Демин Никита Степанович

Война и люди

Никита Степанович ДЕМИН

Герой Советского Союза

генерал-лейтенант

Н. С. Демин

ВОЙНА И ЛЮДИ

КОМСОМОЛЬСКАЯ ПУТЕВКА

Вылезай, вылезай, парень! — услышал я властный голос. Сон как рукой сняло. Щуря глаза на свет, старался разглядеть, кто это командует. Потом, изловчившись, выскочил из ящика, что был прицеплен под вагоном, соображая, куда бы улизнуть. Но не тут-то было! Высокий мужчина в кожаной куртке, с маузером на ремне, крепко взял меня за руку, подвел к молодому рабочему парию.

— Отправь в дежурку.

Я сопротивлялся.

— Витька здесь, не пойду один.

— Найдем и дружка твоего, никуда не денется.

Так в Самаре я попал к чекистам. Очутился в этом городе случайно. Вместе с приятелем прибыл туда в солдатской теплушке. Было это в 1919 году. Красноармейцы ехали на фронт бить Колчака. Мы попросились к ним. Нас охотно приютили. А под Самарой высадили: близко фронт.

Мне в ту пору исполнилось девять лет. И несмотря на это, у меня уже был «солидный» стаж бродяжничества. В Москве у Рязанского вокзала или на Сухаревке вместе с другими беспризорниками я и проводил дни. В поисках хлеба приходилось ездить из конца в конец страны.

...Из Самары ехал домой, под Москву, с двумя ранеными бойцами. Память не уберегла их имен. А вот поездку эту и облик красноармейцев-фронтовиков запомнил хорошо.

С костылями, перевязанные, пообносившиеся, они вошли в здание, где размещались задержанные чекистами беспризорники, уверенной походкой бывалых людей.

— Где тут землячок из Подмосковья обитает? — спросил один из них, тот, что был в лаптях.

Второй, в разбитых ботинках с обмотками, присел на скамью, вытянул раненую ногу.

— Вот он, герой, — представил меня тот парень, что привел в дежурку. — Только смотрите за ним в оба, сбежит.

— Как это — сбежит? От раненых-то сбежит? Контра он, что ли? Ведь мы без него и не доедем. Кто же нам кипяточку раздобудет на станции?

Широко улыбаясь, красноармеец обратился ко мне:

— Значит, молоковский. Знаю твою деревню. Бывал. Ты уж вот что, землячок, не хочешь нам помочь добраться до дому, так скажи сразу. А нам без тебя будет трудновато. Пойдешь в нашу компанию?

Я не мог отказать раненым фронтовикам...

К деревне Молоково подъезжали на рассвете. Здесь жила моя семья: мать да сестры. Отец ушел на фронт и не вернулся. Мать надолго слегла. Вот и пошел я с сумой, стал беспризорником.

...Итак, я возвратился из Самары в родную деревню. Мать, сестры встретили так, словно я вернулся с того света, — радостным плачем и причитаниями.

Жизнь в Молоково налаживалась. Готовили к пуску фабрику, работала сельская школа. Как-то мать пришла домой радостная.

— Хлопок пришел, большая партия. Скоро фабрику пустят, на работу пойдем.

Поутру мать привела меня в волисполком к секретарю Ивану Щурову.

— Смотри, какой парень вымахал! А на фабрику по берут: полгода не хватает. Ну что вам стоит, прибавьте ему годок.

Щуров хорошо знал тяжелое положение нашей семьи.

— Добро, тетя Маша, — сказал он, — возьму грех на себя. Прибавлю Никите годик в метриках.

Так в 1925 году я переступил порог фабрики и стал учеником ткача. Приняли меня в группу «бронь-подростков» (позднее из таких групп организовывались ФЗУ). Четыре часа в день под руководством мастера и кадровых рабочих мы осваивали ткацкие станки, а четыре часа учились. Эта школа давала необходимые общеобразовательные знания и производственные навыки.

Зародилось ударничество. Появились многостаночники и в нашем коллективе. Некоторые из вчерашних фабзавучников стали работать по-ударному. Я тоже перешел на шесть ткацких станков.

Увлекательна профессия ткача. Под твоими руками рождаются чудесные полотна сатина, бязи, красивая клетчатая шотландка. Радугой сверкают разноцветные нити.

А сколько настоящих друзей появилось у меня в те годы! Фабричный коллектив воспитывал такие духовные и моральные качества, которые сплотили нас. Замечательные люди росли на фабрике. Надежда и Александра Синицины сейчас инженеры-текстильщики на «Трехгорке», Петр Голубев — инженер-полиграфист, его брат Иван и Володя Малемин стали партийными работниками, Сергей Месропов — генерал, политработник.

Коммунисты, старые кадровые рабочие, мастера во всем помогали нам, комсомольцам. Сколько раз меня с пристрастием расспрашивал мастер цеха, старый партиец, о том, как осваиваю я учебную программу и готовлюсь к поступлению на рабфак, что читаю.

— В алгебре я тебе не помощник, — говорил он, разглядывая учебник. — Для меня это наука новая. А вот насчет того, как жить надо, как оправдать доверие коллектива. могу посоветовать.

Мне довелось учиться на Ногинском рабфаке. До сего времени, когда я прохожу мимо этого здания, с душевным трепетом вспоминаю студенческую юность. Здесь я получал знания, в 1930 году стал членом Коммунистической партии, на рабфаке был избран секретарем комсомольского комитета, членом бюро Ногинского райкома ВЛКСМ, а позже — и секретарем райкома.

По окончании учебы на рабфаке меня вызвали в горком партии.

— Есть решение Московского обкома партии. Поедете на «Электросталь», — сказал секретарь. — Возглавите комсомольскую организацию завода и строительства.

Так партия определила мою судьбу.

Подмосковный завод «Электросталь», что возник на разъезде Затишье, начали строить в годы первой пятилетки. По комсомольским путевкам прибывали сюда юноши и девушки со всей страны. На стройке, в цехах мужала и закалялась юность.

На заводе в то время много было рабочих из окрестных городов и деревень, особенпо из Ногинска. У некоторых руководителей «Электростали» созрел план соедипить Ногинск с «Электросталью», пустить поезда и автобусы, чтобы перевозить рабочих. Планировалось заселить рабочими Ногинск.

Но вот к нам на стройку приехал Серго Орджопикидзе, узнал об этом плане и внимательно просмотрел схемы московских проектировщиков.

— С рабочими вы советовались? — спросил он. — Как думают они? Удобно ли им будет жить в Ногинске, в отрыве от завода?

Одни из литейщиков выразил общее мнение коллектива:

— Рабочие всегда жили там, где трудились. Коль здесь строим завод, где-то рядом нужны и поселки.

Товарищ Орджоникидзе забраковал подготовленный проект. Вскоре было принято решение рядом с заводом строить соцгород — Большая Электросталь. Место выбрали красивое — в сосновом лесу. Сейчас в городе Электросталь более ста тысяч жителей.

Моя родная «Электросталь», Днепрогэс, Магнитка, Комсомольск-на-Амуре, тракторные заводы, Московский метрополитен — вот они памятники комсомольцам тридцатых годов.

В 1932 году многих партийных и комсомольских работников призвали в Красную Армию и направили в авиацию. В их числе был и я.

Закончив курсы в Борисоглебске, более двух лет работал помощником начальника политотдела по комсомолу Сталинградской школы летчиков.

Затем снова была учеба. В этот раз на авиационном факультете Военно-политической академии имени В. И. Ленина. Осенью 1938 года успешно сдал выпускные экзамены и получил назначение в политуправление Киевского особого военного округа. Однако служить в Киеве долго не пришлось. Уже в мае 1939 года был назначен начальником отдела пропаганды и агитации политуправления Первой отдельной Краснознаменной армии и выехал па Дальний Восток в город Никольск-Уссурийск.

Здесь и застала меня война.

ФРОНТ ТРЕБУЕТ

В то воскресенье наша семья собиралась за город, в лес. День выдался солнечный: к нам в Уссурийск пришло наконец настоящее лето. Мы уже выходили из квартиры, когда раздался телефонный звонок. Я снял трубку. По голосу узнал дивизионного комиссара Лукашина, начальника политуправления нашей Первой отдельной Краснознаменной армии.

— Никита Степанович, срочно в политуправление. Быстро переоделся в военную форму, объяснил жене: — Вызывают. Думаю, ненадолго. Вернусь — поедем за город.

В политическом управлении я застал почти всех работников. Никто еще не знал, почему нас вызвали.

Через несколько минут пришел Петр Тимофеевич Лукашин и сразу же пригласил всех к себе. Пока мы рассаживались, нервно стучал пальцем по краю стола. Волновался. Это было непохоже на него. Разговор начал без предисловий:

— Я от командующего армией. Сообщили, что утром, в 4 часа по московскому времени, войска Германии нарушили границу, бомбили Киев, Одессу...

Оп минуту помолчал и закончил:

— Такие дела, товарищи... Война...

Мы все как по команде повернули лица к большой карте, к западной границе нашей страны. Что-то происходит там?..

Войска Приморского военного округа были приведены в боевую готовность. Во всех частях нашей армии прошли митинги, на которых бойцы и командиры клялись отдать все силы делу победы над врагом.

Отдел пропаганды и агитации политуправления организовал широкое разъяснение решений партии и правительства, требований присяги и законов военного времени.

Через несколько дней после начала войны в политуправлении получили телеграмму. В ней сообщалось, что я назначен начальником отдела пропаганды и агитации политического управления Сибирского военного округа. Сразу же пошел к члену Военного совета армии корпусному комиссару Владимиру Николаевичу Богаткину.

— Я просился на фронт, а меня в Сибирь направляют. Японцы войска подтягивают, того и гляди ударят. Прошу вас уж лучше оставить меня здесь.

Владимир Николаевич спокойно выслушал мои «жалобы» и ответил:

— Все хотят на фронт. Я понимаю, сам просился... Война, Никита Степанович, развертывается нешуточная. Всем придется вдоволь навоеваться. А тебе сейчас оказывают большое доверие. Внутренние округа будут готовить людей для фронта. Выезжай скорее.

Транссибирская магистраль была явно перегружена. Эшелоны с войсками, с оружием, техникой, боеприпасами непрерывным потоком двигались на запад.

Наш курьерский поезд «Владивосток — Москва» то и дело останавливался, пропуская воинские составы.

Все рвались на запад, туда, где развернулись бои. Из эшелонов, что проходили мимо, слышались песни, переборы гармоники. На привокзальных площадях, до отказа забитых призывниками, гремели оркестры.

А радио приносило плохие вести. Войска западных фронтов отходили. Сводки сообщали названия оставленных городов. Даже не верилось, что так может быть в действительности, трудно было представить, что враг топчет советскую землю. Мне думалось, что мы просто не успели подтянуть войска к границе. Верил, что сейчас они на подходе, сейчас они развертываются. День-два — и попятится немец к границе.

Такой же мысли придерживались почти все мои попутчики. Только и было разговору: ударим, скоро ударим...

В Новосибирск прибыли лишь на пятнадцатые сутки, ранним утром. На привокзальной площади толпа женщин с детьми, узлы, чемоданы. Я остановил железнодорожника, спросил, что происходит.

— Эвакуированные прибыли. Первый эшелон.

Сибиряки трогательно встречали беженцев. Через полчаса, пока мы были на вокзале, площадь опустела. Всех развезли по квартирам, ребятишек, прибывших без родителей, определили в детские сады. На площади осталась лишь небольшая группа из горкома партии. Она готовилась к приему новых эшелонов с запада.

Вот и штаб округа. Думал, что меня примет начальство, введет в обстановку. Но все произошло иначе...

Я пришел в опустевшее здание. В политуправлении оказались лишь два политработника, возвратившиеся из длительной командировки. Они рассказали, что войска, преобразованные в 24-ю Сибирскую армию, убыли на фронт.

На первых порах с горсткой людей управляться пришлось за все политуправление. Работы свалилось уйма. В первую очередь надо было укомплектовать штаб и политуправление.

Все кадры в основном подбирались на месте. Так, пропагандисты обкома влились в наш отдел пропаганды и агитации, а работники орготдела — в орготдел Пуокра. Местные журналисты составили костяк редакции окружной газеты.

Все люди были зрелыми партийными работниками, хорошо знали местные условия. А это очень много значило, так как надо было формировать новые соединения для фронта.

Прибыл командующий войсками округа генерал Н. В. Медведев. Мы все ждали члена Военного совета. Однажды утром в кабинет начальника политуправления (я как раз там временно работал) вошел военный. Переобмундирован он был, как видно, наспех, одет в солдатскую шинель. Я успел глянуть на знаки различия: ромб в петлицах. Быстро поднялся, пошел навстречу. Но он опередил меня:

— Бригадный комиссар Кузьмин. Прибыл на должность члена Военного совета округа.

Я представился Кузьмину как начальник отдела пропаганды политуправления, коротко доложил, что округу приказано сформировать первоочередные пятнадцать дивизий и десять лыжных бригад, сообщил, что делает политуправление, и повел его в кабинет члена Военного совета.

Петр Васильевич Кузьмин (он до войны работал заместителем Наркома путей сообщения) был деятельным, оперативным партийным работником, хорошим организатором. Исключительно быстро вошел в курс дел, сразу взялся за выполнение неотложных задач, которые стояли перед округом.

Вскоре П. В. Кузьмин собрал руководящий состав политуправления, пригласил работников штаба и тыла округа.

— Вчера побывал в военных городках, в казармах, на складах, — без всякого вступления начал Кузьмин. — Надо срочно навести порядок, подготовить военные городки к приему людей.

Тут же были утверждены графики, распределены обязанности.

Обеспечение новых формирований вооружением и боевой техникой оказалось сложнейшей проблемой. Централизованное снабжение было затруднено в связи с огромным размахом мобилизационного развертывания армии и из-за больших потерь в ходе боевых действий. Оружия не хватало.

Командование и Военный совет округа приняли решительные меры по выполнению мобилизационного плана, но налаживанию военного снабжения. Мобилизовали все резервы, добились точного выполнения нарядов по передаче техники из народного хозяйства. Наши политработники вместе с представителями окружных управлений строго следили, чтобы в части отправлялись лучшие, вполне исправные машины.

Мобилизационные мероприятия проводились в условиях массовой эвакуации. Из западных районов шли эшелоны с оборудованием предприятий, с рабочими и их семьями. Надо было срочно найти помещения для новых цехов, для жилья эвакуированных рабочих, обеспечить быстрый ввод в строй новых предприятий, прибывших с запада. Этому важному общегосударственному делу вместе с партийными и советскими органами большое и повседневное внимание уделяли Военный совет и политуправление округа.

