Роберт Сойер

ВЫЧИСЛЕНИЕ БОГА

Посвящается Николасу А. ДиКарио и Мэри Стэнтон, которые оставались с нами, когда нам нужнее всего была поддержка друзей

Цельные ископаемые скелеты находят редко, поэтому допустимо замещать недостающие части искусственными, в соответствии с наиболее вероятными предположениями реставраторов. Впрочем, за исключением выставочных стендов, обязательным является чёткое указание на то, какие части являются настоящими окаменелостями, а какие — воссозданными деталями. Действительным свидетельством прошлого являются лишь аутентичные окаменелости. Воссозданные же части, напротив, представляют собой нечто вроде пересказа с чужих слов.

Доктор Томас Д. Джерико, в предисловии к «Руководству по палеонтологической реставрации» (под редакцией Даниловой и Тамасаки)

1

Знаю, знаю — то, что инопланетянин прилетел в Торонто, кажется совершенно неправдоподобным. Конечно, наш город довольно популярен у туристов, но от представителя иной цивилизации было бы естественнее ожидать визита в Организацию Объединённых Наций — или, может быть, в Вашингтон. В конце концов, разве Клаату не направился в Вашингтон в фильме Роберта Уайза «День, когда остановилась Земля»?

Конечно, можно было бы предположить, что глупо ожидать хорошего НФ-фильма от режиссёра, снявшего «Вест-сайдскую историю». Если вдуматься, Уайз снял три научно-фантастических фильма, причём каждый из последующих был более унылым, чем предыдущий.

Но я отвлёкся. В последнее время я то и дело отвлекаюсь — за это вам придётся меня простить. Нет, дело не в старческом маразме — мне всего-то пятьдесят четыре. Дело в том, что от боли иногда бывает трудно сосредоточиться.

Я начал говорить об инопланетянине.

И цели его визита в Торонто.

Дело было так…

Корабль инопланетянина приземлился перед зданием, в котором ранее располагался планетарий имени Маклафлина. Здание это вплотную примыкает к Королевскому музею Онтарио, где я работаю. Почему оно перестало быть планетарием, спросите вы? Да потому что прижимистый губернатор провинции, Майк Харрис, прекратил его финансировать. Он решил, что канадским детям вовсе незачем знать о космосе; о, этот Харрис по-настоящему прогрессивен и прозорлив! После того, как планетарий закрылся, здание сдали в аренду под коммерческую выставку по сериалу «Звёздный путь». Под куполом планетария, где ранее показывали звёздное небо, возвели модель командного мостика. И, сколь бы я ни любил этот сериал, мне не придумать более удручающего примера, наглядно показывающего приоритеты системы образования Канады. Потом арендатора сменили, сдали здание другим частным организациям, но сейчас оно пустовало.

На самом деле, хотя от инопланетянина и можно было ожидать визита в планетарий, выяснилось, что настоящей целью является музей. И это здорово: только представьте, как глупо выглядела бы Канада в момент первого контакта на нашей территории, если бы инопланетный посланец постучал в дверь, а дома никого не оказалось! Планетарий с белым куполом, возвышающимся над ним наподобие иглу, стоит поодаль от дороги. Ровная площадка перед входом в него залита бетоном — очевидно, место идеально подходит для приземления небольшого инопланетного корабля.

Самого приземления я не видел, хотя находился в здании по соседству. Но четыре человека — трое туристов и местный житель — засняли посадку на видео. В следующие несколько дней эти ролики без конца крутили по телевизионным каналам всего мира. Корабль имел узкую клиновидную форму, напоминающую кусочек торта, который отрезают, когда делают вид, что сидят на диете. Корабль был абсолютно чёрным, у него не было видимого выхлопа — он просто тихо свалился с неба.

В длину корабль имел что-то около тридцати футов (знаю, знаю — в Канаде принята метрическая система, но я-то родился в 1946-м! Не думаю, что представители моего поколения могут по-настоящему свыкнуться с метрической системой — даже учёные вроде меня; впрочем, попытаюсь исправиться). Корпус был совершенно гладким, на нём не было никаких выступов, которые можно увидеть чуть ли не на каждом космическом корабле из любого фантастического фильма, начиная со «Звёздных войн». Не успел корабль замереть, как в его борту открылся люк. Он был прямоугольным, более широким чем высоким. И открывался вверх — что моментально могло навести на мысль, что скрывающееся внутри существо, по всей видимости, не человек: поскольку голова — уязвимое место, люди редко конструируют двери таким образом.

Несколько секунд спустя наружу выбрался инопланетянин. Внешне он напоминал гигантского золотисто-коричневого паука со сферическим телом размером с большой надувной мяч — и торчащими во все стороны ногами.

Перед зданием планетария синий «форд таурус» въехал в зад тёмно-бордовому «мерседесу»: водители засмотрелись на зрелище. Мимо шли множество людей, но они казались скорее ошарашенными, чем напуганными — хотя некоторые действительно кинулись со всех ног по лестнице, ведущей на станцию метро «Музей» (два выхода из подземки как раз находятся перед планетарием).

Гигантский паук пешком преодолел небольшое расстояние до музея: планетарий в прошлом был частью КМО, так что оба здания соединяет крытый переход на уровне второго этажа — но на уровне земли их разделяет аллея. Музей построили в 1914-м, задолго до того, как стали задумываться о доступности для инвалидов. К стеклянным дверям главного входа вели девять широких ступеней; наклонный въезд для инвалидных кресел добавили гораздо позже. Инопланетянин на мгновение притормозил, очевидно пытаясь выбрать для себя подходящий способ. Он решил в пользу ступенек; расстояние между наклонными рельсами было несколько уже, чем нужно — учитывая, насколько широко были расставлены ноги инопланетянина.

На верхней площадке, у самого входа, пришелец на какое-то время вновь оказался в замешательстве. По всей видимости, он жил в типичном мире научной фантастики, где все двери раскрывались автоматически. Сейчас инопланетянин оказался перед рядом стеклянных дверей: чтобы открыть, их нужно было потянуть на себя за ручки, но ему это, судя по всему, просто не приходило в голову. Но через несколько секунд помог случай: из дверей вышел мальчуган — поначалу он не понял, что к чему, но когда увидел пришельца, изумлённо взвизгнул. Инопланетянин одной конечностью спокойно поймал открытую дверь (шесть ног он использовал для перемещения в пространстве, а две боковые конечности — в качестве рук) — и сумел втиснуться в проём, в конечном счёте оказавшись в вестибюле. Теперь на небольшом расстоянии перед ним оказался новый ряд дверей; промежуток образует нечто вроде шлюза — это помогает контролировать температуру в музее. Умудрённый опытом обращения с земными дверьми, инопланетянин приоткрыл одну из них и оказался в Ротунде — вместительном восьмиугольном холле музея. Наш холл — можно сказать, визитная карточка КМО. В честь него ежеквартальный журнал для членов музея носит название «Ротунда».

С левой стороны Ротунды располагался Выставочный зал имени Гарфилда Вестона. В нём время от времени проводились специальные выставки, а сейчас там проходила выставка окаменелостей, сланцев Бёрджесс — её-то я и помогал обустраивать. Две лучшие мировые коллекции окаменелостей из сланцев Бёрджесс имеются в КМО и в Смитсоновском институте; ни один из этих музеев обычно не выставляет эти экспонаты для публики. Из обеих коллекций я составил экспозицию, которая пока выставлялась у нас, но в дальнейшем предполагала выставку в Вашингтоне.

В крыле музея с правой стороны Ротунды в прошлом располагалась ныне не существующая, горько оплакиваемая Геологическая галерея — теперь здесь располагались магазинчики с сувенирами и продуктовая лавка «Дрюкси»: одна из уступок, на которые пришлось пойти музею под руководством Кристины Дорати, чтобы стать «привлекательным для публики».

Как бы то ни было, создание быстро добралось до дальней стороны Ротунды и оказалось между стойками для посетителей и членов музея. И эту часть я тоже пропустил, но её записала камера внутреннего наблюдения — что просто отлично, потому что в ином случае этому бы никто не поверил. Инопланетянин бочком-бочком подобрался к охраннику в синей куртке — Рагубиру, седому и добродушному сикху, который работал в КМО испокон веков, — и на отличном английском произнёс:

— Прошу прощения. Мне бы хотелось увидеть палеонтолога.

Рагубир широко распахнул карие глаза, но быстро расслабился. Позднее он сказал, что решил — всё это шутка. В Торонто снимают множество фильмов и, по неведомой причине, телевизионных научно-фантастических сериалов. За долгие годы здесь снимались такие известные сериалы, как «Земля: последний конфликт», «Театр Рэя Брэдбери» и ремейк «Сумеречной зоны». Рагубир предположил, что перед ним какой-нибудь парень в костюме или бутафорская кукла.

— Какого палеонтолога? — подыгрывая, бесстрастно спросил охранник.

Сферическое тело инопланетянина качнулось один раз:

— Приятного в общении, надо полагать.

Камера показала, как старик Рагубир безуспешно пытается подавить ухмылку:

— Я имел в виду, вам нужны беспозвоночные или позвоночные?

— А разве не все ваши палеонтологи люди? — удивился пришелец. У него была необычная манера говорить, но я остановлюсь на этом чуть позднее. — Но если так, они же все позвоночные?

Клянусь чем только можно, всё это записано на камеру!

Вокруг уже собралась небольшая толпа, и — хоть это и не видно на кадрах — народ уставился вниз с балконов Ротунды, находящихся этажом выше.

— Конечно, они люди, — сказал Рагубир и пояснил: — Но некоторые специализируются на окаменелых останках позвоночных, а другие — беспозвоночных.

— О, понятно, — ответил инопланетянин. — Искусственное разделение, на мой взгляд. Для меня это не имеет значения. Любой палеонтолог сгодится.

Рагубир набрал мой добавочный. В Кураторской, скрытой за устрашающей галереей Наук о Земле «Инко Лимитед» (квинтэссенцией КМО, по мнению Кристины), я поднял трубку.

— Джерико, — произнёс я.

— Доктор Джерико, — сказал Рагубир со своим характерным акцентом, — здесь вас хотят видеть.

Знаете, встретиться с палеонтологом — совсем не то же, что с генеральным директором корпорации, входящей в мировой топ-500. Разумеется, было бы лучше, если бы встреча планировалась заранее, но, в конце концов, мы — гражданские служащие, которые работают для налогоплательщиков.

— Кто именно? — тем не менее спросил я.

— Думаю, вам стоит спуститься и посмотреть самому, доктор Джерико, — немного помолчав, ответил Рагубир.

Что же, череп троодона, найденный в Тиррелле Филом Кюри, терпеливо ждал семьдесят миллионов лет; он мог подождать ещё немного.

— Сейчас буду, — сказал я.

Я покинул свой кабинет, спустился на лифте, прошёл по галерее «Инко» — господи, как же я её ненавижу, с её картонными фресками, гигантским искусственным вулканом и трясущимся полом! — затем оставил позади галерею Каррелли, вышел в Ротунду, и…

И…

О господи!

Господи!

Остановился как вкопанный.

Рагубир мог не отличить настоящую плоть от резинового костюма, но я-то разницу знаю. Нечто, терпеливо стоящее рядом со стойкой для посетителей, без тени сомнения было аутентичным биологическим существом. Я знал это наверняка. Это была форма жизни…

И…

И я изучал жизнь на Земле с самых её истоков — в докембрийскую эпоху. Мне частенько доводилось видеть ископаемые останки существ, представляющих новые виды или роды, но я ни разу не встречал крупное животное, представляющее совершенно новый тип.

До сего дня.

Существо передо мною однозначно было формой жизни, которая — столь же однозначно! — развилась не на Земле.

Ранее я упомянул, что существо внешним видом напоминало большого паука. Именно такое первое описание дали люди, увидевшие его на улице. Несмотря на поверхностное сходство с арахнидами, у пришельца явно имелся внутренний скелет. Выпуклости мускулов его конечностей покрывала пузырчатая кожа; это явно были не тонкие ножки членистоногих.

Но на Земле у каждого позвоночного имеются четыре конечности (что касается змей и китов, их предками были существа с четырьмя конечностями), каждая из которых заканчивается не более чем пятью пальцами. Предки этого создания явно выросли в другом океане, на другой планете: у него было восемь конечностей, радиально расходящихся от центрального тела. Две из восьми специализировались, став руками; каждая из рук оканчивалась шестью пальцами — двумя «тройками».

Сердце бешено стучало у меня в груди, дыхание перехватило.

Инопланетянин.

И, безусловно, разумный инопланетянин. Сферическое туловище скрывалось под одеждой, которая казалась сплошной длинной полосой ярко-синей ткани, в несколько слоёв обёртывающей тело и при каждом обороте проходящей между новой парой конечностей, позволяя им высовываться наружу. Концы ткани скреплялись между рук блестящим диском. Я никогда не любил носить галстуки, но вырос с необходимостью то и дело их завязывать. Теперь я мог завязать узел, даже не смотрясь в зеркало (что в эти дни оказалось очень кстати); возможно, пришельцу было ничуть не сложнее каждое утро заворачиваться в полосу ткани.

Также сквозь щели в полотне торчали двое тонких стебельков, которые оканчивались, судя по всему, глазами — переливчатыми шариками, каждый из которых покрывало твёрдое кристаллическое покрытие. Стебельки медленно колыхались взад-вперёд, сближались и расходились. Я задался вопросом, каково это — ощущать глубину в условиях, когда расстояние между глазами не является фиксированным.

Пришельца, судя по всему, ничуть не беспокоило присутствие в Ротунде меня или остальных людей — хотя его туловище слегка покачивалось вверх-вниз; я надеялся, что это не сигнализирует о готовности к защите своей территории. На деле, движения инопланетянина едва не гипнотизировали: туловище медленно приподнималось и опускалось с напряжением/расслаблением шести ног — а стебельковые глаза сходились и расходились. На тот момент я ещё не видел записи о разговоре этого создания с Рагубиром, и подумал, что этот танец может быть попыткой наладить общение языком телодвижений. Я подумал было подогнуть колени и даже скосить-раскосить глаза (этот трюк я в совершенстве освоил в летнем лагере сорок с чем-то лет назад). Но мы стояли в поле зрения камер наблюдения; если бы моё предположение оказалось неверным, я выглядел бы идиотом в новостях по всему свету. Тем не менее сделать что-нибудь было совершенно необходимо! Я поднял правую руку ладонью вперёд, приветствуя существо.

В ответ инопланетянин моментально ответил мне схожим жестом, согнув руку в одном из двух сочленений и раскрыв шестипалую кисть. А затем случилось нечто невероятное. В верхних сегментах двух выступающих вперёд ног открылись вертикальные щели — и из левой вырвался звук: «при», а из правой, тоном слегка пониже: «вет».

Я почувствовал, как у меня отпала челюсть — и мгновением позже рука тоже упала.

Инопланетянин продолжил раскачивать туловищем и шевелить стебельками глаз. Он сделал ещё попытку: из левой передней ноги донеслось «бон», а из правой — «жур».

Что же, предположение разумное. Надписи в музее по большей части приводились на двух языках, английском и французском. Не веря своим глазам, я покачал головой и открыл было рот — не имея понятия, что именно собираюсь сказать. Но тут же закрыл: существо вновь заговорило попеременно двумя речевыми щелями, будто играя в пинг-понг: «Ауф» «ви» «дер» «зеен».

И внезапно слова нашлись сами собой.

— Вообще-то, «Auf Wiedersehen» означает «до свидания», а не «привет», — сказал я.

— Ой, — ответил пришелец.

Он поднял ещё две — другие — ноги; жест мог сойти за пожатие плеч. И продолжил бомбардировать слогами слева и справа:

— Ну, немецкий для меня не родной.

Я был слишком ошарашен, чтобы засмеяться, но всё же почувствовал некоторое облегчение — хотя сердце по-прежнему билось так сильно, что было готово вырваться из груди.

— Вы инопланетянин, — сказал я. Десять лет в университете — чтобы стать крупным специалистом по очевидному…

— Верно, — произнесли ноги-рты. Голоса существа определённо звучали по-мужски, хотя по-настоящему басило только справа. — Но зачем говорить в общих терминах? Моя раса называется «форхильнор», а моё личное имя — «Холлус».

— Э-э-э, рад познакомиться, — ответил я.

Стебельки глаз выжидающе качнулись взад-вперёд.

— О, прошу прощения! Я человек.

— Да, знаю. Homo sapiens, как могут сказать учёные. Но ваше личное имя — …?

— Джерико. Томас Джерико.

— Допустимо ли сокращать «Томас» до «Том»?

Я вздрогнул:

— Откуда вы знаете о человеческих именах? И — чёрт возьми — откуда вы знаете английский?

— Мы изучали ваш мир; именно поэтому я здесь.

— Вы исследователь?

Стебельки глаз приблизились друг к другу, и замерли в таком положении.

— Не совсем, — произнёс Холлус.

— Тогда кто? Вы же не… вы же не захватчик, нет?

Стебельки мелко задрожали. Смех?

— Нет, — ответил инопланетянин и развёл руки. — Простите, но вряд ли у вас найдётся что-либо ценное для меня или моих компаньонов.

Холлус немного помолчал, будто размышляя. Затем рукой поводил по воздуху круги, словно хотел, чтобы я развернулся:

— Разумеется, если хотите, я могу взять у вас анальную пробу…

Небольшая толпа, собравшаяся в вестибюле, разом выдохнула. Я попытался приподнять практически несуществующие брови.

Стебельковые глаза Холлуса вновь пошли рябью:

— Прошу прощения, это была шутка. У вас, людей, сложилась по-настоящему безумная мифология о визитах инопланетян. Даю честное слово: я не причиню вам вреда — ни вам, ни вашему домашнему скоту.

— Спасибо, — ответил я. — М-м-м, вы сказали, что не исследователь.

— Нет.

— И не захватчик.

— Не-а.

— Тогда кто же вы? Турист?

— Вряд ли. Я учёный.

— И вы хотели встретиться со мной? — спросил я.

— Вы палеонтолог?

Я кивнул — а затем, сообразив, что существо может и не понимать значение кивка, произнёс вслух:

— Да. Палеонтолог, специалист по динозаврам — если быть точным. Занимаюсь тероподами.

— Тогда — да, мне хотелось с вами встретиться.

— Почему?

— Есть ли здесь место, в котором можно поговорить наедине? — спросил Холлус.

Стебельки его глаз обвели взглядом сгрудившихся вокруг нас любопытных.

— М-м-м, да. Разумеется, — ответил я.

Ведя его по музею, я по-прежнему был ошеломлён. Инопланетянин — настоящий, стопроцентный пришелец! Это было поразительно, просто невероятно.

Мы миновали сдвоенные лестницы, каждая из которых спиралью обвивала гигантский тотемный столб канадских индейцев. С правой стороны на восемьдесят футов — прошу прощения, на двадцать пять метров — вздымался гигантский столб народа Нисгаа. Он шёл от цокольного этажа до ламп освещения на четвёртом. С левой стороны тотемный столб — народа Хайда — был покороче. Он начинался на этом уровне. Затем мы прошли по галерее имени Карелли с упрощенческими выставками Востока; за яркими обёртками здесь скрывались пустышки. Стоял будний апрельский день, в музее было малолюдно; по счастью, на нашем пути в Кураторскую нам не встретились группы студентов. Тем не менее посетители и охранники во все глаза пялились на нас с Холлусом — и некоторые издавали различные восклицания, когда мы проходили мимо.

Королевский музей Онтарио открылся почти девяносто лет назад. Это крупнейший музей Канады и один из горстки важнейших мультидисциплинарных музеев мира. Как выбито в известняке, обрамляющем вход в музей — тот самый, через который внутрь вошёл Холлус, — задачи музея таковы: «вести записи о Природе за неисчислимые века» и «искусстве Человека за годы». В КМО имеются галереи, посвящённые палеонтологии, орнитологии, маммалогии, герпетологии, текстилю, египтологии, греко-римской археологии, китайским артефактам, византийскому искусству, и так далее, и так далее. Здание издавна имело форму буквы H, но оба дворика застроили в 1982-м, добавив шесть этажей новых галерей в северном и девятиэтажную Кураторскую в южном. Некоторые из стен, которые в прошлом были наружными, стали внутренними — и цветастые камни викторианского стиля изначального здания местами вплотную примыкают к простому жёлтому камню новостройки. В итоге мог выйти полный бардак, но на деле получилось вполне пристойно.

Когда мы добрались до лифтов и направились в отдел палеонтологии, у меня от возбуждения дрожали руки. Палеонтология позвоночных и беспозвоночных в КМО раньше разделялась, но бюджетные сокращения Майка Харриса вынудили объединить отделы в один. Динозавры привлекали в музей больше посетителей, чем трилобиты, — а потому Джонси, старший куратор по беспозвоночным, теперь работал под моим руководством.

По счастью, на выходе из лифта нам никто не встретился. Я провёл Холлуса по пустому коридору, торопливо впустил в свой кабинет. Закрыв за собой дверь, я уселся за стол — хотя я больше не был напуган, ноги по-прежнему держали не очень твёрдо.

Холлус углядел на моём столе череп троодона. Он придвинулся ближе и бережно поднял его одной рукой, приблизив к стебельковым глазам. Те перестали раскачиваться взад-вперёд и зафиксировали взгляд на объекте. Пока пришелец изучал череп, я внимательно рассматривал его самого.

Туловище инопланетянина размерами было не крупнее шара, который я мог обхватить руками. Как я уже сказал, его покрывала длинная полоса синей ткани. Но на шести ногах и двух руках было видно кожу. На вид она напоминала пузырчатую полиэтиленовую обёртку, хотя отдельные пузырьки были разных размеров. Было похоже, что они на самом деле заполнены воздухом — что могло означать теплоизоляцию. А это подразумевало, что Холлус — эндотермический организм; сухопутные млекопитающие и птицы используют волоски или перья, чтобы удержать у кожи тёплый или прохладный воздух, пусть его можно и отпустить, подняв волоски дыбом или взъерошив перья. Я задался вопросом, каким образом можно использовать для охлаждения пузырчатую кожу; может, пузырьки способны сдуваться?

— «Потрясающий» «череп», — произнёс Холлус, теперь чередуя ртами целые слова. — «Сколько» «ему» «лет»?

— Примерно семьдесят миллионов, — ответил я.

— «В» «точности» «тот» «тип» «останков», «который» «меня» «интересует».

— Вы сказали, вы учёный. Как и я, палеонтолог?

— Лишь отчасти, — ответил инопланетянин. — Изначально моим направлением была космология, но в последние годы область интересов сместилась на более крупные материи.

Он помедлил и продолжил:

— Как вы, наверное, уже поняли, я и мои коллеги наблюдаем Землю уже довольно давно: достаточно, чтобы усвоить основные языки и изучить особенности культуры по телевизионным и радиопередачам. Последнее разочаровало. О вашей поп-музыке и технике приготовления пищи я знаю куда больше, чем бы мне хотелось… хоть меня и заинтриговал автоматический комплекс «Попейл» по приготовлению лапши. А ещё мы просмотрели столько спортивных состязаний, что этого хватило бы на всю мою жизнь. Но научную информацию отыскать куда сложнее; на детальные обсуждения таких вопросов вы отводите слишком мало частот. У меня такое чувство, что о некоторых предметах я знаю непропорционально много, а о других — почти ничего.

Холлус снова помедлил и закончил:

— Есть такая информация, которую мы можем просто не получить, если продолжим слушать ваши средства массовой информации или втайне организуем визиты на поверхность планеты. И это особенно касается редких предметов, таких как окаменелости, ископаемые останки.

К этому моменту перекрёстный словесный поток от двух речевых щелей начал вызывать у меня лёгкую мигрень.

— Значит, вы хотите осмотреть наши образцы здесь, в КМО?

— Именно, — ответил пришелец. — Изучить ваши современные флору и фауну, не показываясь вам на глаза, было довольно просто. С другой стороны, вы прекрасно знаете — хорошо сохранившиеся ископаемые останки довольно редки. Лучшим способом удовлетворить наше любопытство насчёт эволюции жизни на вашей планете кажется просьба рассмотреть уже существующую коллекцию окаменелостей. Чтобы не изобретать велосипед, так сказать.

Я всё ещё оставался в потрясении, но у меня не было причин отказывать:

— Разумеется, мы с удовольствием позволим вам осмотреть наши образцы: нас то и дело посещают приезжие учёные. Вас интересует что-то конкретное?

— Да, — ответил Холлус. — Меня особенно интересуют массовые вымирания — как поворотные точки в эволюции. Что вы можете мне об этом рассказать?

Я слегка пожал плечами; тема была слишком обширной.

— В истории Земли было пять массовых вымираний, о которых нам известно. Первое случилось в конце ордовикского периода, может быть, 440 млн. лет назад. Второе — в конце девонского периода, около 365 млн. лет назад. Третье вымирание, крупнейшее, случилось в конце пермского периода, 225 млн. лет назад.

Холлус сблизил стебельки глаз настолько, что они на мгновение соприкоснулись — при этом кристаллическое покрытие издало мягкий щелчок.

— «Расскажите» «о» «нём» «побольше».

— При этом исчезли, быть может, девяносто шесть процентов всех морских видов, а из сухопутных вымерли три четверти всех семейств позвоночных. Ещё одно массовое вымирание произошло в конце триасового периода, примерно 210 млн. лет назад. При этом погибли с четверть всех семейств, включая всех лабиринтодонтов; возможно, это оказалось критически важным для динозавров — созданий вроде того, что вы сейчас держите, — чтобы стать доминирующими формами жизни.

— Хорошо, — сказал Холлус. — Продолжайте.

— Ну, и самое известное массовое вымирание произошло шестьдесят пять миллионов лет назад, в конце мелового периода, — продолжил я и вновь указал на череп троодона: — Именно тогда вымерли все динозавры, птерозавры, мозазавры, аммониты и другие.

— Это существо, судя по всему, было невелико, — заметил Холлус, взвешивая в руке череп.

— Верно. От носа до хвоста не больше пяти футов. Полтора метра.

— У него были родственники покрупнее?

— О, ещё какие! Фактически, его родственник — самое крупное сухопутное существо, когда-либо жившее на планете. Но все они исчезли во время последнего вымирания. Дали шанс моему виду — наш класс называется «млекопитающие» — захватить власть.

— «Не» «ве» «ро» «ят» «но», — произнёс Холлус.

Иногда он попеременно извлекал из речевых щелей целые слова, а иногда — только слоги.

— Что именно?

— А каким образом вы датировали периоды вымирания? — спросил он, игнорируя мой вопрос.

— Мы исходили из предположения, что весь уран на Земле образовался одновременно с планетой. Затем мы измерили соотношения урана-238 с окончательным продуктом его распада, свинцом-206, а также урана-235 с его продуктом распада, свинцом-207. Отсюда получили результат, что планете 4,5 млрд. лет. Потом мы…

— Отлично, — вырвалось из одной речевой щели.

— Отлично, — подтвердила вторая.

Холлус помедлил, а затем сказал:

— Вы до сих пор не спросили меня, откуда мы прилетели.

Я почувствовал себя идиотом. Разумеется, он прав: это должно было стать первым моим вопросом.

— Прошу прощения. Откуда вы прилетели?

— С третьей планеты звезды, которую вы называете Бетой Гидры.

В своё время, готовясь к получению степени по геологии, я прослушал два курса по астрономии. Кроме того, я изучал как латинский, так и греческий — что очень полезно для палеонтолога. «Гидры» — родительный падеж от слова «Гидра» (небольшая водяная змея), довольно тусклого созвездия недалеко от Южного небесного полюса. А бета — разумеется — вторая буква греческого алфавита. Стало быть, Бета Гидры — вторая по видимой яркости звезда в этом созвездии, если смотреть с Земли.

— На каком она расстоянии? — спросил я.

— Двадцать четыре ваших световых года, — ответил Холлус. — Но мы прилетели не напрямик. Нам пришлось как следует попутешествовать: прежде чем добраться к вам, мы побывали в семи звёздных системах. В общей сложности мы преодолели расстояние в 103 световых года.

Всё ещё ошарашенный, я кивнул — а затем, сообразив, что я сделал это уже не в первый раз, пояснил:

— Когда я опускаю голову вниз и поднимаю вверх, как сейчас, это означает — «я согласен», «продолжайте» или «хорошо».

— Я знаю, — ответил Холлус. Он снова щёлкнул глазами и сказал: — Этот жест означает то же самое.

Он немного помолчал, после чего заговорил вновь:

— Хотя я и мои спутники уже побывали в девяти звёздных системах, включая вашу и мою собственную — ваша система лишь третья, на которой мы отыскали существующую разумную жизнь. Первая, разумеется, моя собственная, а ещё одна — вторая планета Дельты Павлина. Эта звезда отсюда в двадцати световых годах, но от моей системы — лишь в девяти и трёх десятых.

Дельта Павлина, очевидно, четвёртая по яркости звезда в созвездии Павлина. Как и Гидра, это созвездие — насколько я помню — видно в Южном полушарии.

— Хорошо, — сказал я.

— В истории моей планеты также зафиксировано пять основных массовых вымираний, — сказал Холлус. — Наш год длиннее вашего, но если выражать сроки в земных годах, вымирания случились примерно 440, 365, 225, 210 и 65 миллионов лет назад.

У меня отвисла челюсть.

— Кроме того, — продолжил Холлус, — на Дельте Павлина II также произошли пять массовых вымираний. Их год немного короче вашего, но если выражать данные в земных годах, они также произошли 440, 365, 225, 210 и 65 миллионов лет назад.

Голова у меня шла кругом. Разговаривать с инопланетянином было само по себе непросто, но когда инопланетянин при этом изрекает абсурд — это уже чересчур.

— Это не может быть правдой, — сказал я. — Мы знаем, что массовые вымирания на нашей планете связаны с местными явлениями. Судя по всему, пермское вымирание было вызвано глобальным оледенением, а причиной мелового вымирания называют падение объекта из пояса астероидов нашей Солнечной системы.

— Мы тоже считали, что массовые вымирания на нашей планете объясняются местными причинами, а «вриды» — это наш термин для разумной расы с Дельта Павлина II — также имели объяснения, которые казались уникальными для их планеты. Для нас было шоком узнать, что даты массовых вымираний на двух мирах совпадают. Один или два из пяти — такое ещё могло сойти за совпадение. Но все пять событий, произошедших одновременно — нет, это кажется невозможным… разумеется, если не принять, что наши первоначальные объяснения причин неточны или неполны.

— Так значит, вы явились сюда, чтобы определить, совпадает ли история Земли с историей вашей планеты?

— Отчасти — в этом, — ответил Холлус. — И, похоже, совпадает.

Я покачал головой:

— Я просто не нахожу объяснения, каким образом это могло случиться.

Инопланетянин осторожно опустил череп троодона на стол; очевидно, он привык к бережному обращению с окаменелостями.

— Поначалу мы удивились не меньше вашего, — сказал он. — Но по меньшей мере в двух обитаемых мирах — в моём и в мире вридов — совпадают не только даты. Также сходны и воздействия на биосферу. Крупнейшее массовое вымирание во всех трёх мирах — третье, которым на Земле отмечен конец пермского периода. Учитывая, что вы мне рассказали, похоже, в то время на трёх планетах было уничтожено чуть ли не всё видовое разнообразие.

Холлус сделал еле заметную паузу и продолжил:

— Кроме того, событие, которое произошло в конце вашего триасового периода, очевидно привело к доминированию в экологических нишах на вершине пищевой цепи одного класса животных. Здесь это были динозавры; в моём мире, это были крупные холоднокровные пентапеды. А последнее из массовых вымираний, по вашим словам, произошедшее в конце мелового периода, по всей видимости, привело к уходу с пьедестала этого типа и приходу нового класса, который теперь доминирует. На вашей планете млекопитающие вроде вас сместили динозавров. На Бете Гидры III доминировать стали теплокровные октопеды вроде меня, которые сместили пентапедов. На Дельте Павлина II в экологических нишах, в которых ранее доминировали яйцекладущие, стали доминировать живородящие.

Инопланетянин ещё немного помолчал и закончил мысль:

— По крайней мере, так представляется мне теперь, после вашего рассказа. Но я хочу изучить ваши окаменелости, чтобы определить, насколько точна изложенная история.

Я озадаченно покачал головой:

— Мне в голову не приходит ни одна причина, по которой эволюционная история должна идти схожим образом в разных звёздных системах.

— Одна причина вполне очевидна, — заметил Холлус. Он немного потоптался по кабинету — сделал несколько шагов в сторону, затем вернулся; быть может, он устал поддерживать свой вес, хотя я не мог представить, какого рода стульями он может пользоваться. — Она могла идти таким образом, потому что так хотел Бог.

По какой-то причине мне было удивительно услышать от пришельца такие слова. Большинство учёных, которых я знаю, — либо атеисты, либо те, кто не выставляет своё отношение к религии напоказ. А ведь Холлус сказал, что он учёный.

— Это одно из объяснений, — негромко произнёс я.

— Самое разумное из них. Разве люди не придерживаются принципа, который гласит — простейшее из объяснений является предпочтительным?

Я кивнул:

— Мы называем его «бритвой Оккама».

— Объяснение, что все массовые вымирания произошли по воле Бога, даёт нам единственную причину, а потому оно предпочтительное.

— Ну, да… наверное, если… — заговорил я. Чёрт возьми, я знаю — мне нужно было вести себя вежливо, просто кивнуть и улыбнуться, словно я имею дело с религиозным фанатиком, которые время от времени останавливают меня в галерее Динозавров и требуют объяснений, каким образом в эту экспозицию вписывается Всемирный потоп… Но я чувствовал, что просто обязан произнести это вслух: — … если вы верите в Бога.

Стебельки глаз Холлуса разошлись, как мне показалось, на максимально возможную ширину, словно он пытался рассмотреть меня с обоих сторон.

— Вы самый высокопоставленный палеонтолог в вашей организации? — спросил он.

— Я руководитель отдела, да.

— Нет ли у вас другого палеонтолога, более опытного?

Я нахмурился:

— Ну, есть ещё Джонси, старший куратор по беспозвоночным. Он чуть ли не старше некоторых из своих окаменелостей.

— Возможно, мне стоит поговорить с ним.

— Если хотите. А в чём проблема?

— Я знаю из телевизионных передач, что в вашей части планеты имеет место двойственное отношение к Богу — по меньшей мере среди общего населения. Но меня удивляет, что человек на столь высокой должности, как у вас, сам не убеждён в существовании Создателя.

— Ну, тогда Джонси вам не помощник — он входит в совет КНАРПа.

— КНАРПа?

— Комитета по научным расследованиям паранормальных явлений. Джонси определённо не верит в Бога.

— Я потрясён, — сказал Холлус. Он отвернул от меня глаза и принялся рассматривать репродукции на стене кабинета — Гюрше, Церкас, два Киша.

— Как правило, мы стараемся считать религию личным делом каждого, — мягко сказал я. — Сама природа веры подразумевает — лежащие в её основе утверждения нельзя доказать.

— Я говорю не о вопросах веры, — произнёс Холлус, вновь поворачивая ко мне глаза. — Скорее, говорю о научно подтверждённом факте. То, что мы живём в искусственно созданной Вселенной, должно быть очевидно для каждого существа, обладающего достаточными интеллектом и информацией.

Не сказать, чтобы я обиделся, но я удивился; сходные заявления я ранее слышал от так называемых креационистов.

— Здесь, в КМО, можно встретить много религиозных людей, — сказал я. — Например, Рагубир, которого вы встретили в холле. Но даже он не может сказать, что существование Бога — научно доказанный факт.

— Тогда я лично просвещу вас в этом отношении, — заявил Холлус.

О чёрт!

— Если сочтёте необходимым.

— Я имею в виду, если вы поможете мне в моей работе. То, что я говорю о Боге, — не мои личные взгляды; существование Бога — фундаментальная часть науки как на Бета Гидры, так и на Дельта Павлина.

— Многие люди полагают, что данные вопросы не могут охватываться наукой.

Холлус снова посмотрел на меня так, словно я провалил некий тест.

— Нет таких вопросов, которые не могут охватываться наукой, — твёрдо сказал он, продемонстрировав позицию, которую я, в общем-то, совершенно разделял. Но затем заговорил вновь, и наши взгляды быстро разошлись снова: — Главная цель современной науки — узнать, почему Бог действовал таким образом, и определить его методы. Мы не верим — вы же этот термин используете? — мы не верим, что он просто взмахнул руками, и своим желанием создал всё на свете. Мы живём в физической Вселенной, и для выполнения своих целей он обязан был использовать те или иные физические процессы, поддающиеся количественной оценке. Если он действительно стоит за эволюцией на не менее чем трёх мирах, тогда мы обязаны спросить себя — каким образом? И с какой целью? Чего он пытался добиться? Нам нужно…

И в этот момент дверь в мой кабинет распахнулась. В ней стояла Кристина Дорати, директор и президент музея — седые волосы, длинное лицо.

— Какого дьявола, что это такое? — спросила она, указывая на Холлуса костлявым пальцем.

2

Вопрос Кристины Дорати застал меня врасплох. Всё произошло так быстро, у меня не было времени осознать всей важности момента. Первый задокументированный визит инопланетянина на Землю — и вместо того, чтобы известить власти (или хотя бы моего босса, Кристину), я рассиживаю здесь с этим существом, всецело поглощённый беседой — студенты назвали бы её «коллоквиумом».

Но, прежде чем я смог ответить, Холлус повернулся к доктору Дорати; сферическое тело он развернул, сдвинув влево каждую из шести ног.

— «Приветствую», — сказал он. — «Меня» «зовут» «Хол» «лус».

Два слога имени слегка перекрылись: второй слог инопланетянин начал произносить раньше, чем закончил первый.

Сейчас Кристина полностью перешла на административную работу. Годы назад, когда она ещё была активным исследователем, её областью интересов были ткани — а значит, инопланетное происхождение Холлуса могло быть для неё неочевидным.

— Это что, шутка?

— «Ни» «сколь» «ко», — ответил пришелец необычным стереоголосом. — «Я…» «считайте» «меня» «приезжим» «учёным».

При этом он бросил на меня быстрый взгляд, словно выражая признательность за подсказанный ранее термин.

— «Приезжий» — откуда? — спросила Кристина.

— С Беты Гидры, — ответил Холлус.

— А где это? — переспросила она.

У Кристины был большой лошадиный рот. Чтобы полностью закрывать зубы губами, ей приходилось прилагать осознанные усилия.

— Это другая звезда, — пояснил я. — Холлус, это доктор Кристина Дорати, директор КМО.

— Другая звезда? — прервала Кристина инопланетянина. — Да ладно тебе, Том. Охранники позвонили мне и сказали, что разыгрывается какая-то шутка, и…

— Вы не видели мой космический корабль? — спросил Холлус.

— Корабль? — в унисон спросили мы с Кристиной.

— Я приземлился у здания с полусферической крышей.

Кристина вошла в кабинет, протиснулась мимо Холлуса и нажала кнопку телефона «Nortel» на моём столе. Затем набрала нужный добавочный.

— Гантер? — спросила она сотрудника службы безопасности. Его рабочее место было у служебного входа, расположенного между музеем и планетарием. — Это Дорати. Сделай одолжение — выйди на улицу и скажи, видишь ли что-нибудь перед планетарием.

— Вы о космическом корабле? — донёсся из динамика голос Гантера. — Я его уже видел. Сейчас перед ним толпа.

Кристина сбросила вызов, даже не потрудившись сказать спасибо. Она посмотрела на пришельца. Без сомнения, теперь она увидела, что с каждым вдохом-выдохом его тело слегка растягивается и сжимается.

— Чего… э-э-э… что вам нужно? — спросила Кристина.

— Я провожу кое-какие палеонтологические изыскания, — ответил Холлус. На удивление, слово «палеонтологические» — довольно длинное, даже для людей — вылетело из речевой щели одним целым; до сих пор мне не удалось сформулировать правила, управляющие переключениями между щелями.

— Мне определённо нужно кому-то об этом доложить, — произнесла Кристина чуть ли не про себя. — Нужно оповестить власти.

— А какие именно власти подходят для этого случая? — спросил я.

Кристина посмотрела на меня, словно удивившись, что я расслышал её слова.

— Городская полиция? Королевская конная полиция? Министерство иностранных дел? Понятия не имею. Очень жаль, что планетарий закрыт — там могли знать. Знаешь, пожалуй, мне стоит спросить у Чена.

Дональд Чен был главным штатным астрономом КМО.

— Можете оповещать кого угодно, — заявил Холлус, — но, пожалуйста, не надо делать шума из моего визита. Это лишь помешает моей работе.

— В данный момент вы единственный инопланетянин на Земле? — спросила Кристина. — Или другие ваши представители сейчас навещают других людей?

— В данную минуту на поверхности планеты я единственный представитель, — ответил Холлус. — Но скоро появятся и другие. Всего нас тридцать четыре на материнском корабле, который сейчас находится на геостационарной орбите вокруг вашей планеты.

— Стационарной? Над какой точкой? Над Торонто? — поинтересовалась Кристина.

— Такие орбиты всегда над экватором, — пояснил я. — Над Торонто не может быть геостационарной орбиты.

Холлус повернул ко мне стебельки глаз; возможно, сейчас я в них несколько вырос.

— Верно. Но, поскольку это место было нашей первой целью, корабль находится на орбите по данному меридиану. Полагаю, страна к югу от вас называется Эквадор.

— Тридцать четыре пришельца, — произнесла Кристина, словно пытаясь переварить эту цифру.

— Правильно, — подтвердил Холлус. — Половина — форхильнорцы вроде меня, а другая половина — вриды.

Я почувствовал приступ неудержимого научного любопытства. Возможность изучить одну совершенно отличную экосистему потрясает; возможность изучить организмы из двух — ошеломляет. В прошлом, когда у меня не было проблем со здоровьем, я читал курс по эволюции в университете Торонто; всё, что мы знали о работе эволюции — мы знали на одном примере. Эх, если бы мы только могли…

— Не могу решить, куда мне звонить, — повторила Кристина. — Чёрт, да я даже не знаю, кто поверит, если я позвоню!

И тут затрезвонил мой телефон. Я поднял трубку — это была Индира Салаам, помощник-администратор Кристины. Я тут же передал трубку самой Кристине.

— Да, — сказала директор. — Нет, я останусь здесь. Можешь привести их сюда? Отлично. До встречи.

Она вернула мне трубку со словами:

— Лучшие парни Торонто уже на подходе.

— Лучшие — в чём? — спросил Холлус.

— Это полиция, — объяснил я, опуская трубку на место.

Холлус ничего не сказал. Кристина посмотрела на меня и пояснила:

— Кто-то позвонил им насчёт космического корабля и инопланетного пилота, который вошёл в музей.

Вскоре появились двое офицеров в форме, в сопровождении Индиры. Все трое остановились в дверях, разинув от удивления рты. Один полицейский был сухопарым, второй довольно плотный — тонкие и толстые представители Homo constableus; бок о бок прямо у меня в кабинете.

— Да он не может быть настоящим, — сказал костлявый полицейский своему напарнику.

— Ну почему все вы так в этом убеждены? — спросил Холлус. — Создаётся впечатление, что у вас, людей, встроенная способность игнорировать очевидные факты.

И многозначительно уставился на меня кристаллическими глазами.

— Кто из вас директор музея? — спросил мускулистый полицейский.

— Я, — сказала Кристина. — Кристина Дорати.

— И что скажете, мэм — как считаете, что нам делать?

Кристина пожала плечами:

— Космический корабль мешает уличному движению?

— Нет, — ответил полицейский. — Он целиком стоит на площадке перед планетарием, но…

— Но — что?

— Но… в общем, о таких происшествиях надо докладывать.

— Совершенно с вами согласна, — сказала Кристина. — Но кому?

Мой телефон зазвонил снова. На этот раз это был помощник Индиры — планетарии закрывают, но зато у помощников теперь есть свои помощники.

— Привет, Перри, — сказал я. — Секундочку подожди.

И передал телефон Индире.

— Да? — сказала она. — Понятно. Э-э-э… погоди, не клади трубку.

Она посмотрела на своего начальника и пояснила:

— Телевизионщики с «Сити-ТВ» уже здесь. Хотят видеть пришельца.

«Сити-ТВ» — местная телестанция, хорошо известная довольно агрессивными новостными репортажами. Её девиз — «Везде и всюду!».

Кристина повернулась к паре полицейских — посмотреть, будут ли они возражать. Те переглянулись и слегка пожали плечами.

— Что же, в этом кабинете у нас не получится разместить ещё людей. Они просто не поместятся, — сказала Кристина и повернулась к Холлусу. — Вы не будете возражать, если я попрошу вас вновь спуститься в Ротунду?

Тело Холлуса качнулось вверх-вниз, но не думаю, что в знак согласия.

— Мне бы хотелось продолжить мои исследования, — ответил он.

— Рано или поздно вам придётся поговорить с другими людьми, — сказала Кристина. — Почему не сделать это сейчас?

— Ну, хорошо, — произнёс Холлус, крайне неохотно.

Толстый полицейский заговорил в рацию на плече — судя по всему, разговаривал с коллегой из участка. Между тем все мы направились по коридору к лифту. Нам пришлось спуститься в два приёма: сперва Холлус, Кристина и я, затем Индира и двое полицейских. Мы подождали остальных на первом этаже, после чего зашагали в направлении куполообразного холла.

«Сити-ТВ» называет своих операторов — как один, молодых и страстно увлечённых своим делом — «видеографами». О да — один из них уже стоял наготове, дожидаясь возвращения инопланетянина. Рядом сгрудилась довольно-таки плотная толпа зрителей. Завидев нас, видеограф, канадский индеец с перехваченным резинкой «конским хвостом» чёрных волос, ринулся вперёд. Кристина — как всегда, политик — попыталась заслонить собой обзор объектива, но оператор просто стремился заснять Холлуса с самых разных ракурсов; «Сити-ТВ» пользовался дурной славой за назойливые съёмки, которые мой шурин называл «выводящими из себя».

Я заметил, что один из полицейских держит руку на кобуре; наверняка начальство велело ему защищать инопланетянина любой ценой.

В конце концов терпение Холлуса лопнуло.

— «Определённо», «всему» «свой» «предел», — сказал он сотруднику «Сити-ТВ».

То, что пришелец говорит по-английски, потрясло толпу; большинство присутствующих подошли уже после нашего с Холлусом разговора в холле. Внезапно видеограф стал забрасывать инопланетного гостя вопросами:

— Откуда вы? Какова ваша цель? Как долго вы сюда добирались?..

Холлус принялся старательно на них отвечать, хотя так и не упомянул о Боге. Затем, через несколько минут, в моём поле зрения оказались двое мужчин в тёмно-синих деловых костюмах — один негр, второй белый. Они некоторое время рассматривали пришельца, а затем белый выступил вперёд и произнёс:

— Прошу прощения.

У него был квебекский акцент.

Очевидно, Холлус его не слышал; он продолжал отвечать на вопросы видеографа.

— Прошу прощения, — повторил мужчина, на этот раз куда громче.

Холлус сдвинулся в сторону.

— Извините, — сказал он. — Вы хотите пройти?

— Нет, — произнёс мужчина. — Я хочу с вами поговорить. Мы из Канадской службы безопасности и разведки; предлагаю вам пройти с нами.

— Куда?

— В более безопасное место, где вы сможете поговорить с нужными людьми, — ответил мужчина и, немного помолчав, добавил: — На случай сложившейся ситуации имеется свой протокол, хотя его не сразу отыскали. Премьер-министр уже выехал в аэропорт Оттавы, и мы собираемся уведомить о вашем визите президента США.

— Нет, вы уж меня простите, — произнёс Холлус. Стебельки его глаз обвели взглядом восьмиугольный холл и собравшихся людей, прежде чем вновь уставиться на федеральных агентов. — Я здесь для проведения палеонтологических исследований. Конечно, если ваш премьер-министр окажется поблизости, я буду не прочь с ним поздороваться и всё такое, но единственная причина, по которой я на планете — разговор с доктором Джерико.

При этих словах он указал на меня рукой, и видеограф качнул камерой, чтобы я попал в кадр. Что тут скрывать — я почувствовал себя довольно-таки польщённым.

— Простите, сэр, — произнёс франкоговорящий сотрудник КСБР, — но нам действительно придётся сделать всё так, как мы говорим.

— Вы меня не слушаете, — ответил Холлус. — Я отказываюсь с вами идти. Мне нужно выполнить важную работу, и я намерен её продолжить.

Агенты переглянулись. На этот раз заговорил негр; у него оказался лёгкий ямайский акцент:

— Послушайте, от вас ожидается фраза «отведите меня к вашему руководителю». Предполагается, что вы желаете встретиться с властями.

— Зачем? — спросил Холлус.

Агенты снова переглянулись.

— Что значит «зачем»? — спросил белый. — Потому что так делается.

Инопланетянин уставился на него обоими глазами:

— Подозреваю, у меня в этом больше опыта, чем у вас, — мягко заметил он.

Белый федеральный агент вытянул небольшой пистолет.

— Я вынужден настаивать, — сказал он.

Полицейские выступили вперёд.

— Покажите-ка ваши документы, — велел тот, который поплотнее.

Чернокожий агент КСБР послушно продемонстрировал удостоверение. Понятия не имею, как должно выглядеть удостоверение службы безопасности и разведки, но полицейских оно, похоже, удовлетворило — те отступили.

— Итак, — произнёс чернокожий агент, — прошу вас пройти с нами.

— Я совершенно уверен, что вы не воспользуетесь этим оружием, — произнёс Холлус. — А потому буду действовать, как мне заблагорассудится.

— У нас приказ, — сказал белый агент.

— Нисколько не сомневаюсь. Но также не сомневаюсь — ваше начальство поймёт, что вы не смогли его выполнить, — ответил Холлус и показал на видеографа, который в этот момент с бешеной скоростью менял плёнку. — Записи покажут, что вы настаивали, получили отказ — и на этом вопрос исчерпан.

— Разве так можно встречать гостей? — крикнула из толпы женщина.

Судя по всему, она выразила общее мнение: в толпе одобрительно загудели.

— Мы пытаемся защитить инопланетянина, — заверил белый агент КСБР.

— Чёрта с два! — воскликнул один из посетителей. — Я смотрел «Секретные материалы». Если он выйдет с вами, никто из обычных людей никогда его больше не увидит.

— Оставьте его в покое! — выкрикнул пожилой мужчина с европейским акцентом.

Агенты посмотрели на видеографа, после чего негр указал напарнику на камеру внутреннего наблюдения. Бесспорно, они были бы рады, если бы ничего из этого не попало в кадр.

— При всём уважении, — сказал Холлус, — вам своего не добиться.

— Но ведь вы, конечно, не будете возражать, если мы прикрепим к вам наблюдателя? — спросил чернокожий агент. — Кого-то, кто позаботится о вашей безопасности?

— В этом отношении мне нечего опасаться, — ответил пришелец.

В этот момент вперёд выступила Кристина.

— Я президент и директор музея, — сказала она агентам КСБР, а затем повернулась к Холлусу: — Уверена, вы понимаете — мы бы хотели вести хронику вашего визита, записи о нём. Если вы не возражаете, я бы прикрепила как минимум одного видеооператора для сопровождения вас и доктора Джерико.

При этих словах парнишка из «Сити-ТВ» ринулся вперёд; было очевидно, что он просто счастлив предложить свои услуги.

— Но я действительно возражаю! — сказал Холлус. — Доктор Дорати, в моём мире постоянному наблюдению подвергают только преступников; вы бы согласились, если бы кто-то круглые сутки стоял у вас над душой и смотрел, как вы работаете?

— Ну, я… — заговорила было Кристина.

— Вот и я возражаю, — быстро сказал Холлус. — Благодарю вас за гостеприимство, но…

Он перевёл взгляд на оператора:

— Послушайте! Вы представляете средства массовой информации; позвольте мне сделать заявление.

Холлус с секунду помолчал, пока индеец как следует выравнивал камеру, а потом посмотрел в объектив:

— Я рассчитываю получить беспрепятственный доступ к полной коллекции ископаемых останков, — громко сказал он. — В обмен на это я поделюсь информацией, которую собрал мой народ — когда сочту это своевременным и справедливым. Если найдётся другой музей, который предложит мне то, что я запрашиваю, я с радостью окажусь там. Просто…

— Нет-нет! — торопливо сказала Кристина, рванувшись вперёд. — Нет, это не понадобится. Разумеется, мы окажем любую помощь, какая только потребуется.

Холлус отвернул от камеры стебельки глаз:

— Так, значит, я могу проводить свои исследования на тех условиях, которые меня устраивают?

— Да, — ответила Кристина. — Да — всё, что пожелаете.

— Правительство Канады, тем не менее, требует… — заговорил белый агент КСБР.

— Я могу просто отправиться в Соединённые Штаты, — сказал Холлус. — Или в Европу, Китай, или…

— Господи, да дайте же ему делать, что он хочет! — выкрикнул один из завсегдатаев музея, мужчина средних лет.

— Не хочу пытаться кого-либо напугать, — сказал Холлус, рассматривая по очереди одного агента, а затем второго, — но у меня нулевой интерес в том, чтобы стать знаменитостью или чтобы меня загнали в угол документалисты или секретные службы.

— Честно говоря, у нас совершенно однозначный приказ, — произнёс белый агент. — Вам придётся пройти с нами, без вариантов.

Стебельки качнулись назад, так что покрытые кристаллическим веществом шарики глаз уставились вертикально вверх на мозаику из более миллиона деталей венецианского стекла, покрывающую потолок свода Ротунды. Возможно, это был форхильнорский эквивалент закатывания глаз. На верхней точке потолка в квадрате были выложены слова «… чтобы все люди знали дело Его» — как мне говорили, цитата из Книги Иова.

Через мгновение стебельки вновь качнулись вперёд, и каждый глаз уставился на своего агента.

— Послушайте, — сказал Холлус. — У нас ушло больше года на то, чтобы удалённо, с орбиты, изучить вашу культуру. Мы не такие идиоты, чтобы являться сюда уязвимыми.

Пришелец опустил руку в складки ткани, обёртывающей тело (в мгновение ока в руке второго агента КСБР тоже оказался пистолет), и вытащил многогранный объект размером с мячик для гольфа. После этого Холлус быстрым шагом, бочком-бочком подобрался ко мне и протянул его мне. Я взял его в руку; объект оказался тяжелее, чем выглядел.

— Это устройство — голографический проектор, — объяснил инопланетянин, — только что помеченный биометрическими показателями доктора Джерико. Проектор будет работать только в его присутствии. На самом деле, если его попробует активировать кто-либо другой, я могу запустить его самоуничтожение — довольно зрелищное, надо сказать. Поэтому настоятельно рекомендую не пытаться его отобрать. Кроме того, проектор будет работать лишь в местах, которые я одобрил — таких, например, как в стенах этого музея.

Холлус немного помолчал, а затем добавил:

— В настоящий момент я присутствую здесь через сеанс связи. Настоящий я по-прежнему внутри посадочного модуля у соседнего здания; единственная причина, по которой мне захотелось опуститься на поверхность — лично проконтролировать передачу проектора, который сейчас в руках у доктора Джерико. Проектор использует голографию и микроманипулируемые силовые поля, позволяя создавать впечатление личного присутствия и дать мне возможность обращения с физическими объектами.

При последних словах Холлус — или его изображение — замер на несколько секунд, словно настоящий Холлус в этот момент был занят чем-то другим.

— Вот, — сказал он. — Сейчас мой корабль возвращается на орбиту, со мной на борту.

Несколько человек торопливо выбежали наружу через стеклянные двери вестибюля, судя по всему, чтобы поймать взглядом улетающий космический корабль.

— Нет никакого способа заставить меня подчиниться, и у вас нет никакого способа физически мне навредить. Не хочу показаться грубым, но контакт между человечеством и моим народом пройдёт на наших условиях, а не на ваших.

Многогранник в моих руках коротко пискнул два раза в различных тональностях. Проекция Холлуса с секунду поколыхалась в воздухе, а затем исчезла.

— Разумеется, вам придётся передать это устройство нам, — сказал белый агент.

Я почувствовал, как по жилам побежал адреналин.

— Простите, — сказал я, — но вы видели, что Холлус дал его лично мне. Не думаю, что у вас есть право его отобрать.

— Но это инопланетный артефакт, — сказал чёрный агент КСБР.

— И? — сказал я.

— Я хочу сказать, он должен находиться в распоряжении официальных лиц.

— Я тоже работаю на правительство, — вызывающе сказал я.

— Имею в виду, он должен находиться в распоряжении сотрудников безопасности.

— Это ещё почему?

— Э-э-э… да потому!

Я никогда не считаю «потому» за аргумент даже в разговоре с шестилетним сыном; не собирался принимать его за аргумент и сейчас.

— Я не могу его отдать — вы сами слышали, что сказал Холлус о возможности взрыва. Думаю, он совершенно ясно выразился о том, что будет дальше — и у вас, джентльмены, в этом не будет никакой роли. А посему… — сказал я, посмотрев в глаза белому агенту — тому, с французским акцентом, — позвольте сказать вам «адью»!

3

Это началось восемь месяцев назад, с кашля.

Я его проигнорировал. Словно последний идиот, я проигнорировал то, что было под самым носом.

Я учёный и должен был вести себя умнее.

Но я сказал себе, что это лишь результат работы в пыльной атмосфере. Для отделения камня от ископаемых останков мы используем зубные свёрла. Конечно, при этом мы надеваем маски — в большинстве случаев (не забывая надевать также и защитные очки — в большинстве случаев). И всё же, несмотря на систему принудительной вентиляции, в нашем воздухе подчас висит немалое количество тонкой каменной пыли; она слоями скапливается на книгах и бумагах, на простаивающем оборудовании.

Кроме того, в удушающей жаре прошлого августа я увидел в воздухе Торонто дымку — инверсионный слой. По новостям прошли предупреждения о повышенном уровне загрязнения. Я подумал, что кашель может прекратиться, если мы выберемся за город. Мы уехали в наш коттедж — и на какое-то время кашель, казалось, прекратился.

Но затем мы вернулись на юг, и кашель появился снова. Тем не менее я практически не обращал на него внимания.

До тех пор, пока не увидел кровь.

Самую малость.

Когда я просмаркивался в зимнее время, в соплях зачастую была кровь. Она объясняется сухостью воздуха. Но сейчас-то была не зима — в Торонто стояло душное лето. И сейчас из меня исходили не сопли: я извергал мокроту, вырвавшуюся глубоко из груди, снятую с нёба кончиком языка и переносимую на платок, чтобы от неё избавиться.

Мокрота со сгустками крови.

Я отметил про себя этот факт, но в следующие две недели ничего подобного не повторялось. Поэтому я просто выбросил всё из головы и больше не вспоминал.

До тех пор, пока кровь не появилась снова, в конце сентября.

Удели самочувствию больше внимания, я бы заметил, что кашель становится хроническим. Я глава палеонтологического отделения; думаю, мне следовало бы хоть что-нибудь предпринять. Нужно было пожаловаться техническому отделу на сухость воздуха, на висящую в воздухе минеральную пыль.

Во второй раз в мокроте крови было много. А на следующий день — ещё больше.

На третий день — ещё больше.

Так что в конце концов мне пришлось выбрать время для визита к доктору Ногучи.

* * *

Симулякр Холлуса оставил нас в 16:00, примерно. Обычно я работаю до 17 часов, поэтому я вернулся в свой кабинет — ввалился в него, если сказать точнее, — и несколько минут просидел, ничего не делая, совершенно потрясённый. Телефон надрывался, поэтому я его отключил; похоже, все мировые средства массовой информации вознамерились поговорить со мной — с человеком, беседовавшим с пришельцем наедине. Я попросил Дану, секретаря отдела, переводить все звонки на кабинет доктора Дорати: общение с прессой — стихия Кристины. Затем я включил компьютер и принялся набирать строчку за строчкой. Я сообразил, что обо всём, что сегодня услышал, увидел и узнал, я обязан составить как можно более подробные записи. Как заведённый, я безостановочно строчил в течение часа, после чего покинул здание КМО через служебный выход.

Снаружи музея собралась толпа — по счастью, у главного выхода, за полквартала от служебного. Я немного порыскал глазами в поисках каких-либо признаков того, что сегодня здесь приземлялся космический корабль, и не увидел ничего. Затем я торопливо спустился по бетонным ступеням на станцию метро «Музей», стены которой были выложены светлой ядовито-жёлтой плиткой.

В час пик большинство пассажиров ехало к северу, в пригороды. Как всегда, я сел на поезд, идущий на юг. Он проходит по Университетской авеню, совершает поворот на станции «Юнион», затем уходит к северу по ветке «Йонж» до станции «Норс-Йорк Сентер». Едва ли путь можно назвать прямым, но на этом маршруте я наверняка могу сесть. Конечно, состояние моего здоровья было очевидным, поэтому люди часто уступали мне место. Но, в отличие от Бланш Дюбуа, я предпочитал не зависеть от доброты незнакомцев. Как всегда, в моём чемодане находился Zip-диск с файлами для работы и некоторые статьи, которые я собирался прочесть. Но я понял, что никак не могу сконцентрироваться.

В Торонто прибыл инопланетянин. Настоящий инопланетянин.

И это было просто невероятно.

В течение всей сорокапятиминутной поездки я снова и снова вспоминал его визит. И, рассматривая мириады лиц — всех цветов кожи, всех рас, всех возрастов — мозаика, из которой состоит Торонто, — я думал о том, какое воздействие окажут сегодняшние события на ход истории человечества. Я задавался вопросом, кто из нас, Рагубир или я, попадёт в энциклопедии; пришелец явился, чтобы встретиться со мной — или, по крайней мере, с кем-то на моей должности, — но первый диалог состоялся у него с Рагубиром Синхом. Ранее, в музее, я улучил момент, чтобы просмотреть видео, отснятое камерой наблюдения.

Поезд изверг из себя множество пассажиров на станции «Юнион», затем — ещё больше — на «Блор». К тому времени, как он добрался до «Норс-Йорк Сентер», предпоследней на этой ветке, свободных сидений с лихвой хватало для всех, кто хотел сесть. Впрочем, как всегда, некоторые пассажиры, проехавшие большую часть пути стоя, теперь считали ниже своего достоинства сесть — словно те из нас, которые всё же предпочли припарковать задницы, были слабаками.

Я вышел из поезда. Стены здесь были выложены белой плиткой, вид которой переносится куда легче, чем на станции «Музей». Норс-Йорк — деревушка, в которой я родился, со временем превратилась в городок, а потом и настоящий город. В конце концов, по очередному декрету администрации Харриса, он вместе с остальными сателлитами влился в состав расширенного мегаполиса Торонто. Я пешком прошёл от станции метро четыре квартала — два к западу, два к северу — до нашего дома на Эллерслай-авеню. Крокусы уже распускались, дни стали заметно длиннее.

Как обычно, Сюзан приехала домой первой. Она работала бухгалтером в фирме «Шеппард и Лесли». По дороге с работы она захватила Рики с группы продлённого дня и по возвращении принялась готовить ужин.

Девичья фамилия Сюзан была Ковальски; её родители приехали в Торонто из Польши вскоре после Второй мировой войны, пройдя через лагерь для перемещённых лиц. Она могла похвастать карими глазами, высокими скулами, небольшим носом и милой щёлочкой между передними зубами. Когда мы впервые повстречались, её волосы были тёмно-каштановыми — такими они остались и до сих пор, благодаря краске «Мисс Клэрол». В шестидесятых мы обожали слушать «Мамы и папы», «Саймон и Гарфункель» и «Питер, Пол и Мэри»; в последние годы переключились на нью-кантри, в том числе Дину Картер, Мартину Макбрайд и Шанайю Твен. Когда я сейчас переступил через порог, из стерео как раз доносилась одна из последних песен Шанайи.

Думаю, больше всего на свете мне нравились именно такие моменты: я прихожу домой, где негромко играет музыка, с кухни доносятся аппетитные ароматы, Рики прыжками несётся по лестнице, а Сюзан выходит из кухни, чтобы меня поцеловать — кстати, именно это она сейчас и сделала.

— Привет, милый, — сказала она. — Как прошёл день?

Сюзан не знала. Она ещё не слышала новостей. Я был в курсе, что её начальник, Персауд, строго-настрого запрещал слушать на работе радио, а в машине Сюзан предпочитала аудиокниги. Я бросил взгляд на часы — без десяти шесть; и двух часов не прошло с тех пор, как Холлус улетел.

— Нормально, — сказал я, но, боюсь, оказался не в силах подавить улыбку.

— Чему ты так лыбишься? — спросила она.

Я позволил себе улыбнуться до ушей.

— Скоро узнаешь, — сказал я.

Только тогда подбежал Рики. Я наклонился к нему и взъерошил волосы. Они были светлые, этим он напоминал меня в его возрасте; приятное совпадение. К тому времени, как я стал подростком, волосы потемнели, стали коричневыми — а когда мне стукнуло пятьдесят, они поседели. Тем не менее вплоть до последних месяцев я успешно сохранял шевелюру.

Мы с Сюзан долго медлили, прежде чем решиться завести ребёнка — как оказалось, слишком долго. Мы усыновили Рики, когда ему был лишь месяц. Малыш был достаточно юн, чтобы мы сами дали ему имя: Ричард Блэйн Джерико. Те знакомые, которые были не в курсе, иногда говорили, что у Рики глаза от Сюзан, а нос от меня. Сейчас он был типичным шестилетним мальчишкой — худющие коленки, костлявые руки-ноги, непослушная причёска. Слава Богу, он был умницей. Ни я, ни Сюзан — нас обоих нельзя было назвать спортивными; мы зарабатывали на жизнь мозгами. Не знаю, как бы я относился к нему, будь он туповат. Рики был добрым и хорошо ладил с новыми людьми. Но в последние неделю-две, похоже, по дороге в школу к нему начал цепляться какой-то забияка. Рики не мог понять, почему это происходит именно с ним.

И я мог провести аналогию.

— Ужин почти готов, — сказала Сюзан.

Я поднялся на второй этаж, в ванную, чтобы привести себя в порядок. Над раковиной, разумеется, висело зеркало; я сделал осознанное усилие, чтобы в него не посмотреть. Дверь в ванную я оставил открытой, и вслед за мной в неё вошёл Рики. Я помог ему вымыть руки и убедился, что они чистые, а затем мы с сыном спустились в столовую.

Всегда знал за собой склонность к лишнему весу, но за долгие годы я научился его контролировать правильным выбором еды. Но не так давно мне дали буклетик. В нём говорилось:

Если вы не можете съесть много, важно, чтобы то, что вы могли съесть, было питательным. В порции должно быть как можно больше калорий. Калорийность можно увеличивать, добавляя к еде масло или маргарин, смешивая крем-суп с молоком или разбавленными один к одному сливками; можно пить взбитые яйца с сахаром или молочные коктейли. Также можно добавлять к овощам кремовый соус или расплавленный сыр и перекусывать орешками, семечками, арахисовым маслом и крекерами.

В прошлом я обожал все эти вкусности, но избегал их десятилетиями. Теперь же, когда есть их вдруг стало можно, я совсем не находил их аппетитными.

Сюзан пожарила на гриле куриные ножки, покрытые воздушным рисом. Также она приготовила зелёные бобы и картофельное пюре с настоящими сливками — а для меня небольшую соусницу с сырным соусом, чтобы я мог полить им пюре. Кроме того, она сделала нам с Рики шоколадные молочные коктейли: для меня они — необходимость, для Рики — вкусняшка. Знаю, нечестно было взвалить на её плечи всю готовку. Раньше мы готовили по очереди, но теперь я больше не мог готовить, не мог выносить запахи.

Я вновь бросил взгляд на часы; время близилось к шести. Хотя телевизор был прекрасно виден из-за стола, во время еды мы его никогда не включали — такое у нас было правило. Но сегодня я сделал из него исключение: встал из-за стола, включил телевизор на программу «Пульс города в шесть» — и позволил жене и сыну с разинутыми ртами смотреть любительские кадры приземления инопланетного корабля и съёмку видеографом меня с Холлусом.

— О господи! — повторяла Сюзан, широко распахнув глаза. — Господи!

— Это круто! — заявил Рики, взирая на кадры, отснятые видеографом в Ротунде.

Я ему улыбнулся. Конечно, он был прав на все сто. Это действительно круто, круче некуда.

4

Руководители государств не обрадовались, что пришельцы не проявили ни малейшего интереса к посещению Организации Объединённых Наций, Белого Дома, Европейского парламента, Кремля, Парламента Индии, Кнессета или Ватикана — хотя их туда немедленно пригласили. Тем не менее к раннему утру на следующий день на Земле оказались ещё восемь инопланетян, все до единого форхильнорцы. Или, быть может, то были их голографические аватары.

Один пришелец посетил психиатрическую клинику в Западной Виргинии; очевидно, его сильно интересовали отклонения в поведении людей, в особенности страдающих шизофренией. (Стало известно, что поначалу пришелец появился в подобной клинике в городке Луисвилль, штат Кентукки, но был разочарован приёмом со стороны персонала и сделал именно то, о чём предупредил в КМО Холлус: покинул это место и направился в более гостеприимное.)

Другой инопланетянин появился в Бурунди, где присоединился к группе горных горилл, которые, судя по всему, приняли его очень дружелюбно.

Третий стал повсюду сопровождать государственного защитника в Сан-Франциско, в том числе на судебные слушания.

Четвёртый направился в удалённую от мира китайскую деревушку, где стал проводить время со старым крестьянином, возделывающим рис.

Пятый присоединился к археологам в Египте, решив помочь в раскопках возле Абу-Симбела.

Шестой направился в северный Пакистан для изучения флоры — цветов и деревьев.

Седьмого в разное время видели прогуливающимся по местам бывших концлагерей в Германии, торопливо шагающим по площади Тяньаньмэнь, а также на руинах в Косово.

И, по счастью, ещё один пришелец оказался доступен для всемирных средств массовой информации в Брюсселе. Этот индивидуум свободно говорил по-английски, по-французски, по-японски, по-китайски (как на мандаринском, так и на кантонском диалектах), на хинди, по-немецки, по-испански, по-голландски, по-итальянски, на иврите и так далее (при этом имитируя британский, шотландский, бруклинский, техасский, ямайский и прочие акценты, в зависимости от того, с кем разговаривал).

Тем не менее со мной стремилось поговорить огромное число людей. Наш с Сюзан телефон не был внесён в справочники. Мы получили новый номер несколько лет назад, когда несколько фанатиков стали доставать нас после дебатов с Дуэйном Гишем из Института креационных исследований. Тем не менее сейчас пришлось отсоединить телефон от сети: он начал звонить, как только прошли новости. Но, к моему удивлению и удовольствию, ночью мне удалось хорошенько выспаться.

На следующий день, когда я вышел из подземки около 9:15 утра, перед музеем собралась огромная толпа; музею предстояло открыться лишь через сорок пять минут, но собравшиеся не собирались смотреть выставки. У них были транспаранты, на которых было написано: «Добро пожаловать на Землю!», «Возьмите нас с собой!» и «Мощь пришельцев!».

Один из зевак увидел меня, закричал и махнул рукой в мою сторону; люди тотчас бросились ко мне. По счастью, от выхода из метро до служебного входа в КМО расстояние невелико; я успел попасть внутрь, прежде чем меня успели перехватить.

Я торопливо поднялся в свой кабинет и поместил в центре письменного стола голографический проектор размером с шарик для гольфа. Пять минут спустя он издал двойной писк, и передо мной оказался Холлус — то есть, его голографическая проекция. Сегодня вокруг туловища была обёрнута другая ткань, на этот раз оранжево-розовая, с чёрными шестиугольниками. Вместо блестящего диска её скрепляла серебряная булавка.

— Рад видеть тебя снова, — сказал я.

Несмотря на всё, что он вчера сказал, я опасался, что инопланетянин не вернётся.

— «Если» «можно», — сказал Холлус, — «я» «буду» «приходить» «ежедневно» «примерно» «в это» «время».

— Это меня более чем устраивает, — сказал я.

— В любом случае, установить, что даты пяти массовых вымираний на трёх обитаемых планетах совпадают — это лишь начало моей работы, — заметил Холлус.

Подумав об этом, я кивнул. Даже если принять гипотезу пришельца о Боге, единственное, что доказывали одновременные катастрофы на разных планетах — Бог испытал несколько приступов раздражения.

