Ячменихин Константин Михайлович

Алексей Андреевич Аракчеев

Константин Михайлович Ячменихин

Алексей Андреевич Аракчеев

Всем знакомы хрестоматийные строки: «Всей России притеснитель…» Эту эпиграмму А. С. Пушкин написал в 1820 г., когда А. А. Аракчеев находился в зените могущества. Но есть и иные оценки. «Это лицо, — писал П. А. Вяземский, — как и многие другие лица современной истории, ожидает еще верного, строгого, но и беспристрастного суда истории потомственной, которая часто проверяет и очищает приговоры и суждения истории современной: ибо в этой последней нередко имеют слишком большое значение сплетни, предубеждения, личности и страсть текущего дня. Разумеется, из этих слов не должно выводить какого-либо притязания на апологию Аракчеева. Мы говорим только о необходимости скептического воздержания в отношении к резким, исключительным и, по большей части, опрометчивым оценкам так называемого общественного мнения»[1].

Аракчеевы ведут свой дворянский род от новгородца Ивана Степанова Аракчеева, которому за службу и заслуги его предков в 1684 г. были пожалованы имения в Бежецкой пятине Новгородского уезда. Все Аракчеевы по мужской линии служили в армии. Отец А. А. Аракчеева служил в лейб-гвардии Преображенском полку и, воспользовавшись манифестом 1762 г. о вольности дворянства, вышел в отставку в чине поручика[2]. При разделе родового поместья ему досталась небольшая часть (20 душ крепостных) в Бежецком уезде Тверской губернии.

Алексей Андреевич Аракчеев родился 23 сентября 1768 г. в обычной мелкопоместной дворянской семье[3]. Мать, Елизавета Андреевна Витлицкая (ум. 1820 г.), которую он нежно любил и чутко к ней относился, приучила его с детства к практичности, аккуратности и бережливости. Отец, Андрей Андреевич (ум. 1796 г.), большого влияния на сына не оказывал. Алексей — старший из братьев — рос в обстановке набожности, постоянного физического труда и требовательности к себе, отличался замкнутостью и серьезностью уже в детские годы.

Грамматике и началам арифметики его обучил сельский дьячок, который вскоре, особенно в арифметике, стал отставать от своего ученика — мальчик мог в уме умножать довольно большие числа. Отец готовил его в подьячие, но, когда десятилетний Алексей увидел сыновей соседского помещика Г. И. Корсакова в мундирах артиллерийского и инженерного шляхетского корпуса, он твердо решил посвятить себя военной службе и поступить именно в этот корпус. В январе 1783 г. отец повез его в Петербург, но сразу оформить необходимые для зачисления документы не удалось, поскольку новый директор корпуса, генерал-лейтенант П. И. Мелиссино, ожидал утверждения в должности и не принимал прошений. Пол года Аракчеевым пришлось добиваться аудиенции, и только в июле, после того как мальчик отважился подойти к директору и со слезами на глазах изложил суть вопроса, он был зачислен в кадеты[4]. Не потому ли граф Аракчеев впоследствии так строго требовал, чтобы все запросы и жалобы как можно оперативнее доводились до его сведения, и добивался от подчиненных быстрого их разрешения?

В артиллерийском и инженерном шляхетском корпусе (впоследствии — 2-й кадетский) преподавали арифметику, геометрию, начала тригонометрии, фортификацию и артиллерийское дело. Поскольку учебная литература была преимущественно на иностранных языках, в корпусе изучали французский, немецкий и латинский языки. В «верхних» классах преподавание велось только на иностранных языках. Из «изящных» дисциплин кадет обучали танцам и фехтованию.

В корпусе Аракчеев особенно отличался в изучении военно-математических наук, не имея больших склонностей к гуманитарному циклу. Несмотря на слабое домашнее образование, он благодаря своему упорству уже через семь месяцев смог перейти в «верхний» класс. Его наставником в военно-математических науках был известный математик Верещагин, и Аракчеев в такой степени воспользовался его уроками, что в чине сержанта был назначен преподавателем арифметики и артиллерии[5]. Военный историк В. Ф. Ратч, собиравший материалы об Аракчееве, утверждает, что он свободно читал по-французски, говорил на этом языке, но выговор его был весьма «шершавым». По-немецки говорил довольно бегло, поскольку во время службы в гатчинских войсках ему часто приходилось общаться с офицерами немецкого происхождения.

В сентябре 1787 г. в чине армейского поручика (далеко не все выпускники кадетского корпуса сразу получали этот или соответствующий ему чин подпоручика артиллерии) он по окончании курса наук был оставлен в корпусе преподавателем математики и артиллерии[6]. Кроме того, в его ведение была передана корпусная библиотека. Во время войны 1788–1790 гг. со Швецией ему было поручено обучение рекрутов артиллерийскому делу, что было в тех условиях весьма сложной задачей. Аракчеев успешно справился с ней, прибегнув, между прочим, к составлению собственного учебного пособия — «Краткой артиллерийской записки в вопросах и ответах»[7].

В 1789 г. по протекции Мелиссино Аракчеев попал в дом графа Н. И. Салтыкова — в качестве учителя математики сыновей знатного вельможи. Это помогло бедному подпоручику артиллерии несколько поправить свои материальные дела. Через два года не без протекции Салтыкова он был назначен старшим адъютантом к Мелиссино, который упорно не желал этого, поскольку предпочитал иметь адъютантов из богатых семейств. Одновременно Аракчеев продолжал преподавать в корпусе и заведовать его библиотекой.

Осенью 1792 г. великий князь Павел Петрович обратился к Мелиссино с просьбой направить в гатчинские войска толкового артиллериста-практика. Тот назвал Аракчеева, пытаясь, по-видимому, избавиться таким образом от навязанного ему не столь блестящего адъютанта. Великий князь согласился, тем более что незадолго до этого присутствовал при стрельбе Аракчеева из мортиры и убедился в его искусстве и практических познаниях.

Новое назначение сыграло огромную роль в его судьбе. Командуя артиллерией гатчинских войск, он вошел в круг лиц, близких к «малому двору» наследника. При этом Аракчеев прекрасно понимал, что придворная карьера ему не по плечу и его положение в обществе будет зависеть в основном от собственных деловых качеств и способностей, от умения исполнять желания наследника в отношении гатчинских войск. И надо отдать ему должное — он быстро усвоил свою задачу и принялся за ее исполнение с большим усердием. В светских беседах он старался не принимать участия, проявляя интерес к обсуждению только служебных проблем. Не имея связей и ощутимой поддержки, он тем не менее держался независимо и не втягивался в дворцовые интриги. Все его помыслы были сосредоточены на одном — угодить великому князю.