В это трудное время партийные организации сибирских областей прилагали неимоверные усилия по перестройке народного хозяйства на военный лад. Несмотря на сильные осенние морозы, рабочие сутками не уходили со строительных объектов, от станков.

Командование округа по мере возможности помогало в размещении предприятий, хотя нам самим было туго. В Томск перебазировалось два ленинградских артиллерийских училища, в Омск — общевойсковое и интендантское, в Новосибирск, Ачинск и Бердск — авиационные училища. Их надо было обеспечить всем необходимым, помочь людям освоиться на новом месте и продолжать ковать для фронта офицерские кадры.

На Военном совете решался вопрос, как и где разместить один из крупнейших московских заводов. Это было первое предприятие, эвакуированное из столицы нашей Родины. На заседании присутствовали первый секретарь Новосибирского обкома партии товарищ М. В. Кулагин и другие местные партийные работники.

После короткого обсуждения было решено потесниться и найти для московского завода место в одном из военных городков. Группе работников политуправления и штаба округа поручалось помочь дирекции завода.

Жизнь в округе постепенно налаживалась. В октябре части уже были в основном обеспечены оружием. Успешно шла учеба, сколачивались батальоны, бригады. Работники политуправления ежедневно бывали в частях, выступали с докладами, лекциями, разъясняли положение па фронте.

Как-то вечером я приехал в один из полков, чтобы выступить с докладом о текущем моменте. Перед началом зашел в штаб, поинтересовался политической учебой, настроением людей. Командир полка взял со стола папку, подал ее мне.

— Посмотрите. Это я получил за последнюю педелю.

Открыл папку. В ней лежали рапорты, заявления, просьбы и даже жалобы, а характер у всех один: Родина в опасности, прошу срочно отправить па фронт, буду сражаться, не щадя жизни.

— Я сегодня утром пришел на построение с этой папкой,— продолжал командир полка, — показал ее, говорю: «Здесь ваши рапорты. Имейте в виду: поодиночке в действующую армию никто не поедет, тем более что многие из вас еще слабо знают военное дело. На фронте нужны бойцы, а не мишени, война требует грамотного, подготовленного воина, там нужны сколоченные части».

Люди рвались в бой. И чем тяжелее было положение на фронтах, тем больше поступало таких заявлений от красноармейцев и командиров. Мы даже стали употреблять выражение «сдерживающая агитация», разъясняли необходимость всесторонней подготовки к будущим боям, говорили о том, что солдат и командир должны знать тактику, оружие, воевать умело. Этому учатся здесь, в глубоком тылу.

Вот и теперь, рассказывая о сражении под Москвой, я видел вокруг суровые, сосредоточенные лица. В клубе было тихо. На первых рядах сидели командиры подразделений, и, когда я закончил говорить, кто-то из них громко повторил последние слова доклада:

— В Москве фашистам не бывать!

Наш отдел пропаганды проявлял особую заботу о раненых. Их в сибирские города поступало много. Школы, институты, административные здания были отданы под госпитали. Женщины и девушки старались во всем помочь медикам: организовали донорские пункты, шли медсестрами, нянями и просто сиделками.

Интересная встреча произошла однажды с выздоравливающими одного из госпиталей, расположенного в Новосибирске. Я должен был там выступить с докладом о положении на фронте. Перед поездкой мне позвонил член Военного совета округа.

— Ты собираешься в госпиталь? — спросил Кузьмин. И тут же порекомендовал: — У меня сейчас товарищ Некрасов. Надо организовать ему встречу с ранеными. Некрасов прибыл в Новосибирск по ранению, он командовал дивизией под Москвой.

Когда с полковником Некрасовым мы приехали в госпиталь, выздоравливающие уже собрались. Свой доклад я начал с самых тяжелых сообщений: рассказал о боях на подступах к столице.

— А сейчас перед вами выступит командир прославленной, ныне гвардейской, стрелковой дивизии. Слово имеет гвардии полковник Некрасов.

Командир дивизии вышел к трибуне, невысокий, плотный, в гимнастерке, туго перетянутой ремнем, раненая рука на черной повязке.

— Наш командир, — вдруг раздался возглас в зале. — Это командир нашей дивизии, мы с ним воевали под Смоленском.

Несколько минут продолжалась овация.

Некрасов рассказал, как под Ельней был нанесен удар по врагу, о подвигах бойцов. Это была волнующая беседа фронтовика-командира с ранеными. Закончилась она поздно вечером.

Недолго мне пришлось служить в Сибирском военном округе: вскоре я был назначен на новую должность.

ВОЗДУШНЫЕ ДЕСАНТНИКИ

Осенью 1941 года Государственный Комитет Обороны принял решение о комплектовании десяти воздушно-десантных корпусов.

В ноябре я был назначен комиссаром 7-го воздушно-десантного корпуса и сразу же вылетел к месту службы. Наш корпус формировался на территории Поволжья. Штаб располагался в Мариентале. Командиром соединения назначили генерал-майора Иосифа Ивановича Губаревича. Подвижный, сильный, он как бы олицетворял само понятие — десантник. На счету у Губаревича было триста пятьдесят парашютных прыжков. До войны он командовал десантной бригадой в Борисполе, под Киевом. В то время я работал в политуправлении Киевского округа, хорошо знал эту бригаду. И теперь, пожимая сильную руку командира корпуса, с удовлетворением подумал, что у Губаревича могу многому научиться.

Командир рассказал, что наш корпус укомплектовывается молодежью, прибывающей по путевкам комсомола из Москвы, Сибири, Урала и Поволжья.

Декабрь принес перемены. Началось паше наступление под Москвой. Это известие мы встретили с восторгом, его долго ждали. Так тяжело было слышать и сознавать, что враг нацеливается на нашу столицу. А теперь и дышалось легче, и работалось уверенней.

В декабре же мы получили приказ Ставки: воздушно-десантные соединения перемещались в районы Подмосковья, а наш корпус направлялся в саму Москву.

Выехали студеным декабрьским утром. На каждой станции выходили слушай, последние известия. Наши продолжали наступать!

Корпус разгрузился на Красной Пресне. Частям предоставили здания военно-воздушной академии им. Жуковского, а также авиационный и авиатехнический институты на развилке Ленинградского и Волоколамского шоссе.

Москва выглядела по-военному сурово. На Волоколамском шоссе, по которому растянулись наши колонны, — ежи, надолбы. Торопливо пробегали пестро покрашенные белилами фронтовые машины, витрины магазинов заделаны фанерой, заложены мешками с песком. Кое-где видны следы бомбежек.

— Ничего, прогоним фрица — отстроимся, — говорили неунывающие десантники.

Каждый день приносил нам радостные вести о победах Красной Армии. Полностью очищены от фашистских захватчиков Московская, Тульская, Рязанская области, многие районы Ленинградской, Калининской, Смоленской, Орловской, Курской, Харьковской, Донецкой областей и Керченский полуостров Крыма. По признанию начальника генерального штаба сухопутных войск генерала Гальдера, фашистские войска зимой 1941/42 г. потеряли свыше 400 тысяч солдат и офицеров.

Вскоре десантников переобмундировали и вооружили. Постепенно стал устанавливаться четкий армейский ритм, наладилась учеба.

В последних числах января нас с командиром корпуса вызвали в штаб воздушнодесантных войск. Приняли нас командующий ВДВ В. А. Глазунов, члены Военного совета В. Я. Клоков и Г. П. Громов.

Генерала Глазунова я знал еще по Дальнему Востоку, где он командовал 59-й стрелковой дивизией. Командующий глубоко верил в большие возможности десантных войск. Забегая вперед, скажу, что на войне он показал себя волевым и умелым командиром, дважды был удостоен высокого звания Героя Советского Союза.

Генерал Глазунов подробно расспросил о настроениях личного состава, о том, как обучаются десантники.

В заключение беседы нам сказали:

— В самые сжатые сроки подготовить корпус к боевым действиям.

И мы вели напряженную боевую учебу, учили десантников действиям в тылу врагами трудных условиях суровой зимы.

Однажды я прибыл в 14-ю бригаду. Ее комиссар — Григорий Титович Зайцев, докладывая о задачах, которые будут решаться в ближайшие дни, заметил:

— Через два дня — первые прыжки с самолета. Сейчас в ротах и батальонах проходят комсомольские и партийные собрания, посвященные подготовке к ним. Народ настроен хорошо.

Он посмотрел на меня и предложил:

— Может быть, и вы откроете у нас счет?

— Обязательно. Вместе будем прыгать. Все командиры и комиссары пойдут первыми.

Ранним утром приехали на аэродром. Ревели моторы. На солнце серебрился снег. Мороз стоял градусов пятнадцать. Наша первая группа выстроилась. Начальник парашютно-десантной службы тщательно проверил снаряжение. Дал последние советы. Всех осмотрел врач. Чувствую: волнуются все, но вида не показывают. И у меня на душе неспокойно.

Перед самой посадкой отозвал в сторону выпускающего. Высокий капитан М. И. Ковалев наклонился ко мне:

— Слушаю вас?

— Если я замешкаюсь, вытолкни.

— Зачем, товарищ комиссар?..

— Вытолкни без шума. Ясно?

Я отошел, встал в строй. Откровенно говоря, пе очень был уверен в том, как поведу себя, когда буду перешагивать порог кабины. Знал, что люди по-разному чувствуют себя в этот момент. Все бывает, а комиссару никак нельзя ударить в грязь лицом.

В воздухе пристегнули карабины к тросу (прыжок был с принудительным раскрытием парашюта ПД-41), изготовились. Мучительно тянулись последние минуты. Наконец прозвучала команда «Пошел». Я видел перед собой только ранец парашюта комиссара батальона И. Ф. Захарова. Мы познакомились с ним накануне прыжков, и он мне показался несколько нерешительным. Еще на аэродроме подумал: «Почему это его впереди меня поставили? »

А теперь Захаров уверенно короткими шагами продвигался к открытой дверце. Вот он исчез в проеме...

Передо мной открылась бездонная глубина. Сразу похолодело под сердцем. Выпускающий, положив руку на плечо, как бы проводил меня вниз. Не помню, как шагнул через этот рубеж. Только обжег лицо холодный ветер, да сверху хлопнул раскрывшийся купол.

Когда увидел над головой белый парашют — эта минута показалась самой радостной в жизни. Воздушный поток подхватил и бережно понес к земле. Стало вдруг необычно тихо. Казалось, что натянутые над головой стропы звенели и пели песню про десантников. Земля быстро бежала навстречу...

Первый прыжок неповторим. Его не забудешь...

Мы все собрались на аэродроме довольные, уже уверенные в себе. Никто не скрывал своих чувств и переживаний. Захаров, улыбаясь, пошутил:

— Конечно, если бы вокруг меня не было столько начальства, не прыгнул бы.

В тот вечер мы долго говорили о том, как нам вести подготовку десантника, на что обращать больше внимания. Первый прыжок многому научил, заставил прочувствовать и пережить все то, что потом выпадает на долю солдат. Я посоветовал комиссарам батальонов внимательно комплектовать группы на прыжки. Очень важно, чтобы впереди и замыкающим стояли волевые люди. К тем, кто не уверен в себе, подходить надо особо. Пусть он посмотрит, как прыгают его друзья, уверится в надежности парашюта.

Командирам и комиссарам приходилось заново решать многие проблемы подготовки десантников, обращать особое внимание на воспитание высоких морально-боевых качеств. Эти неотложные вопросы выдвигались требованиями войны, заставляли много думать, анализировать, советоваться с опытными и знающими специалистами, вносить поправки в обучение.

Характерно, что каждый из нас нашел свои, особые методы. Комиссар батальона Захаров, человек очень мягкий и душевный, умело вел индивидуальную работу. Позднее он пе раз выполнял обязанности выпускающего или прыгал вместе с теми, кто проявлял робость.

В начале 1942 года у нас произошел исключительный случай.

Политрук Атабеков совершил прыжок из корзины аэростата. Парашют не раскрылся полностью, как мы тогда говорили, пошел «колбасой». Я видел эту трагическую картину и немедленно бросился к парашютисту. Туда же бежали командиры, врачи. С трудом, по глубокому снегу, пробивалась санитарная машина. Я первым подбежал к лежащему без сознания парашютисту.

— Атабеков!.. Атабеков... — Я ощупывал тело и все твердил: — Атабеков... Атабеков!..

Он зашевелился.

— Жив?! — крикнул я во весь голос, так что Атабеков даже вздрогнул. — Что болит?

Но ответить ему не дали. Подъехала санитарная машина, врачи положили Атабекова на носилкй и увезли.

Через два часа я сидел у койки Атабекова в госпитале: наш комиссар был цел и невредим. Дело в том, что Атабеков упал на откос, занесенный снегом. Пробив двухметровый сугроб, он соскользнул вниз по склону.

— Ну как дела, Атабеков, будем еще прыгать?

Политрук улыбнулся:

— А как же, товарищ комиссар!

— Не отбило охоту?

— Что вы! Кое-что я сегодня действительно себе отбил. Но это пустяки. Мы еще попрыгаем, товарищ комиссар.

Вот ведь человек! После такого потрясения, заглянув, как говорится, смерти в глаза, он и не помышляет отступать.

Воины нашего корпуса в окрестностях Москвы совершили зимой 1941/42 г. десятки тысяч дневных и ночных прыжков с различных высот.

Были, правда, и «отказчики» (так мы называли тех, кто не решался прыгать). По законам военного времени все трусы и злостно уклоняющиеся от прыжков предавались суду военного трибунала. В корпусе не прибегали к этой крайней мере. В большинстве случаев командир или комиссар сами готовились к прыжку с «отказчиком», вместе садились в самолет, шутили, подбадривали.

Лично мне пришлось немало повозиться с командиром взвода лейтенантом Пархоменко. Это был неплохой офицер, старательный, трудолюбивый. По в самолете перед прыжком у него наступало какое-то шоковое состояние. Пархоменко становился невменяем.

Вопрос о нем встал остро: командир бригады предупредил лейтенанта, что его будут судить. Не хотелось терять молодого парня, верилось, что он переборет свою слабость.