Форхильнорец продолжил:

— Я собираюсь детально изучить ход эволюции в сопоставлении с массовыми вымираниями. На первый взгляд представляется, что каждое вымирание преследовало цель подтолкнуть развитие в определённом направлении, но я хочу найти этому подтверждение.

— Ну, в таком случае нам следует приступить к изучению ископаемых останков со времён, прямо предшествующим вымираниям, и сразу после, — сказал я.

— Именно, — согласился Холлус, и стебельки его глаз нетерпеливо качнулись.

— Пойдём со мной, — сказал я.

— Возьми проектор с собой, и я буду рядом, — заметил пришелец.

Ещё не свыкнувшись с мыслью о телеприсутствии, я кивнул и подхватил со стола небольшой объект.

— Его можно положить в карман, он будет работать не хуже, — сказал Холлус.

Я сделал, как он сказал, после чего провёл инопланетянина на цокольный этаж Кураторской, в большой зал отделения палеонтологии; чтобы туда попасть, нам не пришлось проходить через открытые для посетителей помещения музея.

Зал с коллекциями был заставлен металлическими ящиками и открытыми полками с подготовленными окаменелостями, а также покрытыми гипсом образцами, некоторые из которых так и не были вскрыты даже после того, как пролежали в музее полвека. Первым делом я выдвинул ящик с черепами бесчелюстных рыб ордовикского периода. Холлус внимательно их рассмотрел, стараясь обращаться с ними как можно бережнее. Силовое поле, проецируемое аппаратом, по-видимому, наделяло проекцию кажущейся твёрдостью и плотностью, в точности отвечающую физическим параметрам инопланетянина. Пробираясь через узкие проходы, мы несколько раз натыкались друг на друга и, кроме того, я несколько раз прикасался к нему, передавая окаменелости. Каждый раз, когда проекция вступала в контакт с моей кожей, я ощущал статическое покалывание. Это было единственным свидетельством того, что на самом деле Холлуса рядом не было.

Пока он изучал странные окаменевшие черепа, я обронил, что они выглядят весьма инопланетно. Холлуса явно удивило это замечание.

— «Меня» «интри» «гует» «ваша» «концепция» «инопланетной» «жизни», — сказал он.

— Мне казалось, ты всё о ней знаешь, — улыбнувшись, ответил я. — Анальные пробы и всё такое.

— Мы смотрим ваши телевизионные передачи уже год. Но, подозреваю, у вас есть и более интересные материалы, чем довелось видеть мне.

— А что ты видел?

— Шоу об учёном и его семье, которые были инопланетянами.

Мне потребовалось подумать, прежде чем я понял, о чём идёт речь.

— А, — сказал я. — Это же «Третья планета от Солнца», комедия.

— Это как посмотреть, — сказал Холлус. — Ещё — передача о двух федеральных агентах, которые охотились на пришельцев.

— «Секретные материалы», — догадался я.

Он согласно щёлкнул глазами.

— Она меня разочаровала. Там всё время говорили об инопланетянах, но тех почти никогда не показывали. Рисованная картина о древних людях была куда поучительнее…

— Не понял, о какой картине идёт речь. Нужна дополнительная информация, — сказал я.

— Одного из них звали Картман.

Я рассмеялся:

— Это «Южный парк». Удивлён, что после этого вы не собрались и не улетели восвояси. Но, думаю, я смогу показать вам кое-что получше.

Я осмотрелся. На другом конце зала в рядах микроскопических ископаемых плиоцена копался аспирант.

— Абдус! — позвал я.

Юноша поднял голову и вздрогнул. Я махнул ему рукой, подзывая к нам.

— Что, Том? — спросил он, когда подошёл.

Что характерно, при этом он во все глаза смотрел на Холлуса, а не на меня.

— Абдус, можно тебя попросить сбегать в «Блокбастер» за несколькими фильмами? — попросил я его. Аспирантов можно использовать по-разному. — Сохрани чек, Дана тебе всё возместит.

Просьба была настолько неожиданной, что Абдус отвёл взгляд от инопланетянина.

— Э-э-э, ну да, — ответил аспирант. — Легко.

Я сказал ему, что именно мне нужно, и он убежал. Ну а мы с Холлусом до полудня продолжили рассматривать окаменелости ордовикского периода, после чего вернулись ко мне в кабинет. Думаю, во всей Вселенной работа мозга требует довольно интенсивного уровня метаболизма. Тем не менее я боялся, что форхильнорец будет раздосадован тем, что мне нужно прерваться на обед (и ещё более раздосадован тем, что, прекратив работу, я почти ничего не съел). Впрочем, он тоже перекусил — хотя, разумеется, его обед состоялся на борту корабля-матки, на орбите над Эквадором. Выглядело это довольно странно: аватар, явно дублируя все его движения, помещал пищу в соответствующее отверстие — горизонтальную щель в верхней части туловища, к которой открывался доступ между складками одеяния. Но сама еда была невидима, а потому Холлус казался кем-то вроде инопланетного Марселя Марсо, лишь имитирующего приём пищи.

Мне же, с другой стороны, была нужна настоящая еда. Сюзан упаковала для меня баночку клубнично-бананового йогурта и две куриные ножки, оставшиеся со вчерашнего ужина. Я до дна выпил вязкую жидкость и наполовину справился с одной из ножек. На самом деле, я бы предпочёл съесть что-нибудь другое: отрывать зубами мясо от костей перед инопланетянином мне казалось несколько диким. Впрочем, не исключено, что в это же самое время Холлус запихивал в свою глотку кого-то вроде живых хомячков.

За едой мы с Холлусом просмотрели видеофильмы, которые принёс Абдус; мне пришлось попросить образовательный отдел доставить в мой кабинет телевизор с видеоплеером.

Первой шла «Арена» — один из эпизодов оригинального «Звёздного пути». Я моментально остановил видеоряд на кадре с мистером Споком.

— Видишь? — спросил я. — Он инопланетянин — вулканец.

— «Выглядит» «человеком», — заметил Холлус; он мог есть и разговаривать одновременно.

— Обрати внимание на уши.

Стебельковые глаза Холлуса перестали покачиваться.

— И это делает его пришельцем?

— Ну… — сказал я, — конечно, его играет человек — актёр по имени Леонард Нимой. Но да — уши предполагают существо с другой планеты; фильм был малобюджетным.

Я помолчал и добавил:

— На самом деле Спок лишь наполовину вулканец; наполовину он также человек.

— Как же это возможно?

— Его мать была человеком, а отец вулканцем.

— С точки зрения биологии это полная чушь, — заявил Холлус. — Мне представляется, куда более вероятно скрестить землянику и человека: они, по крайней мере, развились на одной планете.

— Поверь, я это знаю, — улыбнувшись, сказал я. — Но погоди, в этом эпизоде есть ещё один инопланетянин.

Я прокрутил фильм вперёд, после чего нажал на кнопку воспроизведения.

— Это Горн, — сказал я, указывая на бесхвостого зелёного ящера с фасетчатыми глазами, в золотой тунике. — Он капитан ещё одного межзвёздного корабля. Хорошо сделали, правда? Мне он всегда нравился — напоминал динозавра.

— И то правда, — согласился Холлус. — Но это только подчёркивает, что его внешность слишком земная.

— Ну, на самом деле это актёр, который спрятан внутри резинового костюма, — сказал я.

Холлус посмотрел на меня так, словно я вновь показал себя Капитаном Очевидность.

Мы ещё немного посмотрели, как Горн расхаживает по мостику, после чего я вытащил кассету и поставил эпизод «Путешествие на Вавилон». Однако сейчас я не стал перематывать вперёд, дав проиграть рекламную заставку.

— Видишь? — спросил я. — Это родители Спока. Сарек — чистокровный вулканец, а Аманда, женщина, — стопроцентный человек.

— Поразительно, — сказал Холлус. — И люди правда верят, что такое скрещивание возможно?

— Это просто фантастика. Развлечение, — ответил я, самую малость пожимая плечами.

Я ускоренно перемотал плёнку к дипломатическому приёму. Приземистый инопланетянин с пятачком вместо носа разговаривал с Сареком: «Нет уж, скажи ты! — прорычал он. — Как ты проголосовал, Сарек с Вулкана?».

— Это телларит, — пояснил я. И, вспомнив, добавил: — Его зовут Гэв.

— Он похож на ваших свиней, — заметил Холлус. — И всё равно, он слишком земной.

Я перемотал ещё немного.

— Это Андориан, — сказал я. Затем на экране появился гуманоид мужского пола с синей кожей и белыми волосами. Его макушку украшали две толстые сегментированные антенны.

— А его как зовут? — спросил Холлус.

Персонажа звали Шрас, но по какой-то причине меня смутило, что я это помню.

— Забыл, — сказал я.

Я заменил кассету, запустив специальный выпуск «Звёздных войн», широкоэкранку. Затем перемотал вперёд, на сцену в космобаре. Холлусу понравился Гридо — насекомообразный сторонник Джаббы, дерущийся с Ханом Соло. Кроме того, он положительно оценил Хаммерхеда и некоторых других персонажей, но по-прежнему настаивал на том, что люди крупно промахнулись с реалистичными портретами внеземной жизни. Определённо, я не собирался с этим спорить.

— И всё же, — заметил Холлус, — в ваших фильмах кое-что показано верно.

— Что же? — спросил я.

— Дипломатический приём; сцена в баре. У всех инопланетян, по-видимому, сопоставимый уровень технологий.

Я нахмурился:

— Всегда считал это наименее вероятным из допущений. То есть, хочу сказать, возраст Вселенной — что-то около двенадцати миллиардов лет…

— Если быть точным, 13,93422 миллиарда, — поправил Холлус. — Если выражать в земных годах, конечно же.

— Ну, хорошо. Возраст Вселенной — 13,9 млрд. лет, а Земли — только 4,5 млрд. Должно быть множество планет гораздо, гораздо старше нашей, и есть такие, которые намного, намного моложе. Скорее, я бы ожидал, что некоторые разумные цивилизации на миллионы, а то и миллиарды, лет более продвинутые, а другие — несколько примитивнее.

— Цивилизации, отстающие от вас в технологическом плане лишь на несколько десятилетий, не будут иметь радио и космических технологий, а следовательно, их будет невозможно засечь, — сказал инопланетянин.

— Да, это так. И всё-таки, я бы скорее ожидал, что во Вселенной найдутся множество цивилизаций гораздо более развитых, чем наша — например, такие как ваша.

Глаза Холлуса посмотрели друг на друга — выражение удивления?

— Мы, форхильнорцы, ушли от вас не очень далеко — максимум, на столетие. В любом случае, не больше чем на сто лет. Думаю, через несколько десятилетий ваши физики совершат научный прорыв, который позволит воспользоваться ядерным синтезом для того, чтобы эффективно и экономично разгонять корабли почти до скорости света.

— Правда? Ух ты. Но всё же — каков возраст Беты Гидры? — спросил я.

Было бы удивительным совпадением, если бы возраст этой звезды совпадал с возрастом Солнца.

— Примерно 2,6 млрд. земных лет.

— Чуть больше половины возраста Солнца.

— Солнца? — переспросил Холлус левой речевой щелью.

— Так мы называем нашу звезду, когда хотим отличить её от других, — пояснил я. — Но если Бета Гидры настолько молода, я удивлён, что на вашей планете успели развиться вообще какие-либо позвоночные, не говоря уже о разумной жизни.

Холлус помолчал, раздумывая над этим.

— А когда на Земле в первый раз возникла жизнь? — спросил он.

— Определённо, жизнь уже была 3,8 млрд. лет назад — у нас есть окаменелости такого возраста. Может быть, она возникла около четырёх миллиардов лет назад.

— И первые животные с позвоночным столбом появились лишь полмиллиарда лет назад, так? — скептически сказал инопланетянин. — Значит, жизни потребовалось до трёх с половиной миллиардов лет для того, чтобы пройти от своих истоков до первых позвоночных?

Он покачал всем телом, и добавил:

— На моей планете жизнь возникла через 350 млн. лет, а позвоночные появились всего через 1,8 млрд. лет после этого.

— Так почему же здесь на это ушло гораздо больше времени?

— Мы уже это обсуждали, — сказал Холлус. — На наших планетах развитие жизни управлялось Богом. Возможно, его или её целью было одновременное появление множества разумных видов.

— А-а-а, — с сомнением протянул я.

— Но даже, будь это не так, — сказал Холлус, — есть ещё одна причина, по которой все вышедшие в космос цивилизации обладают сравнимым уровнем технологий.

Что-то вертелось у меня на краю сознания, нечто, что я однажды видел по телевизору — как Карл Саган объяснял смысл уравнения Дрейка. В нём было несколько параметров, в том числе скорость образования звёзд, доля звёзд, имеющих планеты, и так далее. Если перемножить все параметры, можно оценить число цивилизаций в галактике Млечный Путь. Всех параметров я не запомнил, но вот последний намертво врезался в память: у меня по спине побежали мурашки, когда Саган его обсуждал.

Последним параметром было время жизни технологической цивилизации: число лет между появлением радиопередатчиков и исчезновением цивилизации. Человечество стало активно пользоваться радиосвязью в 1920-е годы; если бы «холодная война» в одночасье стала «горячей», наш срок как технологической цивилизации составил бы всего тридцать лет.

— Ты имеешь в виду время жизни цивилизации? — спросил я. — Промежуток времени, после которого она себя уничтожит?

— Полагаю, это одна из возможностей, — согласился Холлус. — Определённо, у нашей цивилизации были свои сложности в том, чтобы научиться разумно пользоваться ядерной энергией.

И, помолчав, добавил:

— Мне дали понять, что многие люди страдают от психических проблем.

Меня несколько удивила резкая смена темы.

— М-м-м, да. Думаю, это так.

— То же можно сказать о многих форхильнорцах, — сказал Холлус. — И это ещё один фактор, который нужно принять во внимание: по мере развития технологий становится всё легче уничтожить цивилизацию целиком. В конце концов эта возможность попадает в руки не только правительств, но также и отдельных лиц; а ведь некоторые из них могут оказаться неуравновешенными.

Мысль была поразительной. Новая переменная в уравнении Дрейка: fL, доля психов в конкретной цивилизации.

Симулякр Холлуса придвинулся ко мне чуть ближе:

— Но главное не это. Перед тем, как найти вас, наша раса, форхильнорцы, вошла в контакт с другой технологической цивилизацией, вридами. Если точнее, мы встретились с ними около шестидесяти лет назад, когда отправились к Дельте Павлина и нашли их.

Я кивнул.

— И ещё, если помнишь, прежде чем направиться сюда, мой космический корабль, «Мерелкас», посетил шесть других звёздных систем — не считая системы вридов. Могу добавить, что в каждой из этих шести систем в своё время обитала своя разумная раса. Я их перечислю: это звезды, которые вы называете Эпсилон Индейца, Тау Кита, Мю Кассиопеи А, Эта Кассиопеи А, Сигма Дракона и Грумбридж 1618. У каждой из этих звёзд в своё время была своя цивилизация.

— Но теперь их нет?

— Именно.

— Что вы там обнаружили? — спросил я. — Руины от бомбёжек?

У меня перед глазами живо предстали образцы причудливой инопланетной архитектуры, искорёженные, оплавленные и обугленные от ядерных взрывов.

— Ни в одном случае.

— Но что же тогда?

Инопланетянин развёл руки в стороны и качнул телом:

— Покинутые города, некоторые из них невообразимо старые — настолько старые, что погрузились глубоко в землю.

— Покинутые? — переспросил я. — Хочешь сказать, их обитатели направились куда-то ещё?

Глаза форхильнорца щёлкнули в знак согласия.

— Но куда?

— Вопрос остаётся без ответа.

— Но вы узнали ещё что-нибудь об этих цивилизациях?

— Да, и очень много. Они оставили множество артефактов и записей — а в некоторых случаях и тела: похороненные или окаменелые.

— И?

— И в конечном счёте все эти цивилизации оказывались на сопоставимом технологическом уровне; ни одна не построила машин, принципов которых мы бы не смогли понять. Да, вариации организмов были удивительны, хотя — как вы обычно говорите? — «это та же жизнь, которой мы её знаем». Все они представляли углеродные формы жизни, основанные на ДНК.

— Правда? А форхильнорцы и вриды — ваши организмы тоже основаны на ДНК?

— Да.

— Это удивительно.

— Может быть, и нет, — ответил Холлус. — Мы считаем, что ДНК — единственная молекула, способная поддерживать жизнь. Никакое другое вещество не обладает её свойствами к репликации, хранению информации и компактности. Способность ДНК сжиматься в очень малый объём позволяет ей находиться в ядрах микроскопических клеток, хотя если её выпрямить, каждая молекула вытянется более чем на метр.

Я кивнул:

— В курсе по эволюции, который я раньше читал, мы рассматривали других кандидатов на роль ДНК. И так и не нашли альтернативы, которая хоть отдалённо бы подходила. А инопланетная ДНК тоже построена на четырёх основаниях: аденин — тимин, гуанин — цитозин?

— Это вот эти четыре? — спросил Холлус.

Внезапно проектор заставил появиться в воздухе между мною и Холлусом четыре химические формулы, ярко-зелёного цвета:

C5H5N5

C5H6N2O2

C5H5N5O

C4H5N3O

Я уставился на них, пытаясь вспомнить: прошло довольно много времени с тех пор, как я сталкивался с биохимией.

— М-м-м, ну да. Да, это они.

— Тогда ответ — да, — сказал Холлус. — Где бы мы ни находили ДНК, повсюду она построена на этих основаниях.

— Но в лаборатории учёные показали, что можно использовать другие основания; мы даже создали искусственную ДНК на шести основаниях, а не на четырёх.

— Бесспорно, для этого пришлось немало потрудиться, — заметил Холлус.

— Не знаю, но думаю, да, — задумчиво сказал я.

И помолчал, обдумывая наш разговор.

— Ещё шесть миров, — промолвил я, пытаясь представить.

Чужие планеты.

Мёртвые миры.

— Ещё шесть планет, — повторил я. — И все покинуты.

— Именно.

Я попытался подыскать подходящее слово:

— Это… пугает.

Холлус и не думал со мной спорить.

— На орбите вокруг Сигмы Дракона II, — сказал он, — мы нашли нечто, что оказалось флотом космических кораблей.

— Думаешь, инопланетные захватчики уничтожили местных жителей?

— Нет, — сказал Холлус. — Звездолёты явно построила та же цивилизация, которая возвела покинутые города на поверхности планеты.

— Значит, они строили звездолёты?

— Да.

— И покинули планету?

— Очевидно.

— И они покинули её без звездолётов, которые бросили на орбите?

— Именно так.

— Но это же… загадочно.

— Совершенно верно, загадка.

— А что можно сказать об окаменелостях на этих планетах? У них были массовые вымирания, которые по дате совпадают с нашими?

Холлус качнул стебельками глаз.

— На этот вопрос сложно ответить: если бы собрать и изучить ископаемые останки было легко, меня бы здесь не было. Но, насколько мы можем судить, ни на одном из покинутых миров не было массовых вымираний 440, 365, 225, 210 или 65 миллионов лет назад.

— А эти цивилизации… они были одномоментны?

Степень владения Холлусом английским языком была поразительна, но время от времени его знания давали сбой.

— Прошу прощения?

— Было ли так, что какая-либо из этих цивилизаций жила в то же время, что и остальные?

— Нет. Самая старая, похоже, исчезла три миллиарда лет назад; наиболее юная, на третьей планете Грумбриджа 1618, — около пяти тысяч лет назад. Но…

— Но — что?

— Похоже, все расы достигают сопоставимого технологического уровня. Подходы к дизайну, конечно, совершенно разные. Могу привести пример: наши инженеры разобрали один из звездолётов на Сигме Дракона II. Его строители использовали другой подход к решениям нескольких проблем, но фундаментально он был не сильно лучше нашего — быть может, лишь на несколько десятилетий опередил наши технологии. В этом и заключается общая черта всех цивилизаций, покидающих свои планеты: все они оказываются немногим более продвинуты, чем вриды или форхильнорцы… или Homo Sapiens, если уж на то пошло.

— А что, как ты думаешь, с ними происходит? Цивилизации достигают определённого предела, после которого просто покидают свои планеты?

— Именно, — ответил Холлус. — Или же что-либо — возможно, сам Бог — приходит и забирает их.

5

Отдел КМО по работе со спонсорами вовсю воспользовался визитом Холлуса («Поддержите музей, который привлекает посетителей со всей планеты — и не только!»), и в первую неделю после прибытия форхильнорца посещаемость серьёзно выросла. Но затем, когда стало ясно, что его челнок вряд ли появится снова, а сам пришелец больше не собирается бродить по тротуарам, взбираться по ступеням в музей и разгуливать по холлу, толпа несколько поредела.

Агентов КСБР я больше не видел. Премьер-министр Кретьен, однако, действительно посетил КМО, чтобы встретиться с Холлусом; разумеется, Кристина Дорати не упустила возможность во всех подробностях зафотографировать эту встречу. И несколько журналистов попросили Кретьена дать личную гарантию, что инопланетянину будет дозволено продолжить свою работу безо всяких помех: опрос общественного мнения компании «Маклинс» показал, что жители Канады хотят именно этого. Премьер-министр действительно дал такую гарантию, хотя — подозреваю — оперативники КСБР всё равно оставались где-то неподалёку, стараясь держаться вне поля зрения.

На четвёртый день Холлус и я снова работали в большом зале с образцами, на цокольном этаже Кураторской. Я выдвинул металлический ящик и показал ему кусок сланца, в котором оказалась великолепно сохранившаяся эвриптерида. Мы разместили этот образец на рабочем столе, и Холлус принялся внимательно рассматривать его через увеличитель на штативе, освещённом идущей вокруг линзы флуоресцентной лампой. Я был несколько заворожен физикой этого действа: на увеличенное изображение смотрел спроецированный глаз, и каким-то образом поступающая информация передавалась настоящему Холлусу, на орбиту над Эквадором.

Знаю, знаю — пожалуй, мне стоило выбросить из головы вопрос, засевший с тех пор, как Холлус завёл об этом речь.

— А откуда вы знаете, что у Вселенной есть Создатель? — наконец спросил я.

Инопланетный гость скосил стебельковые глаза, чтобы взглянуть на меня.

— Вселенная явно создана по продуманной схеме; а раз есть схема, должен быть и её разработчик.

Я приподнял то немногое, что осталось от бровей:

— Но на меня она производит впечатление хаоса, — сказал я. — Имею в виду, звёзды расположены хаотично, неправильно.

— В этом хаосе скрыта великая красота, — отметил Холлус. — Но я говорю о более базовой схеме. Фундаментальные физические параметры Вселенной подогнаны друг под друга с почти бесконечной точностью, так чтобы она позволяла жизни существовать.

Я был почти уверен, что знаю, куда он клонит, но всё же спросил:

— Каким образом?

Мне представлялось, что он может знать что-то такое, чего не знаю я — и, к моему изумлению, так оно и было.

— Вашей науке известны четыре типа взаимодействия; на самом деле их пять, но пятый вы пока не открыли. Силы, которые вам известны — гравитация, электромагнетизм, слабое ядерное взаимодействие и сильное ядерное взаимодействие. Пятая сила отталкивающая, но она действует лишь на очень большом расстоянии. Относительные величины этих сил варьируют в неимоверно широких пределах, и всё же, если бы эти величины хоть самую малость отличались от действующих, той Вселенной, которую мы знаем, просто бы не существовало, а жизнь бы не смогла зародиться. Взять, к примеру, гравитацию: будь она несколько сильнее, Вселенная бы давно схлопнулась. А будь она в какой-то степени слабее — звёзды и планеты не смогли бы образоваться.

— В какой-то степени, — эхом отозвался я.

— Для этих двух сценариев, да: я говорю о различии на несколько порядков. Хочешь пример получше? Пожалуйста. Звёзды, разумеется, обязаны соблюдать равновесие между собственной гравитацией, которая пытается их сжать, и электромагнитной силой в виде исходящего от них света и тепла. Есть лишь очень узкий диапазон величин, в которых эти силы могут приходить в равновесие, дозволяя звёздам существовать. На одном конце этого диапазона получаются голубые гиганты, а на другом — красные карлики. Ни те, ни другие не способствуют зарождению жизни. По счастью, почти все звёзды попадают в промежуток между этими двумя типами — и именно из-за точной согласованности фундаментальных констант во Вселенной. К примеру, если бы сила гравитации отличалась всего на одну… секундочку, мне нужно перевести это число в вашу десятичную систему… на одну часть из 1040, эта согласованность бы нарушилась, и каждая звезда во Вселенной была бы либо голубым гигантом, либо красным карликом. Никаких жёлтых звёзд, никаких миров наподобие Земли.

— Это правда? Всего-навсего одна часть на десять в сороковой?

— Да. Аналогично и с величиной сильного ядерного взаимодействия, которое удерживает ядра атомов одним целым, несмотря на то, что положительно заряженные протоны пытаются друг друга оттолкнуть. Если бы эта сила была лишь самую малость слабее, чем она есть, атомы бы так и не образовались: не позволило бы отталкивание протонов. А если бы она была лишь самую малость сильнее, единственным атомом, который мог бы существовать, был бы атом водорода. В любом случае, во Вселенной не было бы ни звёзд, ни жизни, ни планет.

— Так ты говоришь, кто-то намеренно выбрал эти величины?

— Именно.

— Но откуда вам знать, что это не единственно возможные величины для констант? — спросил я. — Может, они таковы как раз потому, что не могут быть иными?

Инопланетянин качнул сферическим телом.

— Интересное предположение. Но наши физики доказали, что другие величины теоретически вполне возможны. И шансы на то, что эти константы получились такими случайно — единица, делённая на шесть с таким количеством нулей после себя, что если написать ноль на каждом протоне и нейтроне во Вселенной, их всё равно не хватит.

Я кивнул: вариации на эту тему мне доводилось слышать и раньше. Настало время вытащить главный козырь.

— Может быть, все возможные величины для этих констант действительно существуют, — сказал я, — но в других вселенных. Может быть, имеется бесконечное число параллельных вселенных, и ни в одной из них нет жизни, потому что физические параметры не позволяют ей зародиться. В этом случае нет ничего особенного в том, что мы находимся в нашей Вселенной, ведь это единственная из всех возможных, в которой мы могли бы появиться.

— Ага, — ответил Холлус. — Понимаю…

Я довольно сложил руки на груди.

— Я понимаю причину твоего недопонимания. В прошлом учёные моей планеты были по большей части атеистами или агностиками. Мы давно знали о явной согласованности величин разных сил, управляющих нашей Вселенной. У меня сложилось впечатление, что и ты кое-что об этом знал. И именно этот аргумент — что, быть может, существует бесконечное число различных вселенных, имеющих всевозможные величины фундаментальных констант — так вот, именно он давал прежним поколениям форхильнорских учёных возможность отбрасывать идею о Создателе. Как ты сам говоришь, если где-то существуют все возможные наборы величин, нет ничего особенного в существовании одной Вселенной, которой управляют силы с конкретными относительными величинами, позволяющими возникнуть жизни.

Он сделал еле заметную паузу и продолжил:

— Но оказалось, что не существует параллельных вселенных, существующих одновременно с нашей; их не может существовать. Наши физики разработали теорию, которую, должно быть, пытаются разработать ваши: Теорию Великого объединения — Теорию Всего. По вашим теле- и радиопередачам мне мало что попадалось на тему текущих представлений о космологии, но раз ты придерживаешься таких взглядов, ваши космологи, скорее всего, считают наиболее вероятной версию горячей инфляционной модели Большого взрыва, в котором родилась Вселенная. Это так?

— Да, — ответил я.

Холлус качнул телом.

— Форхильнорские физики лелеяли то же самое представление — на нём держалось множество научных репутаций — до открытия пятого типа взаимодействий, пятой фундаментальной силы. Открытие это имело отношение к прорыву в энергетике, после которого стало возможным ускорять космические корабли до скоростей, вплотную приближенным к скорости света — несмотря на одно из положений теории относительности, которое гласит, что при приближении к этому пределу масса неимоверно возрастает.

Пришелец переступил шестью ногами, после чего продолжил:

— Горячая инфляционная модель Большого взрыва требует плоской вселенной — той, которая не является ни открытой, ни закрытой. В сущности, такая вселенная может существовать бесконечное время; она, однако, дозволяет существование параллельных вселенных. Но включение в эту теорию пятого типа взаимодействий потребовало изменений, необходимых с точки зрения симметрии; из этих изменений выросла элегантная, согласованная Теория Великого объединения — квантовая теория, включающая все типы взаимодействия, даже гравитацию. Эта теория предсказала три важных следствия.

Во-первых, она предсказала, что наша Вселенная отнюдь не плоская, она закрытая: она действительно родилась в Большом взрыве и будет расширяться ещё миллиарды лет — но в конечном счёте всё равно сожмётся в сингулярность. Будет Большое схлопывание.

Во-вторых, текущий цикл следует не более чем за восьмью предыдущими осцилляциями Большой взрыв/Большое схлопывание. Мы живём не просто в одной вселенной из бесконечного ряда — наша Вселенная одна из очень немногих, когда-либо существовавших.

— Неужели это правда? — удивился я.

Я свыкся с тем, что космология оперирует цифрами, которые либо бесконечны, либо в точности равны единице. В этом плане восьмёрка кажется необычным числом, о чём я не преминул сказать.

Холлус немного расслабил ноги в верхних сочленениях, и ответил:

— Ты познакомил меня с человеком по имени Чен — вашим астрономом. Поговори с ним; скорее всего, он ответит, что даже горячая инфляционная модель Большого взрыва, которая требует плоской вселенной, допускает очень ограниченный ряд предыдущих осцилляций — если они вообще происходили. Подозреваю, он сочтёт разумным, что текущий цикл реальности — одна из очень немногих вселенных, которые когда-либо существовали.

Форхильнорец немного помолчал и продолжил:

— Ну а третье предсказание Теории Великого объединения заключается в следующем: не существует других параллельных вселенных одновременно с нашей — и не существовало одновременно с предыдущими, и не будет существовать одновременно с последующими. Она описала единственное исключение — виртуальные вселенные, идентичные нашей, в точности с тем же набором физических констант, которые на кратчайший миг отделяются от нашей, чтобы тут же слиться обратно; это позволяет объяснить некоторые квантовые явления.

Математика, которая за всем этим стоит, просто жуткая. Но что интересно, вриды интуитивно пришли к идентичной модели. Причём Теория Всего дала множество количественных предсказаний, которые подтвердились экспериментально; она выдержала все проверки, которым её подвергали. И когда стало ясно, что нельзя уйти от аргумента об ограниченном числе вселенных, идея разумного Сотворения стала на Форхильноре господствующей. Раз наша Вселенная — одна из максимум девяти, когда-либо существовавших, и раз она имеет чрезвычайно маловероятное сочетание фундаментальных параметров, отсюда вывод — она действительно создана разумом.

— Но даже если четыре, прошу прощения, пять фундаментальных взаимодействий имеют столь маловероятные относительные величины, — сказал я, — это лишь пять отдельных совпадений. Признаю, это крайне маловероятно, — но ведь пять совпадений действительно могут выпасть из девяти попыток.

Холлус качнул телом:

— У тебя забавная склонность цепляться за соломинку, — сказал он. — Но пятью фундаментальными взаимодействиями дело не ограничивается. Есть ещё множество параметров Вселенной, которые выглядят так, словно их тщательно подобрали.

— Например?

— Мы с тобой состоим из тяжёлых элементов: углерод, кислород, азот, калий, железо и так далее. В сущности, единственные элементы, которые существовали во Вселенной с её рождения, — водород и гелий, в соотношении примерно три к одному. Но в центре звёзд водород участвует в ядерном синтезе — там образуются углерод, кислород и другие элементы из периодической таблицы. Все тяжёлые химические элементы наших тел вышли из ядер давно погибших звёзд.

— Знаю. «Все мы состоим из звёздного вещества», как говорил Карл Саган.

— В точку. И правда, учёные с вашей планеты, как и с моей, говорят о нас как о формах жизни, основанных на углероде. Но рождение углерода в недрах звёзд зависит от критически важного параметра: от резонансных состояний ядра атома углерода. Чтобы получился углерод, два ядра гелия должны войти в тесный контакт, после чего его ударяет третье такое ядро. В результате три ядра гелия дают шесть нейтронов и шесть протонов — рецепт получения углерода. Но, будь резонансный уровень углерода лишь на четыре процента ниже, метастабильные интермедиаты не могли бы образоваться, и углерод бы не получился — вся органическая химия стала бы невозможной.

Он немного помолчал и добавил:

— Но само по себе образование углерода и других тяжёлых элементов, конечно, недостаточно. Эти тяжёлые элементы находятся на Земле, потому что некоторые из звёзд… как это называется? Когда взрывается большая звезда?

— Сверхновая, — ответил я.

— Точно! Эти тяжёлые элементы попали сюда, потому что часть звёзд становятся сверхновыми и выбрасывают в межзвёздное пространство продукты ядерного синтеза.

— Ты хочешь сказать, то, что звёзды вспыхивают сверхновыми, тоже организовал Бог?

— Не так просто, — откликнулся Холлус и, немного помолчав, спросил: — Ты знаешь, что бы стало с Землёй, если бы неподалёку вспыхнула сверхновая?

— Если бы она оказалась достаточно близко, думаю, нас бы поджарило.

В 1970-е годы Дэйл Рассел отстаивал версию о том, что вымирание в конце мелового периода было вызвано близкой вспышкой сверхновой.

— Именно. Если бы за последние несколько миллиардов лет поблизости взорвалась сверхновая, тебя бы здесь не было. А если точнее, не было бы нас обоих, поскольку наши системы расположены недалеко.

— Значит, сверхновые не должны вспыхивать слишком часто, и…

— Верно. Но они не могут вспыхивать и чересчур редко. Именно из-за ударной волны от сверхновой из пылевых облаков вокруг звёзд начинают образовываться планеты. В других системах, если поблизости не вспыхивала сверхновая, такие десять планет, как в вашей системе, никогда бы не образовались.

— Девять, — поправил я.

— Десять, — твёрдо повторил Холлус. — Продолжайте искать.

Он покачал стебельками глаз, и спросил:

— Видишь затруднение? Чтобы выбросить тяжёлые элементы, необходимые для зарождения жизни, некоторые звёзды обязаны становиться сверхновыми. При этом, если сверхновые будут вспыхивать слишком часто, они уничтожат на корню ту жизнь, которую породили. Но, если их будет мало, планетные системы будут встречаться крайне редко. Как в случае с фундаментальными константами и резонансным уровнем ядра углерода, частота вспышек сверхновых кажется выбранной нарочно, она попадает в очень узкий приемлемый диапазон. Небольшое отклонение в ту или иную сторону — и во Вселенной не будет жизни или даже планет.

Я пытался найти опору, чтобы не упасть. Голова раскалывалась.

— Но это тоже могло бы быть совпадением, — упорствовал я.

— Либо здесь целое нагромождение совпадений, либо Вселенная создана таковой намеренно, — сказал Холлус. — Но есть и другие факторы. Возьмём, к примеру, воду. Все без исключения формы жизни, которые нам известны, вышли из воды — и для жизнедеятельности она нужна им всем. Но, хотя с химической точки зрения вода кажется очень простой — два атома водорода, связанные с одним атомом кислорода, — на самом деле это до крайности необычное вещество. Ты же знаешь, что большинство веществ сжимаются при охлаждении и расширяются при нагреве. Вода ведёт себя точно так же — до тех пор, пока температура не приближается к точке замерзания. И в этот момент она начинает вести себя необычно: вода расширяется, продолжая охлаждаться — так что, когда замерзает, она становится менее плотной, чем жидкость. Потому-то, вместо того, чтобы утонуть, лёд плавает по поверхности. Мы так привыкли видеть кубики льда в напитках или лёд на поверхности пруда, что даже об этом не задумываемся. Но другие вещества так себя не ведут: замёрзший диоксид углерода — вы называете его «сухой лёд» — тонет в жидком диоксиде углерода; если опустить свинцовую бляшку в расплав свинца, она пойдёт ко дну.

И закончил мысль:

— Но лёд плавает на поверхности воды — и если бы это было не так, жизнь была бы невозможной. Замерзай озёра и океаны не сверху вниз, а снизу вверх, за пределами экваториальных зон придонные экосистемы не могли бы развиться. Будь лёд плотнее воды, раз замёрзнув, она бы осталась замороженной навсегда. Подо льдом есть течения, именно из-за них весной лёд начинает отогреваться. Под ледниками течений нет, поэтому они на сухой земле не тают тысячи лет подряд, хотя совсем рядом могут быть жидкие озёра.

Я положил окаменелого эвраптирида обратно в ящик.

— Мне известно, что вода — необычное вещество, но…

Холлус щёлкнул глазами:

— Но это удивительное свойство — расширяться перед точкой замерзания — не единственное из замечательных термических свойств воды. На самом деле у воды семь различных термических показателей, каждое из которых уникально или почти уникально с химической точки зрения. И каждое из них необходимо для существования жизни. Шансы на аномальность одного из параметров нужно помножить на шансы аномальности для каждого из шести остальных. Вероятность того, что вода по чистой случайности имеет такие уникальные термические свойства, практически нулевые.

— Практически, — повторил я, но мой голос прозвучал глухо даже для меня самого.

Не обращая на меня внимания, Холлус и не думал останавливаться:

— Но уникальные свойства воды не заканчиваются её термическими свойствами. Из всех других веществ только у жидкого селена коэффициент поверхностного натяжения выше, чем у воды. А именно из-за высокого поверхностного натяжения вода глубоко проникает в трещины камней. А так как она расширяется при охлаждении, ей удаётся невероятное — она разбивает камни. Будь у воды коэффициент поверхностного натяжения поменьше, почва не могла бы образовываться. Более того: будь вязкость воды выше, не развились бы системы кровообращения. Наша плазма крови, как и у вас, по составу почти та же морская вода, но на свете нет таких биохимических процессов, которые могут на значимое время заставить сердце качать что-нибудь заметно более вязкое.

Инопланетянин помолчал, а потом добавил:

— Я мог бы говорить часами о потрясающе точных, выверенных параметрах Вселенной, которые делают жизнь возможной, но правда очень проста: окажись любой из них — из всей длинной-предлинной цепочки — другим, во Вселенной не было бы жизни. Либо мы появились в результате чудовищно маловероятного совпадения… выигрывать в вашу лотерею подряд каждую неделю в течение столетия куда вероятнее!.. — либо Вселенная и её внутренняя структура были намеренно и очень тщательно сконструированы для того, чтобы в ней могла развиться жизнь.

Грудь пронзила острая боль; я её проигнорировал.

— И всё же это лишь косвенное свидетельство существования Бога, — сказал я.

— Знаешь что? — сказал Холлус. — Ты в меньшинстве даже среди представителей своего вида. Помнится, по Си-Эн-Эн я как-то видел данные о том, что на Земле 220 млн. атеистов из шести миллиардов населения. То есть всего-то три процента.

— Решение о том, что истина, а что нет, не решается демократическими процедурами, — парировал я. — Большинство людей не склонны мыслить критически.

Мне показалось, что Холлус мною разочарован.

— Но ты-то образованный, критически мыслящий человек. Тебе привели доводы в пользу того, что Бог должен существовать — или, как минимум, существовал в прошлом. Математически это настолько близко к ста процентам, что ближе просто некуда. И всё же ты продолжаешь отрицать его существование.

Боль становилась всё сильнее. Но она скоро утихнет, я был в этом уверен.

— Да, — ответил я. — Я отрицаю существование Бога.

6

— Здравствуйте, Томас, — сказал доктор Ногучи в тот судьбоносный октябрьский день, когда я пришёл к нему узнать результаты анализов. Он всегда называл меня Томасом, но не Томом. Мы были знакомы достаточно давно, и переход на сокращённые имена был бы вполне уместен — но он предпочитал сохранять нотки официальности, лёгкий намёк на дистанцию: «я — доктор, ты — пациент». — Пожалуйста, садитесь.

Я сел.

Он не стал ходить вокруг да около:

— Томас, у вас рак лёгких.

Мой пульс участился, челюсть упала.

— Прошу прощения? — сказал я.

В моей голове разом пронеслись миллионы мыслей. Должно быть, он ошибся; это наверняка чья-то чужая папка; что я скажу Сюзан? Во рту разом пересохло.

— Вы уверены?

— Образцы мокроты не оставляют сомнений, — ответил он. — Это рак, совершенно точно.

— Он… операбелен? — наконец вымолвил я.

— Это нам только предстоит определить. Если нет, мы попытаемся вылечить его радио- или химиотерапией.

Я моментально притронулся рукой к голове, пригладил волосы:

— Но это… оно сработает?

— Терапия может быть весьма эффективной, — ободряюще улыбнувшись, ответил Ногучи.

Это сводилось к «может быть» — ответу, которого я ни в коем случае не хотел услышать. Мне нужна была определённость.

— А что насчёт пересадки?

Голос Ногучи был мягким:

— Ежегодно появляется не так много лёгких. Доноров слишком мало.

— Я мог бы съездить в Штаты, — нерешительно сказал я.

Об этом всё время трубили на страницах «Торонто Стар», в особенности после того, как начались бюджетные сокращения Харриса: канадцы уезжают в Штаты на лечение.

— Это ничего не даст. Лёгких везде не хватает. И в любом случае трансплантация может не сработать: мы должны понять, насколько разросся рак.

Я хотел было спросить «я умру?», но вопрос казался слишком большим, излишне прямым.

— Будьте оптимистом, — продолжил Ногучи. — Вы же работаете в музее, так?

— Ага.

— Значит, у вас, по всей видимости, отличный страховой пакет. Страховка покрывает лекарства по рецептам?

Я кивнул.

— Отлично. Выпишу вам кое-какие лекарства, которые могут оказаться полезными. Они недёшевы, но если страховка их покрывает — всё в порядке. Впрочем, как я сказал, для начала нам нужно узнать, насколько развился рак. Я перенаправлю вас к онкологу в госпитале Святого Михаила. Она за вами присмотрит.

Кивнув в ответ, я ощутил, как мир вокруг меня съёживается в размерах.

* * *

Мы с Холлусом вернулись в мой кабинет.

— Значит, ты утверждаешь, что человечество и другие формы жизни занимают во Вселенной особое место? — спросил я.

Паукообразный инопланетянин переместил своё объёмистое туловище в другую часть комнаты.

— Но мы действительно занимаем особое место, — сказал он.

— Холлус, я не знаю, какими путями шло развитие науки на Бете Гидры III, но здесь, на Земле, она раз за разом развенчивала идеи об «особом месте». Поначалу мы думали, что наша планета — центр Вселенной, но это оказалось не так. Также мы считали, что нас создал Господь по своему образу и подобию, но это тоже оказалось неверным. Каждый раз, когда мы начинали верить, что в нас — или в нашей планете, или в нашей звезде — есть что-то особенное, наука снова доказывала, что мы ошибаемся.

— Но формы жизни вроде нас действительно особенны, — заметил форхильнорец. — К примеру, масса наших тел одного порядка. Ни один из видов разумных существ, включая покинувших свои планеты, во взрослом состоянии не имеют… не имели… среднюю массу тела меньше пятидесяти килограмм — или свыше пятисот. В длину все мы порядка двух метров по самому длинному измерению — на самом деле цивилизованные формы жизни и не могут иметь в длину менее полутора метров.

Я вновь попытался поднять несуществующие брови.

— Но это-то почему должно быть так?

— Это действительно так, и не только на Земле. Самое маленькое пламя, которое может себя поддерживать, в поперечнике имеет около пятидесяти сантиметров. Чтобы успешно с ним управляться, нужно быть немного крупнее. Разумеется, без огня не может быть металлургии, а значит, и сложных технологий, — ответил он. Немного помолчал, качнул телом и спросил: — Разве ты не понимаешь? Мы все развились до нужного размера, чтобы можно было использовать огонь — и этот размер находится точно посередине логарифмической шкалы масштабов. Размеры самой Вселенной порядков на сорок превышают наши, а мельчайший квант пространства на сорок порядков мельче нас.

Холлус внимательно посмотрел на меня и немного покачал телом вверх-вниз:

— Мы действительно находимся в центре Творения. Нужно всего лишь знать, куда смотреть.

* * *

Когда я только пришёл на работу в КМО, под палеонтологию отводилась вся передняя половина третьего этажа. В северном крыле, прямо над кафе и магазинчиками, торгующими сувенирами, постоянно выставлялись экспонаты палеонтологии позвоночных — там была галерея Динозавров. В южном изначально располагалась выставка беспозвоночных окаменелых организмов, и слова «Палеонтологический музей» по-прежнему выбиты там в камне на стене, под самым потолком.

Но вторая галерея давным-давно закрылась, и в 1999-м это помещение открылось для посетителей под названием «Галерея Открытий» — в точности то псевдообразовательное развлекалово, которое так нравится Кристине Дорати: интерактивные экспонаты для детей, которые не учат их практически ничему новому. Рекламный плакат в метро, объявляющий об открытии новой галереи, гласил: «Представьте, что будет, если музеем возьмётся управлять восьмилетний ребёнок!». Джон Леннон, помнится, однажды сказал: «Это легко, если попытаться».

Нашей главной гордостью среди экспонатов позвоночных был скелет паразауролофа, утконосого динозавра. Его череп украшал величественный гребень в метр длиной. В какой бы точке земного шара вы ни увидели экземпляр такого скелета — он слепок с нашего. Правда-правда, даже в галерее Открытий имеется слепок с нашего же паразауролофа в стеклянном кубе. Дети целыми днями колотят по нему деревянными молотками и стамесками, присаживаясь отдохнуть на потрясающий череп.

Прямо перед галереей Ископаемых позвоночных находился внутренний балкон, с которого открывался вид на Ротунду с выложенным на её мраморном полу малозаметным рисунком звёздного взрыва. С противоположной стороны холла имелся ещё один балкон, у входа в галерею Открытий. Между ними, над стеклянными дверьми главного входа, уходили вверх три окна с разноцветной стеклянной мозаикой.

Когда музей закрылся для посетителей, я провёл Холлуса по галерее Позвоночных. У нас была лучшая в мире коллекция гадрозавров. Кроме неё в глаза бросались альбертозавр, грозный хасмозавр, два динамических стенда с аллозаврами, отличный экземпляр стегозавра. А ещё здесь были выставлены млекопитающие плейстоцена: стену загораживали останки приматов и гоминидов, экспонаты, извлечённые из битумных озёр Ла-Брея, стандартная последовательность эволюции лошади и отличная подводная диорама позднего мелового периода — в том числе плезиозавр, мозазавр и аммониты.

Ко всему, я показал Холлусу и столь ненавистную мне галерею Открытий, где образец тираннозавра рекс (Ти-рекс) угрожающе склонился над несчастным, установленным прямо на полу паразауролофом. Было похоже, что все наши окаменелостями Холлуса просто очаровали.

Вдобавок я продемонстрировал ему множество изображений динозавров — как они могли выглядеть при жизни — и попросил Абдуса достать для Холлуса кассету с фильмом «Парк Юрского периода».

А ещё мы провели довольно много времени со сварливым стариной Джонси; мы просмотрели коллекции беспозвоночных, а трилобитов у Джонси было до отвращения много.

Но, решил я, пора и честь знать. Холлус с самого начала сказал, что поделится информацией, собранной его народом; сейчас для этого самое время. Я попросил инопланетянина рассказать мне об эволюционной истории форм жизни на его планете.

Я предполагал, он пришлёт мне книгу, но он сделал больше.

Гораздо больше.

Холлус сказал, что для правильной презентации ему нужен вместительный зал. Поэтому мы подождали окончания рабочего дня, пока музей закроется. Аватар немного поколыхался в моём кабинете, после чего растворился в воздухе. Мы уже уяснили, что мне одному куда легче переносить проектор с места на место, чем голограмме идти вместе со мной по коридорам музея, поскольку каждый встречный — будь то куратор, аспирант, уборщик или спонсор — считал своим долгом под любым предлогом остановить нас и немного поболтать с инопланетянином.

Чтобы спуститься на главный уровень к широкой каменной лестнице, вьющейся вокруг тотемного столба Нисгаа до цокольного этажа, я воспользовался лифтом. Прямо под Ротундой располагалась часть музея, называемая — вполне логично — «Нижней Ротундой». Этот обширный зал с тёмно-оранжевыми, цвета томатного супа, стенами, служил холлом для Театра КМО, расположенного под сувенирными магазинчиками первого этажа.

Я распорядился, чтобы техники расставили в зале пять видеокамер на штативах. Мне было важно записать всё, что покажет мне Холлус. Да, я знал — он не любит, когда у него над душой стоят наблюдатели, пристально подглядывающие из-за каждого из его восьми плеч за тем, что он делает. Но Холлус и сам понимал — когда он расплачивается информацией, нам нужно это задокументировать. Я разместил проектор голограммы в середине зала и легонько стукнул по нему, чтобы вызвать форхильнорского джинна. Вновь появился Холлус, и я в первый раз услышал его родную речь: он давал указания проектору. Речь напоминала песенку, которую Холлус напевал сам себе.

Внезапно холл превратился в невероятных размеров кусок другой планеты. Точно так же, как и с голограммой Холлуса, я не мог отличить проекцию от реальности — словно меня телепортировали за две дюжины световых лет, на третью планету Беты Гидры.

— Разумеется, это лишь воссозданная картина, — произнёс Холлус, — но мы считаем, что она максимально точна. Единственное, в чём имеется неопределённость — цвет животных. Вот как выглядел мой мир семьдесят миллионов ваших лет назад, перед последним из массовых вымираний.

Пульсации сердца отдавались у меня в ушах. Я пошатнулся, ощущая под ногами твёрдый пол Нижней Ротунды — единственное свидетельство того, что я всё ещё в Торонто.

Лазурная синева неба планеты ничем не отличалась от земной. В небе виднелись дождевые облака; физика азотно-кислородной атмосферы, насыщенной водяным паром, очевидно, идентична во всей Вселенной. Ландшафт представлял пологие холмы, а в том месте, где в реальности располагалось основание тотемного столба Нисгаа, оказался крупный пруд, окаймлённый песчаным берегом. Местное светило по виду в точности напоминало Солнце, оно даже имело примерно тот же видимый размер. Я недавно просмотрел данные по Бете Гидры в справочнике: в диаметре звезда в 1,6 раза больше Солнца и светит в 2,7 раза ярче; следовательно, родная планета форхильнорцев вращается вокруг звезды на большем расстоянии, чем Земля от Солнца.

Растения были зелёными: в них был хлорофилл, ещё одно вещество, проявляющее — по словам Холлуса — признаки искусственного строения, наилучшим образом приспособленного для выполнения своей задачи. Те части растений, которые по назначению соответствовали листьям, поддерживались центральным стеблем и были идеально круглой формы. Но части растений, эквивалентные древесине, покрывала не кора: стволы были погружены в полупрозрачное вещество, по виду напоминающее кристалл, защищающий глаза Холлуса.

Сам Холлус — его проекция — по-прежнему стоял рядом. Некоторые из животных, попавшиеся на глаза, в целом представляли организмы, сходные с ним по строению тела — хотя, насколько я мог судить, восемь конечностей у них не дифференцировались: все они использовались для передвижения, ни одна — для других операций. Впрочем, большинство видов, по-видимому, обладали пятью конечностями; судя по всему, это и были те самые холоднокровные пентапеды, о которых упоминал Холлус. У некоторых пентапедов были на диво длинные ноги, позволяющие поднимать туловища на огромную высоту. У других конечности были настолько короткими, что тело им приходилось волочить по земле. Я в изумлении наблюдал, как один из пентапедов ударами ног заставил октопеда потерять сознание, после чего опустил на поверженное тело жертвы своё туловище: очевидно, на нижней части у него располагался рот.

В небе никто не летал, хотя на глаза мне всё же попались пентапеды, которые я окрестил «паразолами» — между их пятью конечностями была мембрана. Эти животные планировали с деревьев, очевидно контролируя при этом скорость и угол спуска, соответственно сдвигая или раздвигая специфические конечности. По-видимому, их целью было опуститься на спину пентапеда или октопеда, чтобы прикончить жертву ядовитыми шипами.

Ни у одного из животных я не увидел таких стебельковых глаз, как у Холлуса; я невольно задался вопросом, не развились ли они позднее для того, чтобы позволить разглядеть на расстоянии паразола, готового прилететь сверху. В конце концов, эволюция — гонка вооружений.

— Это невероятно, — сказал я. — Совершенно другая экосистема.

Мог представить, как был доволен Холлус.

— У меня были такие же чувства, когда мне довелось попасть сюда. Хотя мне уже доводилось наблюдать новые экосистемы, нет ничего удивительнее, чем встретить незнакомые виды, увидеть их взаимодействие, — откликнулся он и, помолчав, добавил: — Впрочем, так выглядел мой мир семьдесят миллионов земных лет назад. После события, вызвавшего следующее массовое вымирание, все пентапеды исчезли с лица планеты.

Не отрывая взгляда, я наблюдал за тем, как средних размеров пентапед нападает на октопеда поменьше. Пролившаяся на землю кровь была красной — в точности как земная, — а в криках умирающего создания, поочерёдно доносящихся из отдельных речевых щелей, слышался ужас.

Похоже, нежелание умирать — ещё одна универсальная константа Вселенной.

7

Помню возвращение домой в тот октябрьский день, после разговора с доктором Ногучи. Я поставил машину на дорожке возле дома. Сюзан уже вернулась: на крыльце горела лампочка. В тех редких случаях, когда я ездил на работу в автомобиле, первый вернувшийся из нас включал её, чтобы дать понять — гараж уже занят. Разумеется, сегодня мне пришлось брать автомобиль, чтобы добраться до офиса Ногучи в округе Бэйвью.

Я вылез из машины. Порывы ветра поднимали в воздух опавшие листья, которые разлетались по нашей лужайке. Я подошёл к главному входу, открыл дверь. В доме звучала песня «Поцелуй» с альбома Фейс Хилл. Я вернулся позднее, чем обычно, и Сюзан уже хлопотала на кухне — оттуда доносилось позвякивание кастрюль и чашек. Я прошёл по деревянным квадратикам лестничной площадки и поднялся на полпролёта, чтобы попасть в гостиную. Обычно я задерживаюсь в кабинете, разбираю почту — если Сюзан возвращается первой, она складывает корреспонденцию на невысокий книжный шкафчик прямо у двери в кабинет. Но сегодня на меня обрушилось слишком многое.

Сюзан вышла из кухни, чтобы поцеловать меня.

Она слишком хорошо меня знала — а кто бы не знал, после стольких-то лет?

— Что-то случилось? — спросила она.

— Где Рики? — в свою очередь спросил я.

Конечно, ему тоже придётся сказать, но в первую очередь мне было проще рассказать всё Сюзан.

— У Нгюенсов, — ответила она. Семья Нгюенсов жила через дом от нашего; их сын Бобби был того же возраста, что и Рики. — Что случилось?

Я заметил, что всё ещё держусь за перила. Диагноз меня просто оглушил. Я шагнул в кабинет и жестом попросил Сюзан присесть со мной на диван.

— Сью, — сказал я, когда мы уселись. — Я ездил к доктору Ногучи.

Она смотрела мне в глаза, пытаясь прочитать мысли.

— Зачем?

— Из-за кашля. Я был у Ногучи на прошлой неделе. Он провёл кое-какие анализы и попросил меня зайти сегодня, чтобы обсудить результаты, — сказал я и придвинулся к ней поближе. — Я не стал тебе говорить, потому что это казалось ерундой, которой не стоит забивать голову.

Она подняла брови, выражение лица было очень серьёзным.

— И?

Я нащупал руку Сюзан, сжал в своей. Её рука дрожала. Я глубоко вдохнул, заполняя воздухом больные лёгкие.

— У меня рак, — сказал я. — Рак лёгких.

Сюзан широко распахнула глаза.

— О господи! — потрясённо сказала она.

Мы помолчали.

— И что… что же теперь? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Ещё анализы. Диагноз поставили по мокроте, но нужно сделать биопсию и другие анализы, чтобы определить… определить, насколько он распространился.

— Но откуда? — спросила она дрожащим голосом.

— Откуда я его получил? — переспросил я и снова пожал плечами. — Ногучи считает, что это всё из-за каменной пыли, которую я вдыхал годами.

— О боже, — со слезами в голосе сказала Сюзан. — Боже мой!

* * *

Дональд Чен работал в планетарии Маклафлина десять лет, до момента закрытия — но, в отличие от бывших коллег, его не уволили. Дональда перевели в отдел образовательных программ КМО, но в музее не было специальных залов для астрономии, а потому работы у него было немного. Несмотря на это, лицо Дона регулярно, в каждом августе, показывали по каналу Си-Би-Си: он объявлял о приближении Персеид.

Сотрудники музея за глаза говорили о Чене как о «ходячем мертвеце». У него уже было на диво бледное лицо — профессиональная черта астрономов, — и, похоже, получить пинок под зад и вылететь из КМО оставалось для него лишь вопросом времени.

Конечно, все сотрудники музея были заинтригованы присутствием Холлуса, но Дональд Чен проявлял к нему особый интерес. Если честно, он был явно раздосадован тем, что инопланетянин спустился к нам в поисках палеонтолога, а не астронома. Раньше у Чена был свой кабинет в планетарии, а сейчас ему отвели комнатушку в Кураторской — немногим просторнее вертикально поставленного гроба. Неудивительно, что он то и дело находил предлог заглянуть к нам с Холлусом, и я уже привык к его постукиваниям в дверь.

На сей раз Холлус открыл дверь за меня. Он с ними вполне освоился, научился поворачивать шарообразную ручкой ногой; теперь ему не нужно было разворачиваться, чтобы использовать руку. Прямо у входа в кабинет стояло кресло для охранника, Бруза — такое прозвище дали в музее увальню Элу Брюстеру. Теперь, в связи с визитами Холлуса, Бруза на постоянной основе приписали охранять палеонтологический отдел. И сейчас рядом с охранником стоял Дональд Чен.

— Ni hao ma? — сказал Холлус Чену.

Мне повезло: в своё время, два десятка лет назад, я принял участие в совместном канадско-китайском проекте по динозаврам и воспользовался случаем, чтобы в достаточной мере выучить мандаринский диалект. Так что я не имел ничего против китайского.

— Hao, — ответил Чен. Он проскользнул в кабинет и, кивнув Брузу, закрыл за собой дверь. После чего, перейдя на английский, сказал: — Привет, убийца!

— Убийца? — удивился Холлус, бросая взгляд сначала на Чена, затем на меня.

Я кашлянул:

— Ну, это прозвище.

— Том — главный боец в борьбе с администрацией музея, — повернувшись к Холлусу, объяснил Чен. — «Торонто стар» назвала его убийцей вампиров.

— Потенциальным убийцей вампиров, — поправил я. — В большинстве случаев Дорати удаётся провернуть всё по-своему.

Дональд держал в руках старую книгу. Судя по иероглифам на позолоченной обложке, она была на китайском. Хотя я и мог говорить по-китайски, чтение на сколько-нибудь продвинутом уровне было мне недоступно.

— Что это? — спросил я.

— Книга по истории Китая, вытянул её из Кунга, — ответил Чен. Кунг занимал кресло Луизы Хоули Стоун[1] в отделе ближневосточных и азиатских цивилизаций, очередном детище бюджетных сокращений Харриса. — Потому-то мне и нужно было увидеть Холлуса.

Форхильнорец слегка наклонил стебельки глаз, готовый помочь.

Чен опустил тяжёлый том на письменный стол.

— В 1998-м году группа астрономов в Институте внеземной физики общества Макса Планка объявила об открытии останков сверхновой — того, что осталось после взрыва гигантской звезды.

— Я знаю о сверхновых, — сказал Холлус. — Недавно мы даже говорили о них с доктором Джерико.

— Ну, отлично, — сказал Чен. — В общем, эти ребята нашли такие останки в созвездии Паруса. Они очень близко от нас, примерно в 650 световых годах. Их назвали RX J0852.0–4622.

— Запоминается интуитивно, — заметил Холлус.

Чувство юмора у Чена оставляло желать лучшего, так что он продолжил:

— Эту сверхновую должны были видеть в небе примерно в 1320 году нашей эры. Судя по всему, она светила ярче полной луны, и её наверняка можно было увидеть днём.

Он помолчал, видимо, готовый к тому, что мы начнём возражать. Не дождавшись, Дон продолжил:

— Но об этой сверхновой нет никаких исторических записей — ни единого упоминания.

Холлус качнул стебельками глаз:

— Ты сказал, в созвездии Паруса? Это южное созвездие, как на вашей планете, так и на моей. Но в южном полушарии у вас меньше жителей.

— Верно, — сказал Чен. — В действительности единственное физическое свидетельство об этой сверхновой — найденный пик окислов азота в снегах Антарктики. Аналогичные всплески коррелируют с другими сверхновыми. Но созвездие Парус видно в стране моих предков; в южном Китае оно ясно различимо. Я думал, что если кто-нибудь и мог зафиксировать эту сверхновую, так только китайцы.

Он поднял книгу и добавил:

— Но в ней ничего нет. Разумеется, 1320 год нашей эры — самый расцвет империи Юань.

— А-а-а, — понимающе протянул я, — Юань.

Чен посмотрел на меня так, словно я невежественный обыватель.

— Империю Юань основал в Пекине Хубилай, — сказал он. — Китайские правители обычно не скупились на астрономические исследования, но в это время расходы на науку были урезаны: к власти пришли монголы.

Он немного помолчал и добавил:

— Чем-то напоминает то, что происходит в Онтарио сейчас.

— Но нам же приходится получше, верно? — спросил я.

В ответ Чен пожал плечами:

— Это единственное, чем я могу объяснить отсутствие записей о сверхновой, — сказал он и повернулся к Холлусу: — Сверхновую должны были увидеть на Бете Гидры не хуже, чем здесь. У вас сохранились о ней какие-нибудь записи?

— Я проверю, — сказал Холлус. Симулякр перестал двигаться; даже тело прекратило раздуваться и сдуваться. Мы прождали с минуту, после чего гигантский паук вернулся к жизни: Холлус оживил свой аватар: — Ответ отрицательный.

— Никаких записей о сверхновой 650 лет назад?

— В созвездии Парус — нет.

— Вы отсчитали земные годы?

— Разумеется, земные, — ответил Холлус, словно обидевшись на предположение о том, что он мог напутать в этом вопросе. — Последняя сверхновая, которую невооружённым глазом видели и форхильнорцы, и вриды — она вспыхнула в Большом Магеллановом Облаке пятнадцать лет назад. До этого оба народа видели сверхновую в созвездии Змеи, как вы его называете, и это было в самом начале семнадцатого столетия.

— Сверхновая Кеплера, — кивнув, сказал Чен и посмотрел на меня: — Она появилась в 1604 году и сияла ярче Юпитера, хотя при дневном свете её едва можно было разглядеть.

Он поджал губы, некоторое время размышляя. И добавил:

— Это удивительно. Сверхновая Кеплера была очень далеко от Земли, Беты Гидры и Дельты Павлина — и всё же на всех трёх планетах её увидели и задокументировали. Сверхновая 1987А вообще вспыхнула не в нашей Галактике, и мы все её увидели. Но сверхновая в Парусе, которая взорвалась около 1320 года, была очень близко. Уверен, кто-нибудь наверняка должен был её увидеть.

— Может быть, помешало пылевое облако? — предположил Холлус.

— Сейчас между нами нет пылевого облака, — ответил Чен, — а значит, оно должно было быть либо очень близко к взорвавшейся звезде, либо чертовски обширно, чтобы заслонить собой и Землю, и Бету Гидры, и Дельту Павлина. Нет, кто-то должен был её разглядеть.

— Прямо загадка, — заметил Холлус.

— Так и есть, правда? — кивнув, сказал Чен.

— Буду рад предоставить вам информацию по сверхновым звёздам, которую накопил мой народ, — предложил инопланетянин. — Возможно, она поможет пролить свет.

Я задался вопросом, нарочно ли Холлус говорит каламбурами.

— Это будет здорово, — ответил Чен.

— Материал пришлём с материнского корабля, — пообещал Холлус, покачивая стебельками глаз.

* * *

Когда мне было четырнадцать, музей организовал состязание для детей, интересующихся динозаврами. Победителю должны были достаться самые разные призы, имеющие отношение к палеонтологии.

Уверен, если бы состязание было на тему знаний о динозаврах, будь то общеизвестных или малоизвестных, или если бы от участников требовалось идентифицировать останки, я бы победил.

Но состязание заключалось совсем в другом. Нужно было смастерить модель лучшего игрушечного динозавра.

Я знал, какого динозавра выбрать: паразауролофа, самого яркого экспоната КМО.

Я попытался сделать его из пластилина, пенополистирола и деревянных штырьков — но это была катастрофа. Голова с длинным гребнем никак не хотела держаться на плечах и всё время отваливалась. Я так и не закончил модель. В состязании победил какой-то толстый мальчик; я был на церемонии награждения и увидел его призы, одним из которых была модель зауропода. Он воскликнул: «Клёво! Бронтозавр!». Мне было противно: даже в 1960-м году ни один человек, хоть что-нибудь знающий о динозаврах, не назвал бы так апатозавра.

Всё же я извлёк из этого один ценный урок.

Я уяснил, что не всегда можно выбирать, в чём будет состоять испытание.

* * *

Может, Дональд Чен и Холлус и были зачарованы сверхновыми, но меня больше интересовали вопросы, которые мы с Холлусом обсуждали ранее. Как только Дон ушёл, я спросил:

— Так значит, Холлус, вы много знаете о ДНК?

— Думаю, да, — сказал инопланетянин.

— А что… — сказал я и запнулся; пришлось сглотнуть и попытаться заговорить ещё раз. — Что вы знаете о проблемах ДНК, об ошибках репликации?

— Само собой, это не моя область знаний, но наш судовой врач, Лаблок, имеет об этом довольно обширные познания.

— А этот ваш Лаблок, он… — сказал я и снова сглотнул, — знает ли он что-нибудь о, скажем, раке?

— На нашей планете лечение рака — специфическая медицинская дисциплина, — откликнулся Холлус. — Конечно, кое-что Лаблок об этом знает, но…

— Он может вылечить рак?

— Для лечения мы применяем радиацию и химические препараты, — сказал инопланетянин. — Иногда они довольно эффективны, но зачастую — нет.

В его ответе мне послышалась печаль.

— Ох, — сказал я. — То же самое и у нас, на Земле.

Я на некоторое время замолчал; конечно, у меня теплилась надежда на другой ответ. Ну, что тут скажешь?

— Кстати, насчёт ДНК, — наконец сказал я. — Можно ли… можно ли получить образец твоей? Если это не слишком личный вопрос, конечно же. Мне бы хотелось подвергнуть её кое-каким исследованиям.

Холлус выставил вперёд руку:

— Да легко! Действуй.

Я едва не поддался искушению:

— Тебя же здесь нет. Ты лишь проекция.

Холлус опустил руки, а стебельки глаз приняли S-образную форму и затрепетали:

— Прошу простить моё чувство юмора. Но, конечно, если ты хочешь получить немного ДНК, мы с радостью предоставим образцы. Я организую спуск корабля, который их перевезёт.

— Спасибо.

— Впрочем, я и так знаю, что вы в них найдёте. Они лишь подтвердят, что моё существование столь же невероятно, что и ваше. Степень сложности в продвинутой форме жизни просто не может возникнуть сама собой.

Я глубоко вдохнул. Мне не хотелось спорить с инопланетянином, но — чёрт возьми! — он же учёный. Он мог бы вести себя по-другому. Я развернул кресло, чтобы оказаться лицом к компьютеру. В своё время, когда я начинал здесь работать, на месте компьютера стояла пишущая машинка. Сейчас у меня была одна из тех раздельных клавиатур от «Майкрософта»; музей предоставил их всему персоналу, который пожаловался на возникновение синдрома запястного канала.

На моём компьютере была установлена операционная система «Windows NT», но я открыл на ней сессию DOS и запустил программу из командной строки. На экране возникла шахматная доска.

— Это обычное игровое поле, — пояснил я. — На нём мы играем в две стратегические игры: шахматы и шашки.

Холлус легонько стукнул глазами:

— Я знаю о первой из них. Ясно, что в прошлом вы считали мастерство в этой игре величайшим достижением интеллекта — пока компьютер не сумел победить самого лучшего игрока. Вы, люди, действительно имеете обыкновение давать интеллекту самое сложноуловимое определение.

— Может быть, — ответил я. — В любом случае, сейчас мне хотелось поговорить о чём-то вроде шашек.

Я нажал на кнопку и сказал, указывая на кругляшки, появившиеся примерно на трети из шестидесяти четырёх клеток:

— Вот случайное распределение фигур. А теперь смотри: у каждой занятой клетки есть восемь соседних, если считать и диагональные, правильно?

Холлус вновь стукнул глазами друг о дружку.

— А теперь мы введём три простых правила: каждая клетка останется без изменений, будь она занята или пуста, если из всех соседних клеток занятыми окажутся ровно две. Если рядом с занятой клеткой имеется три занятых соседних, она останется занятой. Во всех остальных случаях клетка становится пустой, если она была занята — и остаётся пустой, если она пустой и была. Всё понятно?

— Да.

— Отлично. А теперь давай расширим доску. Вместо поля 8 в 8 пусть будет 400 в 300; на экране каждая клетка представлена группой пикселей, два на два. Занятые клетки закрашены белым, а незанятые — чёрным.

Я нажал на кнопку, и шашечная доска словно удалилась на большое расстояние, в то же время растянувшись по всему монитору. На этом разрешении сетка исчезла, но случайные массивы светлых и тёмных клеток были видны отчётливо.

— А теперь, — сказал я, — мы применим наши три правила.

При нажатии на пробел рисунок изменился.

— Ещё раз, — добавил я, снова нажимая на пробел. Рисунок изменился снова. — И ещё.

Точки на экране снова изменили конфигурацию.

Холлус посмотрел на монитор, а затем на меня.

— И что?

— А вот что, — сказал я, нажимая на другую кнопку.

Процесс пошёл сам собой. Три правила автоматически применялись к каждой клетке доски, после чего рисунок изменялся, и компьютер вновь применял три правила к новой конфигурации — и так далее.

Всего через несколько секунд возник первый глайдер.

— Видишь эту группу из пяти ячеек? — спросил я. — Она называется «глайдер», и… а, вон ещё один!

Я коснулся экрана, указывая, куда смотреть.

— Вот ещё один. Смотри, они движутся!

И действительно, они перемещались по экрану поле за полем, оставаясь при этом сплочённой группой.

— Если прогонять эту симуляцию достаточно долго, можно увидеть самые разные рисунки, чем-то напоминающие живые объекты. В общем-то, эта игра и называется «Жизнь». В 1970-м году её придумал математик по имени Джон Конвей. Когда я преподавал в Университете Торонто курсы по эволюции, приходилось демонстрировать её студентам. Конвей был поражён разнообразием форм, которые генерировались тремя простыми правилами. После достаточно большого числа итераций появляется структура, которая называется «глайдер-ружьё» — она через определённые интервалы выпускает новые глайдеры. Такие «ружья» могут создаваться в столкновениях тринадцати или более глайдеров — можно сказать, глайдеры сами себя воспроизводят. Также возникают «пожиратели», которые могут разбивать проходящие мимо объекты; при этом «пожиратели» получают повреждения, но через несколько ходов раны затягиваются. Игра симулирует передвижение, воспроизводство, еду, рост, лечение повреждений и так далее — и всё это из трёх простых правил, примененных к фигурам, которые изначально были расставлены случайным образом.

— Всё ещё не понимаю, к чему ты клонишь, — заметил Холлус.

— Да к тому, что жизнь — при всей своей очевидной сложности — может быть сгенерирована очень простыми правилами.

— И эти правила, по которым проводятся итерации — они представляют… что?

— Ну, скажем, законы физики…

— Никто не спорит с тем, что кажущийся порядок может возникать в результате применения простых правил. Но кто их написал? Для этой вселенной, которую ты мне показываешь, ты упомянул имя…

— Джон Конвей.