Честолюбивое стремление выйти на первые роли, сознание своего превосходства в профессиональном плане заговорили в нем в тот момент, когда он соприкоснулся с высшими кругами общества. Еще недавно простой артиллерийский офицер, сын бедного бежецкого дворянина, за девять лет до этого вынужденный вместе с отцом просить милостыню на паперти (ожидая в Петербурге решения о зачислении Алексея в корпус, они прожили все деньги, не имея в столице ни родственников, ни друзей), он ухватился за открывшуюся возможность и не щадил сил. Привычка к точной и безукоризненной самоотверженной исполнительности была заложена в нем с детства и развита кадетским корпусом, и это способствовало его быстрому продвижению по гатчинской служебной лестнице.

Впоследствии, уже будучи инспектором артиллерии, а затем и военным министром, Аракчеев провел значительные реформы в армии и артиллерии, и многие идеи этих реформ были заимствованы из практики гатчинских войск, причем идеи эти принадлежали не самому Аракчееву, а великому князю. Дело в том, что еще до прихода Аракчеева (1786) гатчинская артиллерия была сформирована и обучалась по новым правилам[8]. Кратко их суть сводилась к следующему: артиллерия выделялась в самостоятельный от армейских полков род войск и придавалась им только во время боевых действий; за основу комплектования рот бралось определенное количество орудий (12 стволов); значительно (почти наполовину) уменьшились их калибры, что привело к облегчению веса орудий, уменьшению размера лафетов и повысило подвижность и маневренность. Эти основные положения легли в основу инструкции для артиллерии, написанной Аракчеевым в декабре 1795 г. и действовавшей вплоть до середины XIX века.

Из гатчинских войск впоследствии вышли хорошо подготовленные офицеры-артиллеристы, в обучении которых принимал участие и Аракчеев. Здесь же он познакомился с великим князем Александром Павловичем, командовавшим одним из гатчинских батальонов. Характерно, что в переписке Аракчеева с Павлом Петровичем и Александром Павловичем ни разу не упомянуто имя Екатерины II, а наследник еще до 1796 г. титуловался: ваше величество[9].

Как только Павел стал императором, на Аракчеева посыпались особые милости: 8 ноября 1796 г. он был произведен в генерал-майоры, 9 ноября назначен командиром сводного гренадерского батальона лейб-гвардии Преображенского полка, 13 ноября пожалован анненским кавалером и 12 декабря получил богатую Грузинскую вотчину в Новгородской губернии (более 2 тыс. душ крепостных). В день коронации Павла I, 5 апреля 1797 г., состоялось пожалование Аракчеева александровским кавалером и баронским титулом.

Достигнув столь высокого положения, он продолжал рассчитывать только на самого себя, не сближаясь ни с кем из высших сановников и пользуясь только покровительством императора, который высоко ценил его железную волю и крутой нрав, в чем они были очень близки друг к другу. Возможно, что такие черты характера Аракчеева формировались под непосредственным влиянием Павла I. Насколько император доверял ему, видно из того, что Аракчееву были одновременно поручены три должности: коменданта Петербурга, командира Преображенского полка и генерал-квартирмейстера всей армии (с 19 апреля 1797 г.).

Стиль деятельности Аракчеева хорошо вписывался в систему, которая насаждалась и поощрялась Павлом I: жесткая требовательность, холодность в обращении с сослуживцами, личное самоограничение и рвение по службе, требование крайних форм воинской дисциплины и внушение трепета. Вся его последующая деятельность проходила под знаком тех навыков, которые он усвоил, находясь в гатчинских войсках при Павле I.

Суровость армейских порядков тех времен отчасти коренилась в предшествующей эпохе. К концу царствования Екатерины II содержание, обучение и даже обмундирование личного состава стали во многом зависеть от полковых командиров. Тысячи рекрутов, особенно те, кто был обучен ремеслам, попадали не в полки, а в поместья своих командиров. Плохо был налажен учет строевого состава. Все это отразилось на боеспособности армии. Но правительство Павла I не нашло иного способа поднять престиж русского оружия, помимо насаждения крайних форм палочной дисциплины и «военно-балетного» искусства в прусских традициях. Естественно, что все это вызвало негативную реакцию в военных кругах, особенно в гвардии, где соблюдение воинской дисциплины было больше исключением, чем правилом.

Выискивая даже мелочные упущения по службе, Аракчеев незамедлительно докладывал о них императору, зная при этом, что гнев последнего мог сломать карьеру и жизнь любого офицера или генерала. Не избежал царского гнева и он сам. Речь идет об известном в литературе конфликте с подполковником Леном — георгиевским кавалером, который был одно время обер-квартирмейстером в войсках А. В. Суворова. Оскорбленный Аракчеевым, Лен пытался вызвать его на дуэль, но не застал его дома. Вернувшись к себе, он застрелился, оставив письмо с объяснением причин самоубийства. 1 февраля 1798 г. Аракчеев был уволен в отпуск с сохранением лишь должности генерал-квартирмейстера, а 18 марта того же года получил чистую отставку с производством в генерал-лейтенанты[10].

Однако первая опала продолжалась недолго. Павел I нуждался в людях, подобных Аракчееву. В мае он был «прощен» и возвращен на службу, получив, кроме прежней должности генерал-квартирмейстера, еще и должность инспектора всей артиллерии. Одновременно он был пожалован графским титулом, а в его герб император сам вписал девиз: «Без лести предан». Однако вскоре последовала вторая опала (октябрь 1799 — май 1803 г.; из ссылки возвратил его уже Александр I).

Все началось, казалось бы, с пустяка. В артиллерийском складе кто-то из солдат украл позумент со старинной гвардейской колесницы. Аракчеев должен был немедленно доложить о происшествии императору, но караул во время кражи нес батальон генерал-майора Андрея Аракчеева, и брат попытался выручить его, сказав императору, что охрана была якобы от полка генерал-лейтенанта Вильде, который и был немедленно отстранен от должности. Через И. П. Кутайсова Вильде сумел довести до императора правду, и 1 октября 1799 г. «за ложное донесение» оба брата были отправлены в отставку, причем Аракчееву было запрещено приезжать в столицу[11]. В армейских кругах его отставка вызвала радость: пошатнулась одна из опор бессмысленной железной дисциплины, которая изматывала своей педантичностью и жестокостью. Кроме того, гатчинцы, с которыми ассоциировался Аракчеев, влившись в старую гвардию, всегда вызывали у гвардейцев чувство презрения.

Служба Павлу I положила начало карьере Аракчеева. Однако трудно согласиться с утверждениями, что в этот период он оказывал сколько-нибудь значительное влияние на формирование внутренней политики или хотя бы на процесс насаждения в армии прусских порядков. Тем более неправомерно называть его временщиком при Павле I: для этого он все-таки занимал довольно скромные должности. То был лишь фундамент последующей головокружительной карьеры, которая продолжалась без малого 25 лет. И еще одна деталь: отсутствуют какие-либо надежные свидетельства садистской жестокости Аракчеева по отношению к подчиненным. Да, были жестокость, педантичная требовательность. Но версия о выдергивании усов и избиении тростью перекочевала в историографию из небесспорных сообщений мемуаристов.