Однажды я зашел в роту, где служил Пархоменко, чтобы поговорить с командиром этого подразделения старшим лейтенантом Ходыревым. Меня интересовали вопросы: стоит ли возиться, делая из Пархоменко десантника, может быть, и в напряженные минуты боя он потеряет самообладание, будет таким же невменяемым, как и перед прыжком?

Ходырев долго думал над моим вопросом.

— Нет, товарищ полковой комиссар, — ответил командир роты, — в бою он не растеряется. Конечно, все может быть, но прыжок — дело особое. У Пархоменко страх перед высотой. Это бывает.

Он рассказал мне, что на учении Пархоменко действовал активно, напористо. Правда, ему последнее время стало труднее работать с подчиненными (как же, сам струсил, не прыгнул), но в душе лейтенанта, по-видимому, уже произошел перелом: с ним много говорили, его тренировали.

Пригласили лейтенанта на откровенную беседу. К нам подошел совсем молодой офицер. Пархоменко, по-видимому, знал, о чем будет разговор: щеки так и пылали.

— Ну скажи сам, как думаешь, получится из тебя десантник?

— Раньше я не сомневался, а теперь не знаю, — чистосердечно признался лейтенант.

Пархоменко рассказал о жизни до армии, о том, как тренируется. Ходырев прервал разговор:

— Еще неделю попрыгаешь с тренажера и с парашютной вышки. И — в воздух.

— Готовься, Пархоменко. Зачет буду принимать сам,— заметил я на прощанье.

Настал день прыжков. Вместе с лейтенантом выехали на аэродром. Улье в самолете я посоветовал Пархоменко стоять у самой двери, держась за металлическую дужку. Сам же встал за ним. Вижу, побледнел парень, на скулах желваки ходят, напрягся, как струна. На земле мы договорились, что я подтолкну его из двери, если он стушуется. Раздалась предварительная команда, потом исполнительная. Пархоменко ни с места... Ну, думаю, уговор дороже денег! Вытолкнул я его из самолета, а сам прыгнул вслед. Наши парашюты раскрылись почти одновременно, и мы благополучно приземлились.

На земле Пархоменко, отцепив парашют, сразу же подбежал ко мне, радостный, довольный. Я обнял его, говорю: «Молодец!» Он поблагодарил за помощь, и мы оба рассмеялись...

В дальнейшем Пархоменко стал хорошим офицером, смелым десантником.

Все политработники исключительно много времени отдавали индивидуальной работе с людьми, брали на себя самых трудных.

Как-то мне доложили, что рядовой Исаченко отказывается прыгать с аэростата. Я подошел к группе десантников, поинтересовался, как настроение. Невысокий крепыш с оспинками на лице ответил за всех:

— Настроение у нас хорошее, да вот только один Исаченко дело портит, товарищ комиссар. Как прыгать — у него душа млеет.

Этого крепыша, что так бойко отвечал, я знал. Он у нас был один из немногих, кто успел уже понюхать пороху на фронте, был ранен. Из госпиталя, не долечившись, сбежал к нам, в десантный корпус. Еще до войны он увлекался парашютизмом, увлекался до самозабвения. Это был Николай Никитин. В бригаде ему поручили учить новичков. Он стал признанным инструктором.

— Что ж, Никитин, не подготовил десантника, — говорю ему. — А ты не прячься, подойди ближе, Исаченко. Расскажи по порядку, как готовился к прыжку.

Исаченко коротко доложил и без паузы закончил:

— Я прыгну, товарищ комиссар, прыгну.

Видимо, ему стало стыдно перед товарищами за свою слабость.

Отойдя в сторону, я наблюдал, как Исаченко с очередной сменой садился в корзину аэростата. Никитин был с ним. Вот загремела лебедка, и аэростат медленно пополз вверх. Высота — шестьсот метров. Подъем прекратился. Из корзины один за другим стали отделяться парашютисты. Когда все приземлились, я подошел к Исаченко.

— С благополучным приземлением! — говорю. — Как прыгнули?

— А я еще не прыгнул, только собираюсь.

Исаченко сидел на земле, глядя на меня посоловевшими глазами. Я понял, что солдат в воздухе на какое-то время потерял сознание... Никитин быстро помог ему собрать парашют, дружески хлопнул по плечу: мол, одним десантником прибавилось. Оба были довольны.

Первая военная зима 1941/42 г. была очень холодная. Казалось, суровое время принесло лютые морозы. Несмотря на это, десантники большую часть занятий проводили в поле, в лесах, на стрельбище. Они учились ходить на лыжах, совершали длительные походы.

В одну из зимних ночей командир корпуса поднял все части по боевой тревоге. 16-я бригада быстро двигалась в район сосредоточения. Десантники шли на лыжах по двум полевым дорогам. Ночь морозная, лунная. Светло, как днем. Мне с холма были хорошо видны батальоны. Группы десантников втягивались в лес. Слышались лишь поскрипывание снега да визг полозьев волокуш, на которых везли пулеметы.

Всю ночь и весь следующий день продолжался форсированный марш. Из командования корпуса никто не вмшивался в управление: бригада действовала самостотоятельно.

Подразделения остановились лишь вечером в лесу, севернее Ногинска. Однако отдыхать людям долго не пришлось. Вскоре сюда прибыл командир корпуса и дал вводную:

— Восточнее Ногинска, на шоссе Москва — Горький, разведка обнаружила колонну «противника» до двух пехотных батальонов. Приказываю: выйти к шоссе, уничтожить «противника».

Прозвучала команда. Поднялись от костров люди. Быстро запяли свои места. Здесь же командиры батальонов получили боевые задачи.

Комиссар бригады Г. П. Голофаст коротко проинформировал меня:

— Обмороженных, больных, отставших нет. Люди шли бодро.

Я протянул ему листок бумаги.

— Возьми. Это записи последних сообщений. Итоги нашего зимнего наступления. Порадуй десантников.

Бригада успешно выполнила учебные задачи. Обратный марш совершала также на лыжах.

Такие выходы практиковались часто. Много и упорно трудились командиры и политработники, обучая десантников. Особое внимание уделялось воспитанию коллективизма и товарищества, взаимной выручки, бесстрашия, готовности драться в самых трудных условиях. Воздушные гвардейцы учились военной хитрости, чтобы наносить противнику внезапные, ошеломляющие удары, оставаясь неуязвимыми.

В конце декабря 1941 года нас с командиром корпуса вызвал командующий ВДВ генерал-майор В. А. Глазунов. Он сообщил, что готовится операция по выброске в тыл врага крупного десанта. Эта задача возлагалась на 4-й воздушнодесантный корпус, которым командовал генерал-майор А. Ф. Левашов. Нам было приказано оказать помощь при подготовке десанта.

С 18 по 23 февраля 1942 года свыше 10 тыс. десантников и большое количество грузов было сброшено в тыл противника.

Десантирование производилось из Калуги, а потом с подмосковных аэродромов в ночное время.

Основная задача, которая ставилась перед корпусом: содействие войскам Западного и Калининского фронтов в уничтожении ржевско-вяземской группировки противника.

Десантирование проходило в исключительно сложной обстановке. Наступательные действия войск Калининского и Западного фронтов развивались медленно, а затем и совсем приостановились. Это вынудило десантников действовать в тылу в полном отрыве от своих войск.

Сказались недостатки и в планировании операции. Корпусу недостаточно было выделено авиационных средств доставки и прикрытия. Военно-транспортная авиация в состоянии была выполнить поставленную задачу только в течение нескольких суток, а этим утрачивалась внезапность десанта. К тому же на этом участке проявляли высокую активность вражеские истребители.

Командование и штаб корпуса вылетели в район десантирования в одном самолете. Самолет в пути атаковал немецкий ночной истребитель. Генерал-майор Левашов был убит. Командование корпусом принял начальник штаба полковник А. Ф. Казанкии.

Гитлеровцы, обнаружив в тылу крупный десант, приложили все усилия, чтобы уничтожить его. В непрерывных боях с превосходящими по численности и вооружению частями противника гвардейцы дрались как верные сыны Родины. Они прославили себя дерзостью и смелостью в атаках, упорством и мужеством в обороне.

Корпус Казанкина захватил и в течение нескольких месяцев удерживал в тылу врага большой район.

На борьбу с воздушным десантом противник бросал в разное время по нескольку дивизий. Весной 1942 года против десантников действовали четыре пехотные и одна механизированная дивизии, снятые с фронта. Гвардейцы проводили диверсионные действия на дорогах, совершали налеты на транспорты, склады и небольшие гарнизоны. Корпус освободил более двухсот населенных пунктов. За время боев было уничтожено до пятнадцати тысяч немецких солдат и офицеров, выведено из строя большое количество техники.

В июне 1942 года по приказу командования воздушно-десантные части оставили занимаемый район. Совершив по вражеским тылам двухсоткилометровый марш, они прорвались через оборону противника и соединились с нашими войсками.

Советское правительство высоко оценило боевые заслуги воииов-парашютистов. Более двух тысяч солдат и офицеров 4-го воздушнодесантиого корпуса генерала А. Ф. Казанкина были награждены орденами и медалями.

Настала пора отправляться на фронт и нам. В декабре 1942 года из нашего корпуса началось формирование 2-й гвардейской воздушнодесантной дивизии. Командиром дивизии был назначен генерал-майор П. И. Ляпин, а его заместителем по политической части — я.

Работы хватало: хотелось все проверить самому, побывать в каждом полку, батальоне, поговорить с командирами и политработниками, предусмотреть буквально все.

На фронте, конечно, нет «мелочей». Иной раз не обратишь на что-нибудь внимания, будешь потом горько раскаиваться.

Приходит ко мне как-то капитан Н. Я. Саханков, замполит батальона.

— На фронт с таким комбатом, какой сейчас назначен, идти нельзя, — говорит он. — Пьет. Его и ругали, и наказывали, но ничего не меняется...

Убрали пьяницу. Выдвинули командиром батальона молодого офицера из этого же подразделения — старшего лейтенанта Ф. Мирошниченко. И не ошиблись.

К нему и к Николаю Яковлевичу Саханкову мы всегда приходили за опытом, на его примере учили других. Здесь по взводам были распределены обстрелянные десантники, во всей работе опирались на коммунистов-фронтовиков, серьезно готовили людей к будущим боям.

Помню, как на одном из партийных активов обсуждался вопрос о подготовке десантника. И докладчик, и выступающие в основном говорили о парашютных прыжках. Это в определенной мере отражало и общее направление всей нашей работы: в первые месяцы мы увлекались прыжками.

Но вот слова попросил Саханков:

— Нельзя, товарищи, все обучение сводить к парашютной подготовке. Надо учить людей всей солдатской науке: отлично стрелять, быстро окапываться, выбирать позицию, ориентироваться. Это нужно для боя. Мы готовим бойца, а не парашютиста...

Саханкова поддержали...

Командирами полков назначили бывших комбригов — боевых, опытных товарищей. В командование 7-м полком вступил майор М. Е. Козин, 4-й возглавил майор В. Л. Сахаров, а 5-й — подполковник X. X. Галимов. Заместителями командиров полков по политической части стали подполковники И. В. Журавлев, И. И. Баканов и В. Г. Вырвич.

Сложился и политический отдел дивизии. Возглавил его подполковник Г. Т. Зайцев. Секретарем парткомиссии стал майор И. Ф. Захаров, инструкторами — майор Л. И. Сурабекянц, капитан Горошков. Редактором дивизионной газеты назначили майора Н. С. Сухова, его заместителем — А. И. Маргулиса. С этими людьми мне пришлось пройти большой путь, почти всю войну, а с некоторыми из них дружба связала навсегда. К этому времени дивизию нашу полностью укомплектовали и снабдили всем необходимым. Даже лошадей дали, хотя десантникам никогда не приходилось иметь с ними дело. Но теперь нам предстояло действовать, как пехоте. Когда лошади прибыли, в дивизии не знали, что с ними делать: полудикие монголки были еще не объезжены, пугались автомобилей. Но потом, в боях за рекой Ловать, в болотах, в распутицу, кони выручали нас. Неприхотливые, они могли питаться прутьями и побегами ивняка, грызли кору с деревьев, шли с грузом по самым гиблым местам...

ПЕРВЫЕ УРОКИ

В конце января дивизия на автомашинах совершила марш из Москвы по Ленинградскому шоссе в район Осташкова. Часть имущества транспортировалась в эшелонах.

Сосредоточились в лесах юго-западнее Осташкова и на станции Черный Дор.

Мы ничего не знали о предстоящей операции. Лишь догадывались — готовится большое дело: одновременно с нами двигалось еще несколько гвардейских воздушнодесантных дивизий.

Чем ближе мы подходили к фронту, тем оживленней становилось движение войск. Дороги были забиты, на десятки километров растянулись колонны. Заносы на дорогах сдерживали движение. Петр Иванович Ляпин нервничал, возмущался:

— Кто такую махину пускает по одной дороге? Этак и разбомбить могут в два счета.

Многим из нас, менее опытным, такая ошибка не представлялась страшной. Все рвались вперед.

Готовя десантников к боевым действиям, мы проводили большую работу с бойцами по воспитанию ненависти к врагу.

Отступая на Запад, гитлеровцы совершали массовые убийства, грабежи и насилия. Политуправление Северо-Западного фронта издавало специальные бюллетени о зверствах и насилиях захватчиков.

Бойцы и командиры Красной Армии получали множество писем от родных, проживающих на территории, освобожденной Красной Армией. В этих письмах раскрывалась страшная правда о фашистской неволе, они использовались в нашей конкретной партийно-политической работе с бойцами по воспитанию ненависти к фашистским захватчикам.

Вот что, например, писала мать красноармейцу А. Козлову из деревни Ступино Ржевского района:

«Дорогой мой сыночек! Страшно вспомнить, что творили немцы в нашей деревне. Первым делом они принялись нас грабить. Угнали весь скот. В деревне не осталось ни одной коровушки. Выгребли последний хлеб. А нас оставили голодными.

Потом немцы, как звери, набросились на наших людей. Помнишь, сынок, соседок — девушек Катю и Дусю Томилиных? Их расстреляли немцы. И еще многие жители села — женщины, дети и старики — замучены.

Деревню немцы сожгли. Из 70 домов осталось всего шесть. Сожгли и наш дом. Я стала жить в бане, по немцы пришли и, как собаку, вышвырнули меня на улицу, а баню разобрали. И всю холодную зимушку я и мои соседи жили в окопе. Много умерло народу от мучений».

«Дорогой Саша, — писал товарищ фронтовика А. Фесенко из города Шахты.—Я должен тебе сообщить горькую весть — у тебя нет больше ни отца, ни матери. Фашистские кровопийцы зверски надругались над твоей семьей.

