо попробовать. Давай? Или лучше «Фруктовый салат»?

— Конечно, ты не станешь счастливым, — прорвало меня. — Если боишься даже свое авторство признать!

Быстро оглядевшись, он шепотом призвал меня говорить потише:

— Алисия! Мы тут не одни.

Но я уже не могла остановиться:

— А ей ты, наверное, сам в жизни не признаешься! И будешь до глубокой старости упиваться своим несчастьем. Неразделенной любовью, годной только на то, чтобы стихи писать.

Он вдруг спокойно спросил:

— Разве это не лучшее, для чего существует любовь?

— Я думала… Я думала, что лучшее — это дети, рожденные от этой любви…

— Ну, одно другому не мешает, — заметил Кевин философски.

Он был совершенно прав. Если б Кевин хотел от меня детей, я была бы совсем не против, чтобы он еще и стихи об этом написал.

— На улице совсем стемнело, — только сейчас заметила я. — А у меня еще даже комнаты нет. Нормальные люди сначала снимают номер, а потом идут ужинать.

— Алисия, — протянул он каким-то странным тоном, — какое тебе может быть дело до нормальных людей? Они ведь не интересны.

— Но их большинство.

Кевин вдруг выпрямился:

— И один из них сейчас направляется к нам. К тебе, если не ошибаюсь.

Не оборачиваясь, я спросила испуганно:

— Кто это? Твой отец?

— Мой отец? — удивился он. — Ты считаешь его нормальным?

Я нетерпеливо перебила его:

— Ну, тогда кто там, Кевин?

— Желающий потанцевать с тобой. — У него как-то странно дрогнуло лицо. — Я почти уверен.

— Со мной?

— Ты же самая красивая в этом зале, — проговорил он совсем тихо.

У меня обрадованно подскочило сердце, но в этот момент рядом с нашим столиком возник… Боже, как он был красив! Честное слово, я в жизни не видела таких мужчин. Да и на экране тоже.

Глаза у него были огромные, темные и печальные, но не такие сумасшедшие, как у Аль Пачино. И нос не итальянский, довольно тонкий. Крупные губы улыбались мне, но в этой улыбке я не увидела попытки соблазнить. Он улыбался с неподдельной радостью, и это поразило меня. Длинные черные волосы разлетались над высоким лбом ширококрылой чайкой, которую хотелось немедленно приручить. Хотелось бы в том случае, если б в моей жизни не было Кевина…

— Позвольте пригласить вашу даму? — спросил незнакомец у Кевина, и эта несовременная церемонность тронула меня.

Кевин смотрел без улыбки:

— Если дама не возражает…

— Разве в этом ресторане танцуют?

Я уже решила про себя, что придется отказать этому красавцу. Но мне хотелось сделать это помягче. Хотелось, чтобы он сам пришел к мысли, что идея пригласить меня была не самой лучшей.

Тот улыбнулся:

— В Таиланде запрещено только дурно отзываться о членах королевской семьи и касаться головы тайца. Даже с добрыми намерениями.

— Почему? — вырвалось у меня.

— Они считают эту часть своего тела самой важной. Сакральной, если хотите. Не стоит гладить даже детей, — предупредил незнакомец. — Кстати, позвольте представиться: Гарри Форстер. Доктор политологии.

Я была разочарована:

— Я думала, вы артист.

Преодолев необъяснимую неприязнь, Кевин сделал приглашающий жест:

— Может быть, присядете, мистер Форстер?

Мне захотелось крикнуть: «Зачем он нам, Кевин?! Прогони его!»

— Просто Гарри… — Форстер с достоинством наклонил голову.

— Это Алисия Браун, я — Кевин Райт.

Устроившись за нашим столом, Гарри посмотрел на меня с любопытством:

— Браун? Позвольте, но ваша фамилия должна быть Голд. Золотая.

— Я должна сменить фамилию? — оживилась я. — Я с удовольствием.

В эту минуту я подумала о своем отце, который с ума сошел бы от злости, если б я это сделала, но Форстер неправильно понял меня.

— Вот как? — спросил он заинтересованно. — Это совсем не сложно. И какую же вы предпочтете?

Я, наконец, поняла, о чем он. «Провоцируешь меня? — Мне вдруг стало весело. — Ну ладно же…»

— Форстер — красивая фамилия, — прощебетала я, ласково улыбаясь.

И тут увидела лицо Кевина. Он не был ни обижен, ни обозлен. Он выглядел разочарованным. Во мне.

— Я пошутила! — выкрикнула я, обращаясь только к нему.

Но Форстер отреагировал первым:

— Вы не предупредили, что шутите, Алисия. Я воспринял ваши слова всерьез. И я прошу вашей руки. Смею надеяться, вы отдадите мне и сердце.

— Что? — Я растерянно посмотрела сначала на него, потом — умоляюще — на Кевина. — Если это тоже шутка, Гарри, то совсем несмешная.

— Это не шутка, Алисия. Разве я посмел бы? Видите ли, я отчасти… экстрасенс.

Я с сомнением уточнила:

— Политолог-экстрасенс? Что-то я не слышала о такой профессии.

— И я сразу чувствую, что именно составляет того или иного человека. Добро или зло. Свет или тьма.

— И что же вы…

— В вас — добро и свет.

Он произнес эти слова с таким благоговением, что мне стало неловко.

— Вы сильно преувеличиваете, — пробормотала я. — Мне доводилось и злиться, и врать, и…

— Но все это в прошлом.

— А! — Я опять развеселилась. — Встреча с вами, да, Гарри? Это рубеж? Между старой и новой жизнью?

— Если хотите…

Кевин неожиданно поднялся:

— Пожалуй, я выйду на воздух.

Я вскочила:

— И я с тобой!

Немедленно поднявшись, Гарри спросил:

— Прекрасная Алисия, неужели вы не оставляете мне ни малейшего шанса?

— На что? — разозлилась я. — Гарри, перестаньте же ломать комедию!

Но оказалось, что комедия только начиналась. Взяв со стола пустую рюмку, Форстер внимательно осмотрел ее и печально сказал:

— Я съем ее на ваших глазах, если вы не выйдете за меня замуж.

Кевин невозмутимо уточнил:

— Целиком?

— Что это за новости? — Я взглянула на Кевина, но он не улыбнулся. — Гарри, это уже не смешно…

Тот согласно кивнул:

— Нисколько. Так вы согласны стать моей женой, Алисия? Ваше слово…

— Отстаньте от меня, мистер Форстер, — разозлилась я. — Что вы задумали? Испортить нам рождественский вечер? Вас его отец подослал?

Гарри оживился:

— Так вы здесь с отцом, мальчик?

И вдруг с хрустом откусил от рюмки. Я взвизгнула от испуга, но Форстер только улыбнулся. Шагнув к нему, Кевин схватил его за плечо:

— Вы совсем с ума сошли, Гарри? Вы же пугаете девушку! Это…

— Я буду есть стекло до тех пор, пока она не скажет мне «да», — невнятно произнес Форстер, продолжая жевать. — Мне не составит труда проглотить это стеклянное месиво, мой желудок и не к такому привык.

И он откусил еще раз.

Я закричала в отчаянии:

— Ну и жуйте свое стекло, сколько влезет! Мне-то что до этого? Вы — просто псих, Форстер! Самый настоящий псих! Признайтесь, никакой вы не политолог! Кто вы такой на самом деле?

— Я — ваша судьба, Алисия!

— Вы ошибаетесь, Гарри, — неожиданно спокойно проговорил Кевин и взял меня за руку. — Это я — ее судьба. Алисия уже давно дала слово выйти за меня замуж.

Не помню, как мы выбрались из этого ресторана, потому что я рыдала, повиснув у Кевина на руках. Не столько из-за представления, устроенного Гарри Форстером, сколько из-за слов Кевина, которые потрясли меня совпадением с моей мечтой. Невозможной мечтой…

— Прости, Алисия, — шептал Кевин и тащил меня куда-то. — Это, конечно, чертовски нагло с моей стороны… Но я был вынужден сказать такое, чтобы этот сумасшедший отстал от нас.

Он говорил мне «прости», он повторял это снова и снова, а мне хотелось только одного: чтобы Кевин сам воспринял свои слова всерьез. Но я опять не смогла сказать ему об этом…

6

Кевин сделал самое лучшее, что только и могло меня успокоить: он привел меня к морю. Вокруг не было ни души, хотя на Пукете почти немыслимо остаться наедине. От удивления я даже успокоилась.

— Где это мы?

Было темно, и все же мне показалось, что глаза его блеснули от радости:

— Я еще позавчера нашел эту бухту. Думал, больше сюда и не приду. Расслабься, Алисия, сюда и днем-то никто не заглядывает. Этот чокнутый Гарри Форстер уж точно нас здесь не найдет.

Бережно усадив меня на уже остывший песок, Кевин присел рядом. Говор волн заглушал его дыхание, а мне хотелось слышать и то и другое. Незаметно подвинувшись, я коснулась его локтем, но, кажется, он не заметил. Мы долго сидели, просто глядя на глянцевую в свете луны тьму моря, и ни о чем не говорили. Близость вечности успокаивала и зачаровывала. Рядом с этим исполином — морем — все мои наивные надежды и горькие слезы стали казаться детскими пустяками.

— Иногда я начинаю понимать, почему отец не может уехать отсюда, — негромко произнес Кевин. — Простить не могу, но — понимаю. Море завораживает.

— Околдовывает…

— Я ведь тоже никогда не видел его раньше. Совсем как ты…

Я улыбнулась, повернув к нему лицо, чтобы он понял, что я говорю не всерьез:

— Давай останемся тут. Будем жить, как твой отец в тайском домике.

Не заметив того, я сказала об одном домике, как будто уже было решено, что мы должны жить вместе. Но Кевин тоже не обратил внимания на эту оговорку. Его заботило другое. Я и не ожидала, что его мысли могут сейчас быть заняты столь практическими вещами:

— У отца есть на что жить. А мы с тобой? У тебя ведь, сама говорила, хватит только на самый дешевый мотель. Здесь таких нет, Алисия… Хотя мне тоже хотелось бы задержаться тут.

— Прочитай еще что-нибудь, — попросила я, хотя это был с моей стороны чистой воды мазохизм.

Он покосился на меня:

— Тебе действительно понравились эти стихи? Но ты ведь наверняка и получше знаешь… Может, прочтешь что-нибудь из классики?

— Кевин! Это ведь твои стихи! Как ты можешь говорить, что они хуже?!

— Да это ведь… Алисия, такие стихи может написать любой. Для этого не нужно таланта. Для этого необходимо влюбиться, вот и все.

— Почему же у меня ничего не пишется? — пробормотала я озадаченно.

Кевин вздрогнул:

— У тебя? А ты… У тебя кто-то есть?

— Есть, — призналась я через силу. — Вернее сказать: и есть, и нет.

— Как это? Он женат?

— О господи! Нет, насколько я знаю.

— Почему же его… как бы нет?

Я не удержала вздох:

— Потому что… Он тоже не знает о том… как я к нему отношусь.

— Поразительно, — прошептал Кевин. — Неужели тебе тоже трудно признаться ему?

— Что же в этом поразительного?

— Такая девушка… Да тебе стоит только намекнуть, и он рухнет к твоим ногам.

Мне стало смешно, когда я представила Кевина, повалившегося мне в ноги.

— Не думаю. Хотя, может, попробовать?

— Почему бы нет?

— Написать стихи? Такие, как ты, я вряд ли смогу выжать из себя…

Кевин предложил без особого энтузиазма:

— А ты попробуй.

Чувствовалось, что ему и дела нет до того, что у меня из этого получится. И все же я решила рискнуть. Вобрав в грудь воздуха, я предупредила:

— Сейчас начну.

Он удивился:

— Прямо сейчас?

Я повторила его слова:

— Почему бы нет?

— Действительно… А ты запомнишь их, чтобы потом повторить ему?

— Пусть это тебя не заботит. Так… — Я засмеялась, откинув голову, — звезды весело подмигнули мне. — Ничего не выйдет! Я в жизни не писала стихов!

Откинувшись, Кевин растянулся на песке:

— Давай, Алисия, смелее! Ты же изучаешь литературу. Наверное, столько стихов прочла, что свои написать уже ничего не стоит.

— Читать чужие и писать свои — это не одно и то же.

Он согласился:

— Я знаю. Так ты рискнешь или нет?

— Ну, ладно…

Немного помолчав, я нерешительно начала:

Из теплой тьмы мне подмигнет звезда,

Поверившая в то, что все возможно.

Что я коснусь тебя неосторожно,

И свет Вселенной снизойдет сюда,

Где только мы вдвоем, и шепот волн.

Не существуют ни вчера, ни завтра,

Не… не…

Я рассмеялась:

— Все! Заклинило.

— Ну, ты даешь, — с уважением протянул Кевин. — Так с ходу сочинить рифмованные стихи, это не каждый может, согласись.

— Это не стихи, Кевин, — сказала я с сожалением.

Он посмотрел на море:

— Когда с тобой рядом будет тот, кому ты хочешь их посвятить, у тебя получится еще лучше.

«В таком случае лучше некуда», — отозвалась я про себя. У меня был шанс поразить его своим недюжинным талантом, но мне и это не удалось.

