Анна Виндзор

Неизвестный

Глава 1

— С днем рождения меня!

Эхо не вторило моему голосу, но лишь потому, что мой кабинет в психиатрической больнице «Ривервью» был безнадежно мал. Подняв чашку даже не утреннего, а предрассветного кофе, я символически чокнулась с больничными часами, которые висели напротив единственного окошка, и пожалела, что блочные стены кабинета сверкают такой убийственной белизной.

— Ровно три десятка, — сообщила я в пустоту и изобразила, что пожимаю руку несуществующему гуляке на своей вечеринке.

Медсестра и санитарка приемного покоя были выведены из строя гастроэнтеритом, а секретарше ночной смены осталось два месяца до выхода на пенсию — она являлась на работу, только когда ей этого хотелось. То есть никогда.

И вот я, Дач Бреннан, отмечала свое тридцатилетие в самом сердце Нью-Йорка и в полном одиночестве.

Кое-что никогда не меняется.

Сдается мне, что ничто никогда не меняется. Этот урок мне преподал отец — наряду с уймой параноидальных лекций о том, насколько может быть опасен окружающий мир.

Только ты, детка, решишь, будто все пучком, и тут — БАЦ! Пришли чудовища.

А потом он принимался меня закалять. Сайокан — турецкое боевое искусство. Я ходила на тренировки четыре раза в неделю, и так продолжалось почти всю мою жизнь. Я была готова к встрече с любым чудовищем. Вот только подозреваю, что большинство чудовищ до смерти боялось психиатрической больницы «Ривервью». С тех пор как я пришла сюда работать — сразу после ординатуры и аспирантуры, — мне не довелось встретить ни одно из них. Друзей, впрочем, тоже… Именно поэтому я отмечала свой день рождения на работе.

Единственным подарком, который я сама себе преподнесла, был кувшин свежего кофе «Старбакс Верона». Я заварила его в дряхлой кофеварке, стоявшей в коридоре, и смешала с пакетиком обезжиренного какао. По крайней мере, свежий ореховый аромат успешно забивал смутную вонь цитрусового моющего средства, хлорки и плесени, царившей в стенах этой древней постройки. Наполнив рот и промыв горло восхитительным кофе, приправленным шоколадом, я привалилась спиной к ветхому рабочему столу, стараясь не задеть монитор и не уронить стопки накопившихся за прошедшую неделю бумаг.

— Может, купить себе квартирку там, где климат получше, например в Малибу, — заметила я часам, которые безмолвно сообщали о том, что сейчас три часа ночи, а стало быть, мне предстоит проскучать здесь еще четыре часа, прежде чем я побреду по снегу домой. Впрочем, мысль насчет квартирки, пожалуй, стоит обдумать. В конце концов, я самый настоящий врач. И к тому же у меня черные волосы и смуглая от природы кожа.

— Вот только пляжные мальчики едва ли польстятся на мою пухлую фигурку, — с сожалением призналась я часам. — Так что вряд ли мне удастся подцепить кого-нибудь в Малибу.

Можно подумать, что я хоть раз пыталась кого-нибудь подцепить в Нью-Йорке.

Сколько времени прошло с тех пор, как я позволяла себе нечто иное, чем отработать ночную смену, а потом отправиться в спортзал?

Года четыре?

Пять?

Тишину приемного покоя разорвал звонок в дверь служебного входа. Я дернулась так резко, что едва не выплеснула кофе на рукав рабочего халата.

Замечательно!

Сердце так неистово колотилось и прыгало в груди, словно хотело выскочить наружу через горло.

Со служебного входа к нам являлись только полицейские. Скорее всего, они привезли с собой пациента. Я высунулась из кабинета и сощурилась, озирая полумрак коридора. У меня над головой пять этажей больницы, где полным-полно пациентов, медсестер и санитаров, а здесь, на цокольном этаже, — ни души.

Что если копы приволокли мне обкурившегося Годзиллу?

Я покосилась на телефон, стоявший на столе, неохотно прикончила остаток кофе и швырнула пустой стаканчик в урну.

Ничего страшного. Если мне не понравится пациент, всегда можно попросить полицейских задержаться и попить кофе, пока я не закончу обследование. Если дело примет опасный оборот, можно позвонить наверх и вызвать подмогу.

Пока ни в том, ни в другом нужды нет. Наверняка я управлюсь сама — впрочем, как всегда.

Я вышла из кабинета в коридор приемного покоя и со всей возможной быстротой преодолела сорок шагов, отделявших меня от двери служебного входа. За дверью, скорее всего, будет парочка полицейских и какой-нибудь бездомный или нищенка в наручниках и одеяле, с полным набором обмороженных пальцев на руках и ногах. Самое подходящее время года для таких случаев. Чего еще ожидать?

Едва я нажала кнопку интеркома, грубый мужской голос произнес:

— Полицейское управление Нью-Йорка. Доставили вам кое-кого на освидетельствование.

Я ухватилась за металлическую ручку — совершенно ледяную — и распахнула дверь. За дверью, как я и ожидала, маячили двое парней в полицейских мундирах и…

Вот это да!

Ладно, признаюсь честно: такого я не ожидала.

— Мы обнаружили этого парня около полуночи на мосту Трайборо. — (Едва слыша слова полицейского, я во все глаза уставилась на стоявшего между ними «пациента».) — В «скорой» его заштопали. Сказали, похоже на то, что он изрезал себя парой японских ножей. Намеренное членовредительство. С той минуты, как им занялись парамедики, он не произнес ни слова.

Я молчала, будто лишилась дара речи. Медицинский институт, ординатура, пять лет работы в «Ривервью» — за все это время я не видела ничего подобного.

Этот человек — согласно документам «неизвестный» — выглядел как гибрид выдающегося культуриста и рыцаря из средневековой книжки. Он стоял спокойно, наручников на нем не было, руки сложены на широкой обнаженной груди. Смуглое лицо обрамляли курчавые шелковистые черные волосы. Он был бос и по пояс обнажен, из одежды лишь окровавленные джинсы, болтавшиеся лохмотьями на длинных мускулистых ногах.

Долго, слишком долго у меня никого не было… Черт! Мне решительно не нравилось то, как меня бросает в жар при виде этого парня. Это же пациент, а не мускулистый придурок, выпендривающийся в спортзале.

Впрочем, если бы в спортзале было побольше таких мускулистых придурков…

Прекрати.

Мой взгляд блуждал по великолепным рельефам идеально вылепленных мускулов.

Изумрудно-зеленые глаза Неизвестного посмотрели на меня в упор… И мой пульс участился. Воздух вокруг меня всколыхнулся и загудел. Я могла бы поклясться, что от этого человека исходит какая-то сила. Я почти различала ее, словно зыбкий свет луны в темноте за единственным окном кабинета.

Боже праведный! Я такая же чокнутая, как он.

Биение сердца замедлилось, но тут же снова участилось, на сей раз то и дело странным образом сбиваясь с ритма, и мне никак не удавалось вздохнуть полной грудью.

Таких красивых мужчин не бывает!

От одного его вида у меня просто сносит крышу.

И эта «сила» наверняка существует только в моем воображении. В моей голове. Этот человек — просто пациент. Без каких-то сверхъестественных способностей.

Но если бы в мире и впрямь существовал супергерой, наделенный супермогуществом, он стоял сейчас передо мной.

— Странно, что у него нет видимых обморожений, — говорил между тем второй полицейский. — Парню повезло.

Употребив все силы на то, чтобы вести себя как врач, а не дурочка с разинутым ртом, я посторонилась и пропустила полицейских с пациентом в коридор приемного покоя «Ривервью».

Эти глаза…

Я была просто не в силах оторваться от них.

Я могла бы утонуть в этих глазах…

У меня перехватило дыхание. Нельзя так думать про пациента! Это неэтично. И в высшей степени гнусно.

Губы Неизвестного приоткрылись, обнажив ровные белые зубы. От него исходил запах корицы с легкой примесью гвоздики — свежий, но не слишком сильный. Приятный.

Даже. Не. Начинай.