— Да. Что же, Джон Конвей — это бог данной вселенной. Всё, что доказывает твоя симуляция — что у каждой вселенной должен быть бог. Конвей был программистом. Бог также был программистом; законы физики и физические константы, которые он разработал, являются программным кодом нашей Вселенной. Разница между вашим мистером Конвеем и нашим Богом вот в чём: до того, как написать программу и запустить её, Конвей не знал, что он получит — и поэтому был удивлён результатами. Наш же Создатель, по-видимому, уже представлял себе результат, и написал код с той целью, чтобы его получить. Можно признать, что всё шло не в точности так, как он предполагал — массовые вымирания дают основания это предположить. Но, тем не менее, кажется очевидным, что Бог намеренно сконструировал Вселенную.

— Ты правда в это веришь? — спросил я.

— Да, — ответил Холлус, наблюдая за танцами глайдеров на экране. — Правда.

8

В детстве я три года ходил в «Клуб субботнего утра» Королевского музея Онтарио. Для ребёнка вроде меня, зачарованного динозаврами, змеями, летучими мышами, гладиаторами и мумиями, это был потрясающий опыт. Каждую субботу учебного года мы шли в музей, чтобы попасть в него раньше, чем он откроется. Мы собирались в амфитеатре КМО — ещё до того как какой-то консультант с чрезмерно раздутой часовой ставкой решил, что мы должны на британский манер переименовать его в «Театр КМО». В те дни амфитеатр был довольно непригляден, целиком задрапированный в чёрное; с тех пор его подновили.

Каждое субботнее утро начиналось с того, что мисс Берлин, руководитель клуба, показывала нам на 16-миллиметровой плёнке тот или иной фильм, обычно какую-нибудь короткометражку из Национальной фильмотеки Канады. После просмотра у нас оставались полдня на то, чтобы полазить по музею — не только в галереях, но также и за кулисами. Я обожал каждую минуту этого времени и твёрдо решил, что однажды буду работать в КМО.

Помню, как однажды сотрудник музея, ответственный за многие из реконструкций динозавров, проводил для нас представление. Мужчина показал нам длинный пилообразный зуб и спросил, какому из динозавров он принадлежит.

— Карнозавру, — моментально выпалил я.

Сотрудник музея приятно удивился.

— Верно, — сказал он.

Позже один мальчишка сказал мне, что я ошибся:

— Это был карнивор, а не карнозавр.

Конечно, карнозавр был корректным техническим термином: он объединял группу динозавров, включающую тираннозавров и их ветвь. Большинство детей это не знало; чёрт возьми, да этого не знало и большинство взрослых!

Но мне это было известно. Я прочёл информацию об этом на плакате в галерее Динозавров КМО.

То есть, хочу сказать, в той — первоначальной — галерее Динозавров.

В отличие от нынешних диорам, экспонаты в той галерее были прикреплены, так что можно было обойти каждый из них со всех сторон; бархатные канаты не давали посетителям подойти слишком близко. Кроме того, каждый экспонат сопровождало длинное объяснение, отпечатанное на бумаге и заключённое в деревянную рамку — настолько длинное, что на чтение уходило четыре-пять минут.

Главным экспонатом старой галереи был коритозавр, огромный утконосый динозавр, выпрямившийся на задних лапах. В те дни я бы не понял этого, но было что-то удивительно канадское в том, что главный экспонат динозавра в КМО — мирный вегетарианец, в отличие от кровожадного Т. рекса или вооружённого до зубов трицератопса, сокровища музеев США. В самом деле, лишь в 1999-м году в детской галерее Открытий КМО был выставлен Т. рекс. И тем не менее, тот экспонат коритозавра был неправильным. Теперь мы знаем: гадрозавр почти наверняка не мог стоять на задних лапах; судя по всему, чуть ли не всё время он проводил на четырёх конечностях.

Будучи ребёнком, я при каждом посещении музея рассматривал, наряду с прочими, тот скелет и читал описания, сражаясь с лексикой и пытаясь запомнить как можно больше.

Коритозавр до сих пор находился в КМО. Он спрятался в диораме мелового периода в Альберте, но сейчас текст к нему уже не прилагался. Лишь табличка из оргстекла фальшиво украшала застывший в неправильном положении экспонат, и на ней почти не было информации:

«Corythosaurus Excavatus Гилмора

Гадрозавр с гребнем (утконосый), застывший в положении готовности к бегству. Поздний мел, формация олдман (примерно 75 млн. лет назад). Литтл Сэндхилл Грик, неподалёку от Стиввилла, провинция Альберта».

Конечно, «новой» галерее Динозавров недавно стукнуло четверть столетия. Она открылась до того, как Кристина Дорати получила власть, но Кристина посчитала эту галерею моделью того, чем должны быть выставки: не стоит надоедать публике, не нужно грузить их фактами — пусть они просто таращат глаза.

У Кристины две дочери; теперь они уже взрослые. Но я частенько задавался вопросом — когда девочки были маленькими, не случилось ли Кристине попасть в музее впросак? Быть может, однажды она сказала что-то вроде: «О, Мэри, посмотри — это тираннозавр рекс, он жил десять миллионов лет назад». А кто-нибудь — её дочь или, что хуже, какой-нибудь малыш-всезнайка вроде меня — поправил её информацией, которую подчерпнул из обстоятельного описания: «Это не тираннозавр, и жил он не десять миллионов лет назад. Это аллозавр, который жил 150 миллионов лет назад». Впрочем, в чём бы ни заключалась причина, Кристина Дорати ненавидела таблички с информацией.

Мне бы хотелось, чтобы у нас появились нужные средства, чтобы мы снова переделали Галерею динозавров; мне она досталась в нынешнем виде. Но в эти дни с деньгами была напряжёнка: избавление от планетария было не единственным сокращением.

И всё же я то и дело задавался вопросом, сколько детей мы вдохновляем сейчас.

Действительно, сколько?

Нет, это не будет мой Рики; просить об этом было бы слишком. Кроме того, сейчас у него наступил такой возраст, когда каждый мальчишка хочет стать пожарным или полицейским и не проявляет особого интереса к науке.

И всё же, взирая на десятки тысяч школьников, ежегодно приходящих в музей на экскурсии, я каждый раз задавался вопросом — который из них пойдёт по моим стопам? Пойдёт ли вообще хоть один?

* * *

Что касается интерпретации игры «Жизнь», мы с Холлусом зашли в тупик — так что я извинился и отправился в туалет. Как обычно, я открыл все три крана, чтобы создать фоновый шум. В общественных туалетах КМО все краны контролируются датчиками, но это позорище мы не стали устанавливать в туалетах для персонала. Я склонился над одним из унитазов, и меня вырвало; струи воды заглушили эти звуки. Из-за химиотерапии я регулярно, раз в неделю, не мог удержать содержимое желудка. Когда меня рвало, ощущения были не из приятных: грудная клетка и лёгкие и без того были напряжены. Собираясь с силами, я несколько секунд простоял, склонившись над унитазом, а затем поднялся, смыл за собой и прошёл к ряду раковин. Помыв руки, я закрыл все краны. В музее я держал бутылочку жидкости для полоскания рта, сейчас она была у меня с собой. Я хорошенько прополоскал горло, пытаясь избавиться от противного привкуса. А затем наконец вернулся в палеобиологический отдел, словно ни в чём ни бывало улыбнувшись Брузу. Открыв дверь в кабинет, я вошёл.

К моему удивлению, Холлус читал газету. Он взял с письменного стола экземпляр таблоида «Торонто сан» и зажал её в шестипалых руках. По мере чтения стебельки глаз в унисон передвигались слева направо. Я ожидал, что он сразу узнает о моём присутствии, но, может быть, его симулякр был не настолько чувствителен. Я кашлянул, вновь ощутив при этом противный привкус во рту.

— «Добро» «пожаловать» «обратно», — сказал Холлус, переводя взгляд на меня. Он закрыл газету и показал мне первую полосу, чуть ли не целиком занятую единственным заголовком: «Доктор по абортам убит». — В ваших средствах массовой информации мне часто встречаются новости об абортах, но, признаться, точно не знаю, что означает это слово. Это понятие часто обсуждают, но никогда не описывают — даже в этой статье, очевидно связанной с заголовком.

Я подошёл к креслу и затаил дыхание, собираясь с мыслями, не зная с чего начать. Эту самую статью я как раз прочитал сегодня утром по пути на работу.

— Ну, э-э-э… иногда человеческие женщины неумышленно беременеют. Есть определённые процедуры, которые могут убить плод; беременность при этом прерывается. Это и называется абортом. Он, как бы сказать, несколько противоречив, и поэтому его часто делают в особых клиниках, а не в обычных больницах. Религиозные фундаменталисты выступают категорически против абортов — они считают их формой убийства. Некоторые экстремисты взрывают абортарии бомбами. На прошлой неделе такая клиника была взорвана в Буффало — это город с той стороны границы, в штате Нью-Йорк. А вчера бомбу взорвали в Этобико, одном из районов Торонто. В момент взрыва доктор, владелец клиники, находился внутри — и погиб.

Холлус смотрел на меня очень-очень долго.

— А эти… как ты их назвал? Фундаменталисты-экстремисты? Эти фундаменталисты-экстремисты верят, что убивать даже нерождённых детей — неправильно?

— Да.

В речи Холлуса, с вылетающими из обоих речевых щелей словами, было сложно распознать тон, но мне послышался в ней явный скептицизм:

— И они демонстрируют своё несогласие, убивая взрослых?

Я легонько кивнул в ответ:

— Очевидно, да.

Холлус помолчал ещё немного, слегка покачивая вверх-вниз сферическим туловищем.

— У нас, — сказал он, — имеется концепция, которую мы называем… — И из его речевых щелей диссонансом вылетели две ноты. — Оно относится к абсурду, к событиям или словам, которые передают значение, противоположное тому, которое хочешь передать.

— У нас тоже есть сходная концепция. Мы называем её иронией.

Инопланетянин вновь перевёл взгляд на газету:

— Очевидно, её понимают не все.

9

Я никогда не курил. Так с чего вдруг у меня развился рак?

На самом деле, как я узнал, это довольно характерная болезнь среди палеонтологов, геологов и минералогов моего поколения. По сути, я был прав, когда связывал кашель с пылью в рабочих помещениях. Мы то и дело прибегаем к помощи инструментов, которые крошат камни в пыль, вздымая в воздух облака тонкой пыли, но…

…Но на то, чтобы развился рак лёгких, требуется долгое время — а я работал в палеолабораториях тридцать лет. Теперь я почти всегда работаю в маске: сознательность выросла, сейчас почти все так делают. И всё же, за все эти десятилетия я вдохнул пыли куда больше, чем достаточно — не говоря уже о волокнах асбеста и стеклопластика, которые шли на подготовку экспонатов.

Пришла пора за это расплачиваться.

Некоторые из наших с Сюзан друзей говорили, что следует подать в суд — возможно, на музей, а может, и на правительство Онтарио (которое и есть мой конечный работодатель). Конечно, моё рабочее место можно было сделать более безопасным; разумеется, меня могли инструктировать по технике безопасности гораздо тщательнее; без сомнения, можно было…

Но всё это — лишь естественная реакция. Кто-то должен заплатить за такую вопиющую несправедливость. Том Джерико: он отличный парень, хороший муж, прекрасный отец — и даёт на благотворительность… может, и не столько, сколько должен, но всё же выделяет — каждый месяц. И он всегда готов прийти на помощь друзьям, когда они переезжают или красят дом. А сейчас старый добрый Том заработал рак.

Да, кто-то просто обязан за это заплатить, думали они.

А мне… последнее, что хотелось мне — тратить время на судебные тяжбы. О нет — я не собирался судиться.

Тем не менее у меня оказался рак лёгких; с этим нужно что-то делать.

И в этом тоже была своя ирония.

Кое-что из сказанного Холлусом в качестве аргумента за существование Бога было для меня не новостью. То, что касалось фундаментальных физических констант, время от времени именовалось антропным космологическим принципом; я разбирал его на своих лекциях по эволюции. Холлус определённо был прав в том, что Вселенная — по крайней мере, на первый взгляд — казалась созданной специально для возникновения жизни. Как заметил сэр Фред Хойл в 1981-м: «Интерпретация рассмотренных фактов с точки зрения здравого смысла позволяет предположить, что с физикой — а также с химией и биологией — поигрался некий сверхразум, и что в природе нет слепых сил, достойных упоминания. Числа, которые можно извлечь из наблюдаемых фактов, лично мне кажутся настолько подавляющими, что этот вывод практически не допускает сомнений». Впрочем, сэр Фред упорно отстаивал многие из гипотез, не принимаемых научным сообществом.

Всё же в наших с Холлусом разговорах инопланетянин упомянул об эпителии — хотя он сказал «эпителиях»; с формами множественного числа латинских слов у него часто возникали проблемы. Эпителий, или жгутики, — торчащие из клеток удлинения, способные двигаться ритмично; они присутствуют во многих видах человеческих клеток и, как он заметил, также и в клетках форхильнорцев и вридов. Люди, которые верят в искусственное происхождение не только Вселенной, но и жизни, часто упоминают об этих жгутиках. Крошечные моторчики, которые позволяют им шевелиться, невероятно сложно устроены — и, как говорят сторонники теории искусственного создания, снизить уровень этой сложности невозможно: эпителий просто не мог развиться спонтанно, в серии последовательных шагов. Подобно мышеловке, эпителий требует, чтобы работали все его части; уберите любой из компонентов — и он превратится в бесполезный хлам. Точно так же в отсутствие пружины, держателя, платформы, молоточка или ловушки мышеловка вообще не будет работать. И объяснить, каким именно образом через ряд усложняющихся шагов — а эволюция, как полагают, работает именно так — могли сформироваться клетки эпителия, действительно не удалось до сих пор.

Кстати, среди всех других органов, эпителий слоем в одну клетку покрывает бронхи. Жгутики шевелятся в унисон, удаляя из лёгких мокроту. В ней-то, в этой мокроте, и содержатся мелкие частички, которые по случайности вдохнули. Удалить их надо как можно скорее, пока не развился рак.

Но когда клетки эпителия разрушаются от асбеста, табачного дыма или других веществ, лёгкие больше не могут поддерживать себя в чистоте. В этом случае последним способом удалить слизь остаётся кашель — хронический, мучительный кашель. Но он не слишком эффективен; канцерогены остаются в лёгких, и со временем появляются опухоли. Хронический кашель время от времени повреждает опухоль, примешивая к слизи кровь; как и в моём случае, зачастую это и есть первый признак рака лёгких.

Если правы Холлус и те люди, которые разделяют его веру, эпителий разработал некий очень влиятельный инженер.

Может, именно этого сукина сына мне стоило бы засудить.

* * *

— Моя давняя знакомая из университета выдала предварительный отчёт о твоей ДНК, — сказал я Холлусу через несколько дней после получения образца. В этот раз я снова упустил момент приземления челнока, и форхильнорец — не Холлус — передал через Рагубира и сам образец, и форхильнорские данные по сверхновым, обещанные Дональду Чену.

— И?

Как-нибудь, решил я, надо будет обязательно выяснить — когда он собирается произнести единственный слог, каким образом Холлус выбирает речевую щель?

— И она не верит, что у ДНК инопланетное происхождение.

Холлус переступил с ног на ноги; мой кабинет он всегда находил несколько тесноватым.

— Разумеется, у ДНК инопланетное происхождение. Признаюсь, это не моя личная ДНК — Лаблок извлекла её из своего организма. Но она тоже форхильнорка.

— Она идентифицировала сотни генов, на первый взгляд идентичных для земных организмов. Например, ген, кодирующий синтез гемоглобина.

— Список возможных веществ, способных переносить кислород по кровеносной системе, довольно ограничен.

— Думаю, моя знакомая ожидала увидеть что-нибудь более… ну, инопланетное.

— Я настолько инопланетен, что инопланетнее ты вряд ли встретишь, — ответил Холлус. — То есть, большую разницу в строении наших организмов и ваших нам видеть не доводилось. Впрочем, есть практические инженерные соображения насчёт того, какими странными живые организмы вообще могут быть…

Он поднял одну из шестипалых рук и отвесил мне салют, характерный для вулканцев.

— …Даже если ваши режиссёры не могут охватить все возможные варианты, — добавил инопланетянин.

— Склонен согласиться, — сказал я.

Холлус немного покачал всем телом и продолжил:

— Минимальное число генов для жизни — около 300. Но этого хватит только для самых примитивных созданий; большинство клеток эукариотов имеют общую ключевую группу из порядка 3000 генов. Их можно встретить почти везде — от одноклеточных форм жизни до продвинутых созданий вроде нас; и они одинаковы — или почти одинаковы — на всех планетах, где мы побывали. Кроме того, у всех многоклеточных организмов имеются ещё 4000 дополнительных генов, кодирующих синтез белков для связывания отдельных клеток воедино, для сигнальной межклеточной системы и так далее. Ещё тысячи генов одинаковы для всех животных с внутренним скелетом. Сверх того, ещё тысячи — для всех теплокровных животных. Конечно, если ваша знакомая продолжит поиски, она найдёт в форхильнорской ДНК десятки тысяч генов, не имеющих аналогов в земных формах жизни — хотя, конечно, легче сопоставить гены с уже известными, чем найти незнакомые. Но — это правда! — есть лишь горстка подходов к решению поставленных жизнью проблем, и они встречаются на каждой планете.

— Мне бы и в голову не пришло, что живые существа с Беты Гидры могут пользоваться тем же генетическим кодом, что и земные — не говоря уже о конкретных генах. Я имею в виду, даже у нас здесь код немного варьирует — из шестидесяти четырёх кодонов в митохондриальной ДНК четыре имеют другое значение, чем в ядерной.

— У всех живых существ, которых мы изучили, генетический код, в сущности, одинаков. Поначалу это нас тоже поразило.

— Но ведь это совершенная нелепица, — заметил я. — Аминокислоты бывают в виде двух изомеров, левые и правые — но вся жизнь на Земле построена исключительно на левых изомерах. Совпадение в ориентации аминокислот для двух разных экосистем — пятьдесят на пятьдесят. Шанс на то, что ориентация одинакова в трёх экосистемах — вашей, нашей и вридов — двадцать пять процентов!

— Действительно, — подтвердил Холлус.

— Но даже если мы говорим только о левосторонних аминокислотах, всего их больше ста — а жизнь на Земле построена лишь на двадцати. Каковы шансы на то, что жизнь на других планетах будет построена на тех же самых двадцати?

— Они чертовски малы.

Я, скорее, ожидал услышать от Холлуса точный статистический ответ — и улыбнулся:

— В самом деле, они чертовски малы, — согласился я.

— Но выбор аминокислот не случаен — его предопределил Бог.

— Я просто не могу с этим согласиться, — испустив долгий вздох, ответил я.

— Знаю, — сказал Холлус таким тоном, словно моё невежество приводило его в отчаяние.

Он немного помолчал и сказал:

— Я — не мистик. Я верю в Бога, потому что для меня в этом есть научный смысл. На самом деле, подозреваю, Бог существует во Вселенной из-за науки.

У меня заболела голова.

— Что ты имеешь в виду?

— Если ты помнишь, наша Вселенная закрыта — в конечном счёте она сожмётся в Большом схлопывании. Подобное событие случилось через миллиарды лет после возникновения предыдущей вселенной — а кто знает, до каких феноменальных высот может дойти наука за миллиарды лет? Почему бы не предположить, что разум — или данные, которые его представляют — мог пережить Большое схлопывание, чтобы существовать и в следующем цикле. Такая сущность могла бы обладать достаточными научными познаниями, чтобы повлиять на фундаментальные физические константы следующего цикла — созданную Вселенную, в которой эта сущность могла бы заново возникнуть, уже вооружённая миллиардолетними знаниями и мудростью.

Я покачал головой; мне казалось, что можно было сказать нечто получше, чем старую сказочку на тему «а дальше вниз идут одни черепахи».

— Даже если так, — сказал я, нахмурившись, — всё это не позволяет разрешить вопрос, существует ли Бог или нет. Ты всего лишь отдаляешься от создания жизни ещё на один шаг. Каким образом возникла жизнь в предыдущей вселенной? Если ты не можешь этого объяснить, ты не можешь объяснить ничего.

— Не верю, что это существо — наш Бог — когда-либо был живым, — сказал Холлус. — В смысле, был биологическим организмом. Подозреваю, что наша Вселенная — первая, в которой вообще возникли биология и эволюция.

— Но что же это тогда, этот Бог-существо?

— Здесь у вас мне не доводилось видеть свидетельств того, что вы создали искусственный интеллект.

Это замечание показалось мне отвлечённым, но я кивнул:

— Да, пока что не создали. Но над этим многие работают.

— У нас есть машины, осознающие себя. Одна из них — наш межзвёздный корабль, «Мерелкас». Но мы обнаружили вот что: интеллект имеет свойство появляться внезапно — он сам собой возникает в организованных системах достаточной сложности. Подозреваю, что это существо, которое является Богом нашей Вселенной, — оно было интеллектом без телесного воплощения, возникшее в случайных флуктуациях предыдущей, добиологической вселенной. Верю, что это существо, существующее в полном одиночестве, поставило своей целью, чтобы следующая вселенная имела независимую от него, самовоспроизводящуюся жизнь. Кажется совершенно невероятным, что жизнь могла бы зародиться сама по себе в любой случайно возникшей вселенной. Достаточной же для развития сознания сложности локализованная матрица пространства-времени, с приличными шансами, могла возникнуть сама по себе всего за несколько миллиардов лет квантовых флуктуаций, особенно в совершенно другой вселенной — в особенности такой, в которой все пять фундаментальных взаимодействий имеют менее яркую разницу относительных сил.

Холлус ненадолго умолк, а затем продолжил:

— Предположение о том, что нашу Вселенную создал учёный, объяснило бы давнюю философскую проблему — почему Вселенная поддаётся научному познанию? Почему абстракции форхильнорцев и землян — такие как математика, индукция, эстетика — применимы к природе реальности. Наша Вселенная научно познаваема, потому что её создал невероятно продвинутый интеллект, который пользовался научным подходом.

Мысль о том, что разум мог возникнуть куда проще, чем сама жизнь, меня ошеломила — и всё же у нас до сих пор не было подходящего определения интеллекта; каждый раз, когда компьютеру вроде как удавалось его обрести, мы просто-напросто говорили, что имели в виду нечто другое.

— Бог-учёный, — сказал я, пробуя мысль на вкус. — Ну, думаю, достаточно продвинутая технология неотличима от магии.

— В точку! — живо откликнулся Холлус. — Эту фразу стоило бы записать.

— Не думаю, что её придумал я. Но твоё предположение и остаётся тем же, что и есть — предположением. Оно не доказывает существования Бога.

Холлус покачал телом:

— И какое же свидетельство могло бы тебя убедить?

Некоторое время о обдумывал ответ, а затем пожал плечами:

— Дымящийся ствол, — сказал я.

Холлус раздвинул глаза на максимальное удаление:

— Что?

— Мой любимый жанр в художественной литературе — детективы об убийствах, и…

— Меня изумляет, что люди находят удовольствие в чтении об убийствах, — вставил Холлус.

— Нет, нет! — возразил я. — Ты не так понял. Нам не нравится читать об убийствах; нам нравится читать о справедливости — когда преступника, неважно насколько умного, изобличают в содеянном. И самое прямое, лучшее доказательство в случае убийства — узнать, что у подозреваемого в руках дымящийся пистолет, что он действительно держит в руках орудие преступления.

— А, — сказал Холлус.

— Дымящийся ствол — неопровержимая улика. И я хочу увидеть именно её — доказательство, которое невозможно оспорить.

— Нет неопровержимого доказательства Большого взрыва, — заметил Холлус. — Нет доказательства эволюции. И всё же ты принимаешь эти теории. Почему вопрос о существовании Создателя требует большего?

На это я не смог придумать хороший ответ.

— Знаю одно, — упрямо сказал я, — для того, чтобы меня убедить, нужно очень убедительное доказательство.

— Мне кажется, тебе привели уйму убедительных доказательств, — сказал Холлус.

Я провёл рукой по голове. Там, где раньше росли волосы, теперь под ладонью лоснилась гладкая кожа.

Холлус был прав: мы принимали эволюцию на веру, не имея абсолютного доказательства. Само собой, кажется очевидным, что собаки произошли от волков. Наши предки, очевидно, одомашнили их, выдавили из них злобу, вывели в них общительность и дружелюбие, в конечном счёте превратив Canis lupus pallipes Ледникового периода в Canis lupus familiaris, современный вид из 300 различных пород.

Если это случилось именно так — если человек действительно превратил Акелу в Ровера, — тогда можно считать доказанным одно из базовых положений эволюции: новые виды (или, по крайней мере, новые подвиды) могут развиваться из старых.

Но мы не можем доказать эволюцию собаки. За все эти тысячи лет, которые мы разводим мириады собак, нам не удалось создать новый вид собак: чихуахуа по-прежнему может скрещиваться с датским догом, а питбуль может оплодотворить самку пуделя — и в обоих случаях на свет появится плодовитое потомство. Не имеет значения, как старательно пытаемся мы подчеркнуть их различия, собаки всё равно остаются видом Canis lupus familiaris. И мы ни разу не создали нового вида кошки, крысы или слона, кукурузы, кокоса или кактуса. Тот факт, что естественный отбор может вызывать в виде изменения, не оспаривает никто, даже самые упёртые креационисты. Но то, что этот отбор может превращать один вид в другой — на самом деле этот факт никто никогда воочию не наблюдал.

В палеонтологической Галерее позвоночных КМО была длинная диорама, в которой стояли скелеты лошадей, начиная от Hyracotherium из эоцена, а затем — Mesohippus из олигоцена, Merychippus и Pliohippus из плиоцена, Equum shoshonensis из плейстоцена, и заканчивая современным видом Equus cabbalus, представленным скаковой лошадью и шетландским пони.

Конечно, чертовски похоже на то, что эволюция действительно имеет место: число пальцев на ногах постепенно снижалось с четырёх на передних ногах и трёх на задних у (Hyracotherium) до одного-единственного, в форме копыта; зубы удлинялись и удлинялись — очевидно адаптируясь к поеданию жёсткой травы; животные (если не считать пони) становились крупнее. Я настолько часто проходил мимо этих экспонатов, что диорама превратилась для меня в неотъемлемую часть жизни. Я редко о ней задумывался, хотя довольно часто мне приходилось описывать её VIP-персонам во время экскурсий.

Один вид прокладывает путь другому в бесконечной череде мутаций, адаптаций ко всё изменяющимся условиям.

Это я охотно принимал.

Я принимал это, потому что теория Дарвина имеет смысл.

Так почему же я не принимал также и теорию Холлуса?

Экстраординарные заявления требуют экстраординарных доказательств. Так отвечал Карл Саган каждый раз, когда сталкивался с уфологами.

И что теперь скажешь, Карл? Пришельцы уже здесь — в Торонто, в Лос-Анджелесе, в Бурунди, в Пакистане, в Китае. Доказательство неопровержимо: они здесь.

А что насчёт Бога Холлуса? Как насчёт доказательств существования разумного Творца? Похоже, у форхильнорцев и вридов их больше, чем у меня о существовании эволюции — той теории, на которой я построил всю свою жизнь, свою карьеру.

Но всё же… всё же…

Экстраординарные заявления. Наверняка они обязаны требовать доказательств получше. Безусловно, доказательство должно быть монументальным, неопровержимым.

Конечно, должно!

Без сомнения.

10

В октябре Сюзан пошла со мной в госпиталь Св. Михаила, на встречу с Катариной Коль, онкологом.

Это был жуткий опыт для нас обоих.

Для начала доктор Коль провела бронхоскопическое обследование. В надежде найти опухоль и отобрать образец, она просунула мне в рот трубку с камерой на конце, и через дыхательные пути по очереди протолкнула её в каждое из лёгких. Но опухоль оказалась недоступной визуальному наблюдению. Поэтому доктор провела биопсию — контролируя процедуру рентгеном, проткнула мне грудную клетку иглой, вонзив её прямо в опухоль. Хотя сомнений в том, что у меня рак, и не было — раковые клетки из мокроты позволили поставить диагноз со 100 %-ной уверенностью, — полученная сейчас проба всё же должна была его подтвердить.

Если бы только опухоль была хорошо локализована, и мы бы знали, где она есть! В этом случае её можно было бы удалить хирургически. Но, прежде чем разрезать мне грудную клетку, требовался ещё один тест: медиастиноскопия. Доктор Коль сделала надрез чуть выше грудины, добравшись до трахеи. Затем она ввела в разрез трубку с камерой и протолкнула её вниз, изучая лимфоузлы у каждого лёгкого. При этом доктор отобрала ещё несколько проб.

И наконец она сказала нам с Сюзан, что обнаружила.

Новости нас ошеломили, у меня даже спёрло дыхание. Хотя, когда Коль выложила передо мной результаты тестов, я находился в сидячем положении, мне показалось, что я сейчас упаду. Рак распространился на лимфоузлы; хирургия бесполезна.

Коль дала нам с Сюзан некоторое время, чтобы успокоиться. Онколог видела это в сотый, в тысячный раз — как живые мертвецы смотрят на неё с ужасом, написанном на лице, со страхом в глазах, смотрят — и умоляют сказать, что она пошутила, что это какая-то ошибка, что подвело оборудование, что надежда ещё есть.

Но из всего этого доктор не произнесла ничего.

Через два часа, сказала она, как раз появилось «окно»; можно провести КАТ безотлагательно, прямо сегодня.

Я не стал спрашивать, почему пациент не смог прийти. Быть может, он (или она) просто скончался. Дворик отдела онкологии заполонили множество человеческих призраков, тощих скелетов. Мы с Сюзан выжидали эти два часа в молчании. Она пыталась погрузиться в чтение каких-то старых журналов, я же просто устремил взгляд в никуда, а мысли безостановочно бегали по кругу.

Процедура КАТ-сканирования — компьютерной аксиальной томографии — была мне знакома. За годы работы я видел множество таких процедур. Время от времени тот или другой госпиталь Торонто позволял нам просканировать интересную окаменелость — конечно, если оборудование в этот момент простаивало. Это был весьма эффективный способ изучения образцов, слишком хрупких для извлечения из матрицы; кроме того, он позволял отлично разглядеть внутренние структуры. Томография серьёзно помогла нам изучить черепа ламбеозавра и яйца эуцентрозавтра. Я знал о процедуре всё, но никогда не подвергался ей лично. Руки вспотели, у меня было чувство, будто меня сейчас стошнит — хотя ни один из пройденных тестов не должен был возыметь такой эффект. Я был страшно напуган — сильнее, чем когда-либо в жизни. Единственный раз, когда я был близок к такому нервному напряжению, — когда мы ждали разрешения усыновить Рики. Мы никуда не отходили у телефона, и при каждом звонке сердце у нас подпрыгивало. Но тогда мы ждали хороших новостей, а сейчас…

КАТ-сканирование совершенно безболезненно; малая толика радиации теперь вряд ли чем могла мне навредить. Я улёгся на белую поверхность, и техник протолкнул моё тело по сканирующему туннелю, выдающему на компьютер изображения. Насколько распространился рак по организму?

Ответ был таков: весьма обширно…

Я всегда любил учиться, всегда находил в этом радость. То же можно сказать и о Сюзан, если уж на то пошло. Но сегодня факты и цифры поступали головокружительным потоком — бессвязные, запутанные. Слишком много нужно было уяснить, слишком многому поверить. Коль вела себя отстранённо — она читала эти лекции уже тысячи раз и теперь превратилась в штатного профессора, уставшего, которому всё наскучило.

Но для нас с Сюзан, как и для всех тех, кто оказывался в наших покрытых винилом креслах, для тех, кто пытался уяснить всю эту информацию, понять её, осознать — для нас это было ужасающим. Сердце у меня было готово выпрыгнуть из груди, голова раскалывалась; сколько бы тёплой воды ни предлагала мне специалист, жидкость не могла утолить жажду. Мои руки — те, которые бережно отделяли кости эмбриона динозавра от осколков яиц; те, которые снимали известковый налёт с окаменевших перьев; те, которые были главным орудием труда, главным инструментом в моей профессии — сейчас они трепетали, словно листья на ветру.

Рак лёгких, произнесла онколог ровным тоном, словно обсуждая характеристики последней модели внедорожника или видеомагнитофона, является одной из самых опасных форм рака: обычно его поздно диагностируют, и к моменту обнаружения он зачастую даёт метастазы в лимфоузлы туловища и шеи, в плевральную мембрану, отделяющую лёгкие от груди, а также в печень, надпочечники и кости.

Мне хотелось, чтобы она продолжала говорить в том же ключе — абстрактно, теоретически. Просто общие комментарии, очерчивающие контекст.

Но нет, нет! Коль говорила с выражением, она всячески подчёркивая важность сказанного. Всё это имело прямое отношение ко мне, к моему будущему.

Да, рак лёгких часто даёт метастазы.

Что он и сделал в моём случае.

И я задал ей вопрос, на который до смерти хотел знать ответ, — вопрос, ответа на который страшился услышать, важнейший из вопросов, тот самый, ответ на который с этого момента будет определять для меня всё — всё! Сколько мне осталось? Сколько?

Доктор Коль, наконец перестав быть роботом и превратившись в человека, отвела взгляд. После постановки диагноза пациенты в среднем живут девять месяцев — если лечение не проводится, сказала она. Химиотерапия может добавить к этому сроку ещё какое-то время, но у меня развился рак, называемый аденокарциномой. Новое для меня слово, набор слогов, которые мне предстояло выучить не хуже собственного имени, — слогов, которые, в сущности, будут определять того, кем я был, и всё, чем когда-либо стану, точнее, чем когда-либо определяли слова «Томас Дэвид Джерико». Даже если её лечить, лишь один из восьми больных аденокарциномой остаётся в живых через пять лет после постановки диагноза, а остальные уходят. Да, именно этим словом она воспользовалась — «уходят». Словно мы идём в магазин за хлебом, словно говорим, что уже поздно, что завтра рано вставать, что пора идти. Словно большинство из нас уже ушло, и мы одни из последних.

Эти слова прозвучали для нас с Сюзан, словно взрыв. Они пошатнули наш мирок, всё, что мы когда-либо знали.

В этот осенний день часы начали тикать.

Пошёл обратный отчёт.

Мне оставалось жить год — или около того.

11

Каждый вечер, когда музей закрывался для посетителей, мы с Холлусом спускались в Нижнюю Ротунду. В качестве платы за изучение наших экспонатов он раз за разом воссоздавал для нас различные периоды геологической истории Беты Гидры III, которые я записывал на видео.

Может, по причине того, что моя собственная жизнь клонилась к закату, однажды мне жутко захотелось увидеть кое-что другое. Холлус упоминал о шести планетах, по-видимому покинутых обитателями. Я захотел взглянуть на них, увидеть самые последние из артефактов чужих миров — последнее, что построили их жители перед тем, как исчезнуть.

И то, что он мне показал, было потрясающим.

Для начала Холлус показал первую планету Эпсилона Индейца. На южном континенте жители воздвигли огромный квадрат, со всех сторон обрамлённый гранитными стенами. Стены были сделаны из грубо высеченных гранитных блоков, размеры которых по меньшей стороне были свыше восьми метров. Площадка, которую они окаймляли, в поперечнике составляла почти полкилометра, и она была сплошь усеяна булыжниками — огромными, неровными кусками разбитого бетона. Даже если бы кому-то удалось перелезть через стены, огромное каменное поле было совершенно бесплодным. Ни животному, ни транспортному средству не удалось бы пересечь его без огромных сложностей, и здесь ничего не могло расти — ни сейчас, ни когда-либо потом.

Затем — мир Тау Кита II. В самом сердце пустыни давно ушедшие обитатели планеты воздвигли диск из оплавленного чёрного камня более двух километров в поперечнике, толщиной свыше пяти метров. Чёрная поверхность поглощала излучение от звезды, невероятно при этом разогреваясь; живая плоть обожглась бы в попытке пройтись по диску, и даже подошвы ботинок бы оплавились.

На поверхности первой планеты Мю Кассиопеи А уже не осталось признаков существования разумных обитателей; все их следы стёрли 2,4 млн. лет эрозии. Но Холлус показал мне компьютерную модель того, что выявили сенсоры межзвёздного корабля «Мерелкас» под слоями осадочных пород: обширную площадку, заполненную башнями, спутанными спиралями, шпилями и прочими строениями с острыми выступами. И в глубине под этой площадкой хранилище — или потайная пещера, — навеки спрятанное от посторонних глаз. В прошлом планета могла похвастать очень крупным естественным спутником, по относительным размерам куда крупнее, чем Луна относительно Земли. Сейчас спутника не было; вместо него красовалась шикарная система колец. Холлус сказал, удалось определить возраст системы колец; он оказался равным тем же 2,4 млн. лет — иными словами, система колец появилась в то же время, когда исчезли кассиопейцы.

Я попросил его показать мне остальную часть планеты. В морях были архипелаги — острова поднимались из воды словно жемчужины, — и восточные очертания самого крупного континента почти точно отвечали форме западного побережья второго по величине: явный признак того, что на планете происходили тектонические сдвиги.

— Они сами взорвали свою луну, — произнёс я, удивив внезапным прозрением самого себя. — Они хотели положить конец приливным силам, которые разрушали кору планеты. Они хотели остановить движение тектонических плит.

— Почему? — спросил Холлус, судя по голосу заинтригованный замечанием.

— Чтобы хранилище, которое они построили, не ушло вглубь, — сказал я.

Сдвиги континентов приводят к тому, что скальные породы обновляются: старые опускаются в мантию, а новые образуются из магмы, поднимающейся по трещинам на дне океанов.

— Но мы предположили, что оно предназначено для хранения ядерных отходов, — заметил Холлус. — Если хранилище уйдёт вглубь — это наилучшим способом разрешит проблему.

Я кивнул. Сооружения, которые он показал мне здесь, на Тау Кита II и на Эпсилоне Индейца I, в самом деле напомнили мне предложения по конструкции мест захоронения ядерных отходов здесь, на Земле: искусственные ландшафты, настолько жуткие, что никому и в голову не придёт вести там раскопки.

— Вы не нашли каких-нибудь рисунков или надписей, относящихся к ядерным отходам? — спросил я.

Ядерные хранилища на Земле всегда помечают символическими сообщениями, указывающими тип опасных материалов — чтобы будущие обитатели этих земель смогли понять, что именно тут хранится. Предполагаемая иконография варьирует от человеческих лиц, выражающих болезнь или отвращение, до диаграмм, указывающих на атомные номера захороненных элементов.

— Нет, — ответил Холлус. — Ничего такого. По крайней мере, не в тех местах — ну, которые эти цивилизации воздвигли перед тем, как исчезнуть.

— Я бы сказал, они не хотели, чтобы эти места вообще трогали в ближайшие миллионы лет — в общем, такой долгий срок, что откопать отходы могли бы даже новые виды, не те, которые создали захоронения. Передать идею отравления или болезни представителям своего вида — одно дело, причём довольно несложное. Мы, люди, ассоциируем их с закрытыми глазами, опущенными уголками рта и высунутыми языками. Передать же эту идею другому виду — особенно если не знать о том, кто придёт на смену, — совсем другое.

— Ты кое-что упускаешь, — заметил Холлус. — У большинства радиоактивных отходов период полураспада составляет менее ста тысяч лет. Ко времени, когда возникнут новые виды разумной жизни, практически ничего опасного остаться не может.

Я нахмурился:

— И всё же, на мой взгляд, они чертовски напоминают хранилища для ядерных отходов. И, хм, если обитатели планет решили перебраться куда-то ещё, может быть, они сочли своим долгом прибраться перед отъездом?

В ответе Холлуса прозвучало сомнение.

— Но тогда зачем кассиопейцам предотвращать погружение? Как я сказал, это лучший способ избавиться от ядерных отходов — даже лучше, чем запустить в космос. Если космический корабль взорвётся, радиоактивное облако может накрыть половину планеты, но когда отходы погрузятся в мантию, они уйдут навсегда. С нашими ядерными материалами мы поступили именно так.

— Ну, тогда… может быть, под этими предупреждающими площадками скрывается что-то другое, — предположил я. — Что-то настолько опасное, что они хотели быть уверенными — оно никогда не выберется. Может быть, кассиопейцы опасались, что, если хранилище опустится вглубь, его стенки расплавятся, и то, что там находится — может быть, какое-то чудовище, которое они там замуровали, — оно вырвется на свободу. И потом все эти народы, даже похоронив это ужасное нечто, покинули свои планеты, стараясь улететь от оставленного ими ужаса как можно дальше?

* * *

— Я думаю сходить в церковь в это воскресенье, — сказала Сюзан.

Дело было в октябре, вскоре после первого визита к доктору Коль.

Мы сидели в гостиной — я на диване, она на кресле из того же гарнитура. Я кивнул:

— Для тебя это обычное дело.

— Знаю, но… — после всего, что случилось. Ведь у тебя…

— Со мною всё будет хорошо, — сказал я.

— Ты уверен?

Я снова кивнул:

— Ты ходишь в церковь каждое воскресенье. Не нужно ничего менять. Доктор Коль сказала, мы должны стараться жить как раньше.

Я ещё не знал точно, что мне делать с оставшимся временем — но вариантов было предостаточно. В какой-то из дней надо было позвонить брату в Ванкувер — а Билл возвращался домой поздно вечером. Если позвоню рано, придётся общаться с его новой женой, Мэрилин — а ей по силам заговорить собеседника так, что у него отвалится ухо. К этому я не был готов. Но, кроме Билла и его детей от предыдущего брака, никаких других родственников у меня не было; родители скончались несколько лет назад.

Сюзан поджала губы, раздумывая. На мгновение мы встретились с нею глазами, а затем она уставилась в пол.

— Ты… ты можешь сходить туда со мной — если хочешь.

Я шумно выдохнул. Религия была для нас чем-то вроде камня преткновения. Сюзан ходила в церковь регулярно, в течение всей жизни. Выходя за меня, она знала: мне это не грозит. В воскресные дни я бродил по утрам в интернете и смотрел по телевизору «Прошедшую неделю с Сэмом Дональдсоном и Коки Робертс». Когда мы с Сюзан начали встречаться, я ясно дал ей понять: ходить в церковь — не моё и никогда моим не будет. Начни я туда ходить, это было бы лицемерием, сказал я, оскорблением для истинно верующих.

Но сейчас Сюзан, однако, явно почувствовала — что-то изменилось. Быть может, она посчитала, что мне захочется помолиться, захочется помириться с Создателем.

— Может быть, — ответил я.

Но мы оба знали, что этому не бывать.

* * *

Уж если начинает идти дождь, то он всегда льёт как из ведра.

Борьба с раком, само собой, отнимала у меня много времени, а почти весь остаток его сейчас уходил на визиты Холлуса. Но у меня были и другие обязанности. Я организовал в КМО специальную выставку экспонатов сланцев Бёрджесс, и, хотя главное открытие её состоялось несколько месяцев назад, с этой выставкой до сих пор была связана масса административной работы.

Чарльз Валькотт из Смитсоновского музея нашёл окаменелости сланцев Бёрджесс в 1909-м, пробираясь через перевал Бёрджесс в Скалистых горах Британской Колумбии; раскопки он проводил на этом месте вплоть до 1917 года. В 1975 году Дезмонт Коллинс начал новую — и чрезвычайно плодотворную — серию раскопок, которая велась в течение следующих двух десятилетий и позволила найти тысячи новых образцов. В 1981 году ЮНЕСКО под шестьдесят восьмым номером включила перевал Бёрджесс в список Всемирного наследия, в одном классе с египетскими пирамидами и Гранд-Каньоном.

Окаменелости эти датируются серединой кембрийского периода, 520 млн. лет назад. Сланец, который представляет не что иное, как грязевой поток с лаврентийского склона, быстро похоронивший под собой всё живое на морском дне, настолько тонкозернист, что в нём сохранились отпечатки даже мягких тканей. Здесь записаны свидетельства существования огромного разнообразия видов — включая такие сложные типы, которые некоторые палеонтологи, в том числе и наш Джонси, считают невозможным вписать ни в одну из современных групп. Они появились, просуществовали короткое время и вымерли — словно природа пыталась нащупать среди разнообразия жизненных форм такие, которые работают лучше всего.

Что же послужило причиной «кембрийского взрыва»? До него жизнь на Земле существовала уже, быть может, 3,5 млрд. лет, но за всё это время она принимала лишь самые простые формы. Что же вызвало появление столь сложных организмов, и таких разнообразных?

Дэвидсон и Кэмерон из Калтеха, а также Петерсон из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, отстаивали версию, что причина примитивности докембрийской жизни, в сущности, проста: до «кембрийского взрыва» живые клетки были жёстко ограничены в числе делений — они могли делиться максимум десять раз или около того. После того, как клетка разделилась 10 раз, получаются всего 1024 клетки; организмы при этом получаются небольшими и не очень сложными.

Но в начале кембрийского периода предел в десять делений был внезапно превзойдён с появлением нового типа клеток, до сих пор существующего в некоторых живых организмах; эти клетки могли делиться гораздо большее число раз, и они стали определять морфологические формы (принципиальную структуру тела) новых организмов всех типов. (Хотя к этому времени возраст Земли составлял четыре миллиарда лет, тот же прорыв — преодоление предела в десять делений — очевидно случилось и на планете Холлуса, возраст которой на тот момент составлял всего два миллиарда лет. В этот момент жизнь на их планете также стала бурно развиваться.)

В сланцах Бёрджесс на Земле были найдены останки нашего прямого предка — пикайи, первого хордового животного; из хорды впоследствии развился позвоночник. Тем не менее почти все животные останки оттуда были беспозвоночными, а значит, специальную выставку должен был организовывать Калеб Джонс, старший палеонтолог КМО по беспозвоночным.

Но Джонси предстояло через несколько месяцев выйти на пенсию; до сих пор ещё никто не заикнулся, по крайней мере, в моём присутствии, что КМО чуть ли не одновременно предстоит потерять двух старших палеонтологов. У меня были налажены личные контакты с сотрудниками Смитсоновского института, где в конечном счёте оказались окаменелости Валькотта до того, как Канада приняла законы, защищающие свои древности. Также я помогал организовать идущую сейчас серию публичных лекций, сопровождающих выставку; почти все из них должны были читать наши сотрудники (в том числе и Джонси), но также мы организовали выступления Стивена Джея Гулда, который должен приехать из Гарварда. В своё время Стивен написал книгу об окаменелостях сланцев Бёрджесс «Прекрасная жизнь». Выставка проявила себя отличным генератором средств для КМО; такие шоу всегда приковывают внимание масс-медиа и привлекают толпы посетителей.

Предлагая организовать выставку, я был просто окрылён. Воодушевление стало ещё сильнее, когда моё предложение было одобрено и Смитсоновский институт тоже решил участвовать, согласившись объединить свои экспонаты с нашими для совместной выставки.

Но сейчас…

Теперь, с моим раком…

Сейчас выставка превратилась в ещё один раздражающий фактор, мешающий элемент.

И, тем не менее, избавиться от неё было абсолютно невозможно.

Очередная необходимость, на которую приходится тратить время, которого у меня так мало.

* * *

Труднее всего было сказать Рики.

Знаете, если бы я был кем-то вроде моего отца — если бы меня устроил диплом бакалавра и стабильная работа с девяти до пяти, — всё было бы по-другому. Скорее всего, у меня бы появился первый ребёнок ещё до того, как мне стукнуло двадцать пять — а значит, сейчас моему сыну было бы около тридцати, и у него самого могли были быть дети.

Но я не такой, как мой отец.

Я получил степень бакалавра в 1968-м, когда мне было двадцать два.

И степень магистра в 1970-м, когда мне было двадцать четыре.

И докторскую степень в двадцать восемь.

Потом я работал постдоком в Беркли.

И — ещё раз — постдоком в университете Калгари.

К тому времени мне стукнуло уже тридцать четыре.

Я зарабатывал крохи.

И — вот сюрприз! — ни с кем не встречался.

И работал в музее допоздна, ночь за ночью.

А потом, не успев опомниться, я обнаружил, что мне сорок, что я до сих пор не женат и бездетен.

Мы встретились с Сюзан Ковальски в «Клубе сердец» университета Торонто в 1966-м; мы оба ходили в драмкружок. Я не был актёром, но меня увлекало театральное освещение; думаю, в этом и заключается одна из причин, по которой мне всегда нравилось музееведение. Сюзан играла в пьесах, хотя — в ретроспективе — было очевидно, что особого актёрского таланта у неё нет. Мне всегда казалось, что она играет сказочно, но лучшую характеристику, которую ей удалось получить в универе — что она была «компетентна» в качестве няньки в «Ромео и Джульетте» и «адекватно представила» Иокасту в «Царе Эдипе». В общем, какое-то время мы встречались, но затем я сорвался в Штаты, чтобы работать постдоком. Она понимала — я должен уехать, чтобы продолжить обучение, что от этого зависела моя мечта.

Долгие годы я тепло вспоминал о ней, хотя и представить не мог, что мы снова встретимся. Но в конце концов я вновь очутился в Торонто. Всегда смотревший в прошлое и почти никогда — в будущее, я всё же решился обратиться за финансовой консультацией, когда мне стукнул зловещий сороковник — ведь иначе, быть может, я так никогда и не смог бы выйти на пенсию. И бухгалтером, который мне попался, оказалась не кто иная, как Сюзан. К этому времени её фамилия стала ДеСантис — следствие краткого и неудачного замужества полутора десятками лет ранее. Вновь вспыхнула былая страсть, и годом позже мы поженились. И, хотя ей в то время был уже сорок один, и были определённые риски, мы всё же решили завести ребёнка. Попытки продолжались пять лет. Сюзан удалось забеременеть лишь однажды, но случился выкидыш.

Потому-то в конце концов мы и решились на усыновление. Это тоже заняло пару лет, но в конечном счёте у нас всё же появился сын. Ричард Блэйн Джерико, сейчас шести лет от роду.

Он так и не покинет стены дома к тому времени, как скончается его отец.

Даже не закончит начальную школу.

Сюзан усадила его на диван, и я опустился рядом на колени.

— Эй, парень, — сказал я, взяв его маленькую ладошку в свою.

— Папочка, — ответил он, слегка её пожав, но избегая моего взгляда — быть может, он опасался, что чего-то натворил.

Я немного помолчал. Готовясь к разговору, я передумал множество мыслей, но сейчас слова, которые я собирался сказать, казались совершенно неподходящими.

— Как себя чувствуешь, парень? — спросил я.

— Норм.

Я бросил взгляд на Сюзан.

— Что ж, — сказал я. — А папочка чувствует себя не так хорошо.

Рики посмотрел на меня.

— На самом деле, — медленно проговорил я, — папочка очень болен.

Я немного помолчал, чтобы у Рики было время осознать мои слова.

Мы ни разу не лгали Рики — ни о чём. Он знал, что мы его усыновили. Мы всегда говорили ему, что Санта-Клаус — всего лишь миф. И когда он спросил нас, откуда берутся дети, мы сказали ему и это. Однако сейчас я бы, пожалуй, предпочёл, чтобы мы выбрали другой путь — и не всегда были абсолютно откровенны.

Конечно, вскоре ему в любом случае предстояло всё узнать. Предстояло увидеть перемены во внешности — облысение, потерю веса. Он бы услышал, как посреди ночи я иду в туалет, где меня рвёт…

Может, он даже услышал бы, как я плачу от боли, думая, что его нет поблизости.

— Сильно болен? — спросил Рики.

— Очень.

Он посмотрел на меня внимательнее. Я кивнул — никаких шуток.

— Почему? — спросил Рики.

Мы с Сюзан переглянулись. Именно этот вопрос так изводил меня в последнее время.

— Не знаю, — ответил я.

— Ты что-нибудь съел?

Я покачал головой.

— Ты плохо себя вёл?

Этот вопрос я никак не мог ожидать. Над ответом мне пришлось немного поразмыслить.

— Нет, — сказал я. — Не думаю.

Мы немного помолчали.

— Ты же не умрёшь, папочка? — в конце концов мягко спросил Рики.

Я собирался раскрыть ему всю правду, без прикрас. Я собирался быть с ним предельно откровенным. Но, когда настал момент истины, мне пришлось дать ему чуть больше надежды, чем доктор Коль дала мне.

— Может, и нет, — ответил я. Всего лишь «может».

— Но… — сказал было Рики и запнулся. Его голос звучал таким слабым. — Я не хочу, чтобы ты умер.

Я сжал его руку.

— Мне тоже не хочется умирать, но… но это вроде того, как мы с мамой заставляем тебя убираться в комнате. Иногда нам приходится делать что-то такое, чего мы не хотим.

— Я буду вести себя хорошо, — сказал он. — Я всегда-всегда буду вести себя хорошо, только не умирай!

У меня защемило сердце. Попытка переговоров — стадия номер один.

— Выбора правда нет, — сказал я. — Я бы очень хотел, чтобы он был, но у меня его нет.

Рики часто-часто заморгал; скоро должны были появиться слёзы.

— Я люблю тебя, папочка.

— Я тоже тебя люблю.

— А что… что будет со мной и мамой?

— Не волнуйся, парень. Ты всё так же будешь здесь жить. Тебе не придётся беспокоиться насчёт денег. Я застрахован.

Рики смотрел на меня, явно не понимая, о чём я говорю.

— Не умирай, папа, — повторил он. — Пожалуйста, не умирай!

Я прижал его к себе, и Сюзан обняла нас обеими руками.

12

Рак очаровывал меня как биолога не меньше, чем страшил меня как жертву.

Прото-онкогены — нормальные гены, обладающие потенциалом запускать развитие рака — имеются во всех млекопитающих и птицах. Если точнее, каждый из идентифицированных на сегодняшний день онкогенов присутствует как в млекопитающих, так и в птицах. Теперь — следующий шаг: птицы произошли от динозавров, которые произошли от текодонтов, развившихся из примитивных диапсид, которые, в свою очередь, произошли от первых настоящих рептилий, капториноморфов. Поскольку капториноморфы, общий предок этих классов, датируются пенсильванским периодом, почти 300 млн. лет назад, общие гены обязаны были существовать не меньше этого времени. И действительно, мы нашли окаменевшие кости, поражённые раком — а это подтверждает, что «большой Р.» имел место быть ещё в юрском периоде.

В общем-то, и неудивительно, что указанные гены общие для обоих классов: прото-онкогены связаны с контролем деления клеток или роста органов; подозреваю, что в конечном счёте мы обнаружим, что все они до последнего имеются во всех позвоночных — и, быть может, вообще во всех животных.

Судя по всему, потенциал к развитию рака вплетён в самую сущность жизни.

* * *

Холлус увлекался кладистикой — изучением того, как общие черты подразумевают общих предков; то был главный инструмент изучения эволюции на его планете. Поэтому мне показалось уместным показать ему наших гадрозавров — самую значительную из групп.

Был четверг, наименее людный день в КМО, и время близилось к закрытию. Холлус исчез, и я с голографическим проектором в кармане прошёл по музею до галереи Динозавров. Галерея представляла собою два длинных холла, соединённых дальними концами; вход и выход располагались рядом. Я направился в ту часть, где был выход. Вокруг не было никого; уже несколько раз объявили о том, что музей закрывается — и посетители разошлись. На дальнем конце этого холла располагался наш зал с гадрозаврами. Стены его были выкрашены в жёлто-коричневые и золотые горизонтальные полосы — цвета песчаника в степях Альберты. У стен зала стояли три огромных стенда. Я остановился у среднего — утконосого динозавра, на табличке которого по-прежнему было написано «критозавр», хотя мы уже больше десяти лет знали, что — судя по всему — это грипозавр. Быть может, мой преемник сумеет найти необходимые время и средства, чтобы обновить надписи в галерее. Конкретно этот экспонат, найденный Парком в 1918-м, в первый полевой сезон КМО, был совершенно очарователен. Рёбра его по-прежнему были погружены в каменную матрицу, а затвердевшие сухожилия вдоль всего хвоста окаменели идеально.

Возник Холлус, и я начал рассказывать ему о том, что тела гадрозавров практически неотличимы друг от друга и что только наличие или отсутствие гребня на черепе, вкупе с его формой, позволяет отличить виды друг от друга. Но стоило мне приступить к основной теме, как в зал вошёл мальчуган лет двенадцати. Он вошёл с противоположной стороны, обогнув тускло освещённую диораму моря мелового периода. Мальчик был белым, но у его глаз были «монгольские складки», а челюсть отвисала, так что изо рта высовывался кончик языка. Он ничего не сказал, лишь уставился на форхильнорца.

— «При» «вет», — сказал Холлус.

Мальчик улыбнулся, очевидно, обрадованный тем, что инопланетянин заговорил.

— Привет, — ответил он нам, медленно и старательно.

Запыхавшаяся женщина выскочила из-за угла, присоединяясь к нашей компании в зале гадрозавров. Увидев Холлуса, она негромко вскрикнула и торопливо подбежала к мальчику, чтобы взять его за мягкую пухлую руку.

— Эдди! — воскликнула она. — Я всё вокруг обегала, пока тебя искала.

Она повернулась к нам и добавила:

— Простите, если он вам помешал.

— «Нис» «коль» «ко», — ответил Холлус.

Снова зазвучал голос администратора:

— Дамы и господа, музей закрыт. Убедительно просим всех посетителей немедленно пройти к главному выходу…

Женщина потащила Эдди за собой. Всю дорогу через галерею Динозавров мальчик, не отрываясь, смотрел на нас через плечо.

Холлус повернулся ко мне и сказал:

— Этот ребёнок выглядит иначе, чем остальные дети. Мне такие не попадались.

— У него синдром Дауна, — объяснил я. — Он замедляет умственное и физическое развитие.

— Что является причиной?

— Наличие дополнительной двадцать первой хромосомы. Все хромосомы должны идти парами, но иногда вклинивается третья.

Холлус шевельнул стебельками глаз:

— У нас имеется сходное заболевание, хотя его почти всегда диагностируют заранее, ещё при беременности. В нашем случае пара хромосом формируется без теломеров на концах; две нити на этом конце соединяются, и хромосома получается вдвое длиннее обычного. Результат — полная потеря языковой способности, сложности в пространственном восприятии и ранняя смерть.

Он помолчал и добавил:

— Всё же упорство жизни поражает. Удивительно, что настолько мощный фактор, как целая дополнительная хромосома или соединение двух хромосом в одну не мешает организму функционировать.

Холлус посмотрел вслед мальчику, которого уже не было видно.

— Этот ребёнок, — спросил он, — его жизнь тоже будет короткой?

— По всей видимости, да. У синдрома Дауна есть такое свойство.

— Печально, — сказал Холлус.

Некоторое время мы простояли в молчании. У стены зала имелся небольшой альков, в котором проигрывалась древняя презентация о том, как образуются окаменелые останки динозавров и как их извлекают из земли. Естественно, эту звуковую дорожку я слышал миллион раз. В конце концов она подошла к концу, и, поскольку после этого никто не нажал на большую красную кнопку, Холлус и я сейчас оказались в полной тишине, в компании одних скелетов.

— Холлус, — наконец произнёс я.

Форхильнорец вновь обратил внимание на меня:

— Что?

— Сколько… На сколько вы ещё планируете здесь задержаться? То есть, я хочу сказать — в течение какого времени тебе будет нужна моя помощь?

— О, прошу прощения, — ответил Холлус. — Я веду себя бесцеремонно. Если отнимаю у тебя слишком много времени, просто скажи — и я уйду.

— Нет, нет, нет! Я имел в виду вовсе не это. Поверь, наша работа меня безумно радует! Просто… — сказал я и запнулся.

— Что? — спросил инопланетянин.

— Я должен тебе кое в чём признаться, — наконец, выдавил я.

— Слушаю.

Я глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

— Говорю тебе это, потому что у тебя есть право знать, — сказал я и опять умолк, не зная, какими словами продолжить разговор. — Знаю, когда ты появился в музее, ты просто спросил какого-нибудь палеонтолога — любого. Ты не спрашивал конкретно меня. Ты мог направиться в любой из музеев — в музей имени Фила Кюри в Тирреле, или в музей имени Майка Бретт-Сурмана в Смитсоновском институте. Они бы отдали всё, лишь бы ты очутился у них на пороге.

Я вновь умолк. Холлус терпеливо смотрел на меня.

— Прошу прощения. Должен был сказать тебе раньше, — сказал я. Глубоко вдохнул и задержал дыхание как можно дольше. — Холлус, я умираю.

Инопланетянин повторил это слово, словно при изучении английского он каким-то образом его упустил:

— Умираешь?

— У меня неизлечимый рак. Мне осталось жить несколько месяцев.

Холлус немного помолчал. Затем из левой речевой щели у него вырвался звук «Я…», но больше ничего. В конце концов, он всё же заговорил:

— Допустимо ли в таких обстоятельствах выражать сожаление?

Я кивнул.

— «Мне» «очень» «жаль», — сказал он. И через несколько секунд добавил: — Моя мать умерла от рака; это ужасная болезнь.

Определённо, с этим не поспоришь.

— Знаю, тебе предстоит ещё много узнать, — сказал я. — Если ты предпочтёшь работать с кем-то другим, я тебя пойму.

— Нет, — сказал Холлус. — Нет. Мы одна команда.

У меня сжалось в груди.

— Спасибо, — сказал я.

Холлус ещё несколько мгновений смотрел на меня, а затем указал жестом на гадрозавров у стены — причину, по которой мы сюда пришли.

— Том, прошу, — сказал он, впервые назвав меня по имени, — давай продолжим работу.

13

Всякий раз, встречая новую форму жизни, я пытался представить её предшественников; наверное, это можно счесть профессиональным заболеванием. То же случилось со мной, когда Холлус наконец-то представил меня одному из вридов. Вриды, очевидно, довольно застенчивы, но я настоял на встрече с представителем этой расы как части платы за изучение наших коллекций.

Для этой встречи мы воспользовались конференц-залом на пятом этаже Кураторской; как и раньше, для записи происходящего были установлены видеокамеры. Я поместил голографический проектор на длинный стол из красного дерева, рядом с микрофоном. Холлус пропел в него что-то на своём языке, и в зале внезапно материализовался второй инопланетянин.

Люди, как известно, произошли от рыб; наши руки изначально представляли собою грудные плавники (а пальцы — кости, придающие этим плавникам жёсткость), а ноги развились из брюшных плавников.

Вриды, как и мы, почти наверняка произошли от водных организмов. У стоящего передо мною представителя этой расы имелись две ноги. В отличие от нас, у него были четыре руки, выходящие из верхней части туловища на равном расстоянии друг от друга; само туловище имело вид перевёрнутой груши. Но четыре руки врида, возможно, развились не только из грудных плавников, но также из асимметричных спинного и брюшных плавников. Эти древние грудные плавники, видимо, имели четыре способных затвердеть отростка, поскольку на левой и правой руках были по четыре пальца — по два «средних» и по два противопоставленных друг другу «больших». На передней руке, судя по всему, развившейся из брюшного плавника, было девять пальцев. А на задней, которую я счёл произошедшей из спинного плавника, оказалось шесть толстых пальцев.

У врида не было головы, а также — насколько я мог судить — ни глаз, ни носа. По всей окружности верхней части туловища шла блестящая чёрная полоска; я понятия не имел, в чём её функция. И ещё по обе стороны передней и задней рук были области, где кожный покров шёл довольно мудрёными складками — я предположил, что это могут быть уши.

Кожу врида покрывал материал, который на Земле развился у многих видов пауков, насекомых, всех млекопитающих, некоторых птиц и даже у некоторых древних рептилий: волосы. Красновато-коричневый волосяной покров толщиной с сантиметр покрывал большую часть туловища врида и его руки до локтей; нижняя часть туловища, бёдра и ноги были обнажены — кожа была голубовато-серая и… кожистая.

Единственный предмет одежды, который носил врид, представлял собою широкий ремень, опоясывающий нижнюю часть туловища; его поддерживали бугристые бёдра существа. Он напомнил мне пояс Бэтмена, поскольку был того же ярко-жёлтого цвета и на нём было нечто вроде кармашков. Впрочем, в отличие от пояса Бэтмена, вместо эмблемы летучей мыши на пряжке врида красовался яркий красный кружок.

— Томас Джерико, — произнёс Холлус, — это Т-кна.

— Привет, — сказал я. — Добро пожаловать на Землю.

Вриды, как и люди, использовали для еды и разговора одно и то же отверстие; рот скрывался в углублении в верхней части туловища. В течение нескольких секунд Т-кна производил звуки, напоминающие перекатывания камушков в барабане сушилки. Когда рот прекратил движения, настала краткая пауза, после чего из пояса существа раздался глубокий синтетический голос. Он произнёс:

— Одно живое говорит как будто от неживого?

Озадаченный словами врида, я посмотрел на Холлуса и переспросил:

— Живой от неживого?

Форхильнорец щёлкнул глазами:

— Он выражает удивление тем, что ты приглашаешь его на планету. Вриды не отожествляют свой вид со всей планетой. Лучше поприветствуй его от имени человечества.

— Ага, — сказал я, поворачиваясь к вриду. — Как человек, я приветствую тебя.

Новые перекаты камней в сушилке, и вновь слова синтетического голоса:

— А если бы ты не был человеком, ты всё равно приветствовал бы меня?

— Э-э-э…

— Правильный ответ — да, — подсказал Холлус.

— Да, — сказал я.

Врид снова заговорил на своём языке, после чего компьютер перевёл его слова:

— Засим остаюсь я поприветствован и обрадован быть здесь, то есть здесь, и здесь, то есть там.

Холлус качнул туловищем вверх-вниз:

— Он имеет в виду интерфейс виртуальной реальности. Он рад здесь находиться, но при этом уточняет, что в данный момент он по-прежнему остаётся на борту корабля.

— Само собой, — согласился я. Меня почти пугала необходимость заговорить снова. — Как ты… э-э-э… Как прошёл полёт до Земли — хорошо?

— Что ты подразумеваешь под термином «хорошо»? — спросил синтетический голос.

Я опять посмотрел на Холлуса.

— Он знает, что вы используете слово «хорошо» во множестве значений. Например, если это правильно с точки зрения морали, если это доставляет удовольствие или является дорогим.

— Дорогим? — удивился я.

— Хороший фарфор, — привёл пример Холлус. — Хорошие украшения.

Этот проклятый инопланетянин знал мой язык лучше меня! Я вновь перенёс внимание на врида:

— Я хочу сказать, был ли твой полёт приятен?

— Нет, — ответил он.

Холлус снова пришёл мне на помощь:

— Продолжительность жизни вридов — примерно тридцать земных лет. Поэтому во время полёта они предпочитают находиться в анабиозе, с искусственно заторможенным метаболизмом.

— А, — сказал я. — Значит, полёт не был неприятен — он просто его не сознавал, верно?

— Именно.

Я попытался придумать, что сказать ещё. После стольких дней с моим другом-форхильнорцем я уже свыкся с тем, что разговор с инопланетянином идёт свободно.

— Итак… э… Как тебе здесь нравится? Что ты думаешь о Земле?

— Много воды, — ответил врид. — Крупная луна, эстетически приятная. Хотя воздух слишком влажный; неприятно жаркий.

Вот теперь уже что-то; по крайней мере, я понял его слова. Но если он считает воздух в Торонто жарким и влажным уже сейчас, визит сюда в августе будет для него подвигом.

— Тебя интересуют окаменелости, как Холлуса?

Опять перекатывание камней, и слова:

— Всё очаровывает.

Я немного помолчал, раздумывая, стоит ли задавать следующий вопрос. Но затем решил — почему нет?

— Ты веришь в Бога? — спросил я.

— Ты веришь в песок? — ответил вопросом врид. — Ты веришь в электромагнетизм?

— Он говорит «да», — пояснил Холлус, стараясь помочь. — Вриды часто говорят риторическими вопросами, но у них нет понятия сарказма, поэтому не стоит обижаться.

— Куда важнее, Бог ли в меня верит, — сказал Т-кна.

— Что ты хочешь сказать? — спросил я.

От диалога у меня начала болеть голова.

Казалось, врид тоже пытается найти нужные слова; его рот работал, но из него не исходило ни звука. В конце концов снова послышались звуки его речи, и переводчик заговорил:

— Бог наблюдает; волна схлопывается. Избранники Бога — те, чьё существование он/она/оно делает действительными наблюдением.

Эту часть я мог расшифровать даже без перевода Холлуса. Квантовая физика утверждает, что события становятся реальностью лишь после того, как их пронаблюдало мыслящее существо. Это всё прекрасно и здорово, но фишка-то вот в чём: откуда взялось первое реальное событие? Некоторые люди истолковывали это требование квантовой физики в качестве аргумента в пользу существования наблюдателя, который был здесь с начала времён.

— А, — сказал я.

— Много возможных будущих, — произнёс Т-кна, загибая все пальцы одновременно, словно стараясь показать множество вариантов. — Из всего, что возможно, он/она/оно выбирает наблюдать одно.

Я понял и это — но понимание меня ошарашило. Когда «Дип Блю» побил в шахматы Гарри Каспарова, компьютер сумел это проделать просмотром всех возможных позиций не только на следующем ходу, но также и через один ход, и ещё через один — и так далее.

Если бы Бог существовал, видел ли бы он все возможные ходы для своих фигур? Видит ли он сейчас, что я могу шагнуть вперёд, или кашлянуть, или почесать задницу — или произнести что-нибудь эдакое, что навсегда испортит отношения между расами людей и вридов? Видит ли он одновременно маленькую девчушку в Китае, которая может пойти влево или вправо, а может и поднять голову, чтобы посмотреть на Луну? Видит ли он также старика в Африке, который может дать юнцу добрый совет, способный навсегда изменить его жизнь… а может не дать, позволяя мальчугану самому во всём разобраться?

Можно легко продемонстрировать, что при выборе из множества возможностей Вселенная действительно разделяется — как минимум на кратчайшие мгновения: единичные фотоны взаимодействуют со своими копиями в альтернативных вселенных, одновременно проходя через несколько щелей и давая на выходе картину интерференции. Такое поведение фотонов — не признак ли это размышлений Бога, не призрачные ли свидетельства того, что Он размышляет о всех возможных вариантах будущего? Видит ли Бог все возможные действия для всех разумных форм жизни — шести миллиардов людей, восьми миллиардов форхильнорцев (как сказал однажды Холлус), пятидесяти семи миллионов вридов… плюс, возможно, бесчисленных видов прочих разумных существ во Вселенной? Проводит ли он вычисления в игре, настоящей игре «Жизнь» — по всем допустимым вариантам ходов за каждого игрока?

— Ты хочешь сказать, — заговорил я, — что Бог мгновение за мгновением выбирает, какую из реальностей он хочет наблюдать в данный момент? И этим своим наблюдением создаёт реальное прошлое — шаг за шагом, мгновение за мгновением?

— Таким обязано быть сущее, — прозвучали в ответ переведённые для меня слова.

Я посмотрел на чужеродного многопалого врида и объёмистого паукообразного форхильнорца, стоящих рядом со мною, безволосой (сегодня более чем когда-либо) двуногой обезьяной. И поневоле задался вопросом — доволен ли Бог ходом своей игры.

— А теперь, — сказал Т-кна через переводчика, — взаимность вопросительности.

Его очередь задавать вопросы. Что же, всё честно.

— Будь моим гостем, — сказал я.

Складки на коже по обе стороны от передней руки задёргались вверх и вниз. Мне почудилось, что это «пожатие ушей» было для вридов чем-то вроде фразы «прошу прощения?».

— Я хочу сказать, давай. Задавай свой вопрос.

— То же самое, наоборот, — сказал врид.

— Он хочет спросить… — заговорил было Холлус.

— Он хочет знать, верю ли я в Бога? — сказал я, распознав, что врид обернул мой же вопрос против меня. И, немного помолчав, ответил: — Я верю вот во что: если Бог существует, ему или ей абсолютно всё равно, что происходит с кем-либо из нас.

— Ты ошибаешься, — заявил Т-кна. — Ты должен строить свою жизнь на стержне существования Бога.

— Э-э-э… А конкретнее — что под этим подразумевается?

— Необходимость отдать половину бодрствования попыткам поговорить с ним/ней/ним.

Холлус подогнул четыре передние ноги, так что его туловище склонилось ко мне.

— Теперь ты понимаешь, почему вы нечасто видите вридов? — негромко спросил он.