— Пойдем купаться, — предложила я и поднялась первой. — Как ты относишься к нудизму, а, Кевин?

Он театральным жестом закрыл лицо ладонями:

— Ах! Ты смущаешь меня.

— Нет, правда, Кевин! Пойдем искупнемся. Вода наверняка теплая.

— Ночное купание — это так романтично, — заметил он с легкой ехидцей.

Но я не поддалась:

— Не увиливай, Кевин. Ты что, стесняешься своего тела? Не поверю!

— Я стесняюсь твоего.

— В каком смысле? Ты боишься, что я окажусь костлявой уродиной?

Теперь он замахал руками:

— Ну что вы, мисс! Что вы… У меня и в мыслях такого не было! Я боюсь, что ты окажешься еще лучше, чем я только могу представить.

Это мне очень даже понравилось. Выходило, будто он представлял меня.

— Ну, как хочешь, — сказала я, и быстро, чтобы это не было похоже на стриптиз, стянула единственное платье, которое догадалась взять с собой.

Отвернувшись, я сняла и трусики и побежала к воде, не дав Кевину рассмотреть себя. Я надеялась, что любопытство погонит его следом. Пусть он и влюблен в кого-то, но это ведь не мешает смотреть на других. И, кто знает, вдруг то, что он увидит сейчас, понравится ему еще больше, чем…

Море встретило меня теплой лаской. Оно мягко скользило по коже, заставляя меня замирать от наслаждения. Немного воображения, и вот я уже в руках Кевина, который так дорожит каждой секундой, что не убирает ладоней. Он проводит снизу вверх, сверху вниз, он гладит меня, то сжимая руки, то расслабляя…

— Берегись!

Расплескивая воду, Кевин промчался мимо меня, совершенно обнаженный, размахивающий руками, как расшалившийся мальчишка. Я так и ахнула, увидев его голую спину, но он нырнул так быстро, что я ничего не успела рассмотреть. Мне захотелось крикнуть: «Стой! Дай же мне наглядеться на тебя».

— Здесь уже глубоко! — закричал он восторженно. — Иди сюда, не бойся.

Мне пришлось напомнить:

— Я в первый раз в море.

— Все когда-нибудь бывает в первый раз, — ответил он двусмысленно.

— Даже если знаешь это наверняка, все равно страшно, — заметила я.

Кевин снова нырнул, потом подскочил над водой, как дельфин, блеснул длинным телом. И я побежала к нему, с трудом преодолевая мягкое сопротивление воды. Почему море не пускало меня к нему? Или оно хотело, чтобы я приложила больше сил?

— Как тут чудесно! Чудесно!

Он брызнул водой:

— Девочка из штата Монтана. Немного же тебе нужно для счастья.

«Немного, — согласилась я про себя. — Ты и теплое море. Что еще надо?»

— Я не слишком честолюбива, — ответила я. — Для счастья мне не нужна стремительная карьера. Я, знаешь ли, хочу совсем другого.

Отерев мокрое лицо ладонями, Кевин с опаской, как мне показалось, заметил:

— Ты — редкая девушка.

Мы стояли по плечи в воде на некотором расстоянии друг от друга. После этих его слов мне показалось, что он еще отодвинулся. Может, рядом с чем-то редким особенно обостренно чувствуешь себя заурядным? Как же должны страдать сотрудники Лувра…

На всякий случай я ответила:

— Спасибо.

— Мне казалось, что уже не осталось тех, кто хочет просто быть женой и матерью…

— А разве я сказала, что хочу только этого?

— Нет? Мне показалось…

Почему-то мне очень хотелось, чтобы Кевин разобрался в том, какая я на самом деле и какой представляю свою будущую жизнь.

— Я вовсе не против того, чтобы состояться в каком-то деле, — заговорила я, как всегда, когда волновалась, немного сбивчиво. — Но само по себе это не может сделать меня счастливой. Без любви — нет.

Он что-то должен был ответить на это, но Кевин промолчал. Тогда я потребовала:

— А ты, Кевин? Можешь сказать мне? Как ты ощущаешь свое будущее?

— Ощущаешь? — переспросил он. — Интересно… Обычно говорят: как ты представляешь?

— Ну ладно, как ты это представляешь?

— Нет-нет! Мне-то как раз понравилось, как ты это сказала.

Я взмолилась:

— О господи, Кевин! Ты можешь просто ответить?

Шлепнув по воде, он запрокинул голову. Я тоже взглянула вверх, да так и замерла. Звездное небо над нами затягивало, хотелось лечь на воду и смотреть, смотреть, смотреть… Никто больше не подмигивал нам сверху, за нами внимательно наблюдали. И было как-то страшно не оправдать этого высшего интереса.

— А давай ляжем на воду, — неожиданно предложил Кевин. — Она удержит, не бойся.

Я восхитилась:

— Кевин! Нас посетила одна и та же мысль.

Его ладонь прижалась к моей спине. Сначала слегка, потом увереннее.

— Ложись, я поддержу.

«Подумать только: я лежу рядом с ним, на нас никакой одежды, и это не имеет ничего общего с сексом». — Меня даже развеселило это.

Оттолкнувшись ото дна, я попыталась лечь, однако ноги потянуло вниз, и я едва не ушла под воду, но Кевин успел подхватить меня. Он держал меня на руках посреди черного моря, и эта нежданная и ожидаемая минута, пока мы прижимались друг к другу, и была тем самым счастьем, о котором мы столько говорили в тот вечер.

— Такого Рождества у меня еще не было, — сказал он совсем тихо, но все звуки, что могли заглушить его голос, были сейчас так далеко.

Я прошептала в ответ:

— Как хорошо, что ты нашел эту бухту.

— Тебе нравится здесь?

— Мне нравится.

— Сейчас я положу тебя на воду. Просто расслабься, вода подхватит тебя.

— А тебе тяжело меня держать?

Он наклонил голову:

— Что ты… Совсем не тяжело…

Его шепот скользил по моим губам, я втягивала его дыхание, мы дышали одним воздухом… И все же я не могла не помнить о том, что не имею на это права. Все, что представлял собой Кевин, принадлежало другой девушке. Той, легконогой, похожей на богиню…

«Но этот час — мой», — убедила я себя и мысленно попросила у нее прощения. Потом… Может быть, уже завтра она получит его назад в целости и сохранности. Если захочет, конечно. А пока…

Кевин так и не положил меня на воду. Продолжая держать на руках, он стал чуть-чуть покачиваться, точно баюкал меня. Даже начал напевать что-то, хотя и уверял, будто у него совсем нет слуха. А я прижималась к нему всем телом, едва ощутимо терлась щекой о его влажное плечо, и мне было так хорошо, что не хотелось ничего большего. Только быть в его руках. Всю жизнь.

Но это не могло продолжаться бесконечно. Мы просто-напросто начали замерзать, хотя Кевин казался таким горячим… Я почувствовала, как он едва заметно передернулся, и спохватилась:

— Кевин, прости! Поставь меня на ноги. Я так разнежилась, что обо всем забыла.

Он снова прошептал:

— Самое удивительное Рождество…

— Мы этого не забудем, правда?

— Это уж точно.

Я произнесла торжественным тоном:

— Отныне в каждый рождественский вечер мы будем вспоминать этот остров, и это море, и… Ты — меня, а я — тебя. Правда, Кевин? Даже когда ты будешь с той девушкой. Обещай мне.

— Я просто не смогу этого забыть.

— И никогда не привози ее сюда, ладно?

Поставив меня на ноги, он немного помолчал:

— Она никогда и не поедет со мной никуда… Сознательно — не поедет.

— А как можно поехать бессознательно? — заинтересовалась я. — Ты собираешься усыпить ее хлороформом и привезти сюда в мешке?

Кевин рассмеялся:

— А это идея! Вообще-то я имел в виду, что мы опять можем оказаться здесь независимо друг от друга.

— Мы?

— То есть… Как мы с тобой.

Чтобы смыть разочарование, я окунулась с головой в теплую воду:

— А, вот ты о чем…

— Ты умеешь плавать? — вдруг спросил он.

— Плавать? Ну конечно. Немного.

— Тогда поплыли?

И он первым бросился вперед. Плыл Кевин с такой энергией, что я испугалась, будто он в считанные минуты достигнет горизонта и скроется от меня. Я даже взвизгнула от страха:

— Кевин! Не так быстро!

— Я только туда и обратно, — крикнул он. — Понимаешь, это необходимо!

И засмеялся, плеснув в меня водой.

«Да ведь он возбужден! — обрадовалась я. — Хоть как-то, но я действую на него».

Хотя это «хоть как-то» не очень меня устраивало, я все же почувствовала прилив бодрости. И погналась вслед за Кевином что было сил. Наверное, это не очень хорошо у меня получалось, потому что Кевин расхохотался, обернувшись и увидев, какие фонтаны брызг вылетают из-под моих ног.

— Да ты просто суперпловчиха! — крикнул он, блеснув зубами.

— Очень смешно!

— Догоняй, или я уплыву… Куда отсюда можно выплыть?

— Понятия не имею! Но только ты не смей меня тут бросать! А может, лучше вернемся на берег?

— Зачем? Ты уже устала?

В этот момент я хлебнула воды, которая на вкус оказалась не такой прекрасной, как на вид.

— Кевин! У меня все жжет в носу! Фу, как противно! Спаси меня!

— Ну, если ты так ставишь вопрос…

Подплыв ко мне, он произнес с сомнением:

— Вообще-то спасают, хватая за волосы… Но, по-моему, ты нисколько не паникуешь, так что…

И он приобнял меня, осторожно прижав. Так мы и поплыли к берегу, как единое существо, живущее в ритме любви. Моей любви.

Ступив на берег, мы оба бросились одеваться, точно лишенные защиты моря, сразу устыдились своей наготы. Друг на друга мы не смотрели, и мне подумалось, что мы ведем себя, как двенадцатилетние скауты, отбившиеся от своего отряда. Хотя некоторые двенадцатилетние сейчас куда смелее, чем мы…

«Если б я любила его чуть меньше, — подумала я с тоской, которая грозила испортить весь этот вечер, — мне ничего не стоило бы соблазнить его».

— Спасибо тебе за это Рождество, — сказал Кевин, когда я повернулась.

Я испугалась:

— Кевин! Ты говоришь так, будто мы сейчас распрощаемся…

— Нет. Я надеюсь, что отец пустит нас обоих.

Я изумилась:

— Ты предлагаешь нам спать втроем на одной кровати? Она, конечно, как аэродром, но…

— Мы с отцом охотно уступим ее тебе, — пообещал Кевин таким любезным тоном, словно мы были едва знакомы и не он только что рубил волны, чтобы успокоиться после иллюзорной близости со мной.

Я подумала: «Вот спасибо! Ему и в голову не приходит, что можно провести со мной и ночь. Она могла бы оказаться не хуже вечера».

— Сомневаюсь, что твой отец придет в восторг.

— В нем еще сохранилось кое-что от джентльмена, — заверил Кевин.

У меня вырвался смешок:

— Что именно?

— Вот увидишь, он будет не против.

«Он был бы не против и устроиться на кровати втроем», — убежденно подумала я, но Кевину решила этого не говорить. Он и так был невысокого мнения о своем родителе.

— А давай поспорим! — азартно предложила я. — Если он меня выставит, я еще и угощу тебя завтраком, а если…

Он перебил:

— Ясно. Завтрак за мной.

— Ты так уверен?

— Абсолютно.

— Знал бы он, что мы делаем на него ставки!

Кевин заверил:

— О, он и сам азартен до неприличия! Вчера он таскал меня смотреть петушиные бои. Проигрался в пух и прах. Я говорил ему, что не на того надо ставить.

Это неподдельно ужаснуло меня:

— Кевин! Не может быть! Ты смотрел, как птицы убивают друг друга?

— Все остались живы! В Таиланде это не такое уж жестокое зрелище. Здесь петухам не надевают железных шпор и лезвий на перья.

— А где-то надевают?!

— Да почти во всех азиатских странах! А тут им даже пытаются прикрыть природные шпоры, чтобы они меньше поранили друг друга. Надевают на ноги нечто похожее на боксерские перчатки. Они, между прочим, дерутся главным образом ногами. Кстати, петухи-бойцы здесь стоят по нескольку сотен долларов…

— Каждый?

— Каждый. Пойдем?

Мы медленно побрели по песку, продолжая говорить о петушиных боях, которые нисколько не заинтересовали бы меня, если б об этом рассказывал кто-то другой. Но в устах Кевина все наполнялось особым смыслом.

— Говорят, в Бангкоке есть магазин, где продают специальные намордники для таких петухов.

— Намордники?

— Скорее, наклювники. И специальные эластичные бинты для петухов.

— Тонюсенькие?

— Им тут же после боя дезинфицируют раны, зашивают. А еще перья из глотки вытаскивают.

Я засмеялась, представив эту картину.

— Ага, теперь тебе это уже не кажется таким ужасным? — Кевин вдруг поймал мою руку и переплел свои пальцы с моими.