— Наркотиков в организме не обнаружили, анализы в норме. — Первый полицейский похлопал пациента по плечу. — Он не доставил нам никаких хлопот.

Неизвестный все так же смотрел на меня в упор, словно пытался принять какое-то решение. Его прекрасные губы скривились, как от неудовольствия, и он опустил руки, открыв моим глазам рисунок, который был запечатлен на его заштопанной и измазанной йодом груди.

Я впилась взглядом в раны на груди Неизвестного, и мой рассудок заскулил, словно перепуганный щенок. Точнее говоря, его напрочь закоротило. Здесь было недостаточно места, чтобы принять оборонительную стойку, однако мои мышцы, закаленные годами тренировок, напряглись. Мне нужно оружие. Нет, не так — мне очень нужно оружие. Коридор приемного покоя «Ривервью» превратился вдруг в извилистую кроличью нору, и я, став Алисой, падала и падала вперед и одновременно назад, проваливаясь в некую кошмарную разновидность Страны Чудес.

— Док!

Это меня окликал полицейский. Но мне никак не удавалось стряхнуть груду мурашек, оголтело носившихся по спине.

— Док, вы в порядке? — В голосе второго полицейского прозвучало беспокойство. — Эй! Вернитесь к нам!

«Зачем это я пойду к ненормальным?» — пролепетала Алиса. Мое сознание болтало о своем, нисколько мне не подчиняясь, а зубы едва удалось удержать от того, чтобы последовать его примеру. «Видишь ли, этого все равно не избежать, — сказал Кот, — ведь мы тут все ненормальные».

Неизвестный все так же неотрывно смотрел на меня, и его глаза, невероятно бездонные, раскрылись шире и затуманились от тревоги. Еще я отчетливо видела, что он напрягает память — словно думает, что я ему знакома, но никак не может вспомнить откуда.

— О боже!

Собственный голос показался мне чужим. Дыхание перехватило, и я едва держалась на ногах. В глазах все плыло. Единственное, на что я была способна, — указывать пальцем на разрезы, покрывавшие кожу над самым сердцем Неизвестного.

Странное сочетание линий — словно феникс летит и горит и, сгорая в смертельном огне, кричит о своей участи незримым дальним звездам.

Я уже видела этот рисунок.

В Армении, восемнадцать лет назад, когда мне исполнилось двенадцать, перед тем как мой отец, американский солдат, увез меня в Штаты.

Этот рисунок был вырезан на груди моей матери в тот день, когда я обнаружила ее в нашей гостиной. Мертвую.

Глава 2

Бежать!

Порыв был так силен, что, если б не остатки самоконтроля, привитого годами обучения боевым искусствам, я стремглав промчалась бы по коридору и заперлась в своем кабинете.

Бежать!

Полицейские уставились на меня. Я заставила себя выровнять дыхание, но едва сдержала желание врезать обоими кулаками в солнечное сплетение Неизвестного и ударом отшвырнуть его от себя.

— Все в порядке, — сказала я полицейским, стараясь говорить ровно и спокойно, как бы сильно мне ни хотелось завизжать. Что бы ни происходило, я должна была выяснить, что за чертовщина творится. И желательно без свидетелей. — Я займусь этим человеком. Вы можете идти.

Оба полицейских смотрели на меня так, словно мое место было в палате с другими пациентами.

— Послушайте, док, — неуверенно проговорил один из стражей порядка. — Может, нам лучше надеть на парня наручники? Мы оставим вам ключ. Учитывая, как он себя порезал, вам стоит поберечься.

Я отмахнулась от него:

— Я без помощи не останусь. Если что, вызову санитаров со второго этажа.

Эта ложь прозвучала легко и естественно. Не знаю, почему я не приняла предложение полицейских надеть наручники на этого Адониса, когда все чувства кричали мне одно: «Бежать!»

Мой насупленный вид должен был дать им понять, что я не шучу.

— Вам нужно ловить настоящих маньяков, а этот человек для меня неопасен. Я с ним справлюсь.

Помолчав, полицейские дружно кивнули и без лишних возражений ушли.

Едва металлическая дверь с лязгом за ними захлопнулась, оставив меня в полумраке коридора наедине с человеком, у которого на груди был вырезан тот же рисунок, что и у моей погибшей матери, я процедила:

— Как тебя зовут?

Неизвестный все так же смотрел на меня. Его губы даже не дрогнули. Если забыть о порезах, этот человек был совершенен, точно статуя эпохи Возрождения. Я разрывалась между желанием коснуться его и измолотить кулаками, чтобы выбить правду об отметинах на его груди.

Что это со мной? Неужели я и правда схожу с ума?

Этот рисунок на груди Неизвестного. Прямо над сердцем. Господи Иисусе! Как такое возможно? Тот же самый рисунок и на том же самом месте! Решительно я схожу с ума. Это невероятно. Просто не может быть!

Однако есть.

Я подергала края рабочего халата, напоминая себе, что я врач и мне надлежит выполнять свой врачебный долг.

— Иди за мной. — Я жестом указала на дверь кабинета, затем сделала пару шагов по коридору и остановилась, проверяя, пойдет ли Неизвестный следом.

Он пошел.

Медленно. Грациозно.

И это было хорошо, потому что, даже если б я собрала всех больничных санитаров и мы бы пустили в ход уколы и ремни, вряд ли нам удалось бы силой утащить куда-нибудь эту гору мускулов.

У двери кабинета я снова оглянулась и одним взглядом вобрала в себя мельчайшие детали его внешности: черные кудри, смуглое лицо, невероятно зеленые глаза. Вслед за мной Неизвестный вошел в кабинет и, поигрывая мускулами, безмолвно стоял на гладком, выложенном плиткой полу.

Я отошла к столу, затем повернулась и оперлась о его край. Справа часы, слева окно — все это так знакомо и привычно. Подобие равновесия. Иначе я бы наверняка пошла вразнос.

— Как тебя зовут? — повторила я свой вопрос, приложив все усилия, чтобы он прозвучал как можно спокойнее и доброжелательнее.

Молчание.

На сей раз я сделала сосредоточенный вдох и не позволила раздражению выплеснуться наружу.

— Ты знаешь, какой сегодня день?

Он не улыбнулся и не нахмурился. Он вообще не шевелился, только медленно и ровно дышал. Я старалась не любоваться им, как произведением искусства, но все равно любовалась. Просто не могла с собой ничего поделать — он был неотразим.

— Ты знаешь, где находишься? — спросила я, и мой голос сорвался, потому что закончился список стандартных вопросов по определению способности пациента разобраться в окружающем мире.

Когда Неизвестный не ответил и на него, я сменила пластинку:

— Почему ты изрезал себя?

При этих словах Неизвестный мельком взглянул на свою грудь, затем на меня… И вновь приковал меня к себе силой взгляда и своей близости. Я оставила за кадром более важные вопросы, которые касались его ран. Почему ты изрезал себя именно так? Почему выбрал такой рисунок? Однако зеленые глаза Неизвестного заблестели ярче, будто он сумел расслышать непроизнесенные слова.

Через несколько секунд — томительно долгих и обжигающих — Неизвестный мельком глянул на окно моего кабинета и склонил голову набок, словно прислушиваясь к чему-то помимо моего голоса. Его лицо помрачнело, и бицепсы напряглись, когда он стиснул кулаки.

Мое сердце ушло в пятки, дыхание сбилось, а рука осторожно поползла к телефону, стоявшему на столе.

Проклятие! Похоже, у парня галлюцинации.

И о чем только я думала, когда осталась с ним наедине?

Вдруг я увидела, как джинсы Неизвестного преобразились.

Я окаменела. Внешне. А глубоко внутри себя продолжала падать в кроличью нору. Мои губы шевелились, но я не издала ни звука. Пульс молотил так, что его удары эхом отдавались в ушах.

Нет, мне это не почудилось…

Секунду назад эти джинсы были грязны и изодраны в клочья.

А теперь они стали целыми и чистыми. Совершенно обычные джинсы!

Неизвестный по-прежнему был бос и обнажен до пояса, но раны на его груди — порезы, изображавшие феникса, — затягивались у меня на глазах.