Какая-то продажная шкура донесла им, что вы, шестеро братьев, находитесь на фронте. Фашисты узнали и то, что у сестры Валентины муж генерал-майор авиации.

На второй день оккупации немцы забрали отца, мать и брата Петра. К вечеру гитлеровцы согнали на площадь всех жителей города. Туда же привели они под конвоем всех твоих родных. И началась дикая расправа.

Отца они поставили у виселицы и зверски мучили. Отрубили пальцы, сожгли бороду, выбили левый глаз, кололи штыками. Но ничто не смогло надломить железную волю старика. Гневные слова прокричал он фашистам: «Сыны у меня — орлы! Они придут к вам, подлюкам, могилу выроют, берегитесь!»

Но это еще пе все, Саша! Когда стало совсем темно, к вашему дому привезли трупы замученных и зверски растерзанных твоих стариков и родных. Фашисты заставили сестру Анну внести трупы в дом, затем втолкнули туда и ее вместе с оставшимися в живых детьми и дом подожгли. Сгорели все...»

Все подобные письма были размножены в типографии, раздавались по машинам в пути следования, использовались для работы с бойцами на привалах и остановках, разъяснялись агитаторами в группах и в индивидуальных беседах с красноармейцами. Все было подчинено одной задаче — создать высокий наступательный порыв, воспитывать жгучую ненависть к фашистским захватчикам.

Второй этап, от Осташкова, был еще труднее. Около четырех дней мы двигались пешком по заболоченной местности. Первый день прошел нормально. Но потом началась оттепель. Все промокли. Под ногами хлюпала вода. Снег растаял, а солдаты шли в валенках.

На второй день под вечер я догнал 5-й гвардейский полк. Вижу, идут М. Т. Полтавец — агитатор полка, комиссар батальона Н. Я. Саханков, еще два командира.

— Что это вы в хвосте?

Михаил Трофимович Полтавец, пожимая мне руку, ответил:

— Мы замыкаем полк, товарищ полковник. Ни одного отставшего пока нет, хотя люди спят на ходу. Час назад одного солдата подняли. Ткнулся в куст и заснул...

Меня особенно беспокоило, не обморозятся ли бойцы: оттепель обманчива.

Старый мой знакомый Борис Васильевич Шапошников, начальник медпункта, «успокоил»:

— Народ к морозу привычен. Я боюсь за другое — не начнется ли эпидемия дизентерии. Все пьют болотную воду...

Час от часу не легче!

Перебрались через реку Ловать у совхоза имени Крупской. На переправе Коломна прямо у первого дома я увидел подполковника Ивана Васильевича Изотова — заместителя командира по политчасти 3-й воздушно-десаптной дивизии.

— Заходи, останавливайся, места хватит.

— Не могу. Нам Барские Кулики отведены. Да и нет смысла рядом с переправой остановку делать. Можно под бомбежку попасть.

Мы расстались.

Это было утром 23 февраля 1943 года.

В деревне Барские Кулики, в шести километрах от переправы Коломна, мы и разместились. Скромно отметили День Советской Армии.

Неожиданно послышался гул. Волна за волной из-за леса прямо на переправу прошли немецкие бомбардировщики. Выше их — «мессеры». Вскоре послышались взрывы. Черная туча поднялась над лесом.

Важная переправа, через которую шли войска, оказалась совершенно неприкрытой ни зенитной артиллерией, ни истребителями.

После того как ушла последняя группа немецких самолетов, мы поспешили к реке: там оставались наши подразделения. Но, оказывается, они успели переправиться и уйти в леса севернее Коломны.

Гитлеровцы разбомбили штаб 3-й воздушнодесантной дивизии. Поселок на берегу Ловати был перепахан бомбами и сожжен дотла, мост через реку разрушен.

Первая бомбежка, первые потери!

— Вы правильно сделали, что увели свою дивизию дальше от дороги, в леса, — сказал мне командир 3-й гвардейской воздушнодесантной дивизии полковник Иван Никитич Конев. — А мы дорого поплатились за беспечность.

Среди убитых был и И. В. Изотов. Похоронили его здесь же, на берегу Ловати.

Наша дивизия, вошедшая в состав 1-й ударной армии, сосредоточилась в районе деревни Галузино. Началась подготовка к наступлению. Стал ясен оперативный замысел командования — планировалась операция по ликвидации так называемого «демянского плацдарма», который глубоко врезался в нашу оборону. Враг рассчитывал в удобный момент нанести отсюда новый удар в сторону Москвы.

Полтора года в этом районе шли кровопролитные бои. И теперь к основной группировке войск противника вел сильно укрепленный длинный и узкий проход, названный солдатами «Рамушевским коридором» (он начинался от населенного пункта Рамушево).

Демянский плацдарм (в поперечнике до 50 км и по переднему краю обороны до 200 км) обороняли 12 дивизий, главные силы 16-й немецкой армии, общей численностью до 70 тыс. человек. Внутри демянского плацдарма было до 7 дивизий. До 5 дивизий обороняли «коридор».

С октября 1941 года 16-я немецкая армия укрепляла этот участок фронта. Местность благоприятствовала созданию здесь противником мощной обороны.

Планом Ставки Верховного Главнокомандования Красной Армии предусматривалось встречными ударами 27-й ударной армии (с севера) и нашей 1-й ударной армии (с юга) перерезать Рамушевский коридор и тем самым завершить окружение основных сил противника на демянском плацдарме.

Сейчас известно, что в дальнейшем планировалось развитие этого удара в северо-западном направлении силами мощной механизированной группы генерала Хозина, с задачей выхода в тыл 18-й немецкой армии.

Военные историки, я думаю, в деталях разберут операцию по ликвидации демянского плацдарма, дадут анализ наших ошибок и просчетов. Моя задача скромнее: рассказать о пережитом.

Оборона противника на пути нашего наступления состояла из хорошо оборудованных узлов сопротивления и системы опорных пунктов, сильно насыщенных огневыми средствами и инженерными заграждениями.

Приказом командующего 1-й ударной армией пашей дивизии была поставлена задача форсировать реку и овладеть населенными пунктами Вязки, Веревкино, Козлово, Жуково. На подготовку к наступлению отводилось пять дней.

Штаб дивизии расположился в сгоревшей дотла деревне Галузино в погребах, подвалах и наскоро вырытых землянках. Утром я отправился на НП узнать что-нибудь о противнике и его переднем крае.

На высокой сосне был оборудован НП — площадка со ступеньками. Влезли туда вместе с представителем штаба армии генералом Юрием Павловичем Бажановым (ныне маршал артиллерии). С площадки были видны немецкие позиции — снежные валы, облитые водой и превратившиеся в ледяные неприступные стены; полузанесенные снегом проволочные заграждения; пойма реки в бурых пятнах по снегу (это незамерзающие болота); деревень Веревкино и Вязки и в помине нет — сожжены.

Оборона немцев проходила по высокому и сухому месту. Наши же части сидели в болотах, и наступать надо было через низину, через реку.

— М-да... — вздохнул Бажанов. — Вязкое место. Тяжеловато придется вашей дивизии.

Как бы в подтверждение его слов на наши боевые порядки обрушилось более сотни «юнкерсов». Мы слетели с наблюдательной площадки. Началась яростная бомбежка. С треском валились деревья. Генерал ахнул и схватился за живот. Потом отнял руку, и тут уж я ахнул. Осколок бомбы пробил на поясном ремне массивную медную бляху, пропорол полушубок. Но сила удара была ослаблена, и генерал отделался синяком на животе.

Случается на войне и такое везение!

Положение было нелегким: к переднему краю пришли только люди, а пушки, боеприпасы, продовольствие — все, что шло во втором эшелоне, в дороге отстало, часть артиллерии и боевого имущества еще разгружалась на станции Черный Дор — в ста километрах от переднего края.

В прорыв должна была, как я уже сказал выше, вводиться подвижная группа генерала М. С. Хозина. Многих ее частей не было, они тоже застряли в пробках па раскисших дорогах. Наши соседи слева и справа (3-я и 7-я гвардейские воздушнодесантные дивизии) едва успели выйти в исходные районы, не подтянув тылы.

Но боевой приказ командующего 1-й ударной армией генерал-майора Г. П. Короткова оставался в силе.

...Полки вышли на указанные рубежи. Командиры поставили задачи батальонам. Но было столько нерешенных вопросов, столько неясного в обстановке, что голова шла кругом. Генерал П. И. Ляпин, когда я зашел к нему в землянку, спросил:

— А ты уверен, что впереди нас действительно передний край немцев? Что-то подозрительно. Не оттянули ли они основные силы в глубину обороны, оставив здесь только прикрытие?

Эти сомнения имели под собой почву. Часть, которую мы сменили, практически разведки не вела. Нам же запретили провести разведку боем, чтобы не демаскировать себя. Странное решение. Немцы с воздуха видели все паши войска, ежедневно бомбили их. Какая уж тут маскировка?

Вскоре на НП дивизии прибыли командиры поддерживающих пас артиллерийских частей.

С горькой иронией слушали офицеры нашего штаба разработанный в армии план артиллерийской подготовки атаки. В нем было все предусмотрено — и артналеты, и ложные переносы огня. Не хватало «самой малости» — снарядов, артиллерии, знания системы обороны противника.

А время торопило. Уже прибыли некоторые подразделения из подвижной группы Хозина — правда, без танков.

Ночь на 26 февраля я провел в 5-м полку. Командир полка подполковник X. X. Галимов доложил, что подразделения готовы к наступлению.

— Люди рвутся в бой! Завтра мы свою задачу выполним.

С 4-м полком в наступление шел начальник политотдела дивизии Г. Т. Зайцев, с 7-м полком — секретарь дивизионной парткомиссии И. Ф. Захаров.

Утром началась артподготовка. Черные разрывы взметнулись над немецкими позициями. Поднялась цепь наступающих. Зарокотали танки. Они подошли к нам лишь ночью, накануне боя. Танкисты не смогли осмотреть местность, наметить маршруты. Причем танки прислали нам американские, типа «Шермап» — неманевренпые, с узкой колеей.

Едва танки подошли к пойме речки Парусья, как начались неприятности. Несколько машин застряло на болотистом берегу, другие начали искать обходы. Этим коротким замешательством сразу воспользовались немецкие артиллеристы.

Танки, потеряв скорость и маневренность, превратились в мишени.

На наших глазах неуклюжие «шерманы» жарко горели. Кто-то из командиров, находящихся на НП, сказал с горечью:

— Вот уж никогда не думал, что хваленая Америка может такое барахло прислать нам.

Батальоны продолжали атаку без танковой поддержки.

К середине дня 4-й полк пробился на окраину деревни Вязки.

Майор Сахаров доложил, что продвинулся на пять километров, но впереди — заранее подготовленная и тщательно замаскированная оборона противника. Мы поняли, что подошли к подлинному переднему краю. Наша артиллерия била по позициям боевого охранения, а огневые точки в глубине обороны противника оказались неподавленными. Неоднократные попытки пробить оборону с ходу успеха не имели.

Наступление захлебывалось. Генерал Ляпин потребовал от артиллеристов подавить огневые точки. Но снарядов было мало, и выполнить эту задачу наши артиллеристы не смогли.

До вечера дивизия пыталась пробить брешь в обороне немцев. Все тщетно. Противник хорошо просматривал местность и отлично пристрелялся. Гитлеровцы буквально засыпали минами и снарядами атакующих. Подразделения несли потери.

Командир дивизии приказал прекратить атаки, закрепиться.

Ночью части готовились к новому броску. Накормили людей. Солдаты быстро соорудили из снега укрытия, нарубили еловых ветвей. Уставшие засыпали под обстрелом.

Командиры полков за ночь уточнили обстановку. Генерал Ляпин поставил дополнительные задачи. Нам теперь предстояло, по существу, заново прорвать оборону врага, но уже без артподготовки. Комдив решил ввести в бой второй эшелон: 5-й полк.

На следующий день вновь завязался упорный бой. Десантники по глубокому снегу пошли в атаку. Враг яростно сопротивлялся, но мы все же преодолели первую траншею.

К полудню подвели итоги. Картина была неутешительная. Лишь в центре продвинулись на три километра.

Вечером я пришел в полк Галимова. Агитатор полка капитан М. Т. Полтавец рассказал мне о подвиге командира 1-го батальона капитана Мезенцева. Сегодня он дважды водил батальон в атаку. К полудню удалось захватить один из опорных пунктов севернее Вязков. Здесь его тяжело ранило в ноги. Мезенцева хотели отправить в тыл. Но началась немецкая контратака, и раненый комбат лег за пулемет. Когда фашисты ворвались в траншею и бросились к Мезенцеву, он взорвал себя и группу гитлеровцев противотанковой гранатой. Вдохновленные подвигом своего командира, десантники отбили контратаку гитлеровцев.

Ночью, когда я вернулся на НП, генерал Ляпин тихо сказал мне:

— Потери большие. Без артиллерии успеха нам не добиться. Я так и доложил в штаб армии.

Как раз в это время нам сообщили, что в расположение 5-го полка вернулась рота автоматчиков. Это подразделение накануне прорвалось в тыл к немцам. Комдив по телефону выслушал доклад командира роты капитана Карокая. Выяснились важные обстоятельства: противник начал отвод своих частей из Демянска, спешно укреплял оборону Рамушевского коридора. Эти сведения были немедленно переданы в штаб армии.

Наши данные вскоре подтвердились. Немецкое командование, боясь окружения и разгрома, чувствуя угрозу и для ленинградско-волховской группировки, уже 17 февраля начало отвод своих войск из демянского котла. Прикрываясь сильными арьергардами и наращивая оборону Рамушевского коридора, гитлеровцы 21 февраля оставили Демянск и начали отход за реку Ловать, занимая заблаговременно подготовленный рубеж обороны по реке Редья.

Через несколько дней после кровопролитных боев нас сменила 250-я стрелковая дивизия. Вторую гвардейскую воздушнодесантную дивизию отвели в район Слугина. Наступили дни разбора минувших боев, надо было серьезно проанализировать причины неудач. Вскоре мы получили сообщение о том, что генерал П. И. Ляпин и начальник штаба дивизии полковник В. Н. Счинснович отзываются от нас.