— Есть люди, которые проводят в молитвах не меньше времени, но я не один из них.

— Молитва это не есть, — донеслось из переводчика. — От Бога нам не нужно ничего материального; мы просто хотим поговорить с ним/ней/ним. То же должен делать ты. Только глупцы не проводят много времени в попытках связаться с Богом, чьё существование доказано.

Я встречал евангелистов и раньше — куда чаще, чем положено по справедливости: мои публичные лекции по эволюции зачастую приводили их в ярость. Когда я был помоложе, я время от времени ввязывался с ними в споры, но сейчас я по обыкновению лишь вежливо улыбался и отходил прочь.

Но сейчас Холлус ответил за меня:

— У Тома рак.

Я почувствовал вспышку раздражения; мне казалось, Холлус сохранит это в тайне. Хотя, с другой стороны, медицинские вопросы могли быть тайной лишь у людей.

— Скорбно, — произнёс Т-кна.

При этом он коснулся пряжки на ремне с красным кружком на ней.

— Множество искренне верующих людей погибли ужасной смертью от рака и других болезней. Как ты это объяснишь? Чёрт, да как вообще ты объяснишь само существование рака? Что же это за бог, который создал такую болезнь?

— Может, он/она/оно не создавало его, — произнёс глубокий голос переводчика. — Рак мог возникнуть спонтанно в одном или многих возможных мгновениях. Но будущее не случается разом. Также нет бесчисленного множества возможностей, из которых Бог может выбирать. Конкретная версия реальности, в которой появился рак, хотя и нежелательный, обязана содержать что-то сильно желательное.

— Значит, ему пришлось принять хорошее с плохим? — спросил я.

— Постижимо, — сказал Т-кна.

— По мне, так это звучит не больно-то по-божески, — заметил я.

— Люди уникальны в своей вере о всемогуществе и всеведении. Истинный Бог не есть форма идеала; он/она/оно реально — а, следовательно, по определению несовершенно. Лишь абстракция может быть свободна от недостатков. И, раз Бог несовершенен, будут страдания.

Мне пришлось признать — замечание интересное. Врид испустил очередную порцию каменных звуков и, после небольшой паузы, переводчик заговорил снова:

— Форхильнорцев удивило, что мы развили науку космологию. Но мы всегда знали о возникновении и разрушении виртуальных частиц в том, что вы называете вакуумом. Подобно заблуждению о Боге — совершенстве, заблуждение о совершенном вакууме мешало вашей космологии. Ведь утверждать, что вакуум — ничто, и что это ничто реально — то же самое, что говорить, что существует нечто такое, что есть вообще ничего. Нет совершенных вакуумов; нет совершенного Бога. И твои страдания требуют не больших объяснений, чем эти неизбежные несовершенства.

— Но несовершенства объясняют лишь, почему начинаются страдания, — сказал я. — Как только Бог узнал о том, что кто-то страдает, и если он в силах прекратить страдания… очевидно, будучи моральным существом, он должен был это сделать.

— Если Бог действительно знает о твоей болезни и не сделал ничего, — произнёс Т-кна синтезированным компьютерным голосом, — тогда иные соображения диктуют ему/ей/ему, чтобы он позволил ей течь своим чередом.

Для меня это оказалось чересчур.

— Да будь ты проклят! — рявкнул я. — Меня рвёт кровью. Мой шестилетний мальчуган напуган до смерти — и ему придётся расти без отца. У меня жена, которая станет вдовой до следующего лета. Так какие такие соображения вообще могут всё это перевесить?

Врид казался возбуждённым. Он подогнул ноги, словно готовый бежать — судя по всему, инстинктивная реакция на угрозу. Но, разумеется, его здесь не было; сейчас он находился на борту корабля-матки в полной безопасности. Спустя пару мгновений он успокоился.

— Твоё желание прямого ответа? — спросил Т-кна.

Я с шумом выдохнул, пытаясь успокоиться; у меня совсем вылетело из головы, что ведётся съёмка, и теперь я чувствовал себя довольно смущённым. Полагаю, вряд ли бы я победил в конкурсе на лучшего посланника Земли. Я бросил взгляд на Холлуса. Стебельки его глаз перестали колебаться; я замечал это раньше в моменты, когда он пугался — вспышка моего гнева расстроила и его.

— Прошу прощения, — сказал я, после чего глубоко вдохнул и медленно выдохнул. И, кивнув, сказал: — Да, я хочу честного ответа.

Врид развернулся на 180 градусов, так что теперь его спина была обращена ко мне — только сейчас мне впервые удалось увидеть его заднюю руку. Позднее я узнал, что если врид поворачивается к тебе спиной, это означает — он собирается высказать что-то с особой искренностью. На его жёлтом ремне была совершенно идентичная пряжка и со стороны спины. Сейчас он притронулся к ней рукой.

— Это символизирует мою религию, — сказал он. — Галактика крови — галактика жизни.

И, немного помолчав, заговорил снова:

— Если Бог не создал рак намеренно, тогда обвинять его/её/его в существовании болезни несправедливо. И если он/она/оно создало его, значит он/она/оно сделало это потому что так было необходимо. Твоя смерть может не иметь никакой цели ни для тебя самого, ни для твоей семьи. Но, если она действительно для чего-то нужна в планах Создателя, ты должен быть признателен: вне зависимости от той боли, которую ты можешь испытывать, ты часть чего-то такого, что имеет значение.

— Я не чувствую себя признательным, — ответил я. — Чувствую себя проклятым.

Тут врид сделал что-то удивительное. Он развернулся и вытянул вперёд девятипалую руку. Кожу начало покалывать, когда силовые поля, представляющие руку аватара, вошли с ней в соприкосновение. Девять пальцев слегка сдавили мою руку.

— Поскольку твой рак — неизбежность, — произнёс синтезированный голос, — возможно, тебе станет легче, если ты поверишь в то, чему верю я, чем в то, чему веришь ты.

На это я не нашёл подходящего ответа.

— А сейчас, — заключил Т-кна, — я обязан удалиться; время настало для новой попытки поговорить с Богом.

Проекция врида закачалась и исчезла.

Я же просто покачнулся.

14

Воссоздавая события…

За полгорода от Королевского музея Онтарио, на берегу озера Онтарио, в блеклом номере мотеля, Кутер Фолзи забился в кресло. Он обхватил колени и негромко постанывал:

— Этого не должно было случиться, — повторял он снова и снова, словно мантру, молитву. — Этого не должно было случиться.

Фолзи было двадцать шесть. Он был худым блондином с «ёжиком» на голове. В своё время его зубы требовали ортодонтические скобы, но так их и не получили.

Джей-Ди Эуэлл сидел на кровати лицом к Фолзи. Он был на десять лет старше Кутера, лицо осунулось, на голове были длинные тёмные волосы.

— Послушай меня, — мягко сказал он. И затем, более резко: — Слушай меня!

Фолзи поднял голову, глаза его покраснели.

— Вот, — сказал Эуэлл. — Так-то лучше.

— Он мёртв, — выдавил Фолзи. — Мужик сказал это по радио: доктор мёртв.

Эуэлл пожал плечами:

— Око за око, так ведь?

— Я не хотел никого убивать, — сказал Фолзи.

— Знаю. Но этот доктор, он выполнял работу Сатаны. Ты же всё знаешь, Кутер. Бог тебя простит.

Казалось, Фолзи призадумался над этими словами.

— Думаешь?

— Ну конечно! — сказал Эуэлл. — Ты и я, мы помолимся за Его прощение. И Он дарует его нам, ты же знаешь, что Он так и сделает!

— А что будет, если они нас здесь поймают?

— Никто нас не поймает, Кутер. Об этом не переживай.

— Когда мы сможем вернуться? — спросил Фолзи. — Мне за границей не нравится. Приехать в Буффало — уже скверно, но, по крайней мере, это были Штаты. Если нас поймают, кто знает, что с нами сделают канадцы. Может, они вообще никогда не отпустят нас домой.

Эуэлл подумал было сказать, что в Канаде, по крайней мере, нет высшей меры, но решил, что не стоит. Вместо этого произнёс:

— Пока что мы не можем пересечь границу, не время. Ты слышал новости: они уже поняли — это те же парни, которые подорвали клинику в Буффало. Будет лучше, если мы побудем здесь.

— Я хочу домой, — пожаловался Фолзи.

— Верь мне, — сказал Эуэлл. — Будет лучше, если мы пробудем ещё какое-то время.

Он помолчал, раздумывая — не пора ли затронуть ещё одну тему. И сказал:

— Кроме того, здесь нам предстоит ещё одна работёнка.

— Я не хочу никого убивать, больше нет! Я этого не сделаю — не могу сделать, Джей-Ди! Просто не могу.

— Знаю, — ответил Эуэлл. Он протянул руку, чтобы потрепать Фолзи по плечу. — Знаю. Но тебе и не придётся, я обещаю.

— Ты этого не знаешь, — сказал Фолзи. — Ты не можешь быть в этом уверен.

— О нет — ещё как могу! На этот раз тебе не нужно бояться, что ты кого-то грохнешь. Сейчас наша цель — уже мёртвые.

* * *

— Ну, этот разговор — полнейший провал, — сказал я, поворачиваясь к Холлусу после того, как врид испарился из конференц-зала.

Стебельки глаз Холлуса затрепетали:

— Теперь ты понимаешь, почему мне так нравится с тобой разговаривать, Том. По крайней мере, я могу тебя понять.

— Похоже, голос Т-кна переводил компьютер.

— Да, — сказал Холлус. — Вриды не говорят линейным, последовательным образом. Скорее, они сплетают слова в сложную структуру, которая для нас абсолютно неинтуитивна. Компьютер дожидается окончания фразы, а потом пытается расшифровать её значение.

Я немного об этом поразмыслил:

— Как в речевых ребусах? Знаешь, в тех, где мы можем написать «он, он сам», а расшифровываем это как слово «он» рядом со словосочетанием «он сам». И читается это как «он вышел из себя» — что метафорически означает «он находится в состоянии чрезвычайного возбуждения или волнения».

— С такими ребусами мне сталкиваться не приходилось, но — да, думаю, они в чём-то это напоминают, — согласился Холлус. — Впрочем, в речи вридов запрятаны куда более сложные мысли и взаимоотношения между словами куда замысловатее. Чувствительность к контексту для вридов чрезвычайно важна; слова означают совершенно разные вещи, в зависимости от того, где их ставят. А ещё у них в языке полным-полно синонимов, означающих в точности одно и то же, но в каждый конкретный момент времени применять допустимо только одно. У нас ушли годы на то, чтобы научиться вербально общаться с вридами; лишь несколько форхильнорцев — и я не один из них! — могут общаться с ними без помощи компьютера. Но, даже если отставить в сторону структуры синтаксиса, вриды отличаются от людей и форхильнорцев. Они фундаментально мыслят иначе, чем мы.

— А что в их мышлении такого особенного? — спросил я.

— Ты обратил внимание на их персты? — спросил Холлус.

— На пальцы? Да. Я насчитал двадцать три.

— Ты их насчитал, всё верно, — сказал форхильнорец. — Мне тоже пришлось это сделать при первой встрече с вридом. Но вриду не пришлось бы считать — он бы просто знал, что их двадцать три.

— Ну, ведь это его пальцы… — сказал я.

— Нет-нет, я о другом. Ему бы не пришлось считать, поскольку он может ощущать этот уровень количественного множества с одного взгляда, — пояснил Холлус и покачал туловищем. — Поразительно, но, в отличие от тебя, сфера человеческой психологии меня интересовала особо… хотя я не могу считать себя профессионалом…

Он опять немного помолчал и добавил:

— Вот и ещё одна не-вридовская концепция: идея о том, чтобы иметь особую область деятельности.

— В том, что ты говоришь, смысла не больше, чем в речи Т-кна, — покачав головой, заметил я.

— Ты прав; прошу прощения. Позволь мне попытаться сформулировать это по-другому. Я изучаю человеческую психологию — настолько, насколько это возможно по радио- и телевизионным передачам. Ты сказал, что насчитал у Т-кна двадцать три пальца, и вне всяких сомнений, так это и есть. Ты внутренним голосом проговаривал самому себе «один, два, три», и так далее, и так далее, вплоть до двадцати трёх. И, если ты в чём-то похож на меня, тебе, по всей видимости пришлось пересчитать ещё раз, чтобы убедиться в правильности подсчёта.

Я кивнул; всё так и было.

— Хорошо. Теперь допустим, я показываю тебе один объект — скажем, один камень. В этом случае тебе не нужно было бы его считать, ты бы просто ощущал его количественное множество и просто знал бы, что это один объект. То же самое относится к двум объектам. Ты бросаешь взгляд на пару камней и без какой-либо обработки уже знаешь, что их два. То же самое относится к трём, четырём или пяти предметам — если ты обычный человек. Лишь начиная с шести или более предметов ты начинаешь их по-настоящему подсчитывать.

— Откуда ты это знаешь?

— Смотрел передачу на канале «Дискавери».

— Ну, хорошо. А как это вообще определили?

— Проводились тесты по скорости подсчёта объектов. Если тебе показать один, два, три, четыре или пять предметов, ты ответишь на вопрос о количестве примерно за одно и то же время. Лишь начиная с шести предметов это время возрастает, и с каждым дополнительным предметом необходимое для подсчёта время возрастает на одну и ту же величину.

— Понятия об этом не имел, — признался я.

— Живи и учись, — сказал Холлус. — Представители моего вида обычно ощущают количественное множество вплоть до шести — лишь немногим больше вашего. Но вриды в этом отношении разбивают нас в пух и прах: типичный врид может ощущать количественное множество вплоть до сорока шести, хотя некоторые их представители способны и на большее, вплоть до шестидесяти девяти.

— Правда? Но что будет, если предметов станет больше? Им придётся считать их все, начиная с первого?

— Нет. Вриды не могут считать. Они в буквальном смысле не знают, как это делается. Либо они ощущают количество, либо нет. У них имеются различные слова для чисел от одного до сорока шести, а большие числа они просто-напросто называют словом «много».

— Но ты же только что сказал, что некоторые из них могут ощущать и большие числа?

— Верно, могут. Но они не могут выразить их словами; у них для этого недостаёт словарного запаса. Те вриды, которые могут ощущать большие числа, очевидно, обладают определённым преимуществом. Они могут, скажем, предложить обменять пятьдесят два одомашненных животных на сорок восемь таких же, и другой врид, менее способный, не будет иметь возможности оценить честность сделки. Священники-вриды почти поголовно более талантливы в этом отношении.

— Настоящие кардиналы[2] от церкви, — произнёс я.

Холлус оценил шутку. Стебельки глаз мелко задрожали, и он сказал:

— В точку!

— Как ты думаешь, почему они так и не разработали систему подсчёта?

— Наши мозги проявляют лишь те способности, которые дала эволюция. У наших — моего и твоего — предков были реальные, потребные для выживания преимущества в том, чтобы иметь способ подсчёта больше пяти или шести: если семеро сердитых соплеменников блокируют путь влево, а восемь вправо, твои шансы на удачу, сколь бы ни были малы, всё равно лучше с левой стороны. Если в твоей группе десять человек (включая тебя самого), и ты занят сбором фруктов, тебе лучше вернуться с десятью штуками, а не то ты наживёшь врага. На самом деле, если ты принесёшь всего девять фруктов, тебе, скорее всего, придётся распроститься со всеми ими для того, чтобы умиротворить остальных — получится, что ты потратил силы без какой-либо пользы для себя.

Холлус сделал еле заметную паузу и продолжил:

— Но вриды почти никогда не собираются в постоянные группы более чем в двадцать — или около того — индивидуумов. Такие числа они ощущают целостно. А если с одной стороны у тебя сорок девять врагов, а с другой — пятьдесят, разница несущественна; ты в любом случае обречён. Если воспользоваться человеческой метафорой, можно сказать, что природа сыграла с вридами злую шутку. У вас десять пальцев, и это отличное число: оно прекрасно работает в математике, поскольку является чётным и может разделяться на половинки, пятые и десятые доли; кроме того, десять — сумма первых четырёх натуральных чисел: один плюс два плюс три плюс четыре равно десяти. У нас, форхильнорцев, в этом отношении тоже всё хорошо. Мы считаем, топая ногами, а их у нас шесть — тоже чётное число, подразумевающее половины, третьи и шестые доли. Шестёрка — сумма первых трёх натуральных чисел: один плюс два плюс три равно шесть. Опять-таки, ментальный базис для математики. Но у вридов двадцать три пальца, а двадцать три — простое число, которое не позволяет разделить его на целые доли, кроме как на двадцать три… слишком большой делитель для большинства реальных задач. И это число не является суммой последовательных натуральных чисел: такими суммами семи и восьми чисел являются двадцать один и двадцать восемь. С пальцами как у них, вриды просто не превратили счёт в раздел математики, как мы.

— Потрясающе, — сказал я.

— О да, — согласился Холлус. — И больше того: ты наверняка обратил внимание на глаз Т-кна.

Это замечание меня удивило:

— Вообще-то, нет. Мне показалось, у него вообще нет глаз.

— Глаз у него есть, и ровно один — влажная чёрная полоска в верхней части туловища. Это один длинный глаз, который даёт полный 360-градусный обзор. Потрясающая структура: сетчатая оболочка глаза выложена фоточувствительными пластинками. Они чрезвычайно быстро осциллируют между прозрачностью и непрозрачностью. Эти пластинки сложены в стопочки толщиной больше сантиметра, что даёт резкие изображения на всех фокусных расстояниях одновременно.

— В истории Земли глаза развивались дюжины раз, — сказал я. — Насекомые и головоногие, устрицы и позвоночные и многие другие животные — у всех у них глаза развивались независимо друг от друга. Но мне не доводилось слышать о таком типе строения.

— Нам тоже — пока мы не повстречали вридов, — ответил Холлус. — Но структура их глаза также сказывается на том, как они думают. Чтобы ещё немного поговорить о математике, представь базовую модель для всех цифровых компьютеров, которые построены людьми или форхильнорцами; это модель, которую вы называете машиной Тьюринга — если верить документальному фильму на канале Пи-Би-Эс.

Машина Тьюринга — просто бесконечно длинная бумажная лента, разделённая на квадратики, к которой подходит печатающая/стирающая головка, которая может передвигаться влево и вправо, а может оставаться неподвижной и при этом может либо печатать в клетке символ, либо стирать уже имеющийся. Программируя перемещения и действия для печатающей/стирающей головки, можно решить любую вычислимую задачу. Я кивнул, чтобы Холлус мог продолжать.

— Глаз врида видит полную круговую панораму, и ему не требуется фокусироваться — все объекты всегда видны с одинаковой чёткостью. И люди, и форхильнорцы — мы пользуемся словами «сконцентрироваться» и «сфокусироваться» для привлечения внимания и для акта размышления; ты концентрируешься на проблеме, фокусируешься на решении задачи. Но не вриды; они ощущают мир целостно, поскольку психологически неспособны на чём-либо сфокусироваться. О, разумеется, они могут расставлять приоритеты в интуитивном смысле: хищник в непосредственной близости гораздо важнее полоски травы в отдалении. Но машина Тьюринга основывается на типе мышления, который им чужд: печатающая головка располагается там, где сконцентрировано внимание, а операция находится в фокусе. Вриды так и не разработали цифровые компьютеры. Однако у них имеются компьютеры аналоговые; они умело применяют их как для эмпирического моделирования явлений, так и для понимания того, какие факторы входят в модель — но при этом вриды не могут предложить математическую модель. Иными словами, они могут предсказывать без объяснений — их логика интуитивна, а не дедуктивна.

— Просто поразительно, — заметил я. — Я всегда склонялся к мысли, что если у нас и найдётся что-нибудь общее с другими разумными существами, так это будет именно математика.

— Мы тоже так считали. И, конечно, из-за отсутствия математики вриды кое в чём оказались в невыгодном положении. У них не было радио — потому-то, несмотря на ваши прослушивания Дельты Павлина проектом SETI, вы так и не обнаружили их цивилизацию. Мой народ был просто ошарашен, когда в их систему вошёл наш первый межзвёздный корабль и нашёл там технологическую цивилизацию.

— Ну, может быть, вриды на самом деле не являются разумными? — предположил я.

— О, они разумны! На глине, которая покрывает чуть ли не всю их планету, они возвели прекраснейшие города. Для них городское планирование — форма искусства; вриды рассматривают всю метрополию как одно целое. Если честно, во многом отношении они куда разумнее нас. Э-э-э, ладно, возможно это слишком сильно сказано; позволь перефразировать — они иначе разумны. Ближе всего мы подходим к тому, чтобы иметь с вридами что-то общее, когда используем эстетику для оценки научных теорий. Мы с вами согласимся с тем, что более красивая теория, скорее всего, является правильной; мы ищем элегантность в том, как работает природа. Вриды разделяют с нами это отношение, но понимание того, что представляет собой красоту, свойственно им куда в большей степени. Это понимание позволяет им выделить одну из нескольких теорий как верную, без необходимости проверять её математически. Их чувство прекрасного, похоже, тоже как-то объясняет то, что они так хороши в вопросах, ставящих нас в тупик.

— Например?

— Таких как этика и мораль. В обществе вридов нет преступности, и они, как кажется, способны с лёгкостью разрешить самые трудные из моральных затруднений.

— Например? Какие прозрения у них имеются в области морали?

— Ну, — произнёс Холлус, — один из самых простых примеров: честь не нуждается в защите.

— Многие люди с этим не согласятся.

— Подозреваю, ни один из них при этом не находится в мире с самим собой.

Я поразмыслил над этим, а затем пожал плечами. Может быть, в этом он был прав.

— А ещё?

— Сам скажи. Дай пример морального затруднения, а я попытаюсь предположить, каким образом врид бы его разрешил.

Я почесал в затылке:

— Ну, хорошо… ладно, как насчёт такого? Мой брат Билл недавно женился во второй раз. Его новая жена Мэрилин, на мой взгляд, очень красивая…

— Вриды сказали бы, что ты не должен пытаться спариться с супругой брата.

Я рассмеялся:

— О, это я и так знаю! Но вопрос у меня другой. На мой взгляд, Мэрилин красива, но она довольно пухленькая — я бы даже сказал, пышная. И она не занимается фитнесом. Билл постоянно пристаёт к ней, чтобы она пошла в спортзал. А сама Мэрилин хочет, чтобы он прекратил её доставать и принял такой, какая она есть. А Билл говорит: «Знаешь, если я должен принять тебя такой, как ты есть, тогда ты должна принять моё желание изменить тебя! Ведь желание изменять людей — это неотъемлемая часть моего характера». Ты понимаешь? И, конечно, Билл утверждает, что абсолютно бескорыстен, что им движет лишь искренняя забота о здоровье Мэрилин, — выложил я и мгновение помолчал. — Стоит мне об этом задуматься, как у меня начинает болеть голова; мне так и хочется крикнуть: «Норман, координаты!».[3] — Я посмотрел на Холлуса и спросил: — Так кто из них прав?

— Никто, — моментально ответил тот.

— Никто? — повторил я.

— Именно. Это очень простая проблема, с точки зрения врида; поскольку они не занимаются математикой, они никогда не трактуют моральные проблемы как игру с нулевой суммой, в которой кто-нибудь обязательно выигрывает, а кто-то должен проиграть. Бог, как сказали бы вриды, желает, чтобы мы любили других такими, какими они есть, и при этом постарались помочь им реализовать свой потенциал — причём и то и другое должно происходить одновременно. На самом деле ключевое верование вридов заключается в том, что наша индивидуальная цель в жизни заключается в том, чтобы помочь остальным стать великими. Твоему брату не стоит выражать вслух своё недовольство избыточным весом супруги, но, пока он не достигнет этого идеала молчания, его жене следует игнорировать его выпады. Вриды говорят: наука игнорировать — один из высших путей к достижению внутреннего мира. С другой стороны, если ты находишься в любовных взаимоотношениях, и твой партнёр от тебя зависит, у тебя есть обязательства оставаться здоровым — пристёгиваться в машине ремнём, правильно питаться и так далее — в этом и заключается моральное обязательство Мэрилин перед Биллом.

Я нахмурился, пытаясь переварить ответ.

— Что ж, полагаю, в этом есть смысл, — сказал я. Не то, чтобы я мог придумать способ втолковать ответ Биллу или Мэрилин. — Ну ладно, а как насчёт чего-нибудь противоречивого? Ты читал ту статью в газете, о взорванном абортарии.

— Вриды сказали бы, что насилие — не решение.

— Совершенно согласен. Но по обе стороны проблемы абортов находится множество людей, не склонных к насилию.

— А что это за две стороны? — спросил Холлус.

— Мы называем их сторонниками «права на жизнь» и «права на выбор». Первые верят, что каждое зачатие имеет право на развитие, до логического завершения — родов. Вторые считают, что у женщины есть право самой контролировать свои репродуктивные процессы. Так кто из них прав?

Стебельки глаз Холлуса заколыхались с необычной скоростью.

— И опять, никто из них, — ответил он. И добавил: — Надеюсь, ты не обижаешься — я стараюсь никогда не критиковать твою расу. Но меня поражает, что у вас есть и тату-салоны, и абортарии. Первые — бизнес, посвящённый тому, чтобы перманентно изменить внешность — подразумевает, что люди могут предсказать, какими они захотят выглядеть через десятилетия. Вторые — институты по прерыванию беременности — предполагают, что люди могут изменять своё мнение за такой короткий срок, как несколько месяцев.

— Но ведь беременность зачастую непреднамеренна! Люди занимаются сексом, потому что им это нравится; они занимаются им и тогда, когда не хотят заводить детей.

— У вас нет методов контрацепции? Если нет, уверен — Лаблок сможет для вас что-нибудь придумать.

— Нет, нет! У нас много методов планирования семьи.

— Они эффективны? — спросил Холлус.

— Да.

— Они болезненны?

— Болезненны? Нет.

— Тогда вриды сказали бы, что аборт просто-напросто не является моральной проблемой, поскольку простые меры предосторожности могут устранить необходимость вообще его обсуждать, за исключением горстки необычных случаев. Если женщина может с лёгкостью сделать выбор не становиться беременной, то это правильное применение выбора. Если можно легко избежать моральной проблемы, вроде «когда дать старт жизни?», тогда почему бы этого не сделать?

— Но ведь есть же случаи насилия и инцеста.

— Инцеста?

— Секса внутри семьи.

— А-а-а. Ну, разумеется, бывают исключения. И, возможно, наилучший моральный урок, который мы получили от общения с вридами, заключается в том, что общие принципы не должны основываться на исключениях. Эта идея существенно упростила нашу юридическую систему.

— Ну ладно, так что делать в исключительных случаях? Как поступить в случае насилия, результатом которого стала беременность?

— Очевидно, в такой ситуации у женщины нет шанса заранее реализовать свои репродуктивные права через контрацепцию; поэтому ей очевидно должно быть позволено самой контролировать свои биологические процессы во всей той полноте, которую она желает иметь. В таких случаях аборт очевидно является приемлемым выбором; в остальных случаях метод контрацепции явно предпочтительнее.

— Но есть люди, которые считают, что контрацепция аморальна.

Глаза Холлуса на мгновение уставились друг на друга, прежде чем возобновить свои обычные покачивания.

— Вы, люди, из кожи вон лезете, лишь бы создать себе моральные проблемы. В применении контрацепции нет ничего аморального, — сказал он. — Но это лишь простейшие примеры образа мышления вридов. Когда мы переходим к более сложным проблемам, боюсь, их ответы не несут для нас большого смысла; они больше похожи на абракадабру — очевидно, наши мозги не настроены на то, чтобы по достоинству их оценить. Отделения философии в форхильнорских эквивалентах ваших университетов до нашей встречи с вридами обладали невысоким статусом; сейчас эти учебные заведения до предела загружены попытками расшифровать сложные мысли этой расы.

Я немного поразмыслил над этим и поинтересовался:

— И с разумом, приспособленным для этики и выявления скрытой красоты, вриды решили, что Бог действительно существует?

Холлус подогнул все шесть ног как в верхних, так и в нижних коленях:

— Да.

Знаете, я не слишком заносчив. Я не настаиваю, чтобы меня называли «доктор Джерико», и я пытаюсь держать личное мнение при себе. Тем не менее во мне всегда жило ощущение того, что я неплохо осознаю реальность, что у меня правильное видение мира.

И мой мир, даже до того, как по мне ударил рак, не включал в себя понятия Бога.

Но сейчас я встретил не одну, а две инопланетные формы жизни, двух различных существ с планет, более развитых, чем моя. И они оба верили, что Вселенная создана искусственно, что она несёт явные признаки разумного устройства. Почему это меня столь поразило? Почему я считал, что подобные мысли должны обязательно быть чуждыми для любого продвинутого существа?

С древних времён секрет философов состоял в следующем: мы знаем, что Бога нет — или же, если есть, он совершенно индифферентен к нашим личным делам, — но нельзя дать толпе об этом узнать. В самом деле, ведь именно страх Божьего гнева, угроза кары небесной и обещание рая на небесах держат в узде тех из нас, кто слишком недалёк и не способен самостоятельно проработать вопросы морали.

Но в продвинутой цивилизации, со всеобщей грамотностью и в условиях, когда все материальные нужды удовлетворены мощью технологий — разумеется, здесь каждый становится философом, и каждому открыта древняя, когда-то столь тщательно охраняемая, истина. Каждый знает, что Бог — лишь история, миф, что теперь мы можем отбросить всё притворство и избавиться от религии.

Конечно, можно находить радость в религиозных традициях — в церемониях, в связях с прошлым — без того, чтобы верить в Бога. В конце концов, как заметил один из моих друзей-евреев, Вторую мировую войну пережили только те евреи, которые были либо атеистами, либо пофигистами.

Но в действительности есть миллионы евреев, кто верит — действительно верит! — в Бога (или Б-га); в самом деле, извечный сионистский иудаизм сейчас шёл на спад, в то время как формальное следование обычаям всё ширилось. И миллионы христиан на всей планете сейчас верили в Святую Троицу из, как время от времени выдавали мои друзья-католики, Большого Папочки, Младшенького и Духа. Кроме того, следовало принять во внимание миллионы мусульман, считающие Коран божественным откровением.

Действительно, даже сейчас, на заре столетия, следующего за тем, в котором мы открыли ДНК, квантовую физику и ядерный распад, в котором изобрели компьютеры, космические корабли и лазеры, — даже сейчас девяносто шесть процентов населения планеты по-прежнему верило в высшие существа. И эта доля росла, а не падала.

Так всё же, почему меня так поразило, что Холлус верит в Бога? Потому ли, что представитель цивилизации, на столетие или два более продвинутой, чем моя собственная, не смог отбросить последние остатки древних суеверий? Даже если бы у него не было Великой Теории объединения, чтобы оправдать веру, — почему меня так удивило, что он не атеист?

Сталкиваясь с очевидно заблуждающимися креационистами, я никогда не задавался вопросом, прав я или нет. Подвергаясь нападкам фундаменталистов, я никогда не ставил под сомнение твёрдость своих убеждений. И всё же, всё же — теперь я встретил существ с иных звёздных систем… и тот факт, что они смогли прилететь и увидеть меня, а у меня такой возможности нет, делало совершенно очевидным, кто из нас выше по интеллекту.

И оказалось, что эти инопланетяне верят в то, во что я не верю с детства.

Верят в разумного Создателя, который сотворил Вселенную.

15

— На то, чтобы применить химиотерапию, у пациента есть две причины, — сказала нам с Сюзан Катарина Коль вскоре после постановки диагноза. — Во-первых, есть надежда на то, что она поможет излечить рак.

Она посмотрела на меня, затем на Сюзан, а потом снова перевела взгляд на меня:

— Том, я скажу вам начистоту: в вашем случае шансов на это мало. Рак лёгких редко бывает излечим.

— Тогда я не буду проходить химиотерапию, — тут же ответил я. — Не хочу страдать от неё остаток жизни.

Доктор Коль поджала губы.

— Разумеется, вы вольны принять такое решение, — сказала она. И кивнула Сюзан. — Вы оба. Но химиотерапию многие понимают не совсем правильно. Кроме того, она может утолять боль — и это вторая причина, по которой стоит рассмотреть этот вариант.

«Болеутоляющее?» — пошевелив только губами, беззвучно вопросил я.

Доктор Коль кивнула:

— Весьма вероятно, что в предстоящие месяцы вы будете испытывать сильные боли, Том. Химиотерапия может снизить их интенсивность, сократив опухоли в размерах.

— А вы что бы выбрали на моём месте? — спросил я.

Коль еле заметно пожала плечами:

— Будь вы в Штатах без медицинской страховки, так что за процедуры пришлось бы платить в полном объёме, возможно, вам стоило бы пойти на то, чтобы от них отказаться и жить с болью. Впрочем, я в любом случае прописала бы анальгетики, чтобы её облегчить. В случаях, когда у пациентов рак крупных клеток лёгких, я часто прописываю препарат, содержащий платину — а он довольно недёшев. Но, поскольку все процедуры будут оплачиваться страховой компанией, я бы посоветовала на них согласиться. Мы воспользуемся платиной в сочетании с винбластином, этопосидом или митомицином-Ц. Инъекции нужно будет делать в госпитале, но эти лекарства дают наибольший шанс в борьбе с раком лёгких.

— А что насчёт побочных эффектов? — спросил я.

— Возможна тошнота. Кроме того, могут выпасть волосы — частично или полностью.

— Я хочу продолжать работать как можно дольше, — заявил я.

— Химиотерапия в этом поможет; она не сможет сильно продлить вам жизнь, но зато сделает её более продуктивной.

К этому времени Рики ходил в школу на полный день, а у Сюзан была своя работа. Если бы я мог продолжать работать, хотя бы в течение нескольких месяцев, это было бы гораздо лучше, чем оставаться дома и нуждаться в постоянной заботе.

— Вовсе необязательно принимать решение прямо сейчас, — сказала доктор Коль. — Поразмыслите об этом.

Она дала нам для ознакомления несколько буклетов.

* * *

Холлус верил в Бога.

Т-кна верил в Бога.

А я?

— Может быть, меня вводит в ступор слово «Бог», — сказал я Холлусу, когда мы вернулись в кабинет. — Конечно, если ты хочешь предположить, что в ход земной эволюции вмешивались сторонние силы, я не могу сказать, что ты ошибаешься. В конце концов, ты же сам говорил — в этой части Галактики ещё три миллиарда лет назад находились разумные существа.

— Верно, раса с третьей планеты Эты Кассиопеи А.

— Это не те, кто взорвал свою луну?

— Нет — то была раса с первой планеты Мю Кассиопеи, в пяти с половиной световых годах от Эты Кассиопеи.

— Хорошо, хорошо. Значит, у обитателей Эты Кассиопеи — давай назовём их этанцами — три миллиарда лет назад была технологическая цивилизация. В то время жизнь на моей планете только начиналась. Этанцы, конечно, могли здесь побывать.

— Ты говоришь об очень больших промежутках времени, — заметил Холлус. — Ведь ты же раньше сказал, что три миллиарда лет назад жизнь на Земле просуществовала уже восемьсот миллионов лет, а то и весь миллиард.

— Ну, в общем, да. Но…

— И, конечно, моя собственная звезда, Бета Гидры, в то время даже не образовалась. Я уже говорил, что ей лишь 2,6 млрд. лет, а значит, никто из обитателей Эты Кассиопеи никогда не мог к ней прилететь.

— Так, может быть, то были не этанцы — может, обитатели какой-нибудь другой звезды прилетели сюда, на твою планету или на планету вридов. И все те действия, которые ты приписываешь Богу, вполне могли быть действиями развитых инопланетян.

— Есть два аргумента против твоих рассуждений, — вежливо ответил Холлус. — Во-первых, даже если ты таким образом избавляешься от необходимости признать участие Бога в относительно недавних событиях — в последние несколько миллиардов лет, после того как во Вселенной уже появились сознающие себя наблюдатели, — ты никак не устраняешь проблему Создателя, который установил относительные величины пяти фундаментальных взаимодействий, определил термические и прочие свойства воды и так далее. А потому ты действуешь вразрез с «бритвой Оккама», о которой сам же мне говорил: ты приумножаешь, а не снижаешь, число сущностей, которые оказали влияние на ваше существование. Ведь для начала тебе нужен Бог, чтобы создать Вселенную, а затем нужны менее влиятельные существа, которые обрели интерес в манипулировании развитием жизни.

Сделав небольшую паузу, Холлус продолжил:

— А во-вторых, ты не должен забывать о времени массовых вымираний, явным образом срежиссированных, чтобы случиться одновременно на трёх наших планетах: самое первое случилось 440 млн. лет назад, а последнее — 65 млн. лет назад. Речь идёт о промежутке в 375 млн. лет — а ведь, как мы узнали, от развития радио до самоуничтожения цивилизации или её исчезновения проходит не более пары сотен лет.

Мои мысли скакали как белки в колесе.

— Ну хорошо, — наконец сказал я. — Может быть, фундаментальные параметры и правда были подобраны, чтобы создать Вселенную, в которой могла возникнуть жизнь.

— В сослагательном наклонении необходимости нет, — заявил Холлус. — Вселенная совершенно явным образом была создана, чтобы породить жизнь.

— Ладно. Но, принимая эту точку зрения, мы должны признать — простое создание жизни не может быть единственной целью. Нужно верить, что этот якобы Создатель хотел создать не просто жизнь, но разумную жизнь. Жизнь без разума, в сущности, не что иное, как сложная органическая химия. Она становится по-настоящему интересной лишь когда начинает набираться мудрости.

— Довольно необычная мысль для человека, изучающего динозавров, — заметил Холлус.

— Я бы не сказал. В конце концов, динозавры исчезли с лица Земли шестьдесят пять миллионов лет назад. Мы знаем о том, что они вообще когда-то существовали, лишь по причине развития интеллекта, — парировал я. — Но ты сам подошёл к проблеме, которую я хотел затронуть.

Я немного помедлил в поисках подходящей метафоры:

— Ты готовишь пищу?

— Готовлю? В смысле, занимаюсь её приготовлением из сырых исходных продуктов?

— Да.

— Нет.

— Ну, а я — да, по крайней мере, готовил до недавнего времени. И есть такие блюда, которые просто нельзя приготовить, смешав с самого начала в кучу все ингредиенты. Если хочешь их приготовить, нужно время от времени вмешиваться в процесс.

Холлус немного поразмыслил над этим:

— Значит, ты предполагаешь, что Создатель никоим образом не мог получить разумную жизнь без прямого вмешательства? Многие верующие с этим бы не согласились: периодические вмешательства подразумевают Бога, который обычно отсутствует.

— Я ничего не подразумеваю. Я просто анализирую предположения, являющиеся неотъемлемой частью твоих верований. Смотри, динозавры доминировали на Земле гораздо дольше, чем млекопитающие — и всё же так и не смогли развить в себе хоть сколько-нибудь значимого, минимального интеллекта. Пусть их мозги со временем становились слегка больше, даже самый разумный динозавр в истории, — при этих словах я поднял с полки над столом череп троодона, найденный Филом Кюри, — был не разумнее самого тупого из млекопитающих. На самом деле они вообще не могли стать разумнее: та часть мозга, которая отвечает у млекопитающих за интеллект, у рептилий отсутствует.

Немного помолчав, я добавил:

— Ты сказал, создания, которые доминировали на твоей планете до вымирания шестьдесят пять миллионов лет назад — те пентапеды, — тоже были тупыми животными. Ещё ты говорил, что на Дельте Павлина была сходная ситуация.

— Верно.

— И что в то время твои прародители, как и мои, равно как и прародители вридов, были мелкими существами, живущими на задворках экосистемы.

— Это так, — подтвердил Холлус.

— Но у этих прародителей были мозги, способные развить разум, — сказал я. — Мои прародители были сумеречными, ночными созданиями: они были активны в тёмное время суток. И потому у них развились крупные глаза и зрительная зона мозга — и сам мозг, способный обработать поступающие изображения.

— Так ты предполагаешь, что база для разума могла возникнуть лишь в тех существах, которые — как ты сказал? — находились на задворках экосистемы? В животных, вынужденных искать пропитание в темноте?

— Очень может быть. И, если это так, тогда разум мог прорасти лишь с исчезновением доминирующих, тупых зверюг.

— Полагаю, вполне вероятно, — согласился Холлус. — Но ведь… а, понимаю, понимаю. Ты говоришь, что условия для возникновения жизни и даже зачатков интеллекта и в самом деле могут быть вплетены в ткань Вселенной, но без прямого вмешательства нет способа вывести этот интеллект на передний план, позволить ему процветать и развиваться?

— Да, это я и предполагаю, — к собственному удивлению, ответил я.

— Это объясняет вымирания, случившиеся шестьдесят пять миллионов лет назад. Но как насчёт более ранних вымираний?

— Кто знает? Можно предположить, они тоже были нужны, чтобы подтолкнуть экосистему в сторону, позволяющую в конечном счёте развить разум. Вымирание, случившееся на Земле в конце пермского периода, помогло расчистить путь млекопитающе-подобным рептилиям, предкам млекопитающих. Их способность регулировать температуру тела, может, и не имела особого значения в мягком климате, который стоял до всемирного оледенения, собственно, и вызвавшего это вымирание. Но в ледниковый период даже примитивная терморегуляция — очень полезное свойство, а я склонен подозревать, что развившаяся из него настоящая теплокровность являет ещё одну необходимую предпосылку для развития интеллекта. Таким образом, пермское вымирание было способом существенно увеличить популяции теплокровных существ и предотвратить их проигрыш в борьбе за жизнь, предотвратить выпадение из генофонда.

— Но каким образом создатель мог форсировать наступление ледникового периода? — спросил Холлус.

— Вполне можно предположить, что для завершения мелового периода он обрушил на каждую из наших планет по астероиду. Или в конце пермского периода он мог разбить на части парочку таких астероидов, чтобы вокруг планет образовались кольца. При правильной ориентации они могли заметно затенить поверхность планеты — температура понизилась, и началось мощное оледенение. Или же он мог создать пылевое облако, которое окутало эту часть Галактики, одновременно заслонив все три планеты — нашу, вашу и вридов — одновременно.

— А как насчёт остальных массовых вымираний? — спросил Холлус.

— Ещё примеры ювелирной настройки. Скажем, в конце триасового периода вымирание позволило динозаврам — или их аналогам — стать доминирующей формой жизни на трёх планетах. Без этого доминирования млекопитающие — или теплокровные октопеды на третьей планете Бете Гидры, или живородящие предки Т-кна на второй планете Дельты Павлина — не могли быть принуждены к ведению ночного образа жизни, который способствовал развитию больших мозгов. Если ты не доминируешь, для выживания тебе нужно хорошенько постараться.

Было несколько странно осознавать, что гигантский паук с готовностью взял на себя роль адвоката дьявола, стараясь придумать новые контраргументы своим же воззрениям:

— Но ведь единственное прямое свидетельство того, что после зарождения жизни Создатель управлял эволюцией — совпадение дат массовых вымираний на третьей планете Беты Гидры, на второй планете Дельты Павлина и на третьей планете Солнца. Да, конечно, он мог сходным образом управлять развитием жизни на шести покинутых планетах, которые мы посетили, но мы не смогли найти этому однозначных доказательств.

— Что же, наверное, разум правда может возникать в нашей Вселенной по воле случая, — сказал я. — Даже по чистой случайности астероиды врезаются в планеты раз в десять миллионов лет или около того. Но абсолютно немыслимо получить несколько разумных форм жизни одновременно, если только кто-то не поигрался с календарём. Причём вмешательство должно было быть не разовым, а многократным. Вновь обращаясь к кухонной метафоре — конечно, салат мог бы получиться по чистой случайности сам собою: скажем, ветер мог собрать в кучу растительную массу. Может быть, и стейк мог бы сам собою возникнуть, если бы молния поджарила корову определённым образом. Вино могло образоваться само — виноград скопился в одном месте и забродил. Но без множества целенаправленных усилий получить всё это вместе одномоментно — бокал вина, салат и стейк — абсолютно исключено!

— Но тогда возникает вопрос — почему Бог хотел возникновения нескольких разумных видов одновременно, — заметил инопланетянин.

Я задумчиво почесал подбородок:

— Хороший вопрос.

— О да! — согласился Холлус.

Мы поразмыслили над этим ещё некоторое время, но так и не пришли к удовлетворительному ответу. Уже было почти пять часов вечера.

— Холлус? — позвал я его.

— Слушаю.

— Я хочу тебя кое о чём попросить.

Стебельковые глаза остановились.

— Да?

— Я хотел бы попросить тебя прийти ко мне домой. Я хочу сказать, позволь мне взять проектор домой, чтобы ты мог появиться там.

— С какой целью?

— Это… мы, люди, так делаем. Мы приглашаем друзей на обед. Ты мог бы встретиться с моей семьёй.

— Друзей… — сказал Холлус.

Внезапно я почувствовал себя идиотом. По сравнению с Холлусом я примитивное создание; даже если бы его психология позволяла ему чувствовать привязанность к остальным, по отношению ко мне у него, конечно, не было тёплых чувств. Ведь я — всего лишь средство для достижения цели.

— Прошу прощения, — сказал я. — Не хотел навязываться.

— Ты не навязываешься, — сказал Холлус, и стебельки его глаз заплясали. — Я рад, что по отношению ко мне ты чувствуешь то же, что и я к тебе. Буду очень рад встретиться с твоей семьёй и прийти к тебе в гости.

Я с удивлением почувствовал, что мои глаза увлажнились.

— Спасибо. Большое спасибо, — сказал я. — Конечно, если хочешь, я мог бы попросить их прийти сюда. Вовсе необязательно идти ко мне домой.

— Нет, нет, — сказал Холлус. — Мне самому бы этого хотелось. Твоя семья состоит из супруги Сюзан, правильно?

Он несколько раз слышал, как я говорил с ней по телефону.

— Да. И сына Рики, — сказал я, разворачивая фоторамку на столе, чтобы Холлус мог на него взглянуть.

Стебельковые глаза уставились на карточку.

— Его лицо не похоже на твоё.

— Мы его усыновили, — пожав плечами, сказал я. — Он не мой биологический ребёнок.

— А, — сказал Холлус. — Буду рад с ними встретиться. Как насчёт сегодняшнего вечера?

Я улыбнулся: Рики будет в восторге.

— Сегодня — просто чудесно, — сказал я.

16

Бросив взгляд на Джей-Ди Эуэлла, Кутер Фолзи сконфуженно нахмурил брови.

— Что ты хочешь сказать — «наша цель уже мертва»?

Эуэлл всё ещё сидел на краю кровати в номере мотеля.

— Здесь, в Торонто, есть музей. Там выставка — показывают окаменелости. Преподобный Миллет говорит, они — ложь. Богохульство. И эти окаменелости будут показывать тому большому пауку, инопланетянину.

— Правда? — спросил Фолзи.

— Наш мир — завет Господа, творение его рук. А эти окаменелости — либо они фальшивка, либо их сотворил дьявол. Существа с пятью глазами! Существа с иглами по всему телу! Таких нигде не увидишь. А учёные говорят инопланетянам, что всё это настоящее.

— Все окаменелости — фальшивка, — сказал Фолзи. — Их создал Господь, чтобы испытать нашу веру.

— Ты это знаешь, и я это знаю. Плохо уже то, что атеисты могут рассказывать об окаменелостях в школах, но теперь окаменелости показывают и инопланетянам, чтобы те подумали, будто мы верим в ложь эволюции. Инопланетян ведут к мысли о том, что мы, люди, не верим в Бога. И наша задача — сделать ясным как Божий день, что эти безбожники-учёные говорят не от лица большинства.

— И поэтому… — сказал Фолзи, приглашая Эуэлла продолжить фразу.

— И поэтому преподобный Миллет хочет, чтобы мы уничтожили эти окаменелости, этих «засланцев Бёрджесс», как он их называет. Здесь у них специальная выставка, потом её планируют отправить в Вашингтон. Этому не бывать! Мы положим конец этому позору, чтобы инопланетяне знали — нас такие вопросы не заботят.

— Я не хочу, чтобы кто-нибудь пострадал, — заявил Фолзи.

— Никто и не пострадает.

— А как насчёт инопланетян? Один из них торчит в музее целыми днями. Если мы его раним, у нас будет уйма проблем.

— Ты что, газет не читаешь? Его там на самом деле нет; это просто проекция.

— А люди, которые ходят в музей? Может быть, они ступили на ложный путь, разглядывая все эти окаменелости, но они же не воплощение зла — не то, что доктора из абортария.

— Не волнуйся, — успокоил его Эуэлл. — Мы сделаем это в ночь на понедельник, когда музей будет закрыт.

* * *

Я позвонил Сюзан и Рики, чтобы они подготовились к визиту особого гостя; когда у Сюзан в запасе три часа, она может сотворить чудеса. Некоторое время я корпел над журналом, а потом покинул музей. На короткую прогулку от служебного выхода до станции метро я взял за правило надевать шляпу и солнечные очки, чтобы изменить внешность. Психи-уфологи по большей части толпились перед главным входом в КМО, в некотором отдалении от моего маршрута. До сих пор ни один из них меня не перехватил — и ко времени моего выхода в этот вечер они, похоже, уже разошлись по домам. Я спустился в подземку и сел в серебристый поезд.

Когда мы сделали остановку на станции «Дандэс», в поезд вошёл молодой парень со светлой клочковатой бородой. По возрасту он вполне мог быть студентом Риерсона; кампус этого университета чуть севернее станции. Парень был облачён в зелёную куртку, на которой белыми буквами было написано:

В КМО — ИНОПЛАНЕТЯНИН,

А В КОРОЛЕВСКОМ ПАРКЕ — МОНСТР!

Я улыбнулся — как известно, здания парламента провинции расположены именно в Королевском парке. Казалось, в эти дни все, кому не лень, старались уколоть губернатора Харриса.

В конце концов добравшись до дома, я встретил жену и сына, и мы прошли в гостиную. Вытащив из портфеля додекаэдр голографического проектора, я поставил его на кофейный столик, а сам уселся на двухместный диван. Рики вскарабкался туда же, чтобы быть рядом, Сюзан примостилась на подлокотнике. Я смотрел на синие часы видеосистемы. На них было 19:59; Холлус согласился прийти в 20 часов ровно.

Мы ждали. Рики был напряжён. Включаясь, проектор всегда издавал двухтональный писк — но сейчас стояла тишина.

20:00.

20:01.

20:02.

Я знал, что часы на видеосистеме идут совершенно точно: у нас была модель «Сони», которая синхронизировала время по кабелю. Я протянул руку к столику и слегка поправил расположение додекаэдра, словно это могло что-нибудь изменить.

20:03.

20:04.

— Ну, — произнесла Сюзан, ни к кому конкретно не обращаясь. — Пожалуй, пойду готовить салат.

Мы с Рики остались ждать.

— Что за ерунда? — сказал Рики в 20:10.

— Прости, малыш, — сказал я. — Наверное, что-то стряслось.

Я не мог поверить, что Холлус мог меня подвести. В этой жизни можно простить многое, но выставлять мужчину в дурном свете в глазах сына… нет!

— Можно я посмотрю телевизор, пока не сядем ужинать?

Как правило, мы разрешали Рики лишь час телевизора за вечер, и на сегодня он свою норму уже высмотрел. Но я не мог расстроить его ещё раз.

— Конечно, — согласился я.

Рики поднялся. Я тяжело вздохнул.

Он сказал, мы с ним друзья.

Ну, что же. Я тоже встал, взвесил проектор в руке и опустил его в портфель, а потом…

С заднего входа послышался какой-то звук. Я закрыл портфель и пошёл туда проверить, в чём дело. Дверка открывалась на деревянную веранду, которую мы с моим шурином, Тедом, построили лет пять назад. Я приоткрыл вертикальные жалюзи, загораживающие раздвижную стеклянную дверь, и…

Там стоял Холлус, на нашей веранде.

Я отодвинул шпингалет и отодвинул дверь.

— Холлус! — воскликнул я.

За моей спиной появилась Сюзан, подошедшая узнать в чём дело. Я повернулся к ней; она часто видела по телевизору Холлуса и других форхильнорцев, но сейчас разинула рот от удивления.

— Заходи, заходи! — сказал я.

Холлус сумел протиснуться в дверной проём, хотя отверстие для него было узковато. Он приоделся для ужина: теперь на нём была полоска ткани цвета красного вина, с пряжкой из жеоды.

— Почему ты не появился внутри? — спросил я. — Зачем спроецировался снаружи?

Стебельковые глаза Холлуса шевельнулись. В его внешности что-то было слегка иным. Может быть, дело в освещении? Сейчас на него падал свет галогеновой лампы торшера, а в музее я привык видеть его в лучах флуоресцентных панелей.

— Ты пригласил меня к себе домой, — сказал он.

— Да, но…

И тут я почувствовал на своём плече его руку. Я прикасался к нему и раньше, чувствовал покалывания статики от силовых полей, составляющих проекцию. Сейчас всё было не так. Плоть была плотной и тёплой.

— Вот и я, — сказал он. — Но прошу прощения за опоздание; я здесь уже четверть часа, но никак не получалось дать тебе знать о моём приходе. Не удалось отыскать кнопку звонка.

— На задней двери её нет, — сказал я. Мои глаза широко распахнулись. — Ты здесь. Во плоти!

— Да.

— Но… — сказал было я и осёкся.

На заднем дворе стояло нечто крупное; в наступающей тьме мне не удавалось это как следует рассмотреть.

— Я изучаю вашу планету уже больше года, — сказал Холлус. — Не может быть, чтобы ты не подозревал, что у нас есть способы незаметно добраться до поверхности. — И, помолчав, добавил: — Ты пригласил меня на ужин, так? Через телеприсутствие я не смогу насладиться едой.

Зачарованный и взволнованный, я повернулся к Сюзан и тут только сообразил, что забыл её представить:

— Холлус, я бы хотел представить тебе мою жену, Сюзан Джерико.

— «При» «вет», — сказал форхильнорец.

Сюзан несколько секунд стояла ошарашенная, а затем ответила:

— Привет.

— Спасибо, что позволили зайти в гости, — сказал Холлус.

Сюзан улыбнулась, а затем укоризненно посмотрела на меня:

— Если бы меня предупредили заранее, я бы убралась здесь как следует.

— Всё и так просто чудесно, — ответил Холлус. Стебельки глаз колыхались, обозревая комнату. — Очевидно, к выбору предметов мебели отнеслись с большим тщанием — они прекрасно дополняют друг друга.

Обычно Сюзан терпеть не могла пауков, но комплименты этого гиганта, похоже, были способны стянуть с неё трусики.

В ярком свете торшера я заметил крохотные кристаллы, напоминающие бриллианты, на его пузырчатой коже. Они были на обоих сочленениях каждой конечности и на всех трёх сочленениях каждого пальца. Кроме того, целый ряд таких камешков усеивал каждый стебелёк глаза.

— Это украшения? — спросил я. — Если бы я знал, что тебя такие вещи интересуют, показал бы тебе коллекцию камней в КМО. У нас есть сказочные алмазы, рубины и опалы.

— Что? — не понял Холлус. А затем, когда увидел, о чём идёт речь, стебельковые глаза его вновь мелко задрожали. — Нет-нет-нет! Эти кристаллы — имплантаты для интерфейса виртуальной реальности; они позволяют аватару через телеприсутствие повторять мои движения.

— А-а-а, — протянул я.

Обернувшись, я позвал Рики. Сын скачками запрыгал из подвала вверх по лестнице. Он подумал, что я зову его ужинать, и направился было в столовую. Но затем он заметил в гостиной меня, Сюзан и Холлуса. В жизни бы не подумал, что он способен настолько широко распахнуть глаза! Рики подошёл ко мне, и я опустил руку ему на плечо.

— Холлус, — сказал я. — Позволь представить тебе моего сына Рика.

— «При» «вет», — сказал Холлус.

Я опустил взгляд на мальчика:

— Рики, что говорят в таких случаях?

Он не мог отвести от инопланетянина взгляда, уставился на него, не моргая.

— Круто! — воскликнул он.

* * *

Мы не ждали, что Холлус придёт к ужину во плоти. Наш обеденный стол — длинный прямоугольник, среднюю часть можно убрать. Сам стол тёмного дерева сейчас был покрыт белой скатертью. Если честно, там было довольно тесно для форхильнорца. Я помог Сюзан убрать боковину стола, чтобы освободить немного места.

Мне пришло в голову, что я ни разу не видел Холлуса сидящим. Его аватар, очевидно, не нуждался в сиденье, но, подумал я, настоящему Холлусу оно могло бы пригодиться.

— Я могу тебе дать что-нибудь, чтобы ты устроился поудобнее? — спросил я.

Инопланетянин осмотрелся. Он заметил стоящую в гостиной перед двухместным диваном скамеечку для ног.

— Можно я воспользуюсь этим? — спросил он. — Маленьким табуретом?

— Не вопрос.

Холлус прошёл в гостиную. Поскольку у нас в доме рос шестилетний сорванец, инопланетянину на пути не попалось ничего такого, что можно разбить, — и это хорошо. Холлус натолкнулся на кофейный столик и на диванчик; расстояние между предметами мебели не отвечало пропорциям гостя. Холлус притащил скамеечку в столовую, поставил возле стола и перешагнул через неё несколькими ногами, так что его сферическое туловище оказалось прямо над круглым сиденьем. Затем инопланетянин опустился на него.

— Вот так, — сказал он.

Голос прозвучал довольно.

Сюзан чувствовала себя не в своей тарелке.

— Извини, Холлус. Не думала, что ты придёшь по-настоящему. Понятия не имею, можешь ли ты съесть что-нибудь из того, что я приготовила.

— А что у тебя есть?

— Салат — латук, помидорки «черри», порезанный сельдерей, кусочки моркови и гренки. Заправлен маслом и яблочным уксусом.

— Это я могу есть.

— И отбивные из ягнёнка.

— Они термически обработаны?

— Да, — с улыбкой ответила Сюзан.

— Это я тоже могу съесть, если у вас найдётся для меня примерно литр воды комнатной температуры.

— Конечно, — ответила она.

— Я принесу, — сказал я.

Я направился на кухню, где наполнил кувшин водой из-под крана.

— Ещё я приготовила молочный коктейль для Тома и Рики.

— На основе секрета молочной железы коров? — спросил Холлус.

— Да.

— Если с моей стороны не будет невежливым, я бы предпочёл отказаться.

Я улыбнулся. Рики, Сюзан и я расселись у стола. Сюзан передала мне чашку с салатом. Вилкой я выложил немного себе на тарелку, затем наложил салат на тарелку Рики, а потом положил немного на тарелку Холлуса.

— У меня свои столовые приборы, — сказал тот. — Надеюсь, это не будет невежливо.

— Ничуть, — заверил я его.

Даже после всех поездок в Китай я остался одним из тех, кто в китайском ресторане всегда просит нож и вилку.

Из складок одежды Холлус вытащил два устройства, чем-то напоминающие штопор.

— Вы произносите слова благодарности? — спросил Холлус.

Этот вопрос заставил меня вздрогнуть.

— Обычно нет.

— Я видел такое по телевизору.

— В некоторых семьях так принято, — пояснил я.

В тех семьях, которым есть за что быть благодарными.

Холлус проткнул кусочек латука своим буравчиком и поднёс к отверстию в верхней части сферического туловища. Мне и раньше доводилось видеть его движения при еде, но никогда — что он действительно ест. Процесс был довольно шумным: его челюсти при работе издавали щёлкающие звуки. Скорее всего, микрофонами были оборудованы только его речевые щели: видимо, поэтому я никогда не слышал таких звуков от аватара.

— Как салат? — спросил я его.

Отвечая на вопрос, Холлус продолжал переносить еду в ротовое отверстие; подозреваю, форхильнорцы не могут подавиться, принимая пищу.

— Очень вкусно, спасибо, — сказал он.

Тут подал голос Рики.

— А почему вы так говорите? — спросил он. И сымитировал речь Холлуса, говоря по очереди левой и правой сторонами рта: — «Очень» «вкусно» «спа» «сибо».

— Рики! — воскликнула Сюзан, смущённая тем, что наш сын напрочь забыл хорошие манеры.

Но Холлус, по-видимому, был совсем не против ответить на вопрос.

— Между людьми и моим народом есть кое-что общее — разделённый на половинки мозг, — объяснил он. — У каждого из вас есть правое и левое полушарие, и у нас точно так же. Мы полагаем, что сознание — результат взаимодействия обоих полушарий; мне представляется, что у людей тоже есть сходные теории. В случаях, когда полушария оказываются разделёнными из-за травмы и работают независимо, из одной речевой щели могут выходить целые фразы. Правда, при этом выражаются гораздо менее сложные мысли.

— О, — сказал Рики, вновь утыкаясь в салат.

— Поразительно, — сказал я. Координация речи между частично автономными половинками мозга, должно быть, сложная задача; может, именно поэтому Холлус казался неспособным использовать сокращения. — Меня занимает вопрос — а если бы у нас было два рта, как бы говорили люди? Чередовали бы слова или слоги?

— Кажется, вы меньше зависите от согласованной работы полушарий, чем мы, форхильнорцы, — предположил Холлус. — Насколько я знаю, в случае повреждения мозолистого тела люди всё равно могут ходить.

— Мне думается, это действительно так.

— А мы не можем, — сказал Холлус. — Каждая половина мозга контролирует три ноги на своей стороне тела. Все ноги должны работать согласованно, иначе мы перевернёмся, и…

— Мой папа скоро умрёт, — сказал Рики, поднимая голову от салата.

Сердце у меня бешено забилось. Сюзан выглядела шокированной.

Холлус опустил свои приборы:

— Да, он мне сказал. Мне очень жаль.

— Вы можете ему помочь? — спросил Рики, не отрывая взгляда от инопланетянина.

— Мне очень жаль, — ответил тот. — Я ничем не могу помочь.

— Но вы же из космоса, и всё такое, — сказал Рики.

Стебельковые глаза Холлуса остановились:

— Да, это так.

— Ну, так вы должны что-то знать.

— Кое-что я знаю, — ответил Холлус. — Но я не знаю, как победить рак. От него умерла моя мать.

Рики с огромным вниманием смотрел на инопланетного гостя. Казалось, мальчик хочет высказать ему своё сочувствие, но понятия не имеет, как это выразить словами.

Сюзан встала из-за стола, чтобы принести с кухни отбивную из ягнёнка и мятное желе.

Мы ели в молчании.

* * *

Мне пришло в голову, что у меня появилась возможность, которая вряд ли повторится.

Холлус явился ко мне во плоти.

После обеда я попросил его спуститься в подвал. У него возникли некоторые сложности с разворотом на середине спуска, но он справился.

Я подошёл к шкафу для документов и вытащил из ящика стопку бумаг.

— Люди имеют обыкновение составлять документ под названием «завещание», в котором указывают, как будет разделено их имущество после смерти, — пояснил я. — Само собой, почти всё я оставляю Сюзан и Рики, хотя кое-что пойдёт на благотворительность — в Канадское общество рака, в КМО и ещё кое-куда. Некоторые вещи отойдут моему брату, его детям и паре других родственников.

Я немного помолчал, а потом продолжил:

— Я… я подумывал о том, чтобы дополнить своё завещание, чтобы оставить кое-что и для тебя. Но, Холлус, это кажется бессмысленным. Я хочу сказать, когда меня не станет, тебя рядом, скорее всего, не будет. И, в конце концов, обычно тебя же рядом по-настоящему нет. Но сегодня…

— Сегодня я действительно здесь, — согласился Холлус.

Я протянул ему пачку бумаг:

— Проще всего, наверное, просто передать их тебе сейчас. Это рукопись моей книги, «Канадские динозавры». В наши дни люди пишут книги на компьютерах, но этот экземпляр был напечатан на пишущей машинке. У рукописи нет особой ценности, да и информация в ней уже сильно устарела, но это мой небольшой вклад в популярную литературу о динозаврах, и… В общем, я бы хотел, чтобы она осталась у тебя — подарок одного палеонтолога другому, — закончил я и слегка пожал плечами: — Кое-что в память обо мне.

Инопланетянин взял бумаги. Стебельки его глаз раскачивались из стороны в сторону:

— Твоей семье они не нужны?

— У них есть экземпляры готовой книги.

Он размотал часть своего одеяния. Под ним оказался вместительный пластиковый мешок. Страницы манускрипта прекрасно туда уместились.

— Спасибо, — сказал он.

Мы помолчали. Наконец я смог вымолвить:

— Нет, Холлус — это тебе спасибо. За всё.

И я протянул руку, чтобы коснуться плеча инопланетянина.

17

Поздно вечером, уже после возвращения Холлуса на свой корабль и перед тем, как идти спать, я устроился на диване в гостиной. Я только что принял две таблетки обезболивающего и ждал, пока желудок утихомирится — бывало, что тошнота едва позволяла таблеткам удержаться внутри.

Может быть, размышлял я, форхильнорец прав. Может «дымящегося ствола», способного меня удовлетворить, вообще не существует. Холлус сказал, все доказательства налицо — прямо у нас перед глазами.

Хуже всякого слепого, кто не хочет видеть; наряду со сказаниями об Аматэрасу, это то, что мне нравится из религиозных текстов.

Но, проклятье, я же не слеп! У меня критический взгляд, взгляд скептика, взгляд учёного.

Меня до глубины души потрясло, что жизнь на разных планетах базировалась на одном и том же генетическом коде. Конечно, Фред Хойл предполагал, что Землю — как, скорее всего, и другие планеты — заселили плывущие в космосе бактерии; если все планеты, которые посетил Холлус, были засеяны из одного источника, генетический код, естественно, оказался бы одинаков.

Но даже если теория Хойла неверна — а ведь она и в самом деле обладает серьёзными недостатками, поскольку отодвигает вопрос о происхождении жизни в некое иное место, которое едва ли можно изучить, — может быть, имеется веская причина на то, чтобы жизнь строилась лишь на этих двадцати аминокислотах.

Как мы с Холлусом уже обсуждали раньше, алфавит ДНК состоит из четырёх букв: А, Ц, Г и Т — аденин, цитозин, гуанин и тимин. Это те основания, из которых и формируются витки спирали.

Хорошо — четырёхбуквенный алфавит. Но какой длины слова в генетическом языке? Ведь его назначение — определять последовательности аминокислот, строительных кирпичиков белков. А в живых организмах, как я только что сказал, их двадцать штук. Очевидно, нельзя однозначно приписать каждой из аминокислот слово из одной буквы: в четырёхбуквенном алфавите таких слов будет четыре. Двухбуквенных слов тоже недостаточно: в языке из четырёх символов таких слов всего шестнадцать. Но если мы возьмём трёхбуквенные слова, их хватит с лихвой — можно будет составить целый биохимический словарь в стиле Уильяма Ф. Бакли, из шестидесяти четырёх слов. Двадцать берём на обозначение каждой аминокислоты, ещё две — на пунктуационные метки начала и конца транскрипции. Занятыми получаются двадцать два из шестидесяти четырёх возможных слов. Их теоретически достаточно для того, чтобы ДНК могла функционировать. Если бы некий создатель конструировал генетический код, он должен был посмотреть на излишки лексики и задуматься о том, что с ними делать.

Мне представлялось, что это существо должно было рассмотреть две возможности. Первая — оставить «лишние» сорок две последовательности неопределёнными, подобно тому как в языках имеются последовательности букв, не обозначающие каких-либо действительных слов. При этом, если в нити ДНК вдруг появится одна из таких последовательностей, будет ясно, что при копировании произошла ошибка — генетический сбой, превративший имеющий смысл код А-Т-А в, скажем, не имеющий смысл А-Т-Ц. Это дало бы чёткий, полезный сигнал: что-то пошло не так.

Вторая альтернатива — примириться с тем, что при копировании будут возникать ошибки, но попытаться снизить их воздействие добавлением синонимов в генетическом языке. Вместо того, чтобы каждую аминокислоту означало одно слово, её могут означать целых три синонима. И останутся варианты для выбора начала и конца, что более или менее закруглит словарь ДНК. Если попытаться сгруппировать синонимы согласно логике, можно в некоторой степени предотвращать ошибки транскрипции: если А-Г-А, А-Г-Ц и А-Г-Г будут означать одну аминокислоту и отчётливому прочтению будут поддаваться лишь первые две буквы, шанс на правильное угадывание значения слова будет весьма неплох — даже без информации о третьей букве.

В действительности язык ДНК дозволяет синонимы. И, если бы каждую аминокислоту кодировали три синонима, можно было бы взглянуть на генетический код и сказать — о да, кто-то вдумчиво подошёл к этой задаче! Но две аминокислоты — лейцин и серин — кодируются шестью синонимами каждая, а остальные кодируются четырьмя, тремя и двумя. Или даже одним словом: бедняга триптофан кодируется одной-единственной последовательностью, Т-Г-Г.

С другой стороны, код А-Т-Г может означать либо аминокислоту метионин (других генетических слов для неё нет), либо, в зависимости от контекста, пунктуационную метку начала транскрипции (у которой тоже нет других синонимов). Да с какой стати, ради всего на свете — и на других планетах тоже, — по какой причине разумный творец пошёл бы на создание такой сборной солянки? Зачем полагаться на контекст для того, чтобы приписать значение, если в языке хватает слов на то, чтобы этого избежать?

А как насчёт вариаций в генетическом коде? Я уже говорил Холлусу, что код митохондриальной ДНК слегка отличается от ядерной ДНК.

Ещё в 1982 году Линн Маргулис высказала предположение, что митохондрии — клеточные органеллы, отвечающие за производство энергии — в прошлом представляли отдельную форму бактерий, живших в симбиозе с предшественниками современных клеток, и что в конце концов эти отдельные формы слились с большими клетками, став их составной частью. Может быть… о господи, прошло уже столько времени с тех пор, как я брался за биохимию… может, изначально генетический код митохондриальной и ядерной ДНК был идентичен, но с началом симбиоза эволюция способствовала мутациям, позволяющим внести в митохондриальный код некоторые изменения. Когда в одной клетке сосуществуют два набора ДНК, может быть, эти малые изменения позволяют отличить одну ДНК от другой, не допуская их случайного смешивания.

Холлусу я об этом не говорил, но, помимо этого, есть ещё одно незначительное отличие в генетическом коде жгутиковых простейших — если мне не изменяет память, для этих организмов три кодона имеют другое значение. Но… я просто размышлял наугад, прекрасно это сознавая… некоторые утверждают, будто клетки эпителия, эти не поддающиеся упрощению сложные органеллы, которые и вызвали мой рак лёгких, в прошлом тоже представляли собой отдельные организмы. Может, эти простейшие с изменённым генетическим кодом произошли от клеток эпителия, в прошлом находившихся в симбиозе с другими клетками. Может быть, из-за симбиоза и в этом случае, как и в случае митохондрий, у эпителиальных клеток возникли вариации генетического кода — по тем же причинам? Но только в этом случае, в отличие от клеток эпителия, простейшие отказались от симбиоза и предпочли жить самостоятельно.

Как ни крути, у этого есть определённая вероятность.

Кстати, когда я был мальчишкой, мы жили в Скарбору и наш участок примыкал к участку миссис Лэнсбьюри. Она была до крайности религиозна — «святой каток», как называл её мой отец — и всегда старалась убедить моих родителей позволить ей водить меня в церковь по воскресеньям. Разумеется, я всегда отказывался. Но я хорошо помню её любимое выражение: «неисповедимы пути Господни».

Может, и так. Но мне и сейчас было трудно поверить, что его пути столь кривы и полны случайностей.

И всё же…

Всё же — что там сказал Холлус насчёт языка вридов? Он тоже чувствителен к контексту, и в нём необычайно много синонимов. Может статься, на каком-то из уровней Хомского,[4] мой мозг просто не был предназначен для того, чтобы углядеть в генетическом коде элегантность. Может быть, Т-кна и другие представители его вида нашли его совершенным, идеально элегантным.

Может быть.

* * *

Внезапно кот выпрыгнул из мешка.

Я никому ни слова не сказал насчёт того, что задача «Мерелкаса», пускай частичная, заключается в поиске Бога. Уверен, гориллы в Бурунди на этот счёт также были немы. Но вдруг, ни с того ни с сего, об этом прознали все.