— Какого…

Это все, что я успела сказать, прежде чем он исчез. Вернее, переместился так быстро, что я даже не увидела. Успела заметить лишь серебристый проблеск, смутное подобие птицы с яркими, широко распахнутыми крыльями. И вот он уже стоял по другую сторону от меня, рядом с дверью. Запах корицы с гвоздикой затопил меня с головой.

Неизвестный открыл свой безупречный рот и зарычал, схватив меня за руку. Пальцы у него были сильные, как тиски. Он рванул меня прочь от окна, почти прижав к своей твердой смутной груди.

Я не сопротивлялась.

Просто не могла.

Мысли едва ворочались в том, что еще осталось от моего рассудка, но я поняла, что он толкает меня от окна и от себя к двери кабинета.

В этот миг Неизвестный наконец заговорил. Голос у него был низкий и рокочущий. Если бы камень обрел дар речи, он заговорил бы именно таким голосом горы.

И произнес он всего одно слово:

— Беги!

Глава 3

Страх подбросил меня и вышвырнул из кабинета в коридор приемного покоя.

На долю секунды моя память вернулась в прошлое, в тот ужасный, залитый солнцем день, когда я обнаружила тело убитой матери. Тогда, обезумев, я выскочила на улицу и бежала что есть духу по шоссе, пока не добежала до базы, где служил отец.

От этого воспоминания земля ушла у меня из-под ног.

Я упала и ушибла колено.

Жгучая боль отшвырнула прочь прошлое и вернула меня в настоящее.

Позади меня в кабинете зазвенело разбитое стекло.

Бетонное крошево вперемешку с известкой и алебастром брызнуло из дверного проема и рассыпалось по плитам пола, исцарапав мои лодыжки.

Я рывком поднялась на ноги. Горло сдавил спазм, глаза слезились. Под оглушительный рев крови в ушах я попыталась бежать, но правое колено отозвалось нестерпимой болью.

Сзади раздалось рычание, похожее на рев бешеного быка. Кто это? Что это?

— Черт! Черт! Черт!

Волоча ушибленную ногу, я тащилась по коридору приемного покоя, мимо запертых дверей и затемненных окон. Все мои мысли сосредоточились на двери служебного входа и стылой металлической ручке, которая выпустит меня наружу, в снежную ночь.

Неизвестный что-то прокричал на языке, который я раньше знала, но забыла.

Что за дьявольщина здесь творится? Со мной. С ним.

Я оглянулась через плечо и едва не ослепла от вспышки яркого света.

Из двери кабинета хлестал и потоки огня, такие громадные, что почти доходили до того места, где стояла я.

Я чудом успела прикрыть лицо, прежде чем навсегда распростилась с бровями. Кожа зудела от жара. Я двинулась дальше, хромая на каждом шаге. Пахло горелыми волосами — моими волосами. Густые клубы едкого серного дыма забивали нос и горло, не давая дышать, и всякий раз, когда я сгибала ушибленное колено, у меня вырывался крик.

Неизвестный.

Он не мог выжить в этом огненном аду.

Нет, он должен был выжить!

Не хочу, чтобы он умер.

И сама не хочу умирать.

До чертовой двери еще целая миля, хотя на самом деле меньше десяти футов.

С двух сторон от меня пролетели клубки огня. Покрытие двери растрескалось. Брызнули огнетушители, пульсируя в такт неистовому стуку моего сердца.

Я метнулась вперед, опять оступилась, со всей силы ударилась ушибленным коленом о плитки пола и взвыла от боли.

Нечто громадное, пылающее и ревущее пролетело над моей головой и с грохотом приземлилось впереди, преградив мне путь к двери служебного входа.

Боже! У него гигантские, покрытые чешуей ноги.

Так не бывает. Наверное, я брежу.

«БАЦ, — проговорил голос покойного отца. — Пришли чудовища».

Когти величиной с мясницкие ножи глубоко вонзились в плитки пола, скрежеща так громко, что звук заглушил вой больничной пожарной сирены.

Мое сердце замерло, и я перестала дышать. Чувствуя, как сдавило грудь, я вгляделась в огненную башню с чешуйчатыми руками и когтистыми лапами. Нечеловеческие, черные как уголь глаза пылали ненавистью. Тварь потянулась ко мне.

Завизжав, я упала на пол и откатилась прочь.

Дым душил.

Ничего нельзя было разглядеть.

Опираясь на стену, я поднялась на ноги и приняла оборонительную стойку.

Служебный вход перекрыт. Если побежать в другую сторону, там будет только лифт, и тварь сможет вслед за мной проникнуть на верхние этажи.

Эта мысль прибавила моему безмерному ужасу толику ярости.

Ни за что!

Я скорее умру.

Огненная тварь заколебалась, быть может смущенная — или позабавленная — моей боевой стойкой.

Пульс и дыхание снова участились. Словно я готовилась к бою.

— Да иди ты! — прокричала я твари.

Я спятила.

Я сейчас умру.

Но иначе нельзя.

И я должна сделать все, чтобы защитить пациентов.

Тварь пригнулась и заревела.

Этот рев пробрал меня до костей и разнес мою решимость в клочья. Каким-то чудом я удержалась в стойке — руки согнуты, кулаки подняты, мысли лихорадочно мечутся в поисках слабых мест противника.

Если я врежу этой дряни, то сгорю, как свечка.

Вспыхнул серебристый свет, и внезапно между мной и огненной тварью оказался Неизвестный.

Хвала богу! Жив. Босой и в одних джинсах, но зато с мечом. И еще у него есть крылья.

Крылья?!

Перья были обожжены. Плечи тоже. В зеленых, широко раскрытых глазах горела ярость. Развернувшись к огненной твари, он оскалил зубы. Мне отчаянно захотелось возвести вокруг него, вокруг нас обоих стену, которая защитит от пламени. Однако Неизвестный, не промедлив ни секунды, уже занес свой громадный меч. Сверкнула массивная золотая рукоять, и воздух со свистом рассек длинный обоюдоострый клинок.

Огненная тварь отпрянула и с грохотом врезалась в укрепленную дверь служебного входа, едва не угодив в нее огромной уродливой головой. Из угольно-черных глаз брызнули искры — отнюдь не в переносном смысле. Тварь зарычала. Огненные шары полетели в нас один за другим, пламя полыхнуло со всех сторон, но что-то его отразило — словно мы оказались внутри гигантского огнеупорного пузыря.

Или под защитой стены…

Я жадно хватала ртом воздух, и наконец безумный хоровод мыслей в голове унялся. Сил осталось совсем мало — словно половина всей моей крови только что выплеснулась на закопченный больничный пол.

— Беги, — повторил Неизвестный, но меня точно намертво припаяли к стене больничного коридора… и к нему.

— Не могу, — ответила я и в доказательство своих слов, прихрамывая, отступила назад.

Боль в колене подтвердила мою правоту. К тому же я не могла бросить его одного сражаться с этой тварью. Может, толку от меня и немного, но даже с поврежденной ногой я могу драться.

Неизвестный выругался и опять замахнулся мечом на огненного монстра. Тварь отпрыгнула вбок, уходя от удара. Струи огня сорвались с ее массивных когтистых лап, обтекли нас… Теперь воздух замерцал и словно прогнулся внутрь.

Я так обессилела, что могла просто рухнуть на пол, и рухнула бы, если б не упиралась ладонью в стену.

Струя пламени пробила невидимую защиту и ударила в обнаженную грудь Неизвестного.

— Черт! — закричала я, когда он повалился навзничь и, распластав крылья, тяжело грохнулся на плитки пола.

Меч выпал из его руки и покатился ко мне. Я прыгнула к мечу.

Поврежденную ногу пронзила боль, и я повалилась на плитки. Струя огня прижгла мои длинные волосы. Не останавливаться! Нельзя останавливаться. Если я остановлюсь, то умру. И Неизвестный умрет — если еще не умер.

Стиснув зубы, я поползла вперед и обеими руками ухватилась за рукоять меча.