Это была простая, почти детская ласка, но у меня от нее так пронзительно защемило сердце, что мне почудилось: оно вот-вот остановится. У меня и раньше были бойфренды, некоторые из них очень волновали меня, но еще ничье прикосновение не пронизывало меня нежностью насквозь. У меня даже в ушах зазвенело оттого, как жарко прихлынула к голове кровь.

Я вдруг ощутила себя деревом, сквозь которое текут земные соки, наполняя его жизнью, и из этой жизни уже готовы проклюнуться почки, уже набухшие наслаждением. По всему телу забегали мурашки, мне показалось, что даже волосы зашевелились от их движения и с готовностью затвердели соски, которых Кевин так и не коснулся в море. Он мог бы сделать это как бы нечаянно, я, естественно, и слова не сказала бы, но ему не пришло это в голову. Или он так хорошо владел собой?

Он и сейчас совершенно спокойно рассказывал, продолжая перебирать мои пальцы:

— Ты не поверишь, но для таких петухов даже выпускают специальные тренажеры! Беговые дорожки, как для людей. На них даже скорость регулируется. Стоят по двести двадцать долларов, это для тайцев немало.

— Для меня тоже, — выдохнула я, чтобы хоть что-то сказать. И даже не промахнулась с ответом.

— Да и для меня.

Я вдруг вспомнила:

— Кевин, а где ты подрабатываешь?

— Я… — Он заметно смутился. — Я нянчусь с маленькими детьми. А что? Мне нравятся дети.

— У меня от тебя голова кругом! — призналась я. — Ты и стихи пишешь, и петушиные бои смотришь, и детей нянчишь… Как это все в тебе уживается?

Он слегка стиснул мои пальцы, отчего у меня опять пронзительно напряглось в животе.

— Не знаю. Я — такой. Мне все это — в кайф, понимаешь? Тебе это не нравится?

— Наоборот, — ответила я коротко, а сама подумала: «Мне все в тебе нравится больше и больше. И мне в кайф быть с тобой, Кевин. Просто так — рука в руке».

Часть II

Кевин

1

Алисия… Сказочной красоты девушка со сказочным именем, как ты оказалась в моей жизни? Как свело нас время, которое обычно шутит так жестоко и разводит предназначенных друг другу в разных десятилетиях, а то и веках? Стрелки часов ненадолго превратились в волшебные, и мы встретились в той точке земного шара, где оба не должны были оказаться. По крайней мере, не одновременно…

Когда я увидел тебя в аэропорту, уже готовый сесть в самолет, чтобы с поднебесной высоты рассеять над землей прах моей обиды на отца, которого дал слово не видеть больше, мне показалось, что один из моих болезненных и сладких снов сместился в другую реальность. Сколько их было — этих снов о тебе?

За последние три года — все. Все с того дня, как мы встретились в первый же день занятий в колледже, но ты не заметила меня. Я солгал, что однажды увидел тебя в библиотеке и ты показалась мне смешной. Вернее, это действительно было, но гораздо позднее. А впервые я увидел тебя задолго до этого.

Тогда ты летела навстречу всему новому в твоей судьбе, вся золотая с синим, как тот сентябрь, картинно пестрый, исходящий кленовой яркостью. Я замер на краю рыжеватой песчаной дорожки, чтобы не помешать движению Чуда, и ты пронеслась мимо, не задев меня (к сожалению!). Только песчинки, легко взметнувшиеся от каблучков твоих туфелек, остались на носках моих ботинок. И никто из скудного числа моих новых приятелей еще не мог сказать: кто ты?

Потом были тоскливые блуждания по коридорам: вдруг встречу? И минутные замирания, когда ты пробегала мимо, а я, ослепший от внезапности озарения, прижимался к стене, боясь вымолвить хоть слово. Ты сама иногда бросала: «Привет!», и мчалась дальше. К другим — не столь безмолвным, не таким патологически робким. И ты была права каждым жестом, я не заслуживал, чтобы ты хоть на секунду задержалась около меня.

И вот случилось чудо из чудес: теперь ты рядом со мной, здесь, на этой земле, поразительной красоты, старое имя которой — Сиам — значило «улыбка». Она ждала твоей улыбки, Алисия. Твоей необыкновенной улыбки…

Эта страна тоже похожа на сказку, со своим Золотым королевским дворцом, с Троном тронов в храме Махамонтиен, троном, которого ты была бы достойна, Алисия. Правда, эта золотая лодка под золотым балдахином, поставленная на многоярусную платформу, неправильно сделана: она слишком глубока и скрывает короля от взглядов простых смертных.

Бог с ним, с королем, но если бы в этой лодке восседала ты, Алисия, тебя должен был бы видеть весь свет! Иначе на что еще любоваться этому бедному, изуродованному людьми свету?

Я готов смотреть на твое лицо часами, ловить намеки улыбок, вызванные глупостями, которые я болтаю и болтаю. От растерянности и ощущения полной никчемности радом с тобой — девушкой из мечты.

Я все еще не могу поверить, что это тебя я встретил в аэропорту Пукета, среди говорливых, маленьких тайцев — инопланетянку, пришедшую с миром… Что это тебя, как девочку к причастию, я вел к морю, которое ты видела впервые… И в отцовском домике это ты жевала радом со мной необыкновенно сладкие бананы, как давняя подруга, и, когда я, признаюсь, намеренно коснулся тебя локтем, ты не отпрянула в отвращении…

Да что там! Даже то, что ты заговорила со мной, вспомнила мое имя, уже можно считать чудом, ведь я был уверен, что во дворе колледжа ты бросала мне приветствие только из вежливости или по доброте, уловив мой умоляющий взгляд, а на самом деле понятия не имела, кто я такой! Я понимаю, что в этой чужой стране ты ухватилась за меня, как за жалкую соломинку, которая хоть чем-то может помочь. Как ты справилась бы одна?

Но я до безумия рад и этой незавидной на первый взгляд роли. На взгляд человека, не влюбленного в тебя… И я не устаю поражаться твоей храбрости, отчаянная амазонка, примчавшаяся в чужую, совершенно незнакомую страну спасать близкого тебе человека!

Алисия… Когда ты утром позировала отцу, который уступил тебе свою постель и радом со мной всю ночь провел в кресле, морской ветер трепал твои солнечные волосы, просторную юбку, скрывающую колени, которые я увидел совсем близко, уже на рассвете, когда мы прибежали к морю, и я ногой плеснул в тебя воду, а ты инстинктивным женским движением поддернула подол. Загорелые округлые чашечки колен блеснули, дразня и смущая, но ты уже рассеянным жестом поправила юбку, разочаровав меня, не насмотревшегося.

Хотя мне ли жаловаться и гневить судьбу! Мне — державшему тебя, обнаженную, в своих руках, трясущихся и холодеющих от соприкосновения с чудом. Все во мне тянулось к тебе в те минуты в море, хотело тебя, как ни одну из девушек, с которыми я был близок раньше.

Мои пересохшие от жажды губы тянулись к твоим, мышцы болели от того, как я сдерживался, чтобы не стиснуть тебя, не вжаться всем телом в твое… И каждую секунду казалось: все, больше я не выдержу, сейчас я вопьюсь обезумевшим дикарем в этот нежный рот, чтобы отведать сладкой слюны, горячей крови, всего, всего, что есть в тебе, Алисия!

Но ты так доверчиво расслабилась в моих руках, так по-детски наслаждалась покоем ночного моря и любовалась распахнувшейся во всем своем великолепии звездной бездной, что я не смог, не позволил себе нарушить твоей чистой неги.

И постепенно страсть уступила место тихой нежности, желанию баюкать тебя и петь колыбельные. Я вдруг отчетливо представил, какое это чудо — иметь маленькую дочь, похожую на тебя, и носить ее на руках, благоговейно втягивая младенческий запах кожи.

До сих пор я баюкал только чужих детей, и мне действительно нравилось возиться с ними, я не солгал тебе. Но свой ребенок — это ведь совсем другое. Только мне страшно подумать о том, что ты никогда не родишь мне этого чудесного ребенка…

Меня просто переполнило это желание оберегать и нянчить, потому я и осмелился взять тебя за руку — уже там, на берегу. Хотя, казалось бы, после того, как ты прижималась ко мне, обнаженная, это не Бог весть что, но на самом-то деле это куда более смелая ласка. По крайней мере, я сам ощущал это именно так.

Я шел по берегу, осторожно сжимая ее пальцы, такие тоненькие, и нес какую-то чушь про петушиные бои. Просто ничего другого в этот великий момент не оказалось в моей голове. Вот же ирония судьбы! Три года изучать все, что связано с величайшими произведениями искусства, а в главные минуты жизни от растерянности вспомнить лишь то, что связано с этим кровавым зрелищем, столь любимым всеми азиатами.

Алисию ужаснуло то, что я смотрел на это собственными глазами, и ничего не предпринял, чтобы остановить жестокое зрелище. Наверное, она увидела во мне древнего варвара, приходящего в неистовство от вида гладиаторских состязаний. Это я еще не сказал ей, что не только мой отец, но и я сам делал ставку на одного из петухов. Он проиграл. Бедный рыжий птиц…

На самом деле, у меня не так уж и кипела кровь, когда я болел за своего обреченного на поражение избранника. Я просто был чертовски зол на отца, не желающего возвращаться домой, и хотел чем-то отвлечься. Чем-то, что может увлечь по-настоящему. Я ведь еще не знал, что на следующий день встречу Алисию.

Твое дыханье наполняет ночь,

Которую готов я пить горстями.

Ничто иное не уймет той жажды,

Что жжет гортань сильнее час от часа.

Закрыв глаза, парю я над тобою,

И сквозь меня просвечивают звезды,

Которые окрасят твои сны

Пыльцою золотистой, как твой локон…

Это я написал уже ночью, когда она уснула в постели, которую без разговоров уступил мой отец (она проиграла спор!). Мы же с ним пристроились в креслах возле окна, и он сразу же уснул, если только не похрапывал нарочито, надеясь подсмотреть что-нибудь пикантное. Если так, то он был глубоко разочарован. За всю ночь я встал только один раз, чтобы попить воды, потому что близость Алисии иссушила меня.

Во сне она сбросила покрывало, и меня вновь охватила почти отеческая потребность заботиться о ней. Я осторожно укрыл Алисию, не потревожив сон, и, стоя возле нее, попытался представить, как все сложилось бы, если б я решился на невозможное и вместо одеяла накрыл бы ее своим телом…

Вдруг бы она прошептала, потянувшись, выгнувшись в полусне: «Кевин… Наконец-то. Я так ждала тебя! Ждала, ждала и уснула».

«А я все не решался потревожить тебя», — шепнул бы я в ответ.

Она упрекнула бы:

«Ну и напрасно. И почему ты такой нерешительный, Кевин?»

«Я такой только с тобой».

«Почему же, Кевин? Почему?»

И тогда я сказал бы:

«Я люблю тебя, Алисия. Я так давно люблю тебя. Кажется, я любил тебя еще до нашей встречи той осенью, когда все вокруг окрасилось в тон твоим волосам, твоим раскрасневшимся от быстрой ходьбы губам. Ты торопилась куда-то, ты пролетела мимо прекрасной стремительной птицей, знающей свою цель, уже разглядевшей свой райский сад. Но еще раньше, гораздо раньше я ощутил в себе эту любовь к тебе, которая теперь переполняет меня. И если я не перелью ее в тебя…»

Она тихо ахнула бы:

«Что это ты имеешь в виду, Кевин?»

«Ты знаешь, Алисия. Ты знаешь».

«Кажется, я догадываюсь…»

«Но… хочешь ли ты?»

«О господи, Кевин! Да я только этого и хочу!»

Мог бы состояться такой разговор? Хочется воскликнуть: а почему бы и нет?

Но скорее всего она подскочила бы на постели и быстро отползла к стене:

«Что ты здесь делаешь, Кевин?!»

«Прости, Алисия. Мне казалось, что тебе холодно одной в этой огромной постели».

«Кевин, — сказала бы она строго, — если б мне было холодно, я взяла бы одеяло».

«Я хотел сказать тебе…»

Но Алисия вскинула бы руку:

«Утром, Кевин. Ты не тот человек, с которым мне было бы приятно пошептаться в темноте».

И я отправился бы к своему креслу.

Что я и сделал, не унижая себя попыткой, заранее обреченной на неудачу. Потом достал свой блокнот и записал в него стихотворные строки. Неумелые, согласен. Где-то уже было это про звезды, просвечивающие — сквозь. И насчет золотистого локона — довольно банально, правда, у нее они именно такие, что тут поделаешь? Хотя все равно плохо, плохо, я это понимаю, но ведь это одни из первых моих стихов. Сколько их всего? Но сколько бы ни было, все они посвящены ей, Алисии.

А лучше бы я учился рисовать, ведь она так загорелась желанием увидеть свой портрет. Бедная моя девочка, как же так вышло, что никто до сих пор не нарисовал тебя? Что же они изображают на своих холстах, если не замечают твою ускользающую от повседневности красоту?

Поразительно, но этой ночью я не видел тебя во сне. Наверное, потому, что тобой был наполнен весь прошлый день, и потому, что я слишком спешил проснуться, чтобы начать следующий, великолепный и неповторимый, в котором тоже должна была быть ты.