О грузинских годах жизни Аракчеева (1799–1803) известно мало. В своем уединении он практически не покидал имения. (По непроверенным данным, накануне 11 марта 1801 г. Аракчеев был вызван Павлом I, однако заговорщики помешали ему приехать в Петербург.) Одним из его немногочисленных корреспондентов оставался Александр, сообщавший в письмах как о государственных, так и о личных делах, хотя и не поспешил возвратить его из ссылки, когда стал императором.

Преданность Аракчеева Павлу I и его идеям не вызывает сомнения. Но что же сблизило его с Александром I, который значительно отличался и от своего отца, и от Аракчеева как воспитанием, так и образом мыслей и приемами государственной деятельности? Был ли Аракчеев искренен? В чем был смысл этого союза? Ответы на эти вопросы заключаются во многих конкретных обстоятельствах. Александра I и Аракчеева очень сближала, например, страстная привязанность к армии, с ее строгими порядками, экзерцициями и вахтпарадами. Аракчеев всегда тонко улавливал настроения и желания своих покровителей, никогда не высказывал ни слова против, умело сдерживая свои чувства. Кроме того, Александр I, еще будучи наследником, получал от него существенную помощь: Аракчеев играл роль буфера между отцом и сыном, которого Екатерина II прочила в наследники, и это, естественно, не могло не наложить отпечаток на их взаимоотношения. Но когда Павел предложил Аракчееву следить за Александром как за «бабушкиным баловнем», то встретил категорический отказ.

В мае 1803 г. возвращенный на службу Аракчеев был назначен инспектором всей артиллерии, то есть, не выходя сразу на политическую авансцену, занятую участниками «негласного комитета», ведает только специфическими вопросами артиллерийского дела. В кампанию 1805 г. Аракчеев находился в свите императора. Но когда в разгар боя при Аустерлице Александр I предложил ему командовать одной из колонн, он, сославшись на расстроенные нервы, решительно отказался и после этого ни разу не принимал участия в боевых действиях. Большинство современников и историков полагали, что боевого генерала из Аракчеева не получилось из-за его патологической трусости.

Ведь в ту романтическую эпоху многие генералы и офицеры искали «поля брани». А вот Аракчеев в апреле 1812 г. писал брату Петру: «Но беспокоит меня то, что… велят мне ехать и быть в армии без пользы, а как кажется только пугалом мирским, и я уверен, что приятели мои употребят меня в первом возможном случае тем, где иметь я буду верный способ потерять жизнь»[12]. Сам он успокаивал себя тем, что считал своим уделом не командование войсками на поле боя, а военно-административную деятельность. И позже, в 1812 г., даже в составе императорской квартиры он не рисковал появляться на поле боя. Вероятно, поэтому он и не принял звания фельдмаршала, которое хотел присвоить ему наряду с Барклаем де Толли Александр I в марте 1814 года[13]. Это значило бы бросить вызов обществу.

Печатные экземпляры указа Аракчеев приказал немедленно уничтожить (в его личном архиве сохранился лишь один экземпляр).

Но все это не помешало дальнейшей дружбе и сотрудничеству с Александром I, которого, напротив, в трусости упрекнуть было трудно. Более того, в июне 1807 г. последовало присвоение Аракчееву чина генерала от артиллерии с назначением состоять при императоре «по артиллерийской части»[14] и с правом издавать от его имени указы по артиллерии. Тут-то и начались радикальные преобразования, которые сыграли свою роль в успешном исходе Отечественной войны и во время заграничных походов.

После заключения Тильзитского договора Александр I пытался путем замены отдельных должностных лиц сгладить впечатление от очевидных неудач во внешней политике. В январе 1808 г. Аракчеев стал военным министром и генерал-инспектором всей пехоты и артиллерии. Он согласился вступить на эти должности при условии значительного расширения полномочий военного министра, вплоть до подчинения ему главнокомандующих армиями. Требуя единоличных докладов императору по военному ведомству, Аракчеев пытался не допустить какого-либо соперничества своему влиянию на Александра I.

Естественно, что столь неожиданный для многих взлет Аракчеева вызвал бурю негодования со стороны сановников-аристократов, оттесненных им на второй план. Таким образом, Александр I является в своих отношениях к Аракчееву не жертвой безотчетного увлечения его личностью, а, наоборот, господином, сознательно употреблявшим Аракчеева в качестве орудия для исполнения своих планов. Когда Александр I был наследником, Аракчеев был ему нужен, чтобы заслониться от отца, а когда сам начал царствовать, то приближал к себе Аракчеева всякий раз, когда считал необходимым заслониться им от своих подданных[15]. Возвышение Аракчеева — жесткого, точного и волевого исполнителя — было ответом на недовольство общества условиями Тильзитского мира, континентальной блокадой, унижавшими чувство национального достоинства.

1806–1810 гг. — период первого возвышения Аракчеева. Оно шло параллельно с возвышением М. М. Сперанского, что отражает нарастание политических затруднений. Но возможности системы бюрократического централизма не были исчерпаны, и определенные паллиативные меры давали результаты. За два года (до января 1810 г.) военный министр сумел провести ряд значительных преобразований, особенно в комплектовании и обучении строевого состава. По его проектам были учреждены рекрутские депо для начальной подготовки рекрутов перед отправкой в линейные части и учебные карабинерные полки для обучения унтер-офицерского состава и музыкантов. В армии была окончательно введена дивизионная организация. Военная коллегия получила право самостоятельно решать многие вопросы, появилась должность дежурного генерала, в значительной степени освободившая военного министра от необходимости вникать во всевозможные мелкие дела.

Особенно много было сделано в артиллерии. По новому штатному расписанию артиллерия получила более совершенную структуру и мобильность; вводились экзамены для фейерверкеров, юнкеров и обер-офицеров (до поручика включительно) при занятии тех или иных должностей, совершенствовались учебные занятия и боевые стрельбы[16]. Артиллерийские подразделения были выделены в отдельный род войск и сведены в роты и бригады. Изменениям подверглась и материальная часть.

Значительные перемены произошли на заводах, выпускавших оружие и боеприпасы, а в артиллерийских арсеналах Аракчеев очень интересовался техническими новинками и был всегда в курсе дела по этой части. При создании военных поселений по его предложению в ряде округов были построены паровые лесопильные заводы, механические прачечные в госпиталях, а на оз. Ильмень и р. Волхов с 1819 г. появился буксирный пароход для перевозки строительных материалов. С 1825 г. начались регулярные пассажирские рейсы двух пароходов от Старой Руссы до Новой Чудовской дороги[17]. В бытность военным министром Аракчеев написал несколько статей по вопросам технологии изготовления пороха, селитры и выполнения боевых стрельб; при его непосредственном участии был создан Военно-ученый комитет и начат выпуск «Артиллерийского журнала».