Тварь опять швырнула в меня огнем, но я откатилась в сторону и кое-как поднялась на ноги — то есть на ногу, — волоча меч острием вниз. Тварь сожжет меня. Останется лишь кучка пепла да зубы, по которым меня опознает судмедэксперт.

— Ну давай! — пронзительно крикнула я, поднимая меч. — Чего ждешь?

Тварь, казалось, опешила.

И в самом деле, чего она ждет?

Твою мать!

Я зарычала на врага, затем постаралась уравновесить внушительный меч с плечами и локтями. Коснувшись пола правой ногой, я зашипела сквозь стиснутые зубы. Ярость укрепила мои мышцы, закаменевшие от усилия, а боль помогла мне сосредоточиться. Отбросить все лишнее.

Мир сузился до пределов больничного коридора и долбаной твари, которая преградила путь к двери.

Тварь взревела и прыгнула на меня.

Я взревела и прыгнула на нее.

И намеренно упала, завопив от боли в колене.

Я прокатилась под чудовищными клыками и завесой огня, извернулась и села, занося над собой меч.

— Атака снизу — путь к победе! — пронзительно выкрикнула я, нанося удар по левой лодыжке пылающей твари.

Сотрясение от удара вынудило меня стиснуть зубы, однако меч я не выпустила, и клинок все глубже прорезал громадную конечность чудовища. Чувствуя, как от натуги меня вдавливает в пол, я довела удар и проворно откатилась в сторону. Огненная тварь взвыла и, кренясь, повалилась на противоположную стену.

А потом растреклятый монстр взорвался, точно бочка динамита.

Ударную волну я ощутила прежде, чем услышала взрыв — если вообще услышала. Раскаленный воздух обрушился на меня, точно набирающий скорость поезд, и безжалостно швырнул вдоль коридора. Уши заложило, а затем их наполнил пульсирующий гул. Головой и плечом я ударилась о блочную стену, и меч выпал из моих пальцев. Все поплыло перед глазами. Тьма нахлынула со всех сторон… Но чьи-то сильные руки обхватили меня и рывком подняли из бездны.

Миг спустя меня прижимали к безупречно вылепленной груди.

Дым редел, а потом и вовсе рассеялся, и я почувствовала, как сквозь меня струится тепло — не опаляющий жар, а целительное тепло: перестали ныть ушибы и ожоги на всем теле, пострадавшее колено само собой распрямилось и больше не отзывалось пульсирующей болью, давящий гул в ушах ослаб. Уже различая собственное дыхание — хриплое и неровное, — я вдруг осознала, что смотрю в изумрудно-зеленые глаза Неизвестного.

Его черные кудри очертил серебристый свет, а над великолепными плечами вздымались перистые дуги крыльев.

Крыльев.

У него и вправду есть крылья.

Сейчас они медленно, почти невесомо колыхались, очищая коридор «Ривервью» от дыма и смрада огненной твари — чем бы там она ни была на самом деле.

На неописуемо прекрасном лице Неизвестного застыло удивление.

— Ты одолела рааха, — произнес он.

В его голосе, низком и бархатистом, больше не было того пугающего нечеловеческого рокота, который я услышала перед тем, как мы схватились с чудовищем.

Раах.

Это слово показалось мне знакомым, однако я никак не могла припомнить, что оно означает. Единственный образ, вызванный им в памяти, — огненная тварь, ворвавшаяся в «Ривервью». Я собрала всю ясность своего разума, все знания и опыт, обретенные мною в качестве врача, философа и заядлого бойца сайокан, и в итоге оказалась способна только пролепетать:

— Кого-кого я одолела?

Откуда-то издалека донеслись жуткие вопли сирен, и мне показалось, что я слышу приближающиеся голоса и топот ног. По всей видимости, сюда бежали сверху и от центрального входа больницы.

Неизвестный сдвинулся с места, крепко прижимая меня к себе — так крепко, что я различала, как бьется его сердце рядом с моим. Та загадочная сила, что почудилась мне раньше, по-прежнему исходила от него, пульсировала во всех местах, где мы соприкасались. От этого ощущения меня бросило в странный, не поддающийся описанию жар. Он вынес меня через служебный вход в проулок на задах «Ривервью», однако я не почувствовала ни холода, ни влажных касаний сыпавшегося в ночи снега. И еще я не чувствовала никакой угрозы, не испытывала ни малейшего желания вывернуться из этих сильных и таких нежных объятий. Страх, который я испытала, увидев Неизвестного, сменился лихорадочной смесью любопытства и изумления.

Неужели этот человек — если он вообще человек — обладает ключом к той двери, за которой я заперла свое прошлое?

И хочу ли я открыть эту дверь?

Ничто не меняется. Ничто. Никогда.

Потому что я не хочу этого? Потому что перемены причинят мне такую боль, что об этом и подумать страшно?

Неизвестный вглядывался в меня так пристально, что на миг мне почудилось, будто он видит, как в моих жилах все быстрее пульсирует кровь.

Он расправил крылья.

Умом я понимала, что мне надлежит испугаться, но страха не было. Ни капли. Никогда в жизни я не ощущала такого спокойствия, как сейчас. И по-прежнему не могла оторвать от него глаз.

Помедлив мгновение, я обхватила его руками за шею.

Он поднялся в воздух — не стремительно, а невесомо, почти беззвучно взмыл.

Мое сердце подпрыгнуло — так бывало, когда я каталась на русских горках или пробовала в спортзале вести спарринг с завязанными глазами. Когда я отдышалась, было уже легко, почти естественно принять то, что я лечу и что меня несут в объятиях так высоко над землей.

Мы поднимались все выше, к холодным зимним звездам, и лунный свет смешивался со слабым серебристым сиянием, очертившим Неизвестного. Все это время он неотрывно смотрел мне в глаза, словно обшаривая все потаенные уголки моей души. Странная, почти волшебная сила, которую он излучал, согревала меня так, что лицо наверняка пылало, будто маков цвет. Я жалела, что не могу заглянуть в его душу, в глубинную суть его естества, чтобы понять его и, быть может, понять себя.

Когда мы пролетели над заснеженной крышей больницы и под нами простерся во всей своей красе ночной Нью-Йорк, Неизвестный и я заговорили одновременно и задали один и тот же вопрос:

— Кто ты такая?

— Кто ты такой?

Глава 4

— Я — Дач Бреннан. Просто Дач Бреннан.

Неуклюжий ответ, зато честный. А что еще можно говорить, кроме правды, когда летишь над Нью-Йорком в объятиях крылатого мужчины, который только что помог тебе победить хищное огненное чудовище?

— Я — никто. Я — ничто. Я убила эту тварь лишь потому, что тренировалась.

Неизвестный поиграл желваками. Не могу сказать точно, но, похоже, мои слова его впечатлили.

— Упражнялась с оружием. Сайокан. — Я прильнула к нему, наслаждаясь его теплом, телом и необыкновенным запахом. — Боевое искусство. Турецкое.

Он опять поиграл желваками.

Он молчал, и это подтолкнуло меня продолжить разговор:

— Сначала меня обучал отец, потом, когда мы переехали в Нью-Йорк, он нашел мне других наставников. Я живу в Сохо.

Запинаясь, я назвала адрес, и Неизвестный слегка изменил курс.

— Теперь твоя очередь, — заявила я, видя, что он медленно снижается над знакомой местностью, и уже различая внизу свой дом.

После минутной паузы он пророкотал:

— Я шаддай.

Слово опять показалось мне знакомым, будто я должна была его знать, но, что это такое, не помнила. Я молчала, ожидая объяснений, но он так ничего и не объяснил.

— Как тебя зовут? — спросила я, когда он приземлился на мой балкон и поставил меня на ноги. — Хотя бы это я могу узнать?

Я обследовала ушибленную ногу и обнаружила, что могу на нее встать, совершенно не чувствуя боли. Изумление и смятение, царившие в моей душе, вспыхнули с новой силой. Я отперла балконные двери своей квартирки на третьем этаже, распахнула их и повернулась к Неизвестному. В негаснущем свете большого города было видно, что он о чем-то напряженно думает.