Мы понимали, что дивизия не выполнила задачи. Сказались слабая подготовка и организация операции в целом. А немцы стянули сюда все что могли из-под Ржева и Великих Лук и даже из-под Ленинграда. Подвели нас и ранняя весна, распутица, непроходимые болота. К тому же воздушнодесантные дивизии, по существу, с ходу вступившие в бой, не имели никакого опыта боев в болотах. Нам, конечно, за Ловатью было очень тяжело воевать, но мы знали, что помогаем Москве и Ленинграду, оттягивая на себя значительные силы противника.

Вскоре пришел новый боевой приказ — дивизии сосредоточиться для наступления в лесу северо-западнее деревни Ляхново. Надо было взять Ляхново и перерезать шоссейную дорогу Холм — Старая Русса. Противник отводил по этой дороге основную группировку из Демянска. Надо было не дать ему уйти.

Начались ожесточенные бои.

Новый командир дивизии генерал-майор Илья Федорович Дударев большую часть времени проводил в полках. Дважды сам ходил в атаки. С особым вниманием мы следили за полком Галимова, который действовал на нашем правом фланге, на главном направлении. Ему ставилась задача: форсировав реку Парусья, ворваться в Ляхново и перерезать шоссе.

Утром 7 марта после короткого артналета десантники Галимова преодолели реку и завязали бои на окраине деревни Ляхново. Несмотря на отчаянное сопротивление гитлеровцев, батальону, которым командовал Мирошниченко, к вечеру удалось захватить Ляхново и закрепиться. Ночью предстояло развить успех и выйти к шоссейной дороге. Однако сильная контратака противника опрокинула наши расчеты.

Часа в три ночи Галимов доложил, что после кровопролитного ночного боя гитлеровцы оттеснили батальон из Ляхново.

Я отправился в полк, попавший в тяжелое положение. Солдаты закрепились на окраине деревни. Мне доложили, что в ночном бою погиб замполит батальона капитан Саханков. Все очень жалели этого замечательного политработника. Но вечером следующего дня раненого Саханкова подобрали у реки наши солдаты.

Уже готовя эту книгу, я получил письмо от полковника в отставке Н. Я. Саханкова. Вот что он рассказал в этом письме.

«Уже в полночь мы с командиром решили по очереди отдохнуть. Рядом с блиндажом находился погреб, туда первым пошел спать комбат. А уже потом спустился я и заснул как убитый. До этого не спал трое суток. Слышу, трясет меня кто-то. Оказалось, это связист Карликов. «Товарищ капитан, в деревне немцы», — говорит. Слышу — стрельба, крики, взрывы. Хотел было выскочить, но рядом — немецкие голоса.

Решение созрело мгновенно. Взял у Карликова противотанковую гранату и, высунувшись, метнул в группу солдат противника.

Выскочили мы сразу за взрывом. Отбежали в сторону, залегли. По нас открыли огонь. Отстреливаясь, поползли к реке. С трудом оторвались от преследования противника.

Почти у берега реки осколком мины убило Карликова, а меня ранило. Я пытался перетащить его, но лед на реке был слабым. А тут стало рассветать. Провалился и я в воду, едва вылез на берег. За рекой надо еще с километр пройти по глубокому снегу. Убьют, думаю, меня в поле. Зарылся в мокрый снег. Вечером пытался ползти к своим. Но силы покинули, не мог двигаться. Вот в это время меня и подобрали наши солдаты».

Галимов был сам не свой. Неудачи, болезнь сделали его вспыльчивым. Человек он был горячий по характеру и сейчас мог пойти на неоправданный риск.

— Ты будь особо внимателен. Сейчас нельзя в отчаянии идти на любую крайность, терять голову и рисковать людьми, — посоветовал я заместителю командира полка по политчасти подполковнику Владимиру Георгиевичу Вырвичу.

Утром начался сильный минометный и артиллерийский обстрел, непрерывно налетали бомбардировщики противника. В роще, в которой находился полк, не осталось ни одного целого дерева. Переждав обстрел, я перебрался на НП дивизии. А через четыре часа сообщили о гибели Галимова.

Он поднял людей в атаку и погиб.

Можно было понять подполковника Галимова. Вот она, рядом деревня, за ней шоссейная дорога, по которой откатывается на Запад противник. Перерезать дорогу — значит выполнить задачу, закрыть горловину, отрезать ему пути отхода. Ради этого и повел командир в атаку своих солдат. И не его вина, что не смог полк дойти до заветного рубежа. Галимов сделал все что мог, но силы были неравными. Противник не жалел сил и средств, чтобы удержать Рамушсвский коридор и вывести по нему твои войска из демянского мешка.

Вместе с X. X. Галимовым похоронили мы и секретаря дивизионной партийной комиссии майора И. Ф. Захарова. Он с десантниками 7-го полка отбивал контратаку, пошел в рукопашную схватку. Позиции удержали, а тяжело раненный Захаров тут же скончался.

Посоветовавшись, мы с Дударевым решили, что после гибели Галимова мне надо побыть в этой части.

Много внимания мы уделили работе с парторгами рот и их заместителями. Работа с молодыми коммунистами начиналась с выдачи партийного билета. Каждый вступающий в партию давал слово — высоко держать звание коммуниста. Часто тут же получал и партийное поручение.

В боевой обстановке трудно проводить собрания партактива, семинары или инструктажи. Работа с активом велась главным образом индивидуально. Буквально каждого коммуниста в отдельности инструктировали (через ротных политработников и командиров), как надо решать практические вопросы. Например, что надо делать, чтобы солдаты не обморозились, особенно ночью; как сохранить лошадей. Приходилось искать ответ на сотни на первый взгляд мелких вопросов, которые (если их упустить из виду) оборачивались крупными неприятностями.

Постоянных своих помощников мы видели в активистах — коммунистах и комсомольцах, бывалых воинах. Обстрелянный солдат знает войну по боевому опыту, а коммунист в роте — это настоящий вожак воинов.

Молодое пополнение мы воспитывали на примерах героизма наших славных воинов-комсомольцев. Приведу только отдельные выдержки из листовок, рассказывающих о подвигах комсомольцев Северо-Западного фронта.

«...Первой вступила в бой рота молодого командира лейтенанта Куличева, которая занимала оборону на правом фланге полка. Фашисты шли по открытой долине скученно, во весь рост, пьяные. Бойцы Куличева открыли ураганный ружейно-пулеметный огонь. Особенно разителен был огонь пулеметчиков комсомольцев Умерова и Круша. Они сметали метким огнем фашистов. Несмотря на все свое звериное упорство, немцы не смогли продвинуться вперед. Тогда налетели фашистские бомбардировщики, которые с высоты 40—45 метров засыпали бомбами нашу линию обороны. Несколько минут стоял сплошной гул разрывов. В огне боев, сражаясь до последней минуты своей жизни, погибали бойцы и командиры, но не было сломлено их сопротивление. Новые атаки немцев снова отбиты с огромными для врага потерями...»

«...Сын эстонского народа заместитель политрука Арнольд Мери один с пулеметом сдерживал большой отряд противника, пытавшегося захватить штаб соединения. Получив четыре серьезных ранения, Мери не отошел от пулемета до тех пор, пока не прибыло подкрепление и не отбили натиск врага...»

«...Фашистский танк мешал продвижению взвода, бутылок с горючей смесью под руками не было, из пулемета его не подобьешь. Но красноармеец Середа Иван Павлович нашел выход. Он незаметно подполз к вражескому танку, вскочил на него и сильным ударом топора согнул ствол пулемета. Танк вместе с экипажем был захвачен взводом. В другом бою Середа связкой гранат уничтожил еще один вражеский танк...»

«...Отряд действовал в тылу врага. Старший сержант Хаджи-мурза Заурбекович Мильдзихов подкрался к дзоту противника, автоматом и гранатой уничтожил засевших там фашистов; дзот замолк. Он вошел в блиндаж, уничтожил 9 обнаруженных там винтовок и один ручной пулемет, второй ручной пулемет взял с собой и возвратился к командиру с докладом о выполнении приказа. В этом неравном бою Мильдзихов уничтожил много гитлеровцев и был ранен в ногу. Несмотря на ранение, он вынес из тыла противника раненого сержанта Анашкина...»

Правительство высоко оценило боевые подвиги комсомольцев Мери, Середы, Мильдзихова, присвоив им высокое звание Героя Советского Союза.

В землянке у начальника штаба полка собрались командиры батальонов. Замполит полка подполковник Вырвич доложил о готовности выполнить боевую задачу. Мы с Вырвичем решили пойти в цепи батальонов, поднять солдат в атаку, вместе с ними ворваться в Ляхново.

Не скрою, это было не самое разумное решение. Обстановка не требовала, чтобы замполиты полка и дивизии поднимали батальоны в атаку, тем более что их командиры были на месте. Но нас можно было понять. Из армии требовали: взять укрепленный пункт. Нам казалось, что, разгромив немцев у села, мы нарушим всю систему обороты противника, выйдем к шоссе.

Ночью обошли оба батальона, сформированные из остатков полка, побеседовали с бойцами...

На рассвете подняли людей в атаку. Бегом, ведя огонь на ходу, бросились к окопам противника.

Фашисты открыли ураганный огонь. Падали раненые и убитые. Цепь атакующих редела. Но остановить нас было невозможно.

Я бежал в цепи атакующих, охваченный одним чувством — быстрее вперед, во что бы то ни стало ворваться в первую траншею противника и уничтожить его.

Рядом со мной бежал помначштаба полка старший лейтенант Петр Величко. Я только потом узнал, что Володя Вырвич наказал ему ни на минуту, ни на шаг не отходить от меня.

Но на войне всякое бывает. Величко был рядом со мной ранен осколком мины. И мне после атаки пришлось перевязывать его и выносить с поля боя.

Первый батальон ворвался в деревню. Но второй батальон трижды поднимался в атаку, и трижды противник прижимал его к земле. Поредевшие цепи залегли.

Роты закрепились на окраине Ляхново. Раненых отправили в тыл. Я приказал начальнику штаба прекратить атаки, позвонил на НП дивизии, подробно доложил о результатах командиру.

— Да, дела неважные, — обронил Дударев, выслушав мой доклад. — Давай приходи сюда, посоветуемся и доложим наверх.

За эти несколько дней комдив заметно осунулся, лицо посерело.

Когда я пришел на НП, Дударев пододвинул мне карту.

На ней было отмечено положение частей. Красные стрелы пересекали реку, болотистые низины и упирались в высоты. Лишь 5-й полк несколько выдвинулся вперед. Батальон соседнего полка, действующий на левом фланге, вышел в лесу к подножию одной из высот, встретил там сильное сопротивление и залег.

— Атакуем без артиллерийской подготовки, — сказал Дударев. — Поэтому и топчемся на месте. Отсюда и потери.

Я был согласен с командиром, и он доложил свои соображения командующему армией. Нам приказали закрепиться на достигнутых рубежах.

Следующая неделя прошла более-менее спокойно, если не считать беспрерывных обстрелов, бомбежек, контратак.

Так закончилась эта операция. Войскам фронта не удалось полностью выполнить задачу по окружению и уничтожению демянской группировки. Дивизии противника понесли значительные потери в живой силе и особенно в технике, но все же вышли из-под удара, не дали себя окружить в этом демянском мешке.

Чего мы не сделали, где ошиблись? Эти вопросы встали перед командирами и политработниками.

Много было объективных и субъективных причин нашей неудачи. Они сложны и многообразны.

Вот к каким выводам пришли работники Генерального штаба, участвовавшие в этой операции:

«Основными причинами, которые серьезно препятствовали выполнению задачи в данной наступательной операции, были следующие.

Противник, находящийся длительное время в позиционной обороне, достаточно сильно укрепил ее в инженерном отношении, создав многополосную, стройную систему инженерных заграждений фланкирующего и косоприцельного огня ручных и станковых пулеметов, а также огня артиллерии и минометов.

Большинство опорных пунктов и узлов обороны противника были выгодно расположены в тактическом отношении, с хорошим круговым обзором и обстрелом всех подступов к ним. Инженерные сооружения (дзоты, блиндажи) в большинстве своем были достаточно прочны и неуязвимы от прямой наводки артиллерии, что давало возможность сохранять живую силу противника и противодействовать нашему наступлению. Преодоление такой обороны требовало большого количества сил и средств, особенно артиллерии для подавления прочных и глубоко эшелонированных инженерных сооружений.

В ходе боя противник организованно выводил свой части из демянского котла и срочно перенацеливал их на удержание Рамушевского коридора. Здесь для удержания узкого прохода немцы создавали большое превосходство в людях и технике, особенно на участках, где намечался прорыв линии фронта. Это давало противнику возможность не только упорно удерживать свои опорные пункты, срывать наше наступление, но и переходить в контратаки, чем еще больше сдерживалось наступление наших частей.

Своими мощными огневыми налетами противник наносил большие потери нашим войскам как в живой силе, так и в боевом технике, его авиация ежедневно, группами самолетов на небольших высотах, бомбила и обстреливала боевые порядки наших частей, особенно на направлении главного удара.

Огневая система противника, несмотря на неоднократную артиллерийскую подготовку, на большинстве участков оставалась неподавленной и в момент атаки наших подразделений, огневые точки противника продолжали оказывать упорное сопротивление.

В лесу артиллерийские и минометные батареи противника оставались не разведанными, наши атакующие подразделения нередко подвергались внезапному обстрелу.

Боевой состав большинства дивизий был малочисленный. В первые же дни боя наступающие части не в состоянии были с оставшимся боевым составом преодолеть тактическую глубину обороны противника. Командиры дивизий, имея небольшие резервы, не могли в достаточной степени повлиять на ход боя вводом мощных резервов там, где намечался успех наступающих.

Такое положение приводило к быстрому расходованию резервов армии, к частым перегруппировкам, к вынужденному пополнению боевого состава за счет изъятия людей из тыловых подразделений и частей»[1].

Кроме того, надо признать, что и у нас в дивизии, и у наших соседей, да и у соединения, которое мы сменили, очень слабо была организована разведка всех видов. Перед нашим наступлением немцы отводили основные силы в глубину обороны, а на переднем крае оставляли незначительное боевое охранение. Не зная истинного пачертания переднего края противника, наша артиллерийская подготовка нередко проводилась только по боевому охранению, то есть по ложному переднему краю.

Много было и других причин наших неудач в этой наступательной операции.