Император доверил ему прием на службу и увольнение по своему усмотрению чиновников комиссариатского и провиантского департаментов до шестого класса включительно. В знак особого отличия 30 августа 1808 г. Александр I повелел переименовать Ростовский мушкетерский полк в полк имени Аракчеева (с 27 января 1811 г. по 28 апреля 1834 г. — гренадерский графа Аракчеева полк).

Накануне 1812 г. Россия вела войны с Турцией, Персией, Швецией, Австрией и — фактически в результате участия в «континентальной блокаде» — с Англией. В советской историографии мало известен факт участия Аракчеева в русско-шведской войне 1808–1809 годов. В феврале 1809 г. он выехал в Финляндию, для того чтобы ускорить выполнение войсками приказа императора о переходе Ботнического залива и переносе военных действий на территорию Швеции. Общее руководство войсками на данное этапе войны принадлежало генералу Б. В. Кноррингу, главная квартира которого располагалась в Або. Под его началом находились корпуса М. Б. Барклая де Толли, П. А. Шувалова и П. И. Багратиона. Главнокомандующий, учитывая слабую материально-техническую обеспеченность армии, был противником зимнего перехода через залив.

В трудных условиях зимнего времени Аракчееву удалось в короткий срок пополнить запасы продовольствия, снаряжения и вооружения, однако и после этого его поддержал лишь Багратион. Только настойчивость военного министра заставила Кнорринга и Барклая де Толли предпринять труднейший переход и тем самым решить исход всей кампании и судьбу Финляндии. Аракчееву едва не был пожалован орден Андрея Первозванного, от которого он решительно отказался, поскольку непосредственного участия в походе не принимал. Однако Александр I нашел другой способ отметить его заслуги: «В воздаяние ревностной и усердной службы военного министра графа Аракчеева, — говорилось в указе от 7 ноября 1809 г., — войскам отдавать следующие ему почести и в местах пребывания Его Императорского Величества»[18].

Заканчивался первый взлет карьеры Аракчеева, совпавший с периодом Тильзитского мира. Второй раз его звезда достигнет зенита в эпоху Священного союза. В промежутке Аракчеев как бы теряется на втором плане, хотя и не уходит с политической сцены. Причина, видимо, заключается в том, что к 1810 г. он в целом выполнил возложенную на него миссию — навел в армии более или менее надлежащий порядок. В период же военных действий 1812–1814 гг. он не мог выдвинуться, поскольку война требовала несколько иных качеств. Александр I был тогда популярен в армии и в народе и не очень нуждался в Аракчееве.

В чем же причина охлаждения императора к Аракчееву? Предприняв попытку некоторых реформ по проектам Сперанского, Александр I одновременно проводит при помощи Аракчеева политику «подтягивания общества». Предполагалось, что оба государственных деятеля смогут успешно выполнять эти задачи, не мешая друг другу. Но тщеславие Аракчеева не позволяло ему смириться с тем, что реформы готовились от него втайне и он вынужден делить расположение и покровительство императора со Сперанским. При этом он трезво оценивал себя, отзываясь о своем сопернике следующим образом: «Если бы у меня была треть ума Сперанского, я был бы великим человеком»[19]. Но в 1810 г. «единовластие» Аракчеева не устраивало царя. Возможно, тут повлияло усиление при дворе партии графа Н. И. Салтыкова и князя А. Н. Голицына, особенно ненавидевших военного министра[20].

Аракчеев уехал в Грузино, послал императору довольно резкую просьбу об отставке. Ссылаясь на недостаток образования, он называл себя «ремесленником» в военном деле, но главный упор делал на то, что «при вновь заводимых учреждениях (по реформам Сперанского. — К. Я.) потребуются более… просвещенные министры»[21]. Александр I сумел несколько сгладить конфликт, сыграв на слабости Аракчеева: его обидчивость идет-де вразрез с его постоянными уверениями в безграничной и беззаветной личной преданности его царю, он «предпочитает пользе империи свое мнимо затронутое честолюбие»[22]. Ему был предоставлен выбор: остаться на посту военного министра или возглавить департамент военных дел в создаваемом Государственном совете. Аракчеев выбрал последнее. Примирение завершилось императорским посещением летом 1810 г. Грузинской вотчины[23].

Падение Сперанского ненамного усилило позиции Аракчеева. Прямых свидетельств его участия в коалиции против Сперанского нет, но, вероятно, Александр I советовался с ним, прежде чем отправить Сперанского в ссылку. Аракчеев оставался в числе участников совещаний, происходивших у императора в 1811 — начале 1812 года. В мае 1812 г. он сопровождает его в поездке в Вильну, а после начала военных действий — в укрепленный лагерь при Дриссе. Вместе с А. Д. Балашовым и А. С. Шишковым он убедил Александра I оставить армию и через Смоленск и Москву сопровождал его в Петербург. Впоследствии, будучи в составе императорской квартиры, занимался в основном комплектованием войск и артиллерийским снабжением.

В войну 1812 г. влияние Аракчеева на формирование внутренней политики постепенно набирает силу. Новое возвышение опять не было связано с каким-либо участием Аракчеева в многочисленных придворных группировках. Он выступал как ближайший личный поверенный императора. По свидетельству А. И. Михайловского-Данилевского, в тот момент, когда Москва находилась в руках неприятеля, Александр I никого к себе не допускал; Аракчеев был единственным докладчиком по всем текущим вопросам.

И в период Священного союза он преимущественно оставался только отличным исполнителем воли императора — будь то проект освобождения крестьян или создание военных поселений. Но при этом ему удавалось устранить любое влияние на Александра I со стороны других сановников. О «всевластии» же Аракчеева в последние десять лет царствования Александра I можно говорить лишь со значительными оговорками. Сила Аракчеева заключалась во владении высшими бюрократическими рычагами государственного аппарата, но «генерировать идеи» он не мог, хотя и был далеко не глупым человеком. Аракчеев прекрасно понимал это и считал, что каждый должен заниматься только тем делом, которое ему под силу.

После взятия Парижа, перед тем как расстаться (Александр I уезжал в Англию, а Аракчеев получил отпуск для лечения), они обменялись письмами, в которых заверили друг друга в безграничной любви и преданности. На обратном пути в Россию император еще раз встретился с Аракчеевым в Кёльне, что свидетельствует о его потребности в частых консультациях с первым «визирем» империи.

В начале августа 1814 г. император вызвал Аракчеева из Грузина. Ему было поручено заняться разбором прошений, поданных генералами и офицерами — участниками войны, в основном о вспомоществовании. Фактически же круг ведения Аракчеева был гораздо шире. Все дела, касающиеся государственного устройства и управления, рассматривались и готовились к всеподданнейшему докладу только канцелярией Аракчеева. Через него шли представления всех министерств и нередко даже «мнения» Государственного совета. В августе 1818 г. Аракчеев, несмотря на сопротивление министра финансов графа Д. А. Гурьева, был назначен руководителем канцелярии Комитета министров и тем самым получил официальную возможность влиять на важнейшие решения.