— Шант, — ответил он все тем же низким и сочным голосом, какой может принадлежать только очень большому и очень сексуальному мужчине. — Я прибыл с горы Арагац и живу на Земле триста шесть ваших лет.

От этих слов я застыла в дверном проеме, невольно вынудив собеседника застрять снаружи, под ночным снегом. Крохотные снежинки опускались на его крылья, нагие плечи и таяли, становясь сверкающими капельками. Он не шелохнулся и ничего не потребовал от меня. Просто стоял, сложив крылья на мускулистой спине, и смотрел своими изумрудными глазами, ожидая…

Чего?

Моего одобрения?

Безоглядной веры его словам?

Шант.

В переводе с армянского это означает «гром».

Подходящее имя.

Меня затрясло, и не только от холода.

— Стало быть, триста шесть. Ладно. — Мне удалось совладать со своими руками и даже скрестить их на груди. — Это мы пока пропустим. Но… Арагац? Это же гора в Армении?

Шант кивнул с невозмутимым, но торжественным видом, словно понимал, что для меня это может быть важно. И не ошибался. Сколько я себя помню, мы с матерью только один раз ездили вместе. Это было путешествие к горе Арагац. На ее склоне высились призрачные руины соединенных друг с другом громадных каменных башен.

— Амберд, — произнесла я вслух, припомнив название руин, и память тут же услужливо подсказала перевод: «Крепость в облаках».

Голова у меня трещала от напряжения… А может, это трескались запоры на невидимой двери, которую я захлопнула в прошлом.

Мать стоит рядом со мной, ее черные волосы развеваются на ветру, и она указывает мне на округлые древние башни…

Судорожно глотнув воздух, я отогнала прочь это видение, но куда труднее было избавиться от зрелища, которое почти целиком заполняло небольшой балкон моей квартиры. Имя ему было Шант, и он подступил еще ближе. Так близко, что мне почудилось, будто жар, исходящий от его тела, обтекает меня со всех сторон.

— У тебя есть и другие раны, — прошептал он, — скрытые, старые раны, которые по-прежнему нуждаются в исцелении. Позволь мне помочь тебе. Позволь принести облегчение твоей душе, как я принес облегчение твоей плоти.

На это я ничего не могла ответить. Я судорожно сглотнула и, стараясь не замечать лихорадочный стук собственного сердца, устремила взгляд на раскинувшийся за спиной Шанта Сохо. На реальный мир. Мое настоящее, а не странное, окутанное тайной прошлое.

— А этот… огненный… может вернуться?

— Сущность рааха вернулась к своему создателю. — Недвусмысленным жестом Шант указал себе под ноги. — Однако будут и другие.

У меня закипали мозги.

— Ты намекаешь на то, что я отправила эту тварь в ад?

— Да.

Шант положил свои руки мне на плечи и сдвинул меня в комнату. Бережно. Соизмеряя силу, чтобы не причинить вреда. Ловким и точным движением ноги он захлопнул за собой дверь балкона, оставив снаружи ветер и непрекращающийся снегопад.

В небольшой темной, скудно обставленной квартирке было так тепло, что у меня заныло лицо. Гостиную освещали только огни ночного города. И еще слабое, но явственное серебристое свечение, которое исходило от Шанта. В тех местах, где он касался меня, моя кожа словно гудела. Тело постепенно брало верх над разумом, жадно требуя вновь и вновь прикасаться к нему, прильнуть к его груди… Борясь с этим желанием, я вынудила себя отступить на шаг.

— Если эта огненная тварь… раах… явилась из ада, то ты, вероятно, прямиком с Небес? — Я впилась взглядом в глаза Шанта. В рассеянном слабом свечении его прекрасное лицо было едва различимо. — «Шаддай» — это что-то вроде ангела?

Крылья Шанта зашелестели, а потом медленно исчезли из виду — словно он втянул их в плоть. Шант улыбнулся, и при виде этой улыбки мне до смерти захотелось встать на цыпочки и поцеловать его в губы.

— Я не ангел, — заверил он, привлекая меня к себе, а затем одной рукой отвел пряди волос, падавшие мне на глаза.

Я обхватила его руками, провела ладонями по его тугой мускулистой спине, бугристым валикам в тех местах, где только что были крылья.

Пальцы Шанта по-прежнему касались моего лба, и волнующий жар растекался от них волнами, проникал в виски, сбегал по шее вниз и расходился по всему телу, особенно остро это ощущалось в том месте, где я прижималась к его мускулистому животу. Мне отчаянно хотелось прижаться щекой к его теплой груди. Может, он каким-то непостижимым образом дурманит меня, отнимает способность здраво мыслить, опасаться, вероятно, даже соблюдать осторожность.

Лицо Шанта склонилось надо мной, и в его изумрудных глазах искрились свет и жизнь. Казалось, вот-вот — и я губами коснусь его губ. Его дыхание щекотало мне нос и подбородок, и я вдруг сообразила, что он снова проникает в мое сознание и мысли. Сердце забилось чаще, потом замерло и снова зачастило. И…

Шант остановился.

Отстранился от меня.

Разжал руки.

Мне вдруг стало так тоскливо, будто я осталась совсем одна. Глупое ощущение — ведь Шант стоял совсем рядом, только руку протяни… Я заподозрила, что и впрямь рехнулась тогда, в больничном коридоре «Ривервью».

Прекрасные глаза Шанта широко раскрылись, и на долю секунды я испугалась, что сейчас он развернется, проломит балконную дверь и навсегда исчезнет в зимней ночи.

Но случилось другое: серебристый свет, который источало его тело, усилился и, словно луч прожектора, сосредоточился на мне.

— Теперь все ясно, — пробормотал он. — Меня призвала сюда ты… Опасность, которая тебе грозила.

Я смотрела, как при этих словах Шант коснулся своей груди, ощупал то место, где раньше был вырезан феникс… Смотрела, но ничего не понимала. Я все так же изнывала от желания поцеловать его, и мои руки сами просились вновь заключить его в объятия.

Я шагнула к Шанту, и он тут же отпрянул, на сей раз вправду врезавшись в балконные двери. Затем вскинул руки, словно заслоняясь от меня, и склонил голову.

— Прошу простить мою дерзость, — пристыженно пробормотал он. — Отчего ты мне сразу не сказала? Знай я об этом, я бы ни за что… Прости меня. Прости. Но как тебе удалось так безупречно это скрыть?

Я потерла глаз, спасаясь от ощущения, что у меня снова закипают мозги.

— Шант, о чем ты говоришь?

Не хочу я это выяснять, просто хочу тебя поцеловать.

— Я шаддай, — произнес он так, будто это все объясняло. Затем, видимо, сообразил, что я действительно не понимаю, что это значит — и для него, и для меня. — Шаддай, — повторил он, и на сей раз в его голосе звучали растерянность и изумление. — Защитник, и более ничего.

Видя, что я по-прежнему ничего не понимаю, он опять шагнул ко мне, но не протянул руки и не привлек меня к себе, хотя именно этого мне так хотелось.

Не сводя с меня пристального взгляда своих зеленых глаз, Шант скрестил на груди могучие руки.

— Я не ангел, Дач Бреннан. Но ты — ангел.

Глава 5

Боже, до чего мне понравилось, что Шант зовет меня по имени, да еще называет ангелом!

— А потом я сообразила, что он имел в виду.

— Ангел? Настоящий ангел? Очень смешно! — проворчала я, метнув на него убийственный взгляд. И мгновение спустя пробормотала: — Ты ведь не шутишь, да?

Я закрыла глаза. Снова открыла.

— Значит, ты спятил. Черт! Слушай, мне сегодня исполнилось тридцать. Будь я ангелом, неужели бы не… хм… не догадалась об этом раньше? — Я повертела пальцами у него под носом. — Вот, гляди! Где прекрасное золотое сияние? Где божественная музыка, а? — Я пожала плечами. — И где крылья? Крылья ведь стандартная принадлежность ангела. Разве нет?