И утро не обмануло меня: проснувшись в своем кресле, я сразу увидел тебя, все еще спавшую в новой для тебя постели. Но какие-то недоступные мне сны уже связали тебя с этим ложем мистическими нитями, и ты никак не хотела просыпаться. Возможно, тебе снился тот парень, о котором были твои стихи и которого тебе так хотелось видеть на моем месте — под звездами среди волн. Он должен был прилететь сюда с тобой…

Почему же ты так же скрываешь от него свою трепетную, несовременно-утонченную любовь, как и я от тебя свою? Зачем тебе таиться? Невозможно представить человека, который не преисполнился бы гордости, узнав о твоих чувствах к нему. Счастливчик, погруженный в неведение, должен ли я помочь тебе?

Пока я размышлял об этом, ты проснулась и издала, потягиваясь, совсем не мелодичное кряхтение. Как младенец, отдавшийся во власть своих ощущений. Это насмешило меня и вместе с тем вызвало умиление, напомнив шекспировское:

А тело пахнет так, как пахнет тело,

Не как фиалки нежный лепесток…

Вот какой потрясающей простоты надо добиваться в поэзии, а не сочинять вирши о звездах. Мы оба этим грешим, но, возможно, это болезненное пристрастие к красивостям пройдет, а Красота останется. Твоя красота.

Она засияла улыбкой на твоем еще сонном лице, когда ты приподнялась и увидела меня. Хотя не во мне было дело, я понимаю, ты улыбнулась всему этому миру. И радостно сказала:

— Слава Богу! На секунду мне показалось, что все это был только сон.

Догадавшись, о чем ты говоришь, я успокоил:

— Нет, море все еще рядом.

Ты как-то загадочно усмехнулась и спросила, куда подевался мой отец.

— Понятия не имею, — ответил я. — Когда я проснулся, его уже не было.

Я не замечал того, что то и дело потираю шею, затекшую за ночь, проведенную в кресле. Но ты сразу углядела это и поманила рукой:

— Иди, помассирую.

Ты — сама естественность. В предложении прийти к тебе в постель, ты не увидела ничего неловкого, и я тоже сделал вид, будто совсем даже не разволновался, проделав путь в семь шагов до кровати. Я присел на край, глядя на тебя — совсем утреннюю, такой я еще не видел, но ты энергично скомандовала:

— Поворачивайся спиной.

И встала на колени, чтобы удобнее было массировать. Я спиной чувствовал теплые касания твоего живота и ног, и едва сдерживался, чтобы не повернуться и не обхватить тебя. Вызвало бы это у тебя ужас и отвращение? Или ты просто засмеялась бы, оттолкнув:

— Эй, Кевин! Что это взбрело тебе в голову?

Я не посмел узнать ответ.

Пальцы у тебя оказались крепкими и ловкими, и я посоветовал тебе на всякий случай приобрести и профессию массажистки, если литература тебя не прокормит.

Ты лукаво спросила:

— А ты станешь моим постоянным клиентом? Кто знает, может, единственным…

Я бодро заверил:

— Да у тебя от клиентов отбоя не будет! Но я-то обязательно…

— Когда мы вернемся домой, — ты почему-то понизила голос, — все опять будет по-старому, да? Как будто мы и не были здесь? Да, Кевин?

Мне хотелось сказать, что все зависит только от тебя, и если тебе захочется, чтоб я оставался твоим другом… Но я понимал, что это нереально. Что стоит нам оказаться в Америке, все, что я напридумывал себе здесь, все эти звезды погаснут. Ты и не вспомнишь обо мне, ведь там тебя ждет Он. Даже если не ждет, он все равно там будет. И об него, как о мол, разобьются все наши теплые волны.

— Скорее всего, — ответил я.

На миг твои пальцы разжались, как будто я обидел тебя, но ведь на все была твоя воля. И ты сама это знала. И все же сказала:

— Глупо. Тебе не кажется?

— Жизнь вообще не очень умно устроена.

— Ты считаешь?

— Нами, конечно, Бог все задумывал иначе, — добавил я, чтобы не гневить Его, подарившего мне эти несколько дней, которыми я буду жить еще много лет. Все — сколько их мне отпущено.

Ты вдруг заговорила серьезно:

— Знаешь, однажды я напишу книгу. Наверное, не так скоро, надо еще созреть до этого. Но я обязательно ее напишу.

— О чем будет эта книга?

— Тебе действительно интересно?

«Как и все, что связано с тобой», — хотелось ответить мне, но это было невозможно. Я не имел права смущать тебя и все портить. Ведь ты доверила мне себя не для того, чтобы еще утешать меня в моей безнадежной любви.

— Может, тебе покажется банальным, — застенчиво проговорила ты. — Но это книга будет о любви.

— Все книги в мире — о любви. Или об ее отсутствии, — заметил я.

— Это верно. Но моя будет только о любви. Хотя, наверное, так не бывает. Всегда приплетается что-то еще. Мир вечно вмешивается в отношения двоих.

Я подумал: «Если они есть, эти отношения…»

— Я напишу, как сложно бывает человеку сказать о своей любви. Казалось бы, чего проще… Да, Кевин? Но что-то мешает. Неуверенность, что твои слова будут поняты правильно… Или напротив: уверенность, что они не найдут отклика. И тогда начинает казаться, что неведение куда лучше. Ты еще не получила отказа, и можешь тешить себя мечтами… Вот о чем будет эта книга.

У меня вырвалось:

— Я мог бы стать ее соавтором.

— В смысле?

— Я знаю все это, может, даже лучше тебя.

Ты печально покачала головой, я почувствовал движение твоих длинных волос по моим плечам:

— Не лучше, Кевин.

Потом ты сказала, что массаж окончен, и ушла в душ. Ты выглядела такой грустной, что мне было больно смотреть на тебя. И хотелось немедленно выпытать телефон того идиота, который не чувствовал твоей любви, и все сказать ему за тебя. Но тогда для меня сейчас же и кончился бы этот, растянувшийся на дни, миг счастья. И, признаюсь, я смалодушничал.

Все это утро было овеяно грустью, хотя солнце сияло с той же неудержимостью. Но ощущение было такое, будто туча затаилась уже поблизости и вот-вот небеса померкнут. Наверное, в твое душе уже был мрак, и ты спрашивала себя: «Что я делаю здесь, рядом с чужим мне человеком? Когда тот — любимый — за тридевять земель отсюда. И мне хочется одного — быть рядом с ним».

Но необходимость отыскать сестру все еще держит тебя на Пукете, и я благодарен Сьюзен за то, что на время она исчезла из нашего поля зрения. Уверен, ничего плохого с ней не случилось.

Когда мы пили кофе, мешая его терпкий аромат со свежим морским ветром, ты, глядя на спокойные волны, неожиданно сказала:

— Надо бы расспросить местных рыбаков: попадалась ли кому-нибудь из них в сети Русалочка… Ты ведь читал в детстве сказку о ней?

Мне не пришлось вспоминать. Тебе я не признался, но когда-то я плакал над томиком Андерсена.

— Конечно, — только и сказал я.

Подставив лицо ветру, ты негромко сказала:

— По-моему, это самая печальная история на свете. Куда там Ромео и Джульетте! Они любили друг друга, они были счастливы, хоть и недолго. А Русалочка все отдала ради своей любви, а принц так ничего и не понял. И выбрал другую. Почему так бывает?

Я не удержался:

— Это ты мне скажи — почему?

— Если бы я знала… Говорят: сердцу не прикажешь. Вот и все. Что тут поделаешь? Остается только, как Русалочке уплыть в море и затосковать навечно. Или та сказка закончилась по-другому?

Пришлось признаться, что я тоже не помню, и тогда ты произнесла с отчаянием:

— И почему это люди всегда забывают самое важное?! Если б мы помнили сказки, которые читали в детстве, мы были бы лучше, правда?

И с этим невозможно было не согласиться…

Прорвавшись сквозь дымку грусти, окутавшей нас, к нам присоединился мой отец, громогласно сообщивший, что день прекрасен, хотя это мы видели и без него.

— Да что это с вами? — возмутился он, всмотревшись в наши лица. — Что за уныние без причины? Надо вам позавтракать хорошенько, вот что!

У него все объяснялось элементарной необходимостью подкрепиться. Ему самому, как я заметил, это и в самом деле здорово помогало.

После того как мой отец был так любезен ночью, ты не смогла отказать ему в желании нарисовать твой портрет. Да и не хотела. И у меня тоже язык не поворачивался отговаривать тебя…

Там, на берегу, где отец поставил тебя у самой кромки воды, я сел на песок — поодаль, чтобы не мешать, но, представляя, что сижу у самых твоих ног. И ветер вступил со мной в сговор, забавляясь твоей юбкой, твоими волосами. Он заставлял тебя запрокидывать руки, выгибать длинную шею — ты пыталась удержать волосы. Свои прекрасные, тонкие, как паутина, легкие волосы…

Мелкие брызги достигали моего лица, которое пылало, разгоряченное твоим и узнанным, и неузнанным теплом. Я отирал их ладонью и думал: до чего ж это несовременно — все, что происходит с нами! В моде цинизм и поспешность. Секундная страсть и забвение на годы. Сумел бы я забыть близость с тобой, если б такая прихоть под действием азиатского солнца вдруг взбрела тебе в голову?

Господи, о чем я? Такая девушка и бездарный, несостоявшийся художник. Только в душе — художник, на деле же — ни одной картины. Все в воображении, и ничего на холсте. Пора признаться, что это зависть к таланту отца погнала меня в эту страну-улыбку, только мне эта улыбка не сулит ничего доброго.

Вот он рисует мою любовь, а я сижу без дела, как необученный пес, которому нечем заняться. Когда портрет будет готов, она придет в восторг, наверное, чмокнет его в бороду, и они оба будут счастливы. А что будет со мной? Впрочем, кому есть до этого дело?

— Ты уже пытался что-нибудь узнать о сестре Алисии? — спросил я у отца.

Он услышал меня не сразу, увлеченный своим делом, которое любил всерьез.

— А? Ты мне?

— Пропавшая девушка, помнишь? Ты обещал помочь в ее поисках.

Странно усмехнувшись, отец проговорил, пристально вглядываясь в лицо Алисии:

— Не спеши торопиться, сын мой. Иногда лучше промедлить, чем поспешить.

Меня вывел из себя его наставительный тон:

— О чем ты говоришь? Не спеши… Да Алисия уже с ума сходит!

— Вот это верно, сынок! — У него опять вырвался неприятный смешок, который он, как слюну, отер рукой. — Эта девочка действительно сходит с ума…

— Мистер Райт! — одернула она.

Признаюсь, я не слышал прежде, чтобы ее голос звучал так холодно.

— Тебя, похоже, забавляют все человеческие несчастья, — сказал я отцу.

Тут он уже не стал смеяться.

— Не все, дорогой мой. Только надуманные, — отрезал он тем тоном, каким заявил мне вчера утром, что ноги его больше не будет в Штатах.

И сразу пояснил:

— Я не исчезновение сестры имею в виду. Это огромное горе. Огромное!

Он так протянул последнее слово, что стало ясно: истинного сочувствия Алисии от него не дождаться. Даже его собственные дочери не могли на это рассчитывать, в этом я уже убедился.

— Не беспокойтесь, сын мой, я поспрашиваю тех, кто может что-нибудь знать, — заверил он, не отрываясь от работы. — Такие найдутся…

— Ты обещал это еще вчера.

— Но вчера и без того выдался насыщенный вечер. Разве нет? Не каждый день ради девушки пожирают бокалы. Даже ради такой очаровательной девушки, — добавил отец с легким поклоном.

Алисия резко спросила:

— Откуда вы знаете?

— Это же крохотный остров! А от того ресторана я и вовсе в тот момент находился в двух шагах. Мы выпивали на открытой веранде с двумя французскими моряками. Оба тысячу раз бывали в Бангкоке и ни разу на Пукете. Я обещал продемонстрировать им все его прелести. Кстати, дети мои, если вас интересует тайский массаж, тут кругом массажные кабинки. Чудесная…

Я прервал его:

— Не интересует.

Кто мог сделать мне массаж лучше Алисии? Но отец этого, конечно, не мог знать.

— Нам нужно только найти девушку. И мы тут же вернемся домой.

Скривив губы, отец умело изобразил глубочайшее разочарование:

— Тебя ничем не увлечь, сын мой. Неужели ты и впрямь холоден, как рыба?

— Что?!

— Мой сын… Даже не верится! Можно ведь развлекаться попутно! Ты не догадывался? Необязательно жертвовать ради этого главным.

— Но есть риск, что, главное постепенно станет попутным! И с чего это ты взял, что я холоден?

Он прищурился, посмотрев на меня:

— Не вижу страсти.

— Я сижу и смотрю, как ты работаешь, в чем тут может проявить себя страсть?

Не ответив, он озабоченно взглянул на небо:

— Что-то чайки сегодня мечутся.

Алисия запрокинула свою золотую голову и удивленно подтвердила:

— В самом деле… Так и носятся туда-сюда. Перед штормом так бывает?

— Бывает, — согласился отец.

— Не похоже, чтобы он мог начаться, море такое спокойное. Если только к вечеру… Знаете что? Я предлагаю вечером развести на берегу костер. — Она посмотрела на меня вопросительно. — А почему нет? Прямо здесь.