И все же, несмотря на все эти трудности и неудачи, февральские и мартовские бои за Ловатью сковали крупные силы врага. Он понес большие потери и вынужден был оставить очень выгодный плацдарм. Наше наступление значительно облегчило положение Ленинградского фронта и самого Ленинграда. После ликвидации демянского выступа войска Западного и Калининского фронтов, не опасаясь удара во фланг, очистили от врага ржевско-вяземский плацдарм. Противник был отброшен на 130—160 километров. Угроза для Москвы была окончательно снята.

Вскоре нашу и другие десантные дивизии вывели в тыл.

Полки возвращались в Черный Дор на погрузку в эшелоны, люди шагали по воде и грязи — весенняя распутица размесила дороги.

Долго мы с Григорием Титовичем Зайцевым обсуждали итоги наших первых боев в болотах за Ловатью. Они были большой школой для всех командиров и политработников. Теперь мы видели недостатки в работе политотдела дивизии. Мы неправильно расставили свои силы, формально распределив работников по полкам и батальонам. По существу, в политотделе никого не осталось. Так партийно-политическая работа лишилась руководящего центра. Работники политотдела шли с батальонами и ротами, мы с ними подчас не имели никакой связи.

Партийно-политическая работа многообразна, а у нас она, по существу, сводилась лишь к личному примеру и к беседам накоротке.

По выходе из боев мы созвали работников политотдела дивизии. Пригласили замполитов полков и батальонов. Совещание проходило на окраине дотла сожженного немцами села, в чудом уцелевшем сарае. За стенами завывал промозглый, холодный ветер. Желтый свет коптилки вырывал из глубины сарая исхудавшие суровые лица.

Совещание открыл Григорий Титович Зайцев.

— Решили собрать вас, — сказал он простуженным голосом, — чтобы уяснить, какие же следует сделать политработникам выводы из первых боев.

Он предложил товарищам высказаться. Разговор получился большим и нужным. Большинство высказываний были самокритичными. Товарищи не только говорили о просчетах, но и сразу же советовали, как их исправить.

Когда все высказались, поднялся Григорий Титович:

— Главное на войне — это люди. И люди нас не подвели, хотя раньше мы их учили воевать в тылу врага, а сражаться им пришлось совсем в иных условиях. Я согласен с товарищами, которые говорили здесь, что паши гвардейцы-десантники дрались мужественно, геройски, не щадя своей жизни. Но для нас, политработников, этого недостаточно. Политработники обязаны мыслить шире и видеть дальше, впереди новые бои. Нам надо определить, убедиться, правильно ли мы сами работали с людьми в бою, все ли сделали. Только на этой основе можно вести настоящую политработу с людьми, действенно и целеустремленно влиять на воинов в трудные моменты боя. И сейчас можно твердо сказать, что командиры и политработники везде были первыми вместе с воинами. Однако, к сожалению, некоторые из нас оказались не на высоте. В самом политотделе мы не совсем правильно расставили свои силы, особенно в начале боев. Работали в одиночку, разрозненно. Это ослабляло наше политическое влияние на ход боя.

Все должны извлечь серьезные уроки из этих 61 л. И еще раз прошу не забывать главного: политработа в бою — это работа с нашими золотыми людьми. Окружите их настоящей, большевистской заботой, поддержите их в трудную минуту, вдохновите на подвиг — они горы своротят. На земле нет большей силы, чем наш советский солдат: в этом мы убедились здесь, в тяжелых боях за Ловатью.

ЗАДАЧА — ВЫСТОЯТЬ

В середине апреля 1943 года командира дивизии и меня вызвали в штаб армии.

— К станции подходят эшелоны. Начинайте погрузку. Через сутки первый эшелон дивизии уже тронулся в путь.

Я ехал с командиром 4-го полка подполковником Иваном Николаевичем Дружининым. Он внимательно поглядывал па карту, о чем-то думал. Этот офицер прибыл к нам недавно, но как-то сразу, органично вошел в коллектив; полюбили его за простоту, внимательность к людям.

— Товарищ полковник, — Иван Николаевич глянул на меня, хитровато прищурив левый глаз, — куда же нас все-таки могут перебросить?

Он уже третий раз допытывался, куда едем. Был уверен, что «начальство-то уж знает»...

— На фронт, конечно. А вот на какой, пока не сообщили.

Все засмеялись. А я действительно не знал, куда перебазируемся. Странно, но факт: дивизию перебрасывают, а командованию даже направление не известно. Явно «пересекречивают»...

Эшелоны спешно перегоняли с одной станции на другую. Настроение у народа было боевое. Мы уже все «отошли» после тяжелых боев на Ловати.

В пути я встретился со старым знакомым старшим лейтенантом Ходыревым. Боевой командир! И народ у него подобрался хороший. С гвардейцами этой роты я ехал несколько перегонов. В вагоне не смолкали разговоры, шутки. Активисты выпустили боевые листки.

Подозвал знакомого — отчаянного парашютиста сержанта Николая Никитина. Хотел попросить, чтобы гармонь взял, но вижу, плечо перевязано.

— Серьезно задело?

— Да нет, чуть-чуть...

— Ты брось, Николай, — вступились солдаты. — Не спит по ночам. А в санбат не хочет, боится, что потом не попадет к нам...

Я приказал срочно отправить сержанта в медсанбат. Поругал Ходырева, что раненого в роте держит.

— Пока мы перебазируемся, самое время подлечиться, — успокаиваю Никитина.

Потом прочитали вслух последнюю сводку Информбюро. Старший лейтенант Ходырев достал свою карту, внес в нее новые пометки. Все мы стали разглядывать линию фронта.

— Далеко еще немца гнать, — покачал головой Ходырев.

Карту европейской части нашей страны он всегда носил с собой, в полевой сумке. Я знал историю этой карты. Ходырев приобрел ее в первые же дни войны. Один не в меру ретивый начальник, увидев карту, сердито отчитал офицера: «Ты карту Германии купи. В победу нашу не веришь...» Старший лейтенант спорить не стал, но заметил: «Как только наш солдат сапогом на немецкую землю ступит, так и приобрету».

Мне нравился этот офицер. Была в нем неукротимая жажда деятельности. Когда он получал боевой приказ, мы всегда были уверены, что выполнит.

Среднего роста, подвижный, всегда с хорошей, располагающей улыбкой. Гимнастерка, шинель, сапоги — ладно пригнаны. Из-под шапки выглядывала светлая прядь волос. Ходырев немного шепелявил. Я, признаться, только в первое время замечал этот недостаток. Потом привык. Любили его в полку и солдаты, и командиры.

Ночь прошла спокойно. Правда, где-то впереди непрерывно бомбили, там стояло густое кровавое зарево.

Днем прибыли на станцию Елец. Первое, что все мы увидели: разбитые привокзальные постройки, исковерканные вагоны, изрытые бомбами пути. Войск в эшелонах на станции скопилось много. Все они ожидали сигнала к движению. Лучшей цели для авиации противника трудно придумать.

Едва нашли военного коменданта станции. Потребовали сию же минуту рассредоточить эшелоны на запасных путях и ускорить их отправку. Вскоре эшелоны пришли в движение. Дали зеленый свет и нам.

Отъехав всего километров пять-шесть от станции, заметили большую группу «юнкерсов». Через пять минут послышались взрывы бомб. А группы вражеских самолетов волнами подходили одна за другой. Два эшелона из нашей дивизии успели проскочить опасное место. Но третий попал под бомбежку. Были убитые и раненые. Вот она цена беспечности...

Ранним утром, когда легкий туман еще покрывал землю, наш эшелон выгрузился на станции Касторное. Командиры поторапливали людей: с рассветом может появиться вражеская авиация. Мы разгружались на только что восстановленном железнодорожном пути. И здесь везде следы бомбежки, артиллерийского обстрела.

24 апреля 1943 года наша 2-я гвардейская воздушно-десантная дивизия из района Касторное своим ходом двинулась под Поныри, на Орловско-Курскую дугу. Дивизия вошла в состав 18-го гвардейского корпуса, который вместе с 17-м гвардейским корпусом получил приказ занять оборону во втором эшелоне 13-й армии по фронту Малоархангельск, Поныри, Ольховатка, Верхнее и Нижнее Смородино.

Штаб дивизии разместился в деревне Хмелевая. Командир дивизии генерал-майор Илья Федорович Дударев собрал начальствующий состав для постановки задач. Был теплый безветренный полдень. Мы вышли на небольшую возвышенность и осматривали местность.

Весна вступала в свои права. Как не вязалась она со страшными картинами фашистских зверств и разрушений. Отступая, гитлеровские изверги все сметали на своем пути. Повсюду черные пожарища, угрюмо торчат трубы и обгоревшие печи. У развороченного блиндажа стояла чудом уцелевшая березка, макушка ее была срезана снарядом.

— Здесь будем драться, товарищи, — отчетливо произнося каждое слово, проговорил комдив. — Оборону занимать надежно, прочно. Зарыться в землю так, чтобы устоять против любого натиска — вот сейчас самая главная, самая важная задача.

Командир на местности показал район обороны дивизии, поставил задачу полкам, распределил силы. Офицеры делали пометки на картах — как и где разместить боевые средства.

Илья Федорович все время в Движении. Человек он беспокойный. Ему лет сорок. У командира открытое, волевое лицо, немного хрипловатый голос. От всей его крепко сбитой фигуры веет энергией, уверенностью. Мы часто собирались вчетвером: И. Ф. Дударев, Г. Т. Зайцев, подполковник П. М. Живодеров — наш новый начальник штаба — ия. Вот и сейчас, отпустив командиров, мы остались вчетвером. Разговор зашел о задачах политработников в новых условиях, о разъяснительной работе, направленной на создание неприступной противотанковой обороны. Дело в том, что все знали: мы во втором эшелоне, войск вокруг много. В связи с этим у отдельных десантников появилось настроение: «Стоит ли лезть в землю, долбить ее? Может быть, скоро пойдем вперед...» Вчера вечером ко мне даже один политработник зашел, жаловался на командира полка:

— Как только пришли в район, сразу же копать начали. И ни минуты отдыха. А мы во втором эшелоне. Даже семинар некогда провести.

Слушал я его и думал: «Вот тебе и раз. Никаких выводов из прошлой операции не сделал. Обстановки не понимает». Так ему все и высказал, без обиняков. Обиделся он: как же, вроде о людях заботу хотел проявить...

Нет, сейчас самая главная задача — копать окопы, щели, траншеи, лезть в землю, создавая неприступную оборону. И в первую очередь это должны понять командиры и политработники, коммунисты и комсомольцы. Это и есть самая лучшая забота о людях, о будущей победе. Это было главным и в партийно-политической работе с людьми. Вместе с командирами подразделений политработники учили солдат оборудовать окопы, соблюдать маскировку и бдительность. Главный упор делали на создание неприступной противотанковой обороны. Командир дивизии, работники политотдела выступили на партийных и комсомольских собраниях с докладами, беседовали с офицерами и солдатами, разъясняли обстановку на фронтах и всю важность прочной обороны на Орловско-Курской дуге.

В политотделе сложился определенный стиль работы. В связи с тем что обстановка часто менялась, возникало много неожиданных задач, мы большую часть времени работали в частях и подразделениях, по мере необходимости собирались в политотделе на короткие оперативные совещания. На них подводили итоги, каждый коротко докладывал о проделанном, делился мыслями, вносил предложения.

На одном из совещаний Григорий Титович Зайцев предоставил слово майору Леониду Иосифовичу Сурабекянцу, который вместе с офицерами тыла занимался обеспечением артиллерийских подразделений боеприпасами и продовольствием. Обстановка для работников тыла была сложной: бомбежки, дороги разбиты, непролазная грязь, вешние потоки, мостов нет. Однако офицеры тыла и снабжения принимали все меры к тому, чтобы вовремя обеспечить подразделения всем необходимым.

— На огневые позиции артиллерии уже доставлено по два боекомплекта, продовольствием все части обеспечены, организовано трехразовое питание горячей пищей,— докладывал Сурабекянц.

Настоящим организатором проявил себя в эти дни Гри горий Титович Зайцев. Он много сделал, чтобы обеспечить личный состав всем необходимым. До войны Григорий Титович, конечно, не думал, что будет армейским политработником. Окончив в 30-х годах Плехановский институт и Институт красной профессуры, Зайцев до июля 1941 года работал научным сотрудником в Госплане СССР.

В первые дни службы он казался мне немпого замкнутым. Но позднее я понял, что это от застенчивости и скромности. Григорий Титович отличался большим трудолюбием, кропотливо учил подчиненных конкретной работе, но в то же время не связывал инициативы, всегда внимательно выслушивал их. Самая характерная его черта — деловитость, умение сосредоточить внимание на главном, на том, что важно именно в данный момент, от чего зависит решение многих других задач.

Однажды я и Зайцев прибыли в роту Ходырева. Григорий Титович попросил командира рассказать, как строится система обороны, на местности внимательно посмотрел расположение огневых средств. Мы побывали во взводах, поинтересовались, как оборудуются позиции, знают ли солдаты свои задачи. Рассказали командирам и бойцам о требованиях Военного совета 13-й армии создать неприступную оборону, готовиться к трудным боям.

В одном из блиндажей висели рисунки фашистских танков. Сделаны они были на простом тетрадном листке. На одном — уязвимые места у танка, на втором — обозначены его «мертвые зоны». Здесь агитатор — бывалый фронтовик — рассказывал молодежи, как вести борьбу с танками, передавал свой боевой опыт. Когда мы вышли наружу, Ходырев показал на группу солдат, стоявшую за первой траншеей.

— Здесь у нас своего рода «рационализацию» применяют, — пошутил он.

Впереди были вырыты два одиночных окопа. Между пими протянут стальной провод. А на нем подвешены передвижные противотанковые мины. Я подошел, поздоровался с бойцами и спросил командира:

— Расскажите, что вы задумали делать с минами?

— Видите, товарищ полковник, дорога к нам подходит. Наверняка по ней танки противника пойдут, если сюда ринутся. Слева и справа овраги, а тут гладенько. Дорога хотя и заминирована, по вдруг танки прорвутся. Вот и решили сделать немцам сюрпризы — подвижные мины на проволоке. Куда танк будет двигаться — туда и мину можно по проволоке передвинуть.

— Молодцы, — похвалил Зайцев. — Надо об этом рассказать и в других подразделениях.

Комапдир пояснил нам, что такой способ борьбы с тапками применяли еще в битве за Сталинград.

— Неплохой опыт, — одобрительно заметил Зайцев.