Шант глядел на меня так, будто силился расшифровать каждое мое слово. Мне уже доводилось видеть такой взгляд у помешанных, когда они пытались совместить беспощадные факты со своим искаженным видением мира. Правда, мне не приходилось видеть, как этим занимается помешанный с крыльями. Крылатый человек, который выглядит как бог и называет меня ангелом.

— Ты — полукровка. Это единственное объяснение. — Шант провел рукой по волосам. — И сегодня, когда ты достигла зрелости, раах почуял тебя.

Еще хуже!

Как заставить сверхъестественное крылатое существо вернуться в приемный покой «Ривервью»? Я потерла виски кончиками пальцев. Не говоря о том, что первый этаж «Ривервью» выгорел дотла, я еще запала на вышеназванное существо и позволила ему унести меня по воздуху ко мне домой.

Прекра-асно!

Более того, мне по-прежнему до смерти хочется поцеловать этого свихнувшегося сукина сына.

Мне прямо-таки не терпится потерять из-за этого случая разрешение на работу.

— Ты действительно ангел, — Шант скрестил великолепные руки на воистину упоительной груди. — Доставь меня к своим родителям. Я это докажу.

— Мои родители умерли! — выпалила я и тут же зажала рот ладонью.

О господи!

Господи.

В памяти возникло лицо матери — как всегда неземное и прекрасное. И я увидела Амберд — крепость в облаках, округлые полуразрушенные башни.

Шаддай. Вот что говорила мать тогда, в горах. Приди сюда и позови шаддаев. Если ты воистину будешь нуждаться в их помощи — они тебя услышат.

Мои ноги стали ватными. Кое-как добравшись до кушетки, и упала на нее и с открытым ртом уставилась на Шанта. Меня бросало одновременно в жар и в холод, и когда наконец я собралась с силами, чтобы заговорить, то не узнала собственный дрожащий голос:

— Амберд! Я не… Я не звала тебя. Мать говорила, что я могу подняться на гору, к крепости в облаках, но я этого не сделала. Как ты меня нашел?

Шант дотронулся ладонью до своей груди, и на миг я разглядела очертания вырезанного ножом феникса — рисунка, который при первой встрече с Шантом в «Ривервью» вызвал у меня такое потрясение.

На сей раз ощущение было иным. Рисунок казался неким подобием ответа или объяснения.

— Я исполнил долг чести, — пояснил Шант. Теперь в его голосе звучали понимание и скорбь. — Когда на Земле гибнет ангел, он может, пользуясь своей сутью, отправить послание одному из нас, своему защитнику, который не сумел его защитить, и мы обязаны исполнять его предсмертные просьбы.

Он низко опустил свою великолепную голову, а я постепенно осознавала, что мою мать убил не безвестный маньяк с ножом, а полоумный огненный демон. Раны, которые я увидела на ее груди, она нанесла себе сама — прежде чем испустила дух.

Это было письмо.

Послание шаддаям.

Вот почему Шант появился в моем кабинете и вот почему у него на груди был точно такой же рисунок. Точнее, память о нем. И о том послании. Должно быть, он сдался в руки полиции и медиков «скорой», потому что точно не знал, кого именно должен защищать, — только примерно знал, где я нахожусь.

— Много лет назад кто-то связал меня обязательством перед тобой. — Изумрудные глаза Шанта так пьянили меня, что едва хватало сил смотреть на него. — Этот кто-то хотел защитить тебя на тот случай, если раах узнают о твоем существовании на Земле и тебе будет угрожать опасность.

Он все глядел на меня, и в его чудных глазах бурлили чувства, которым я не могла подобрать название.

— Настал твой день рождения. Когда раах сумели тебя почуять, мы тоже узнали о твоем существовании, и я отправился уплатить долг. Скажи, знаешь ли ты, кто сделал тебе такой подарок?

Гортань сдавило, и мне пришлось раздирать челюсти, чтобы губы наконец зашевелились и выговорили ответ:

— Моя мать.

Затем в перерывах между долгими паузами я сумела рассказать Шанту, как она выглядела, какое армянское имя носила… и как умерла — избитая, в кровоподтеках, со сломанной шеей и фениксом, вырезанным на груди над самым сердцем.

Он кивнул, прикрыв глаза.

— Раах убили ее много лет назад. Я помню, как горевали все шаддай, когда мы получили ее предсмертное послание. Она долго жила на Земле, прячась ото всех, и мы гадали, что с ней стало… А потом случилась эта трагедия.

Я встала с кушетки, хоть и едва держалась на ногах — больше не в силах усидеть на месте.

— Но как вышло, что моя мать была ангелом? Она что, умерла? Вернулась на Землю с небес?

Взгляд зеленых глаз Шанта был ласков, словно он хотел утешить и поддержать меня на нелегком пути к познанию истины.

— Ангелы, Дач, вовсе не умершие люди. Это отдельное племя, они живут очень долго и даже вечно, если их не убьют или не ранят слишком тяжело.

Мне безумно хотелось, чтобы Шант подошел поближе, и он будто услышал мои мысли — сделал шаг, поднял руки, словно хотел коснуться меня, но тут же осадил себя и попятился. У меня нешуточно заныло в груди, так хотелось дотронуться до Шанта. Словно это прикосновение сделало бы мир целостным и ясным, а моя жизнь навсегда вернулась бы в привычную колею.

— В стародавние дни, когда небеса отделились от мира смертных, многие ангелы не вернулись на небо, — продолжал Шант, не сводя с меня глаз, и от этого взгляда меня бросало в жар. — Для шадцаев, моих сородичей, стало священным долгом всеми силами оберегать этих хрупких созданий, пожелавших остаться на Земле.

Пока все шло неплохо. Я уже начинала кое-что соображать, пускай до сих пор не сумела ни понять Шанта, ни вновь заманить его в свои объятия.

— А что, людям и ангелам разрешается… хм… иметь дело друг с другом?

Задав этот вопрос, я сообразила, как он прозвучал, но тут же решила: наплевать. Я сейчас была настолько далека от связных, рассудительных мыслей и поступков, что этот вопрос нельзя было даже счесть смешным.

— Такое не в обычае, однако случается. — Взгляд Шанта стал еще жарче. Теперь он просто жег меня, словно обладатель этих зеленых глаз на самом деле был огненным монстром. — Влечение и любовь иногда приходят нежданными… и незваными. Как говорят люди, любовь с первого взгляда.

Кто бы спорил.

Он снова бесшумно приблизился ко мне, и сияние, исходившее от его кожи, убавило яркости, стало походить на рассеянный свет серебристой свечи. Грозный муж-воитель исчез, и теперь я видела в нем только мужчину.

Огромного, источающего свет, но мужчину.

И бог ты мой, какого мужчину!

Мне казалось, что я сейчас растаю, как льдинка, но Шант опять остановился, замерев на расстоянии вытянутой руки.

«Хорошо ли поминать имя Божье, если ты наполовину ангел? Нет, я определенно схожу с ума».

— В отличие от шаддаев и других племен, ангелы при смешении крови не становятся отверженными, — прибавил Шант таким тоном, словно только сейчас вспомнил эту подробность и она его порадовала.

— А огненные твари? — спросила я не столько ради интереса, сколько для того, чтобы не ляпнуть что-нибудь неподобающее. — Кто они такие, эти раах?

— Раах — демоны, которые некогда исполняли волю Создателя, а теперь ради собственного удовольствия охотятся на ангелов. — Лицо Шанта окаменело, и он снова преобразился в грозного мужа-воителя — так стремительно, что мне захотелось завизжать. — Вот почему ради твоей безопасности я должен призвать для тебя из Амберда другого защитника, дабы он служил тебе здесь, на Земле.

Уперев руки в бедра, я подалась к нему, не уверенная, что правильно его поняла.

— Другого защитника?! А я думала, что мой шаддай — это ты.

— Я… я больше не могу быть твоим защитником. — Шант отвел взгляд. В странном свете, который излучала его кожа, было трудно что-то разглядеть наверняка, но мне показалось, что он краснеет. — Это было бы… неподобающе.

— Почему?! — выкрикнула я, не испытывая ни тени смущения.

Шант, не ожидавший такого крика, вздрогнул и прямо взглянул на меня.