Отец неприятно хохотнул:

— Очень романтично!

Она строго взглянула на него:

— Романтично не значит смешно.

— Упаси вас Бог! Разве я сказал, что это смешно?

— Вы засмеялись!

— От радости за вас, дети мои!

Я посчитал нужным вмешаться, чтобы Алисии не пришлось отбиваться в одиночку:

— У тебя будет возможность порадоваться за нас, когда мы найдем Сьюзен.

— Кого? — не понял он.

— Так зовут сестру Алисии.

— Ах, у нее даже есть имя?!

Ему уже трудно было чем-нибудь огорошить меня, но я не думал, что отец будет так бестактен с девушкой, несущей в себе горе. Алисия долго смотрела на него молча, потом неожиданно попросила:

— Кевин, ты не мог бы отойти ненадолго? Мне нужно кое-что сказать мистеру Райту.

— Ты уверена, что тебе не нужна помощь? — спросил я, поднявшись. Мне не хотелось уходить.

— Это мне сейчас будет нужна помощь! — выкрикнул отец с деланным страхом. — Не удаляйся далеко, сынок, ты можешь мне понадобиться.

— Алисия?

Она взглянула на меня только мельком:

— Все в порядке, Кевин, успокойся. Ни с кем ничего не случится.

Хоть я и заверял ее, что она вполне может остаться с моим отцом наедине, то, что это произошло на самом деле, оказалось чертовски неприятно. Конечно, они оставались в поле моего зрения, но я не слышал ни слова из того, что они говорили, — неумолчный голос моря заглушал все остальные звуки. Украдкой оглянувшись, я увидел, как Алисия о чем-то спросила, а отец рассмеялся и кивнул, потом быстро заговорил. Она опустила голову. Что он там нес?!

«О чем? О чем они говорят? Что за секреты могут быть между ними?» — Мне хотелось броситься в воду, чтобы пожар, разгоравшийся внутри, слегка поугас. Я не мог вернуться, пока во мне все плавилось от негодования.

Я шел и шел вперед, больше не оборачиваясь, а пустынный берег казался бесконечным, хотя еще час назад я думал, что на Пукете и метра не осталось не занятого пляжем. Меня охватило постыдное ощущение, будто я, как трусливый, проклятый судьбой рыцарь, бегу от дракона, похитившего мою прекрасную принцессу. И самым обидным в этой ситуации было то, что принцесса сама захотела остаться с драконом.

2

Неожиданно и долгожданно ветер донес до меня ее зов, чудом пробившийся сквозь волнение моря:

— Кевин!

Три года я вынашивал этот звук в мечтах. Три года я сам шептал по ночам, пытаясь услышать в своем голосе интонации Алисии: «Кевин!» И вот — сбылось. Если только это не ветер подшутил надо мной.

Я обернулся. Она махала мне рукой, призывая вернуться. Меня поразило, как далеко я успел уйти. Как долго они разговаривали… Как раз в тот момент меня впервые охватило это немного путающее ощущение, будто из-под ног уходит земля. Но тогда я не понял истинной причины этого.

Стараясь особенно не спешить, так как не было похоже, что Алисии нужна помощь, я пошел назад. Отец не смотрел в мою сторону, он продолжал работать, что-то напевая под нос, — я различил это приблизившись. И я невольно испытал благодарность за то, что он не смеется надо мной — изгнанным и возвращенным.

То, что я увидел с другого ракурса, было не менее прекрасно: борясь с теплым ветром, Алисия чуть подалась вперед и была похожа на маленькую, отважную сирену, ведущую вперед огромное судно. Я хотел бы уплыть на нем подальше от этого цветущего и благоухающего берега. Не только от своего отца, от всего мира.

— Я скоро закончу, — сообщил отец, когда я приблизился достаточно.

Мне захотелось проявить великодушие:

— Я не тороплю.

— У Алисии закружилась голова.

По его тону стало ясно, что он не доволен этим. Избалованная американская студентка мешает его работе. Тогда и он не понимал еще, что происходит.

— Она уже устала с непривычки…

Отец взмахнул рукой:

— Все! На сегодня хватит. Что-то уже вырисовывается… Можете веселиться, дети мои.

Это была очередная бестактность с его стороны, но Алисия и бровью не повела. Казалось, отец не раздражал ее так, как меня.

Проводив его взглядом, который, наверное, не понравился бы ему, я спросил:

— Ну, как тебе работать моделью?

— Ничего, — отозвалась она рассеянно. — Наверное, в студии позировать скучнее.

— Наверное. Я не позировал.

Алисия рассмеялась. Смех у нее совсем девчоночий — открытый и звонкий. Мне кажется, что точно так же она будет смеяться и в пятьдесят лет. Неужели ей когда-нибудь исполнится пятьдесят?

— Пройдемся? — Она указала головой вдоль кромки воды и вдруг остановилась. — Вот опять! Тебе сейчас не показалось, что нас качнуло? Даже ноги подкосились… Наверное, это близость моря так на меня действует? У меня может начаться морская болезнь на берегу?

— Вряд ли. У меня, кстати, тоже, с головой творится что-то неладное.

— Это из-за вчерашнего придурка, — сказала она убежденно. — Меня всю ночь мучили кошмары.

— Странно…

— Что именно?

— Ты проснулась и сказала: «Слава Богу!» И что мол, ты подумала, будто тебе это только приснилось. Так это ты о Форстере говорила.

Она непритворно возмутилась:

— С ума сошел?! Просто под утро мне приснилось… кое-что другое. Вот я так и сказала. Форстер! Придумал же! Это как раз и был мой кошмар.

— Ну, извини. Он ведь красивый мужик.

— Просто потрясающе красивый! — согласилась Алисия, не понимая, что бьет меня прямо по сердцу. — Но псих полный. От таких нужно держаться подальше…

Она улыбнулась мне:

— А ты, наверное, вообще не спал?

Я заверил, что спал, но Алисия усомнилась:

— В кресле-то? Разве можно уснуть в кресле?

— Отец храпел всю ночь…

— Ну, ему-то все нипочем! Ты не скажешь мне, почему он так не хочет возвращаться домой?

— Не домой. Он не хочет жить в Америке.

Она спросила с трогательной обидой в голосе:

— Почему?

Может, следовало пощадить ее патриотические чувства, но я решил сказать ей правду:

— Он презирает все американское. Снобизм. Притворство. Самонадеянное вмешательство в жизнь любой из стран этого мира. Тебе самой это по душе?

Алисия ушла от ответа:

— Они разведены? Твои родители?

Это была больная тема, но Алисия спросила об этом с таким подкупающим простодушием…

— Он почему-то не хочет разводиться. Он шантажирует мать, понимаешь?

— Нет. Каким образом?

— Говорит, что не даст денег моим сестрам на обучение, пока мать не переедет к нему. Сюда.

Алисия остановилась. Личико ее стало серьезным и пытливым. Почему-то ей очень хотелось разобраться в этой ситуации.

— Так он хочет, чтобы они были вместе? А я-то думала… Тогда почему же она не переезжает?

— Жить здесь? Алисия, но ведь это курорт! Оглянись: здесь не живут, а отдыхают.

— Но она любит твоего отца?

Пришлось признать:

— Любит. В том-то и беда.

Она вздохнула:

— Ничего не понимаю. Если твоя мама его любит, то какая ей разница, где жить? Да хоть на Аляске, лишь бы вместе с любимым!

— Но там у нее работа! — У меня, видимо, не хватало слов, чтобы все стало понятно, или находились не те. — Она ведь журналистка, ей хочется быть в гуще событий, а здесь совершенно ничего не происходит.

Алисия слегка приподняла брови, и я тут же вспомнил, что уже произошло.

— Ох, извини… Как-то вылетело из головы!

— Что?

— Ну… На секунду я совсем забыл про твою сестру. Извини меня.

— Про мою сестру, — опустив голову, повторила она каким-то странным голосом.

Потом быстро взглянула на меня:

— Кевин! А если бы не было у меня никакой сестры? То есть если бы с ней ничего не случилось? Ты остался бы здесь, если б я просто попросила?

И вдруг простонала, не дождавшись ответа:

— О господи, опять он!

Крутанувшись на песке, я увидел, как к нам приближается Гарри Форстер, с которым наивно надеялся больше не встретиться здесь. На этот раз он был в светлых шортах и открытой майке, но мне показалось, что выглядел он не менее импозантно.

— Приветствую вас, молодые люди! — громко сказал он еще издали и помахал загорелой рукой. — Уверен, вы надеялись больше не увидеть меня, но я сознательно искал вас все утро.

Алисия процедила сквозь зубы:

— Сейчас будет извиняться.

Остановившись в двух метрах от нас, Форстер сделал серьезное лицо:

— Прошу простить мне вчерашнюю выходку. Прежде всего, прошу вас, Алисия. Вчера я выпил лишнего, вы, наверное, догадались…

— Как ни странно, нет, — призналась она и обратила ко мне повеселевший взгляд. — Правда? Если честно, мне вы показались не пьяным, а…

Форстер оживленно закончил за нее:

— А просто сумасшедшим!

Алисия расхохоталась, хотя в голосе ее зазвучали виноватые нотки. В отличие от нее, я что-то не особенно воспрянул духом.

— Мы принимаем ваши извинения, — сказал я так, чтобы он это почувствовал. — А теперь позвольте нам продолжить наш разговор.

— О чем речь? — с нахальной самоуверенностью поинтересовался Форстер.

Вопросительно наклонив голову, Алисия смерила его взглядом, потом неожиданно призналась:

— О любви.

Скорее всего она сознательно не упомянула, что мы говорили только о любви моих родителей. Но то, как это прозвучало, мне понравилось.

Гарри картинным жестом хлопнул себя по лбу:

— Ах, я — старый осел! О чем же еще двое молодых людей могут разговаривать возле моря?

— О чем угодно, — осадила его Алисия. — Если вы думаете, что это единственная тема, которая интересует в нашем возрасте…

Он усмехнулся:

— Прекрасная Алисия, все преимущество моего возраста в том, что я все знаю про ваш, а вы…

— Все верно, — перебил я. — Но мы все узнаем в свое время, не так ли? А теперь нам пора…

— Никуда вам не пора! Нечего вам тут делать, кроме как валяться на пляже и заниматься любовью.

У меня вспыхнули уши, и Форстер засмеялся, заметив это. Но Алисия не поддержала его. Она ответила даже несколько грубовато:

— Не ваше это дело, мистер Форстер.

Он галантно поклонился:

— Вы запомнили мое имя! Это больше того, на что я мог надеяться. Но, прошу вас, зовите меня Гарри.

Тут она сдалась, наверное, ей стало неловко за себя, хотя он заслужил и не такое:

— Хорошо. Гарри.

— Спасибо, — ответил он, уже не кривляясь. — Но, чтобы окончательно загладить свою вину, я должен подарить вам прогулку на яхте.

— Ничего вы не…

Я даже не успел договорить, потому что Алисия восторженно вскрикнула:

— На яхте?!

— Она не такая уж огромная, но, надеюсь, вам понравится.

Алисия посмотрела на меня умоляюще:

— Кевин, я никогда не бывала на яхте.

Я тоже не был… Но принять приглашение Гарри Форстера! Разве это возможно после вчерашнего?

Она между тем лукаво спросила:

— А вы обещаете, что не будете поедать фужеры и рюмки?

Он засмеялся так, будто действительно был счастлив. Я подумал, что, может быть, Гарри Форстер и не притворяется. Все-таки Алисия была потрясающе красивой девушкой, он вполне мог влюбиться в нее с первого взгляда. Как я когда-то…

Но смотреть на него отныне, как на товарища по несчастью, мне было не под силу. Никогда мне не стать христианином до мозга костей, и, надо признать: я не особенно и старался.

— Мы будем угощаться лучшими фруктами, которые только найдутся на этом острове. Самыми спелыми! — весело пообещал Форстер.

И тоже просительно посмотрел на меня:

— Кевин, вы не против прогулки по морю?

— А если бы я был против?

Алисия перестала улыбаться:

— Я не поехала бы.

— Почему? — вырвалось у меня.

Она, конечно же, не могла ответить так, как мне хотелось, как просило того мое сердце. Алисия просто чувствовала, что она в долгу перед человеком, который остался на этом острове из-за нее. Хотя реально я еще ничем ей не помог…

— А ты не понимаешь? — спросила она.

И такая тоска прозвучала в ее голосе, что мне захотелось немедленно освободить ее от опостылевших пут придуманного долга.

— Не чувствуй себя обязанной, Алисия. Ты вовсе не должна повсюду таскать меня за собой. Я найду чем заняться, пока ты катаешься на яхте.

— Кевин!

— Кевин, вы действительно не хотите поехать с нами? — произнес Гарри каким-то странным тоном.

Я сразу забеспокоился:

— А вы что, не можете гарантировать полной безопасности Алисии?

— В каком смысле? — опешил он. — Что такое вы подумали, интересно знать?

Алисия махнула рукой:

— Да ничего со мной не случится, о чем ты? Но дело не в этом, Кевин.

Мне захотелось попросить: «Просто скажи, что ты хочешь, чтобы я поехал с тобой. Просто скажи!» Но тут раздался зов моего отца.