Разлад Александра I с общественным мнением и особенно с армией после окончания военных действий, вызванный нежеланием правительства проводить либеральные реформы, до известной степени возродил некоторые черты внутренней политики периода Тильзитского мира. Но в данный момент не было Сперанского, и ставка была сделана только на «твердую руку» Аракчеева. Вновь прикрываясь им, как щитом, Александр I попытался оградить свое имя от общественной критики и направить ее на непосредственного исполнителя своих решений, и это ему в определенной степени удалось. «Аракчеевщиной» историки, писатели и публицисты нередко склонны именовать деяния только самого Аракчеева, не вдаваясь в детальный анализ того, кто же направлял его руку.

Классическим примером является система военных поселений, насаждавшаяся по инициативе Александра I, причем первый опыт их введения относится к 1810–1812 гг., когда в Могилевской губернии была произведена попытка поселить запасной батальон Елецкого пехотного полка[24], но война прервала этот эксперимент.

После войны экономика России оказалась в крайне тяжелом положении: районы боевых действий подверглись разорению, сократилась торговля, переживала кризис финансовая система. Поскольку страна не могла провести даже частичную демобилизацию армии, перейдя к всеобщей воинской повинности, приходилось тратить на ее содержание более 50 % бюджетных поступлений[25]. Кроме того, внешнеполитическая обстановка диктовала реорганизацию армии с увеличением ее численности путем создания обученного резерва. Сохранение рекрутских наборов вызывало недовольство и протест со стороны крестьянства, подрывая и производительные силы страны, лишая помещиков значительного количества рабочих рук. Стремясь разрешить хотя бы часть этих проблем, Александр I предложил вернуться к идее военных поселений.

Вопрос решался около 1816 г. в очень узком кругу, куда, кроме императора, входили только А. А. Аракчеев, А. П. Ермолов, генерал-лейтенант И. О. Витти, по-видимому, чиновник собственной е. и. в. канцелярии И. Ф. Самбурский, без обсуждения в каком-либо правительственном органе. Александр I предлагал поселить войска по примеру казачьих полков вдоль западной границы. Аракчеев возразил: трудно, мол, ожидать со стороны западных государств «хищнических набегов, каким в старину подвергались казаки, поселенные на границе», а следовательно, в такого рода поселениях будет преобладать сельский элемент в ущерб военному[26].

После длительного обсуждения было решено поселить пехоту возле Новгорода, а кавалерию — на Украине. При этом Ермолов предложил ввести военные поселения без громкой огласки и, назначив войскам постоянные квартиры, предоставить им полную свободу «сливаться с населением страны». Под давлением Аракчеева такой вариант был отвергнут и принято решение о создании замкнутой единицы в виде округа поселения отдельного пехотного или кавалерийского полка[27]. В идеале новая система должна была значительно сократить государственные расходы на содержание армии, ликвидировать рекрутские наборы в мирное время и тем самым облегчить экономическое положение страны. Создание зажиточного военного-земледельческого сословия расширило бы социальную базу самодержавия. К тому же, казалось, это обеспечивало надежное прикрытие границ и сокращало передислокацию войск в случае военных действий. Вполне конкретного плана, однако, не было; он формировался в ходе самого исполнения идеи.

Начало ее осуществления было положено созданием округов поселений пехоты в Новгородской губернии. К 1831 г. там возникли поселения гренадерского корпуса с артиллерией (без 3-й гренадерской дивизии), а в Могилевской и Витебской губерниях — двух саперных бригад, в Петербургской — Охтенского порохового завода, в Слободско-Украинской — 2-го резервного кавалерийского корпуса, в Херсонской и Екатеринославской — 3-го резервного кавалерийского корпуса. Поселениями было занято 32 тыс. кв. верст, в них сосредоточивалось более 573 тыс. душ обоего пола (без действующих батальонов)[28]. В процентном отношении поселенные войска едва ли достигали десятой части всего состава армии.

В составлении в 1817–1818 гг. основного нормативного документа — «Учреждения о военном поселении» — Аракчеев принимал непосредственное участие. В управлении военными поселениями чисто военные функции (боевая подготовка войск) сочетались с хозяйственными (организация строительных и мелиоративных работ, транспорта, промышленности и сельского хозяйства). Вначале были созданы низовые органы управления: полковые и ротные комитеты. Высшие органы начали оформляться несколько позже. Объясняя причины этого, Аракчеев писал в 1821 г. императору: «Я с намерением отлагал оное, дабы из опытов двухлетнего производства дел посредством штаба почерпнуть правила, сообразные действиям сего управления, столь же нового, как и обширного и многосложного».

Вначале ввиду большого объема операций по закупке материалов и инструментов был учрежден Экономический комитет военных поселений[29], независимый от «других учреждений и лиц» и подчиненный только Аракчееву: даже Главный штаб не вмешивался в управление ими. Такая автономия была возможна лишь в связи с особым положением Аракчеева в государственном аппарате. Именно это заставляло все министерства и главные управления всемерно содействовать новому делу поставками материалов и рабочей силы.

Свой талант практика Аракчеев направил на устройство и развитие системы военных поселений, вкладывая всю энергию, опыт и волю в фантастический проект Александра I. Будучи сам человеком пунктуальным, Аракчеев требовал дисциплины и от своих подчиненных. Все это в совокупности с его властью над бюрократическим аппаратом позволило ввести в жизнь военных поселений некоторые элементы планирования. В 1819 г. была учреждена должность начальника штаба, на которую был назначен флигель-адъютант полковник П. А. Клейнмихель.

В феврале 1821 г. все войска, подчиненные Аракчееву, были сведены в Отдельный корпус военных поселений, включавший, кроме собственно поселенных войск, также войска, командируемые туда, где требовались строительные и мелиоративные работы. В марте того же года был создан ряд органов (штаб корпуса, Совет главного над военными поселениями начальника), потребовавшихся ввиду сложности и новизны дела и необходимости коллегиальных решений по таким вопросам, как рассмотрение новых проектов, покупка крупных имений, составление годовых планов и смет. Решения совета обретали силу только после визирования Аракчеевым и утверждения императором.

Попытка облагодетельствовать солдат и крестьян путем введения казарменных методов хозяйствования сразу натолкнулась на их отчаянное сопротивление, выливавшееся в бунты. Практически весь хозяйственный уклад в районах военных поселений, особенно в Новгородской губернии, был изменен. До того значительное количество крестьян было втянуто в товарно-денежные отношения. Перейдя же в разряд поселян-хозяев, они практически лишались этих связей и вместо того были обязаны содержать солдат действующих батальонов и эскадронов. Объективно государство было заинтересовано в создании зажиточного хозяйства поселянина, но используемые крайние формы принуждения (насильственное прикрепление поселян к земле, лишение их права заниматься торговлей, отходничеством и промыслами, регламентация многих сторон жизни и т. д.) приводили к разорению. Если основная масса крестьян, особенно непомещичьи, имела возможность приторговывать и развивать свое хозяйство, то экономика военных поселений загоняла их в тупик.