И я прочла ответ на его лице.

Он хочет меня.

К горлу подкатил тугой горячий комок.

По какой-то причине Шант считает свое желание неуместным.

Но он хочет меня!

Быть может, у шадцаев есть свой этический кодекс, как у психиатров в отношениях с пациентами. Вероятно, есть и другая причина — тайная, мистическая или даже ужасная.

Сейчас мне на это было начхать.

— Дач, я не могу остаться с тобой, — сказал Шант, но я уже шла к нему, и он даже не пытался отступить.

— К черту!

Прежде чем Шант успел что-то возразить, я обвила руками его шею и поцеловала.

И еще раз поцеловала.

И продолжала целовать.

И это…

Ангелы или не ангелы, крылатые парни трехсот шести лет от роду и все демоны во вселенной…

Это было божественно.

У его губ был привкус чистой воды, свежего воздуха и горячей корицы. Он был теплым и сильным, именно таким, какого мне всегда хотелось обнимать, прижимать к себе, гладить.

Шант ответил на поцелуй с той силой и страстью, о которой я втайне грезила, но которой вовсе не ожидала. Он сжимал меня в объятиях, и наши губы сливались. Он так стонал, наслаждаясь поцелуем, что эхо его стона отзывалось у меня в горле и груди. Его ладони ласкали мою талию, бедра, затем скользнули ниже и прижали меня к нему. Я ясно ощутила, чего именно он хочет и насколько сильно.

Все мое тело отозвалось этому желанию, и жар, вспыхнувший во мне, разгорелся еще сильнее, когда в него влилась сила моего желания.

Шант на короткий миг отстранился и, прижавшись губами к моему уху, прошептал:

— Ты все изменила.

Я попыталась вздохнуть и, когда мне это наконец удалось, только и сумела выговорить в ответ:

— Хорошо.

В его улыбке читались страсть, радость и печаль одновременно. Мое сердце сжималось, когда я всматривалась в каждую черточку его лица и надеялась, что никогда не забуду увиденного.

Когда Шант подхватил меня на руки, мне почудилось, будто я снова лечу — в спальню, к кровати.

А потом мы вместе воспарили туда, где я уже и не чаяла побывать.

Глава 6

Ничто. Не. Меняется.

Я проснулась одна.

Нагая.

Сладостно изнуренная.

Приятно опустошенная.

Но — одна.

Если не считать рослой рыжеволосой амазонки с мечом, которая сидела в кресле у двери в спальню. На ней были джинсы и футболка, и когда она повернулась ко мне спиной, чтобы убрать меч в ножны, под натянувшейся белой тканью футболки стали заметны два высоких длинных бугра.

— Я — Гури, — сообщила амазонка. Таким голосом могла бы говорить женщина-терминатор, боевая подруга Арнольда Шварценеггера. Скучающая женщина-терминатор. — Я здесь, чтобы защищать тебя. Я…

— Шаддай, — закончила я за нее и, отвернувшись к стене, натянула одеяло на голову.

Чертовски верно сказано: ничто не меняется… И псих уж точно не изменится. Я продрогла до костей, и меня затрясло. Потом мне захотелось заплакать.

Нет, неправда. Мне захотелось завопить. Потребовать, чтобы рыжая доставила меня к Шанту.

Вместо этого я уткнулась лицом в подушку и крепко стиснула зубы. Мне стало страшно.

Что сделают с ним за то, что он нарушил обычай своего племени? Кажется, он что-то говорил про отверженных… Господи, какой же эгоистичной сукой я была! Эгоистичной сукой, которая вот-вот заревет белугой.

Прекрати. Прекрати, прекрати.

Зазвонил телефон. Наверное, звонят из «Ривервью». Или полиция. Или те и другие. Не обращая внимания на звонок, я перекатилась, рывком села, старательно придерживая одеяло у подбородка.

— Эй, терминаторша! Хочешь подраться?

Гури уставилась на меня. На ее бесстрастной физиономии ясно читалось: «Расчету не подлежит». И она снова приняла скучающий вид.

Я встала с постели, натянула джинсы и футболку — только черную — и протиснулась мимо Гури в скудно обставленную гостиную. Почти весь пол в этой комнате был вместо ковра устлан гимнастическими матами. Пройдя по мягкому синему пластику, я остановилась в самом центре гостиной. Повернувшись лицом к терминаторше, я приняла классическую стойку сайокана — руки подняты, ноги расставлены — и жестом поманила ее к себе.

Уголки ее губ изогнулись в усмешке. Скучающий вид исчез.

А затем она меня хорошенько отметелила.

Раз пять или шесть. Может быть, и семь.

Я сбилась со счета где-то между вывихнутым плечом и раной на подбородке, которую потребовалось зашить, потому что я ни за что на свете не позволила бы Гури себя лечить.

Я ее к себе не подпущу.

Я больше никого к себе не подпущу.

Кроме Шанта.

Если я с ним еще когда-нибудь встречусь.

И если сразу не прикончу его за то, что он заставил меня поверить в любовь с первого взгляда, а пока я спала, исчез, точно сладкое видение.

Глава 7

Моя жизнь превратилась в череду спаррингов с Гури (и заботы о том, чтобы сохранить целыми все зубы). Такой вот оригинальный способ чахнуть по потерянной любви. Чем больше костей я ломала или рисковала сломать, тем легче мне становилось. Примерно минут на пять.

Кроме того, мне пришлось отвечать на вопросы представителей полиции, ФБР, ЦРУ, МВБ и еще десятка других незнакомых аббревиатур о «нападении террористов на „Ривервью“». Да, и еще долго убеждать администрацию больницы, что пациент, с которым я работала, когда в приемном покое произошел взрыв, попросту сбежал, целый и невредимый.

О да, сбежал.

И уж конечно, не в мою постель.

На ремонт и приведение в порядок приемного покоя ушел месяц, но когда это было сделано, мне хватило ума вернуться на работу, хотя моя защитница уверяла, будто шаддай способны обеспечить меня таким количеством золота, что я смогу снять пентхаус, если захочу. Гури пришлось объявить частным телохранителем, которого после нападения террористов наняли мои (несуществующие) родные.

К чести терминаторши, она рассказала мне все о моих ангельских способностях: улучшенные боевые качества, умение ненадолго отразить огонь, скорость, эмпатия, предвидение и, само собой, дар притягивать демонов. Фу-ты ну-ты! Не такое уж великое могущество унаследовала я от своей матери. Впрочем, надо радоваться и тому, что я не окажусь совсем беспомощной, если по мою душу снова явится раах.

— О чем ты сейчас думаешь? — спросила Гури, глядя, как я подношу к губам чашку с традиционным предрассветным «Старбакс Верона».

Было три часа ночи, среда, и миновало почти четыре месяца с моей встречи с раах… и с Шантом. Гури удобно устроилась на своем привычном месте за дверью кабинета. На ней были джинсы и ярко-красная футболка — почти под цвет рыжих волос. На груди красовался больничный бейджик с именем. Секретарша ночной смены вышла на пенсию, замену ей пока не нашли, медсестру и санитара вызвали по какому-то экстренному случаю наверх, так что мы были одни.

— О чем я сейчас думаю? — Я сделала глоток восхитительного кофе с привкусом шоколада и вынудила себя посмотреть ей прямо в глаза. — Так, об одной сволочи.

— О мужчине, — заключила Гури уверенно и не так бесстрастно, как обычно. За то время, что мы провели вместе, в ней все чаще проявлялись человеческие черты.

Я метнула на нее неприязненный взгляд и ничего не ответила.

— Этот мужчина был твоим возлюбленным? — Казалось, Гури забавляется — точно мы играли в какую-то игру. — Он говорил, что любит тебя?

Неприязнь в моем взгляде сменилась злостью, и я сползла ниже по скрипучему больничному креслу.

— Нет.

Гури пожала плечами:

— Тогда говорил ли он, что ты хороша в постели?

Мне захотелось влепить ей пощечину, но это привело бы лишь к спаррингу и поломке казенной мебели.

— Нет.

— Что же он тогда тебе говорил, раз ты сейчас называешь его сволочью?