На обратном пути я заехал в редакцию дивизионной газеты. Рассказал о подвесных минах редактору майору Н. С. Сухову, посоветовал передать этот опыт через газету, похвалить солдат за инициативу, напечатать схему танка, показать на ней его уязвимые места.

Надо сказать, что газета активно пропагандировала передовой опыт бойцов по оборудованию оборонительных позиций, созданию противотанковых опорных пунктов, отрытию траншей полного профиля. Солдатская мудрость, опыт, выдумка становились достоянием солдатских масс. Мы ощущали постоянную заботу командования и политотдела армии.

К нам часто приезжали старшие начальники: генерал-полковник Николай Павлович Пухов, командующий 13-й армией, член Военного совета генерал-майор Марк Александрович Козлов, начальник политотдела армии полковник Николай Федорович Воронов и другие.

В середине мая 1943 года генерал Пухов приехал к нам чуть свет. Солнце только что показалось. Было удивительно тихо. Лишь по ту сторону железной дороги, в занятой немцами Глазуновке, изредка слышны были отдаленные выстрелы.

— Небось ворчите: вот, мол, спать не даю, с рассветом поднимаю, — пошутил командующий, здороваясь. — Ничего, кто рано встает, тот много делает. Работы у нас с вами много. Поедем, посмотрим, что сделано за неделю.

Генерал Пухов отправился на передний край дивизии. Он внимательно, даже придирчиво, осматривал траншеи, ячейки, огневые позиции артиллерии, беседовал с солдатами и командирами. Главное, что его интересовало: как прочна противотанковая оборона, правильно ли организовано взаимодействие между артиллерией и пехотой, между противотанковыми опорными пунктами и подвижными резервами.

Мы подошли к самому левому флангу.

— Здесь у нас стык с соседней дивизией, — заметил Илья Федорович Дударев и доложил, какие артиллерийские и танковые подразделения прикрывают его.

Командующий подошел к пулеметчику, расположившемуся на фланге, в самом крайнем окопе.

— Рядовой Спичкин, — представился солдат.

У пулеметчика из-под пилотки виднелась огненно-рыжая прядь волос. Веснушки густо облепили лицо. Солдат был невелик ростом, узок в плечах, совсем молод.

Командарм спрыгнул в его пулеметную ячейку, осмотрелся: место выбрано удачно. Впереди все как на ладони. В окопе вырыты ниши, Спичкин вложил в них гранаты, пулеметные диски, котелок с флягой и хлебом.

Пухову понравилась позиция.

— А эти площадки зачем? — спросил он, увидев, что и слева, и с тыла в ячейке имелись места для установки пулемета.

— Это если обойдут...

Командарм положил солдату руку на плечо, сказал:

— Смотри, Спичкин. Место в обороне ты занял самое важное, на стыке. Здесь надо стоять насмерть. Ни шагу назад.

— Товарищ генерал, выстоим! — серьезно ответил солдат.

Мы возвращались в штаб. Пухов вначале молчал, а потом заметил:

— Трудное дело предстоит. Людей надо готовить к тяжелым боям. Важно, чтобы солдаты поняли задачу: в обороне выстоять, отразить натиск противника, обескровить его. А затем мы сами перейдем в решительное наступление.

В те дни все яснее вырисовывались наша роль, наши задачи в будущих, боях. И чем энергичнее шла подготовка, тем больше крепла уверенность в нашей победе.

Начало сорок третьего года ознаменовалось блестящими успехами Советской Армии. 18 января, взломав вражескую оборону, под Шлиссельбургом соединились войска Волховского и Ленинградского фронтов, прорвали блокаду Ленинграда. 2 февраля под Сталинградом был завершен разгром окруженной фашистской группировки. Освобождены Великие Луки, Ростов... Стратегическая инициатива была вырвана у немцев навсегда.

И вот, мы чувствовали это все — от генерала до солдата, — здесь, под Орлом и Белгородом, назревают важные события, предстоят жестокие бои.

В 20-х числах мая генерал Пухов собрал всех командиров и политработников соединений в районе Хмелевая. Мы знали, что на ящике с песком будет разыгрываться один из вероятных вариантов наступления немцев на нашем участке. Мне, командиру и начальнику штаба уже не раз доводилось присутствовать на таких занятиях. Командарм был серьезно озабочен подготовкой к боям, тщательно анализировал обстановку, на местности и на картах готовил нас к предстоящим боям.

На этот раз штаб армии разработал вариант отражения возможного удара гитлеровцев в случае прорыва обороны со стороны Глазуновки.

Как только была объявлена вводная, выяснилось, что тактическая обстановка для нас создавалась невыгодная: противник выходил к открытому флангу.

— У нас тут нет даже отсечной позиции, — заметил Илья Федорович и красным карандашом пунктиром соединил на карте два хода сообщения, на перекрестке дорог нанес противотанковый опорный пункт. Затем пояснил начальнику штаба: — Здесь придется тоже копать траншеи полного профиля, надо надежно обеспечить оборону этого фланга.

Потом командир наметил огневые позиции артиллерии, указал, куда необходимо перебросить резерв.

Генерал Пухов одобрил решение Дударева, но заметил:

— Мы по старой памяти все пехоту бросаем в прорыв. Надо смелее ставить задачи танкам, противотанковой артиллерии, саперам. Мины у нас есть, создайте дополнительные минные поля между позициями.

На этом занятии вскрылось много проблем. Пришлось заново продумывать некоторые вопросы взаимодействия, создавать дополнительные позиции, противотанковые опорные пункты, минные поля.

Когда занятия закончились, генерал Пухов поблагодарил командира дивизии и порекомендовал такое же занятие провести в частях, на месте все уточнить, сделать новые расчеты.

Я приехал в полк к Ивану Николаевичу Дружинину.

Коротко рассказал о занятиях, разъяснил указания командарма. Дружипип развернул карту, стал прикидывать, как лучше отразить удар немцев, если они прорвутся со стороны Глазуновки.

Все мы понимали: пока есть время, надо усиленно готовиться к боям, дорожить каждой минутой. Работникам политического отдела приходилось вместе с командирами много работать с личным составом и себя готовить к предстоящим боям. Об этом говорят короткие дневниковые записи, которые у меня сохранились.

«13 мая. Генерал Дударев с командирами полков и их заместителями — занятие на местности — в направлении Протасовки. Это вроде командно-штабного учения. Все политработники тоже вели карты, выступали в роли командиров, решали вводные.

16 мая. Был в 4-м полку на занятиях: взвод в наступлении. Такие же темы отработаны и в других полках. Зайцев, Сурабекянц доложили, что занятия там прошли хорошо.

19 мая. Знакомился с прибывшим в наше распоряжение гвардейским танковым полком. Хорошие машины — КВ. Солидное подкрепление. Рассказал танкистам о положении на фронте, о нашей дивизии, ее боевых делах.

24 мая. Части дивизии подняты по учебной тревоге, отрабатывали один из вариантов отражения атаки от Понырей.

11 июня. Комиссия из штаба 13-й армии проверяет боевую готовность».

В течение июня политический отдел много занимался организацией питания, т. к. в это время года меньше поступает овощей, картофеля. Как-то мы с Зайцевым зашли в часы обеда в одну из рот. Солдаты получали пищу из походпой кухни. Вижу, настроение у воинов неважное. Спрашиваю, в чем дело?

— Надоела перловка. Которую неделю нет ничего другого.

Начали разбираться. Нам, признаться, и самим наскучило однообразное питание (все мы довольствовались из солдатского котла).

Повар, как выяснилось, даже не знал суточной нормы довольствия, о коэффициентах замены продуктов имел весьма смутное представление. Вызвали мы хозяйственников полка и батальона. Поговорили с ними, проверили документы. Вскрылась неприглядная картина. Меню-раскладку они считали «лишним» документом. А все недостатки пытались оправдать «весенними трудностями» и «фронтовой обстановкой».

В политотделе мы пришли к выводу, что и сами во многом виноваты. Командир дивизии приказал собрать командиров частей, политработников, хозяйственников. Обязали их наладить и тщательно контролировать питание личного состава. А позднее совместно с работниками тыла собирали поваров. В это же время проверили и продовольственные склады, организацию их работы.

Инициатором всех этих дел выступил секретарь нашей партийной комиссии майор Сурабекянц. Он хорошо знал особенности работы тыловых органов.

Как-то вечером он зашел ко мне довольный.

— В нашем батальоне связи хорошую инициативу проявили, — сказал Сурабекянц. — Выделили отделение, оно начало собирать щавель и молодую крапиву. Такой зеленый борщ сварили!..

Не скрою, мои мысли в этот момент были заняты противником, подходом его танков, как об этом докладывали наши разведчики. Мне так хотелось сказать майору Сурабекянцу: «Танки перед нами. Ударить могут в любой час, а ты тут с крапивой». Но не успел высказать вслух эти мысли, в разговор включился начподив Зайцев.

— А что, неплохо, когда щавель собирают. Свеженький борщ солдату — чудесно.

Я подал разведсводку Сурабекянцу. Он быстро прочитал ее. Но среагировал совершенно неожиданно:

— Пока есть время и возможности, надо солдатам витамины давать. Надо через штаб дать команду, чтобы выделяли людей от батальонов на сбор щавеля и крапивы. Это нужное дело.

После этого были даны указания врачам, поварам, всем работникам продовольственной службы организовать сбор щавеля и молодой крапивы.

В один из дней к нам заехал начальник политуправления фронта генерал Сергей Федорович Галаджев. Я доложил ему о положении дел в дивизии.

Галаджев внимательно выслушал меня. Обратил особое внимание на укрепление противотанковой обороны, на борьбу с танкобоязнью, на обучение личного состава умению всеми имеющимися средствами уничтожать танки врага.

Сергея Федоровича Галаджева мы все очень уважали. Он знал многих командиров, политработников, имел ясное представление об их деловых и политических качествах. И это — несмотря на большое количество соединенихй, которые входили в Центральный фронт.

Большую работу проводила дивизионная парткомиссия. Заседание партийной комиссии в этот день проходило утром, в саду под яблоней. Первым вопросом стоял прием в члены и кандидаты партии. Мне запомнился один совсем юный солдат. Оказалось, что он — опытный фронтовик, дважды был ранен, защищал Москву, дрался у Волги. Принимали его кандидатом в члены партии. Скромный парень. Когда его спросили, как воевал, он ответил: «Как вое, обыкновенно». А на груди воина сверкал боевой орден!

Лучшие воины связывали свою судьбу с партией, в бой хотели идти коммунистами. Приняли в члены партии и старого моего знакомого десантника Николая Никитина. Он пришел на заседание, как на парад: подтянутый, начищенный, наглаженный. Значок парашютиста-спортсмена, боевая медаль блестели на солнце. Даже традиционный десантный нож повесил. Держался сержант солидно. На вопросы отвечал не спеша. Никитина расспрашивали о работе комсомольской организации.

— В роте сейчас много молодых, необстрелянных солдат. Провели недавно встречу с фронтовиками-сталинградцами. Опыт их перенимаем. Оборону заняли крепко.

Все мы тепло поздравили Никитина со вступлением в члены партии.

24 мая 1943 года, в разгар наших оборонительных работ, ЦК ВКП(б) принял постановление «О реорганизации структуры партийных и комсомольских организаций в Красной Армии и усилении роли фронтовых, армейских и дивизионных газет».

Теперь первичные партийные организации стали создаваться пе в полках, а в батальонах. Полковое партийное бюро по своим правам приравнивалось к партийному комитету. Вместо секретарей парторганизаций был введен институт парторгов рот, батальонов и полков, назначаемых приказами.

Этим же постановлением ЦК ВКП(б) было предложено повысить роль фронтовых, армейских и дивизионных газет в политическом и воинском воспитании личного состава, сделать их настоящими агитаторами, пропагандистами и организаторами масс воинов. Была расширена сеть газет, укреплены их кадры.

Произошли изменения и в дивизии. Решением ЦК ВКП (б) должность заместителя командира дивизии по политчасти совмещалась с должностью начальника политотдела дивизии. В этой новой роли оставили по приказу меня.

Жаль было расставаться с Григорием Титовичем Зайцевым. В начале июня он уходил на другую работу. Вроде и немного работали мы вместе, а успел я по-настоящему подружиться с этим скромным человеком, хорошим политработником, прекрасным коммунистом. Зайцева вскоре перевели на дипломатическую работу. Он был послом в Ираке, в Голландии, работал в Министерстве иностранных дел, долгое время был послом в Иране, а сейчас на пенсии, живет в Москве.

Июнь для нас был особенно напряженным. Проходила перестройка партийных организаций. В батальонах создавались первичные парторганизации. Все это способствовало дальнейшему развертыванию политработы. Мы еще и еще раз убедились, как выросли наши командиры. Они стали зрелыми военачальниками, закалились идейно. В то же время политработники приобрели твердые навыки в организации и руководстве боем. Их смело выдвигали на командные должности. Введение института парторгов и создание первичных парторганизаций в батальонах приближало партийное руководство к роте, к солдату, заметно улучшало влияние коммунистов на личный состав.

Это явилось следствием того, что наша партия проявляла постоянную заботу о совершенствовании форм и методов партийно-политической работы в ходе войны, об укреплении партийных организаций в армии.

Обстановка на Орловско-Курской дуге с каждым днем накалялась. Участились налеты авиации противника, артиллерийские обстрелы. Небо беспрерывно бороздили самолеты-разведчики.

А дни стояли чудесные. Кругом благоухали цветы, колосились хлеба. Курские соловьи, не умолкая, звенели по ночам.

В конце июпя, поздно вечером, командир дивизии сообщил:

— Завтра до рассвета выезжаем в штаб фронта. Генерал Рокоссовский вызывает на совещание в район станции Свобода.

Генерал армии К. К. Рокоссовский и член Военного совета генерал К. Ф. Телегин ознакомили нас с положением дел па Центральном фронте, поставили задачи. Я много слышал о Константине Константиновиче Рокоссовском. Сильная рука выдающегося полководца нами ощущалась во всем.

Первая встреча дополнила это впечатление. Очень спокойно говорил товарищ Рокоссовский о больших силах, которые сосредоточили гитлеровцы перед войсками фронта, коротко давал указания. Чувствовалась глубокая уверенность командующего в войсках фронта. Высокий, стройный, подтянутый, корректный, генерал Рокоссовский как бы олицетворял собой образ советского полководца.

Совещание проходило в непринужденной обстановке. Нам многое стало ясно. Естественно, всех беспокоило, когда пойдем вперед, долго ли будем стоять в обороне.