Аракчеев был твердо убежден, что каждый в государстве должен заниматься возложенным на него делом: крестьянин — выращивать хлеб, купец — торговать, чиновник — управлять. Поэтому крестьянин никак не может заниматься торговлей, отвлекающей его от основного рода деятельности. К тому же граф смотрел на военные поселения как на любимую игрушку императора, отдавая предпочтение форме. Примечательно, что в их переписке последних семи лет нет практически ни одного письма, где бы не упоминались военные поселения[30]. Насаждение военных поселений стало апогеем деятельности Аракчеева; соответственно и недовольство общественного мнения в связи с их введением обратилось полностью против него.

После Венского конгресса Александр I чрезвычайно увлекся внешней политикой, и ему нужен был человек, способный «подтянуть» общество, а главное — армию, впитавшую дух вольнодумства за время Отечественной войны и заграничных походов. На передний план выдвинулись охранительные задачи. Только Аракчеев, с его огромной волей, мог сдавить своей железной рукой общественные порывы. Боязнь революционных потрясений как в Западной Европе, так и внутри страны (восстание Семеновского полка было расценено Александром I не только как следствие жестокости полковника Шварца) побудила императора более решительно опереться на Аракчеева. Однако это не означает, что он был предоставлен самому себе. Когда после смерти Аракчеева Клейнмихель разбирал его архив, то обнаружилось, что черновики многих бумаг, подписанных Аракчеевым, были составлены императором[31].

Достигнув зенита, Аракчеев, казалось, мог бы не беспокоиться о прочности своих позиций. Но и в этот момент он не терпел даже тени какого-либо соперничества. На ключевые посты назначались преданные ему люди (князь Д. И. Лобанов-Ростовский, П. М. Волконский, В. П. Кочубей). Единственно удачной была замена Д. А. Гурьева Е. Ф. Канкриным на посту министра финансов, поскольку последний был на голову выше многих министров того времени. Но это было, как отмечает А. А. Кизеветтер, случайное счастливое исключение: все остальные креатуры Аракчеева отличались посредственностью и возбуждали своей деятельностью резкое недовольство общества[32].

Особую ненависть испытывал он к министру духовных дел и народного просвещения князю А. Н. Голицыну, который был дружен с императором с детства. Голицын являлся главным организатором библейских обществ в России, заботивших мистически настроенного Александра I не меньше, чем военные поселения. Свой план борьбы с Голицыным Аракчеев построил на том, чтобы опорочить мистическое движение с точки зрения политической благонадежности. Он сумел убедить Александра I, что библейские общества и другие предприятия Голицына по части просвещения есть та же революция, только прикрытая религиозным флагом. В этом Аракчееву помогли М. Л. Магницкий и игумен Юрьевского монастыря Фотий[33], руками которых Аракчеев добился отставки Голицына. Это была последняя крупная победа Аракчеева в политической интриге.

Нельзя не упомянуть и об участии его в разработке проектов освобождения крестьян, к чему он приступил по поручению императора около 1818 года. Подлинник аракчеевского проекта не разыскан и известен только в изложении других лиц. Суть его в общих чертах сводилась к следующему. Владельческие крестьяне и дворовые люди с согласия помещиков постепенно выкупались казной. Кроме того, опять-таки с согласия помещиков, государство могло выкупить по 2 десятины пахотной земли на каждую ревизскую душу. Такая мизерность наделов, естественно, способствовала бы развитию арендных отношений и препятствовала полному отрыву крестьянского хозяйства от помещичьего. На покупку крестьян и земли правительство должно было отпускать ежегодно по 5 млн. руб., покрывая недостаток денег выпуском особых казначейских билетов. По мнению Аракчеева, интересы дворянства ограждались тем, что оно получало наличный капитал для уплаты долгов и развития хозяйства на новых условиях. Оставшиеся после выкупа государством земли должны были отдаваться в аренду малообеспеченным крестьянским хозяйствам.

Вторая половина 1825 — начало 1826 г. стали переломными в политической карьере Аракчеева. Летом 1825 г. императору поступил донос унтер-офицера Шервуда о группе заговорщиков, которые вели антиправительственную пропаганду в частях 2-й армии. Отправляясь на юг, Александр I поручил Аракчееву разобраться с этим делом. Но 10 сентября в Грузине дворовые люди убили Н. Ф. Минкину (Шумскую) — экономку графа, которая была его фавориткой более 25 лет[34]. Аракчеев был настолько потрясен ее смертью, что совершенно отошел от государственных дел и не выполнил важного поручения. Дела по Кабинету министров он передал статс-секретарю М. Н. Муравьеву, а командование корпусом военных поселений — генерал-майору А. X. Эйлеру. Одновременно он отправил письмо Александру I, в котором изложил причины оставления всех государственных постов. Письма императора свидетельствуют, что он довольно снисходительно отнесся к этому шагу Аракчеева и даже пытался различными способами лично или через других лиц утешить графа.

Вторым ударом для Аракчеева стала неожиданная смерть императора 19 ноября 1825 года. Тем не менее он сумел быстро прийти в себя после потери могущественного покровителя и 30 ноября принял присягу Константину Павловичу, уведомив его, что «получил облегчение от болезни». Довольно оперативно проведенная повторная присяга поселенных войск Николаю I не смогла, однако, спасти их начальника. Император не простил Аракчееву его трусости 14 декабря, когда тот так и не вышел на Сенатскую площадь из Зимнего дворца, а также прежних унижений, когда великие князья часами дожидались аудиенции у Аракчеева. Впоследствии Шервуд писал, что курьер Аракчеева, которому он должен был передать важные сведения о заговорщиках, опоздал на несколько дней, а не будь этого, «никогда возмущения 14 декабря на Исаакиевской площади не случилось, затеявшие бунт были бы заблаговременно арестованы»[35].

Окончательную точку в этом деле поставила собственная бестактность Аракчеева. 12 декабря 1825 г. великий князь Михаил Павлович писал Дибичу: «Третьего дня видел в первый раз графа Аракчеева. Он мне упомянул об этом деле (о заговоре. — К. Я.), не зная, на чем оно остановилось, и говорил про оное, потому что полагает его весьма важным. Я тогда же сообщил об этом Милорадовичу, который хотел видеться с Аракчеевым; но как граф принял за правило никого у себя и нигде не видеть, даже и по службе, то и не пустил к себе Милорадовича, хотя он и велел сказать, что он от меня»[36]. 20 декабря Аракчеев был освобожден от заведования делами Комитета министров и перестал быть членом Государственного совета. За ним сохранилась лишь должность главного над военными поселениями начальника, но и на ней он пробыл очень недолго.