Он выкликал мое имя на бегу и размахивал какой-то бумажкой, оказавшейся телеграммой.

— Миранда! — проревел он.

— Какая Миранда? — насторожилась Алисия.

— Это моя мать!

Я бросился ему навстречу. Но отец вопил так, что слышно было на всем побережье.

— Она прилетает! Сюда, понял ты, сукин сын?! То есть… Нет, конечно, не сукин… Она прилетает через час! Мы должны немедленно отправляться в аэропорт.

— А как же… — растерянно начала Алисия и замолчала, закусив губу.

Я обернулся к Форстеру:

— Мы можем отложить нашу поездку на завтра? Не думаю, что за день погода испортится. Здесь всегда штиль, насколько я успел заметить.

Он покачал головой:

— Завтра я отправляюсь в Малайзию. Меня уже ждут там друзья.

Лицо Алисии выразило такое отчаяние, что у меня само вырвалось:

— Покатайся с ним. Я обязательно должен встретить мать. Проследить, чтобы они оба с ходу не наговорили глупостей, понимаешь?

— Конечно.

Мне показалось, что она не выглядела особенно счастливой оттого, что прогулка по морю все-таки должна была состояться.

Отец нетерпеливо позвал:

— Поехали, Кевин. Этот джентльмен позаботится о нашей девочке.

Этого я и опасался. Голливуд приучил нас к тому, что если кто-то обещает женщине позаботиться о ней, то именно он и оказывается маньяком-убийцей.

— Поезжай, Кевин, — сказала Алисия каким-то усталым голосом. — Я же все равно не могу поехать с вами, правда? Это было бы…

Она не закончила фразу, и по дороге я развлекался тем, что придумывал варианты. Хотя «развлекался» это сильно сказано. Я грыз ногти от ревности, кусал губы и распалял свое воображение сценами, которые могли в этот момент происходить на яхте Форстера. Наверняка эта яхта была красива, как он сам.

Я ненавидел его, я ненавидел Алисию, которой наверняка было там весело. Была четверть часа, когда я желал им утонуть на этой чертовой яхте. Всю свою жизнь я помнил эту четверть часа…

3

Это случилось, когда мы были уже на полпути к аэропорту. Встречные машины внезапно начали тормозить и сигналить, кто-то выскакивал прямо на дорогу, другие разворачивались и жали на газ.

— Да что происходит? — Отец тоже дал по тормозам, но я успел оглянуться прежде, чем мы остановились.

В первое мгновение мне почудилось, будто мы взлетели над землей и перевернулись так, что море оказалось вертикальной стеной. Подвижной, живой стеной, которая надвигалась на нас. Не слишком быстро, как мне показалось, но неумолимо.

Выскочив из машины, я уставился на это грозное чудо. Кажется, я даже забыл, что надо дышать, забыл обо всем на свете. Гигантская волна ползла к нам диковинной коброй, перед которой люди оцепенели, как кролики.

— Цунами! — заорал отец. — Быстро в машину!

— Нет! — внезапно очнувшись, завопил я в ответ. — Мы должны вернуться! Алисия! Она же сейчас на яхте!

В голове у меня заколотилось, разрывая виски: «И это я пожелал им смерти!»

Тогда он зарычал:

— Идиот, в машину! Я к ней и еду!

Только когда мы рванули назад, я спросил, с трудом справляясь с трясущимися губами:

— Почему ты решил ехать за Алисией, а не в аэропорт? Не за мамой?

Его лицо было незнакомо суровым, почти злым.

— Аэропорт далеко от моря, — ответил он отрывисто. — Туда волна не дойдет. А вот… Черт возьми! Ведь было так спокойно! Если они уже…

Он не договорил, и так все было ясно. Меня охватил ужас оттого, как медленно мы двигались назад, хотя машина неслась с запредельной скоростью. Но мне уже было ясно, что цунами опередит нас.

Я твердил про себя: «Только бы они не успели выйти в море… Только бы они оказались на берегу… Тогда еще можно убежать… Забраться на крышу высокого отеля…» Я посмотрел на отца:

— Твой коттедж может пострадать.

— Пострадать? — Он оскалился. — Да его смоет к чертовой матери! Плевать.

— Там же твои работы…

Его голос от злости звучал, как лай:

— Плевать! Я хочу спасти девушку моего сына. Хоть это я должен сделать для своего ребенка!

Я сглотнул горечь:

— Вообще-то она не моя девушка. Господи! Смотри, волна уже до самого неба!

— Не его девушка… У тебя вообще есть что-нибудь в голове, сын мой? — все сильнее сжимая руль, проговорил отец сердито. — Неужели ты до сих пор не понял, что она с ума по тебе сходит?!

— Алисия?

— А то кто же? Алисия? — передразнил он. — Ради кого, думаешь, она примчалась на Пукет, а?

— Но у нее же…

Он посмотрел на меня с жалостью:

— Бедный мой дурачок. Вся эта ее жалкая ложь про сестру просто белыми нитками шита… Нет, мы опередим тебя, чертова ведьма!

Это он выкрикнул, обращаясь к огромной волне, от которой я не мог оторвать глаз. Это зрелище завораживало. Если б не отец, я, наверное, с места бы не сдвинулся… Стоял бы и смотрел, пока меня не смыло.

До меня даже не сразу дошло, что он сказал про Алисию: цунами лишило меня возможности соображать. Я спросил только минуты через две:

— Хочешь сказать, я ей не безразличен?

«Алисия любит меня?» — это потрясло меня не меньше, чем наступление моря, и, чтобы поверить в это, я повторил про себя несколько раз: «Алисия любит меня… Так все это: стихи, будущая книга, это что — обо мне?! Не может быть. Господи, если бы я знал раньше…»

Отец отозвался тоже не сразу, впрочем, время как-то сплющилось и растянулось, придавленное ужасом. Нам навстречу неслись машины, бежали полуодетые люди с одинаково перекошенными лицами, напомнившие мне знаменитое полотно русского художника Брюллова «Последний день Помпеи». Многие что-то кричали нам, наверное, пытались предупредить, хотя трудно было представить, что можно было не заметить приближения этой великолепной смерти.

— Это надо рисовать, — простонал отец и ударил по рулю. — Зачем вы только явились сюда?! Я бы сейчас мог быть там и…

— И тебя смыло бы.

Он мгновенно остыл:

— Тоже верно.

Я попытался пошутить:

— Считай, что я спас тебе жизнь.

Но отец отозвался серьезно:

— Не ты, сынок. Миранда. Причем нам обоим, если, конечно, нас все-таки не смоет к чертовой матери! Если б она не прилетела, мы бы сейчас были на самом берегу. Господи, а ведь она уже прилетела!

— Она все поймет, — заверил я.

В его голосе оптимизма не было:

— Надеюсь.

— Наверное, она вообще все поняла о тебе, раз прилетела сюда.

— Хотелось бы верить.

— А когда я улетал, она еще здорово злилась. Вот не подумал бы, что она примчится!

— Может, она прилетела из-за тебя? А я-то уже обрадовался, дурак старый!

— Зачем ей лететь за мной, если я уже сам собирался возвращаться? Я ей звонил.

Меня всего трясло от возбуждения и страха, и голос срывался. Но мы все равно пытались говорить о чем-то, чтобы поддерживать остатки трезвости ума. Наверное, если б мы замолчали, я завопил бы от ужаса.

— Мы должны успеть, — рыкнул отец.

Я попытался представить, что же мы сможем сделать, даже если опередим волну и первыми найдем Алисию. Сумеем ли мы еще и убежать от цунами, не сгребет ли нас всех эта масса воды, сильная, как мифическое чудовище? И как долго она будет гнаться за нами?

Жадно вглядываясь в лица бегущих навстречу людей, я искал среди них Алисию, но женщин почему-то вообще было мало. Пли они уже успели скрыться, подобно кошкам, заранее почувствовав приближение беды? Если бы Алисия вовремя уловила, как она близко…

Все это время меня не покидало ощущение, словно все происходит вовсе не со мной. Разве такое может случиться с мальчиком из тихого северного штата? Со мной никогда ничего не случалось, а тут вся эта жуткая фантасмагория… Мне чудилось, будто я просто пытаюсь примерить шкуру героя фильма-катастрофы, которыми обычно пренебрегал, и вот очутился прямо внутри.

— Чайки, — бросил отец. — Они ведь предупреждали нас. Бестолковые мы люди…

Мне вспомнилось:

— И у Алисии кружилась голова.

— Похоже, где-то сильно тряхануло. Что еще могло вызвать такую волну?

— Мы не проедем дальше! — выкрикнул я.

Поток встречных машин несся уже и по встречной полосе тоже. Многие ехали с зажженными фарами и гудели нам, и это здорово действовало мне на нервы.

Ударив по тормозам, отец скомандовал:

— Выходим!

Потом я вспоминал, как он, не задумываясь, бросил свою любимую, почти новую «Вольво», которую, кстати, тут же угнали, ведь отец не подумал даже забрать ключи зажигания. Он все бросил ради того, чтобы спасти счастье своего сына. Призрачное счастье, в которое почему-то сразу поверил. В отличие от меня.

Задыхаясь, мы бежали к морю и расталкивали людей, пытавшихся спастись. Краем глаза я заметил нескольких, оцепенело смотревших на то, что творилось в море, и толкнул ближайшего ко мне:

— Бегите! Бегите отсюда!

— Вон она! Смотри! — вдруг хрипло прокричал отец, вскинув руку.

И я увидел белую яхту, стоявшую к волне боком. Единственную, вышедшую в море.

«Почему они не плывут к берегу? Не поставят яхту поперек? Они не видят цунами?! Они в каюте? Что они там…» — Мои черные мысли оборвались, не позволив ревности опять пустить корни. После отцовских слов я не мог так легко поддаться ей.

Вопль вырвался сам собой, мне даже показалось, что кричал вовсе не я. Подхватив яхту, мутная волна швырнула маленький кораблик на берег, а мне показалось, что у меня вырвали сердце. Ноги мои задрожали и подкосились, и я вполне мог бы рухнуть на траву, но отец с силой дернул меня в сторону.

— В отель! Быстро! Надо забираться наверх.

— Но там Алисия!

— Тебя смоет! А ее ты не найдешь.

— Я найду ее.

Отец мотнул головой:

— Мы опоздали. Надо спасаться самим.

— Я найду ее!

Он тащил меня ко входу в высотный отель, где действительно можно было спастись, если б я хотел этого. Если б я жаждал жизни без Алисии.

Не знаю, как у меня хватило сил вырваться, ведь отец держал меня крепко. Я бросился к берегу в тот самый момент, когда бешеная водяная стена приблизилась вплотную. Я увидел перед собой свою смерть. Она несла с собой мертвую тишину, от которой зазвенело в ушах. Еще секунда и…

Что-то отбросило и прижало меня к толстому, лохматому стволу пальмы прежде, чем волна унесла меня с собой. Она неслась на меня с таким напором, точно в нас целились из тысяч брандспойтов. Все вокруг бешено вспенилось, навалилось резким холодом, неудержимым, как течение времени.

— Не дыши! Держись! — прокричал кто-то мне прямо в ухо. Я не узнал этого голоса.

Я судорожно втянул воздух и вцепился в ствол. Мутная вода ударила меня, но не наотмашь, потому что я был закрыт пальмой. Наверняка не в тот страшный момент, а чуть позже, но меня настигло удивление, почему мое тело словно вбито между деревом и тем человеком, что подпирал меня сзади. Меня не отбросило волной, не потащило вперед, когда вода отступала.

Гораздо позднее я узнал, что меня затащили на узкий пятачок между тремя пальмами, и вместе мы оказались плотно зажаты деревьями, которые выдержали водяной штурм, хотя многие пальмы вырвало из земли с корнем. А тот человек, что сообразил, как нам спастись и рискнул осуществить это, был моим отцом.

Но тогда я даже не оглянулся. Я рванулся вперед, как только вода начала отступать (сколько прошло?), волоча за собой изуродованные куски чего-то, обломки досок… Людей! Над райским островом стоял вой ужаса, и, кажется, я тоже кричал, не помню.

Я бежал следом за волной, не узнавая ничего вокруг себя, увязая в песке, покрывшем недавние зеленые лужайки. Нахлынувшие вместе с волной звуки были ужасны: срывающиеся крики, от которых мороз бежал по коже, протяжные гудки машин, треск и грохот, видимо, что-то рушилось, я не оглядывался. Я пытался прорваться туда, где громоздились остатки белой яхты…

Воздух звенел именем: «Алисия!». Наверняка это я кричал, потому что потом у меня еще долго болело горло. Я звал свою любовь, свою жизнь, свою судьбу! Но она не откликалась. Не откликалась.

И тут я увидел. Разноцветная, широкая юбка Алисии беспомощным мокрым цветком мелькнула в воде… На секунду я опять разучился дышать, но уже в следующий миг ноги сами понесли меня в погоню за этим великим убийцей, который пытался утащить с собой единственную, необходимую мне девушку.

В мыслях у меня мелькнула благодарность матери, которая с детства заставляла меня, ленивого, ходить в бассейн, после легкой травмы спины. Мое тело не должно было подвести меня.