Перед входом на станцию метро «Норс-Йорк Сентер» стояли ряды ящиков для газет. Заголовок сегодняшней «Торонто Стар» гласил: «У инопланетян есть доказательства существования Бога!» «Глоуб энд Мэйл» кричала: «Бог — научный факт, утверждают инопланетяне». «Нэйшнл Пост» объявляла: «У Вселенной есть Творец», а «Торонто Сан» набрала два гигантских слова, которые заполнили собою чуть ли не всю главную страницу: «Бог есть!»

Обыкновенно по пути на работу я для лёгкого чтения брал «Сан» — но для вдумчивого, детального освещения событий ничто не сравнится с «Моп энд Пэйл»; я опустил пару монет в щель и вытянул из серого ящика экземпляр. И замер как вкопанный на прохладном апрельском воздухе, читая верхнюю половину главной страницы.

Индуска в Брюсселе задала Сальбанде, тому представителю форхильнорцев, который периодически встречался с журналистами, очень простой и прямой вопрос — верит ли он в какого-нибудь бога или в нескольких.

И тот ответил — ещё как ответил!

Разумеется, репортёры тут же взяли интервью у космологов всей планеты — в том числе у Стивена Хокинга и Алана Гута, — чтобы выяснить, есть ли смысл в сказанном форхильнорцем.

Для религиозных лидеров это оказалось настоящим праздником. Ватикан — со своей богатой историей ставок не на ту лошадь в научных дебатах — не давал комментариев, скупо сообщив прессе, что Папа вскоре выступит на данную тему. Вайлаят аль-Факих в Иране денонсировал слова инопланетянина. Пэт Робертсон призывал пожертвовать ему как можно больше, чтобы его организация могла изучить заявления пришельцев. Председатель Объединённых церквей Канады тепло приветствовал последние новости, заявив при этом, что наука и вера действительно дополняют друг друга. Премьер-министр Индии, чьё имя, как я отметил, в одном абзаце было набрано по-разному, заявил, что утверждения инопланетян полностью отвечают верованиям индусов. Тем временем Калеб Джонс из нашего же КМО заявил от имени КНАРПа, что нет нужды придавать словам форхильнорцев какие бы то ни было мистические или сверхъестественные значения.

Когда я добрался до КМО, к обычному кружку психов-уфологов присоединились несколько религиозных групп. Некоторые были одеты в рубище, были те, кто держал зажжённые свечи, кто-то напевал, а ещё кто-то стоял на коленях и молился. Рядом дежурили несколько полицейских, приставленных для гарантии того, что персонал музея — в том числе и я, но далеко не только я — мог беспрепятственно пройти к месту работы; после открытия главного входа им предстояло оберегать и обычных посетителей.

Распечатки с лазерного принтера ветром носило по тротуару; на одном из листов я разглядел Холлуса (или другого форхильнорца) со стебельками глаз, которые выглядели наподобие дьявольских рогов.

Я вошёл в музей и поднялся в свой кабинет. Вскоре из ниоткуда возник Холлус.

— Слушай, по поводу тех людей, которые взорвали абортарий, — заговорил он. — Ты сказал, это сделали религиозные фундаменталисты?

— Ну, так можно предположить, да. Их ещё не поймали.

— «Дымящегося ствола» не нашли, — сказал Холлус.

— В точку, — с улыбкой ответил я.

— Но если они, как ты говоришь, глубоко верующие люди, почему это имеет для них значение?

— Взрыв такой клиники — попытка протеста против якобы поругания морали.

— И…? — сказал Холлус.

— Ну, на Земле концепцию Бога тесно увязывают с вопросами морали.

Холлус внимательно слушал.

— По правде говоря, в трёх основных религиозных течениях имеются те же Десять заповедей, предположительно переданные Богом людям.

Как-то раз Сюзан колко заметила, что единственная знакомая мне цитата из Библии — 29-й свиток Книги Закона:

Бойся зверя — человека, ибо он пешка в руках дьявола. Изо всех приматов Господних лишь он один убивает забавы ради, из похоти или из алчности. Не постыдится он умертвить и брата своего, дабы завладеть землёй его. Не позволяй ему плодиться во множестве, ибо тогда обратит он в пустыню дом свой, равно как и твой. Сторонись его. Пусть уползает он назад в своё логово среди джунглей, ибо он — предвестник смерти.

Именно её Корнелий читал Тэйлору в конце «Планеты обезьян». Сильные слова — и, подобно доктору Заиусу, я всегда пытался им следовать. Но Сюзан была не совсем права. Ещё когда я был студентом университета Торонто — да, так давно это было! — время от времени я посещал занятия Нортропа Фрая, прекрасного преподавателя английского. Кроме того, я появлялся и на лекциях Маршалла МакЛухана и Робертсона Дэвис — ещё двух членов триумвирата гуманитарных наук, признанного во всём мире. Возможность соприкоснуться с такими вершинами интеллекта опьяняла. Фрай отстаивал мнение, что нельзя по достоинству оценить английскую литературу без знания Библии. Быть может, он был прав; однажды я сумел осилить половину Ветхого Завета и бегло просмотрел цветастую версию «истинных слов Иисуса» — библию короля Якова, купленную в книжной лавке студенческого городка.

Впрочем, по сути сказанное Сюзан было правдой. Я не очень-то знал Библию. То же можно сказать и о Коране, и о всех прочих святых книгах.

— А что это за Десять заповедей? — спросил Холлус.

— Э-э-э… Не убий. Не прелюбодействуй. Не возжелай… э-э-э… что-то насчёт осла, по-моему.

— Понимаю, — сказал Холлус. — Но, насколько мы сумели определить, Создатель никогда ни с кем напрямую не общался. Ведь даже вриды — которые, как ты знаешь, проводят половину жизни в активном стремлении наладить такую связь, — даже они не могут похвастать успехами. Не знаю, каким образом такие заповеди могли быть переданы какой-либо форме жизни.

— Ну, если мне не изменяет память, Бог начертал их огненным пальцем на каменных дощечках.

— Это зафиксировано на видео? Оно не может сойти за твой «дымящийся пистолет»?

Я улыбнулся:

— Этот фильм — драма, беллетристика. Десять заповедей якобы были даны тысячи лет назад, а фильм сняли лишь полстолетия назад.

— О-о.

— И всё же многие люди считают, что у них прямая связь с Богом — что он слушает молитвы.

— Бред, — заявил Холлус. Стебельковые глаза остановились, и он сказал: — Прости, я знаю — ты умираешь. Это сподвигло тебя помолиться?

— Нет. Но моя жена Сюзан молится.

— И её молитвы остаются без ответа.

— Да, — мягко ответил я. — Ответа нет.

— А каким образом представители твоего вида могут примирить свои молитвы с реальностью — с тем, что почти все молитвы остаются без ответа?

Я легонько пожал плечами.

— Мы говорим что-то вроде «на всё есть своя причина».

— А, философия вридов, — заметил Холлус.

— Мой малыш спросил, может, я сделал что-то не так — не мог ли я заболеть раком из-за этого.

— А ты действительно сделал что-то не так?

— Ну, я никогда не курил… Думаю, я мог бы правильнее питаться.

— Но сделал ли ты что-то неправильное в моральном плане? Эти Десять Заповедей — не нарушил ли ты какую-нибудь из них?

— Если честно, я даже не знаю наизусть все десять. Но не думаю, что я совершил что-то ужасное. Никогда не убивал, никогда не изменял жене. Никогда ничего не крал — по крайней мере, став взрослым. Я никогда… — сказал было я и запнулся. Я подумал о Гордоне Смолле, и на ум пришли события тридцатилетней давности. — К тому же я не могу поверить, что заботливый Боженька стал бы наказывать тем, что я испытываю, кого бы то ни было — за какие угодно проступки.

— «Заботливый Боженька», — повторил Холлус. — Я также слышал словосочетания «любящий Господь» и «сострадающий Господь».

Он уставил на меня оба стебельковых глаза и сказал:

— Думаю, вы, люди, приписываете Создателю слишком много прилагательных.

— Но ведь это вы верите, что у Бога есть для нас предназначение, — заметил я.

— Я верю, у него могла быть конкретная причина для создания вселенной, в которой есть жизнь. И, действительно, как ты говоришь, могла быть причина желать одновременного возникновения множества разумных созданий. Но то, что Создателя не интересуют конкретные индивиды, кажется настолько ясным, что это даже глупо обсуждать.

— И это — общепринятое мнение среди представителей твоей цивилизации? — спросил я.

— Да.

— Тогда в чём источник морали форхильнорцев? Как вы отличаете правое от неправого?

Холлус помолчал — либо подыскивал ответ, либо раздумывал, стоит ли вообще отвечать. И наконец сказал:

— У нашей цивилизации жестокое прошлое, чем-то напоминающее ваше. Мы способны на страшные зверства — нам даже не нужно оружие, чтобы с лёгкостью убить другого представителя нашего вида. Правильно всё, что усмиряет нашу жестокость; неправильно всё, что выставляет её напоказ. — При этих словах он перенёс свой вес, перегруппировав шесть ног. — Наша цивилизация не вела войн уже три поколения, и, поскольку у нас имеется возможность уничтожить планету, это очень хорошо.

— Задаюсь вопросом, не присуща ли жестокость всем разумным видам, — сказал я. — Эволюцией движет борьба за доминирование. Я слышал предположение, что травоядные вообще не могут развить интеллект: чтобы сорвать листик, хитрость не нужна.

— Действительно, странный путь развития, — согласился Холлус. — Жестокость нужна для появления интеллекта, интеллект даёт возможность уничтожить вид в целом, и лишь интеллект позволяет подавить жестокость, которая и привела к его возникновению.

— Мы называем это «уловкой-22»,[5] — сказал я. — Может, мы развили идею Бога и морали для самосохранения. Кто знает — вдруг, если у того или иного вида не будет морали, которая подавляет её склонность к жестокости желанием угодить Богу, она обречена уничтожить себя, стоит ей обрести для этого подходящую технологию?

— Интересная мысль, — откликнулся Холлус. — Вера в Бога даёт преимущество для выживания. В этом случае эволюция будет ей способствовать.

— А ваша цивилизация — она всё ещё боится себя уничтожить? — спросил я.

Холлус качнул телом, как мне показалось, скорее в знак отрицания:

— У нас объединённое правительство планеты. И мы в значительной мере толерантны к тем или иным различиям. У нас нет голода и нужды. Так что теперь вряд ли есть почва для конфликтов.

— Хотел бы я сказать то же самое и о Земле, — сказал я. — Ей так несказанно повезло, что на ней возникла жизнь — было бы позором уничтожить её по собственной глупости.

— Жизнь возникла не здесь, — сказал Холлус.

— Что? — переспросил я, в полном замешательстве.

— Не думаю, что в прошлом Земли имело место зарождение жизни; полагаю, она началась не здесь.

— Хочешь сказать, она пришла сюда из космоса? Гипотеза панспермии Фреда Хойла?

— Возможно. Но, подозреваю, скорее жизнь появилась сравнительно недалеко отсюда, на 4-й планете Солнечной системы.

— То есть, на Марсе?

— Да.

— И как же она сюда попала?

— На метеорах.

Я нахмурился:

— Вообще-то, мы за долгое время нашли парочку марсианских метеоритов. Некоторые учёные утверждали, что в них были окаменелые останки микроорганизмов. Но эта версия была поставлена под сомнение, и не без оснований.

— Хватило бы и одного.

— Думаю, да. Но почему ты не думаешь, что жизнь могла зародиться прямо здесь?

— Ты сам говорил, что жизнь появилась на Земле чуть ли не четыре миллиарда лет назад. Но в то время, на ранних этапах Солнечной системы, эта планета испытывала регулярные столкновения с крупными кометами и астероидами — столкновения таких масштабов, что они могли привести к вымиранию. Слишком маловероятно, что в тот период могли сложиться пригодные для жизни условия.

— Но ведь Марс не старше Земли, и он точно так же подвергался бомбардировкам.

— О, бесспорно! — согласился Холлус. — Но на Марсе не было таких крупных и глубоких океанов, как на Земле — хотя на поверхности текли реки. Когда стоишь на поверхности, виды там потрясающи — следы эрозии колоссальны. Так вот, если астероид ударяет о твёрдую поверхность, тепловой импульс повысит температуру на месяцы. Но если астероид обрушится в океан — а он сейчас, как и миллиарды лет назад, покрывает большую часть поверхности Земли — тепло никуда не уйдёт, и глобальная температура останется повышенной на десятилетия или даже столетия. Судя по всему, на Марсе условия для зарождения жизни сложились на полмиллиарда лет раньше, чем здесь, на Земле.

— А потом жизнь перенеслась сюда на метеорах?

— Именно. Примерно одна тридцать шестая часть всего материала, который выбрасывается с Марса ударами метеоров, в конце концов подхватывается Землёй — и многие формы микроорганизмов могут пережить глубокую заморозку. Эта версия отлично объясняет, почему останки вполне зрелых организмов встречаются здесь в самых старых камнях — несмотря на то, что условия были слишком нестабильны для развития здесь, на месте.

— Ух ты! — сказал я, хорошо осознавая — мой отклик не вполне адекватен. — Полагаю, один метеор мог принести сюда жизнь. В конце концов, у всех организмов на этой планеты имеется общий предок.

— Вся жизнь на вашей планете произошла от общего предка? — спросил Холлус, и голос прозвучал удивлённо.

— Разумеется.

— Откуда вам это известно?

— Мы сравниваем генетический материал разных существ и исходя из степени различия можем сказать, как давно жил их общий предок. Например, ты же видел Старину Джорджа, чучело шимпанзе, в нашей диораме «Леса Будонго»?[6]

— Да.

— Ну так вот, люди и шимпанзе генетически отличаются лишь на 1,4 %.

— Прости, что я это говорю, но мне кажется неправильным набивать и выставлять на всеобщее обозрение чучело столь близкого родственника.

— Мы так больше не делаем. Этот экспонат поставили больше восьмидесяти лет назад, — сказал я, сознательно решив умолчать о чучеле австралийского аборигена, ранее выставленном в Американском музее естественной истории. — Фактически, из генетических исследований родилась концепция борьбы за права обезьян.

— И они, эти исследования, показали, что все существа на планете имеют общего предка?

— Разумеется.

— Невероятно! Мы считаем, что и на Бете Гидры, и на Дельте Павлина имели место многие случаи биогенеза. К примеру, на моей планете жизнь возникала не менее шести раз за первые 300 млн. лет, — пояснил Холлус и, помолчав, поинтересовался: — Как называется высший уровень в вашей системе классификации живых организмов?

— Царство, — сказал я. — Обычно мы считаем, что их пять: Животные, Растения, Грибы, Доядерные и Одноклеточные.

— Все животные относятся к царству животных? А растения — к царству растений?

— Да.

— Все животные сгруппированы в одно царство? И растения — тоже?

— Да.

— Поразительно! — сказал он и принялся сильно раскачивать телом. — На нашей планете система классификации идёт ещё на один уровень вверх. У нас всего шесть… ну, назовём их «домены», это будет подходящим по смыслу — так вот, у нас шесть доменов, относящимся к шести отдельным событиям появления жизни; в каждый из доменов входят отдельные виды животных и растений. К примеру, наши пентапеды и октопеды в действительности имеют абсолютно разное происхождение; биологи доказали, что у них нет общего предка.

— Правда? Но ведь вы всё равно могли изучить ДНК, чтобы определить эволюционные взаимоотношения между представителями одного и того же домена.

— За целые эпохи все домены смешались, — сказал Холлус. — В геноме моего вида наличествует генетический материал всех шести доменов.

— Но разве это возможно? Помнишь, ты говорил о Споке, что нелепа сама мысль о возможности иметь совместное потомство для существ разных видов — даже из того же домена?

— Мы считаем, в переносе генетического материала между доменами существенную роль играли вирусы.

Я призадумался. Учёные предполагали, что излишки генетического материала, привносимого в организмы вирусами, составляли львиную долю «мусорной» ДНК — девяносто процентов человеческого генома, не кодирующего синтез белка. Потом, как известно, сегодня генетики намеренно внедряют в картошку гены коров, и так далее.

— Все шесть доменов основаны на ДНК? — спросил я.

— Я уже говорил, что все сложные формы жизни, которые мы нашли, основываются на ДНК, — ответил Холлус. — Но, принимая во внимание перенос ДНК из домена в домен за исторические периоды, у нас не было особых успехов в сравнительном изучении генома, которое ты предлагаешь. Животные, хотя и явно близкие родственники — об этом говорят первичные формы тела, — могут иметь значительные недавние вставки новой ДНК из другого домена. Это сделает процент отклонения между двумя видами обманчиво большим.

— Интересно, — сказал я.

Мне в голову пришла мысль, слишком безумная для того, чтобы высказать её вслух. Если, как сказал Холлус, жизнь повсеместно основывается на ДНК, а генетический код один и тот же, и если формы жизни могут получать вставки ДНК даже из других доменов, почему бы не иметь такой возможности формам жизни с разных планет?

Может, в конечном счёте мистер Спок не так уж невероятен.

18

Воскресный вечер был ещё далеко, но Джей-Ди Эуэлл и Кутер Фолзи всё равно решили посетить КМО, чтобы ознакомиться с планом здания.

— Девять долларов за вход! — воскликнул Фолзи, как только они прошли через всю Ротунду и добрались до кассы, и у него появилась возможность увидеть цену.

— Имей в виду, это всего-навсего канадские доллары, — ответил Эуэлл. — Что-то вроде полутора баксов США.

Он вытянул из кошелька две кричаще яркие пурпурные купюры по десять канадских долларов — сдача с полусотни долларов США, полученная вчера вечером после ужина в «Красном лобстере». Сейчас Эуэлл отдал купюры женщине средних лет за стойкой. Та выдала ему квитанцию, биметаллическую монету в два доллара и две прямоугольные пластиковые прищепки с надписью «КМО» на каждой. Над буквой «О» была нарисована маленькая корона. Эуэлл непонимающе уставился на прищепки.

— Их надо нацепить на рубашку, — с готовностью пришла на помощь женщина. — Это означает, что вы заплатили за вход.

— А-а-а, — протянул Эуэлл, передавая одну Фолзи, а вторую защёлкивая на себе.

Женщина протянула им глянцевую брошюру.

— Вот здесь карта галерей, — объяснила она, а затем махнула рукой справа от себя: — А гардероб вон там.

— Большое вам спасибо, — сказал Эуэлл.

Они проследовали в музей. На ведущем из Ротунды лестничном пролёте, четырьмя ступеньками выше, стоял темнокожий человек в коричневом тюрбане и синей куртке охранника, в белой рубашке и красном галстуке.

— Где нам найти «засланцев Бёрджесса»? — спросил Эуэлл.

Охранник улыбнулся, будто Эуэлл сказал что-то смешное:

— Вон там; вход возле гардероба.

Эуэлл кивнул, но Фолзи продолжил идти дальше. Перед ними две гигантские лестницы спускались на уровень пола, одна слева и одна справа. Было видно, что каждая из них идёт на три этажа вверх, а правая к тому же ещё и спускается на уровень ниже. Лестницы обвивали огромные тотемные столбы тёмного дерева. Фолзи остановился у одного из них и уставился вверх. Столб шёл вверх до самого потолка, его увенчивал искусно вырезанный орёл. Дерево было неокрашено, по нему шли вертикальные трещины.

— Не хочешь взглянуть? — спросил Фолзи.

Эуэлл тоже посмотрел на тотемный столб. Языческие символы дикарей.

— Идём, — бросил он.

Они пошли назад через Ротунду. Рядом с гардеробом шёл ряд открытых стеклянных дверей. Вырезанный в камне знак над ними гласил, что это Выставочный зал имени Гарфилда Вестона; по обе стороны от имени Вестона были снопы пшеницы. Поверх названия белые буквы на тёмно-синей ткани гласили:

СОКРОВИЩА СЛАНЦЕВ БЁРДЖЕСС

Ископаемые времён Кембрийского взрыва

Рядом с дверьми были развешаны названия корпоративных спонсоров, которые дали возможность организовать выставку, включая «Банк Монреаля», «Абитиби-Прайс», «Белл (Канада)» и «Торонто Сан».

Фолзи и Эуэлл вошли в галерею. Фрески на одной из стен, занимая чуть ли не всю поверхность, представляли дно океана, судя по всему, древнего. Повсюду были изображены странные плавающие создания. Вдоль остальных стен и идущего по середине разделителя выстроились в ряд выставочные стенды со стеклянными крышками.

— Взгляни, — сказал Эуэлл, показывая на них.

Фолзи кивнул. Стенды были встроены в стены; под каждым из них оставалось место. Там можно легко разместить взрывчатку. Впрочем, её, скорее всего, обнаружат — если не взрослые, то дети точно.

По залу бродила, быть может, сотня человек. Они рассматривали ископаемые останки или внимали видеопрезентациям о том, как их нашли. Эуэлл вытащил из бокового кармана блокнот на спирали и стал делать заметки. Он прошёл по галерее, скрупулёзно пересчитывая стенды — их оказалось двадцать шесть. Между тем Фолзи отметил наличие и расположение трёх видеокамер. Две из них были зафиксированы, а третья медленно проворачивалась из стороны в сторону. Да, это будет проблемой — но не слишком большой.

Эуэлла совершенно не заботило, как выглядят сами ископаемые останки, но Фолзи был молодым и любопытным. Он один за другим рассмотрел каждый из стендов. Там лежали пласты серого глинистого сланца, закреплённые на местах небольшими столбиками из оргстекла. Хм, а ведь это хитрая проблемка: если его уронить, сланец может разбиться вдребезги, но может оказаться и довольно прочным. Если взрывчатка будет заложена не совсем идеально, стенды могут разбиться, но на камнях с этими странными окаменелостями не будет ни царапинки.

— Мамочка, что это? — произнёс маленький мальчик.

Фолзи посмотрел, на что тот показывает. У задней стенки зала стояли две крупные модели ископаемого существа. Одна показывала создание со множеством напоминающих ходули ног, со спины которого торчали колыхающиеся усики. Вторая — создание с торчащими из тела вверх многочисленными иглами, расхаживающее на трубчатых ногах.

Мать ребёнка, привлекательная женщина лет двадцати пяти, прочитала надпись на плакате и объяснила:

— Смотри, дорогой — не очень понятно, как выглядела эта штука, она очень странная. Нельзя даже было сказать, где у неё верх, а где низ. Поэтому сделали оба варианта.

Судя по всему, ребёнка ответ удовлетворил, но Фолзи пришлось приложить усилие, чтобы не вмешаться. Ведь ясно же, что окаменелость — просто ложь, проверка веры. То, что существо кажется неправильным, как его ни поверни, чётко доказывает — оно никогда не существовало! Было больно видеть, как юный ум вводят в заблуждение всем этим надувательством.

В галерее Фолзи и Эуэлл провели час и совершенно в ней освоились. Фолзи набросал в блокноте содержимое каждого стенда, чтобы точно знать, как расположены в них окаменелости. Эуэлл отмечал системы сигнализации — они очевидны, надо только знать, где искать.

А затем они покинули музей. Снаружи сгрудилась довольно плотная толпа, многие из которых выставляли картинки с традиционными изображениями большеголовых черноглазых серых пришельцев. Такие же люди толпились здесь и раньше, когда Фолзи и Эуэлл входили в музей — психи-уфологи и религиозные фанатики, надеющиеся хоть мельком взглянуть на инопланетянина или его корабль.

Фолзи купил на улице крошечный маслянистый пакетик с попкорном. Съел он немного, а остаток, зёрнышко за зёрнышком, скормил многочисленным голубям, вразвалочку расхаживающим по тротуару.

— Ну и? — сказал Эуэлл. — Что думаешь?

Фолзи покачал головой:

— Бомбы спрятать негде. Но даже если сумеем найти такое место — нет никакой гарантии, что взрывы смогут повредить каменные плитки.

Эуэлл неохотно кивнул, словно его заставили сделать тот же вывод.

— Это значит, придётся заняться делом лично, — сказал он.

— Боюсь, что так.

Фолзи повернулся лицом к впечатляющему каменному фасаду музея, к широким каменным ступеням, ведущим ко входу и триптиху витражей над стеклянными дверьми.

— Как жаль, что мы не увидели пришельца, — заметил Фолзи.

Эуэлл кивнул, разделяя разочарование Кутера:

— Инопланетяне, может, и верят в Бога, но они пока не нашли Христа. Только представь, если бы именно мы привели их к Спасителю…

— Было бы чудесно, — широко распахнув глаза, откликнулся Фолзи. — Просто чудесно!

Эуэлл достал карту города, которой они пользовались.

— Ну что ж, — сказал он. — Вроде, если мы проедем на метро четыре станции к югу, окажемся близко от места, где снимали «Красно-зелёное шоу».

Он коснулся крупного красного квадратика, обозначенного как «Телецентр Си-Би-Си».

Фолзи улыбнулся, на мгновение позабыв о великолепных перспективах. Оба они обожали «Красно-зелёное шоу» и с удивлением узнали, что его снимают здесь, в Канаде. Съёмки велись и сегодня, вход был бесплатный.

— Поехали, — сказал он.

Двое мужчин подошли к входу в метро и спустились под землю.

* * *

Ладно, чёрт возьми, я готов признать — в близости смерти есть и положительный момент: она принуждает к самоанализу. Как заметил Самуэль Джонсон: «Зная, что через две недели его повесят, человек удивительнейшим образом собирается с мыслями».

Я выяснил, почему я так противился упоминаниям о творении разума — почему все эволюционисты им противились. Мы больше столетия сражались с креационистами, глупцами, которые верили — Земля была сотворена в 4004 году до н. э., всего за шесть обычных, двадцатичетырёхчасовых, суток; которые верили, что окаменелости, если они вообще настоящие, остались со времён Ноева потопа; что хитроумный Господь сотворил Вселенную со звёздным светом, уже летящим к нам, чтобы создать иллюзию огромных расстояний и внушительного возраста.

По всеобщему мнению, Томас Генри Хаксли[7] в великом споре об эволюции положил епископа Уилберфорса («мыльного Сэма») на обе лопатки. А Клэренс Дэрроу, как мне говорили, всухую разделался с Уильямом Дженнингсом Брайаном в слушаниях по делу Скоупса.[8] Но это было лишь началом битвы. Появлялись новые лица, новые имена — они мололи вздор, замаскированный под так называемую науку о сотворении мира, старались выдавить теорию эволюции из школьной программы. Даже здесь, даже сейчас, на заре двадцать первого столетия, они пытались ввести буквальное, фундаменталистское понимание Библии в мэйнстрим.

О, позади у нас были славные сражения — у Стивена Джея Гулда, Ричарда Доукинса и даже у меня — пусть и в меньшей мере. Пусть у меня не было столь внушительной трибуны, как у них, но и на мою долю выпало немало дебатов с креационистами в Королевском музее Онтарио и Университете Торонто. И двадцать лет назад Крис Макгоуэн — не откуда-нибудь, а из КМО — написал отличную книгу: «Что было в начале: учёный показывает, почему креационисты заблуждаются». Но, помнится, мой приятель — преподаватель философии — указал на заносчивость подзаголовка: один человек собирался показать, в чём состоит невежество всех креационистов. Впрочем, наше умонастроение можно было простить: мы чувствовали себя, словно в осаде. Опросы общественного мнения в США показывали, что даже сейчас в эволюцию верят меньше четверти населения.

Поддаться, признать, что некогда, хоть когда-либо, существовал направляющий разум, — это откроет ящик Пандоры. Мы сражались столь долго и так упорно, некоторые даже оказались в тюрьме из-за своих убеждений… что позволить себе хотя бы на мгновение допустить разумного творца равнозначно взмаху белым флагом. У средств массовой информации — в этом мы были уверены на все сто — случится праздник, какие редко бывают; невежество возведут на пьедестал, и средний человек мало того что не будет уметь читать, он наотрез откажется признавать науку вообще.

Теперь, задним числом, я задавался вопросом — может, нам стоило быть более открытыми, стоило принимать во внимание иные возможности, может, не следовало столь рьяно наводить лоск на слабые места в теории Дарвина… но цена этого, как всегда случается, оказалась чересчур высока.

Разумеется, форхильнорцы не были креационистами — не более, чем ими были учёные, принявшие за истину Большой взрыв, явный момент творения. Эйнштейн нашёл его, этот момент, столь отвратительным здравому смыслу, что ему пришлось сделать, как он позднее говорил, «величайшую ошибку» в жизни — подправить уравнения теории относительности, чтобы уйти от необходимости для Вселенной иметь начало.

Ну а теперь — ящик Пандоры распахнулся настежь. Сейчас все, все до единого, заговорили о сотворении, о Большом взрыве и предыдущих вселенских циклах, о подборе фундаментальных констант и разумном замысле.

И уже зазвучали гневные выпады против эволюционистов, биохимиков, космологов и палеонтологов. Послышались обвинения в том, что мы всё знали — или по меньшей мере подозревали: это могло оказаться правдой, — но намеренно замалчивали эту версию, отклоняли публикации статей на эти темы и высмеивали публиковавших свои воззрения в популярной литературе. Что мы не делали особого различия между сторонниками антропного космологического принципа и явно заблуждающимися фанатиками-креационистами, сторонниками недавнего сотворения Земли.

Разумеется, мне нескончаемым валом поступали звонки с запросом на интервью — судя по журналам с коммутатора КМО, приблизительно один такой звонок каждые три минуты. Я сказал Дане, секретарю отдела, что меня можно отвлечь только если позвонят далай-лама или Папа Римский — и ни в каком другом случае. Я, в общем-то, пошутил — но представители обоих деятелей позвонили в КМО ещё до того как с откровений Сальбанды в Брюсселе истекли первые двадцать четыре часа.

И, сколь бы сильно я ни рвался бы в бой, я не мог себе это позволить. У меня просто не было свободного времени.

Я склонился над письменным столом, пытаясь разобрать бумаги. Там лежал запрос на копию статьи, которую я написал по наншиунгозавру, поступивший от Американского музея естественной истории; предложения по бюджету палеонтологического отдела, которые я должен одобрить до конца недели; письмо от старшеклассника, который хочет стать палеонтологом и спрашивает моего совета по месту обучения; формы по оценке персонала для Даны; приглашение выступить с лекцией в Берлине; гранки введения, написанного мною для справочника Даниловой и Тамасаки; две рукописи статей для «Журнала по палеонтологии позвоночных», на которые я согласился дать отзыв; два коммерческих предложения на канифоль, которая нам нужна; заявка, которую мне нужно заполнить для починки лампы для камптозавра в галерее Динозавров; копия моей же книги, присланная мне для автографа; семь — нет, восемь — неотвеченных писем на прочие темы; бланк моего же заявления на возмещение расходов за предыдущий квартал, ещё не заполненный; счёт, выставленный отделу за междугородную и международную связь, с помеченными жёлтым маркером неизвестными пока звонками.

Это было слишком. Я сел, включил компьютер, зашёл в электронную почту. Семьдесят три новых сообщения; Боже — да у меня нет времени даже на то, чтобы начать их просматривать!

В этот момент Дана приоткрыла дверь в кабинет и просунула в неё голову:

— Том, мне правда нужны утверждённые графики отпусков.

— Знаю, — ответил я. — Сделаю.

— Пожалуйста, как можно скорее, — добавила она.

— Я же сказал, сделаю!

Она, похоже, напугалась. Я ещё ни разу в жизни на неё не кричал. Но она исчезла в коридоре раньше, чем я мог извиниться.

Может, мне бы следовало отказаться от административных обязанностей или переложить их на кого-нибудь другого, но… но ведь если бы я ушёл с поста начальника отдела, преемник заявил бы о своём праве работать с Холлусом. И потом, я не мог просто уйти, оставив за собой кучу неразобранных дел — я должен завершить как можно больше, прежде чем…

До того, как…

Я вздохнул и отвернулся от компьютера, снова уставившись на стопки бумаг.

Провались оно пропадом — у меня просто нет времени! Его просто нет.

19

Многие не имеют ни малейшего представления о том, сколько зарабатывает их начальство, но я знал зарплату Кристины Дорати с точностью до пенни. Законодательство Онтарио требует раскрывать зарплаты всех гражданских служащих, превышающие сто тысяч канадских долларов в год; всего четыре штатных сотрудника КМО попадали в эту категорию. За прошлый год Кристина заработала $179 952 плюс $18 168 в виде облагаемых налогами бонусов — и её кабинет в полной мере отражал высокий статус. Несмотря на недовольство тем, как Кристина управляла музеем, я понимал: иметь такой кабинет для неё — необходимость. Ведь в нём она принимала потенциальных доноров и важных правительственных шишек, которые по своему усмотрению могли как расширить, так и урезать наш бюджет.

Я сидел в своём кабинете, дожидаясь, пока в животе улягутся болеутоляющие таблетки, когда раздался звонок — мне сообщили, что Кристина хочет меня видеть. Прогулка — неплохой способ заставить таблетки успокоиться, поэтому я был не прочь прогуляться. Я направился в её кабинет.

— Здравствуй, Кристина, — сказал я, когда Индира позволила мне войти в святая святых. — Ты хотела меня видеть?

Кристина что-то просматривала в интернете; она подняла руку, призывая немного подождать.

Со стен кабинета свисали прекрасные ткани. Чуть дальше письменного стола стояли рыцарские доспехи; с тех пор, как наш Двор доспехов (который я всегда считал несколько популистским) был расчищен для очередной выставки в фирменном стиле Кристины — «скормите им дешёвку!» — у нас высвободилось столько доспехов, что мы не знали, куда их девать. Также в кабинете имелось набитое чучело странствующего голубя: в Центре биологического разнообразия и сохранения видов КМО — сваленной воедино мешанине прежних отделов ихтиологии, герпетологии, маммалогии и орнитологии — их было порядка двадцати. Ещё у Кристины была взятая из старой Геологической галереи связка кристаллов кварца размерами с крупную микроволновку; была прекрасная нефритовая статуэтка Будды размером с баскетбольный меч, — а также египетская канопа и, разумеется, череп динозавра — модель ламбеозавра, выполненная из оргстекла. Двусторонний топор в составе доспехов на одной стороне комнаты неплохо уравновешивал напоминающий саблю гребень утконосого динозавра на другой.

Кристина щёлкнула мышкой, сворачивая окно браузера, и наконец обратила на меня своё безраздельное внимание. Открытой ладонью директор указала на одно из трёх пузатых вращающихся кожаных кресел, стоящих перед её столом. Я выбрал среднее, чувствуя некоторый внутренний трепет: Кристина, как правило, никогда не предлагает сесть, если встреча предполагает скорое завершение.

— Здравствуй, Том, — ответила она, и её лицо приняло заботливое выражение. — Как себя чувствуешь?

Я едва пожал плечами; сказать мне было особо нечего:

— Думаю, не хуже, чем можно было ожидать.

— Боль сильная?

— Она приходит и уходит, — ответил я. — У меня таблетки, которые от неё помогают.

— Хорошо, — сказала она.

Кристина помолчала; для неё, вечно куда-то спешащей, это было необычно. Наконец она заговорила снова:

— А как Сюзанна? Она справляется?

Я не стал поправлять Кристину насчёт имени жены:

— Более или менее. В библиотеке Ричмонд-Хилла проводятся встречи для группы поддержки; она ходит на встречи раз в неделю.

— Уверена, они её утешают.

На это я не ответил ничего.

— А Ричи? Он как?

Две ошибки подряд — чересчур.

— Его зовут Рики, — сказал я.

— О, прости. Как он?

Я снова пожал плечами:

— Напуган. Но он храбрый малыш.

Кристина сделала в мою сторону такой жест, словно говоря: «Конечно, храбрый — с таким-то отцом!» В благодарность за невысказанный комплимент я слегка склонил голову. Кристина ещё мгновение помолчала, а затем сказала:

— Я разговаривала с Петровым из нашей страховой компании. Он говорит, ты полностью застрахован. Ты можешь уйти в длительный отпуск по состоянию здоровья и при этом будешь получать восемьдесят пять процентов от зарплаты.

Я на мгновение зажмурился и, прежде чем ответить, тщательно обдумал свои слова:

— Не думаю, что с твоей стороны было корректно обсуждать мою страховку с кем бы то ни было.

Кристина воздела обе руки, ладонями ко мне:

— О, я не обсуждала тебя конкретно! Я просто задала несколько вопросов о сотруднике со смер… с серьёзной болезнью, — разумеется, она чуть не произнесла «смертельной», но не смогла заставить себя выговорить это слово до конца. Затем она улыбнулась: — А страховка это покрывает. Тебе больше не нужно работать.

— Я это знаю. Но я хочу работать.

— Неужели ты не хочешь проводить время с Сюзанной и Рич-Рики?

— У Сюзан своя работа, а Рики — школьник; он учится целыми днями.

— Том, послушай, мне кажется… Не пора ли тебе взглянуть фактам в лицо? Ты не можешь больше выполнять свои рабочие обязанности на сто процентов. Не пора ли сложить с себя некоторые из них?

Сейчас я, как всегда, испытывал боль. Из-за неё контролировать эмоции было сложнее.

— Не хочу слагать никаких обязанностей, — сказал я. — Я хочу работать. Чёрт возьми, Кристина, да мой онколог говорит, что для меня лучше ежедневно ходить на работу!

Кристина покачала головой, словно опечаленная тем, что я не могу увидеть картину целиком:

— Том, мне приходится думать о том, что лучше для музея, — сказала она и глубоко вдохнула. — Ты, конечно, знаешь Лилиану Конг.

— Конечно.

— Тогда ты, разумеется, в курсе — она покинула пост куратора по ископаемым позвоночным в Канадском музее естественной истории, чтобы…

— В знак протеста против сокращения бюджетных расходов на музеи; да, знаю. Она уехала в университет Индианы.

— Именно. Но до меня дошли слухи, что там она тоже не слишком-то счастлива. Думаю, я смогу привлечь её в КМО — если действовать быстро. Музей Скалистых гор тоже хочет её заполучить, поэтому она явно не будет долго выжидать, и…

Кристина не договорила, надеясь услышать от меня завершение её мысли. Я скрестил руки на груди и промолчал. Кристина выглядела разочарованной тем, что приходится говорить это вслух:

— И… Том, ты всё равно нас покинешь.

У меня в голове пронеслась старая шутка: «старые кураторы никогда не умирают — они просто становятся частью своих коллекций».

— Я всё ещё могу приносить пользу.

— Почти нет шансов, что через год я смогу найти кого-нибудь столь квалифицированного, как Конг.

Лилиана Конг — чертовски хороший палеонтолог; она проделала потрясающую работу по цератопсам и получила пристальное внимание прессы — даже попала на обложки «Ньюсуика» и «Маклина» за свой вклад в полемику о происхождении птиц от динозавров. Но она, как и Кристина, ещё одна сторонница «оглупления»: под её руководством Канадский музей естественной истории стал чрезвычайно популистским и не очень информативным. Бесспорно, она станет союзником Кристины в стремлениях последней превратить КМО в «аттракцион» — и, скорее всего, согласится надавить на Холлуса, чтобы он выступал перед публикой. От последнего я упрямо отказывался.

— Кристина, не заставляй меня уходить.

— О, тебе вовсе незачем уходить. Ты можешь остаться, можешь заниматься наукой. Мы не можем это у тебя отобрать.

— Мне пришлось бы уйти с поста руководителя отдела.

— Ну, Музей Скалистых гор предлагает ей очень видную должность; я не смогу привлечь её сюда чем-то меньшим, чем…

— Чем моя должность, — сказал я. — И ты не можешь позволить себе платить нам обоим.

— Ты мог бы уйти в отпуск по состоянию здоровья, но по-прежнему приходить сюда и вводить её в курс дела.

— Если ты разговаривала с Петровым, то должна знать — это не так. Страховая компания не станет платить, пока я не заявлю о том, что слишком болен для работы. Да, они выражаются предельно ясно — в случаях смертельного заболевания таких заявлений они не оспаривают. Если я скажу, что слишком болен, они мне поверят — но при этом я не смогу ходить на работу и по-прежнему получать выплаты.

— Заполучить такого видного учёного, как Лилиана — огромная удача для музея, — сказала Кристина.

— Едва ли она — единственная кандидатура взамен меня, — возразил я. — Когда мне придётся уйти, ты сможешь продвинуть Дарлен или — или даже сделать предложение Ральфу Чапману; попросишь его привезти сюда его лабораторию по прикладной морфометрике. Это будет грандиозно!

Кристина раскинула в стороны длинные руки:

— Мне очень жаль, Том. Правда, очень жаль.

Я сложил руки на груди:

— Всё это не имеет никакого отношения к поиску лучшего палеонтолога. Дело в наших разногласиях насчёт того, как ты управляешь музеем.

— Том, ты делаешь мне больно! — весьма правдоподобно обиделась Кристина.

— Сомневаюсь, — ответил я. — Кроме того… а что будет делать Холлус?

— Ну, я уверена, он захочет продолжить свои исследования, — сказала Кристина.

— Мы работаем вместе. Он мне доверяет.

— Он прекрасно сработается с Лилианой.

— Нет, не сработается, — возразил я. — Ведь мы… ведь мы одна команда.

Произнося эти слова, я почувствовал себя глупо.

— Ему нужен просто компетентный палеонтолог, который сможет его направлять — и, Том, прости, но ты же сам понимаешь: ему нужен кто-то, кто будет здесь год за годом, кто сможет документировать всё, что он или она будет узнавать от пришельца.

— Я тщательно всё записываю, — сказал я. — До последней мелочи.

— И, тем не менее, для блага музея…

Я злился всё сильнее — и злость сделала меня наглым:

— Я мог бы пойти в любой музей или университет с приличной коллекцией окаменелостей, и Холлус бы пошёл за мной. Я могу получить предложение от кого угодно — и, если со мной будет пришелец, им будет наплевать на моё здоровье.

— Том, будь благоразумным!

«Я вовсе не обязан быть благоразумным», — подумал я. Все, кто настрадался не меньше меня — никто из них не обязан быть благоразумным!

— Это не обсуждается, — отрезал я. — Уйду я — уйдёт и Холлус.

Кристина принялась наигранно водить по столу указательным пальцем, словно изучая структуру древесины.

— А я вот думаю… что бы сказал Холлус, если бы узнал, как ты им прикрываешься?

Я поднял голову выше:

— А я думаю — что бы он сказал, если бы узнал, как ты со мной обращаешься?

Мы какое-то время помолчали. Наконец я сказал:

— Если обсуждать больше нечего, мне лучше вернуться к работе.

Чтобы не подчеркнуть последние слова, пришлось сделать сознательное усилие.

Кристина сидела неподвижно словно статуя. Я поднялся и вышел из кабинета. Боль пронзала меня, словно нож, но я, разумеется, сделал всё, чтобы это не показать.

20

Я вихрем ворвался в свой кабинет. В моё отсутствие Холлус рассматривал выставочные ящики со слепками черепов; вдохновлённый моими идеями, сейчас он исследовал вопрос появления разума у млекопитающих после смены мелового периода палеогеном. Никогда не был уверен, правильно ли я интерпретирую его жесты и телодвижения; по-видимому, со мной у него такой проблемы не было.

— «Ты» «выглядишь» «взволно» «ванным», — произнёс он.

— Доктор Дорати — директор музея, помнишь её? — спросил я. Они с Холлусом встречались несколько раз, в том числе когда музей посетил премьер-министр. — Она пытается заставить меня уйти в бессрочный отпуск по состоянию здоровья. Хочет, чтобы я ушёл.

— Почему?

— Да потому что я — потенциальный убийца вампиров, помнишь? Я её политический оппонент. Она двинула КМО туда, куда многие из старших кураторов двигаться не хотят. И сейчас она увидела возможность заменить меня человеком, который разделяет её взгляды.

— Но отпуск по состоянию здоровья… Это, конечно же, имеет отношение к твоей болезни?

— У неё нет другого способа заставить меня уйти.

— А в чём суть вашего несогласия?

— Я считаю, что музей должен быть образовательным учреждением, что по каждому выставленному экспонату он должен предоставлять как можно больше информации. А она считает, что задача музея — привлекать туристов, а не распугивать посетителей, вываливая на них кучу фактов, рисунков и необычных слов.

— А это важно?

Вопрос Холлуса застал меня врасплох. Когда я три года назад только-только начал бороться с Кристиной, это казалось важным. В интервью «Торонто Стар» я даже назвал всю эту возню в КМО «сражением моей жизни». Но это было до того, как доктор Ногучи показал мне тёмное пятнышко на рентгеновском снимке, до того как я начал испытывать боли, до химиотерапии, до…

— Не знаю, — честно признался я.

— Мне жаль слышать о твоих затруднениях, — сказал Холлус.

Я прикусил нижнюю губу; у меня не было никакого права говорить Кристине то, что сказал.

— Я сказал доктору Дорати — если она заставит меня покинуть музей, ты тоже уйдёшь.

Холлус довольно долго молчал. В своё время, находясь на третьей планете Беты Гидры, он был в некотором роде учёным; без сомнения, он чётко сознавал тот престиж, который получает КМО от его присутствия. Но, быть может, я его сильно обидел, попытавшись сделать пешкой в политической игре. Разумеется, он мог просчитать на несколько ходов вперёд; бесспорно, он знал, что такие игры могут закончиться очень некрасиво. Я слишком далеко зашёл, и сам это знал.

И всё же…

И всё же, кто мог меня порицать? Кристина всё равно победит, несмотря ни на что. Она победит скоро, очень-очень скоро.

Холлус указал на телефон на столе:

— Ты пользовался этим устройством, чтобы связаться с другими людьми в здании, — сказал он.

— Телефоном? Да.

— Ты можешь связаться с доктором Дорати?

— Ну-у-у, да, но ведь…

— Свяжись сейчас.

На секунду помедлив, я поднял трубку и набрал трёхзначный добавочный Кристины.

— Дорати, — произнёс её голос.

Я попытался было передать трубку Холлусу.

— Нет, так у меня не получится, — сказал он.

Ну конечно, ведь у него две речевые щели! Я нажал кнопку громкой связи и кивком дал понять Холлусу, что он может говорить.

— Доктор Дорати, говорит Холлус детен стак Джэйтон, — сказал инопланетянин. Я впервые услышал полное имя форхильнорца. — Я выражаю благодарность за ваше гостеприимство, за то, что позволили мне проводить здесь исследования. Но сейчас я обращаюсь к вам, чтобы проинформировать: Томас Джерико — неотъемлемая часть моей работы, и, если он покинет музей, я последую за ним, куда бы он ни направился.

На несколько секунд повисла гробовая тишина.

— Понимаю, — наконец, произнёс голос Кристины.

— Разорви соединение, — велел Холлус.

Я так и сделал.

Моё сердце билось учащённо; я понятия не имел, правильно ли сейчас поступил Холлус. Но меня глубоко тронула его поддержка.

— Спасибо, — сказал я.

Форхильнорец размял и нижние, и верхние колени:

— Доктор Дорати была на левой стороне.

— На левой — что?

— О, прошу прощения. Я имею в виду, её действия, на мой взгляд, неправильны. Этот звонок — меньшее, что я мог сделать.

— Я тоже посчитал, что она поступает неправильно, — откликнулся я. — Но, может, я и сам поступил неправильно, когда сказал, что ты тоже уйдёшь.

Мы помолчали, и наконец Холлус ответил:

— Слишком много дилемм «правильно-неправильно», чтобы можно было разобраться. Возможно, на твоём месте мне пришлось бы поступить так же, — сказал он и качнул туловищем. — Иногда я жалею, что в таких вопросах у меня недостаёт проницательности вридов.

— Ты уже упоминал об этом раньше, — сказал я. — Почему вридам настолько легче решать вопросы морали, чем нам?

Холлус слегка переступил с ноги на ногу.

— Вриды свободны от логического мышления — того типа логики, который применяем мы с тобой. Хотя математика может ставить их в тупик, размышления о философских материях — смысле жизни, этике и морали — ставят в тупик нас. В нас есть интуитивное чувство, что есть правильно и что нет — но разработанные нами теории морали, все до последней, потерпели неудачу. Ты показывал мне как-то те серии «Звёздного пути»…

Это правда; его в достаточной мере заинтриговали эпизоды, которые мы с ним просмотрели, и он захотел посмотреть первые три сезона классического сериала.

— Да, — откликнулся я.

— В одной из серий невозможный гибрид погибает.

— «Ярость Хана», — сказал я.

— Да. В ней многое основывается на замечании, что «нужды многих перевешивают нужды некоторых или нужды всего одного». У нас, форхильнорцев, взгляды схожие. Это попытка применить математику — то, в чём мы сильны — к этике, в которой мы не сильны. Но такие попытки всегда оборачиваются провалом. В той серии, где тот гибрид родился заново…

— «В поисках Спока», — сказал я.

Стебельковые глаза щёлкнули.

— В ней мы узнаём, что в первоначальной формулировке имеется изъян, и по факту «нужды одного перевешивают нужды многих». Кажется интуитивно правильным, что парень с фальшивыми волосами и остальные должны стремиться пожертвовать своими жизнями для спасения не связанного родственными узами товарища, хотя с точки зрения математической логики это совершенно неоправданно. И всё же так случается сплошь и рядом: многие сообщества у людей и форхильнорцев демократичны; они повинуются тому принципу, что каждый индивидуум имеет одинаковую ценность. Если честно, мне попадалась знаменитая фраза, которую придумали ваши соседи с юга: «Эту истину мы считаем очевидной: все люди созданы равными». Тем не менее написавшие эти слова были рабовладельцами, и они не видели в этом иронии — вот оно, кстати, то слово, которому ты меня научил.

— Верно, — сказал я.

— Многие учёные, и у людей, и у форхильнорцев, пытались свести альтруизм к генетическим императивам, предполагая, что степень жертвы, на которую мы готовы пойти ради других, прямо пропорциональна степени генетической близости с ними. Мы с тобой, говорят эти учёные, необязательно пойдём на смерть ради спасения брата, сестры или ребёнка — но посчитаем равноценным обмен нашей жизни на жизни двух братьев, сестёр или детей, поскольку в них содержится то же самое количество наших генов, что и в нас самих. И мы наверняка пожертвуем собой для спасения троих братьев, сестёр или детей, поскольку в них будет больше нашего генетического материала, чем в самих нас.

— Я бы отдал жизнь за Рики, — заметил я.

Он указал на фотографию в рамке на столе, повёрнутую к нему обратной стороной:

— И это несмотря на то, что — если я правильно понял твои слова — Рики не твой биологический сын?

— Да, это так. Настоящие родители от него отказались…

— …Что трудно понять в двух аспектах: во-первых, как родители могли добровольно отказаться от своего здорового потомка, и во-вторых, как не-родители могли добровольно усыновить чужого ребёнка. И, конечно, есть множество добрых людей, которые отказываются следовать генетической логике и решают вообще не иметь детей. Просто не существует формулы, которая может успешно описать диапазон выбора форхильнорцев или людей в области альтруизма и самопожертвования; эти вопросы невозможно свести к математике.

Я поразмыслил об этом. Определённо, когда Холлус вступился за меня перед Кристиной, это был альтруистичный поступок — очевидно никоим образом не обусловленный родственными связями.

— Полагаю, да, — согласился я.

— Но наши друзья вриды, — продолжил Холлус, — так и не развившие традиционной математики, в подобных вопросах не испытывают ни малейших затруднений.

— Ну, зато они очевидно ставят в тупик меня, — сказал я. — Годами, ложась спать, я часто пытался разобраться в морально-этических проблемах.

Тут же мне на ум пришла старая шутка об агностике, страдающем одновременно дислексией и бессонницей, который ворочается ночи напролёт, раздумывая: пёс — он есть, или его нет?[9]

— Хочу сказать, — добавил я, — откуда на самом деле берётся мораль? Мы знаем, что красть нехорошо, и… Вы же тоже это знаете, так ведь? То есть, скажи, у форхильнорцев тоже есть запрет на воровство?

— Есть, хотя он не присущ нам с рождения; наши дети хватают всё, до чего могут дотянуться.

— С человеческими детьми — то же самое. Но, вырастая, мы понимаем, что красть неправильно, и всё же… всё же, почему мы чувствуем, что это неправильно? Если это повышает шансы на получение потомства, эволюции следовало бы поощрять кражи? Если уж на то пошло, мы и супружескую неверность считаем неправильной, но ведь если я оплодотворю множество женщин, мой успех в получении потомства будет очевиден. Но если кража даёт преимущество каждому, кто в этом преуспевает, а адюльтер — отличная стратегия по увеличению числа своих генов в генофонде — по крайней мере, для мужчин, — почему мы чувствуем, что эти поступки неправильны? Не следовало бы эволюции поощрить единственно верную мораль, примерно ту же, что у Билла Клинтона: сожалеть, что тебя поймали?

Стебельковые глаза Холлуса сейчас раскачивались быстрее обычного:

— У меня нет ответа, — сказал он. — Мы стараемся найти решения моральных проблем, но они всегда берут верх. Выдающиеся мыслители, как у людей, так и у форхильнорцев, посвятили свою жизнь вопросам смысла жизни и попыткам выяснить, откуда мы знаем, когда то или иное действие неправильно с моральной точки зрения. Но, несмотря на столетия усилий, никакого прогресса нет. Ответы на такие вопросы так же непостижимы для нас, как «сколько будет дважды два» для вридов.

Я недоверчиво покачал головой:

— Поверить не могу, что они не могут просто увидеть, что два объекта и ещё два таких же эквивалентны четырём объектам.

Форхильнорец склонился телом в мою сторону, подогнув нижние колени на трёх ногах:

— А они не могут поверить, что нам не по силам разглядеть истину в моральных вопросах, — сказал он и, помолчав, добавил: — Наш разум неповоротлив: мы разбиваем проблемы на части, с которыми можно управляться. Если мы задумываемся о том, как планета держится на своей орбите вокруг звезды, мы можем задать множество вопросов поменьше: почему камень неподвижно лежит на земле? почему звезда находится в центре системы? Найдя на них ответы, мы можем уверенно ответить на вопрос посерьёзнее. Но моральные и этические проблемы, как и вопрос о смысле жизни, очевидно нельзя упростить. В этом отношении такие вопросы напоминают попытки упростить жгутики в клетках; нет отдельных компонентов, за которые можно ухватиться.

— Хочешь сказать, что разум учёного, логика — скажем, такого существа как ты или я — фундаментально несовместимы со способностью быть на «ты» с моральными и духовными темами?

— Некоторым удаётся и то, и другое. Обычно они достигают этого, вводя разграничение: наука отвечает за одни вопросы, религия — за другие. Но тем, кто пытается нащупать единый цельный взгляд на мироздание, покой вряд ли светит. Разум заточен либо на то, либо на другое — не на всё сразу.

Мне вспомнилось пари Паскаля: гораздо безопаснее, говорил он, ставить на существование Бога, даже если он не существует, чем рисковать вечными муками в случае ошибки. Разумеется, Паскаль был математиком; у него был логичный, рациональный, сокрушающий цифры разум, человеческий разум. У старины Блэйза не было возможности выбирать, какой мозг ему достанется. Мозг был дан ему эволюцией, как и мой — мне.

Но если бы у меня была возможность выбирать?

Если бы я мог получить уверенность в вопросах этики в обмен на некоторые житейские сложности — пошёл бы я на этот обмен? Что важнее — знать точные филогенетические соотношения между различными ветвями эволюции или знать смысл жизни?

* * *

Холлус попрощался на весь остаток дня, поколыхался в воздухе и исчез, оставляя меня наедине с книгами, окаменелостями и неоконченной работой.

Я вдруг поймал себя на мысли, что бы я хотел сделать ещё раз прежде чем умру. Сейчас, понял я, у меня гораздо больше желания повторить прежние удовольствия, чем испытать новые.

Разумеется, кое-что из того, что я хотел бы повторить, было очевидно: заняться любовью с женой, обнять сына, повидаться с братом Биллом.

Кое-что было менее очевидным — то, что относилось ко мне и только ко мне. Я хотел бы снова пойти в «Октагон», мой любимый мясной ресторан в Торнхилле, туда, где я сделал предложение Сюзан. Да, даже сейчас, с тошнотой от химиотерапии, мне хотелось бы сходить туда ещё разок.

И мне бы хотелось ещё разок посмотреть «Касабланку». Как там? «Вот смотрю на тебя, малыш…».

Я бы хотел ещё раз увидеть, как «Голубые сойки» побеждают в Мировой серии… но мне кажется, шансов на это маловато.

Хотел бы вернуться в Драмхеллер и побродить среди каменных столбов, выпить в сумерках на бесплодных землях — когда повсюду разбросаны окаменелости, а где-то вдали завывают койоты.

Я хотел бы вновь побывать в районе Скарбору, на моей малой родине. Было бы чудесно побродить по улицам моей юности, увидеть старый дом родителей и постоять на дворе Королевской средней школы имени Уильяма Лиона Маккензи, позволяя нахлынуть воспоминаниям о друзьях ушедших десятилетий.

Мне бы хотелось смахнуть пыль со старого радиоприёмника и слушать в ночи — просто слушать! — голоса всего мира.

Но больше всего мне бы хотелось съездить с Рики и Сюзан в наш коттедж на озере Оттер. Хотелось бы посидеть на пирсе после заката, достаточно поздно для того, чтобы комары и мошки угомонились. Хотелось бы смотреть, как восходит луна и её рябое лицо отражается в спокойных водах. Хотелось бы слушать призывные крики гагар и редкие всплески рыбы, выпрыгивающей из озера. Так хотелось бы откинуться на шезлонге, обхватить руками затылок и удовлетворённо вздохнуть, совершенно не чувствуя боли.

21

До сих пор Сюзан не проронила ни слова о широко разлетевшихся комментариях Сальбанды насчёт Создателя Вселенной — Создателя, который прямо вмешивался в развитие разумной жизни не меньше пяти раз.

Но в конце концов поговорить нам всё же пришлось. Это был разговор, которого я не ждал. Я потакал жене, потворствовал её вере, даже согласился сочетаться браком в традиционной церковной церемонии. Но про себя я втайне знал, что именно я просвещённый, что я прав на все сто, что только мне известно, как обстоят дела на самом деле.

Мы с Сюзан сидели на веранде. Апрельский вечер выдался на редкость тёплым. Этим вечером Сюзан собиралась отвести Рики на тренировку по плаванию; иногда это делал я, время от времени мы шли в бассейн все вместе, но на сегодня у меня были другие планы. Сейчас Рики переодевался в своей комнате.

— Холлус говорил тебе, что он пытается найти Бога? — спросила Сюзан, не отрывая взгляда от своей чашки кофе.

Я кивнул.

— И ты ничего мне об этом не сказал?

— Ну, я… — промямлил я. — Нет. Нет, не сказал.

— Я бы так хотела поговорить с ним об этом.

— Прости, — сказал я.

— Значит, форхильнорцы религиозны, — сказала она, формулируя вывод — как она его представляла.

Здесь я был вынужден запротестовать; я был просто обязан:

— Холлус и его коллеги верят, что Вселенная создана разумом. Но они не делают из Бога культ.

— Они не молятся? — удивилась Сюзан.

— Нет. То есть, вриды проводят половину дня в медитации, пытаясь наладить с Богом телепатическую связь, но…

— Как по мне, так это кажется молитвой.

— Они говорят, что ничего не хотят от Бога.

Сюзан немного помолчала; мы редко говорили о религии, и на то была веская причина.

— Молитва — это не просьбы о чём-то. Когда молишься — это совсем не поход в супермаркет «Санта-Клаус».

Я пожал плечами, справедливо полагая себя недостаточно компетентным в этом вопросе.

— Форхильнорцы — они верят в души? В жизнь после смерти?

Вопрос меня удивил; я никогда об этом не задумывался.

— Честно говоря, я не знаю.

— Так, может, тебе стоит спросить Холлуса?

Я кивнул; может, и правда стоит.

— Ты знаешь, я верю в души, — просто добавила Сюзан.

— Знаю.

Однако она не стала углубляться. Сюзан больше не просила меня идти с ней в церковь; она спросила один раз, несколько месяцев назад, и этого было вполне достаточно. Но она не давила на меня. Если посещение церкви Святого Георга помогало ей смириться с происходящим — тем лучше. Но каждому из нас предстояло справиться с этим по-своему.

Рики раздвинул стеклянную дверь и вышел на веранду.

— Эй, парень, — сказал я. — Иди сюда, поцелуй папу.

Он подошёл ко мне и поцеловал в щёку, а затем потрепал мне лицо маленькой ладошкой:

— Мне так больше нравится, — сказал он.

Думаю, он пытался меня подбодрить; ему никогда не нравилась наждачка щетины, которая нарастала у меня к пяти вечера. Я улыбнулся в ответ.

Сюзан поднялась на ноги и тоже наклонилась, чтобы меня поцеловать.

А затем жена с сыном пошли в город.

* * *

Когда Рики и Сью ушли в аквацентр имени Дугласа Сноу, за четыре квартала от дома, я остался в одиночестве. Я вошёл в дом и установил в кабинете видеокамеру на треногу. Видеокамера была мимолётным капризом, рождественским подарком друг другу, который мы сделали несколько лет назад.

Я включил камеру, прошёл за письменный стол и сел в кресло.

— Привет, Рики, — сказал я и улыбнулся, извиняясь: — Я собираюсь попросить твою маму не показывать тебе эту плёнку в течение следующих десяти лет, так что, думаю, сейчас тебе шестнадцать. Уверен, ты теперь больше не «Рики». Может быть, ты теперь «Рик» или «Ричард», если решил, что это тебе больше подходит. Поэтому… поэтому я буду просто звать тебя «сын».

Мгновение помедлив, я заговорил вновь:

— Уверен, ты видел множество моих фотографий; твоя мама щёлкала фотоаппаратом направо и налево. Может быть, ты и сам сохранил обо мне какие-то воспоминания — надеюсь, что это так. Я помню кое-что с того времени, когда мне было шесть или семь лет… может быть, в общей сложности час или два.

Я снова помолчал. Если Рики действительно запомнит меня, я надеялся, что ему запомнится то, каким я был до рака — когда у меня ещё были волосы, когда я не превратился в ходячий скелет. На самом деле эту запись мне следовало сделать сразу же, как только диагноз был поставлен — и уж во всяком случае, до химиотерапии.

— Так что теперь у тебя передо мной преимущество, — сказал я. — Ты знаешь, как я выгляжу, но я задаюсь вопросом, как выглядишь ты — в какого мужчину ты превратился.

Я улыбнулся, чтобы продолжить:

— Когда тебе было шесть, ты был несколько маловат для своих лет, но за десять лет может поменяться очень многое. Когда я был в твоём возрасте — шестнадцать, сколько тебе сейчас — я отрастил неопрятную бороду. В школе был ещё один парень с бородой, но только один; мне кажется, это был акт юношеского бунтарства. В любом случае, — продолжил я, немного сдвинувшись в кресле, — уверен: ты превратился в доброго юношу. Твоя мать просто не могла позволить, чтобы было иначе. Мне жаль, что меня не было рядом. Я бы так хотел научить тебя завязывать галстук, бриться, передавать пас или выпивать бокал вина. Понятия не имею, чем ты теперь интересуешься. Спорт? Театральные постановки? В любом случае, ты знаешь — я был бы счастлив видеть твои достижения.

Я немного помолчал и заговорил вновь:

— Думаю, сейчас ты пытаешься понять, чем хочешь заниматься в жизни. Уверен: что бы ты не выбрал, тебя в любом случае ждут счастье и успех. У тебя должно быть достаточно денег, чтобы учиться в университете столько, сколько пожелаешь — если хочешь, конечно, — вплоть до получения степени доктора. Разумеется, делай всё, что сделает тебя счастливым, но позволь заметить — от научной деятельности я получил огромное наслаждение. В твоём случае это может быть иначе, но если ты действительно считаешь это одним из вариантов, я всецело его рекомендую. Я объездил весь свет, у меня приличная зарплата и достаточно свободное расписание. Говорю тебе это лишь на тот случай, если тебя волнует, был ли отец доволен своим выбором работы. Да, был — очень и очень доволен. И это — самое важное. Если бы я мог дать тебе всего один совет по поводу выбора карьеры, он вот какой: не волнуйся, сколько денег ты будешь зарабатывать. Выбери что-нибудь такое, что ты делаешь с удовольствием; мы живём лишь однажды!

Я ещё помолчал.

— Впрочем, на самом деле у меня нет для тебя особых советов, — произнёс я и улыбнулся. — Чёрт, когда я был в твоём возрасте, последнее, что я хотел — выслушивать советы от моего отца. — На этом месте я пожал плечами. — И всё же, я скажу тебе вот что: пожалуйста, не кури. Поверь мне, сын — ничто не стоит риска пройти через то, через что прохожу я. Я не курил — уверен, мама рассказала тебе об этом, — но большинство людей получают рак лёгких именно по этой причине. Пожалуйста, прошу тебя: не стоит с этим шутить.

Бросив взгляд на часы, я отметил, что у меня ещё полно времени — по крайней мере, на плёнке.

— Очень может быть, что тебе хочется услышать о моих отношениях с Холлусом, форхильнорцем, — сказал я и пожал плечами. — Если честно, меня они тоже интересуют. Полагаю, если ты и помнишь что-то из детства, так это тот вечер, когда инопланетянин пришёл к нам в гости. Ты ведь в курсе, что это был настоящий Холлус? Не проекция, а живой инопланетянин? Ну, так вот — это правда. Ты, я и твоя мама были первыми из людей, которые действительно встретились с форхильнорцем во плоти. Помимо этой записи я также оставлю тебе копию журнала обо всех встречах с Холлусом, который я веду. Может, в один прекрасный день ты напишешь об этом книгу, а если не ты — так кто-нибудь другой. Конечно, в материале будут зиять пробелы, которые нужно заполнить: уверен, происходит ещё многое такое, о чём я не знаю. Но мои записи должны послужить неплохим стартом.

— В любом случае, насчёт моих взаимоотношений с Холлусом, я знаю только одно: он мне нравится, и я думаю, что нравлюсь ему. Говорят, жизнь без проверки не стоит того, чтобы её прожить; моя болезнь, рак, заставила меня проверить, что означает быть человеком, — сказал я и пожал плечами, понимая, что слова, которые сейчас скажу, люди редко произносят вслух. — И, думаю, это означает вот что: быть человеком означает быть хрупким. Нас легко ранить, и не только физически. Нас легко задеть и эмоционально. Поэтому, мой сын, когда идёшь по жизни, постарайся не ранить других. — Тут я помолчал и снова пожал плечами: — Вот и всё; вот тебе мой совет.

Конечно, этого было недостаточно, я это знал; никакими банальностями не восполнить утраченное десятилетие. Рики уже стал тем мужчиной, которым ему суждено стать… без моей помощи.

— И последнее, что я хочу тебе сказать, — закончил я. — Ричард Блэйн Джерико — никогда, слышишь, никогда и ни на секунду не сомневайся вот в чём: когда-то у тебя был отец, и он тебя любил. Помни об этом!

Я встал, выключил камеру и постоял в тиши кабинета, в моём святилище.

22

Озарение снизошло во сне. Без сомнения, идея возникла из-за записи, которую я оставил для Рики: идея о возможности для какой-то версии меня жить после смерти тела. Я был настолько взбудоражен, что встал с постели и направился вниз, чтобы попытаться вызвать Холлуса. Снова и снова постукивал я по двенадцатиграннику голографического проектора в надежде на визит форхильнорца. Но ничего не вышло; мне пришлось ждать появления Холлуса до следующего утра, когда он по собственной инициативе появился в моём кабинете.

— Холлус, — сказал я, как только изображение инопланетянина стабилизировалось, — думаю, я знаю, что закопано на мёртвых планетах, под ландшафтными метками.

Инопланетянин уставился на меня.

— Это не ядерные отходы, — сказал я. — Как ты сказал, там нет знаков радиационной опасности, к тому же на промежутках в миллионы лет на этот счёт нечего волноваться. Нет, они похоронили там нечто такое, что хотели сохранить навечно, а вовсе не то, от чего хотели избавиться. Именно поэтому кассиопейцы пошли так далеко, что остановили тектонические сдвиги на своей планете, взорвав свою же луну: они хотели быть уверенными в том, что их подземное хранилище никогда не уйдёт вглубь.

— Возможно, — согласился Холлус. — Но что именно они хотели сохранить столь тщательно, в то же время постаравшись отпугнуть всех от попыток это откопать?

— Самих себя, — сказал я.

— Хочешь сказать, это что-то вроде бомбоубежища? Сейсмическое прослушивание показало, что в хранилище на первой планете Мю Кассиопеи А места хватило бы лишь для очень ограниченного числа индивидов.

— Нет, нет, — сказал я. — Мне кажется, они все находятся там. Миллионы, миллиарды; какой бы ни была их популяция. Думаю, они подвергли свои мозги сканированию и загрузили себя в компьютерный мир — и «железо», генерирующее этот мир, машины, к которым они хотели закрыть доступ, — и теперь эти механизмы хранятся в глубине, под суровыми ландшафтами.

— Отсканировали… — произнёс Холлус левой речевой щелью.

— Сканер… — невнятно донеслось из правой.

— Но мы нашли только три планеты с искусственным ландшафтом, спроектированным на то, чтобы отпугнуть любопытных, — пояснил он, немного помолчав. — Другие планеты, которые мы посетили — третья планета Эты Кассиопеи А, вторая планета Сигмы Дракона и третья планета Грумбриджа 1618 — они просто покинуты.

— На этих трёх компьютеры могли запустить в космос. Или эти расы могли решить, что лучший способ избежать чужого внимания — вообще ничего не делать. Даже знаки предупреждения привлекают внимание; может, они решили спрятать свои машины без указания места.

— Но зачем целым расам идти на такое? — спросил Холлус. — Зачем отказываться от физического существования?

Для меня ответ был легче лёгкого:

— Сколько тебе лет? — спросил я.

— В земных годах? Сорок семь.

Это меня удивило. По какой-то причине я считал, что Холлус старше меня.

— И сколько ты проживёшь?

— Может быть, ещё восемьдесят, если сумею избежать несчастных случаев.

— Значит, типичная продолжительность жизни форхильнорцев — сто тридцать лет?

— Для женщин. Мужчины живут лет на десять больше.

— Значит, э-э-э… о господи!.. Значит, ты женщина?

— Да.

Я был поражён.

— Я понятия не имел. Твой голос — он довольно низкий.

— Таковы все голоса форхильнорцев, будь то мужские или женские.

— Думаю, я продолжу называть тебя «он», если ты не против.

— Меня это давно не обижает, — сказал Холлус. — Можешь продолжать в том же духе.

— Как бы то ни было, ты проживёшь в общей сложности сто тридцать лет, — продолжил я. — Что касается меня, сейчас мне пятьдесят четыре; если бы не аденокарцинома, я бы прожил ещё двадцать с чем-то лет, если не тридцать или все сорок.

Холлус пошевелил стебельками глаз.

— И на этом — всё! Но даже не будь у меня рака, почти все эти годы моё здоровье постоянно бы ухудшалось, — сказал я и, помедлив, спросил: — Форхильнорцы стареют элегантно?

— Поэт с нашей планеты однажды сказал: «Всё это — тускнеющие луны». Метафора, означающая почти то же, что и ваше выражение «чем дальше, тем хуже», с момента рождения. Тела форхильнорцев, как и умственные способности, со временем только ухудшаются.

— Ну, а если бы ты могла получить виртуальное существование? Если бы могла жить внутри компьютера? Если бы ты могла с пика своей юности оставаться вечно молодой, без какого бы то ни было ухудшения?

— Бессмертие всегда было мечтой моего народа, — признал Холлус.

— Как и моего. Фактически, многие проповедники обещают вечную жизнь, хотя и в другом смысле, — как приманку, награду за хорошее поведение. Впрочем, заметно улучшив продолжительность жизни системой здравоохранения, мы и близко не подошли к бессмертию.

— И мы не подошли, — сказала Холлус, — как и вриды. Но и они, и мы, мы все лелеем мечты на вечную жизнь.

— Несколько лет назад мы полагали, что совершили прорыв. Мы нашли способ приклеивать концевые участки на молекулы ДНК.

Хромосомы имеют на концах защитные участки, нечто вроде пластиковых наконечников для шнурков; при каждом делении хромосомы эти наконечники — их называют теломерами — укорачиваются. После достаточно большого числа делений наконечники полностью исчезают, и хромосома утрачивает способность к делению.