Весной 1826 г. во время инспекторского смотра аракчеевского полка несколько солдат подали генерал-майору Петрову жалобу, что «служить невозможно тяжело стало». Следствие проводил сам Аракчеев, зачинщики были наказаны шпицрутенами и сосланы в Сибирский корпус. Граф попытался скрыть факт возмущения в полку его имени от Николая I, но тот узнал об этом от Клейнмихеля и в апреле того же года провел инспекторский смотр ряда округов 1-й гренадерской дивизии. Император понял, что блестящая форма не соответствует содержанию — округа гренадерского корпуса так и не смогли перейти на самообеспечение продовольствием и фуражом.

Почувствовав, что тучи сгущаются, Аракчеев написал прошение об отпуске для лечения за границей. Фактически это была просьба об отставке, поскольку срок отпуска в рапорте не оговаривался; Аракчеев понимал, что после возвращения вряд ли будет допущен хотя бы к командованию военными поселениями, судьба которых при новом императоре становилась неясной. 30 апреля 1826 г. последовал рескрипт; Николай I удовлетворил просьбу Аракчеева об отпуске. Командование поселенными войсками на время его отсутствия вверялось Клейнмихелю, и ему предписывалось «о делах важных», требующих разрешения Главного над военными поселениями начальника, «относиться» к начальнику Главного штаба е. и. в.[37]. Тем самым нарушалась автономия военных поселений, и началось постепенное их подчинение общему армейскому управлению.

В начале 1827 г. Аракчееву пришлось давать объяснения по поводу появления за границей изданной им переписки с Александром I. Аракчеев был вынужден признать, что отпечатал в типографии штаба военных поселений 30 экземпляров[38] без разрешения правительства.

После возвращения из-за границы граф постоянно жил в Грузине, изредка выезжая к друзьям и родственникам. В Петербурге за ним сохранился казенный дом, который в 1832 г. военный министр граф А. И. Чернышев попытался у него отобрать, однако Аракчеев воззвал к заступничеству императора, и дом был оставлен за ним. Но вообще он старался как можно меньше напоминать о себе. Известны всего два-три его письма Николаю I. Так, во время восстания в новгородских поселениях в 1831 г. перепуганный граф приехал в Новгород, однако губернатор Денфер, опасаясь гнева поселян, попросил его покинуть город. Оскорбленный Аракчеев обратился к императору. Губернатор получил взыскание, а Аракчееву было разрешено проживать там, где он пожелает.

После реорганизации новгородских военных поселений в округа пахотных солдат было решено на базе штаба бывшего округа гренадерского наследного принца прусского полка (дер. Новоселицы) создать Новгородский кадетский корпус. В 1832 г. Аракчеев просил Николая I принять от него 300 тыс. руб., на проценты от которых должны были содержаться дети бедных дворян Новгородской и Тверской губерний[39].

В последние годы жизни он особенно много занимается устройством имения, старается вникнуть во все стороны хозяйственной жизни, читает много литературы по экономике. Хотя его крестьяне в целом жили в достатке и не было в имении совершенно бедных хозяйств, некоторые стороны их жизни, как и в военных поселениях, были доведены до абсурда различными строгими предписаниями и инструкциями. Большинство домов крестьян были крыты железом, в Грузине был госпиталь, где крестьяне могли получить бесплатную медицинскую помощь, здесь же по инициативе Аракчеева был создан заемный банк для крестьян, где они были обязаны брать ссуды для покупки семян, скота и т. д. Дороги в имении были в основном с твердым покрытием, их исправность поддерживалась самими крестьянами. Аракчеев очень строго наказывал за пьянство и нерадение к хозяйству.

Усадьба графа была выстроена архитектором И. Минутом и во многом напоминала постройки военных поселений. Современники свидетельствуют, что у Аракчеева был прекрасный сад с множеством скульптур, беседок, павильонов и т. д.[40] Есть свидетельства, что он собирался продать имение в казну за 10 млн. руб. и выехать за границу на лечение[41].

Прямых наследников Аракчеев не оставил. Своих детей он не имел, а его воспитанник М. Шумский, которому он дал блестящее образование (он закончил Пажеский корпус, знал почти все европейские языки) и добился для него звания флигель-адъютанта, спился и был лишен наследства. С родственниками Аракчеев практически не поддерживал отношений и принимал у себя только Канкриных и фон Фрикенов[42].

К концу жизни граф был обладателем дипломов Российской академии, Общества истории и древностей российских при Московском университете, Общества любителей коммерческих знаний, Филотехнического общества, Харьковского университета и ряда других учреждений. Его грузинская и малая библиотека в Петербурге насчитывали до 15 тыс. книг, периодических изданий, карт и эстампов; много книг было на английском, немецком, французском языках и на латыни, из них свыше 100 наименований были либо запрещены цензурой, либо были ей неизвестны[43]. Последний указ, касавшийся служебного положения Аракчеева, был издан 8 апреля 1833 г.: «Не считать гр. А. А. Аракчеева инспектором артиллерии и пехоты»[44].

Аракчеев был среднего роста, сухощав и слегка угловат. Никогда не отличался хорошим здоровьем и часто болел. Был вспыльчив, подозрителен и недоверчив. Но если проникался к кому доверием, то не изменял своего отношения без очень весомых причин. Так, он очень трогательно относился к Г. С. Батенькову, входившему в Совет главного над военными поселениями начальника. В кругу близких людей бывал весел, любил шутить, зачастую прибегая к едким словечкам, сарказму. Любил покровительствовать одаренным людям и часто приглашал в имение ученых, литераторов и художников. Был набожен и очень редко употреблял вино.

Подводя итог прожитому, он писал: «В жизни моей я руководствовался всегда одними правилами — никогда не рассуждал по службе и исполнял приказания буквально, посвящая все время и все силы мои службе царской. Знаю, что меня многие не любят, потому что я крут, да что делать? Таким меня бог создал! И мною круто поворачивали, а я за это остался благодарен. Мягкими французскими речами не выкуешь дела! Никогда я ничего не просил для себя, и милостью божьей дано мне все! Утешаюсь мыслью, что я был полезен»[45].

Умер Аракчеев 21 апреля 1834 г. и был похоронен с отданием всех воинских почестей в Спасо-Преображенском соборе с. Грузина у подножия памятника Павлу I. Поскольку он не вписал в завещание, составленное и высочайше утвержденное в 1816 г., имени наследника, Николай I указом от 6 мая 1834 г. передал Грузинское имение, а также капитал — 1,5 млн. руб. — в распоряжение Новгородского кадетского корпуса, который стал именоваться Аракчеевским[46]. Сюда же была передана значительная часть библиотеки и архива.

В Новгородской области до сих пор частично сохранились штабные комплексы военных поселений, которые местное население называет «аракчеевскими казармами». На карте мира есть Аракчеевы острова — 64 острова Маршалльского архипелага, открытые в 1817 г. мореплавателем О. Е. Коцебу[47].