Я с разбега нырнул во взболомученную, грязную воду и сразу открыл глаза, чтобы не упустить Алисию, которую уже утянуло вглубь. Но почти ничего не было видно, и меня охватила паника. Я сказал себе, что ни в коем случае нельзя ей поддаваться, иначе мы утонем вместе, а это все-таки не самый лучший вариант. Мне не хотелось умирать с Алисией, мне хотелось с ней жить.

И все же я, наверное, здорово паниковал, потому что метался в разные стороны, наталкиваясь на другие тела. Некоторые сопротивлялись морю, боролись с ним, другие уже сдались и, бесформенно обмякнув, опускались на дно, которое было где-то рядом.

Я барахтался среди этого смешения жизни и смерти, сам полуживой от ужаса, и не мог выработать какого-то реального плана действий. Я просто молил про себя: «Верни мне ее! Отдай! Я больше ни о чем не попрошу тебя!» И вдруг увидел, что-то пестрое…

Я рванулся на этот единственный во всей этой мути цвет, но мне казалось, что я двигаюсь очень медленно, преступно, убийственно медленно. Как потом говорил мой отец, я пробыл под водой не дольше минуты, но для меня прошла целая вечность. Когда я добрался до Алисии, мягко оседавшей на дно, когда подхватил ее безвольно обмякшее тело, все во мне завопило: «Скорее! Воздуха!»

Стоило мне показаться на поверхности, как отец бросился с берега навстречу, но остановился по пояс в воде, беспомощно взмахивая руками.

«А ведь он не умеет плавать, — вспомнил я. — Неужели так и не научился?»

Я изо всех сил греб одной рукой, отплевываясь грязной, соленой водой, и боялся взглянуть в лицо Алисии, которую прижимал. Мне нужно было только добраться до берега, только добраться…

Еще в воде, отец выхватил Алисию и побежал с ней на сушу. А я упал на колени и долго не мог найти сил, чтобы встать и дойти до них. Я знал, что отец справится без меня. В этом я мог на него положиться.

Когда я услышал самый желанный звук — Алисия закашлялась! — у меня вырвался громкий всхлип, и это не смутило меня.

— Она жива, — прошептал я. — Господи, спасибо. Все хорошо. Мы спасли ее…

4

Больше мне не хотелось даже приближаться к морю. Я все время видел перед собой счастливое лицо Алисии, встретившейся с ним, и ее почти неживое тело, которое утягивала глубина. Море обмануло ее любовь, мечта обернулась катастрофой.

— С ней все будет в порядке, — в сотый раз напомнила мне мать, которую мы все же привезли из аэропорта на такси, с трудом пробившись сквозь поток машин и автобусов, мчавшихся навстречу.

Наша мама была единственным человеком, прилетевшим на этот остров, чтобы остаться здесь. Все остальные — и туристы, и местные, — мечтали поскорее убраться отсюда. И я прекрасно их понимал, и хотел того же, только мы не могли улететь отсюда без Алисии.

До этого мы доставили ее в больницу, где медики сразу же увезли Алисию от нас, чтобы обследовать. И я, конечно, не возражал, хотя больше всего мне хотелось, чтобы она осталась рядом со мной. Тогда я был бы спокоен. Тогда с ней ничего не случилось бы. Как я мог уехать от нее? Как мог доверить ее жизнь Гарри Форстеру?

Форстера так и не нашли. Как и сотни других людей, похищенных цунами. Воздух над Пукетом сделался густым от рыданий и стонов. Кого-то из туристов некому было даже оплакать — гибли целыми семьями. Из местных почти никто не пострадал: служащие отелей не жили на острове, они приезжали на работу с материка. Их семьи, их дома были в те страшные минуты вне опасности.

Я поражался оптимизму и жизнестойкости этих людей, уже взявшихся разгребать последствия катастрофы. Я еще не мог прийти в себя, а десятки людей сообща растаскивали завалы, оставшиеся от стоявших на берегу баров, массажных кабин, небольших коттеджей, вроде того, в котором жил мой отец. Обмотавшись веревками, как бурлаки на картине русского художника Репина, они сообща утаскивали куда-то огромные поваленные пальмы, и, глядя на их усилия, мне верилось, что скоро Пукет снова станет жемчужиной Адаманского побережья…

Но все уже не могло быть как прежде. То и дело на меня накатывало отчаяние: я ведь мог спасти кого-нибудь, когда был под водой! Никогда ни до, ни после чужие жизни не зависели от меня настолько прочно. Я оборвал все эти невидимые нити. Я позволил этим людям утонуть, потому что искал Алисию.

— Ты не мог спасти всех, сынок, — сказал мне отец, враз утративший всю свою жизнерадостность. Я даже заметил седину в его буйных, как и темперамент, волосах.

Они с мамой весь вечер жались друг к другу, как две испуганные птицы. Огромность беды, произошедшей на их глазах, так убедительно показала им ничтожность их разногласий, что мои родители цеплялись друг за друга, страшась потери. Это, оказывается, может произойти и помимо их воли. Конечно, они оба знали об этом и раньше, но когда такое происходит на твоих глазах, начинаешь воспринимать все иначе.

Я не мог простить себе, что столько времени скрывал от Алисии все, что было у меня в душе. Ведь она могла уйти из жизни, так и не узнав, как я люблю ее. Как я бродил по коридорам колледжа, надеясь просто встретить ее, погладить взглядом золотистые волосы, услышать голос, который произносит: «Привет, Кевин!» Обычные слова, в которых, оказывается, не только для меня, но и для нее было столько смысла… Если только мой отец не ошибся. Но я почему-то сразу поверил ему.

— Ты не мог спасти всех, сынок, — то и дело повторял он. — Но, если б ради кого-то ты не спас Алисию, ты не простил бы себе этого до конца жизни. И этому человеку не простил бы… Думаешь, тому парню легко было бы жить с таким проклятием?

Я посмотрел на него. Отец выглядел постаревшим на добрый десяток лет. Теперь стриженая, черноволосая мама выглядела его младшей сестрой, хотя еще недавно мне казалось, что он смотрится моложе.

Мы сидели прямо на песке возле того места, где несколько часов назад был его коттедж. Все его картины погибли, ни одной даже не нашли, но никто из нас даже не заговаривал об этом.

Я заверил его:

— Если я кого и проклинаю, так только себя.

— А вот этого не смей делать! — вмешалась мама. — Ты же не Господь, чтобы спасти сотни!

— Спасибо, что заставила меня научиться плавать, — вспомнил я.

Она махнула незагорелой рукой:

— Меньше всего я хотела, чтобы это пригодилось тебе в таких обстоятельствах.

— Получается, что всегда нужно предполагать такие обстоятельства.

Мы замолчали, глядя на грязный песок у наших ног. Еще недавно он был золотистым, как… Впрочем, все вокруг напоминало мне Алисию. Это она была жемчужиной Андаманского побережья.

«Простит ли она мне тот ужас, что ей пришлось пережить из-за меня, — в который раз спросил я себя. — Если она действительно прилетела на Пукет ради меня… Невозможно поверить в это! Почему она до сих пор никак не проявила своей любви? Зачем ей понадобилось сделать это именно здесь?»

Вообще-то я понимал зачем. Здесь, в этом вчерашнем раю, было все, что приподнимает любовь на уровень романтики. Алисии хотелось, чтобы наши главные слова прозвучали под пальмами возле нежно шепчущего моря. Разве она могла представить, что оно обрушится на нее с яростью взбесившегося зверя?

— Чем мы тебя так разгневали? — спросил я у водной глади, которая опять была безмятежна.

Вместо ответа я вдруг услышал вкрадчивый перезвон телефона. Не моего, он утонул, когда я нырял за Алисией. В больнице мы оставили номер телефона моей мамы.

Я вскочил, пока она извлекала трубку из сумки, валявшейся рядом. Я не мог сидеть и ждать, когда нам скажут, что Алисия… Что они скажут?

— Что? — не выдержав, крикнул я, хотя мама еще продолжала что-то выслушивать.

Она сделала строгое лицо и погрозила мне: «Не мешай!» Потом сказала кому-то:

— Мы вам бесконечно признательны. Я все поняла. На два слова. Разумеется.

И протянула мне маленькую трубку. Она сразу же чуть не выскользнула из моей руки, оказывается, ладонь вспотела от волнения.

— Алло?

Голос у меня дрогнул и сорвался. Но я уже успел услышать другой — самый желанный, самый красивый, хоть и немного слабый.

— Кевин?

— Алисия! — заорал я на весь берег. — Как ты, солнышко? Можно приехать к тебе?

Другим ухом я услышал, как хмыкнул отец:

— Интересно, на чем он собирается ехать?

Надо заметить, он не слишком горевал по своей «Вольво», потому что найти ее на Пукете не составляло труда. Не могли же ее вывезти отсюда!

Я отошел от родителей подальше.

— Кевин, — опять раздался голос Алисии. Такой живой, самый волнующий голос.

Мне с трудом удалось вымолвить:

— Да, милая?

— Ты спас меня, Кевин? Это правда?

— Ерунда. Я просто вытащил тебя из воды.

Она убежденно повторила:

— Ты спас меня.

— Главное, что ты жива. Это самое-самое главное!

— Но…

Я насторожился:

— Что такое?

Меня вдруг пронизал страх: а что, если за ту четверть часа, что Алисия пробыла на яхте с Гарри, она успела влюбиться в него? И теперь она не представляет, как сказать мне о том, что жизнь без него не имеет для нее смысла. Знает ли она, что Гарри погиб? Вряд ли. Кто мог сказать ей об этом? Тогда она сообщит мне кое-что другое, но для меня не менее безнадежное…

Я даже закрыл глаза, приготовившись принять этот новый удар. Но Алисия пробормотала:

— Я недостойна тебя, Кевин. Ты не все знаешь… Я ведь солгала тебе.

Страх отхлынул от моего сердца. Я смог глубоко вздохнуть. Никогда еще мне так легко не дышалось.

— Алисия, это ты о своей сестре?

— Как ты догадался, Кевин? — громко ахнув, спросила она испуганно.

Мне представилось, что о своей лжи она сообщила, зажмурившись, а теперь удивленно раскрыла глаза. Синие, как море, глаза…

— Это мой отец догадался, — не сразу признался я. — Кстати, они с мамой шлют тебе привет. Мы все-таки встретили ее.

Родители не услышали моих слов, но, я уверен, никто из них ничего не имел бы против.

— Спасибо, им тоже, — растерянно отозвалась Алисия. — Так он сказал тебе? А обещал не говорить.

Пришел мой черед удивляться:

— Когда он тебе это обещал?

— На берегу, когда рисовал меня, помнишь? Я еще попросила тебя отойти.

Я снова увидел еще чистый берег, услышал веселые возгласы купающихся, ни о чем не подозревающих людей, некоторым из которых жить оставалось считанные часы. Даже минуты.

— Это было как будто в прошлой жизни…

— Вот и у меня такое же ощущение. Мне даже не верится, что все это произошло с нами. Ни хорошее, ни плохое. Все, как будто бы придумано.

— Придуманное не так пугает…

— Это верно.

— Так вы об этом говорили с моим отцом? Ты призналась ему? Алисия? Ты меня слышишь?

В трубке раздались какие-то звуки, потом Алисия скороговоркой произнесла:

— Кевин, я больше не могу говорить. Ты приедешь утром? Мне многое нужно тебе сказать.

— Конечно! Конечно, я приеду! Алисия…

Я хотел сказать, что люблю ее, но успел подумать, что такие слова не должны впервые прозвучать по телефону. Мне необходимо было видеть ее глаза.

— Пока, Кевин!

Я опустил руку и посмотрел на табло телефона, как будто там могла оказаться фотография Алисии. Единственное лицо, которое мне хотелось видеть всегда.

— Ну, как, милый? — хитро прищурившись, спросила мама. — Я так чувствую, тебе уже нравится твоя роль спасителя красивых девушек?

Она нечаянно ударила по больному. Скольких девушек поглотила эта хищная волна? И кто-то их тоже любил, и писал о них стихи…

— Только одной, — ответил я. — Я спас только одну девушку, мама.

— Одной всегда хватает для одной жизни, — философски изрек отец и прижал свою Миранду еще крепче.

Справедливости ради я заметил, что так происходит далеко не со всеми.

— Это уж точно, — вздохнула мама, и впервые на моих глазах погладила отца по щеке. — Перед отлетом я как раз сдала материал о разводах в високосном году.

Отец почему-то заинтересовался:

— И как?

— Их стало больше почти в два раза.

Он грозно выпрямился:

— Но наш не пополнит это количество.

Мама улыбнулась ему с такой нежностью, какой я давно не видел на ее лице.

— Ты мой хороший…

— Я должен поехать к Алисии, — наверное, не вовремя вмешался я, но мне нужно было спешить. — Пешком пойду, если не найду такси. Но на всякий случай… Мам, не займешь мне немного денег?

Она даже обиделась:

— О чем ты говоришь! Бери сколько надо!

Мне было надо на такси до больницы и на букет роз для Алисии. Могло статься, что она вовсе не розы любила больше всего, мне еще только предстояло это выяснить. Пока я положился на собственный вкус.