— Мы тоже сделали это открытие, почти сто лет назад, — сказала Холлус. — В лаборатории замещение теломеров может заставить отдельные клетки делиться без ограничения, но в целом организме это не проходит. Когда организм достигает критической массы клеток, деление либо останавливается после заданного числа — как если бы теломеры истончились, — либо деление становится неконтролируемым, и образуются опухоли.

Стебельки глаз Холлус немного согнулись.

— Как ты помнишь, я потеряла свою мать из-за рака востиррарл, органа, по функциям аналогичного вашему костному мозгу.

— Лейкемия, — мягко произнёс я. — Мы называем рак костного мозга лейкемией.

Холлус какое-то время молчала.

Да, я по-настоящему мог понять это искушение.

Чтобы тебя загрузили.

Чтобы тебя отделили от физического тела.

Чтобы ты жил без опухолей, без боли.

Если бы мне даровали такую возможность, пошёл бы я на это?

Без раздумий.

— Определённо, отказаться от физической сущности — огромное искушение, — сказал я. — Жить вечно молодым, совершенно здоровым.

Я посмотрел на Холлуса, который сейчас стоял на пяти ногах; похоже, он давал шестой передышку.

— В этом случае вашему народу опасаться нечего. Можно предположить, что ваша раса скоро получит ту же способность; похоже, её получают все. А затем форхильнорцы, если захотят, они… перейдут в новую форму существования.

Холлус несколько секунд помолчал.

— Не думаю, что меня это обрадует, — наконец сказал он.

— Если раса за расой избирают этот путь, он должен быть весьма соблазнительным.

— Думаю, да, — согласился Холлус. — Мы достигли серьёзного прогресса в технологиях сканирования мозга. Для нас это посложнее, чем для людей: мозг расположен в центре тела, и интеграция двух половинок явно представляет проблему. Как бы то ни было, мне представляется, что в течение нескольких десятилетий мы сможем загрузить в компьютер целое сознание форхильнорца.

Холлус ещё немного помолчал и добавил:

— Это объясняет явление, которое показывают в ваших фантастических фильмах: почему инопланетные расы, встречающиеся во плоти, всегда находятся примерно на одинаковом технологическом уровне? Судя по всему, имеется узкий промежуток времени перед изобретением межзвёздных полётов и прекращением телесного существования расы. Также это объясняет, почему поиск других цивилизация радиотелескопами обычно ничего не даёт: промежуток между развитием радио и прекращением его использования относительно невелик.

— Но ведь, насколько вы смогли определить, ни одна из изученных вами рас, за исключением наших трёх, не существовала одновременно с другой, — заметил я и тоже помолчал. — Нашим расам — людям, форхильнорцам и вридам — может выпасть первый шанс на то, чтобы в Галактике возникла… федерация планет.

— Интересная мысль, — сказал Холлус. — Ты считаешь, именно поэтому Бог вмешался в ход событий на наших планетах? Чтобы привести нас к достаточно продвинутым технологиям одновременно, чтобы мы могли сформировать некий альянс?

— Возможно, — сказал я. — Хотя не уверен, чего можно этим добиться. То есть, для наших цивилизаций это может быть благом, но что от этого проку Создателю?

Холлус опустил на пол шестую ногу.

— Это очень хороший вопрос, — резюмировал он.

* * *

Этим же вечером, когда мы уложили Рики спать и я ему немного почитал, мы с Сюзан сидели на диване в гостиной. Одной рукой я обнял её за плечи, а её голова покоилась у меня на груди.

— Ты когда-нибудь задумывалась о будущем? — спросил я, самую малость поднимая руку чуть выше. — И я не имею в виду близкое.

Насчёт близкого будущего я и без того был уверен — о нём она думала предостаточно.

— Я говорю о далёком будущем — через тысячи или даже миллионы лет, — пояснил я.

Мне не видно было лицо Сюзан. Я надеялся, что она улыбается.

— Меня тогда не будет, мне этого не увидеть.

Я немного помолчал, не зная толком, хочу ли я в самом деле затрагивать эту тему.

— А если бы способ был? — спросил я. — Способ жить вечно.

Сюзан схватывала всё на лету; отчасти поэтому я на ней и женился.

— Холлус тебе это предложил? Бессмертие?

Я покачал головой:

— Нет. У него не больше идей о том, как воплотить бессмертие, чем у меня. Но они нашли свидетельства ещё шести видов, которые, быть может, открыли бессмертие… в каком-то роде.

Сюзан слегка передвинула свою голову на моей груди:

— Правда?

— Похоже, они… ну, слово, которое мы использовали, было «перешли». Они перешли на другой уровень существования… скорее всего, загрузив себя в компьютеры.

— Едва ли это означает «жить вечно». С не меньшим успехом можно сохранить себя в формальдегиде.

— Полагаем, загруженные в компьютер сущности продолжают там существовать. Они действуют, реагируют и взаимодействуют друг с другом. По правде, они могут даже быть не в состоянии сказать наверняка, что у них больше нет материального существования; их сенсорные ощущения могут быть не хуже или даже лучше, чем те, к которым привыкли мы.

— Ты говоришь, целые цивилизации пошли на такое? — недоверчиво спросила Сюзан.

— Это моя теория. Да.

— И ты думаешь, сознания индивидов по-прежнему работают внутри компьютера, и будут работать всегда?

— Это возможно.

— Но это значит… это значит, что тебе не пришлось бы умирать?

— Ну, тому мне, который из плоти и крови, конечно, пришлось бы умереть. И как только сканирование бы завершилось, у меня больше не было бы одного существования с загруженным в компьютер экземпляром меня. Но «загруженный я» помнил бы, как он был мной, и продолжил бы существовать после моей смерти. С его точки зрения — или с точки зрения тех, кто с ним общается — это был бы самый настоящий я. Поэтому — да, если бы мы обладали технологией, в очень реальном смысле слова мне бы не пришлось умирать. Полагаю, одна из главных причин для того, чтобы люди загружали себя в компьютеры — с тем, чтобы избавиться от неминуемых старости или болезни.

— Так значит, вот как стоит вопрос? — спросила Сюзан. Её сердце бешено стучало; я чувствовал биение пульса. — Тебе правда не сделали такого предложения?

— Нет, — ответил я. — Ни форхильнорцы, ни вриды не знают, как это воплотить. Если уж на то пошло, мы лишь предполагаем, что с теми расами случилось именно это. Похоже, все разумные создания либо уничтожают самих себя вскоре после создания ядерного оружия, либо переживают этот момент лет на сто пятьдесят, после чего решают… перейти.

Сюзан приподняла плечи.

— Если бы вопрос стоял именно так — если бы тебе сделали такое предложение прямо сейчас, — я могла бы ответить по-другому. Ты же знаешь, я…

Она не договорила, но я знал: она была готова сказать, что пошла бы на что угодно, лишь бы меня не потерять. Я сжал её руку.

— Но, — продолжила она, — во всех других случаях я бы сказала «нет». Не могу представить, чтобы это было чем-то, чего я хочу.

— Ты жила бы вечно, — сказал я.

— Нет, я бы существовала вечно. Это совсем не то же самое.

— Конечно, можно было бы имитировать всё. Все детали, всё что угодно.

— Если это не настоящее, это не то же самое, — заявила Сюзан.

— Ты бы не смогла отличить это от реальности.

— Может, и нет, — сказала Сюзан. — Но я бы знала, что это обман, вот в чём разница!

Я пожал плечами:

— Когда Рики играет в бейсбол на «Нинтендо», он наслаждается этим не хуже реальной игры. По правде, он играет в компьютерный бейсбол даже чаще. Не думаю, что у его поколения возникнут с этим такие концептуальные проблемы, как у нас, — сказал я и, помолчав, добавил: — У виртуального существования свои плюсы. Необязательно стареть. Необязательно умирать.

— Мне нравится взрослеть и развиваться, — нахмурившись, сказала Сюзан. — То есть, да — иногда мне бы хотелось по-прежнему иметь тело восемнадцатилетней меня. Но по большому счёту меня устраивает и нынешнее.

— Цивилизация за цивилизацией, похоже, идут на это.

Сюзан опять нахмурилась.

— Ты говоришь, они либо загружают себя в компьютеры, либо взрывают себя?

— По всей видимости. Холлус говорит, перед форхильнорцами стоял тот же ядерный кризис, в котором мы пребываем до сих пор.

— Может быть, они потому и решили, что у них нет иного выхода, кроме замены реальности симуляцией. Если, скажем, США и Китай задумают развязать войну, в этом случае мы, вероятно, погибнем — и с человечеством будет покончено. Но если бы всё это было симуляцией и всё пошло наперекосяк, можно нажать на кнопку, всё обновить — и продолжить жить заново. Может, для агрессивных рас виртуальное существование — единственная надежда выжить в долгосрочном плане?

Определённо, она высказала интригующую мысль. Может быть, нельзя перерасти желание взорвать друг друга. Может, неизбежно, что в конечном счёте та или иная страна, группа террористов или просто какой-то сумасшедший устроит конец света; как говорил Холлус, со временем способность к массовому уничтожению жизни обходится всё дешевле, становится выполнимее и доступнее. Если нет способа затолкать джина — будь то ядерные бомбы, биологическое оружие или ещё какие-то инструменты массового уничтожения — обратно в бутылку, тогда как можно более оперативный переход для этих рас может быть единственным безопасным выходом.

— Я вот думаю, что выберет человечество, когда наступит время? — спросил я. — Скорее всего, технология появится у нас лет через сто.

Не было нужды в драматизме; на таких промежутках времени мы с Сюзан сидим в одной лодке.

— Мы с тобой этого уже не увидим, но у Рики есть шанс. И я задаюсь вопросом — что они предпочтут?

Сюзан помолчала, а затем медленно покачала головой:

— Я бы так хотела, чтобы мой сын жил вечно, но… но всё-таки надеюсь, что он, как и все остальные, выберет нормальное существование.

В голове у меня роились мысли — мысли о боли от ободранных коленях, разбитых сердцах и поломанных костях; мысли о рисках, которым так подвержена живая плоть; мысли о том, через что прохожу я.

Я сомневался, что решение имеет обратную силу. Раз скопировав в компьютер то, что ты собой представляешь, скорее всего, уже нельзя отказаться от этого решения. Если биологическая версия тебя продолжает жить, с момента завершения сканирования ветви жизни расходятся. Позднее нет способа реинтегрировать два существа; это было бы чем-то вроде принуждения идентичных близнецов занять одно и то же тело.

На всех тех шести планетах, которые исследовал корабль Холлуса, не было разумных форм жизни. Возможно, все цивилизации оборвали жизнь биологических существ, как только были созданы электронные. В самом деле, возможно, это единственное имеющее смысл решение, чтобы полностью избавиться от возможности теракта против виртуального мира. Конечно, по крайней мере на Земле есть те, кто никогда добровольно не согласится на загрузку в компьютер — амиши, луддиты и другие. Но их можно было бы отсканировать тайком, поместить в виртуальный мир, неотличимый от того, в котором они живут, — вместо того, чтобы оставлять существ из плоти и крови, чьи потомки могут разрушить компьютеры.

Я задался вопросом, пожалела ли какая-то из этих цивилизаций о своём решении.

Мы с Сюзан легли в постель. В конце концов она погрузилась в сон, а я лежал ни в одном глазу, уставившись в тёмный потолок и завидуя вридам.

Вскоре после того, как мне поставили диагноз, я прошёл несколько кварталов от КМО до главного магазина «Чаптерс» на Блор-стрит, где купил книгу Элизабет Кюблер-Росс «О смерти и умирании». В ней описывались пять стадий отношения к смерти: отрицание и одиночество, гнев, попытки торговаться, депрессия и смирение; по моим подсчётам, сейчас я находился далеко в стадии номер пять, хотя в некоторые дни у меня было чувство, что я навеки завяз на стадии четыре. Тем не менее почти без исключения каждый проходит через эти стадии в той же последовательности. Так разве удивительно, что целые цивилизации проходят через одни и те же стадии?

— Охота и собирательство.

— Сельское хозяйство или животноводство.

— Металлургия.

— Строительство городов.

— Монотеизм.

— Век географических открытий.

— Век разума.

— Атомная энергия.

— Выход в космос.

— Информационная революция.

— Заигрывания с межзвёздными путешествиями.

— А потом, потом… Потом — кое-что ещё.

Будучи дарвинистом, я бессчётное число часов провёл, втолковывая неспециалистам, что у эволюции нет цели, что жизнь — всё разрастающийся кустарник, спектакль всё новых и новых актов приспособленчества.

Но сейчас, возможно, было похоже на то, что цель, окончательный результат, всё же есть.

Конец биологии.

Конец боли.

Конец смерти.

Глубоко внутри — вполне подходящая метафора, взывающая к внутренностям, к биологии и человечности — я был настроен решительно против идеи отказа от телесного существования. Виртуальная реальность — не что иное, как танец якобы с гитарой, но без гитары, только доведённый до абсурда. Моя жизнь имела смысл, потому что она реальна. О, разумеется, я мог бы воспользоваться генератором виртуальной реальности, чтобы поехать на имитацию раскопок, где мог бы найти виртуальные окаменелости, включая даже кардинально меняющие представления о картине событий (например, ну, не знаю… скажем, мог бы найти последовательность, показывающую тысячу пошаговых переходов от одного вида к другому…). Но всё это было бы бесполезным, не имеющим смысла; я был бы просто глайдером, выпустившим «ружьё». Не было бы дрожи в предчувствии открытия — ископаемые останки оказались бы там просто потому, что я захотел, чтобы они там оказались. И они не дали бы абсолютно никаких новых знаний о реальной эволюции. На реальных раскопках я никогда не знаю, что удастся найти — никто заранее не знает. Но, что бы я ни отыскал, оно обязано укладываться в обширную мозаику фактов, полученных Бэкландом, Кювье и Мантелем, Долло, фон Хюне, Коупом, Маршем, Штернбергами, Ламбе, Парком, Эндрюсом, Кольбертом, старым Расселом и молодым Расселом-однофамильцем, Остромом, Дженсеном, Баккером, Хорнером, Вайшампелем, Додсоном, Донгом, Чженом, Серено, Чаттерджи, Кюри и Бретт-Серманом, как и остальными — первооткрывателями или моими современниками. Это реально; это часть одной и той же Вселенной.

Но сейчас, здесь я бы проводил большую часть времени с имитацией, с виртуальной реальностью. Да, где-то был бы настоящий Холлус из плоти и крови, и — да, я когда-то в прошлом с ним даже встречался бы. Но большинство из моих взаимодействий были бы с продуктом работы компьютера, с кибертенями. Погрузиться в искусственный мир так легко, так просто! Да, это очень просто.

Я обнял жену, принимая реальность всем своим существом.

23

Этой ночью, как и прошлой, как следует выспаться мне не удалось. Усталость, видимо, накопилась. Я пытался — честно пытался — принимать удары судьбы стоически, держаться молодцом. Но сегодня…

Сегодня…

Шёл «золотой час» — тот промежуток времени между началом рабочего дня в 9 утра и открытием музея для публики в 10:00. Мы с Холлусом рассматривали окаменелости со специального стенда сланцев Бёрджесс: Opabinia, Sanctacaris, Wiwaxia, Anomalocaris и Hallucigenia — настолько причудливые формы жизни, что классифицировать их было задачей нетривиальной.

Ископаемые навеяли на меня мысли о посвящённой фауне Бёрджесс книге Стивена Джея Гулда «Удивительная жизнь».

Это, в свою очередь, заставило вспомнить о фильме, название которого Гулд выбрал для своей книги — о классической картине Джимми Стюарта, излюбленной рождественской трагикомедии.

А это, в свою очередь, привело к мысли о том, насколько я дорожу своей жизнью… моим реальным, настоящим, существом из плоти и крови.

— Холлус, — произнёс я осторожно, как можно мягче.

Сейчас его стебельковые глаза всматривались в группу из пяти глаз существа Opabinia, столь непохожего ни на что иное в прошлом Земли. Стебельки качнулись — пришелец перевёл взгляд на меня.

— Холлус, — повторил я. — Я знаю: твоя раса куда более технически продвинута, чем моя.

Он не шевелился.

— И, — продолжил я, — вы должны знать такое, чего мы не знаем.

— Это так.

— Я… ты же помнишь мою жену, Сюзан. И ты видел Рики.

Стебельковые глаза легонько соприкоснулись:

— У тебя приятная семья, — произнёс он.

— Я… я не хочу оставлять их, Холлус. Не хочу, чтобы Рики рос без отца. Не хочу, чтобы Сюзан осталась одна.

— Это достойно сожаления, — согласился форхильнорец.

— Но должно же быть что-нибудь, что вы можете предпринять — какой-нибудь способ меня спасти.

— Мне очень жаль, Том. Правда, жаль. Но, как я сказала твоему сыну, у нас нет ничего.

— Ладно, — сказал я. — Хорошо. Послушай, я знаю, как обстоят дела. У вас действует какая-то директива о невмешательстве, верно? Вам не дозволяется вмешиваться в происходящее на Земле. Я это понимаю, но…

— По правде говоря, такой директивы нет, — сказал Холлус. — Мы бы помогли, будь это в наших силах.

— Но вы же обязаны знать, как лечить рак. Учитывая, сколько всего вам известно о ДНК и о том, как работает жизнь — вы не можете не знать такой простой вещи, как вылечить рак.

— Мы тоже подвержены раку, мы с тобой это обсуждали.

— А вриды? Как насчёт вридов?

— И они тоже. Рак, он… неотъемлемая часть жизни.

— Пожалуйста, — взмолился я. — Пожалуйста!

— Я ничего не могу сделать.

— Ты должен, — сказал я. Мой голос зазвучал иначе, стал скрипучим; я ненавидел его звучание, но был не в силах замолчать. — Ты должен!

— Мне правда жаль, — сказал инопланетянин.

И внезапно я понял, что кричу, а слова эхом отдаются среди стеклянных стендов:

— Чёрт бы тебя побрал, Холлус! Будь оно проклято. Я бы тебе точно помог! Так почему ты отказываешь мне?

Холлус ничего не отвечал.

— У меня жена. И сын.

Двойной голос форхильнорца подтвердил, что он слушает:

— «Я» «знаю».

— Так помоги же мне, чёрт тебя побери! Помоги! Я не хочу умирать.

— Я тоже не хочу, чтобы ты умер, — ответил Холлус. — Ты мой друг.

— Никакой ты не друг! — заорал я. — Будь ты моим другом, ты бы помог.

Я в любой момент ждал отключения голографической проекции, был готов к тому, что Холлус исчезнет, оставляя меня наедине с древними мёртвыми останками кембрийского взрыва. Но форхильнорец оставался рядом, терпеливо выжидая, а я плакал, окончательно утратив самообладание.

* * *

В этот день Холлус исчез где-то в 16:20, но я остался в кабинете и работал допоздна. Мне было до невозможности стыдно за утреннюю выходку, она была отвратительной.

Конец был близок; я знал это уже несколько месяцев назад.

Почему я не мог быть храбрее? Почему оказался не в силах встретить его с достоинством?

Настало время завершать свои дела, я это знал.

Мы с Гордоном Смоллом не разговаривали тридцать лет. В детстве мы жили в Скарборо на одной улице и были не разлей вода, но сильно рассорились в университете. Он чувствовал, что я поступил с ним отвратительно; я чувствовал, что это он поступил со мной отвратительно. В первые лет десять после этой ссоры я, по-моему, вспоминал о Гордоне не реже раза в месяц. Я по-прежнему злился на него за то, как он со мною поступил, и когда временами лежал ночью без сна, снова и снова прокручивая в голове всё, что меня расстраивало, имя Гордона всплывало в первую очередь.

Разумеется, в моей жизни накопилось множество других незаконченных дел — самые разные взаимоотношения, некоторым из которых стоило поставить точку, а другие было необходимо наладить. Я знал, что до некоторых из них руки так никогда и не дойдут.

Вот, например, была Николь — девочка, которую я подвёл в вечер школьного бала. У меня так и не вышло рассказать ей, что случилось — что отец напился и спустил мать с лестницы, и что я провёл ночь рядом с ней в «скором» отделении больницы Скарборо. Разве можно было рассказать об этом Николь? Задним числом, конечно, пришло понимание — наверное, следовало просто сказать ей, что мама упала, что мне пришлось ехать с ней в больницу… но Николь была моей девушкой, и она могла решить навестить мою мать. А потому я солгал — сказал, что у меня были неполадки с машиной, и меня поймали на этой лжи, и я так и не получил шанса поведать Николь о том, что случилось на самом деле.

Ещё был Бьёрн Амундсен, который занял у меня сотню долларов в университете, да так их и не вернул. Я знал, что он беден, знал, что ему отказали в стипендии. Он нуждался в этой сотне гораздо больше меня; если уж на то пошло, он всегда нуждался в деньгах куда больше меня. И он так и не смог их вернуть. По глупости я однажды отпустил беззлобный комментарий о том, что он — рискованная инвестиция. В ответ Бьёрн предпочёл меня избегать, чем признаться, что не может вернуть долг. Мне всегда казалось, что дружба бесценна, но в этом случае оказалось, что цена у неё есть, и это жалкая сотня баксов. Я бы очень хотел извиниться перед Бьёрном, но понятия не имел, что с ним стало.

Можно вспомнить и Пола Курусу, с которым мы учились в старших классах. Его я в приступе злости как-то раз обозвал расистским прозвищем — единственный раз в моей жизни. Он посмотрел на меня с такой болью; конечно, ему приходилось слышать такое и от остальных, но предполагалось, что мы с ним друзья. Понятия не имею, что на меня нашло, и я всегда хотел высказать ему, как мне было жаль. Но разве можно заговорить об этом три десятка лет спустя?

Но Гордон Смолл — с ним я был просто обязан поговорить. Я не мог, просто не мог уйти в могилу, так и не разобравшись с этим. Гордон переехал в Бостон в начале 1980-х. Я позвонил в справочную. В Бостоне числились трое Гордонов Смоллов, но лишь у одного из них в инициалах стояла средняя Ф. Вторым именем Гордона как раз было «Филипп», вспомнил я.

Я бегло записал номер, набрал девятку для выхода на город, набрал личный код для дальних звонков, затем номер Гордона.

— Алло? — ответила девочка.

— Алло, — сказал я. — Могу я поговорить с Гордоном Смоллом?

— Сейчас, — сказала она, и крикнула куда-то: — Дедушка!

Дедушка. Он уже дедушка — в пятьдесят четыре. Просто уму непостижимо, сколько времени прошло. Я был готов повесить трубку, когда из неё донёсся голос:

— Алло?

Всего два слога — но голос я узнал моментально. С ним нахлынули целые вереницы воспоминаний.

— Горд, это Том Джерико, — сказал я.

Повисла пауза, и через несколько секунд в трубке послышалось ледяное:

— А.

По крайней мере, он не бросил трубку. Может быть, он подумал, что кто-то умер — наш общий друг, скажем… кто-то, о ком ему хотелось бы знать, кто-то, кто значил для нас обоих достаточно много, чтобы я мог отставить наши разногласия в сторону, чтобы известить Гордона о похоронах. Кто-то из группы старых друзей, из нашей округи.

Но больше он ничего не сказал. Просто «а». И стал ждать, пока я продолжу разговор.

Сейчас Гордон был в Штатах, а я неплохо знал американские масс-медиа: как только инопланетяне оказались на территории США — тот форхильнорец, который обивал пороги судов в Сан-Франциско, и второй, посещающий психиатрическую клинику в Чарльстоне, — о внешнем мире речи больше не зайдёт; если Гордон и знал обо мне и Холлусе, то не подал знака.

Конечно, я заранее отрепетировал свои слова, но его тон — холод, враждебность — заставили меня проглотить язык. В конце концов я выпалил:

— Мне жаль.

Он мог понять это как угодно: «мне жаль тебе докучать», «мне жаль, что пришлось оторвать тебя от дел», «прискорбно слышать, что у тебя стряслось то или иное печальное событие», «жаль, что скончался старый друг» — или, конечно же, что я, собственно и хотел сказать: «сожалею о том, что случилось. Жаль, что нашёлся тот клин, который был вбит между нами десятилетия назад». Но Гордон не собирался делать разговор лёгким для меня:

— Что — жаль? — спросил он.

Я выдохнул в трубку, возможно, довольно-таки шумно.

— Горд, мы ведь были друзьями.

— Пока ты меня не предал. Да, были…

Так вот, значит, как всё будет! Никакой взаимности; ни малейшего осознания, что мы оба обошлись друг с другом неправильно. Всему виной я, и только я.

Злость бурлила во мне; в какой-то миг я хотел дать ей выплеснуться, сказать ему, какую боль причинил мне его поступок, сказать, как я плакал — буквально, по-настоящему плакал — от бешенства и разочарования, как мучился от того, что дружба разбилась вдребезги.

На секунду я прикрыл глаза, стараясь успокоиться. Я позвонил, чтобы поставить точку, а вовсе не для того, чтобы заново начать старую ругань. Грудь пронзило болью; стресс всегда её усиливал.

— Мне жаль, — повторил я. — Это не давало мне покоя, Горд. Год за годом. Я не должен был сделать то, что сделал.

— Да уж, это чертовски верно сказано, — сказал он.

Однако я не мог взять всю вину на себя; во мне всё ещё говорила гордыня или что-то вроде того.

— Я надеялся, мы могли бы извиниться друг перед другом, — предложил я.

Но Гордон увильнул от этой идеи:

— Почему ты звонишь? После стольких лет?

Мне не хотелось говорить ему правду: «Видишь ли, Горд-о, дело вот в чём: я скоро умру, и…»

Нет. Нет, я не мог бы заставить себя это произнести.

— Просто хотел разобраться со старыми делами.

— Поздновато спохватился, — заметил Гордон.

«Нет, — подумал я. — В следующем году было бы поздновато. Но, пока мы живы, ещё не поздно».

— Кто взял трубку, твоя внучка? — спросил я.

— Да.

— Моему сыну шесть. Его зовут Рики — Ричард Блэйн Джерико.

Я помолчал, давая имени повисеть в воздухе. Гордон тоже был фанатом «Касабланки»; я думал, может, звук этого имени его смягчит. Но если Гордон и улыбнулся, по телефону я этого не увидел.

Он ничего не ответил, поэтому я спросил:

— Как у тебя дела, Горд?

— Отлично, — ответил он. — Женат уже тридцать два года; два сына, два внука и внучка.

Я ждал в ответ хоть какой-нибудь взаимности; простого «а у тебя?» было бы достаточно. Но не дождался.

— Что же, вот и всё, что я хотел сказать, — произнёс я. — Просто сказать, что мне жаль; что мне бы хотелось, чтобы всё вышло иначе, не так.

Добавить «что мне бы хотелось, чтобы мы с тобой оставались друзьями» было бы слишком, поэтому я на стал этого говорить. Вместо этого произнёс:

— Надеюсь… Надеюсь, твоя дальнейшая жизнь будет классной, Горд.

— Спасибо, — ответил он. И затем, после, казалось, бесконечной паузы: — Твоя тоже.

Если бы разговор продлился ещё, я бы не выдержал.

— Спасибо, — сказал я. И потом: — Пока.

— Пока, Том.

И телефон замолчал.

24

Нашему дому на Эллерслай-авеню исполнилось почти пятьдесят лет. Мы оборудовали его центральным кондиционированием, второй ванной и террасой, над которой я и Тед вместе трудились несколько лет назад. Хороший дом, полный воспоминаний.

Но сейчас я находился в нём в одиночестве, и это само по себе было необычным.

Казалось, я почти перестал бывать один. На работе много времени проводил со мной Холлус, а когда его рядом не было, я оказывался в обществе других палеонтологов или аспирантов. А что касается дома — Сюзан практически никогда не оставляла меня одного, разве что когда уходила в церковь. Пыталась ли она провести со мной всё время, которое только у меня осталось, или же просто боялась, что я сильно сдал и больше не могу провести без неё даже два-три часа, я не знаю.

Но для меня было непривычно находиться дома в одиночестве, когда ни её, ни Рики рядом нет.

Я не знал, чем мне заняться.

Я мог бы посмотреть телевизор, но…

Но, Господи, какую часть жизни я провёл, уставившись в экран? По паре часов каждый вечер — это 700 часов в год. Помножим на сорок лет; в нашей семье первый чёрно-белый телевизор появился в 1960-м. Получаем 28 000 часов, то есть…

Бог ты мой!

Это три года.

Через три года Рики исполнится девять. Я бы отдал всё на свете, чтобы это увидеть. Я бы отдал всё на свете, лишь бы вернуть эти три года.

Нет, нет, я не собирался пялиться в телевизор.

Я мог бы почитать книгу. Всегда сожалел, что не тратил больше времени на чтение художественной литературы. О, пытаясь не отстать от науки, я каждый день тратил в метро полтора часа на вдумчивое чтение научных монографий и распечаток новостных групп, связанных с работой — но утекло много воды с тех пор, как я расправился с хорошим романом. На Рождество я получил в подарок «Мужчины не её жизни» Джона Ирвина и «Свидетеля жизни» Теренса М. Грина. Собственно, да — я мог бы приступить к любой из этих книг сегодня вечером. Но кто знает, когда я смогу её закончить? У меня и без того достаточно незаконченных дел.

Раньше, когда Сюзан не было дома, я, бывало, заказывал пиццу — большой, горячий, тяжёлый круг из «Пиццерии Данте». Местная газета присудила награду за самую тяжёлую пиццу «пепперони Шнайдера», настолько острой, что она чувствуется в дыхании даже два дня спустя. Сюзан не любила пиццу из «Данте» — слишком сытная, слишком острая. Поэтому совместно мы заказывали более прозаичные версии из местного заведения, «Пицца Пицца».

Но химиотерапия отняла у меня чуть ли не весь аппетит; сегодня я не смог бы вынести никакую из пицц.

Я мог бы посмотреть порнофильм; у нас их несколько. Мы купили их забавы ради много лет назад и изредка пересматривали. Но нет, увы — химиотерапия погубила почти всё желание и такого рода.

Устроившись на диване, я уставился на каминную полку, уставленную маленькими рамками с фотографиями: мы с Сюзан в день свадьбы; Сюзан баюкает Рики на руках, вскоре после усыновления; я на плоскогорьях Альберты, с кайлом в руках; чёрно-белое авторское фото из моей книги «Канадские динозавры»; мои родители, снятые лет сорок назад; отец Сюзан, как всегда нахмуренный; мы втроём — я, Сюзан и Рики — в той позе, которую выбрали в один год для наших рождественских открыток.

Моя семья.

Моя жизнь.

Я откинулся на спинку дивана. Обивка на нём протёрлась; мы купили диван сразу после свадьбы. Вообще-то, ей следовало продержаться подольше…

Я был совершенно один.

Такой шанс может снова не представиться.

Но — нет! Я просто не мог. Не мог.

Я прожил свою жизнь рационалистом, светским гуманистом, учёным.

Говорят, Карл Саган оставался атеистом до последнего вздоха. Даже умирая, он не отрёкся от атеизма, отказываясь признать даже малейшую вероятность того, что где-то может быть личный Бог, которого хоть в малейшей мере волнует, жив ли Карл или мёртв.

И всё же…

Всё же, я прочёл его роман «Контакт». Я видел и фильм, раз уж на то пошло, но картина разбавила основной посыл книги. В романе безоговорочно утверждалось, что Вселенная создана по чёткому плану, сотворена в определённом порядке необъятным разумом. Последние слова книги звучат так: «Вселенной предшествовал разум». Может, Саган и не верил в библейского Бога, но по меньшей мере допускал вероятность Создателя.

Или нет? Карл был обязан верить написанным им же словам в его единственном художественном произведении не более, чем Джордж Лукас обязан уверовать в «Великую силу».

Стивен Джей Гулд тоже сражался с раком; ему поставили диагноз «мезотелиома брюшной полости» в июле 1982-го. Ему повезло; он победил. Гулд, как и Ричард Докинз, отстаивал чисто дарвиновский взгляд на природу — пусть и расходясь с последним во взглядах на те или иные конкретные детали. Но, если религия и помогла Гулду преодолеть болезнь, он никогда в этом не признавался. Тем не менее после выздоровления он написал новую книгу — «Скалы времени: наука и религия в полноте жизни», в которой утверждал, что области научного и духовного представляют два отдельных домена, две «непересекающиеся сферы» — типичный пример эвфемизма Гулда. Однако было очевидно, что в сражении с большим «Р» его занимали более серьёзные вопросы.

А сейчас моя очередь.

Саган, очевидно, оставался несгибаемым до самого конца. Гулд, быть может, слегка заколебался, но в конечном счёте вновь стал самим собой, стопроцентным рационалистом.

А я?

Сагану не доводилось день за днём встречаться с инопланетянином, чья Великая теория объединения указала на существование Создателя.

Гулду были незнакомы продвинутые формы жизни на Бете Гидры и Дельте Павлина, которые верят в Бога.

Но мне доводилось. И мне знакомы.

Много лет назад я прочёл книгу под названием «Поиск Бога в Гарварде». Меня больше заинтриговало её название, чем содержимое, в котором описывался опыт Эри Голдмана, журналиста «Нью-Йорк Таймс», который один год обучался в Гарвардской школе богословия. Если бы я хотел изучать окаменелые останки организмов периода кембрийского взрыва, я бы направился в Национальный парк Йохо; если бы решил искать фрагменты яичной скорлупы динозавров — поехал бы в Монтану или Монголию. Практически все задачи требуют, чтобы ты сам к ним шёл, но Бог… Бог, он же вездесущ, он должен быть чем-то таким, что можно отыскать где угодно: в Гарварде, в Королевском музее Онтарио, в кенийской «Пицца Хат».

В самом деле, мне пришло на ум, что если Холлус прав, тогда можно где и когда угодно протянуть руку, чтобы, так сказать, схватить правильным образом пригоршню пространства и отогнуть свисающий пред тобой занавес, за которым сокрыты божественные механизмы.

Не обращайте внимание на человека за занавеской…

Я и не обращал. Я просто его игнорировал.

Но сегодня, в этот самый миг, я был один.

Или?..

Бог ты мой, такие мысли никогда раньше не приходили ко мне в голову. Так, значит, я слабее Сагана? Слабее Гулда?

Я встречался с обоими; Карл приезжал с лекциями в Университет Торонто, а Стивена мы приглашали в КМО каждый раз, когда он выпускал новую книгу; через несколько недель он снова собирался приехать с выступлением по случаю выставки экспонатов сланцев Бёрджесс. Меня в своё время поразило, насколько Карл высокий, а Стивен — до последнего штриха такой маленький колобок, как его описывают; словно вышел из «Симпсонов».

В физическом плане никто из них не выглядел сильнее меня — я хочу сказать, прежнего меня.

Но сейчас, сейчас — возможно, я слабее любого из них.

Чёрт бы вас побрал, я не хочу умирать!

Как гласит шутка, старые палеонтологи не умирают. От смерти они обращаются в окаменелости.

Я поднялся с дивана. На ковре в гостиной почти ничего не валялось; Рики постепенно учился убирать за собой игрушки.

Должно быть совершенно неважным, где ты это делаешь.

Я бросил взгляд из окна гостиной. Эллерслай-авеню — чудесная старая улица в районе, который во времена моего детства называли Виллоудэйл; вдоль неё шли разросшиеся деревья. Прохожему пришлось бы постараться, чтобы заглянуть в окно.

И всё же…

Я подошёл к окну и задёрнул коричневые шторы. В комнате стало темно. Нажал на один из выключателей, чтобы зажечь напольную лампу. Бросил взгляд видеомагнитофон, чтобы увидеть яркие синие цифры: ещё есть время до того, как вернутся Сюзан и Рики.

Неужели мне правда этого хотелось?

В том учебном курсе, который я читал в Университете Торонто, не было места для Создателя. КМО — один из самых эклектичных музеев в мире, но, несмотря на потолочную мозаику, объявляющую миссией музея «… чтобы все люди знали дело Его», в нём нет особой галереи, посвящённой Богу.

«Ну конечно же, нет, — сказали бы основатели КМО. — Ведь Создатель — он везде».

Везде.

Даже здесь.

Я выдохнул, с остатками воздуха избавляясь от последнего противления этой идее.

И я опустился на колени на ковёр перед камином. Фотографии моей семьи невидяще взирали на то, что я собирался сделать.

Я опустился на колени.

И начал молиться.

— Боже, — сказал я.

Слово отдалось в кирпичном камине коротким мягким эхом.

Я повторил его:

— Бог?

На этот раз оно прозвучало вопросом, приглашая откликнуться.

Разумеется, ответа не было. С какой стати Бога должно волновать, что я умираю от рака? В этот же миг миллионы людей по всему свету сражались с той или иной формой этого древнего врага, и некоторые из них были куда моложе меня. Дети с лейкемией в больничных палатах — они наверняка должны привлечь его внимание в первую очередь.

Тем не менее я попробовал снова, в третий раз выдавив слово, которое всю жизнь употреблял лишь всуе:

— Бог?

Мне не было никакого знака, да и никогда не могло быть. Не в этом ли суть веры?

— Бог, если Холлус прав — если вриды и форхильнорцы правы, и ты создал Вселенную часть за частью, константу за константой, — тогда как ты мог упустить вот это? Какое потенциальное благо может дать рак кому бы то ни было?

«Неисповедимы пути Господни, — не уставала напоминать нам миссис Лэнсбьюри. — У всего своё предназначение».

Какая чушь! Какая несусветная ерунда. Я чувствовал, как мой желудок сворачивается в тугой узел. Рак случается безо всякой цели. Он разрывает людей на части; если Бог действительно создал жизнь, тогда он дрянной инженер, штампующий партии бракованных, самоликвидирующихся продуктов.

— Боже, мне бы хотелось — мне бы так хотелось, чтобы кое-что ты решил сделать иначе.

Это было моим пределом. Сюзан сказала, что суть молитвы вовсе не в том, чтобы о чём-то просить — и я не смог бы заставить себя просить о милосердии, просить о том, чтобы остаться в живых, просить о возможности увидеть, как мой сын заканчивает университет, просить о том, чтобы стареть вместе с женой.

И в этот миг распахнулась передняя дверь. Очевидно, я глубоко погрузился в свои мысли, иначе я бы услышал, как Сюзан проворачивает в замке ключ.

Я густо покраснел.

— Нашёл! — воскликнул я словно самому себе, делая вид, что поднимаю с пола какой-то невидимый потерянный предмет. Я встал на ноги и глуповато улыбнулся прекрасной супруге и красавцу-сыну.

Но на самом деле я не нашёл ничего.

25

В 1997 году Стивен Пинкер приехал в КМО представить новую книгу, «Как работает разум». Мне посчастливилось присутствовать на его завораживающей лекции. Среди прочего, он указал на такой факт: люди в своей речи пользуются устойчивыми метафорами, невзирая на культурные границы. Споры — всегда сражения: я победил; он проиграл; он меня побил; она пункт за пунктом атаковала все его утверждения; он заставил меня отстаивать свою позицию; мне пришлось отступить.

Любовные отношения — это пациенты или болезни: у них сердечные отношения; она сделала ему больно; это разбило ему сердце.

Идеи, мысли — словно еда: пища для размышлений; нужно это переварить; его предложение оставило дурное послевкусие; это было трудно проглотить; горькое предположение; мысль придала мне сил.

Добродетель, кстати, ассоциируется с направлением вверх. Видимо, это связано с прямохождением: он сознательный гражданин, высоко держит голову; это низкий поступок; так низко мне мне не пасть; он выбрал дорогу вверх; я старался опустился до его уровня.

И всё же, лишь когда я встретил Холлуса, я осознал, насколько уникальны для человека такие образы мыслей. Холлус проделал колоссальную работу, изучая английский, и он зачастую пользовался человеческими метафорами. Но время от времени в его речи я улавливал нечто такое, что казалось мне истинно форхильнорским образом мыслей.

Для Холлуса любовь была связана с астрономией — два существа узнают друг друга настолько хорошо, что все действия партнёра можно предсказать с абсолютной точностью. Выражение «восходящая любовь» означало, что привязанность останется и завтра столь же наверняка, как и то, что солнце взойдёт. «Новое созвездие» — новая любовь, вспыхнувшая между старыми друзьями: ты вдруг видишь новый звёздный узор, который всегда был, но до сих пор оставался незамеченным.

Что касается морали, она основывалась на хорошей интеграции мыслей. Фраза «эта мысль хорошо чередуется» указывала на замечание, вызывающее значительное число переключений между двумя речевыми щелями. Нечто аморальное — то, что исходит лишь из одной: «на этот счёт он был совершенно левым». Для Холлуса словосочетание «думать половиной мозга» подразумевало не тупость, а злобу. И, хотя форхильнорцы, как и мы, пользовались выражением «по зрелом размышлении», они подразумевали под этим ситуацию, когда вторая половина мозга наконец включалась, возвращая индивида обратно на путь добродетели.

Как поведал Холлус в тот вечер, когда он прилетел на ужин ко мне домой, форхильнорцы чередуют слова или слоги между двумя речевыми щелями, поскольку их мозг, как и наш, состоит из двух полушарий, и их сознание даже в большей степени, чем наше, обусловлено совместной их работой. Люди часто говорят о сумасшедших, что они «утратили связь с реальностью». Форхильнорцы этой метафорой не пользуются, но часто говорят о старании «не расклеиваться», подразумевая непрекращающиеся усилия по работе обоих полушарий мозга как целого. У здоровых форхильнорцев, таких как Холлус, слоги в своём имени всегда перекрываются: «лус» вылетает из правой речевой щели до того, как левая закончит произносить «Хол»; это даёт окружающим понять, что обе половинки мозга надёжно работают как одно целое.

Тем не менее Холлус рассказал мне, что скоростная видеосъёмка показала: стебельковые глаза у них движутся не абсолютно симметрично. Скорее, один стебелёк всегда приходит в движение первым, а второй следует за ним долю секунды спустя. Который из стебельков является ведущим — и которая из половинок мозга удерживает контроль — это время от времени меняется; изучение того, какое полушарие запускает какие действия — важная область психологии форхильнорцев.

Поскольку Сюзан вложила мне в голову вопрос о душах, я не преминул спросить у Холлуса, верит ли он в них. Как оказалось, подавляющее большинство форхильнорцев, в том числе и сам Холлус, в души не верит, но обусловленная работой обоих полушарий психология форхильнорцев в своё время породила мифы о жизни после смерти. В прошлом многие из форхильнорских религий настаивали, что каждый индивидуум обладает не одной, а двумя душами — по числу половинок мозга. Их концепция жизни после смерти включала два возможных места — рай (хотя и не столь благословенный, как иудео-христианский — форхильнорская поговорка гласит, что «даже в раю случается дождь») и ад (пусть он и не является местом пыток и страданий; Бог форхильнорцев никогда не был мстительным). Да и в целом их представители не склонны к экстремизму — возможно, наличие столь большого числа конечностей заставляет их более уравновешенно относиться ко многому (никогда не видел Холлуса более удивлённым, чем когда я встал на одной ноге и поднял вторую, чтобы посмотреть, не прилипло ли что-то к подошве; он был потрясён тем, что я не упал).

В общем, по старым их верованиям, обе души форхильнорца могут направиться в рай, или же обе направиться в ад, или одна может «пойти далеко», а вторая — «ещё дальше»; в послесмертии эти места не находятся «вверху» или «внизу», что у людей означает противоположные крайности. Если обе души идут в одно и то же место, даже если это ад, — это куда лучший исход, чем когда они разделяются: при разделении личность как целое будет утрачена. Форхильнорец с разъединённой душой умирает по-настоящему; всё, чем он когда-либо был, уходит в небытие.

Так что Холлус был отчасти озадачен моим страхом смерти.

— Вы, люди, верите, что у вас единственная, неделимая душа, — сказал он. Сейчас мы находились в зале коллекций, изучая подобных млекопитающим рептилий из Южной Африки. — Так чего тебе бояться? По вашей мифологии, ты сохранишь свою личность даже после смерти. Ты же не опасаешься попасть в ваш ад, правда? Ты не плохой человек.

— Я не верю в души или в жизнь после смерти.

— А, хорошо, — сказал Холлус. — Меня удивляет, что на нынешней, довольно продвинутой, стадии развития вашего общества столь много людей по-прежнему увязывают концепцию божества с идеей о том, что они обладают бессмертной душой; из первого совершенно не обязательно вытекает второе.

Собственно, я никогда не подходил к этому вопросу с такой стороны. Может быть, Бог Холлуса — доведённое до логического предела коперниковское развенчание Бога: да, Создатель есть, но его создания душой не обладают.

— И потом, — сказал я, — даже верь я в жизнь после смерти, как утверждает религия моей жены, отнюдь не уверен, что я достаточно хороший человек, чтобы попасть на небо. Планка может быть задрана слишком высоко.

— Планка?

— Это метафора; она связана с прыжками в высоту, видом спорта. Чем выше установлена планка, которую нужно перепрыгнуть, тем сложнее это сделать.

— Ага. Аналогичная метафора для нас — сужающиеся проходы. Тем не менее ты должен знать, что страх смерти иррационален: она неизбежно ждёт каждого.

Для него это было взглядом со стороны, чем-то абстрактным; это не ему осталось жить считанные месяцы.

— Знаю, — ответил я, пожалуй, чуть резковато.

Я глубоко вдохнул, стараясь успокоиться. Он правда мой друг; нет необходимости быть с ним столь сухим.

— Если быть точным, я не боюсь смерти, — солгал я. — Просто не хочу, чтобы она наступила так скоро.

И, после паузы, добавил:

— Меня всё ещё удивляет, что вы не победили смерть.

Сейчас я не забрасывал удочку, меня действительно это удивляло.

— Очередные мысли в характерном для человека стиле, — сказал Холлус. — Считать смерть противником.

Мне стоило показать ему «Седьмую печать» — либо этот фильм, либо «Билл и Тед: мнимое путешествие».

— Неважно, — ответил я. — Думаю, при вашем уровне развития вам наверняка по силам продлить жизнь куда дольше.

— Мы и продлили. Средняя продолжительность жизни до появления антибиотиков составляла половину от нынешней, а до последующего появления лекарств, очищающих забитые артерии — три четверти от нынешней.

— Согласен, но… — сказал я и умолк ненадолго, пытаясь как можно внятней выразить мысль. — Не так давно я видел по Си-Ти-Ви интервью с доктором. Он сказал, что первый человек, который будет жить вечно, возможно, уже появился на свет. Мы считали, что можем победить — прошу прощения, избежать — смерти, что в бессмертии нет ничего теоретически невозможного.

— Не уверен, что мне хотелось бы жить в таком мире, где единственной неизбежностью останутся налоги, — заметил Холлус, и стебельки его глаз затрепетали. — Кроме того, моё бессмертие — в детях.

Я на мгновение зажмурился:

— У тебя есть дети? — спросил я.

И почему я ни разу не спросил его — её — об этом?

— Да, — сказал Холлус. — Сын и дочь.

И затем, в удивительно человеческом порыве, инопланетянин спросил:

— Хочешь взглянуть на них?

Я кивнул. Голографический проектор тихо зажужжал, и внезапно в зале для коллекций возникли ещё двое форхильнорцев — в натуральную величину, но неподвижные.

— Это мой сын Кассольд, — сказал Холлус, указывая на левого. — И дочь, Пильдон.

— Он уже взрослые? — спросил я: Пильдон и Кассольд казались не меньше Холлуса.

— Да. Пильдон, она — как это называется? Тот, кто работает в театре; она говорит актёрам, как играть правильно, а как нет.

— Постановщик?

— Точно, постановщик; отчасти по этой причине мне хотелось посмотреть некоторые из ваших фильмов — чтобы лучше понять, как игра у людей соотносится с игрой у форхильнорцев. А мой сын, Кассольд — он, полагаю, психиатр. Лечит пациентов с нарушениями психики.

— Уверен, ты ими очень гордишься, — сказал я.

Холлус качнула телом вверх-вниз:

— Ты даже не представляешь, как, — ответил он.

* * *

Холлус исчез в середине дня; он — нет, она: ради всего святого, она же мать! — она сказала, ей нужно кое-что изучить. У меня появилось время, которым я воспользовался, чтобы разгрести стопки бумаг на столе и немного поразмыслить о вчерашнем. Обозреватель Алан Дершовиц, на мой взгляд, один из лучших, как-то сказал: «Когда я молюсь, именно тогда я сильнее всего сомневаюсь насчёт Бога, а когда смотрю на звёзды — именно тогда испытываю огромный прилив веры». Мне пришло в голову, что…

Голографический проектор пискнул дважды. Он заставил меня вздрогнуть; сегодня я больше не ожидал увидеть Холлус. Тем не менее, она появилась у меня в кабинете и выглядела куда взволнованней, чем я когда-либо видел: стебельковые глаза быстро раскачивались, а сферическое тело колыхалось, словно его вела невидимая рука.

— Последняя звезда, где мы побывали, прежде чем сюда добраться, — сказала Холлус, как только её проекция стабилизировалась, — была Грумбридж 1618, в шестнадцати световых годах отсюда. На второй планете этой звезды некогда была цивилизация, как и на других планетах, где мы побывали. Но её обитатели исчезли.

— С возвращением, — с улыбкой сказал я.

— Что? Да, да. Спасибо. Но сейчас мы их нашли. Мы обнаружили пропавших жителей планеты.

— Только сейчас? Каким образом?

— Каждый раз, когда мы находили планету, которую явно покинули, мы сканировали весь небосвод. Предположение очень простое: если жители планеты решили её покинуть, они воспользуются межзвёздным кораблём. А межзвёздный корабль, по всей вероятности, полетит к пункту назначения кратчайшим путём. Следовательно, выхлоп от термоядерного реактора — конечно, если в качестве двигателя используется термоядерный реактор — будет «смотреть» на их родную планету. В поисках следа от искусственного термоядерного синтеза мы изучили спектры всех звёзд классов F, G и K в радиусе семидесяти световых земных лет от Грумбриджа.

— И что-то нашли?

— Нет. Нет, так ничего и не нашли. До вчерашнего дня. Конечно, мы сохранили полный спектр на компьютерах. Я его вызвала и запустила программу более обширного поиска, чтобы проверить все звёзды всех типов на расстоянии до пятисот световых лет — форхильнорских световых лет, то есть примерно до семисот двадцати земных световых лет. И программа нашла их след: термоядерный выхлоп на прямой между Грумбриджем и Альфой Ориона.

Это означало ярчайшую звезду в созвездии Ориона, то есть…

— Бетельгейзе? — спросил я. — Ты имеешь в виду Бетельгейзе? Но это же красный сверхгигант, правильно?

В зимнее время я видел эту звезду бессчётное число раз; она образовывала левый рукав Ориона, моего любимого созвездия. Думаю, её название взято из арабского и означает «плечо охотника».

— Да, Бетельгейзе, — сказала Холлус.

— Но ведь никто не стал бы переселяться к такой звезде. У неё не может быть населённых планет.

— Мы так и думали! Бетельгейзе — крупнейшая звезда в ночном небе на наших трёх обитаемых планетах; если бы она была на месте Солнца, её внешний слой оказался бы за орбитой Марса. Она гораздо холоднее, чем Солнце, Дельта Павлина или Бета Гидры; конечно, потому-то она и красная.

— И как далеко Бетельгейзе? — спросил я.

— Четыреста двадцать девять земных световых лет отсюда; от Грумбриджа, конечно, примерно столько же.

— Чертовски далеко.

— Всего лишь полпроцента от диаметра нашей Галактики.

— Всё равно, — сказал я. — Не могу представить, зачем им понадобилось посылать туда корабль.

— Нам тоже непонятно. Бетельгейзе — главный кандидат в сверхновые; она непригодна для того, чтобы основать там колонию.

— Так зачем им туда лететь?

— Мы не знаем. Конечно, можно предположить, что корабль летит куда-то по ту сторону Бетельгейзе или что он планирует воспользоваться ею для дозаправки: с внешних слоёв атмосферы разрежённого красного сверхгиганта собирать водород может быть довольно просто. И, конечно, можно воспользоваться Бетельгейзе в качестве гравитационной пращи — получить прибавку в скорости, изменив угол в каком-то направлении.

— Вы не нашли свидетельств того, что население Грумбриджа выслало и другие корабли?

— Нет. Но, если они хоть на чуть-чуть изменили курс и выхлоп больше не был направлен на их планету, мы бы не смогли их засечь.

— Как давно они запустили ковчег? И сколько времени пройдёт, пока он долетит до Бетельгейзе?

— Измерить межзвёздные расстояния непросто, особенно если нет базы для измерения параллакса. Ковчег в пути не меньше пяти тысяч лет — очевидно, в отличие от нас, обитатели Грумбриджа 1618 так и не разработали термоядерные двигатели, способные разгонять корабли до субсветовых скоростей. Но можно с определённостью сказать: они пролетели больше пяти шестых пути до Бетельгейзе.

Холлус помолчала, раскачиваясь туловищем вверх-вниз, как всегда делала, когда была взволнована.

— Том, ты понимаешь, что это значит? Может быть, твоё предположение верно, и на остальных пяти планетах, где мы побывали, их жители загрузили себя в компьютеры. Но обитатели Грумбриджа так не сделали! Они построили корабль, они до сих пор живы. И этот корабль куда медленнее наших; его можно будет перехватить. А это означает, — сказала она и принялась раскачиваться ещё сильнее, — что мы можем встретить ещё одну цивилизацию!

26

Музей закрылся для посетителей в 16:00; сейчас мы с Холлус вновь шли через выставочный зал сланцев Бёрджесс.

— Я заметила, многие из выставленных окаменелостей — гипсовые слепки, — сказала она.

— Ну, некоторые из них настоящие, — ответил я, указывая на сланцы вокруг нас. — Но мы, конечно, обмениваемся с другими музеями — даём им нужный им слепок в обмен на что-то, нужное нам. Или просто покупаем их слепки.

Я остановился и указал вверх:

— Вот этот экземпляр Tyrannosaurus Rex в галерее Открытий — слепок. А Parasaurolophus — самый популярный слепок; мы только что закончили его для музея в Хельсинки.

— Меня эти окаменелости просто завораживают, — сказала Холлус. — Физических слепков мы не делаем, но для интересующих нас объектов создаём голограммы высокого разрешения. — И, немного помолчав, добавила: — Мне позволят отсканировать эти образцы?

— Ты хочешь отсканировать образцы сланцев Бёрджесс?

— Да, пожалуйста! — попросила она. — Это неразрушающая процедура; она никоим образом не повредит самим образцам.

Я почесал над ухом — где некогда росли волосы:

— Думаю, это можно организовать, но… — тут во мне проснулся прижимистый бизнесмен. — Но, как я сказал, мы обычно обмениваем или продаём наши слепки. Что мы получим взамен?

— Предлагаю в обмен аналогичным образом отсканированную библиотеку аналога кембрийского взрыва на Бете Гидры, — немного поразмыслив, ответила Холлус.

Желание торговаться — третья из пяти стадий Элизабет Кюблер-Росс. Этот тип торгов обычно ничего не даёт, но он по меньшей мере научил меня не сдаваться так просто.

— Ещё я хочу получить такую же библиотеку сканов эквивалента кембрийского взрыва с Дельты Павлина, — сказал я.

Стебельковые глаза Холлус дёрнулись. Я уже усвоил, что такое их движение означает, что она собирается возразить, но настоял на своём:

— В конце концов, вы всё равно поделитесь этими данными с вридами, а потому им тоже придётся заплатить. К тому же мне нужны две копии ваших сканов, поскольку одну мы собираемся передать в Смитсоновский музей.

Холлус немного поразмыслила, а потом стебельки её глаз затрепетали, и она сказала:

— Договорились.

— Как пройдёт сканирование? — спросил я.

— Нескольким из нас придётся лично спуститься сюда с оборудованием, — пояснила она.

— Правда? Ух ты, — улыбнувшись, сказал я. — Будет здорово ещё раз тебя увидеть — я хочу сказать, во плоти. Сколько времени займёт процедура?

Холлус обвела взглядом стенды, словно прикидывая масштабы работ:

— Мне сдаётся, примерно одни ваши сутки. Сканирование на таком высоком разрешении занимает время.

Я нахмурился.

— Что же, нам в любом случае придётся это сделать, когда музей будет закрыт. Ваше личное присутствие, когда музей открыт для публики, — это слишком рискованно. И, раз уж это займёт столько времени, нам придётся начать работу вечером в воскресенье — и работать весь понедельник, когда в музее выходной, — сказал я. Последний раунд бюджетных сокращений Майка Харриса заставил нас открываться для публики только шесть дней в неделю. — Думаю, нет причин откладывать. Как насчёт вечера в это воскресенье?

— А когда это будет? — поинтересовалась Холлус.

— Через два дня.

— Да, — ответила она. — Отлично.

* * *

Для меня принятие душа всегда было просто способом быстро стать чистым — и сейчас эта процедура ещё ускорилась: у меня не осталось волос, которые нужно мыть. Но для Сюзан душ был самым настоящим наслаждением. В будние дни она принимала его быстро, но по утрам в субботу она проводила в нём где-то по полчаса — наслаждалась теплой водой, позволяла ей делать массаж. И, пока Сюзан была в душе, я лежал в постели, рассматривал украшающие потолок спальни гипсовые завитушки и размышлял. Пытался найти смысл.

Один из моих любимых фильмов — «Пожнёшь бурю», оригинальную версию, в которой роли Клэренса Дэрроу, Уильяма Дженнингса Брайана и Г. Л. Менкена играли Спенсер Трейси, Фредерик Марч и Джин Келли. На этот фильм сделали пару ремейков, специально для телевидения; никогда не понимал, зачем переделывать хорошие фильмы. Почему бы не взять плохие и не переделать их, исправив допущенные ошибки? Мне бы очень хотелось увидеть приличную версию «Дюны» или «Детектива Варшавски» — или «Скрытой угрозы», если на то пошло. Но на «Пожнёшь бурю» ремейк сделали — сперва с Джейсоном Робардсом, Кирком Дугласом и старым добрым Дэрреном Макгэвином — Карлом Колчаком из «Крадущегося в ночи», не меньше. Собственно, если подумать, Менкен и Колчак весьма похожи… когда не играют вампиров.

Но я опять отвлёкся. Господи, как бы я хотел концентрироваться получше!

Как бы хотел, чтобы боль ушла.

Как бы я хотел — чёрт возьми, как сильно хотел бы! — быть уверенным в том, что мои мысли связные, что они здравые, что они — то, что я действительно думаю, что они не спутаны болью или таблетками.

Впервые увидев «Пожнёшь бурю», я самодовольно ухмыльнулся тому, как Спенсер Трейси подчистую разнёс Фредрика Марча, заставив фундаменталиста превратиться в лепечущего идиота прямо на свидетельской трибуне. «Что, получил? — подумал я. — И как, понравилось?»

Раньше я читал в Университете Торонто курс по эволюции. Я это уже упоминал, верно? Когда Дарвин впервые выдвинул свою теорию, учёные предположили, что ископаемые останки её подтвердят, что мы увидим плавное превращение одного вида в другой, увидим, как малые изменения накапливаются со временем, образуя новый вид.

Но окаменелости этого не показали. Да, да — переходные виды находили: Ichthyostega, который кажется промежуточным между рыбой и амфибиями; Caudipteryx — смесь динозавра и птицы; даже Australopithecus — в сущности, обезьяноподобный человек.

Но постепенные изменения? Накопление мутаций со временем? Нет. Акулы остаются акулами уже четыреста миллионов лет, черепахи занимаются своими черепаховыми делами двести миллионов лет, а змеи ползают по планете восемьдесят миллионов. По правде, ископаемые останки почти не демонстрируют постепенных последовательностей, малозаметных улучшений; единственной по-настоящему убедительной эволюционной последовательностью у позвоночных остаётся ряд лошади. Именно поэтому чуть ли не каждый из крупных музеев считает своим долгом выставить на всеобщее обозрение этот эволюционный ряд — такой же, как у нас в КМО.

Стивен Джей Гулд и Нильс Элдридж ответили на это, выдвинув теорию периодически нарушаемого равновесия — прерывистого равновесия, как говорим мы, эволюционисты. Виды не изменяются в течение долгого времени, а затем вдруг, с резким изменением условий окружающей среды, стремительно превращаются в новые. Я на девяносто процентов хотел поверить Стивену и Нильсу, но на десять процентов чувствовал в этом подвох, семантический фокус, игру слов вроде гулдовских «непересекающихся сфер» религии и науки. Чувствовал, что ими, этими эвфемизмами, прикрывают больной вопрос — тот факт, что ископаемые останки не подтверждают теорию Дарвина; словно, выбрав для проблемы название попричудливее, можно её решить. (Не то, чтобы Гулд первый это придумал: фраза Герберта Спенсера о движущей силе эволюции — «выживание самых приспособленных» — в сущности, не что иное, как тавтология, поскольку для «приспособленности» так и не придумали лучшего определения, чем просто «свойство, повышающее шансы на выживание».)

Долгосрочная стабильность окружающей среды? В феврале температуры в Торонто зачастую падают до двадцати по Фаренгейту, а слой снега может доходить до пояса. Воздух становится настолько сух, что шелушится кожа и трескаются губы. Без толстого свитера, тёплой парки, шарфа и шапки умереть от переохлаждения проще простого.

Шестью месяцами позже, в августе, обычными являются температуры за девяносто градусов; да и выше сотни не есть что-то из ряда вон. Воздух настолько тяжёлый от влажности, что, даже неподвижно стоя на месте, ты уже обливаешься потом; солнце настолько жаркое, что считанные минуты без шляпы приводят к головной боли, а радио то и дело предупреждает пожилых и слабых сердцем не выходить на улицу.

По теории прерывистого равновесия условия окружающей среды остаются стабильными на продолжительные промежутки времени. Почти на всей планете эти условия не являются стабильными даже в течение месяцев.

Но я был настойчив; мы все были такими — все, кто преподавал эволюционные курсы. Мы включили прерывистое равновесие в наши учебные планы и снисходительно покачивали головами, когда наивные студенты вопрошали нас о недостающих звеньях.

И такое самодовольство было для нас не в новинку. Эволюционисты заносчиво сложили руки на груди ещё в 1953-м, когда Гарольд Урей и Стэнли Миллер получили аминокислоты, пропуская электрический разряд через первичный бульон — который, как они тогда считали, адекватно представлял атмосферу ранней Земли. Ещё бы, думали мы, — ведь мы уже на полпути к созданию жизни в пробирке, на полпути к доказательству того, что жизнь появилась в результате простых, спонтанных, естественных процессов. Если встряхнуть бульон как следует, того и гляди появятся полноценные самовоспроизводящиеся организмы.

Вот только ничего из этого не вышло. Мы по-прежнему не знаем, как перейти от аминокислот к самовоспроизведению. А если посмотреть на клетки в электронные микроскопы, можно увидеть такое, что Дарвину и не снилось — механизмы, вроде жгутиков, которые оказываются столь невероятно сложными сами по себе, что почти невозможно представить их появление в результате плавных, дозволяемых теорией эволюции, шагов. Такие механизмы, которые, кажется, создавались сразу и целиком — со всеми сложными, движущимися частями.

Что же, мы проигнорировали и биохимические доводы — с тем же самодовольством. Помнится, старина Джонси как-то дал мне статью в «Скептикал Инквайер», в которой Мартин Гарднер пытался разбить Майкла Бихи, профессора из Университета Лихай, написавшего «Чёрный ящик Дарвина: биохимический вызов эволюции» — сборник хорошо аргументированных доводов в пользу разумного замысла. Фамилия Бихи, как не преминул указать Гарднер, созвучна с «хи-хи» — шутка, смешок, нечто такое, чего нельзя принимать всерьёз. Если в данный момент мы не можем разглядеть последовательность шагов, которые могли привести к появлению жгутиков — или к ряду последовательных изменений, заставляющих кровь сворачиваться, или к сложности человеческого глаза, или к системе клеточного метаболизма, основанном на АТФ, — это отнюдь не означает, что такие шаги не имели места.

И, конечно, мы продолжали настаивать на том, что Вселенная кишит жизнью — что в Земле нет ничего особенного, что она, в действительности, заурядна, что планет вроде неё… ну, что их как той грязи, от которой мы и взяли название для нашей.

Но затем, в 1988-м, была открыта первая экзопланета, у звезды HD 114762. Конечно, тогда мы и знать не знали, что это планета; мы полагали, что это, наверное, коричневый карлик: в конце концов этот объект оказался в девять раз тяжелее Юпитера, летая по орбите, приближенной к HD114762 ближе, чем Меркурий к Солнцу. Но в 1995-м была открыта ещё одна экзопланета, на этот раз вполовину меньшая Юпитера, вращающаяся на орбите вокруг своей звезды, 51 Пегаса, также на меньшем расстоянии, чем Меркурий от Солнца. А потом мы находили новые экзопланеты, ещё и ещё — и все в звёздных системах, не похожих на нашу.

В нашей системе, Солнечной, газовые гиганты — Юпитер, Сатурн, Уран и Нептун — находятся на удалённых орбитах, а внутренние планеты маленькие и каменистые. Теперь мы из обычной звёздной системы превратились в аномалию. И при этом само устройство Солнечной системы, похоже, критически важно для развития и поддержания жизни. Без гравитационного воздействия со стороны нашей гигантской луны — практически сестры-планеты, образованной на ранних этапах формирования Земли, когда астероид врезался в ещё незастывший шар — вращение Земли было бы неустойчивым, а атмосфера сокрушительно плотной, наподобие атмосферы Венеры. А в отсутствие Юпитера, патрулирующего границы между внутренней и внешней частями Солнечной системы и сметающего своей чудовищной гравитацией своенравные кометы и астероиды, наша планета испытывала бы прямые попадания таких объектов куда чаще. Столкновение с болидом, очевидно, практически стёрло жизнь с лица планеты шестьдесят пять миллионов лет назад; мы бы не справились с более частыми бомбардировками.

Разумеется, родная Холлус звёздная система очевидно напоминала нашу, как и система вридов. Тем не менее такие звёздные системы, как Солнечная, экстраординарно редки; это исключение, а не правило. И клетки совсем не просты; они невероятно сложно устроены. И ископаемые останки, вызывающие одновременно и восхищение, и разочарование, наглядно показывают: эволюция движется скорее скачками, чем накоплением постепенных изменений.

Всю взрослую жизнь я прожил, будучи бескомпромиссным неодарвинистом. Меньше всего мне хотелось бы отречься от своих взглядов на смертном одре.

И всё же…

И всё же, как верит Холлус, быть может, в головоломке жизни кроется нечто большее.

Я знаю, эволюция реальна; я знаю это наверняка. Я видел окаменелости, знакомился с исследованиями ДНК, которые показывают, что наш генетический материал на 98,6 % совпадает с генетическим материалом шимпанзе, а потому у нас неизбежно должен быть общий предок.

Движется скачками…

…А может… квантовыми скачками?

Законы Ньютона семнадцатого столетия в основном правильны; они абсолютно применимы для огромного числа самых разных вычислений. Мы их не отбросили; скорее, сделали в двадцатом столетии частью новой, более всеобъемлющей физики — физики относительности и квантовой механики.

Теория эволюции — продукт девятнадцатого столетия, она была опубликована Дарвином в его книге, полное название которой «Происхождение видов путём естественного отбора, или Сохранение благоприятных рас в борьбе за жизнь». Но чем больше мы узнавали, тем менее адекватным представлялся нам естественный отбор в качестве механизма создания новых видов; даже наши лучшие попытки искусственной, разумной селекции, очевидно, не справились с этой задачей: все собаки по-прежнему принадлежат к виду Canis familiaris.

И сейчас мы оказались на рубеже двадцать первого столетия. Определённо, не кажется ли разумным представить, что идеи Дарвина, как до него идеи Исаака Ньютона, будут включены в нечто большее, в некую более полную теорию?

Проклятье!

Будь оно проклято.

Ненавижу, когда боль приходит вот так — внезапно пронзает меня, словно нож.

Я потянулся к беспорядочно заваленному всякой всячиной журнальному столику. Мои таблетки — где они? Где?

27

Ронда Вейр, невысокая, полная, с серебристыми волосами, была детективом полиции Торонто. Её телефон зазвонил в воскресенье, в 13:11. Она подняла трубку и сказала:

— Детектив Вейр.

— Здравствуйте, — произнёс на другом конце скрипучий мужской голос, заметно раздражённый. — Надеюсь, на этот раз я говорю с тем, кем нужно; меня несколько раз перенаправляли.

— Чем могу помочь? — спросила Ронда.

— Меня зовут Константин Калипедес, — ответил голос. — Я дежурный управляющий в гостинице «Лейкшор Инн» в Этобико. Наша горничная только что нашла в одной из комнат оружие.

— Какой оружие?

— Пистолет. И ещё она нашла пустой чехол для — как там его? — автомата.

— Гость уже выписался?

— Гости, во множественном числе. Нет. Номер зарезервирован за ними до полудня среды.

— Продиктуйте их имена.

— Первый — Дж. Д. Эуэлл, второй — К. Фолзи. У них машина с номерами из Арканзаса.

— Вы записали номер?

— Нет, они сами его записали на карточке регистрации, — сказал управляющий и продиктовал Ронде нужные буквы и цифры.

— Горничная закончила прибирать в номере?

— Нет. Как только она нашла пистолет, я велел ей прекратить уборку.

— Это правильно, — похвалила Ронда. — Продиктуйте ваш адрес.

Он продиктовал.

— Я приеду через… — сказала она и посмотрела на часы, в уме подсчитала время; в воскресный день пробок быть не должно, — через двадцать минут. Если эти Эуэлл или Фолзи вернутся, попробуйте их придержать, но не только не подвергаясь риску. Это понятно?

— Да.

— Я уже еду.

* * *

Гостиница «Лейкшор Инн», что неудивительно, располагалась на бульваре Лейкшор. Ронда Вейр с напарником, Хэнком Ли, припарковала ничем не примечательный автомобиль перед центральным входом. Они разделились: Хэнк стал проверять номера у машин с левой стороны, а Ронда — с правой. У шести автомобилей оказались американские номера — две машины были из штата Мичиган, две из Нью-Йорка, по одной из Миннесоты и Иллинойса. Ни у одной не было арканзасского номера. Накрапывал дождик; позднее он собирался полить сильнее. Воздух был пропитан резким запахом озона.

Константин Калипедес оказался пожилым греком с брюшком и седой щетиной бороды. Он провёл их по длинному коридору, оставив позади множество закрытых дверей, пока все трое не добрались до открытой. Там они нашли горничную, иммигрантку из Ост-Индии, и уже вчетвером направились к номеру 118. Калипедес достал было универсальный ключ, но Ронда не дала ему открыть дверь. Она открыла дверь сама, повернув ручку ключом, чтобы не смазать возможные отпечатки. Комната была довольно непрезентабельной — две картины в рамках висели косо, а в зеленовато-голубые обои отслаивались по стыкам. В комнате стояли две кровати двойного размера, рядом с одной была бутыль с кислородом, какой пользуются страдающие от апноэ — приступов ночного удушья. Обе постели были не застелены; очевидно, девушка нашла оружие, не успев за них взяться.

— Где пистолет? — спросила Ронда.

Горничная вошла в комнату и показала. Сейчас пистолет лежал на полу рядом с чемоданом.

— Мне пришлось передвинуть чемодан, чтобы добраться до розетки, — пояснила девушка. Её речь звучала с мягким акцентом. — Хотела включить пылесос. Должно быть, чемодан был закрыт неплотно, и пистолет выпал, — и, указав рукой, добавила: — а там, дальше, оказался деревянный ящик.

— Девятимиллиметровый «глок», — произнёс Хэнк, бросив взгляд на пистолет.

Ронда посмотрела на ящик. Внутри он был выложен пенистой резиной и был как раз подходящего размера, чтобы вместить самозарядный карабин «Intertec Tec-9», опасное оружие — в сущности, автомат длиной с предплечье. Держать пистолет в Канаде было само по себе незаконным, но куда сильнее беспокоило, что Фолзи и Эуэлл оставили его в номере, предпочтя ему «Tec-9» — оружие, из-за обоймы на 32 патрона запрещённое даже в США. Ронда выпрямилась, упёршись руками в бока, и медленно обвела комнату взглядом. Две пепельницы; номер для курящих. Модемные выходы, к которым можно подключиться, но ноутбука не видно. Она шагнула в ванную. Две опасные бритвы, флакон с пеной. Две зубные щётки, одна из которых сильно измочалена.