Я взяла чашку с кофе, отпила глоток, наполнив рот густой шоколадной жидкостью, и попыталась восстановить в памяти события той ночи — насколько хватило духу. Я проделывала это уже тысячу раз. А может быть, и десять тысяч раз. Перебирала в памяти все слова. Все волнующие и упоительно чувственные жесты.

Решив наконец, что я уже в состоянии говорить, я посмотрела в глаза Гури.

— Он сказал… Он сказал, что я все изменила.

Веселость на лице Гури сменилась потрясением. Поднявшись со стула, она вошла в кабинет и обеими руками оперлась на мой стол, растолкав во все стороны стопки бумаг.

— Шант! — прошептала она. И прежде чем я успела что-то возразить, добавила: — Дач, тебе нужно было рассказать мне об этом раньше.

Я отвела взгляд:

— Мне нечего рассказывать.

— Ты покрываешь его.

Настала моя очередь пожимать плечами.

— Если любишь его, ты должна ему об этом сказать. — В голосе Гури звучала непреклонная уверенность, и я, искоса взглянув на нее, увидела, что ее лицо выражает ту же непреклонность.

Мне опять захотелось ее поколотить… Правда, до сих пор ни разу не удавалось воплотить это желание в жизнь.

— Никого я не покрываю, — проворчала я, снова придвигая к себе бумаги. — Просто так нельзя. Искать новой встречи с ним — безумие. — И прибавила тише, на сей раз, безусловно, честнее: — Я не хочу, чтобы с ним случилось что-то ужасное.

Гурн склонила голову набок, словно перерабатывая информацию, и в этом движении стала как две капли воды похожа на терминатора.

— А почему ты, Дач Бреннан, решила, что быть с тобой так ужасно?

Глава 8

— Гури, это плохая идея. — Я подтянула повыше ворот кожаной куртки, прикрывая лицо и шею от порывов ветра. Глаза у меня слезились. — Если он так поступит, то уже никогда не сможет сюда вернуться. А я понятия не имею, что у нас с ним выйдет, и выйдет ли вообще.

Терминаторшу, судя по всему, ветер не донимал. Она даже не набросила куртку поверх майки, и когда сейчас скрестила руки на груди, стало видно, как перекатываются ее мускулы.

— Бывает участь и горше изгнания. Например, жить вечно без того, кто завладел твоим, сердцем.

Хоть мое собственное сердце сбилось с ритма, откликаясь на эти слова, я лишь выразительно закатила гдаза к небу:

— Мы просто переспали. И ничем таким я не завладела.

Гури рассмеялась мне в лицо.

У меня зачесались кулаки, но, поразмыслив, я решила, что, если Шант и впрямь явится из потаенного портала, который, по заверениям Гури, находится в руинах Амберда, вряд ли мне захочется встречать его с подбитым глазом…

Путешествие в Армению заняло у нас около недели. Гури летела, неся меня на руках, мы устраивали привалы на разных островах, в городах и городишках. Настоящий подвиг, что за все это время одна из нас не прикончила другую.

Гора Арагац оказалась почти такой, как в моих детских воспоминаниях: бывший вулкан, весь покрытый провалами, полостями и кратерами. Зелени в это время года здесь было мало, ледяной ветер злобно завывал между плоской полосой камней и травы, на которой мы стояли, и руинами, бывшими целью нашего путешествия. Солнечный свет заливал очертания Амберда, а вдалеке, у горизонта по ясному небу мчались тучи. Вся эта картина словно сошла с сувенирной открытки, и у меня перехватило дыхание, когда я отчетливо вспомнила, как стояла в этом самом месте со своей прекрасной — ангельски прекрасной — матерью.

Шаддай. Приди сюда и позови шаддаев. Если ты воистину будешь нуждаться в их помощи, они тебя услышат.

— Шант, — прошептала я, и сердце сжалось так мучительно, что я, неотрывно глядя на руины округлых башен, была вынуждена сдерживать рыдания. В глубине души мне отчаянно хотелось, чтобы он сейчас вынырнул из нагромождения камней и бросился ко мне… В то же время часть моей души, не пораженная эгоизмом, надеялась, что этого не произойдет.

Гури сказала, что если Шант придет сюда, тем самым откажется от права вернуться в Амберд и перестанет быть защитником. Хотя я нисколько не сомневалась, что он будет защищать меня до последнего вздоха, до последней капли крови и силы. Но ведь он так многого лишится при этом — своего народа, жизни, предназначения. И все это ради призрачного, неуловимого шанса. Что и как у нас сложится, неясно. Вероятно, он посмотрит на меня утром, на трезвую голову… и с диким воплем улетит прочь.

Я помотала головой, изо всех сил стараясь сдержать слезы.

— Я не стою такой жертвы.

— Это, думается мне, решать Шанту, — сдержанно и почти отрешенно проговорила Гури. — Честь вынудила его дать право сделать первый шаг тебе, но этот шаг уже сделан. Дач, ты наполовину ангел. Тебе суждено прожить очень долго. Вы с Шантом могли бы провести вместе немало прекрасных лет.

— Он не придет. — Я до рези в глазах всматривалась во все трещинки древних руин. — И пускай не приходит!

Когда тугой комок в горле стал уже совсем нестерпимым, я отвернулась от Гури, чтобы без помех выплакаться. Она схватила меня за талию, и я развернулась, взмахнув рукой, чтобы нанести первый удар.

Только это была не Гури.

А Шант.

Мое сердце забилось с такой силой, что я едва не вскрикнула.

Шант перехватил мою занесенную руку и поймал другую, которой я намеревалась влепить ему пощечину за то, что покинул меня, не сказав ни слова.

Теперь он крепко держал меня за запястья, и это мгновение растянулось на целую вечность. Зеленые глаза Шанта потемнели от напряжения. От него все так же пахло чистотой и свежестью, смешанными с корицей и толикой гвоздики. И на нем опять были только джинсы — ни рубашки, ни обуви. Его черные волосы вились на горном ветру, но мне больше не было холодно, и морозный воздух не обжигал щеки.

Было только одно — его руки.

Такие сильные.

Такие теплые.

Он здесь. И это не сон. Я позвала, и он пришел. Хотя мы провели вместе только часть дня и ночи, он казался сейчас таким знакомым и естественным, словно в головоломке моей жизни с характерным щелчком лег на место единственный недостающий кусочек. Как же пуста и бессмысленна была бы моя прежняя жизнь, если бы я решила жить дальше, не попытавшись увидеться с ним! Эта истина поразила меня так внезапно и сильно, что у меня задрожали губы.

Шант рывком притянул меня к себе, и мы, залитые горным солнцем, прильнули друг к другу.

Затем, прежде чем я успела разреветься, как последняя дура, Шант выпустил мои руки, заключил меня в могучие объятия и поцеловал.

От этого чистого, жаркого поцелуя у меня перехватило дыхание и голова окончательно пошла кругом. Я была свободна и одновременно в плену, в безопасности и под смертельной угрозой. Я чувствовала себя живой! А когда он касался меня, становилась вечной. Наверное, во всем мире теперь так же тепло и ясно, как здесь сейчас… И для меня отныне не важно, день вокруг или ночь.

Шант прихватил губами мою нижнюю губу, затем принялся целовать мочку уха, затылок и наконец спустился ниже, к восхитительному местечку между плечом и шеей. Щекотная дрожь пробежала по всему телу, и я рассмеялась, запустив пальцы в его черные шелковистые кудри.

Шант поднял голову и посмотрел на меня, испытующе заглянул в мою душу, без единого слова задав десяток вопросов.

У меня был ответ на все вопросы — только один ответ.

Думаю, я поняла это, когда увидела Шанта, а может быть, позже, у меня дома, когда он наконец прикоснулся ко мне. Просто у меня, в отличие от самого Шанта, не хватило смелости произнести это вслух.

— Ты… — прошептала я, поцеловала его и, чуть отстранившись, заглянула в его влажные изумрудно-зеленые глаза. — Ты все изменил!

Content

Анна Виндзор
Неизвестный

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8