После смерти Александра I Аракчеев составил завещание на сумму 50 тыс. руб. для написания книги о жизни и деятельности своего покровителя, которую следовало издать через сто лет, когда этот капитал в несколько раз увеличится за счет процентов. Но не это было главным в определении столь длительного срока. Он прекрасно понимал, что будущий историк Александра I не сможет не написать и о нем, оценивая его государственную деятельность. Граф хотел войти в историю, но не таким, каким рисовался современникам, рассчитывая на более благожелательную оценку потомков.

Александр I нужен был Аракчееву так же, как Аракчеев — Александру I. В их взаимоотношениях, когда на первое место выдвигается идея, а не человек, было больше прагматического и меньше личного. И тот и другой были великолепными актерами, которые блестяще исполнили свои роли на подмостках исторической сцены. В последующем властители неоднократно прибегали к методам и средствам той политики, основы которой были заложены Александром I и Аракчеевым.

Примечания

1

1. Исторический вестник, 1868, № 2, с. 283.

2

2. Ратч В. Ф. Сведения о графе А. А. Аракчееве. — Военный сборник, 1863, №№ 5, 12; 1864, № 1.

3

3. Его братья — Петр, 1776 г. рождения, флигель-адъютант Александра I, долгое время служил комендантом в Киеве; Андрей, 1778 г. рождения, — генерал-майор.

4

4. Военный сборник, 1863, № 12, с. 39. В формулярном списке значится 10 октября (Центральный государственный военно-исторический архив (ЦГВИА) СССР, ф. 489, on. 1, д. 7062, л. 158).

5

5. Михайловский-Данилевский А. И. Император Александр I и его сподвижники в 1812–1815 гг. СПб. 1848–1849. Т. 6.

6

6. ЦГВИА СССР, ф. 489, on. 1, д. 7062, л. 158.

7

7. Опыт библиотеки для военных людей. СПб. 1826. Данная записка ошибочно приписывалась Мелиссино.

8

8. Потоцкий П. История гвардейской артиллерии. СПб. 1896, с. 17.

9

9. Русская старина, 1873, № 7, с. 477–490; см. также: Иконников В В. С. Опыт русской историографии. Т. 1, кн. 2. Киев. 1892, с. 1320.

10

10. ЦГВИА СССР, ф. 489, on. 1, д. 7062, л. 158.

11

11. Якушкин В. Сперанский и Аракчеев. М. 1916, с. 8.

12

12. Русская старина, 1874, № 5, с. 191.

13

13. Столетие Военного министерства 1802–1902. Т. 3. Ч. 1. СПб. 1909, с. 18–35.

14

14. Якушкин В. Ук. соч., с. 40.

15

15. Кизеветтер А. А. Император Александр I и Аракчеев. В кн.: Исторические очерки. М. 1912, с. 68.

16

16. Рукописный отдел Государственной библиотеки СССР им. В. И. Ленина (РО ГБЛ), ф. 471, карт. 1, д. 1, лл. 89 об. — 93; д. 6, л. 3.

17

17. ЦГВИА СССР, ф. 405, on. 1, д. 481, лл. 358–359; д. 186, л. 555.

18

18. Михайловский-Данилевский А. И. Ук. соч. Т. 6.

19

19. Рукописный отдел Государственной публичной библиотеки им. М. Е. Салтыкова-Щедрина (РО ГПБ), ф. 859, карт. 31, д. 14, л. 40 об.

20

20. Русская старина, 1874, № 5, с. 191.

21

21. Шильдер Н. К. Император Александр Первый, его жизнь и царствование. Т. 2. СПб. 1898, с. 261–264.

22

22. Кизеветтер А. А. Ук. соч., с. 71.

23

23. Александр I посетил Грузино 12 раз. Ежегодно он там бывал после создания в Новгородском уезде округов поселений 1-й гренадерской дивизии (Русский архив, 1869, № 9, с. 1471).

24

24. Федоров В. А. Солдатское движение в годы декабристов. 1816–1825 гг. М. 1963, с. 26.

25

25. Богданович М. И. История царствования императора Александра I и России в его время. СПб. 1868–1872. Т. 6, прил. к гл. 23.

26

26. РО ГПБ, ф. 859, карт. 31, д. 17, л. 53.

27

27. До конца истоки идеи военных поселений еще не выяснены. Известно, что она имела как противников (М. Б. Барклай де Толли, И. И. Дибич и др.), так и сторонников (В. П. Кочубей, П. П. Лопухин, А. И. Чернышев и др.). Правда, М. И. Богданович полагает, и не без основания, что они положительно отзывались о военных поселениях из лести императору (см.: Вестник МГУ. Серия 8. История. 1985, № 3, с. 64; Исторический сборник, 1861, № 6; Богданович М. И. Ук. соч. Т. 6, с. 117–118).

28

28. ЦГВИА СССР, ф. 405, оп. 2, д. 6933, л. 269; дд. 155, 771, 1469, 1960.

29

29. Там же, on. 1, д. 88, л. 232об.; д. 39, лл. 66–146.

30

30. Кизеветтер А. А. Ук. соч., с. 25.

31

31. ЦГВИА СССР, ф. 405, оп. 4, д. 1746, лл. 3–4.

32

32. Кизеветтер А. А. Ук. соч., с. 18.

33

33. Русский архив, 1868, № 6, с. 950.

34

34. Женитьба Аракчеева на Наталье Хавестовой (Хомутовой) в апреле 1806 г. оказалась неудачной, вскоре они разошлись.

35

35. Исповедь Шервуда-Верного. — Исторический вестник, 1896, январь, с. 76.

36

36. Цит. по: Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Т. 3, с. 320.

37

37. ЦГВИА СССР, ф. 405, on. 1, д. 409, л. 844.

38

38. Рескрипты и записки государя императора Павла I к графу Аракчееву. 1794–1799. — Русская старина, 1873, т. 7, с. 477–478.

39

39. РО ГБЛ, ф. 471, карт. 3, д. 14, лл. 4, 6–9.

40

40. Во время Великой Отечественной войны фронт длительное время проходил по р. Волхов и усадьба была полностью уничтожена.

41

41. Русская старина, 1870, № 1, с. 243.

42

42. Генерал-майор Ф. К. фон Фрикен был одним из помощников Аракчеева при создании военных поселений в Новгородской губернии (Исторический вестник, 1862, № 2, с. 231).

43

43. ЦГВИА СССР, ф. 405, оп. 4, д. 1754, л. 23.

44

44. РО ГПБ, ф. 859, карт. 31, д. 14, л. 7.

45

45. Цит. по: Михайловский-Данилевский А. И. Ук. соч. Т. 6, с. 202.

46

46. ЦГВИА СССР, ф. 405, оп. 4, д. 1746, л. 65; Карцов П. П. Новгородский кадетский корпус. — Русская старина, 1884, т. 41, с. 519.

47

47. РО ГБЛ, ф. 471, карт. 8, д. 1, л. 3.

Content

Ячменихин Константин Михайлович Алексей Андреевич Аракчеев

Константин Михайлович Ячменихин Алексей Андреевич Аракчеев

Примечания