Вернувшись в комнату, она обратила внимание на Библию с чёрной обложкой, лежащую на одном из ночных столиков.

— Веские причины? — спросила Ронда у напарника.

— Я бы сказал, да, — ответил Хэнк.

— Что это значит? — спросил Калипедес, не сводящий с них глаз.

— Это означает, — объяснила Ронда, — что имеются достаточно веские причины полагать, что преступление либо было совершено, либо планируется, что даёт нам право провести обыск без ордера. Вы можете остаться и наблюдать — по правде, мы будем даже рады, если вы останетесь.

На департамент не единожды подавали в суд, заявляя, что при обыске исчезали ценности.

Калипедес кивнул, а потом повернулся к горничной:

— Возвращайся к работе, — велел он.

Она скрылась за дверью.

Ронда достала носовой платок и, зажав его между пальцами, приоткрыла ящик ночного столика. В нём оказался ещё один экземпляр Библии, на этот раз в красной обложке — типичное гидеоновское издание. Детектив подошла ко второму ночному столику. Она вытащила из кармана карандаш и приоткрыла обложку чёрной Библии. Это издание было не гидеоновским, и на внутренней стороне обложки было красными чернилами написано «К. Фолзи». Ронда бросила взгляд на чехол для карабина:

— Кажется, нашим ценителям Библии следовало бы перечитать ту часть, где говорится о мечах и оралах.

Хэнк хрюкнул в ответ. Сейчас он перебирал карандашом бумаги в ящике комода.

— Взгляни-ка сюда, — сказал он через несколько секунд.

Ронда подошла к нему. Хэнк нашёл расправленную карту Торонто. Постаравшись брать только за края, Хэнк перевернул её и указал на часть, которая была бы обложкой, если бы карта оставалась сложенной. Здесь была наклейка «Барнс-энд-Нобл» — американской книготорговой сети, не имеющей магазинов в Канаде. Фолзи и Эуэлл, видимо, купили карту в Арканзасе. Хэнк осторожно перевернул её. Она оказалась разноцветной, усеянной разного рода значками и условными обозначениями. Ронда не сразу заметила сделанный шариковой ручкой кружок на пересечении Киплинга и Хорнера, менее чем в двух километрах от того места, где они сейчас находились.

— Господин Калипедес, — сказала Ронда, жестом подзывая его к себе. — Сэр, это ваш округ. Можете сказать, что находится на углу Киплинга и Хорнера?

Он почесал подбородок, усеянный седой щетиной:

— «Молочная лавка Мака», «Мистер „Подводная лодка“», химчистка. Ах, да — и та клиника, которую недавно взорвали.

Ронда и Хэнк переглянулись.

— Вы уверены? — спросила Ронда.

— Разумеется, — ответил грек.

— Господи, — сказал Хэнк, начиная понимать возможные масштабы дела. — Бог ты мой!

Они торопливо осмотрели карту в поисках ещё каких-нибудь отметок. Таких нашлось три. Один из них был кружок, обведённый вокруг красного прямоугольника на Блор-стрит. Ронде не пришлось спрашивать, что это за здание: прямо на карте курсивом было напечатано «Корол. музей Онтарио».

Также были обведены «Скайдом» — домашний стадион «Голубой сойки» — и телецентр Си-Би-Си в нескольких блоках к северу от «Скайдома».

— Достопримечательности для туристов, — заметила Ронда.

— Если не считать, что у них полуавтоматическое оружие, — откликнулся Хэнк.

— «Сойка» играет сегодня?

— Ага. «Милуоки» в гостях.

— А что в Си-Би-Си?

— В воскресенье? Я знаю, у них по утрам прямой эфир из холла; насчёт дневного эфира не уверен, — ответил Хэнк, продолжая разглядывать карту. — Кроме того, может, они направились ещё куда-то, помимо этих трёх мест. В конце концов, карту они с собой не взяли.

— И всё же…

Хэнку не нужно было разжёвывать возможные последствия:

— Да.

— Берёмся за КМО — там бывает этот инопланетянин, — решила Ронда.

— На самом деле его там нет, — заметил Хэнк. — Это просто передача, проекция с их корабля.

Ронда фыркнула, показывая, что ей это и без того известно. Она достала сотовый.

— Организую, чтобы направили группы к Си-Би-Си и «Скайдому», и попрошу пару ребят подождать здесь, на случай если Фолзи и Эуэлл вернутся.

* * *

В три тридцать Сюзан подбросила меня до станции «Даунсвью»; было облачно, небо потемнело, угрожая пролиться дождём. Рики на вторую половину дня остался у Нгюенсов; наш сынишка мало-помалу превращался в ценителя вьетнамской кухни.

По воскресеньям поезда в метро ездят неторопливо, с долгими перерывами; я сэкономил время в пути, стартовав с «Даунсвью» на северном конце линии «Спадина», а не с «Норс-Йорк Сентер». Мы поцеловались с женой на прощание — она постаралась продлить поцелуй как можно дольше. Я ей улыбнулся, и она улыбнулась в ответ.

Затем я взял бумажный пакет с приготовленными для меня сандвичами и спустился на станцию — длинный эскалатор повёз меня в подземный мир.

* * *

Ронда Вейр и Хэнк Ли получили описания Фолзи и Эуэлла от Калипедеса. Управляющий не мог сказать, кто из них кто, но одному было лет двадцать пять, он был сухощавым блондином, быть может, в пять футов восемь дюймов ростом, с глубоким прикусом и «ёжиком» на голове; второй был лет на десять старше и на три-четыре дюйма выше, у него было узкое лицо и коричневые волосы. Оба говорили с акцентом уроженцев южных штатов. И, разумеется, один из них мог иметь при себе пистолет-пулемёт «Tec-9», возможно спрятанный под плащом. Хотя по воскресеньям в музее полно народу — он был излюбленным местом для прогулок разведённых отцов с детьми, — имелся неплохой шанс на то, что Ронда или Хэнк могут увидеть подозреваемых.

Детективы припарковали машину на маленькой стоянке у Юридической библиотеки имени Боры Ласкин, с южной стороны здания планетария, а затем пешком дошли до КМО, в который вошли через главный вход, после чего направились прямиком к Рагубиру Синху.

Ронда сверкнула полицейским значком и описала тех двоих, которых они с Хэнком пытались разыскать.

— Я их видел, — сказал Рагубир. — Здесь, несколько дней назад. Двое американцев с южным акцентом. Я их запомнил, потому что они назвали сланцы Бёрджесс «засланцами». Я рассказал об этом жене — шутку она оценила.

Ронда вздохнула:

— Тогда маловероятно, что они сюда вернулись. И всё же это наша единственная зацепка. Мы прогуляемся по музею, если вы не возражаете.

— Нисколько, — сказал Рагубир.

Он по радио связался с другими охранниками, чтобы те тоже подключились к поиску.

Ронда вновь достала сотовый:

— Вейр, — произнесла она. — Подозреваемые на этой неделе были в КМО; мы попробуем их поискать, на случай если они вернулись, но я бы сконцентрировалась на «Скайдоме» и Си-Би-Си.

* * *

Я добрался до музея около 16:30, вошёл через служебный вход и поднялся до выставочного зала сланцев Бёрджесс, чтобы ещё раз осмотреть экспонаты и убедиться, что к прибытию Холлуса и его команды всё готово.

* * *

Ронда Вейр, Хэнк Ли и Рагубир Синх встретились в Ротунде в 16:45.

— У меня ничего, — сказала Ронда. — Что у вас?

Хэнк покачал головой:

— Я и забыл, какой он огромный. Даже если Фолзи и Кутер вернулись, они могут быть где угодно.

— Мои люди тоже их не нашли, — сказал Рагубир. — Многие посетители ходят по залам в плащах. Раньше у нас работал бесплатный гардероб, но это было до бюджетных сокращений. — И, пожав плечами, добавил: — Люди не любят платить.

Ронда взглянула на часы:

— Уже почти закрытие.

— Вход для школьных групп по выходным закрыт, — заметил Рагубир. Он указал на ряд стеклянных дверей под мозаичными окнами. — Им придётся выйти через главный вход.

Ронда нахмурилась:

— По всей видимости, их здесь и нет. Но мы всё-таки подождём снаружи, посмотрим, вдруг они выйдут.

Хэнк кивнул, и напарники двинулись к стеклянным дверям вестибюля. Было похоже, что сейчас польётся дождь. Ронда снова позвонила по сотовому:

— Новости есть? — спросила она.

Из динамика послышался скрипучий голос сержанта:

— Определённо, в телецентре Си-Би-Си их нет.

— Ставлю на «Скайдом», — сказала Ронда в трубку.

— Мы тоже.

— Едем туда, — сказала она и убрала телефон.

Хэнк бросил взгляд на тёмное небо:

— Надеюсь, успеем увидеть, как стадион накрывают крышей, — сказал он.

* * *

Джей-Ди Эуэлл и Кутер Фолзи прислонились к окрашенной в бордовый цвет стене в Нижней Ротунде; на Фолзи была надета бейсбольная кепка «Голубых соек», которую он купил на матче в «Скайдоме» за день до этого. В помещении зазвучала запись мужского голоса с ямайским акцентом: «Дамы и господа, музей закрыт. Просим всех посетителей немедленно проследовать к главному выходу. Большое спасибо за визит, надеемся увидеть вас снова. Дамы и господа, музей закрыт. Просим всех посетителей…»

Фолзи одарил Эуэлла довольной ухмылкой.

В Театр КМО вели четыре двойные двери, которые часто оставались незапертыми. Любопытные посетители время от времени просовывали в них головы, но, если никаких репетиций не было, взору открывался лишь огромный тёмный зал.

Эуэлл и Фолзи подождали, пока Нижняя Ротунда опустеет, после чего по девяти ступенькам спустились в театр. Какое-то время они простояли неподвижно, привыкая к темноте. Хотя театр не имел окон, немного света здесь всё же было: светились красные буквы «ВЫХОД», наружное освещение проникало в щели под дверьми, светились большие часы на стене поверх дверей, горели красным светодиоды датчиков пожарной сигнализации, сквозь пять маленьких окошек прожекторной будки над сценой в зал проникал мягкий свет от пульта управления или другого оборудования.

Немногим раньше Фолзи и Эуэлл высидели здесь показавшийся им бесконечным фильм о выделке небольшого каноэ аборигеном-канадцем, который плавал на нём по разным водоёмам. Но американцев заботил не фильм. Вместо этого они изучали строение помещения: наличие сцены перед экраном, число рядов кресел, расположение проходов и ступенек, ведущих на сцену.

Сейчас, привыкнув к тусклому освещению, Фолзи и Эуэлл быстро спустились по левому проходу, нашли ведущую на сцену лестницу, поднялись по ступенькам и проскользнули за свисающий с потолка огромный экран. Они оказались за кулисами.

Здесь света было побольше. Сбоку располагалась небольшая умывальная комнатка, в которой кто-то оставил свет включённым, а дверь приоткрытой. За экраном стояли несколько некомплектных кресел и обычная мешанина из светового оборудования, микрофонов, свисающих с потолка канатов, напоминающих анаконду. Всё покрывал толстый слой пыли.

Эуэлл сбросил куртку, открывая взгляду скрытый под нею небольшой пистолет-пулемёт. Притомившись таскать его с собой, он опустил оружие на пол и уселся в одно из кресел.

Фолзи, в свою очередь, устроился в соседнем, сплёл руки за затылком и откинулся на спинку, терпеливо выжидая.

28

Пробило десять, и уличное движение здесь, в центре города, сошло на нет. Челнок Холлус неслышно упал с неба, но, в отличие от первого приземления, сейчас он опустился не у планетария, а скорее за музеем — у «тропы философов», на травянистой лужайке, протянувшейся от стадиона «Вэрсити» к студенческому центру «Харт Хаус». Но, пусть момент приземления наверняка кто-нибудь заметил, по крайней мере, теперь челнок не было видно со стороны улицы.

Кристина Дорати настояла на том, чтобы встретить инопланетян лично. Мы обсудили, как лучше обеспечить безопасность, и решили, что разумнее будет просто ничего никому не сообщать: запросив помощь у полиции или военных, мы бы лишь собрали целые толпы. Но сейчас, в столь позднее время, у стен музея находилась лишь горстка сумасбродов, которых даже не было заметно: все знали, что мы с Холлусом бываем здесь лишь в рабочее время.

С тех пор, как Кристина попыталась выдавить меня из музея, отношения между нами оставались натянутыми. Впрочем, хорошенько себя осмотрев, я был склонен подозревать, что она знает: конец близок. Я по-прежнему старательно избегал зеркал, но замечал реакцию людей, с которыми встречался: принуждённые, неискренние фразы о том, что я хорошо выгляжу, что я в форме; легчайшие рукопожатия, чтобы не сломать мне кости; непроизвольные, еле заметные, покачивания головой у тех, с кем я не встречался несколько недель. Скоро, очень скоро Кристине предстояло получить то, чего она так хотела.

Мы наблюдали за приземлением челнока с аллеи между КМО и планетарием; «тропа философов» — не то место, где следует болтаться после заката. Из чёрного конусообразного корабля показались Холлус, второй форхильнорец и два врида. Холлус была замотана в то же ярко-синее одеяние, которое было на ней при нашей первой встрече; другой форхильнорец был облачён в чёрное с золотом. У каждого из четырёх пришельцев было при себе какое-то высокотехнологичное на вид оборудование. Я подошёл к ним, чтобы поздороваться, после чего аллеей торопливо провёл группу к служебному входу. Этот ход располагался на уровне земли, то есть, в сущности, вёл на цокольный этаж музея (ступеньки, ведущие к главному входу, возвышались над улицей почти на целый этаж). У входа сидел охранник. Вместо того, чтобы всматриваться в непрестанно сменяющие друг друга чёрно-белые изображения с видеокамер, он с головой ушёл в чтение журнала.

— Лучше отключи сигнализацию, — велела охраннику Кристина. — Раз нам придётся находиться здесь всю ночь, мы наверняка прогуляемся по музею.

Тот кивнул и принялся послушно нажимать кнопки на стоящем перед ним пульте.

Мы оказались в музее, по большей части неосвещённом. Помимо уже виденных мною жёлтых ремней с кармашками, на обоих вридах было ещё кое-что: странного вида ремешки, крест-накрест идущие между их четырьмя руками.

— Что это? — спросил я Холлус, указывая на них.

— Генератор отталкивающего поля; он помогает им ходить. Гравитация на Земле выше, чем на планете вридов.

На первый этаж мы поднялись на лифте; потребовалось два рейса, чтобы перевезти всех: в кабину за раз мог войти только один форхильнорец. Я поехал с первой группой; Холлус, которая десятки раз видела, как я управляюсь с лифтом, поехала со второй; она пояснила, что слишком долго будет объяснять вридам, что этажи могут обозначаться числами. Вриды особенно впечатлились гигантскими тотемными столбами из виргинского можжевельника — настолько, что быстро пробежали по лестницам до третьего этажа, сквозь который те торчали, после чего вернулись обратно. Дождавшись их возвращения, я повёл группу через Ротунду в Выставочный зал имени Гарфилда Вестона. Пока мы шли, Холлус ни на секунду не закрывала речевые щели, без умолку напевая на родном языке. Скорее всего, она выполняла роль гида для второго форхильнорца и вридов.

Меня заинтриговал её соплеменник; мне сказали, его зовут Барбулкан. Он был крупнее Холлус, и одна из его конечностей отличалась по цвету.

Замки, запирающие двойные стеклянные двери, располагались у пола. Крякнув, я наклонился и открыл их своим ключом, а затем распахнул двери. Они с щелчком заняли открытое положение. Затем я шагнул внутрь зала и включил свет. Остальные проследовали за мной. Два врида негромко переговаривались. Конечно, им не нужно было поворачиваться, чтобы поговорить со стоящими сзади, но один из вридов теперь заговорил с Холлус: он издал звук перекатывающихся камней, который мгновение спустя превратился в мелодичный язык форхильнорцев.

Холлус подошла ко мне и сказала:

— Они готовы установить оборудование для первого стенда.

Я шагнул вперёд. Уже другим ключом открыл стенд — дал свободу стеклянной крышке и поднял её. Стержень зафиксировал крышку в максимально открытом положении. Не было ни малейшего риска, что стекло упадёт, когда люди работают со стендом: может, в прошлом музеи и не всегда беспокоились о технике безопасности, но в последнее время — всегда.

Сканер оказался высоким металлическим шестом, от которого расходилась с дюжину шарнирных «веток», оканчивающихся полупрозрачными шарами чуть крупнее бейсбольного мяча. Врид разворачивал «ветки» — поднимал одни из них выше выставочного стенда, другие опускал ниже, третьи располагал по бокам с каждой стороны. Второй врид в это время возился с настройками на светящейся контрольной панели, приставленной к шесту. Казалось, результаты на дисплее ему не очень-то нравятся, так что он продолжил настройку.

— Тонкая работа. Сканирование на таком разрешении требует минимума вибраций, — пояснила Холлус. Её сородич молча стоял рядом. Холлус помедлила и добавила: — Надеюсь, у нас не будет проблем с поездами метро.

— Скоро ночь, они перестанут ходить, — заверила её Кристина. — Кстати, если внизу, в театре, вибрации от поездов ощущаются, в остальных помещениях музея я никогда их не чувствовала.

— Скорее всего, всё пройдёт как надо, — согласилась Холлус. — Но на время сканирования нам придётся отказаться от пользования лифтами.

Второй форхильнорец что-то пропел, и Холлус сказала нам с Кристиной:

— Прошу прощения.

Форхильнорцы поспешно перебежали на другую сторону галереи, чтобы помочь передвинуть очередную часть оборудования. Было ясно, что управление сканером — работа не для Холлус, но она вполне годилась в качестве рабочих рук.

— Обалдеть! — сказала Кристина, взирая на то, как инопланетяне возятся в галерее.

Я был не больно-то расположен к болтовне с нею, но, в конце-то концов, она же была моим боссом.

— Правда же, просто чудо? — спросил я без особых чувств.

— Знаешь, а ведь я по-настоящему никогда не верила в инопланетян, — призналась она. — То есть, хочу сказать, я знаю, что говорите вы, биологи: в планете Земля нет ничего особенного, жизнь должна быть везде, и так далее, и так далее. Но всё равно, в душе я верила, что мы во Вселенной одни.

Я решил не спорить с ней насчёт того, что в нашей планете нет ничего особенного:

— Я рад, что они здесь, — сказал я. — Рад, что они к нам прилетели.

Кристина широко зевнула — впечатляющее зрелище, с её-то лошадиным ртом, пусть она и попыталась закрыть его тыльной стороной ладони. Было уже поздно — а ведь мы только приступили.

— Прошу прощения, — сказала она, закончив зевок. — Мне бы так хотелось убедить Холлуса, чтобы он выступил перед публикой здесь, в музее. Мы могли бы…

В этот момент Холлус к нам присоединилась.

— Они готовы начать первое сканирование, — сказала она. — Оборудование будет работать автоматически и нам лучше покинуть зал, чтобы не создавать вибраций.

Я кивнул, и мы вшестером направились в Ротунду.

— Сколько займёт сканирование?

— Примерно сорок три минуты для первого стенда, — ответил Холлус.

— Что же, — сказала Кристина. — Нет смысла просто стоять и ждать. Почему бы не взглянуть на артефакты Востока?

Галереи с этими артефактами также располагались на первом этаже, довольно близко.

Холлус заговорила с тремя остальными пришельцами, видимо, заручаясь их согласием, а потом повернулась к нам.

— Было бы здорово, — сказала она.

Я позволил Кристине взять на себя роль гида; в конце концов, это же был её музей. Мы вновь пересекли Ротунду по диагонали, прошли мимо тотемных столбов и оказались в галереях Китайского искусства имени Т. Т. Цуи, названных в честь гонконгского бизнесмена, чьи пожертвования помогли их открыть. КМО мог похвастать лучшей коллекцией китайских произведений искусства во всём западном полушарии. Мы проследовали через галереи мимо стендов с фарфором, бронзой, нефритом и оказались у китайской гробницы. Десятилетиями эта гробница была выставлена в Торонто под открытым небом, но в конечном счёте обрела пристанище здесь, на первом этаже балконных галерей КМО. Внешняя стена здесь была стеклянной, с неё открывался вид на блестящую и мокрую Блор-стрит; с противоположной стороны на нас смотрели вывески «Макдональдса» и «Пиццы Хат». Крыша галереи была стеклянной; по ней барабанил дождь.

Гробница — две гигантские арки, два каменных верблюда, две огромные человеческие фигуры и чудовищных размеров могильный холм — стояла без ограждения бархатным канатом. Второй форхильнорец, Барбулкан, протянул шестипалую руку и прикоснулся к вырезанным в камне ближайшей арки узорам. Подозреваю, когда многое делаешь через телеприсутствие, реальные прикосновения реальных, из плоти и крови, пальцев должны порождать особо сильные чувства.

— Эту гробницу купил для музея в 1919–1920 годах британский торговец мехами и предметами искусства, живший в Тяньцзине. Предположительно, гробница изначально располагалась в Фэнтайчжуане в провинции Хэбэй. Говорят, она принадлежала знаменитому генералу Цу Дашоу из династии Минь, умершему в 1656-м году нашей эры.

Пришельцы негромко переговаривались между собой. Очевидно, они были заворожены экспонатом; быть может, они не строили монументов для своих умерших.

— В то время в китайском обществе господствовала идея о том, что Вселенная — весьма упорядоченное место, — продолжила Кристина. — Гробница и фигуры на ней отражают эту идею упорядоченного космоса, и…

В первое мгновение я подумал, что прогремел гром.

Но то был не гром.

Звук отдавался в зале с гробницей, громким эхом отражаясь от каменных стен.

Звук, который я до этого слышал только по телевизору или в кино.

Автоматные очереди.

Это было глупо, но мы выскочили из зала с гробницей и побежали на звук. Форхильнорцы с лёгкостью обогнали нас, вриды бежали позади. Мы пробежали через галереи имени Т. Т. Цуи и оказались в тёмной Ротунде.

Выстрелы доносились из Выставочного зала имени Гарфилда Вестона — с выставки сланцев Бёрджесс. Я не мог представить, в кого там можно стрелять: кроме охранника у служебного входа и нас, во всём музее больше никого не было.

У Кристины был с собою мобильник-раскладушка; она уже раскрыла его и, видимо, набирала 9–1–1. Новая очередь из автомата — и сейчас, будучи гораздо ближе, я расслышал ещё один звук, более знакомый: звук раскалывающихся камней. И внезапно я понял, что происходит: кто-то расстреливает бесценные окаменелости сланцев Бёрджесс возрастом в полмиллиарда лет.

Выстрелы прекратились, как только вриды оказались в Ротунде. Едва ли можно было сказать, что мы вели себя как мыши. Кристина разговаривала по телефону, топот наших ног эхом отдавался в галереях, а вриды, совершенно сбитые с толку — может, у них никогда не было огнестрельного оружия — громко переговаривались, невзирая на мои попытки заставить их вести себя тише.

Даже будучи частично оглушёнными от грохота своей стрельбы, расстреливающие окаменелости люди, очевидно, услышали издаваемый нами шум. Из Выставочного зала появился сначала один, а затем другой мужчина. Тот, который выбежал первым, был с ног до головы усыпан деревянными щепками и осколками камней. У него в руках было какое-то автоматическое оружие — может, пистолет-пулемёт, — который он тут же направил на нас.

Лишь тогда мы предприняли первое благоразумное действие: остановились как вкопанные. Но я бросил взгляд на Кристину, молчаливо спросив, сумела ли она дозвониться до оператора службы 9–1–1. Она еле заметно кивнула и повернула мобильник ровно настолько, чтобы я по светящемуся экрану увидел — соединение ещё активно. По счастью, оператор оказался достаточно сообразительным, чтобы замолчать, как только Кристина перестала разговаривать.

— Святой Боже, — воскликнул мужчина с оружием. Он вполоборота повернулся к более молодому напарнику, с «ёжиком» на голове. — Бог ты мой, ты только посмотри на этих созданий!

Он говорил с сильным акцентом южных штатов.

— Пришельцы, — откликнулся второй, с «ёжиком», словно примеривая слово к увиденному; у него был тот же акцент. Затем, словно решив, что слово подходит, он повторил его, на сей раз громче: — Пришельцы.

Я выступил вперёд.

— Конечно, это проекции, — сказал я. — По-настоящему их здесь нет.

Форхильнорцы и вриды могли сильно отличаться от людей во многом, но по крайней мере, они были не настолько глупы, чтобы уличать меня во лжи.

— Ты кто такой? — спросил вооружённый мужчина. — Что здесь делаешь?

— Меня зовут Томас Джерико, — сказал я. — Я заведующий отделом палеобиологии здесь, — сейчас я заговорил как можно громче, в надежде, что оператор 9–1–1 услышит мои слова, в случае если Кристина не успела сказать ему, где мы есть, — в Королевском музее Онтарио.

Конечно, к этому времени ночной охранник музея, должно быть, понял — что-то происходит и, наверное, тоже вызвал копов.

— В это время здесь никто не должен был находиться, — сказал мужчина с «ёжиком».

— Мы делали съёмку, — сказал я. — Хотели, чтобы в музее никого при этом не было.

Нашу группу и тех двоих сейчас разделяли, быть может, двадцать метров. В выставочном зале могли оставаться третий и, быть может, четвёртый злоумышленник, но пока я не видел признаков их присутствия.

— Что вы здесь делаете, позвольте спросить? — спросила Кристина.

— А ты кто такая? — спросил вооружённый преступник.

— Доктор Кристина Дорати. Я директор этого музея. Так что вы здесь делаете?

Мужчины переглянулись. Тот, который с «ёжиком», пожал плечами.

— Уничтожаем эти лживые окаменелости, — ответил он и посмотрел на инопланетян. — Вы, пришельцы, вы прилетели на Землю, но вы слушаете не тех людей. Эти учёные, — он практически выплюнул это слово, — они вам лгут, со всеми этими камнями и чем там ещё. Миру шесть тысяч лет, Господь создал его за шесть дней, и мы — его избранный народ.

— Боже, — сказал я, взывая к сущности, в которую они верили, а я нет. Я посмотрел на Кристину. — Креационисты!

Мужчина с пистолетом-пулемётом начал терять терпение.

— Довольно, — сказал он, наставляя дуло на Кристину. — Брось свой телефон.

Она сделала как ей сказали; мобильник с металлическим стуком ударился о мраморный пол и развалился на две части.

— Мы здесь, чтобы сделать своё дело, — сказал мужчина с оружием. — Сейчас вы все ляжете лицом вниз, а я его закончу. Кутер, присмотри за ними!

И он вернулся в галерею.

Второй вытянул из кармана куртки пистолет и нацелил на нас.

— Вы слышали, что он сказал, — велел он. — Лицом вниз!

Кристина легла на пол. Холлус и второй форхильнорец сели на корточки, сложив ноги таким образом, как мне ещё не доводилось видеть. При этом их сферические туловища опустились настолько, что коснулись пола. Двое вридов остались стоять — то ли в замешательстве, то ли физиологически неспособные лечь.

И я тоже не лёг. Я был в ужасе — о да. Сердце было готово выскочить из груди, на лбу выступила испарина. Но эти окаменелости, они же бесценны, чёрт бы их побрал — они едва ли не самые важные во всём мире! И именно я организовал их выставку, я сделал так, чтобы они оказались в одном месте.

Я шагнул вперёд.

— Прошу вас, — сказал я.

Из галереи донеслась новая очередь. У меня было чувство, будто пули разрывают меня на части; перед глазами стояли сланцы — останки Opabinia, Wiwaxia, Anomalocaris и Canadia, которые пролежали в земле 500 миллионов лет и теперь превращались в пыль.

— Не делайте этого, — взмолился я с болью в голосе. — Пожалуйста, остановитесь.

— Стой где стоишь, — велел мужчина с «ёжиком». — Просто стой где стоишь.

Я глубоко вдохнул; я не хотел умирать, но мне всё равно предстояло умереть, что бы я ни делал. Сегодня ли, или через несколько месяцев — моя участь была предрешена. Я сделал ещё один шаг:

— Если вы верите в Библию, тогда должны верить и в Десять заповедей. И одна из них, — произнёс я, понимая, что было бы убедительнее сказать, какая именно, — гласит: «Не убий».

Я приблизился к нему ещё на пару шагов.

— Ты, может, и правда хочешь уничтожить эти экспонаты, но я не верю, что ты убьёшь меня, — добавил я.

— Можешь не сомневаться, — ответил он.

Новые очереди в зале, перемежающиеся звоном бьющегося стекла и разбивающихся камней. Моя грудь была готова взорваться.

— Нет, — сказал я. — Ты не убьёшь. Бог тебя за это не простит.

Он качнул пистолет в мою сторону; сейчас нас разделяли, быть может, пятнадцать метров.

— Я уже убивал, — сказал он. Это прозвучало как признание, в его голосе мне послышалась искренняя мука. — Эта клиника, тот доктор…

Новые выстрелы, отдающиеся эхом и вибрациями.

«Господи, — подумал я. — Так вот кто взорвал абортарий…»

Я глубоко вздохнул.

— То был несчастный случай, — сказал я наугад. — Ты не можешь хладнокровно меня пристрелить.

— Пристрелю, — произнёс тот, которого второй назвал Кутером. — Давай, помоги мне — и я тебя пристрелю. А сейчас — живо назад!

Эх, если бы только Холлус не была здесь во плоти! Будь она голографической проекцией, она бы могла взаимодействовать с твёрдыми предметами, не опасаясь, что её ранят. Но сейчас она была такой настоящей, такой уязвимой — как и остальные.

Внезапно я осознал, что слышу негромкий вой сирен. Они приближались, но здесь, в музее, оставались едва различимы. Должно быть, Кутер тоже их услышал. Он повернулся к двери и крикнул напарнику:

— Полиция!

Второй появился в дверях галереи. Я задался вопросом, сколько окаменелостей он успел уничтожить. Мужчина наклонил голову вбок и прислушался. Поначалу он, казалось, не слышал сирен; в ушах у него наверняка ещё звенело от выстрелов. Но через мгновение он кивнул и взмахом пистолета-пулемёта велел нам идти. Кристина поднялась на ноги; форхильнорцы оторвали туловища от пола.

— Мы уходим, — сказал мужчина. — Руки вверх — все вы!

Я поднял руки; Кристина тоже. Холлус и второй форхильнорец обменялись взглядами, после чего подняли свои руки. Чуть помедлив, вриды последовали примеру — каждый из них поднял четыре руки и растопырил все двадцать три пальца. Тот мужчина, который не был Кутером — был выше и старше, — повёл нас вглубь тёмной Ротунды. Оттуда было хорошо видно, что происходит за стеклянными дверьми вестибюля. Пятеро полицейских в форме группы быстрого реагирования бежали по ступеням ко входу в музей. Двое размахивали тяжёлым оружием, у одного был мегафон.

— Это полиция, — прокричал полицейский с мегафоном. Пройдя сквозь два слоя стекла, звук исказился. — Здание окружено. Выходите с поднятыми руками.

Мужчина с пистолетом-пулемётом жестом велел нам идти дальше. Четверо инопланетян шли позади, живой стеной отделяя людей внутри от полиции снаружи. Сейчас я пожалел, что попросил Холлус приземлить челнок с задней стороны музея, на «тропе философов». Увидев корабль, полицейские бы поняли, что инопланетяне — не голографические проекции, о которой писали в газетах, а самые что ни на есть настоящие. Ведь сейчас какая-нибудь горячая голова могла выстрелами сквозь проекции попытаться снять обоих вооружённых преступников.

Мы пересекли всю Ротунду, поднялись на четыре ступени до мраморной площадки между двумя лестничными колодцами, в центре каждого из которых стоял тотемный шест, и тут…

И тут всё пошло наперекосяк.

С правой стороны подвала по лестнице тихо поднимался боец группы быстрого реагирования — в форме, в бронежилете, помахивая винтовкой. Очевидно, полиция у входа работала «на публику», тем временем запустив людей в музей через служебный вход между КМО и планетарием.

— Джей-Ди, — крикнул коротко стриженный преступник, увидев полицейского, — берегись!

Джей-Ди взмахнул оружием и открыл огонь. Полицейского откинуло на широкие каменные ступени. Пули испытывали бронежилет на прочность, впиваясь во множество мест и выбивая из него кусочки белого наполнителя.

Пока внимание Джей-Ди было отвлечено, полицейские у дверей каким-то образом сумели открыть одну из них — крайнюю левую, если смотреть с их стороны, через которую в музей можно въехать на инвалидном кресле. Скорее всего, ключ дал им охранник музея. Двое полицейских, прикрывшись в полный рост щитами, оказались перед вторым рядом дверей. Внутренние двери не запирались: в этом не было нужды. Один из офицеров нажал на красную кнопку, открывающую дверь для посетителей-инвалидов. Дверь медленно распахнулась. В свете уличных фонарей и вращающихся красных огней на их машинах полицейские вырисовывались тёмными силуэтами.

— Стойте где стоите, — заорал Джей-Ди через Ротунду, чей огромный диаметр отделял нашу разношёрстную группу от полицейских. — У нас заложники!

Полицейский с мегафоном был одним из вошедших, и офицер не преминул им воспользоваться.

— Мы знаем, инопланетяне не настоящие, — крикнул он. Его слова эхом отдавались под огромным куполом Ротунды. — Поднимите руки и выходите.

Джей-Ди направил на меня большой пистолет-пулемёт:

— Скажи им, кто ты.

С моими лёгкими, мне было трудно кричать, но я сложил руки рупором и постарался изо всех сил.

— Я Томас Джерико, куратор музея, — крикнул я и указал на Кристину: — А это Кристина Дорати. Она директор и президент музея.

— Нам нужен безопасный отход, иначе эти двое умрут! — заорал Джей-Ди.

Двое полицейских присели на корточки за своими щитами. После непродолжительных консультаций из мегафона донеслось:

— Какие условия?

Даже я знал, что полиция лишь тянет время. Кутер посмотрел на южную лестницу, которая шла вверх, а затем на северную, которая вела как вниз, так и вверх. Должно быть, ему показалось, что он что-то увидел — может быть, мышь; в огромных, старых зданиях вроде нашего музея множество мышей. Кутер пустил пулю в основание северной лестницы. Она ударила о каменные ступени, от которой во все стороны разлетелись осколки, и…

И один осколок попал в Барбулкана, второго форхильнорца…

И из левой речевой щели Барбулкана донёсся звук вроде «Уф!», а из правой — «Хап!»

И из его ноги брызнула кровь, а пузырьковая кожа с хлопком лопнула в том месте, куда угодил каменный осколок…

И Кутер заорал: «Господи Боже!»

А Джей-Ди повернулся и крикнул: «Иисусе!»

И они оба, очевидно, осознали это одновременно: инопланетяне — не проекции; они не голограммы.

Они настоящие.

И в этот миг преступники поняли, что у них в руках самые ценные заложники в истории человечества.

Джей-Ди сделал шаг назад, оказавшись за группой; очевидно, он сообразил, что недостаточно плотно прикрывал четырёх пришельцев.

— Вы все настоящие? — спросил он.

Инопланетяне молчали. Моё сердце бешено билось. Джей-Ди направил дуло на левую ногу одного из вридов:

— Одной очереди хватит, чтобы оторвать твою ногу, — сказал он и помолчал, давая достаточно времени для того, чтобы все это уяснили. — Повторяю вопрос: вы настоящие?

— «Они» «насто» «ящие». «Мы» «все» «насто» «ящие», — сказала Холлус.

Лицо Джей-Ди осветила довольная улыбка.

— Пришельцы — не проекции! — крикнул он полицейским. — Они настоящие. У нас шесть заложников. Я хочу, чтобы полиция отступила, все вы! При первом намёке на какой-нибудь фортель я прикончу одного из заложников — и это будет не человек.

— Вы же не хотите быть убийцами, — крикнул полицейский в мегафон.

— Я и не буду убийцей, — крикнул Джей-Ди в ответ. — Убийство — это когда убивают человека. Вы даже не сможете меня в чём-либо обвинить. А теперь отходите, и подальше — иначе эти пришельцы сдохнут.

— Одного заложника будет вполне достаточно, — крикнул тот же полицейский. — Отпусти остальных пять, и мы поговорим.

Джей-Ди и Кутер переглянулись. Шесть заложников — и правда слишком большая группа; было бы куда проще контролировать ситуацию, будь их не так много. С другой стороны, шестерых хватит, чтобы сделать из них круг с Джей-Ди и Кутером в центре; это может защитить от снайперов почти со всех сторон.

— И не надейтесь, — прокричал Джей-Ди. — Вы, парни, вы же что-то вроде группы спецназа? Значит, вы должны были приехать сюда в микроавтобусе или грузовике. Мы хотим, чтобы вы отступили подальше от музея, оставили нам машину с работающим мотором и ключами в замке зажигания. Мы поедем в аэропорт, взяв с собой столько инопланетян, сколько поместится, и нам нужен будет самолёт, чтобы отвезти нас… — на этих словах он споткнулся, — …отвезти нас куда мы решим.

— Мы не можем на это пойти, — крикнул полицейский в мегафон.

Джей-Ди еле заметно пожал плечами:

— Через шестьдесят секунд я прикончу одного из заложников, если к тому времени вы ещё будете здесь, — крикнул он и повернулся к напарнику с «ёжиком». — Кутер?

Тот кивнул, посмотрел на часы и начал отсчёт:

— Шестьдесят. Пятьдесят девять. Пятьдесят восемь.

Офицер с мегафоном повернулся и заговорил с кем-то, кто стоял за ним. Я видел, что он указывает куда-то рукой, скорее всего, давая направление, в котором его группе надо отходить.

— Пятьдесят шесть. Пятьдесят пять. Пятьдесят четыре.

Стебельковые глаза Холлус прекратили сходиться-расходиться, застыв на максимальном удалении друг от друга. Мне уже доводилось такое видеть, когда она слышала что-то интересное. Чем бы это ни было, пока что я не слышал ничего.

— Пятьдесят два. Пятьдесят один. Пятьдесят.

Сейчас полицейские начали отступать через стеклянные двери, но делали это с явной неохотой. Тот, с микрофоном, заговорил снова:

— Ладно, хорошо, — сказал он. — Хорошо, мы отступаем.

Его усиленный голос эхом отдавался в Ротунде.

— Мы уже отходим.

Мне казалось, что он говорит слишком много, но…

Но тут я услышал тот звук, который поймала Холлус: слабое гудение. Лифт слева от нас спускался по шахте; кто-то вызвал его на уровень ниже. Полицейский с мегафоном намеренно пытался заглушить звук механизма.

— Сорок один. Сорок. Тридцать девять.

Кто бы ни собирался оказаться в кабине, это чистое самоубийство, подумал я; Джей-Ди расстреляет его, как только двери начнут расходиться.

— Тридцать один. Тридцать. Двадцать девять.

— Мы уходим, — крикнул коп, — отступаем!

Сейчас лифт ехал вверх. Над дверью находился ряд квадратных световых индикаторов — Ц, 1, 2, 3, — указывающих текущее положение кабины. Я набрался смелости бросить на них взгляд. Как раз погасла «1» и, мгновением позже, загорелась цифра «2». Отлично! Кто бы ни был в лифте, должно быть, он знал о балконах на втором этаже музея, с которых открывался вид на Ротунду. Или, быть может, об этом рассказал тот же охранник КМО, который впустил полицию.

— Восемнадцать. Семнадцать. Шестнадцать.

Когда загорелась «2», я оказал свою посильную помощь, чтобы заглушить открывающиеся двери лифта: громко закашлялся; если мне в эти дни что-то и давалось легко, так это кашель.

Цифра «2» продолжала гореть; должно быть, двери лифта сейчас уже были открыты, но ни Джей-Ди, ни Кутер об этом не подозревали. Один-два бойца, скорее всего, сейчас оказались на втором этаже — там, где располагались галерея Динозавров и галерея Открытий.

— Тринадцать. Двенадцать. Одиннадцать.

— Всё в порядке, — крикнул в мегафон офицер полиции. — Всё в порядке. Мы уходим.

На таком расстоянии я не мог сказать, есть ли у него визуальный контакт с полицейскими на неосвещённом балконе. Мы стояли у лифта; я не смел поднять глаза вверх, чтобы не выдать присутствие над нами людей.

— Девять. Восемь. Семь.

Полицейские покинули вестибюль, выйдя в ночь. Я смотрел, как они пропадают из вида, спускаются по каменным ступеням на тротуар.

— Шесть. Пять. Четыре.

Красные огни, вращающиеся на крыше полицейских автомобилей и дающие отсветы в Ротунде, начали расходиться; одна машина — скорее всего, микроавтобус — оставалась на месте: отсветы от её огней не меняли положения.

— Три. Два. Один.

Я посмотрел на Кристину. Она еле ощутимо кивнула, не хуже меня зная, что происходит.

— Ноль! — крикнул Кутер.

— Отлично, — сказал Джей-Ди. — Двигаем.

Приличную часть последних семи месяцев я провёл в беспокойных размышлениях о том, каково это — умирать. Но мне и в голову не приходило, что я увижу чью-то смерть до моей собственной. Моё сердце стучало в груди, словно отбойный молоток, которым мы сбивали верхние слои камня. Я понял, что Джею-Ди осталось жить считанные секунды.

Он выстроил нас в полукруг, словно превратив в живой щит для себя и Кутера.

— Пошли, — сказал он, и, хотя я стоял к нему спиной, я был уверен, что он водит стволом из стороны в сторону, готовый при необходимости в любой момент открыть огонь.

Я зашагал вперёд; Кристина, форхильнорцы и вриды последовали моему примеру. Мы вышли из-под козырька, который загораживал пятачок у лифта, спустились на четыре ступени в саму Ротунду и начали пересекать широкое пространство мраморного пола, отделяющее нас от входа.

Клянусь, я сперва почувствовал всплеск крови на своей лысине и лишь затем услышал оглушительный звук выстрела сверху. Я моментально развернулся. Было трудно разобрать, что я вижу; единственный свет в Ротунде доходил из Выставочного зала имени Гарфилда Вестона да от уличных фонарей, проходя при этом через стеклянные двери вестибюля и мозаичные окна над ним. Голова Джея-Ди раскололась, словно дыня, а кровь залила всё вокруг — в том числе меня и пришельцев. Труп дёрнулся вперёд, ко мне, а пистолет-пулемёт с лязгом ударился о пол и заскользил по нему.

Второй выстрел прозвучал чуть ли не в унисон с первым, но всё же не синхронно; возможно на тёмном балконе двое полицейских снайперов — похоже, их действительно было двое — не могли рассмотреть друг друга. Коротко стриженный Кутер вовремя дёрнул головой и внезапно «нырнул» вниз, пытаясь подхватить оружие Джея-Ди.

На пути Кутера стоял врид; Кутер сбил его с ног. Растянувшийся на полу врид оказался между Кутером и снайперами, не давая последним чётко прицелиться.

Я был в шоке; по моей шее стекала кровь Джея-Ди. Неожиданно тот врид, который оставался на ногах, взмыл в воздух. Я знал, что на нём устройство, помогающее комфортно передвигаться при земной гравитации, но не предполагал, что оно настолько мощное, что может позволить ему летать.

Второй форхильнорец ногой отбросил оружие, которое, вращаясь, улетело дальше по полу, вглубь Ротунды. Кутер продолжил торопливо ползти к нему. Врид, который упал, стал вставать. Его взлетевший сородич тем временем поднялся в воздух на три метра.

Кутер добрался до оружия и, повернувшись на бок, принялся расстреливать тёмные балконы. Он несколько раз нажимал на курок, очередями выписывая свинцовые арки. Пули били по каменным узорам девяностолетней давности, осыпая нас каменным крошевом.

Теперь в воздух взмыл второй врид. Я попытался укрыться за отдельно стоящим элементом стены, частично определяющим края Ротунды. Холлус двигалась быстро — но в противоположную сторону. Вскоре она, к моему изумлению, добралась до того тотемного столба, который был выше. Холлус подогнула шесть ног и прыжком преодолела короткую дистанцию от лестницы до шеста, обхватив его своими конечностями. После этого, раскачиваясь из стороны в сторону, полезла вверх по столбу. Вскоре она скрылась из вида; наверное, она могла добраться таким образом до третьего этажа. Я был счастлив, что теперь Холлус в безопасности.

— Так, ладно, — крикнул Кутер, по очереди нацеливая пистолет-пулемёт на Кристину, на второго форхильнорца и на меня. Голос с сильным южным акцентом, казалось, балансирует на краю паники. — Так, ладно. Эй, вы все! Никому не двигаться.

К этому моменту полиция вновь вернулась в вестибюль. Полицейские были и на балконе, двое вридов летали по Ротунде как безумные ангелы. Форхильнорец стоял по одну сторону от меня, Кристина — по другую, а труп Джея-Ди продолжал истекать кровью, заливая мраморный пол Ротунды, который становился блестящим.

— Сдавайся, — сказала Кутеру Кристина. — Неужели ты не видишь, что окружён?

— Заткнись! — взревел Кутер в ответ. Сейчас, без Джей-Ди, он был в явной растерянности. — Просто заткнись, чёрт тебя побери!

И тут, к моему изумлению, я услышал знакомый двухтональный сигнал. Голографический проектор, который, как всегда, лежал у меня в кармане, подал знак, что готов включиться.

Кутер укрылся под нависающим балконом; сейчас он не мог увидеть снайперов, что означало, что те тоже не могли увидеть его. Возникла проекция Холлус, совершенная — практически неотличимая от её настоящей. Кутер повернулся; он был в панике и, по-видимому, не заметил, что пропавшая было форхильнорка внезапно воссоединилась с нами.

— Кутер, — произнёс симулякр Холлус, смело выступая вперёд. — Меня зовут Холлус.

Кутер тут же нацелил на неё ствол, но пришелец продолжила сокращать дистанцию. Все мы начали отступать. Я видел, что офицеры в вестибюле были в замешательстве; сейчас Холлус, очевидно, загораживала для них Кутера.

— Ты ещё никого не застрелил, — произнесла Холлус. Её слова звучали, словно синхронные удары сердец. — Ты видел, что случилось с твоим сообщником; не дай этому же случиться и с тобой.

Я сделал жест руками, который, я надеялся, остальные смогут увидеть в темноте: я хотел, чтобы они разошлись подальше, держась как можно дальше от прямой, соединяющей Холлус и Кутера.

— Отдай мне оружие, — сказала Холлус. Сейчас она подошла к нему метра на четыре. — Брось его, и мы все выйдем отсюда живыми.

— Назад! — крикнул Кутер.

Холлус сделала ещё несколько шагов.

— Отдай мне оружие, — повторила она.

Кутер бешено замотал головой:

— Мы только хотели показать вам, пришельцам, что эти учёные говорят вам неправду.

— Я это понимаю, — сказала Холлус, подбираясь ещё на шаг ближе. — И с радостью тебя выслушаю. Просто отдай мне оружие.

— Я знаю, вы верите в Бога, — сказал Кутер. — Но вы ещё не спасли свою душу.

— Я выслушаю всё, что ты хочешь сказать, — заверила его Холлус, придвигаясь ещё ближе, — но только после того, как ты сложишь оружие.

— Заставь полицию убраться, — сказал Кутер.

— Они не уйдут.

Очередной шестиногий шажок в его сторону.

— Ближе не подходи, а то выстрелю! — крикнул Кутер.

— По правде, ты не хочешь никого застрелить, — сказала Холлус, делая ещё шаг. — И меньше всего — собрата по вере.

— Клянусь, я тебя убью.

— Нет, ты это не сделаешь, — ответила Холлус, придвигаясь ещё ближе.

— Держись от меня подальше! Я предупредил!

Шесть ног вновь пришли в движение.

— Господи, прости! — крикнул Кутер, и…

…И нажал на курок.

И пули вырвались из ствола…

И они впились в аватар Холлус…

И силовое поле, составляющее проекцию, замедлило пули, останавливая их все до единой, пока они не вылетели с задней стороны. Пули продолжили полёт по Ротунде, параболой пролетев ещё метра два, чтобы с лязгом осыпаться на каменный пол.

Симулякр шагнул вперёд, вытянул руку, сделанную из силового поля, и схватил оружие за дуло, которое наверняка раскалилось настолько, что ни одно существо из плоти и крови сейчас не могло бы его удержать.

Настоящая Холлус там, наверху, скорее всего, на третьем этаже, потянула руки на себя, и её аватар здесь, внизу, повторил её движение. И Кутер, изумлённый тем, что существо, которое он только что изрешетил пулями, осталось в живых, отпустил оружие. Симулякр развернулся и быстро отступил.

Полиция ворвалась в вестибюль, и…

Сейчас это было излишне. Абсолютно излишне.

Один из офицеров спустил курок.

И Кутера отбросило назад. От неожиданности его рот широко раскрылся идеальной буквой «о». Мужчина ударился об элемент стены и обрушился на пол. В темноте струйка крови напоминала клешню, пригвоздившую его к полу.

Голова Кутера упала щекой вниз.

И он отошёл в мир иной, на встречу с Создателем.

29

Полиция допрашивала нас с Кристиной несколько часов, но инопланетянам они позволили вернуться на материнский корабль немедленно, чтобы те могли обработать ранение Барбулкана. В конце концов мне пришлось взять такси до дома — тридцать долларов с чаевыми — и ещё два часа рассказывать Сюзан обо всём, что случилось.

— Боже мой, — снова и снова повторяла она. — Господи, да тебя же могли убить!

— Меня спасла Холлус. Она спасла всех нас.

— Если мне представится возможность, я обязательно обниму эту огромную паучиху, — с улыбкой заверила меня Сюзан.

Я тоже улыбнулся и поцеловал её. Но к этому времени я был совершенно вымотан, измучен донельзя. Перед глазами стояли тёмные пятна, голова кружилась.

— Прости, милая, — сказал я, — но сейчас мне просто необходимо вздремнуть.

Она кивнула. Ещё раз обменявшись поцелуем, мы направились в спальню.

Я проспал до 10 утра. Перестрелка произошла слишком поздно, чтобы попасть в утренние газеты, но Сюзан сказала, что и «Телевизионный завтрак», и «Утренняя Канада» осветили это событие. Сегодня она не пошла на работу, чтобы оказаться рядом, когда я проснусь. К тому времени, как я выбрался из постели, Рики уже был в школе.

Я кое-как сумел добраться до КМО к полудню. По счастью, поскольку это и правда был понедельник, музей был закрыт для посетителей, давая хозяйственному подразделению возможность прибраться; когда я появился в музее, они продолжали драить мраморный пол Ротунды. Тем временем Джонси и его сотрудники работали в зале имени Гарфилда Вестона, силясь спасти из разбитых вдребезги стендов всё, что только можно. Несколько палеонтологов вылетели из Смитсоновского музея, чтобы оказать посильную дружескую помощь; мы ждали их прибытия к концу дня.

Я добрался до своего кабинета и упал в кресло. Потирая виски, попытался отогнать головную боль, с которой проснулся. Вскоре после того, как я оказался за письменным столом, голографический проектор два раза пискнул, и в кабинете появился симулякр Холлус.

Я поднялся на ноги; при этом у меня застучало в висках.

— Как ты? — спросил я с искренним участием.

Инопланетянка качнула туловищем:

— Не очень. Плохо спала, хотя корабельный доктор дал мне успокоительное.

Я сочувственно кивнул:

— Мне тоже плохо спалось; выстрелы до сих пор отдаются в голове, — сказал я, нахмурился и сел. — Говорят, будет служебная проверка: по всей видимости, полицейским было совсем не обязательно убивать Кутера.

Стебельковые глаза Холлус качнулись особым образом; я ещё не видел такого движения:

— Моя симпатия к нему довольно-таки ограничена: он ранил Барбулкана и пытался убить меня, — сказала она. Немного помолчала и добавила: — Каков урон для окаменелостей из сланцев Бёрджесс?

Я печально покачал головой:

— Первые пять стендов были полностью уничтожены, считая тот, который вы сканировали.

При одной мысли об этой утрате к горлу подступала тошнота: мало того, что там были одни из самых важных окаменелостей в мире, так они ещё и принадлежали самым хорошо сохранившимся, невероятно чарующим созданиям, по внешнему виду, можно сказать, неземным. Их уничтожение было варварством, святотатством.

— Разумеется, окаменелости были застрахованы, — добавил я, — так что в КМО и Смитсоновский институт скоро начнут поступать серьёзные средства, но они не заменят сами образцы.

— В некотором смысле это удачно, — сказала Холлус. — Скорее всего, они начали расстреливать образцы с того стенда, который мы сканировали, потому что крышка была открыта. Сканирование частично прошло, поэтому как минимум некоторые из образцов можно будет восстановить. Я организую для вас реконструкцию.

Я кивнул, в душе твёрдо зная — неважно, насколько реалистично и аккуратно будет проведена реконструкция, её результат никогда не заменит оригиналов.

— Спасибо.

— Такая ужасная потеря, — сказала Холлус. — Ни на одной планете мне не доводилось видеть столь прекрасных окаменелостей. Они были настолько…

Холлус замерла, не закончив фразу, и её аватар застыл на месте. Словно настоящая Холлус, сейчас находящаяся на геостационарной орбите на борту корабля-матки, на что-то отвлеклась.

— Холлус? — позвал я, не слишком обеспокоенный; скорее всего, кто-то из её коллег всего-навсего задал ей вопрос.

— Минутку, — ответила она, и проекция снова пришла в движение. Я услышал несколько мелодий на форхильнорском языке — она о чём-то с кем-то переговаривалась, а затем аватар замер опять.

Я нетерпеливо вздохнул. Это ещё хуже, чем ожидание на линии: проклятая проекция занимала большую часть кабинета. Я взял со стола номер журнала — последний выпуск «Нью Сайентист»; копия для нашего отдела начинала свой путь с меня и затем спускалась всё ниже и ниже по служебной лестнице. Я только и успел, что открыть обложку, когда проекция Холлус вновь пришла в движение.

— Ужасные новости, — сказала она, выдав по слову из каждой речевой щели. Её голос звучал необычно слабо. — Я… Боже мой, это ужасные новости!

Я уронил журнал:

— Что такое?

Стебельки глаз Холлус раскачивались взад-вперёд:

— Нашему кораблю не нужно бороться с рассеянием света от атмосферы вашей планеты; даже в дневное время сенсоры «Мерелкаса» отлично видят звёзды. И одна из этих звёзд…

Я подался вперёд:

— Да? Что?

— Одна из этих звёзд только что стала превращаться в… ещё раз, как это называется? Когда массивная звезда взрывается?

— Сверхновая? — подсказал я.

— Да.

— Ух ты! — воскликнул я. Я всё ещё помнил возбуждение, охватившее планетарий в 1987 году, когда Иен Шелтон из Университета Торонто открыл сверхновую в Большом Магеллановом Облаке. — Вот это здорово!

— Это не здорово, — возразила Холлус. — Звезда, которая начала взрываться — альфа Ориона.

— Бетельгейзе? — спросил я. — Бетельгейзе начала превращаться в сверхновую?

— Именно.

— Ты уверена?

— Никаких сомнений, — сказала Холлус, и её двойной голос прозвучал довольно-таки нетвёрдо. — Она уже сияет в миллион раз ярче, чем обычно, и яркость продолжает нарастать.

— О господи, — сказал я. — Мне… мне нужно сообщить Дональду Чену. Он знает, кого оповестить. Есть какое-то центральное бюро для телеграмм по астрономии, или как оно там называется…

Я поднял трубку и набрал добавочный Чена. Он ответил после третьего звонка; ещё один — и включился бы автоответчик.

— Дон, это Томас Джерико, — сказал я. — Со мной Холлус, и она говорит, что Бетельгейзе только что превратилась в сверхновую.

В трубке на несколько секунд воцарилось молчание.

— Бетельгейзе — главный кандидат в сверхновые, то есть, была главным кандидатом, — наконец сказал он. — Но никто не знал точно, когда это случится.

Он ещё помолчал, а затем заговорил — с жаром, словно до него только сейчас что-то дошло:

— Холлус сказала, Бетельгейзе? Альфа Ориона?

— Да.

— Послушай, Холлус уверена? Абсолютно уверена?

— Да, она говорит, ошибки быть не может.

— Проклятье, — произнёс Чен в трубку, но не думаю, что при этом он обращался ко мне. — Вот чёрт!

— Что такое?

Голос Чена зазвучал напряжённо:

— Я просматривал данные по сверхновым, которые дала Холлус, в особенности обращая внимание на уровень гамма-излучения. По последней сверхновой, которая вспыхнула в 1987-м, у нас мало что было: она рванула до того, как у нас появились специализированные спутники с детекторами гамма-излучения. Спутниковую обсерваторию «Комптон» запустили только в 1991-м. Все наши данные по гамма-излучению сверхновой 1987А мы получили от спутника «Солар максимум», а он не был предназначен для внегалактических измерений.

— И что?

— А то, что сверхновые испускают куда больше гамма-лучей, чем мы думали; данные Холлус это доказывают.

— И что дальше? Что это означает? — не унимался я.

Я смотрел на Холлус, которая раскачивалась с огромной частотой; никогда не видел её в таком состоянии.

Чен глубоко вздохнул. Вздох, казалось, прошумел в трубке.

— Это означает, что наша атмосфера будет ионизована. Озоновый слой будет уничтожен, — объяснил он. И добавил: — Это означает, что мы все погибнем.

* * *

Рики Джерико находился за много километров от КМО на спортивной площадке школы имени Черчилля. Как раз шла середина полуторачасового перерыва на обед; некоторые из одноклассников Рики ушли обедать домой, но сам Рики поел в школе, в комнате, где детям разрешалось смотреть «Флинтстоунов» по каналу Си-Эф-Ти-Оу. Приговорив бутерброд с копчёной колбасой и яблоко, он вышел на покрытую травой площадку. Вокруг разгуливали учителя, которые разнимали драчунов, успокаивали малышей с ободранными коленками, в общем, занимались тем, чем положено заниматься учителям. Рики поднял голову. В небе что-то сверкало.

Мальчик подошёл к качелям и увидел свою учительницу. Потянув за юбку, спросил её:

— Мисс Коэн, что это?

Прикрыв глаза ладонью, она посмотрела, куда он показывал:

— Рики, это просто самолёт.

Рики Джерико был не из тех, кто с лёгким сердцем перечил учителям. Но сейчас он замотал головой:

— Нет, это не самолёт. Не может быть самолётом. Оно не движется.

* * *

Мои мысли вертелись словно белки в колесе, а внутренности сжались в тугой узел. Занимался новый день, и не просто в Торонто, а во всём Млечном Пути. Если на то пошло, даже наблюдатели из очень далёких галактик не упустят яркую вспышку, когда пройдёт достаточно времени, чтобы свет до них добрался. Это не умещалось в голове: Бетельгейзе действительно вспыхнула сверхновой!

Я нажал кнопку громкой связи, и Чен с Холлус стали общаться напрямую, время от времени отвлекаясь на то, чтобы ответить на мои беспокойные вопросы. Как я понял, происходило вот что: во всех активных звёздах водород и гелий участвуют в реакциях ядерного синтеза, в которых получаются всё более и более тяжёлые элементы. Но, если звезда обладает достаточно большой массой, реакции ядерного синтеза оканчиваются на железе: если идти дальше, энергия начинает поглощаться, а не выделяться. Поэтому железное ядро начинает расти. Звезда становится слишком плотной, направленное вовне взрывное давление ядерных реакций больше не в силах противостоять собственной громадной гравитации звезды. Её ядро схлопывается, превращаясь в вырожденную материю — атомные ядра сближаются вплотную. Получается шар диаметром лишь двадцать километров, с массой во много раз больше солнечной. И когда водород и гелий с внешних слоёв звезды внезапно ударяют об эту новую твёрдую поверхность, они моментально сливаются в реакции. Термоядерный взрыв и ударная волна от этого столкновения вырываются наружу, с неимоверной мощью сбрасывая в пространство газовую оболочку звезды и высвобождая неподдающийся воображению вихрь из радиоволн, света, тепла, рентгеновского излучения, космических лучей и нейтрино — смертельную смесь, раскидывающуюся во все стороны. Получается расширяющаяся со скоростью света сфера смерти и уничтожения, ярче всех остальных звёзд в галактике вместе взятых: это и есть сверхновая.

И сейчас, очевидно, с Бетельгейзе происходило именно это. Её диаметр расширялся с неимоверной скоростью; через несколько дней она станет больше, чем вся Солнечная система.

Какое-то время Земля будет вне опасности: наша атмосфера поначалу защитит нас, не давая опасному излучению достичь поверхности. Но скоро излучения станет больше. Гораздо больше.

Я включил радио на новостной канал Си-Эф-Ти-А. По мере того, как новости по радио и телевидению становились достоянием гласности, некоторые люди поспешили укрыться в убежищах и шахтах. Это им ничего не давало. Конец света приближался — и он обещал быть оглушительным.

Форхильнорцы и вриды, которые сейчас находились у Земли, возможно, с несколькими пассажирами-людьми, могли спастись — пускай на какое-то время; корабль можно было переместить по орбите так, чтобы между ним и Бетельгейзе оказалась планета, щит из камня и железа толщиной почти в тринадцать тысяч километров. Но им никоим образом не обогнать ширящуюся сферу смерти: чтобы приблизиться к световой скорости, кораблю «Мерелкас» понадобится целый год.

Но даже если корабль мог уцелеть, планеты форхильнорцев и вридов были обречены; в скором времени им предстояло встретиться лицом к лицу с той же катастрофой, с той же бедой. По сравнению с нею астероиды, ударившие шестьдесят пять миллионов лет назад по третьей планете Солнечной системы, по третьей планете Беты Гидры и второй планете Дельты Павлина, были несерьёзными, поверхностными ранениями, от которых экосистемы планет оправились за считанные десятилетия.

На этот раз восстановления не будет. Грядёт шестое массовое вымирание, которое равным образом затронет все три планеты. И уже неважно было, где зародилась жизнь в Солнечной системе — на Земле или на Марсе, действительно ли она появлялась на планете форхильнорцев множество раз и знают ли вриды о том, что шестое вымирание уже начинается.

Потому что это также станет последним Великим вымиранием, заключительной главой, полным обнулением и финалом для великой игры «Жизнь».

30

Что делать в последние моменты жизни? В отличие от большинства из шести миллиардов человеческих существ, только что получивших смертный приговор, я к смерти готовился. Но я ожидал, что она подойдёт к концу более размеренно и неторопливо — я буду лежать в больничной палате, рядом со мною будут Сюзан, может быть, мой братец Билл, некоторые из друзей и даже, быть может, храбрый малыш Рики.

Но взрыв Бетельгейзе оказался совершенно неожиданным; мы понятия не имели, что он произойдёт. О да, как Холлус уже говорила, мы знали — в конце концов Бетельгейзе предстояло вспыхнуть сверхновой, но не было никаких причин ожидать, что это случится прямо сейчас.

Как сказали по радио, подземка Торонто уже была забита битком. Люди спускались на станции, забивались в вагоны, надеясь, что слой грунта их защитит. Они отказывались выходить из вагонов даже на конечных станциях.

И дороги в окрестностях КМО уже превратились в парковки — в абсолютно недвижимую, мёртвую пробку. Сейчас я хотел оказаться с семьёй не меньше всех остальных, но не видел для этого никакой возможности. Я раз за разом набирал рабочий номер Сюзан, но ответом были короткие гудки.

Разумеется, смерть придёт не сразу. Пройдут недели, а может, и месяцы, прежде чем наступит крах экосистемы. Сейчас озоновый слой планеты по-прежнему защищал нас от фотонов высоких энергий, а мешанина из неповоротливых заряженных частиц, летящих медленнее скорости света, до нас ещё не добралась. Но уже совсем скоро удары Бетельгейзе покончат с озоновым слоем, после чего жёсткая радиация и от взрывающейся звезды, и от нашего же Солнца достигнет поверхности и примется разрушать живые ткани. Без сомнения, мы с семьёй ещё встретимся до того, как настанет конец. Но, похоже, проекции инопланетянки на какое-то время предстояло оставаться моей единственной компанией.

Первые стадии взрыва Бетельгейзе уже нарушили спутниковые системы дальней телефонной связи, так что мне вряд ли следовало удивляться, что аватар периодически появлялся и исчезал: электромагнитная какофония из созвездия Ориона нарушала связь между реальной Холлус на орбите над Эквадором и её голографической проекцией здесь, в Торонто.

— Мне бы хотелось быть с Сюзан, — сказал я, глядя на инопланетянку по другую сторону стола, заваленного незаконченными делами.

К моему изумлению, Холлус повысила голос — до сих пор мне этого слышать не доводилось:

— Ты, по крайней мере, ещё повидаешься с семьёй. Ты думаешь, ты вдали от дома? Я даже не могу связаться с детьми. Раз Бетельгейзе так мощно ударила по Земле, она ударит и по третьей планете Беты Гидры. Я даже не могу попрощаться с Кассольдом и Пильдон по радио; мало того, что слишком много помех, так сигналу ещё и идти до них двадцать четыре года!

— Прости, — вымолвил я. — Я ляпнул не подумав.

— Да уж, это точно, — огрызнулась она, так что голографическая капелька слюны вылетела из левой речевой щели. Но уже через мгновение Холлус, казалось, немного успокоилась. — Прошу прощения. Просто… я так люблю своих детей. Знать, что они… что весь мой народ… умирают…

Я посмотрел на своего друга. Она находилась в отрыве от дома уже так давно — на долгие годы она выпала, отстала от происходящего на родной планете. Её сын и дочь были взрослыми, когда Холлус отправилась в великий вояж по восьми звёздным системам, но сейчас — сейчас они, скорее всего, были уже в возрасте, быть может, биологически даже старше самой Холлус: ведь большую часть пути та проделала на релятивистских скоростях.

Но, если подумать, даже это ещё не самое худшее. Бетельгейзе — звезда северного неба, а Бета Гидры светит в небе южного полушария. Это значит, что Земля расположена между этими звёздами. Пройдут годы, прежде чем вспышку Бетельгейзе заметят на третьей планете Беты Гидры — но нет никакой возможности выслать им предупреждение; ничто не могло достичь планеты форхильнорцев быстрее, чем сердитые фотоны с Бетельгейзе, уже вылетевшие в ту сторону.

Холлус явно прилагала усилия, чтобы вернуть себе выдержку.

— Пойдём, — сказала она наконец, качнув туловищем медленно, сознательно. — Почему бы не выйти на улицу и не полюбоваться зрелищем?

И мы пошли — проехали на лифте до цокольного этажа и вышли через служебный вход, очутившись на том же бетонном пятачке, где челнок Холлус приземлился в первый раз.

Насколько я понял, форхильнорка и её коллеги сейчас действительно переводили корабль в максимально безопасное положение. Но её проекция стояла рядом со мной перед зданием музея, в тени купола покинутого планетария, и смотрела в небо. Даже большинство прохожих сейчас смотрели больше на голубой небосвод, чем на странного паукообразного пришельца.

Бетельгейзе было отчётливо видно по ту сторону улицы, в направлении Квинс-парка; она висела градусах в тридцати над горизонтом, если смотреть на юго-восток. Было не по себе видеть звезду, ярко горящую при свете дня. Я попытался представить, как должно выглядеть созвездие Орион на голубом небе, но понятия не имел, как оно сориентировано в течение дня.

Из музея нескончаемым потоком выходили прочие сотрудники и посетители. Они присоединялись к толпе, сгрудившейся по эту сторону дороги. И несколько минут спустя из служебного выхода появился астроном Дональд Чен — живой мертвец, который направился к нам, живым мертвецам не хуже него.

Разумеется, орбитальный телескоп «Хаббл» тут же нацелили на Бетельгейзе. Ещё лучшие кадры были получены космическим кораблём Холлус, «Мерелкасом». Их передали на Землю, чтобы все желающие могли их увидеть. Даже до того, как звезда начала увеличиваться в размерах, телескопы корабля-матки разрешали Бетельгейзе как красный диск с рябью холодных пятен и крапинками горячих конвективных зон, и всё это было погружено во впечатляющую красную корону.

Но сейчас эту призрачную внешнюю атмосферу сдуло феноменальным взрывом, а сама звезда стремительно расширялась, многократно превысив свой обычный диаметр — впрочем, поскольку Бетельгейзе до последнего времени была переменной звездой, сложно сказать наверняка, каков для неё нормальный диаметр. Неважно — никогда раньше она не достигала таких пропорций. Жёлто-белый шар перегретого газа, смертоносной плазмы, разлетался от диска, распространяясь во все стороны разом.

При свете дня, с поверхности планеты, всё, что мы видели — яркую точку света, сверкающую и мерцающую.

Но телескопы космического корабля показали больше.

Гораздо, гораздо больше.

Они показали, как звезду сотряс ещё один мощный взрыв — на самом деле, от него она даже слегка сдвинулась в поле зрения телескопа, — который вышвырнул в пространство ещё больше плазмы.

А затем на небольшом расстоянии от правого края звезды появилось нечто вроде вертикального разрыва — с рваными краями, обрамлёнными с обеих сторон пронизывающим бело-синим заревом. Разрыв расширялся, края его становились всё более неровными, и тут…

…И тут нечто более тёмное, чем сам космос, начало течь из этого разрыва, изливаясь в пространство. Это нечто было вязким — словно смола, медленно натекающая извне, с обратной стороны, но…

Но, разумеется, здесь и не пахло «обратной стороной» — в ткани Вселенной не было и не могло быть дыр; нельзя схватить пространство и содрать с него кожуру. Вселенная по определению включает саму себя. И если источник черноты находился внутри Вселенной, значит, этот разрыв должен был быть туннелем, «кротовой норой», изгибом пространства, звёздными вратами, порталом — в общем, чем-то таким, что напрямую соединяет две точки космоса.

Чёрная масса продолжала изливаться в пространство. У неё были чётко очерченные края; когда её периметр закрывал звёзды, те гасли, становясь невидимыми. Если предположить, что источник черноты располагался вблизи Бетельгейзе, он должен был быть громадным. Должно быть, разрыв был больше сотни миллионов километров в длину, а вытекающий из него объект — ещё в несколько раз больше. Конечно, в силу того, что это нечто было абсолютно, совершенно чёрным, не излучающим и не отражающим никакого света, у него не было спектра, который можно было бы проанализировать на эффект Доплера. Кроме того, не было простого способа произвести измерение параллакса, чтобы точно определить расстояние до этого объекта.

Довольно скоро из разрыва вытекла вся масса. По строению она напоминала лапу — центральная капля с шестью явными отростками. Как только процесс завершился, разрыв в пространстве закрылся и исчез.

Сейчас умирающая Бетельгейзе сжималась ещё раз, схлопываясь вовнутрь. То, что происходило до сих пор, было лишь прелюдией, пояснил Дональд Чен. Когда падающий газ повторно обрушится на железное ядро, звезда рванёт по-настоящему, вспыхнув настолько ярко, что даже нам, на расстоянии четырёхсот световых лет, не стоит смотреть на вспышку невооружённым глазом.

Сейчас чёрный объект двигался по небосводу, перекатываясь наподобие колеса со спицами, словно… да нет, не может быть!.. словно отталкиваясь от самой ткани пространства шестью отростками. Объект двигался в направлении съёживающегося диска Бетельгейзе. Общий вид было непросто получить; лишь после того, как один из чёрных отростков коснулся, а затем закрыл собою край сверхновой, стало ясно, что расстояние от Земли до чёрного нечто меньше, чем до Бетельгейзе.

По мере того, как на заднем плане сверхновая съёживалась, чернота продолжала заполнять промежуток между «здесь» и «там», в скором времени полностью заслонив собою Бетельгейзе. С земли это выглядело так, словно невыносимо яркая звезда просто исчезла; у Солнца на дневном небе больше не было соперников. Однако в телескопы «Мерелкаса» чёрная масса оставалась чётко различимой — многорукая капля на фоне звёздных россыпей. А затем…

А затем Бетельгейзе, должно быть, сделала то, что предсказал Чен, — она рванула за чёрной стеной, выделяя энергии больше, чем сотня миллиардов солнц. Для планет по ту сторону громадная звезда должна была ослепительно вспыхнуть во всей безумной ярости, обжигая теплом, взрывая эфир взвизгами радиоволн. Ну а с точки зрения Земли…

С точки зрения Земли всё было совершенно незаметно. Тем не менее чёрная капля, казалось, качнулась в нашу сторону, словно её толкнуло с той стороны. При этом центральное пятно расширилось, заполняя поле зрения телескопов. Между тем шесть отростков качнулись в обратную сторону, словно щупальца кальмара, плывущего головой вперёд.