Немного отойдя, я оглянулся. Родители смотрели мне вслед, грустно улыбаясь, как будто на их глазах я уходил во взрослую жизнь. Я махнул им рукой, а они оба как-то поежились, заерзали, точно искали тепла, которого я их лишил. Они могли найти его только друг у друга.

Когда я добрался до больницы, там уже все спали. Кроме врачей, конечно, и тех пациентов, которым еще не успели оказать помощь. Таких было множество, некоторые лежали на носилках прямо на траве возле корпуса, многие плакали. А я, как идиот, шел мимо этих стонущих, нуждающихся в помощи людей со своим пышным букетом, и мне было стыдно за себя.

И, только встретившись взглядом с женщиной, похоже, ровесницей моей мамы, лицо которой представляло собой сплошную черную гематому, я понял, что надо делать. Отделив от букета одну розу, я протянул ей и, наклонившись, тихо сказал:

— Возьмите, пожалуйста. Все будет хорошо. Главное, что вы живы.

Потом шагнул к пожилой тайке, наверное, сотруднице отеля, и произнес то же самое. И еще к одной, и еще… Честное слово, они оживали прямо на глазах, эти женщины, они начинали улыбаться.

Последнюю розу цвета утренней зари я оставил для Алисии, хотя цветов хватило далеко не всем. Но я не мог явиться к ней с пустыми руками.

В больничном коридоре царили такая суета и неразбериха, что я даже не попытался искать Алисию через кого-то из медсестер. У них были дела поважнее. Я решил, что сам отыщу ее в этом большом здании. В конце концов, это было не сложнее, чем вырвать ее из смертельных объятий разбушевавшегося моря.

Я обходил палату за палатой, этаж за этажом, я заглядывал во все двери. Ее нигде не было. Мне уже начинало казаться, что моя роза завянет, пока я отыщу Алисию, но в одной из комнат четвертого этажа я вдруг увидел ее. Свет из коридора падал на золотистые волосы на белой подушке… Мы привезли Алисию одной из первых, ей еще, к счастью, досталась нормальная кровать. Остальным, похоже, придется лечиться в походных условиях.

Стараясь не скрипеть и не топать, я вошел в темную палату, на цыпочках приблизился к ее постели. Здесь терпко пахло лекарствами, и я подумал, что Алисии трудно будет различить цветочный аромат. Если б она спала, я, наверное, не решился бы тревожить ее сон. Просто положил бы рядом свою розу и до утра просидел бы где-нибудь в коридоре. Хоть на полу.

Но Алисия подняла голову.

— Кевин? О Господи, Кевин!

— Это я.

Встав на колени возле ее кровати, я положил розу на одеяло возле ее руки:

— Я нес тебе целый букет, но там возле больницы столько искалеченных женщин…

Ее пальцы едва касались розовых лепестков.

— Кевин, Кевин, — повторяла она, как зачарованная, и мне даже стало неловко оттого, что Алисия столько радости находит в звуке моего имени.

От смущения я задал самый банальный вопрос:

— Как ты себя чувствуешь?

— Отлично! — Она села, чтобы продемонстрировать это, но я заставил ее лечь.

В больничной сорочке, с растрепанными волосами, Алисия казалась совсем худенькой и юной. Моя храбрая, застенчивая Русалочка…

— Забери меня отсюда, пожалуйста, — взмолилась она. — У меня ведь ничего не болит! Они говорят, что давление низкое и небольшое сотрясение есть, но я ничего такого не чувствую. Голова не болит, и не кружится, и не тошнит, зачем мне здесь торчать?

Я с опаской проговорил, всматриваясь в ее лицо:

— А если тебе станет хуже?

Она серьезно пообещала:

— Я схожу к врачу, когда мы вернемся домой. Это ведь уже скоро. Слушай, Кевин…

Даже в темноте я угадал, что Алисия покраснела.

— Что такое?

— Кевин…

— Что, Алисия?

— Скажи мне… Хотя мы уже говорили об этом. Но теперь ведь все по-другому… Скажи, когда мы вернемся домой, это будем «мы»?

У меня заколотилось сердце: вот оно! Сейчас я должен произнести эти слова.

— Если ты простишь меня, Алисия, — пробормотал я, не решившись на них так сразу.

— За что?!

От изумления у нее взлетел голос, и на соседней кровати кто-то застонал во сне. Она испуганно зажала себе рот, потом переспросила шепотом:

— За что, Кевин?

— За то, что оказалась здесь из-за меня.

— Глупый, — протянула она нежно. — Я ведь только этого и хотела. Сама хотела.

Я спросил тоже шепотом:

— А если б я не полетел к отцу на Пукет? Мы бы так и не узнали?

— Чего не узнали, Кевин? — Голос у нее задрожал. Она уткнулась носом в мою розу.

Набрав воздуха, я выпалил:

— Что мы… Что я люблю тебя, Алисия.

Она вдруг заплакала. Наверное, не только из-за этих слов, которых Алисия ждала целых три года, но из-за всего пережитого за этот день, из-за близости смерти, которая уже так тесно обнимала ее, из-за возвращения к жизни. Эти слезы мог понять только переживший подобное.

Громко постанывая и всхлипывая, Алисия цеплялась за мою рубашку, а я кололся шипами своего последнего цветка и торопливо искал ее мокрые губы, как будто один поцелуй мог утешить и стереть из ее памяти все то страшное, почти смертельное, что приключилось с нами в этом раю на земле.

— Кевин…

— Что, солнышко, что?

— Уведи меня отсюда, пожалуйста. Скорее! Я не хочу, чтобы все… здесь…

Быстро укутав ее в покрывало, я подхватил Алисию на руки, вышел с ней в коридор и торопливо направился к лестнице. Я не был уверен, что легко спущусь с ней вместе с четвертого этажа, но дождаться лифта казалось мне нереальным. Мимо нас провезли каталку с тихо стонавшим мальчиком лет десяти, укрытым по самый подбородок. Сообразив, я крикнул им вслед:

— Третья дверь слева! Там есть свободная кровать, — и шепнул Алисии: — Надеюсь, у них отыщется хотя бы лишнее покрывало.

— Мы вернем его, — заверила она серьезно. Взгляд у нее был немного необычный, словно она смотрела на меня из другого времени.

— Ты хочешь спать? Поспи, я доставлю тебя в целости и сохранности.

Она слабо улыбнулась:

— Я не хочу спать. Я хочу видеть тебя, Кевин. Мне все еще не верится…

— Во что не верится?

— Что это происходит на самом деле. Ты спас меня. Ты любишь меня. Разве это может быть правдой?

— Но это правда.

Закрыв глаза, Алисия повторила шепотом: «Правда». Мне показалось, что она уснула с этим словом, и я подумал, что ей должен присниться счастливый сон. Но вскоре она снова открыла глаза.

— Мы уже на первом этаже, — сообщил я ей, гордясь собственной силой. — Скоро я вынесу тебя на воздух. Там твоей голове станет легче.

Алисия усмехнулась:

— Ей уже хорошо. Ей так хорошо, Кевин, ты даже не представляешь!

— Нет, представляю. Мне ведь также хорошо.

И, словно услышав наш разговор со стороны, тихо спросил, коснувшись губами ее уха:

— Тебе не кажется, что это разговор двух сумасшедших? Вокруг столько горя, стонут все, а мы с тобой говорим о счастье?

— Я читала одну книгу о Второй мировой войне, — вспомнила она. — Забыла автора. О любви мужчины и женщины в концентрационном лагере. Они тоже были счастливы, представляешь? Там было так же страшно, как здесь. Если не хуже.

— Быть счастливым всегда немного стыдно.

— И мне немного стыдно. — Она боязливо косилась на лежавших на земле людей.

Я вспомнил:

— Знаешь, Гарри, кажется, погиб.

— О!

— Сожалею. Никто не видел его живым, мы пытались его найти. Яхта совсем разбита.

Меня мучил вопрос о том, где они находились, когда надвигалась волна, и почему не заметили ее приближения, но не хотелось смущать Алисию еще больше и портить то, что только-только возникло между нами.

— Положи меня на траву, — попросила она. — Где-нибудь под деревом. Где никого нет.

У меня екнуло сердце: неужели она хочет… Или ей просто было необходимо уединение?

Когда я нашел подходящее место, и, опустив Алисию на землю, сел на покрывало рядом с ней, она взяла мою руку и прижала к своей щеке.

— Ты не должен думать о Гарри плохо, — проговорила она, глядя мне в глаза. — Это ужасно, что он погиб. Он был очень добр ко мне… Оказывается, он — старый друг твоего отца. Все его ухаживания за мной — это была только часть спектакля, который задумал Роберт, чтобы в тебе проснулся… бойцовский дух.

— Что это значит?

— Он хотел, чтобы ты приревновал меня к Гарри и начал бороться. Роберт боялся, что иначе мы с тобой так и вернемся в Монтану ни с чем.

Я не мог в это поверить.

— И ты все знала с самого начала?

— Когда он жевал стекло? Нет, конечно! Это, кстати, его излюбленный трюк.

— Серьезно? Он не зарабатывал этим на жизнь? Так ровненько он обгрыз ту рюмку… Очень эффектный номер!

— Согласна. Хотя, представляешь, он и в самом деле доктор политологии!

— Кто бы мог подумать?

Она печально заметила:

— Я чувствую, ты все-таки злишься на Гарри. Это нехорошо, Кевин. Теперь.

Пришлось пообещать:

— Постараюсь больше не злиться. Так он все рассказал о себе уже на яхте?

— Не он. Это твой отец посвятил меня во все утром. Когда мы разговаривали на берегу.

У меня вырвалось:

— А у вас был содержательный разговор…

Она сделала виноватые глаза:

— Ты обиделся? Но что мне было делать, Кевин? Ты же никак не реагировал на меня!

— Я… Я реагировал!

— Только вида не подавал. — У нее вырвался виноватый вздох. — Если честно, мне и вправду хотелось прокатиться на яхте. Не именно на его, на любой. Когда еще доведется?

— А если б я поехал с вами?

Алисия легко рассмеялась, запрокинув голову. Мне показалось, что звезды отразились в ее глазах.

— А ты в любом случае не поехал бы. Отец решил заранее, что не пустит тебя.

Я припомнил, как все было:

— Но ведь он же не мог знать, что мама прилетит именно в этот час! Только не говори, что он и ее втянул в свой заговор!

Улыбнувшись, она покачала головой:

— Нет, конечно. Это был для него настоящий подарок судьбы. Но он придумал бы, как тебя отвлечь, можешь не сомневаться.

Я спросил напрямик:

— В чем я еще могу не сомневаться?

— Во мне, — не медля, ответила Алисия. — Все эти хитрости… Это вынужденное, Кевин! Я ведь уже не знала, как мне быть. Рождество прошло впустую…

— Как же… Мы съели кальмара.

Я надеялся, что она рассмеется, хотя мое чувство юмора, видимо, растворилось в соленой воде, и ничего остроумного мне в голову не приходило.

Легкий смех Алисии пощекотал мне щеку:

— Кевин… Главное в том вечере было не это… Уж точно не кальмар.

— Ночное купание? Теперь ты, наверное, никогда не зайдешь в море?

— Не знаю. — Она прерывисто вздохнула. — У меня весь этот ужас как-то не связался с морем. Я ведь даже не видела эту волну. Меня просто вдруг швырнуло в стену, и все начало трещать и рушиться. Ох…

Я прижал палец к ее губам:

— Давай не будем говорить об этом. Хотя бы какое-то время. Потом, когда ты сможешь…

Она улыбнулась:

— Давай вообще не будем говорить. Ни о чем.

Я спохватился:

— Извини. Я утомил тебя.

— Нет, совсем нет. — Ее голос зазвучал торжественно. — Просто сейчас мне хочется вовсе не разговаривать. Иди ко мне, Кевин.

— Ты…

Алисия протянула руку:

— Просто иди ко мне. Я ведь еще не сказала… Я так люблю тебя. Даже больше, чем просто люблю. Я просто с ума по тебе схожу!

«Отец именно так и сказал!» — вспомнилось мне. Но я не стал говорить ей этого. Она должна была сама сказать мне эти слова, как я ей.

Ее вздох скользнул по моей щеке:

— И то, что я прилетела за тобой, было самым безумным изо всего, что я совершила в жизни! Но знаешь, Кевин, я ничуть не жалею об этом. Хотя мне, наверное, еще долго будут сниться кошмары…

— Надеюсь, я не стану одним из них? — уточнил я на всякий случай.

Она неуверенно обняла меня. Как ни странно, от нее пахнуло не лекарствами, а морем. Может, ее кожа теперь впитала этот запах, и он сделался ее собственным? Я готов был вдыхать его полной грудью. Но все еще не мог поверить, что держу в руках свою самую тайную мечту.

Ее ласковый шепот приятным ознобом прошел по всему моему телу:

— Я надеюсь, ты станешь моим лучшим сном. И явью. И всей жизнью. Скажи, такое возможно?

— После того что мы пережили, только такое и возможно, — сказал я ей.

И она поверила мне.

Content

Натали Митчелл
Жаркие ночи

Часть I Алисия

1

2

3

4

5

6

Часть II Кевин

1

2

3

4