Что бы этот объект собой ни представлял, он принял всю мощь взрыва на себя, прикрыв Землю — и, скорее всего, заодно планеты форхильнорцев и вридов — от вспышки излучения, которая грозила уничтожить озоновый слой на каждой из наших планет.

Стоя на площадке перед КМО, мы не знали, что происходит — пока ещё не знали. Но мало-помалу забрезжило понимание — в отличие от сверхновой, которая была не видна. Три наши планеты каким-то чудом были спасены.

Жизнь пойдёт дальше. Невероятно, просто непостижимо — но жизнь пойдёт дальше!

По крайней мере для некоторых.

31

Этим вечером я всё-таки сумел добраться домой; толпы, запрудившие метро, получили весточку о том, что катастрофы каким-то образом удалось избежать. К восьми часам я сумел втиснуться в битком забитый вагон поезда, ехавший на юг, в сторону станции «Юнион». Я решил ехать, пусть и без шансов на сидячее место. Мне не терпелось увидеть Сюзан, увидеть Рики.

Сюзан обняла меня крепко, до боли. Рики тоже меня обнял, и мы уселись на диван; сын сидел у меня на коленях, и мы снова обнимались всей семьёй.

В конце концов мы с Сюзан уложили ребёнка в постель. Я поцеловал его, пожелав спокойной ночи моему малышу, сыну, которого любил всем сердцем. Он был слишком юн, чтобы понять, что сегодня произошло, — как и многое из того, что навалилось на него в последнее время.

Сюзан и я вновь очутились на диване и в 22:00 смотрели по телевизору видеоряд, полученный телескопами «Мерелкаса» и переданный в качестве события дня по национальному телеканалу. Рассказывая об опасности, с которой сегодня столкнулась Земля, Питер Мэнсбридж выглядел суровее обычного. После космических панорам к нему в студии присоединился Дональд Чен — телестанция Си-Би-Си располагалась недалеко от музея, — чтобы объяснить детали случившегося и подтвердить, что чёрная аномалия (именно этим словом воспользовался Дон) по-прежнему располагается между Землёй и Бетельгейзе, защищая нас.

Мэнсбридж подвёл итоги интервью словами: «Бывает, нам просто улыбается удача. — И, повернувшись к камере, сказал: — Из других новостей…»

Но других новостей не было — никаких, которые бы имели хоть какое-то значение, никаких, которые бы могли сравниться с тем, что произошло днём.

«Бывает, нам просто улыбается удача», — сказал Мэнсбридж. Одной рукой я обнял Сюзан, притянул к себе, почувствовал теплоту её тела, вдохнул аромат шампуня. Мои мысли сейчас были о ней — и на сей раз не о том, сколько времени нам отпущено, а о тех восхитительных моментах, которые были в прошлом.

Мэнсбридж был прав. Иногда нам просто улыбается удача.

* * *

Следующим утром, когда я ехал в музей на метро, меня осенило; на меня буквально снизошло озарение.

Оказавшись в кабинете, я принялся нетерпеливо ожидать появления Холлус. Мне пришлось прождать больше часа, и всё это время я просидел как на иголках.

— Доброе утро, Том, — сказала инопланетянка. — Я хочу извиниться за резкость вчерашних слов. Они были…

— Ерунда, не переживай. Все мы становимся не в себе, когда впервые понимаем, что можем умереть, — сказал я. И без всякой паузы, не давая ей обрести контроль над разговором, продолжил: — В общем, забудь. Но послушай, сегодня утром, когда ехал с людьми в подземке, я кое-что понял. Как насчёт того ковчега? Корабля, который отправили к Бетельгейзе обитатели Грумбриджа 1618?

— Ковчег наверняка испарился, — ответила Холлус. Её голос прозвучал печально. — На это хватило бы даже первой вспышки умирающей звезды.

— Нет, — возразил я и покачал головой, всё ещё потрясённый масштабами. — Нет, всё было совсем иначе. Чёрт возьми, я мог бы и раньше это понять — как и Он!

— Кто? — не поняла Холлус.

Этот вопрос я оставил без ответа — пока что.

— Обитатели Грумбриджа не покинули планету, — уверенно произнёс я. — Как и остальные, они перешли в виртуальную реальность.

— На их планете мы не обнаружили предостерегающих меток ландшафта. И потом, зачем им направлять к Бетельгейзе корабль? Ты предполагаешь, на нём летела отдельная группа — те, кто не желал перехода?

— Никто не стал бы лететь к Бетельгейзе, чтобы поселиться с нею рядом; ты же сама говорила, что звезда для этого не подходит. И четыреста световых лет — ужасно долгий путь лишь для того, чтобы совершить гравитационный маневр. Нет, я уверен — на корабле, след которого вы увидели, не было ни команды, ни пассажиров; все жители Грумбриджа по-прежнему находятся на своей планете, погружённые в мир виртуальной реальности. Нет, они выслали к Бетельгейзе автоматический корабль с каким-то катализатором — чем-то, что может запустить взрыв сверхновой.

Стебельковые глаза Холлус замерли:

— Запустить? Но зачем?

У меня кружилась голова; эти мысли едва в ней умещались. Я посмотрел на форхильнорку:

— Чтобы стерилизовать все планеты в этой части галактики, — объяснил я. — Чтобы уничтожить жизнь подчистую. Если хочешь укрыть под землёй компьютеры и перенести в них своё сознание — что для тебя страшнее всего? Разумеется, что придёт кто-то и раскопает компьютеры, повредит их — случайно или намеренно. На тех планетах, которые вы посетили, жители создавали ландшафтные метки, предостерегающие от попыток вскрыть то, что спрятано в глубине. Но на Грумбридже они посчитали это недостаточным. Они постарались сделать так, чтобы никто — даже с близлежащих звёзд — не смог прилететь к ним и вмешаться в их жизнь. Они знали, что Бетельгейзе — крупнейшая звезда в этой части Галактики — в конце концов вспыхнет сверхновой, и решили на несколько тысячелетий поторопить события. Направили к ней какой-то катализатор, бомбу — в общем, устройство, которое должно было вызвать по прилёту вспышку сверхновой.

И, помолчав, добавил:

— Если подумать — фактически, потому-то вы до сих пор могли наблюдать термоядерный выхлоп их корабля, несмотря на то, что он уже преодолел чуть ли не весь путь до Бетельгейзе. Разумеется, он и не собирался тормозить: полёт не предполагал торможения. Вместо этого корабль угодил прямиком в звезду, детонировав сверхновую.

— Это… Это чудовищно. Это совершенно с одной стороны.

— Чертовски верно. Конечно, обитатели Грумбриджа могли не знать наверняка, что где-то ещё есть какие-то формы жизни. В конце концов, они развивались в изоляции — ты сказала, их ковчег путешествовал пять тысяч лет. Они могли посчитать свой поступок разумной предосторожностью, не зная наверняка, что уничтожают какие-то другие цивилизации, — сказал я. — Или, может быть, им было на это наплевать. Может, они считали себя богоизбранным народом и полагали, что Бог разместил Бетельгейзе там, где она есть, специально, чтобы они смогли ею воспользоваться.

— Может, они и правда в это верили. Но ты знаешь, что это неправда.

Она была права: я это знал. Я увидел дымящийся ствол. Я увидел доказательство, достаточно убедительное даже для меня. Я глубоко вдохнул, стараясь успокоиться, стараясь привести в порядок путаницу мыслей в голове. Конечно, я мог увидеть нечто такое, что могла сделать продвинутая раса; это мог быть искусственный отражатель для новых звёзд; это могло быть…

Но, рано или поздно, принятие простейшей теории неизбежно — теории, которая предполагает минимум новых элементов. Рано или поздно приходит пора остановиться, перестать требовать для ответа на этот вопрос — из всех прочих — доказательств ещё более убедительных. Рано или поздно — может быть, в самом конце жизни — приходится быть честным с самим собой. И тогда стены твоего мирка рушатся, погребая тебя под обломками.

— Ты хочешь, чтобы я сказал это вслух? — спросил я, слегка пожимая плечами, — словно идея была свитером, который нужно немного поправить, чтобы он сел как надо. — Да, это был Бог; это был Создатель.

И я умолк, позволяя словам повиснуть в воздухе, раздумывая, хочу ли я взять их обратно.

Но я не хотел.

— Несколько месяцев назад ты, Холлус, сказала, что считаешь Бога существом, каким-то образом пережившим предыдущее Великое сжатие, каким-то образом продолжившее существование с предыдущего цикла. Если это так, тогда он и в самом деле часть космоса. Или, если он до сих пор не был частью космоса, может быть, у него есть способность становиться… как там говорят теологи?.. воплощаться в таковую. Бог принял физическую форму и встал на пути между взрывающейся звездой и нашими планетами.

И сейчас меня осенило новой мыслью:

— Кстати, это происходит не впервые! Помнишь ту сверхновую 1320-го нашей эры, из созвездия Парус? Она была почти столь же близка, как и Бетельгейзе. Её останки сейчас видны, но никто не видел самой вспышки — ни китайцы на Земле, ни остальные народы здесь, на вашей планете или на планете вридов. Эта сущность вмешалась и тогда, прикрыв нас от излучения сверхновой. Ты сама сказала это, когда речь зашла о Боге в наш первый разговор: скорость образования сверхновых должна быть тщательно сбалансирована. Что же, если ты не можешь или не хочешь предотвращать вспышки сверхновых, тебе остаётся от них прикрывать.

Стебельковые глаза Холлус сблизились. Казалось, её тело понемногу опускается, словно шесть ног с трудом выдерживают вес. Бесспорно, мысль о том, что это существо и есть Бог, посетила её раньше, чем меня, но Холлус сейчас только задумалась о том, что это может значить применительно к сверхновой из Паруса.

— Бог не просто вызывает массовые вымирания. Ещё он рутинно их предотвращает, когда это отвечает его цели, — сказала она.

— Невероятно, правда? — сказал я, чувствуя в себе такую слабость, которую сейчас видимо проявляла и Холлус.

— Может, нам стоит полететь к нему, — сказала она. — Раз мы сейчас знаем, где находится Бог, может, нам стоит к нему слетать.

Идея была грандиозна. Моё сердце вновь забилось в груди кувалдой.

— Но… но ведь мы же увидели, что происходило у Бетельгейзе больше четырёхсот лет назад, — сказал я. — И у вашего корабля на полёт туда тоже уйдёт никак не меньше четырёхсот лет. С какой стати Богу задерживаться там на тысячелетие?

— Типичное время жизни для форхильнорца — примерно сотня лет, грубо говоря, пятьдесят миллионов минут, — пояснила Холлус. — Бог, предположительно, имеет возраст не меньше возраста вселенной, который составляет 13,9 миллиардов лет; тысяча лет для него то же, что четыре минуты для одного из нас.

— Всё равно, он не стал бы тратить время, поджидая нас.

— Может и не стал бы. Или, быть может, он знал, что за его действиями будут наблюдать, что они привлекут наше внимание. Может, он сделает так, чтобы снова оказаться там — в том единственном месте, где мы точно знаем, что он был — для встречи в подходящее время. В промежутке он может отправиться куда-то по своим делам, а затем вернуться. Похоже, он довольно мобилен; скорее всего, если бы он знал, что ковчег с Грумбриджа детонирует Бетельгейзе, он бы просто уничтожил корабль в пути. Но стоило начаться взрыву, как он появился в центре событий довольно быстро — и может вернуться туда так же быстро, когда мы туда доберёмся.

— Если он хочет встречи с нами. Это большое «если», Холлус!

— Без сомнения. Но наша команда уже готовится к полёту на встречу с Богом; это лучшая возможность, и потому нам не остаётся ничего другого, кроме как попытаться, — сказала Холлус. Её глаза были прикованы ко мне. — Приглашаю тебя полететь с нами.

Сердце забилось ещё чаще, чем раньше. Нет, это не может быть правдой!

— У меня почти не осталось времени, — мягко заметил я.

— «Мерелкас» может разогнаться почти до скорости света меньше чем за год. После этого большую часть расстояния мы преодолеем за очень малое субъективное время. Конечно, после этого нам понадобится ещё год для торможения, но мы можем добраться до Бетельгейзе чуть больше чем за два года нашего времени.

— У меня нет двух лет.

— Нет, — согласилась она. — Если ты будешь бодрствовать. Но, помнится, я говорила тебе, что вриды путешествуют в анабиозе; мы можем погрузить в анабиоз и тебя — разморозим только тогда, когда достигнем цели.

В глазах у меня потемнело. Предложение было невероятно чарующим — соблазнительным, непостижимым подарком.

Кроме того…

Кроме того, а не мог бы Холлус заморозить меня до тех пор, пока…

— А вы можете заморозить меня навсегда? — спросил я. — Рано или поздно лекарство от рака всё равно разработают, и…

— Прости, но нет, — сказала она. — Тело всё равно деградирует, даже в этом состоянии; хотя на промежутках до четырёх лет технология не опаснее общей анестезии, нам никогда не удавалось успешно оживить ни одного из тех, кто провёл в анабиозе больше десяти лет. Это удобный способ путешествовать в пространстве, но не вперёд во времени.

Что же, я никогда не представлял себя лежащим в криокамере, наподобие Уолта Диснея. Всё равно — возможность отправиться в путешествие с Холлус, улететь на борту «Мерелкаса», чтобы увидеть могущественную сущность, которая и правда может оказаться Богом… это потрясающая возможность, просто невероятная!

И я внезапно осознал, что для Сюзан и Рики это может оказаться лучшим исходом: они будут избавлены от агонии последних месяцев моей жизни.

Я ответил Холлус, что мне нужно об этом подумать, нужно обсудить вопрос с семьёй. Такая заманчивая перспектива, столь щедрое предложение… но принять во внимание следовало многое.

Раньше я сказал, что Кутер направился на встречу с Создателем, — но на самом деле я в это не верил. Кутер просто умер.

В отличие от него я, быть может, и правда повстречаю Создателя… ещё при жизни.

32

— Холлус предложил мне полететь с ними, к следующей цели, — сказал я Сюзан вечером, по возвращении домой.

Мы сидели на диване в гостиной.

— К Альфе Центавра? — спросила она.

Планировалось, что эта звезда и была следующей, и последней, остановкой «Мерелкаса» в его грандиозном вояже перед возвращением к Дельте Павлина и затем Бете Гидры.

— Нет, у них поменялись планы. Вместо этого они летят к Бетельгейзе — хотят увидеть, что там.

Сюзан помолчала.

— Я правильно помню? В «Глоб» писали, что Бетельгейзе в 400 световых годах?

Я кивнул.

— Значит, ты не сможешь вернуться, пока не пройдёт тысяча лет?

— С точки зрения земных наблюдателей — да.

Она ещё помолчала. Когда молчание стало тягостным, я решил его прервать:

— Понимаешь, на середине пути корабль должен будет развернуться, чтобы термоядерный выхлоп был направлен к Бетельгейзе. Поэтому через 250 лет та… сущность… увидит яркий свет и поймёт, что кто-то приближается. Холлус надеется, что он — оно — останется на месте, чтобы подождать нашего прибытия. Или даже полетит навстречу.

— Сущность?

С нею я не мог заставить себя произнести правильное слово.

— Сущность, которая заслонила нас от Бетельгейзе.

— Ты считаешь, что это Бог, — просто сказала Сюзан.

Она знала Библию. Она неделю за неделей слушала мои рассуждения за ужином — о том, что было в самом начале, о причинах и следствиях, о фундаментальных константах и разумном замысле. В любом случае, я не так часто употреблял слово на букву «Б» — по крайней мере, в её присутствии. Оно всегда значило для неё гораздо больше, чем для меня, — а потому я сохранял дистанцию, научную отстранённость. Но она знала. Знала.

Я слегка пожал плечами.

— Возможно.

— Бог, — твёрдо повторила Сюзан, не оставляя места для недоговорённости. — И у тебя появился шанс Его увидеть.

Она посмотрела на меня, склонив голову набок:

— Они берут с Земли ещё кого-то?

— Да, несколько… э-э-э… индивидуумов, — ответил я и попытался припомнить весь список: — Женщину из Западной Виргинии, с тяжёлой формой шизофрении. Горную гориллу из Бурунди. Очень-очень старого китайца. — Я пожал плечами. — Ещё несколько человек, сдружившихся с другими инопланетянами. Все до одного немедленно согласились.

Сюзан посмотрела на меня, сохраняя на лице нейтральное выражение:

— Ты хочешь лететь?

Да, подумал я. Об этом кричало всё моё существо. И пусть я разрывался от желания провести с Рики как можно больше времени, я бы предпочёл, чтобы он запомнил меня более-менее здоровым, способным передвигаться самостоятельно, достаточно сильным, чтобы его поднять. Я кивнул, не полагаясь на голос.

— У тебя сын, — сказала Сюзан.

— Я знаю, — мягко ответил я.

— И жена.

— Знаю.

— Мы… мы не хотим тебя потерять.

— Но в любом случае потеряете. Очень, очень скоро — вы меня потеряете, — сказал я как можно нежнее.

Мы помолчали. В голове бурлил водоворот мыслей.

Я и Сюзан — мы знали друг друга с университетской скамьи, ещё в 1960-е. Мы какое-то время встречались, но затем я уехал — направился в Штаты, пытаясь поймать мечту. Тогда Сюзан не встала у меня на пути.

И вот, сейчас, у меня появилась другая мечта.

Но сейчас всё было иначе — в несопоставимых масштабах.

Сейчас мы были женаты. У нас был ребёнок.

Если бы в расчёт нужно было принять только это, ответ был бы очевиден. Будь я здоров, чувствуй себя хорошо — я бы ни за что на свете не стал задумываться о том, чтобы покинуть Сюзан и Рики. Не стал бы — даже гипотетически.

Но я не был здоров.

Я не чувствовал себя хорошо. И, конечно, она это понимала.

Мы поженились в церкви, потому что на этом настояла Сюзан, и мы произнесли традиционные слова верности, в том числе «Пока смерть не разлучит нас». Конечно, никто из тех, кто произносит в церкви эти слова, даже не задумывается о раке; никто не ждёт, что этот проклятое создание с клешнями ворвётся в их жизнь, принося с собою мучения и горе.

— Давай подумаем ещё немного, — предложил я. — «Мерелкас» вылетает через три дня.

Сюзан еле заметно кивнула.

* * *

— Холлус, — обратился я к инопланетянке на следующий день, в своём кабинете. — Я знаю, ты и ваша команда, должно быть, очень заняты, но…

— Да, ещё как. Прежде чем мы отправимся к Бетельгейзе, нужно провести большие приготовления. Кроме того, у нас на борту бушуют моральные споры.

— О чём?

— Мы верим, что ты прав: жители третьей планеты Грумбриджа 1618 действительно попытались стерилизовать эту часть Галактики. Ни форхильнорцы, ни вриды никогда бы о таком не подумали; прошу прощения за резкость, но это деяние настолько варварское, что это могло прийти в голову только людям — или, очевидно, обитателям Грумбриджа. И теперь мы спорим, стоит ли оповещать об этом наши родные планеты — стоит ли дать им понять, чего попытались добиться существа с Грумбриджа.

— Это кажется довольно разумным, — заметил я. — Почему бы не сообщить?

— Вриды в целом раса миролюбивая — но наш народ, как я уже говорил, — он… э-э-э… страстный. Да, пожалуй, это подходящее слово. Многие форхильнорцы наверняка захотят ответить на эту попытку уничтожения. Грумбридж 1618 лишь в тридцати девяти световых годах от Беты Гидры; мы могли бы легко направить туда корабли. К несчастью, жители планеты не оставили ландшафтных меток — а потому, реши мы наверняка уничтожить их обитателей, нам пришлось бы уничтожить всю планету, а не просто её часть. Обитатели Грумбриджа так и не разработали технологию ультрамощного термоядерного синтеза, доступную нашей расе; в противном случае их бомба добралась бы до Бетельгейзе гораздо быстрее. А эта технология даёт нам возможность уничтожить планету целиком.

— Ничего себе! — сказал я. — Вот это — настоящая моральная дилемма. Так вы сообщите своим планетам?

— Это ещё не решено.

— Вриды — великие специалисты по этике. Так что на этот счёт думают они?

Холлус ответил не сразу.

— Они предлагают нам воспользоваться термоядерным выхлопом «Мерелкаса», чтобы стерилизовать третью планету Бету Гидры.

— Родную планету форхильнорцев?

— Да.

— О господи! А почему?

— Они не объяснили до конца, но мне кажется, что в них говорит… — как ты говорил? — ирония. Раз мы хотим уничтожить тех, кто был, или мог быть, угрозой нашему существованию, тогда мы ничем не лучше жителей Грумбриджа, — сказала Холлус и помолчала. — Но я не хотела тебя этим нагружать. Ты хотел меня о чём-то попросить?

— Ну, в сравнении с тем, что рассказала ты, моя проблема кажется пустяковой.

— Пустяковой?

— Незначительной. В общем, я бы хотел поговорить с вридом. У меня возникла морально-этическая проблема, которую я не могу разрешить.

Покрытые прозрачным кристаллом глаза Холлус уставились на меня.

— Насчёт того, лететь тебе с нами к Бетельгейзе или нет?

Я кивнул.

— Наш друг Т-кна сейчас занят ежедневными попытками наладить контакт с Богом, но через час он освободится. Если к тому времени ты перенесёшь проектор в более просторное помещение, я попрошу его составить нам компанию.

* * *

Разумеется, остальные пришли к тому же выводу, что и я: сущность, которую Дональд Чен нейтрально назвал «аномалией», и о которой Питер Мэнсбридж элегантно отозвался как об «удаче», людям всей планеты объявили доказательством божественного вмешательства. И, конечно, люди придали этому своё толкование: то, что я назвал «дымящимся стволом», многие называли чудом.

Тем не менее это было мнением меньшинства — ведь большинство жителей планеты ничего не знали о сверхновой, а из тех, кто слышал, в частности, большой процент мусульманского населения, многие не доверяли съёмкам, сделанным телескопами «Мерелкаса». Другие заявляли, что нам удалось увидеть работу дьявола: мимолётный взгляд в сердце ада, а затем — всеобъемлющая тьма; нашлись сатанисты, которые заявили о доказательствах их правоты.

Ну а христиане-фундаменталисты зачитывали Библию до дыр, пытаясь отыскать в ней строки, которые можно подогнать под случившееся. Были те, кто искал и якобы находил нужные пророчества в наследии Нострадамуса. Математик-еврей из Еврейского университета в Иерусалиме указал, что сущность с шестью отростками топологически эквивалентна Звезде Давида, и предположил, что увиденное знаменует прибытие Мессии. Организация под названием «Церковь Бетельгейзе» спешно запустила в интернете продвинутый веб-сайт. И средства массовой информации выискивали возможность обнародовать любую псевдонаучную ерунду, хоть каким-то боком касающуюся древних египтян и созвездия Орион — того, в котором и взорвалась сверхновая.

Но всем только и оставалось, что гадать.

Мне же выпал шанс полететь туда — и узнать наверняка.

* * *

Мы вновь оказались в конференц-зале на пятом этаже Кураторской, но на сей раз без видеокамер. В помещении находился лишь я с крошечным инопланетным додекаэдром — и проекции двух инопланетян.

Холлус молча стояла с одной стороны зала, Т-кна — с другой. Их разделял стол. Ремень Т-кна сегодня был зелёным, а не жёлтым, но и сейчас на нём красовался тот же символ «галактики крови».

— Приветствую, — сказал я, как только проекция врида стабилизировалась.

Раздался звук перекатывающихся камней, за которыми последовал механический голос:

— Приветствие взаимно. От меня ты чего-то желаешь?

Я кивнул:

— Совет, — сказал я, слегка склонив голову. — Мне нужен твой совет.

Врид был недвижим, он обратился в слух.

— Холлус сказал тебе, что у меня последняя стадия рака, — сказал я.

Т-кна прикоснулся к пряжке на ремне:

— Скорбь выражена ещё раз.

— Спасибо. Но, послушай, вы дали мне шанс отправиться с вами к Бетельгейзе — встретить то, что бы там ни было.

Звук падающих на землю камешков:

— Да.

— Я скоро умру. Не знаю точно, когда — но наверняка не позднее, чем через пару месяцев. И мой вопрос — следует ли мне провести эти последние месяцы с семьёй или отправиться с вами? С одной стороны, моей семье важна каждая минута, которую они проводят со мной, — и, ну… думаю, я понимаю, что их пребывание рядом со мной, когда я… когда я умру, — необходимая часть для того, чтобы подвести итог, последнюю черту нашим отношениям. И, конечно, я сам их очень люблю, очень хочу остаться с ними. С другой стороны, скоро моё состояние ухудшится, я начну становиться для них всё большей и большей обузой.

Я помолчал.

— Живи мы в Соединённых Штатах, во внимание, наверное, следовало бы принять вопрос денег — там, на юге, последние несколько недель жизни в больнице могут вылиться в астрономическую сумму. Но здесь, в Канаде, этот фактор ни на что не влияет; во внимание следует принять только эмоциональные аспекты, их воздействие на меня и мою семью.

Я сознавал, что выражаю свою проблему в математических терминах — факторы, уравнения, финансовые и эмоциональные аспекты, — но слова изливались из меня именно так, я не репетировал речь. Я лишь надеялся, что не поставил врида в тупик.

— И от меня ты спрашиваешь, который выбор тебе следует сделать? — спросил меня голос транслятора.

— Да, — ответил я.

Раздался звук перемалываемых камней, за которым последовала краткая пауза, а затем:

— Моральный выбор очевиден, — сказал врид. — Он всегда очевиден.

— И? — спросил я. — Каков моральный выбор?

Новый скрежет камней о камни:

— Мораль нельзя выдать из внешнего источника. — При этих словах руки врида прикоснулись к перевёрнутой груше, что была его грудью. — Она обязана прийти изнутри.

— Значит, ты не дашь ответа, так?

Проекция врида колыхнулась в воздухе и исчезла.

* * *

Этим вечером, когда Рики смотрел в подвале телевизор, мы с Сюзан вновь сидели на диване.

И я сказал ей о своём решении.

— Я всегда буду любить тебя, — добавил я.

Она закрыла глаза:

— И я всегда буду тебя любить.

Неудивительно, что мне так сильно нравилась «Касабланка». Пойдёт ли Ильза Лунд с Виктором Ласло? Останется ли с Риком Блэйном? Последует ли она за мужем или последует зову сердца?

Есть ли что-то важнее, чем Сюзан? Чем Рик? Чем они вместе? Были ли ещё факторы, другие условия в этом уравнении?

Но — если откровенно — было ли что-то большее в моём случае? Конечно, Бог может находиться в сердце «аномалии» — но, если я полечу туда, уверен, я ни на что не повлияю… в отличие от Виктора, чьё сопротивление нацистам помогло спасти мир.

Тем не менее я принял решение.

Сколь бы трудным оно ни было, я его принял.

И мне никогда не узнать, правильное ли оно.

Я склонился к Сюзан и поцеловал её — поцеловал словно в последний раз.

33

— Привет, малыш, — сказал я, входя в комнату Рики.

Он сидел за столом, в крышку которого была заламинирована карта мира. Он что-то старательно вырисовывал цветными карандашами, высунув язык из уголка рта, — архетип детской сосредоточенности.

— Папа, — сказал он, увидев меня.

Я осмотрелся. В комнате был порядочный беспорядок, но вряд ли его можно было назвать катастрофой. На полу были навалены грязные вещи; обычно я выговаривал ему за это, но сегодня не стану. В глаза бросились несколько маленьких пластиковых скелетов динозавров, которые я ему купил, и говорящая фигурка Квай-Гон Джинна, полученная на Рождество. И книги — великое множество детских книг: наш Рики становился заядлым читателем.

— Сынок, — сказал я и терпеливо подождал его безраздельного внимания. Сейчас он заканчивал часть рисунка — похоже, он задумал нарисовать самолёт. Я позволил ему дорисовать; по себе знаю, как может досаждать незаконченное дело. Наконец Рики поднял голову от листа и, казалось, удивился, что я ещё не ушёл. Он вопросительно поднял брови.

— Сынок, — повторил я, — ты знаешь, что твой папочка серьёзно болен.

Почувствовав, что нам предстоит серьёзный разговор, Рики отложил карандаш в сторону. Малыш кивнул.

— И… Ну, думаю, ты знаешь — лучше мне уже не станет.

Он поджал губы и храбро кивнул ещё раз. У меня разрывалось сердце.

— Я собираюсь вас покинуть, — сказал я. — Я собираюсь улететь с Холлус.

— Он может тебя вылечить? — спросил Рики. — Он сказал, что не может, но…

Конечно, Рик не знал, что Холлус — она, но сейчас едва ли стоило его поправлять.

— Нет. Нет, он ничем не может мне помочь. Но, послушай, он собирается кое-куда полететь, и я хочу отправиться с ним, — ответил я.

В прошлом я много куда ездил — на раскопки, на конференции. Рики привык к тому, что я много путешествую.

— И когда ты вернёшься? — спросил он. И затем, с ангельской невинностью: — Ты мне оттуда что-нибудь привезёшь?

Я на секунду зажмурился. Меня подташнивало.

— Я… э-э-э… я не вернусь, — мягко сказал я.

Рики немного помолчал, переваривая мои слова.

— Ты хочешь сказать — ты улетаешь, чтобы умереть?

— Мне очень жаль, — ответил я. — Мне так жаль, что я вас покидаю.

— Я не хочу, чтобы ты умер.

— Я тоже не хочу умирать, но… иногда у нас просто нет выбора.

— А можно мне… Я хочу полететь с тобой.

— Нельзя, Рики, — печально улыбнувшись, ответил я. — Тебе нужно остаться здесь и ходить в школу. Нужно остаться, чтобы помогать маме.

— Но…

Я ждал, что он договорит, ждал новых возражений. Но их не последовало. Он просто попросил:

— Папочка, не улетай.

Но мне в любом случае предстояло его покинуть. Если не сейчас на корабле Холлус — значит, пару месяцев спустя на больничной койке, с трубками в руках, в носу и на затылке, на фоне негромкого пиканья ЭКГ-мониторов, с мечущимися туда-сюда медсёстрами и докторами. Так или иначе, прощание было неизбежным. Я не мог выбирать, уходить мне или оставаться, но мог выбрать способ и время своего ухода.

— Для меня нет ничего труднее, чем улететь, — сказал я.

Не было смысла говорить ему, что мне хотелось бы, чтобы я запомнился ему таким, какой я был сейчас, — ведь по-настоящему мне хотелось, чтобы он запомнил меня прошлогоднего, на семьдесят фунтов полнее и с довольно-таки приличной шевелюрой. И всё же я сегодняшний выглядел куда лучше, чем тот, каким мне предстояло стать очень-очень скоро.

— Тогда не улетай, папочка.

— Прости, малыш. Мне правда очень жаль.

Рики не хуже любого другого ребёнка в его возрасте был мастером упрашивать и умасливать взрослых, чтобы подольше поиграть вечером, чтобы получить игрушку, которую хочется, чтобы съесть побольше конфет. Но, похоже, он знал, что все эти уловки сейчас ничего не дадут, — и за эту его шестилетнюю мудрость я полюбил его ещё сильнее.

— Я люблю тебя, папочка, — сказал он, со слезами на глазах.

Наклонившись, я поднял его со стула, прижал к груди и крепко обнял:

— Я тоже люблю тебя, сын.

* * *

Корабль Холлус, «Мерелкас», выглядел совершенно не так, как я ожидал. Я привык к космическим кораблям из фильмов, с разного рода деталями на корпусе. Но у этого корабля корпус был идеально гладким. «Мерелкас» представлял собой прямоугольный блок с одного конца и перпендикулярный диск с другого — эти части соединялись двумя длинными трубками. Всё это было окрашено в мягкий зелёный цвет. Я не мог уверенно сказать, где корма. Если честно, было совершенно невозможно понять, каковы размеры корабля; я не мог выделить никакой узнаваемой детали — даже люка. Длина корабля могла составлять несколько метров — или с таким же успехом несколько километров.

— Какой он в длину? — спросил я Холлус, которая парила в невесомости рядом со мной.

— С километр, — ответила она. — Вон тот блок — двигательный модуль; трубки — жилые отсеки: одна для форхильнорцев, вторая для вридов. А диск на конце — общие помещения.

— Ещё раз спасибо, что взяли меня с собой, — сказал я.

От возбуждения у меня тряслись руки. В восьмидесятые годы изредка заходила речь о том, чтобы когда-нибудь направить на Марс палеонтолога, и я грезил, что этим палеонтологом могу оказаться я. Но, конечно, потребовался бы специалист по беспозвоночным; никто всерьёз не верил, что красную планету когда-то могли населять позвоночные. Если, как утверждала Холлус, на Марсе некогда и была экосистема, она могла просуществовать считанные сотни миллионов лет, закончив существование, когда улетучилась почти вся атмосфера.

Тем не менее на свете существовал благотворительный фонд под названием «Загадай желание». Он поставил задачей выполнение последних желаний смертельно больных детей; не знаю, есть ли такая организация для смертельно больных взрослых — и, если честно, не знаю даже, что бы я мог пожелать, дай мне такую возможность. Но этот полёт — он бы подошёл. О да — ещё как подошёл!

Корабль на экране продолжал расти. Холлус сказала, «Мерелкас» больше года был невидим, каким-то образом скрыт от земных наблюдателей, но сейчас нужда в маскировке отпала.

Мне отчасти хотелось, чтобы были настоящие иллюминаторы — как здесь, на челноке, так и на корабле-матке. Но, очевидно, иллюминаторов не было ни тут, ни там: в корпусах вообще не было отверстий. Вместо этого изображения снаружи передавались на мониторы размерами во всю стену. Улучив момент, я как можно ближе подобрался к одному такому монитору, но не смог углядеть каких-либо пикселей, линий или мерцания. Экраны работали не хуже настоящих, стеклянных иллюминаторов — наоборот, были во многих отношениях лучше. Их поверхность не слепила, кроме того, разумеется, они давали возможность увеличивать изображение, демонстрировать вид с другой камеры или выдавать любую нужную информацию. Быть может, в некоторых случаях симуляция всё же лучше оригинала.

Корабль становился всё ближе и ближе. В конце концов я кое-что увидел на зелёном корпусе корабля: какие-то жёлтые надписи. Они шли в две строчки: первая основывалась на геометрических фигурах — треугольниках, квадратах и кругах, с точками в разных местах, — а вторая шла волнами, немного напоминая арабскую письменность. На голографическом проекторе Холлус я уже видел начертания, подобные первой строчке, поэтому предположил, что это письменность форхильнорцев. Вторая строчка, должно быть, была письменами вридов.

— Что там написано? — спросил я.

— «Этой стороной вверх», — ответила Холлус.

Я посмотрел на неё, разинув рот от изумления.

— Прости, — сказала она. — Я пошутила. Это название межзвёздного корабля.

— А-а-а, — протянул я. — «Мерелкас», правильно? А что оно означает?

— «Межзвёздная система превентивного массового уничтожения», — ответила Холлус.

Я сглотнул. Думаю, какая-то часть меня была готова услышать что-то вроде «А здесь мы будем вас готовить!» Но тут стебельковые глаза Холлус затрепетали от смеха.

— Извини, я просто не смогла удержаться, — сказала она. — Оно означает «Межзвёздный странник», или что-то вроде этого.

— Довольно миролюбивое название, — нейтрально сказал я, надеясь, что не говорю ничего обидного.

Глаза Холлус разошлись на максимальное расстояние:

— Название выбрал комитет.

Я улыбнулся: это так похоже на выбор названия для галереи Открытий в КМО. Я снова бросил взгляд на корабль. Пока моё внимание было отвлечено, на его боку появилось отверстие; понятия не имею, развернулось ли оно наподобие объектива у фотоаппарата, или же панель просто отъехала в сторону. Отверстие было освещено жёлто-белым светом, внутри я увидел ещё три клиновидных спускаемых аппарата.

Наш челнок подходил всё ближе и ближе.

— А где звёзды? — спросил я.

Холлус с молчаливым вопросом посмотрела на меня.

— Я ожидал увидеть в космосе звёзды.

— О, — сказала она. — Они теряются в блеске Солнца и Земли.

Форхильнорка пропела на своём языке несколько слов, и на экране появились звёзды.

— Компьютер усилил видимую яркость каждой звезды, чтобы их стало видно, — пояснила она. Холлус указала на экран левой рукой. — Видишь вот этот зигзаг? Это Кассиопея. Прямо под центральной звездой расположены Мю и Эта Кассиопеи, две звезды, которые мы посетили перед тем, как лететь сюда.

Вокруг указанных звёзд вдруг появились нарисованные компьютером кружки.

— А видишь это пятно под ними? — спросила Холлус. На экране послушно нарисовался ещё один кружок. — Это галактика Андромеда.

— Это прекрасно, — сказал я.

Вскоре, однако, «Мерелкас» заслонил собой всё поле зрения. По-видимому, процесс шёл автоматически; не считая редких напевных команд, Холлус ничего не делала с тех пор, как мы оказались в челноке.

Раздался металлический лязг, передавшийся по корпусу челнока: мы пристыковались к держателю на дальнем конце отсека. Холлус шестью ногами оттолкнулась от переборки и медленно полетела к двери. Я попытался последовать за ней, но понял, что слишком отдалился от стены; сейчас я не мог ни до чего дотянуться, чтобы оттолкнуться.

Холлус увидела, в каком затруднительном положении я очутился, и стебельки её глаз опять затрепетали. Она вернулась и протянула мне руку. Я схватился за неё. И впрямь живая Холлус, из плоти и крови; никакого статического покалывания. Она вновь оттолкнулась от переборки, на этот раз тремя ногами, и мы вдвоём полетели к двери, которая при нашем приближении послушно раскрылась.

Нас уже поджидали трое форхильнорцев и двое вридов. Форхильнорцев было довольно просто отличить друг от друга: туловище каждого было завёрнуто в ткань разного цвета. В отличие от них, вриды были похожи как две капли воды.

Три дня я провёл, изучая корабль. Освещение было рассеянным; не было видно никаких ламп. Стены и большая часть оборудования были голубыми. Я предположил, что вриды и форхильнорцы посчитали этот цвет, не так сильно отличающийся от цвета неба, нейтральным; они использовали его везде, где люди используют бежевый. Один раз я побывал в жилых отсеках вридов, но там стоял неприятный запах плесени; больше половины времени я провёл в модуле общих помещений. Там располагались две вращающиеся центрифуги, симулирующие гравитацию: внешняя имитировала силу тяготения на третьей планете Беты Гидры, а внутренняя — на второй планете Дельты Павлина.

Мы, четверо землян — я; Кэйзер, женщина-шизофреник; Жу, очень старый крестьянин-китаец; и Хун, самец горной гориллы с серебристой шерстью на спине — наслаждались сказочным видом на Землю: потрясающий шар цвета содалита начал уменьшаться в размерах, когда «Мерелкас» отправился в полёт. Разумеется, в действительности Хун понятия не имел, что он видит.

Меньше чем через сутки мы вышли за орбиту Луны. Сейчас мои собратья-путешественники оказались от Земли дальше, чем кто-либо из землян. Однако к этому моменту мы преодолели лишь одну десятимиллиардную долю предстоящего пути.

Я неоднократно пытался разговорить Жу; поначалу он относился ко мне настороженно. Позднее он признался, что я — первый белый, которого он повстречал. Но в конечном счёте решающую роль сыграло моё знание мандаринского диалекта. И всё же, думаю, в наших беседах я не раз и не два проявлял невежество. Мне было легко понять, почему я, учёный, захотел отправиться к окрестностям Бетельгейзе; сложнее было уяснить, почему на это согласился старый крестьянин. А Жу был по-настоящему стар — он и сам точно не знал, в каком году родился. Меня бы не удивило, узнай я, что Жу появился на свет в конце девятнадцатого века.

— Я полетел в поисках Просветления, — сказал мне Жу. Он говорил медленно, нашёптывая. — Я стремлюсь найти праджня — высшее и чистейшее знание.

Он внимательно посмотрел на меня слезящимися глазами.

— Дандарт, — это было имя форхильнорца, который с ним сдружился, — говорит, Вселенная проходила через серию рождений и смертей. Конечно, то же происходит с каждым из нас — пока мы не достигнем Просветления.

— Значит, ты здесь из-за религии?

— Религия — это всё, — просто сказал Жу.

— Надеюсь, наше путешествие будет не напрасным, — с улыбкой сказал я.

— Напрасным оно точно не будет, — ответил Жу с умиротворением на лице.

* * *

— Ты уверен, что это безопасно? — спросил я Холлус, когда мы медленно залетели в анабиозный отсек.

Стебельки её глаз затрепетали.

— Ты летишь сквозь пространство на скорости, которую вполне можно назвать бешеной. Летишь навстречу существу, которое обладает почти непостижимыми возможностями, — и тебя волнует, безопасен ли анабиоз?

Я рассмеялся:

— Ну, если взглянуть с этой стороны…

— Опасности нет, не переживай.

— Не забудь разбудить, когда мы доберёмся до Бетельгейзе.

Когда нужно, Холлус могла сохранять совершенно бесстрастный вид:

— Я оставлю себе записку с напоминанием.

* * *

Шестидесятичетырёхлетняя Сюзан Джерико сидела в кабинете дома на Эллерслай-авеню. С тех пор, как Том улетел, минуло почти десять лет. Конечно, останься он на Земле, его бы уже десять лет как не стало. Ну а теперь он, наверное, по-прежнему был жив — замороженный, с остановленным метаболизмом, летящий на борту инопланетного космического корабля, чтобы проснуться лишь через 430 лет.

Сюзан прекрасно всё понимала. Но от масштабов всего случившегося у неё начинала болеть голова — а сегодня, как ни крути, день празднования, а не боли. Сегодня Ричарду Блэйну Джерико исполнялось шестнадцать.

Сюзан подарила ему то, что он хотел больше всего: она пообещала оплатить уроки вождения и, когда он получит права, пообещала кое-что посерьёзнее — машину. Страховые выплаты были щедрыми, так что стоимость автомобиля можно было не принимать в расчёт. «Грейт Канадиан Лайф» однажды попыталась ренонсировать выплаты, аргументируя тем, что Том Джерико на самом-то деле ещё не умер. Но, когда об этой истории пронюхали журналисты, «ГКЛ» получила такую взбучку, что президент компании принёс публичные извинения и лично доставил Сюзан и её сыну чек на полмиллиона долларов.

День рождения — день всегда особенный. Но через месяц Сюзан и Дику — кто бы мог подумать, что подросший Рики захочет, чтобы его так называли? — предстояло ещё одно празднование. День рождения Рика никогда по-настоящему не находил в Сюзан особого отклика, поскольку она не присутствовала при его появлении на свет. Но через месяц, в июле, исполнялось шестнадцать лет со дня усыновления — а этим воспоминанием она очень дорожила.

Когда Дик вернулся из школы домой — он как раз заканчивал десятый класс в «Норсвью Хайтс», — у Сюзан было для него ещё два подарка. Первый — журнал отца, в котором он вёл записи о времени, проведённом с Холлус. И второй — копия видеозаписи, сделанной Томом для сына; Сюзан сконвертировала запись с видеокассеты на DVD.

— Ух ты! — воскликнул Дик. Он был высокий и мускулистый, и Сюзан невероятно им гордилась. — Понятия не имел, что папа сделал запись.

— Он попросил меня подождать десять лет, прежде чем показать тебе, — ответила Сюзан и еле заметно пожала плечами. — Думаю, он хотел, чтобы ты стал достаточно взрослым, чтобы её понять.

Дик взял в руки запакованный в жёсткий пластик диск, прикинул на вес, словно это могло помочь раскрыть содержимое. Дику явно не терпелось просмотреть запись.

— Посмотрим прямо сейчас? — спросил он.

— Ну конечно, — с улыбкой ответила Сюзан.

Они прошли в гостиную, и Дик вставил диск в проигрыватель.

И они вдвоём устроились на диване, а перед ними вновь ожила до крайности худая, измученная болезнью фигура Тома.

Дик уже видел фотографии Тома того периода — Сюзан сохранила газетные вырезки, освещавшие прилёт Холлус на Землю и последующий отлёт Тома. Но с такими подробностями видеть, что сотворил с отцом рак, Дику ещё не доводилось. Сюзан увидела, что при первых кадрах ребёнок даже чуть отшатнулся.

Но вскоре единственным выражением на лице Дика стало внимание — он жадно вслушивался в речь отца, стараясь не упустить ни единого слова.

И под конец записи они оба утирали слёзы — слёзы о том, кого будут любить вечно.

34

Абсолютная тьма.

И тепло, ласкающее меня со всех сторон.

Я в аду? Разве…

Но нет. Конечно, нет! Голова просто раскалывалась, но мозг понемногу заработал.

Раздался громкий щелчок, а затем…

Затем крышка анабиозной ванны отошла вбок. Продолговатый «гроб», сделанный под врида, был утоплен в пол, и сейчас Холлус стояла надо мной. На её шести ногах были надеты тросы, не дающие ей бесконтрольно улететь. Она подогнула передние ноги, и стебельковые глаза свесились вперёд, чтобы посмотреть на меня.

— «Пора» «просы» «паться», «мой» «друг», — сказала она.

Я твёрдо знал, что в такой ситуации следует узнать в первую очередь; я помнил, как это сделал Хан Нуньен Сингх.

— Сколько прошло? — спросил я.

— Больше четырёхсот лет, — ответила Холлус. — На Земле сейчас 2432-й год.

Так просто, подумал я. Больше четырёх столетий прошло мимо меня. Так просто.

Те, кто устанавливал анабиозные ванные, были достаточно разумными, чтобы не ставить их на центрифугах; сомневаюсь, что сейчас бы я удержался на ногах. Холлус протянула мне правую руку, и я схватился за неё левой. Простое золотое кольцо на безымянном пальце внешне нисколько не изменили ни заморозка, ни время. Холлус помогла вытянуть меня из чёрной керамической ванны; затем она отпустила ногами тросы, и мы поплыли сами по себе.

— Мы больше не тормозим, — сказала она. — Почти добрались до того, что осталось от Бетельгейзе.

Я был обнажён; почему-то мне было неловко, что инопланетянка видит меня без одежды. Но вещи меня уже дожидались; я быстро облачился в синюю футболку и пару мягких штанов цвета хаки — ветеранов моих раскопок.

Мне было сложно сфокусировать зрение, во рту пересохло. Должно быть, Холлус это предвидела; у неё при себе была полупрозрачная бутылка с водой. Форхильнорцы никогда не охлаждают воду, и сейчас это было даже кстати — последнее, что мне сейчас хотелось, так это что-нибудь ледяное.

— Меня должны осмотреть? — предположил я, закончив выдавливать воду в рот.

— Нет, — ответила Холлус. — Всё делалось автоматически, за твоим состоянием следили постоянно. Ты в полном… — При этих словах она запнулась; уверен, она собиралась сказать, что я в полном порядке, но мы оба знали, что это не так. — Твоё состояние ничуть не хуже, чем было до погружения в анабиоз.

— Голова болит.

Холлус странным образом дёрнул ногами; мне потребовалась секунда, чтобы сообразить — не будь мы в невесомости, это движение позволило бы ей качнуть туловищем.

— Такие боли вполне естественны; не сомневаюсь, они продлятся ещё около суток.

— Мне интересно, как там Земля? — спросил я.

Холлус пропела что-то ближайшему из мониторов-стен. Через несколько мгновений появилось увеличенное изображение — жёлтый диск размером с четвертак, если смотреть с расстояния вытянутой руки.

— Это Солнце, — сказала она и указала на тусклый объект диаметром раз в шесть меньше солнечного. — А это Юпитер, для нас в третьей четверти. — Она помолчала. — На таком расстоянии сложно различить Землю в видимом свете, но в радиоволнах Земля на многих частотах сияет куда ярче Солнца.

— До сих пор? — удивился я. — Мы всё ещё передаём, несмотря на все эти столетия?

Это было бы чудесно. Это могло означать…

Холлус немного помолчала, возможно, удивлённая, что я сам этого не понял.

— Я не могу ответить. Земля в 429 световых годах позади; доходящий оттуда свет показывает Солнечную систему через несколько лет после нашего отлёта.

Я печально кивнул. Ну разумеется. Сердце бешено заколотилось в груди, зрение стало ещё более расплывчатым. Сначала я подумал, что в процедуре оживления что-то пошло не так, — но нет!

Меня мутило; я не был готов к своим чувствам.

Я был всё ещё жив.

Я прищурился, взирая на крошечный жёлтый диск, а затем перевёл взгляд на золотое кольцо на пальце. Да, я был жив. Но моя обожаемая Сюзан — уже нет. Её наверняка давным-давно не стало.

Я задался вопросом, как сложилась жизнь у Сюзан после моего отлёта. Я надеялся, она была счастливой.

А Рики? Мой сын, мой замечательный сын?

Что же, я видел интервью с доктором по Си-Ти-Ви, интервью, в котором он сказал, что первый человек, который будет жить вечно, уже появился на свет. Быть может, Рики ещё жив, и ему — сколько? — ну да, 438 лет.

Но, как я понимал, шансы на это мизерны. Куда более вероятным было, что Рики вырос, превратился в мужчину, в которого ему было суждено превратиться, что он работал и любил, а сейчас…

А сейчас его тоже уже нет.

Мой сын. Я почти наверняка пережил его. Отцам не положено так поступать.

У меня на глазах выступили слёзы; слёзы, которые меньше часа назад были затвердевшими, которые сейчас, при нулевой гравитации, просто собирались у протоков слезных желёз. Я смахнул их.

Холлус понимала значение слёз у людей, но не стала спрашивать, почему я плачу. Её собственные дети, Пильдон и Кассольд, наверняка тоже умерли. Холлус терпеливо парила в воздухе рядом со мной.

Я задался вопросом, остались ли у Рики дети, внуки и правнуки; меня шокировало внезапное осознание того, что у меня могли быть уже пятнадцать поколений потомков. Быть может, фамилия Джерико до сих пор существует…

И я спросил себя, существует ли по сию пору Королевский музей Онтарио, открыли ли заново планетарий — или, быть может, дешёвые космические полёты для всех желающих в конечном счёте превратили планетарий в анахронизм.

Я задался вопросом, существует ли на карте мира Канада — та великая страна, которую я так любил.

Но, конечно, меня гораздо больше заботил вопрос о том, существует ли ещё человечество, — сумели ли мы избежать последнего коэффициента в уравнении Дрейка, сумели ли удержаться от самоуничтожения. Мы обладали ядерным оружием ещё за пятьдесят лет до моего отлёта; сумели ли мы удержаться от его использования в течение восьми раз по столько же?

Или, может быть…

Может, мы повторили выбор, сделанный обитателями Эпсилона Индейца.

И выбор жителей Тау Кита.

И ещё — Мю Кассиопеи А.

И Эты Кассиопеи А.

И Сигмы Дракона.

И даже выбор тех заносчивых, аморальных подонков с Грумбриджа 1618, взорвавших Бетельгейзе.

Ведь все они, если я был прав, выбрали переход в машинную, виртуальную реальность — в райскую жизнь компьютерных миров.

И сейчас, спустя четыре столетия технологических свершений, вид Homo Sapiens наверняка заполучил возможность сделать то же самое.

Быть может, мы это и сделали. Может быть.

Я перевёл взгляд на Холлус, парившую неподалёку: настоящую Холлус, не проекцию, не голограмму. На моего друга, во плоти.

Может быть, человечество даже восприняло намёк, полученный от жителей Мю Кассиопеи А, и уничтожило Луну. В этом случае земные кольца сейчас могли соперничать с кольцами Сатурна; но, конечно, наш спутник поменьше того, что был у кассиопейцев, а потому оказывал меньшее влияние на перемешивание мантии. И всё же — может, теперь в некоей геологически стабильной части Земли сейчас возвышается ландшафтная метка-предупреждение.

Я вновь обнаружил, что болтаюсь в воздухе вдали от стен; похоже, это вошло у меня в привычку. Холлус добралась до меня и взяла мои руки в свои.

Я надеялся, что мы не стали загружать себя в компьютеры. Надеялся, что человечество… ну, по-прежнему остаётся человеческим — тёплым, биологическим и настоящим.

Но не было ни единого шанса выяснить это наверняка.

* * *

Так что насчёт той сущности? Оставалась ли она на месте больше четырёх столетий, стала ли нас дожидаться?

Да.

Или, может быть, она находилась здесь не всё время; может, она и правда подсчитала срок нашего прибытия и в ожидании этого момента удалялась куда-то по своим делам. Пока «Мерелкас» преодолевал 429 световых лет на скорости, лишь на волосок не доходящей до световой, вид спереди настолько сдвинулся в ультрафиолет, что ничего рассмотреть не удавалось; большую часть времени эта сущность могла отсутствовать.

И, разумеется, это мог быть не сам Бог; может, то была какая-то очень продвинутая форма жизни, представляющую древнюю цивилизацию, но при этом развившуюся совершенно естественным образом. Или, может быть, эта сущность была машиной — необъятным роем нанотехнологических объектов; нет причин, по которым продвинутым технологическим устройствам нельзя выглядеть живыми.

Но где стоит остановиться, где пора подводить черту? Что-то — кто-то — установил для нашей Вселенной фундаментальные константы.

Кто-то вмешивался в развитие как минимум трёх планет на промежутке в 375 миллионов лет — в два миллиона раз большем, чем та жалкая пара столетий, которые развитые цивилизации, похоже, проживают в телесном облике.

И кто-то совсем недавно спас Землю, вторую планету Дельты Павлина и третью планету Беты Гидры от взрыва звезды-сверхгиганта, поглощая при этом больше энергии, чем выдавали все остальные звёзды в Галактике вместе взятые — при этом не разрушившись.

Как описать Бога? Должен ли он или она быть вездесущим? Всемогущим? Как говорят вриды, эти прилагательные — чистой воды абстракции, они совершенно недосягаемы. Должен ли Бог определяться таким образом, что это помещает его/её за рамками науки?

Я всегда верил в то, что ничто не выходит за рамки науки.

И я продолжал верить в это сейчас.

Где стоит подвести черту?

Прямо здесь. Для меня ответ был очевиден: прямо здесь.

Как определить Бога?

Так и определить. Бог, которого я мог бы понять — пусть потенциально мог, — для меня бесконечно интереснее и значимее того, который не поддаётся пониманию.

Я парил в воздухе перед одной из стен-мониторов. Холлус находилась слева, рядом с нею были ещё шестеро форхильнорцев. Цепочка вридов расположилась по правую руку от меня. И все мы взирали на него, на это — на существо. Оно оказалось в полтора миллиарда километров шириной — размером с орбиту Юпитера. И оно было столь безжалостно, бескомпромиссно чёрным, что — как мне сказали — не отражало даже свет от термоядерного выхлопа «Мерелкаса», который был направлен в эту сторону в течение двух столетий безостановочного торможения.

Сущность заслоняла собою Бетельгейзе — или то, что от неё осталось, — пока мы не подошли вплотную. Тогда она откатилась в сторону — шесть отростков двигались в унисон, подобно спицам у колеса, — открывая взгляду розовую туманность и крохотный пульсар, труп Бетельгейзе, в её центре.

И это было, на мой взгляд, единственным признаком того, что наше присутствие не осталось незамеченным. Сейчас я вновь пожалел об отсутствии настоящих иллюминаторов: быть может, если бы оно могло увидеть, как мы машем ему рукой, оно бы ответило нам, описав одним из необъятных угольно-чёрных псевдоподий медленную и величественную дугу.

Это сводило с ума: вот он я, прямо здесь — на расстоянии вытянутой руки от того, что вполне могло быть Богом, а он казался столь же индифферентным, как и тогда, когда у меня в лёгких только начала расти опухоль. Я однажды попытался обратиться к Богу и не получил ответа, но сейчас — чёрт возьми! — сейчас он просто обязан был ответить, хотя бы из вежливости; мы преодолели гораздо большее расстояние, чем это когда-либо удавалось людям, форхильнорцам или вридам.

Но сущность не предприняла никаких попыток наладить связь — если они и были, по крайней мере, ни я, ни Жу, мой старый попутчик-китаец, ни Кэйзер — женщина-шизофреник, ни даже горная горилла Хун не могли их уловить. Форхильнорцы, похоже, тоже были неспособны на контакт.

Но вриды…

Вриды, с их кардинально отличающимися мозгами, с радикально чуждой нам работой разума, непостижимым образом мыслей…

И их непоколебимой верой…

Вриды, очевидно, наладили с этим существом телепатическую связь. После долгих лет попыток поговорить с Богом, сейчас Бог говорил с ними — способом, который лишь они могли заметить. Вриды не могли поделиться с остальными, что им открылось, — точно так же, как ранее не могли передать прозрения о смысле жизни, дающие им умиротворённость. Как бы то ни было, они приступили к каким-то работам в своей центрифуге.

Ещё до того, как они закончили, Лаблок — корабельный доктор-форхильнорец, — отталкиваясь от общих принципов постройки, сообразил, что создают вриды: крупную искусственную матку, инкубатор.

Вриды взяли образцы генов от самого старого представителя их народа, женщины по имени К-т-бен, и от самого пожилого форхильнорца — инженера по имени Гидас, и…

Нет, не от меня — хотя мне было чертовски жаль; это бы подвело черту, стало бы логическим завершением моей жизни.

Нет, образцы человеческих генов они взяли от Жу, старого китайского фермера.

Сорок шесть человеческих хромосом.

Тридцать две хромосомы форхильнорцев.

Пятьдесят четыре хромосомы вридов… хоть они об этом и не подозревают.

Вриды взяли клетку форхильнорца и выделили из её ядра всю ДНК. Затем они поместили в эту клетку диплоидный набор хромосом Гидаса, К-т-бен и Жу, хромосом, прошедших через столько делений, что их теломеры сошли на нет. И эту клетку, теперь содержащую 132 хромосомы трёх различных рас, бережно поместили в искусственное чрево, где она плавала в ёмкости с жидкостью, содержащей пуриновые и пиримидиновые основания.

И потом произошло нечто потрясающее — нечто такое, от чего моё сердце ёкнуло, а стебельковые глаза Холлус разошлись на максимальное расстояние. Была вспышка яркого света; сенсоры «Мерелкаса» показали, что из самого центра чёрного нечто вырвался поток частиц, прошедший точно через инкубатор.

После этого микросканирование выявило потрясающий результат.

Хромосомы трёх планет, казалось, стали искать друг друга, чтобы соединиться в длинные нити. Некоторые из нитей состояли из сцепленных воедино форхильнорских хромосом с хромосомой врида на конце. Однажды Холлус рассказывал мне о форхильнорском эквиваленте синдрома Дауна и о том, как хромосомы без теломеров могут соединяться концами — врождённая их способность, на первый взгляд бесполезная и даже вредная; но сейчас…

Другие цепочки состояли из человеческих хромосом, зажатых между хромосомами форхильнорцев и вридов. Были и те, которые состояли из человеческих хромосом по обоим концам хромосомы врида. Некоторые из цепочек были в две хромосомы длиной; обычно это были хромосомы человека и форхильнорца. И шесть хромосом вридов остались нетронутыми.

Теперь стало очевидным, что после истончения теломеров молекулы ДНК обладают встроенной способностью к большему — гораздо большему, — чем просто смерти или образованию опухолей. И действительно, лишённые теломеров хромосомы теперь были готовы к следующему, столь долгожданному, шагу. Сейчас, когда разумные формы жизни с разных планет наконец-то, после стольких усилий, появились одновременно, хромосомы смогли сделать этот последний шаг.

Сейчас я понял причину, по которой существует рак, — зачем Богу нужны были клетки, которые продолжают делиться даже после того, как теломеров не осталось. Опухоли в отдельных представителях вида были не более чем нежелательным побочным эффектом; как сказал Т-кна: «Конкретная версия реальности, в которой появился рак, хотя и нежелательный, обязана содержать что-то сильно желательное». И этим желательным была способность склеивать хромосомы, соединять виды, сцеплять воедино разные формы жизни. Желательным был биохимический потенциал к созданию чего-то нового, чего-то большего.

Я назвал комбинированные хромосомы суперсомами.

И они делали всё то же, что и обычные хромосомы: они воспроизводились, расходясь по всей длине, разделялись на две части, набирали соответствующие основания из питательного раствора — цитозин дополнял каждый гуанин; тимин приставал к каждому аденину, — чтобы полностью заменить отошедшую половинку.

При первом воспроизведении произошло нечто потрясающее: нить укоротилась. Длинные участки некодирующей ДНК выпали в процессе воспроизведения. В результате суперсомы, содержащие в три раза больше кодирующей ДНК, чем обычные хромосомы, по размерам оказались компактнее. Суперсомы не отодвинули теоретический предел на размер живых клеток; в сущности, они упаковали больше информации в меньший объём.

И, разумеется, при воспроизводстве суперсом содержащие их клетки разделились, дав две дочерние.

Затем разделились эти две.

И так далее, и так далее.

До середины кембрийского периода на живые организмы было наложено серьёзное ограничение в их сложности — оплодотворённые клетки не могли делиться более десяти раз подряд.

Затем случился кембрийский взрыв, и жизнь внезапно стала куда сложнее.

Тем не менее и у новой жизни были пределы. Плод мог расти лишь до определённых размеров: и у форхильнорцев, и у вридов, и у землян малыши появлялись на свет с массой порядка пяти килограмм. Рождение более крупных детей требовало бы невозможно широких родовых каналов. Да, более крупные тела у живородящих могут позволить более крупные мозги, но большая часть этих мозгов будет занята контролем над более крупным телом. Может быть — чисто гипотетически! — киты по разуму находятся наравне с человеком; но они никак не разумнее его. Очевидно, жизнь достигла конечного предела сложности.

Но плод с суперсомами в клетках всё продолжал и продолжал расти в искусственной матке. Мы в любой момент ждали остановки роста: форхильнорец может появиться на свет с хромосомой двойной длины, человеческий детёныш может родиться с тремя двадцать первыми хромосомами. Но эта комбинация, этот невероятный генетический коктейль, эта помесь — наверняка это уже слишком, наверняка он уже преодолел границы возможного. Если что-то в развитии плода идёт неправильно, большинство беременностей, будь то у вридов, форхильнорцев или людей — заканчиваются ранним спонтанным выкидышем, обычно даже до того, как мать узнаёт о своей беременности.

Но наш плод, наш невозможный тройной гибрид, продолжал развиваться.

У трёх наших видов в онтогенезе, развитии плода, наблюдается филогенез — эволюционная история этого организма. У человеческих эмбрионов развиваются жабры, хвосты и прочие очевидные напоминания об эволюционном прошлом.

Что касается этого плода, он тоже проходил через стадии, изменяющие его морфологию. Это было невероятно — нечто вроде наблюдения собственными глазами за кембрийским взрывом в миниатюре. Сотня различных форм тела сменяли друг друга. Радиальная симметрия, четырёхсторонняя симметрия, двусторонняя симметрия. Дыхальца, жабры, лёгкие — и прочие органы, которые не мог распознать никто из нас. Хвосты и безымянные отростки, составные и стебельковые глаза, сегментированные и примыкающие органы.

На самом деле никто так никогда и не понял, ради чего онтогенез является кажущимся повторением филогенеза. Нет, это не воспроизведение настоящей эволюционной истории организма — это было очевидно, поскольку наблюдаемые формы не соответствовали истории, записанной в окаменелостях. Но сейчас назначение онтогенеза прояснилось: в ДНК, должно быть, «зашит» рутинный алгоритм оптимизации, по которому выбор искомого, окончательного варианта морфологии делался после перебора всех возможных вариантов. Сейчас мы видели не просто решения для земных организмов, организмов с Беты Гидры и Дельты Павлина, но также решения для продукта их скрещивания.

В конечном счёте, через четыре месяца, плод, казалось, нащупал для себя нужный путь развития — принципиальное строение тела, отличное и от людей, и от форхильнорцев, и от вридов. Тело эмбриона теперь состояло из изогнутой словно подкова трубки, которую опоясывал обод из субстанции, из которой выходили шесть ног. У существа был внутренний скелет, явно различимый сквозь просвечивающие ткани тела, но скелет этот был не из гладкой кости, а скорее из пучков переплетённого материала.

Мы дали эмбриону имя — Вибадаль, форхильнорское слово, обозначающее мир.

Она была ещё одним ребёнком, взросление которого мне не суждено увидеть.

Но, как и в случае с моим Рики, я уверен — её удочерят, о ней будут заботиться, её будут кормить и всячески лелеять — если не команда «Мерелкаса», так необъятная, непостижимо громадная чернота с отростками, распростёршаяся по всему небу.

* * *

Бог был программистом.

Законы физики и фундаментальные константы были исходным кодом программы.

Вселенная была приложением, самой программой, которая к настоящему времени проработала уже 13,9 миллиарда лет.

Слишком ранняя способность цивилизаций перейти на другой уровень, отринуть биологию — она была багом, программной ошибкой, непреднамеренным усложнением. Но в конечном счёте, как следует постаравшись, программист сумел обойти этот баг.

А Вибадаль?

Вибадаль была продуктом. Она была смыслом всего.

Я желал ей только добра.

* * *

То была старая как мир прогрессия; то был двигатель эволюции. Одна жизнь подходит к концу, вторая начинается.

Я снова залёг в анабиоз, в котором пролежал следующие одиннадцать месяцев — с остановленной жизнедеятельностью и тела, и болезни. Но, когда Вибадаль окончательно развилась, Холлус пробудила меня вновь — как мы оба понимали, в последний раз.

Вриды объявили, что сегодня настал тот долгожданный день; сейчас плод созрел настолько, что пришла пора доставать его из инкубатора.

— Да представит она лучшее во всех нас, — произнёс Т-кна, тот врид, которого я впервые встретил месяцы — и столетия — назад.

Холлус качнула своим телом.

— «А», — донеслось из одной речевой щели.

— «Минь», — закончила вторая.

Меня пошатывало от выхода из анабиоза, но я не мог отвести глаз и зачарованно взирал на то, как Вибадаль достают из инкубатора. Она шагнула во внешний мир плача — как и я, как все те миллиарды живых существ, сделавших этот шаг до меня.

Мы с Холлус часами смотрели на неё — на странное, причудливое создание, размерами в половину меня.

— Интересно, сколько она проживёт, — сказал я другу-форхильнорке.

Возможно, вопрос был неуместен — но сейчас я не мог выбросить из головы сроки жизни.

— «Кто» «знает»? — ответила Холлус. — Похоже, отсутствие теломеров ей не помеха. Её клетки могут воспроизводиться без ограничений, и…

Она замолчала.

— И будут, — сказала Холлус, немного поразмыслив. — Будут. Эта сущность, — при этих словах она указала на космическую тьму, занявшую центр стены-монитора, — пережила последнее Большое схлопывание и Большой взрыв. Вибадаль, подозреваю, переживёт следующие и станет Богом для вселенной, которая родится потом.

Это было ошеломляющее утверждение — хотя, возможно, Холлус была права. Но мне никогда столько не прожить, а стало быть, не узнать наверняка.

Вибадаль лежала за стеклом в специально для неё построенном родильном отделении с единственной круглой кроваткой. Я постучал по стеклу, точь-в-точь как это до меня делали миллионы родителей на моей планете. Я постучал и помахал рукой.

И Вибадаль пошевелилась, махнув мне в ответ коротким толстеньким придатком. Быть может, нынешний Бог никогда не подавал вида, что знает о моём присутствии — даже когда я прилетел к нему, он по-прежнему был ко мне индифферентен, — но этот, будущий бог, обратил на меня внимание — по меньшей мере однажды, пусть и на несколько секунд.

И в эти секунды я перестал чувствовать боль.

Но вскоре агония вернулась; мне стало гораздо хуже. Я слабел.

Моё время было на исходе.

Я написал последнее длинное письмо для Рики — на тот случай, если он каким-то чудом до сих пор жив. Холлус отправил его на Землю от моего имени; послание должно было добраться до пункта назначения чуть ли не через половину тысячелетия. В письме я поведал сыну, что я здесь увидел, и как сильно я его люблю.

И потом я попросил Холлус оказать мне последнюю услугу, акт милосердия. Я попросил её сделать то, что просят лишь у самых близких друзей. Попросил помочь мне освободиться, помочь мне уйти. С Земли я взял лишь самый минимум необходимого, помимо антираковых препаратов и таблеток обезболивающего. Но у меня была с собой книга по биохимии, в которой содержалось достаточно информации для того, чтобы корабельный врач «Мерелкаса» сумел синтезировать препарат, позволивший безболезненно и быстро положить конец моим страданиям.

Холлус лично ввела мне инъекцию и осталась у моей постели, держа мою исхудалую руку в своей. Прикосновение её пузырчатой кожи было последним, что я почувствовал.

Перед самым концом я попросил Холлус записать мои последние слова и тоже передать их на Землю, чтобы Рики — или кто бы там ни был — узнал, что я сказал. В конце концов, не исключено, что сам Рики, а может, один из моих пра-пра-пра — в n-й степени — правнуков мог решиться опубликовать книгу о первом контакте инопланетянина и того, кто, как я полагаю, был слишком человеком.

Меня самого удивили мои последние мысли.

— Знаешь, — сказал я Холлус, чьи глаза качались взад-вперёд, — я помню, как в первый раз был очарован окаменелостями.

Холлус внимательно слушала.

— Я бегал по пляжу, — продолжил я, — играл с камешками и удивился, когда увидел в одном из булыжников окаменевшую раковину. Я нашёл нечто такое, что даже и не думал искать.

Боль отступала; всё оставалось позади. Я ещё крепче сжал руку форхильнорки:

— Думаю, я счастливчик, — сказал я, ощущая наступление покоя. — Это чувство мне довелось испытать дважды.

КОНЕЦ

От автора

Разумеется, Королевский музей Онтарио действительно существует — как его директор, кураторы, охранники и так далее. Однако все персонажи в романе целиком и полностью являются плодом моего воображения; никто из них не был задуман, чтобы каким-либо образом напоминать тех, кто занимает сейчас — или занимал в прошлом — должности в КМО или каком-либо другом музее.

Оригинал: © 2000, Robert J. Sawyer, «Calculating God». eISBN 9781429914598

Перевод: © 2014, Мальцев Александр Владимирович

Примечания

1

Louise Hawley Stone (умерла в 1997 г.) — член Совета и спонсор Королевского музея Онтарио. — прим. пер.

2

Игра слов (англ.): cardinal number — количественное числительное, cardinal — кардинал. — прим. пер.

3

Фраза «Норман, координаты!» относится к одному из эпизодов сериала «Звёздный путь». — прим. пер.

4

Хомский, Авраам Н. (род. 1928 г.) — американский лингвист, автор классификации формальных языков. — прим. пер.

5

Словосочетание «уловка-22», от названия одноимённого романа Д. Хеллера, означает абсурдную, парадоксальную ситуацию. Пример уловки-22 из романа: всякий, кто заявляет о себе, что он сумасшедший, с целью освободиться от военной обязанности, тем самым доказывает, что он не сумасшедший, так как такое заявление явно говорит о здравомыслии. — прим. пер.

6

Леса Будонго расположены в Уганде. — прим. пер.

7

Т. Г. Хаксли (1825–1895) — английский зоолог, популяризатор эволюционной теории Дарвина. Острая полемика с епископом Уилберфорсом произошла в Британском научном форуме в 1860 году.

8

Слушания по делу «Штат Теннесси против Дж. Т. Скоупса» (1925) касались запрета преподавать теорию эволюции в государственных школах. Адвокат Клэрренс Дэрроу защищал преподавателя Дж. Т. Скоупса и его право преподавать предмет, Уильям Дженнингс Брайан был прокурором. — прим. пер.

9

Игра слов (англ.): пёc — dog, бог — god. — прим. пер.

Content

Роберт Сойер
ВЫЧИСЛЕНИЕ БОГА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Примечания