— Я вам могу сказать свое мнение, — ответил Рокоссовский. — Нам невыгодно первыми начинать, а тем более переходить в решительное наступление. Много людей потеряем, а задачу можем не выполнить. Когда же противник начнет наступать, мы перемолотим его ударную группировку, сломаем ему хребет. Вот тогда и пойдем вперед.

Командующий фронтом закончил:

— Сейчас для нас терпение и выдержка — главное. Надо продолжать совершенствовать оборону, учить людей вести бой с танками противника. Части должны стоять насмерть.

После совещания мы с Дударевым поехали в полк к Дружинину. Там с утра проводилась «обкатка» танками прибывшего пополнения.

Приехали к началу занятий. Тяжелые танки выстроились в стороне от окопов. Полковник Дружинин со своим заместителем подполковником Банановым шли вдоль траншеи, проверяли расстановку людей.

— Ну, начинайте, товарищи, — приказал командир дивизии.

По сигналу танки с исходного положения устремились в «атаку». Стреляя холостыми зарядами, они ворвались на позицию, начали утюжить окопы, занятые пехотинцами. Не скрою, впечатление было такое, что засыпало солдат. Но как только машины переваливали траншею, из нее показывались бойцы, и в танки летели учебные гранаты.

— Молодцы. У тебя, Дружинин, бывалые солдаты, не трусят, — удовлетворенно заметил Илья Федорович.

— Не все бывалые. Есть новички... С ними мой замполит работает, — ответил командир полка.

В траншею спустилась очередная рота. Однако сигнал для начала занятий почему-то не подавали. На левом фланге произошла заминка. Один из новичков боялся лезть в окоп, говоря, что он недостаточно глубок и танк может задавить его. Командир взвода строго отчитывал солдата. Замполит Баканов поспешил к ним.

— Чего же ты, браток, испугался? — подойдя к бойцу, спросил подполковник Баканов. — Прыгай за мной. Будем в окопе вместе.

Взревели моторы, танки начали движение. Вот они уже у самой траншеи. Мы все не сводим глаз с того места, где укрылся молодой солдат. Нет, не выскакивает, держится.

Машины миновали траншею. Замполит и солдат поднялись, метнули гранаты.

— Все в порядке? — весело спросил новичка Баканов.

— Так точно, товарищ подполковник, — ответил тот, опуская глаза.

— Не стесняйся, ты поборол слабость — это тоже победа. Главное, чтобы в настоящем бою не сплоховать.

Я решил задержаться в полку. Выступил перед офицерами, рассказал о совещании, об указаниях командующего. Вечером бойцы собрались в своем «фронтовом клубе» — глубоком овраге. Подошел к ним и я.

— Товарищ полковник, видать, серьезное дело готовится, раз у нас тут такая оборона сооружается?

Задал вопрос немолодой уже солдат. Знаки ранения на груди.

— А сам как думаешь?

— Так и думаю. Да не я один, все решили: готовимся к большому бою. Войск-то понапихали, иголке упасть негде. И все в землю ушли, закопались. Не зря же...

Я рассказал, что враг готовится к наступлению, накапливает силы, особенно много у него танковых частей. Возможно появление новых сверхмощных броневых машин.

Зашла речь об истребителях танков. Выясняется, что почти все стрелки успешно выполнили упражнение из противотанкового ружья.

— Вчера наша батарея выезжала стрелять, — вновь вступил в беседу солдат с усами. — Як ним зашел поговорить, хвастаются, что три расчета из шести с первого выстрела цель поразили. Я их остудил: «Это по вас не стреляли, во-первых; во-вторых, мишень-то не маневрировала; в-третьих, полигон, как ладонь. Так что тренироваться надо». Поостыли, говорят, еще постреляем.

Все засмеялись.

— Чего смеетесь? Без тренировки нельзя. В нашем взводе уж на что бывалые ребята, да и то по две связки гранат на танк рассчитываем. Чтоб наверняка. Под Вязьмой с первой бутылки, бывало, жгли...

Вон откуда идет солдат! И наградами не отмечен. Пометил себе его фамилию: Григорий Сидорович Окунев.

Настроение у бойцов было отличное. После беседы начался концерт самодеятельности. То ли «артисты» хотели блеснуть своими талантами, то ли были в ударе, но играли, пели и декламировали они замечательно. Особенно восторженно встречали зрители выступавших в паре «Сашу и Машу». Два солдата сами сочиняли сатирические куплеты на злобу фронтовой жизни. Воины задорно аплодировали им. С большим комическим мастерством, под общий хохот были исполнены короткие сценки, остро и зло высмеивающие гитлеровцев.

Гвардейцы знали: перед ними сильный и коварный враг. Но им было известно и другое: «фриц молодец против овец, а против молодца и сам овца». Вот почему «смехомет» тоже был оружием.

В политотдел я возвратился поздно вечером.

— Для полков прибыли гвардейские Знамена. Генерал Воронов, начальник политотдела армии, по телефону передал, чтобы мы организовали митинги по случаю вручения гвардейских Знамен, сами побывали во всех полках, — доложил мой заместитель подполковник Ф. К. Сорока.

Утром вручали гвардейское Знамя 7-му гвардейскому воздушнодесантному полку, которым командовал подполковник М. Е. Козин. Пожалуй, самой замечательной чертой характера этого умного и храброго офицера была решительность. С необыкновенной настойчивостью проводил в жизнь Михаил Евдокимович свои решения. А внешне он не выделялся ничем: ростом невысок, светлые вьющиеся волосы аккуратно причесаны, серые с хитринкой глаза. Солдаты верили своему командиру, без колебаний шли за ним в бой.

Хорош был у него и замполит полка подполковник Иван Васильевич Журавлев. Грамотный политработник, всегда с народом, там, где он всего нужнее, где решается главная задача.

Ясное летнее утро. Подразделения застыли в четком строю. Тишина нарушалась только далекими артиллерийскими выстрелами. Перед полком — развернутое гвардейское Знамя. Легкий ветерок колышет шелковое полотнище с изображением Владимира Ильича Ленина.

После короткой речи знаменосцы переносят гвардейский стяг на правый фланг полка. Там он встает рядом с шефским знаменем, которое несколько месяцев назад вручили полку московские текстильщики с фабрики «Трехгорная мануфактура». Шестнадцать пробоин получило оно в боевом крещении за Ловатью. Бойцы видели его рядом с собой в самые напряженные и тяжелые дни на Северо-Западном фронте.

Вот оба знамени выносят перед строем полка.

Звучит торжественная клятва. Воины один за другим подходят к гвардейскому Знамени, преклоняя колено, целуют край полотнища.

После торжественной церемонии мы попросили командира полка товарища Козина с группой фронтовиков побывать с развернутым шефским знаменем в других частях, рассказать, как выполняли бойцы наказ ткачей с «Трехгорки».

Жаркое лето вступило в свои права. Зрели хлеба. Весело заливались жаворонки. На переднем крае спокойно. Лишь изредка оттуда доносились одиночные артиллерийские выстрелы.

Однако мы знали — тишина эта предгрозовая.

На рассвете 2 июля командира дивизии предупредили: «Противник может перейти в наступление в период 3— 6 июля. Все части держать в полной готовности к отражению возможного удара противника». Под вечер в штаб поступила шифровка. В ней новые сведения о готовящемся наступлении противника.

С командиром дивизии, начальником штаба мы несколько часов просидели над картой, продумали возможные варианты боя, еще и еще раз прикидывая, где может ударить враг.

Со 2 июля работники политотдела трудились в частях и подразделениях. Они помогали организовывать политическую работу с личным составом, поднимали моральный дух воинов, укрепляли уверенность и волю к победе.

ВЫДЕРЖАЛИ!

В 2 часа 20 минут 5 июля тихая летняя ночь была разорвана гулом артиллерийской канонады. В нашу землянку ворвался Илья Федорович Дударев. Он с радостью сообщил, что проводится артиллерийская контрподготовка по вышедшим на исходные рубежи пехоте, танкам и артиллерии врага. Мы выбежали наружу. Горизонт озарили вспышки артиллерийских залпов. Они слились в такой шум, что казалось, работает какая-то гигантская молотилка. Стрельба прекратилась так же внезапно, как и началась.

— Обалдел небось фриц от такой бани, — первым нарушил молчание комдив.

И оттого, что кругом разлилась удивительная тишина, голос его показался особенно громким. Мы тогда не знали, что наш упреждающий артудар спутал карты фашистского командования, нанес значительные потери, особенно в артиллерии. Ждали ответного удара. Тишина. Подождали еще десяток минут, а потом спустились в блиндаж. Гитлеровцам понадобилось около двух часов, чтобы привести в относительный порядок изготовившиеся к броску дивизии. Только в 4 часа 30 минут началась их артиллерийская подготовка. Впереди, над позициями первого эшелона, встала сплошная стена разрывов. Все заволокло дымом, пылью, гарью.

В 5 часов 30 минут пехота и танки противника под прикрытием огня артиллерии и авиации атаковали на 45-километровом фронте полосу обороны пашей 13-й армии и примыкавшие к ней фланги 70-й и 48-й армий.

Так началось одно из крупнейших в истории войн сражение. «С утра 5 июля, — говорилось в сводке Совинформбюро, — наши войска на орловско-курском и белгородском направлениях вели упорные бои с перешедшими в наступление крупными силами пехоты и танков противника, поддержанными большим количеством авиации. Все атаки противника отбиты с большими для него потерями. За первый день ожесточенных боев советскими войсками было подбито и уничтожено пятьсот восемьдесят шесть немецких танков».

Немецко-фашистское командование, как потом стало известно, бросило па этих направлениях все свои главные силы в составе четырнадцати пехотных, одной моторизованной и пятнадцати танковых дивизий, в том числе цвет своей армии: тапковые дивизии СС «Адольф Гитлер», «Великая Германия», «Рейх», «Мертвая голова» и другие. Накануне этого наступления Гитлер издал приказ, в котором говорилось, что удар, который нанесут немецкие войска, должен иметь решающее значение и послужить поворотным пунктом в ходе войны. Гитлер писал: «Это последнее сражение за победу Германии».

Полки пашей дивизии в ту ночь были приведены в полную боевую готовность. Мы, находясь во втором эшелоне, были готовы встретить неприятеля, если он где-либо прорвет первую позицию. С рассветом большие группы немецких самолетов повисли и над нашими частями. Началась жестокая бомбежка.

Первые часы прошли в напряженном ожидании. На командный пункт поступали сообщения о ходе боя на переднем крае. Упорно и мужественно дрались там отважные воины 8, 15, 81, 148-й стрелковых дивизий.

В 18 часов 5 июля нашей дивизии было приказано частью сил сместиться в сторону Малоархангельска. Быстро поставив задачи полкам, генерал Дударев перешел на новое НП.

Второй день Курской битвы был еще более ожесточенным. С утра вступил в бой наш левый сосед: 17-й гвардейский стрелковый корпус, которым командовал генерал-лейтенант Андрей Леонтьевич Бондарев. С беспримерным мужеством и героизмом в составе этого корпуса дрались с врагом 6, 70 и 75-я гвардейские стрелковые дивизии.

Ночью 6 июля части нашей дивизии, сместившись немного вправо, заняли новый район обороны. Мы поняли этот маневр так: противник атакует на широком фронте, пытается нащупать слабые места и скрыть направление своего главного удара. Вот нас и передвигают на угрожаемые направления. В дальнейшем дивизия еще дважды перемещалась. В конце концов мы заняли почти тот же район, что и прежде.

Во второй половине дня позвонили из штаба армии:

— Противник прорвался в районе станции Поныри. К вашему левому флангу может выйти большая группа танков.

Илья Федорович сразу же предупредил командира 7-го полка подполковника Козина, поставил дополнительные задачи артиллеристам. А уже через час Козин доложил:

— В бой вступил первый батальон. На него вышло до 50 немецких танков с пехотой.

Схватка развернулась жестокая. Огонь по танкам противника прямой наводкой открыли наша артиллерия и бронебойщики из противотанковых ружей. Минометный и ружейно-пулеметный огонь был сосредоточен по пехоте врага. Десантники смело вступили в единоборство с фашистскими танками.

Под вечер я позвонил в 7-й полк. Подполковник Козин только что вернулся из первого батальона. Он коротко рассказал об итогах боя.

— Я насчитал более двух десятков сгоревших машин. Их сожгли прямо на позициях батальопа. А пехоту положили перед траншеями. Она так и не встала, — возбужденно говорил Михаил Евдокимович. Видно, в нем еще не улеглось волнение боя, радость первой победы.

— В общем, понюхали «тигры» русского табачку, зачихали, — добавил Козин.

Поздно вечером я побывал в медсанбате. Расположен он был в густом саду под яблонями. Обошел раненых, поговорил с ними, вручил письма и подарки, присланные со всех концов нашей Родины. Командир медсанбата майор Шапошников (накануне боев он был выдвинут на эту должность), усталый, с покрасневшими от бессоницы глазами, указал мне на одного солдата:

— Восемь ранений в голову и плечи. О нем чудеса рассказывают! Герой!

Вся голова, верхняя часть туловища были у солдата забинтованы так, что осталась лишь узкая щель для глаз. Я наклонился к нему, мне послышалось, что он зовет...

— А я Спичкин, — донесся слабый голос. — Вы меня знаете.

Вдруг я увидел торчащую из-под бинта огненно-рыжую прядь волос. Все сразу вспомнилось. Это к нему в пулеметную ячейку спрыгивал генерал Пухов, это с ним, Спичкиным, разговаривали мы на фланге, когда осматривали оборону. Позднее мне рассказали о подвиге комсомольца. Отважный пулеметчик вместе с товарищами отбил несколько атак противника. Окоп у него был узкий, глубокий. Спичкин пропускал танки и бил по пехоте. Немецкий танк дважды утюжил его окоп. Но Спичкин выстоял. Солдат был восемь раз ранен, но продолжал стрелять до тех пор, пока враг не был отброшен.

Вечером комдива вызвал к телефону генерал Пухов. Он заслушал доклад об итогах боя, а потом поинтересовался, как дерутся люди. Дударев передал мне трубку:

— Докладывай...

Я рассказал о первом батальоне 7-го полка, о его героях, о Спичкипе. Командарм помнил этого солдата. За отвагу и мужество он наградил его орденом Красной Звезды. На другой день командир дивизии вручил боевой орден Спичкину, тепло побеседовал с пулеметчиком, поблагодарил его за воинское умение и стойкость, пожелал быстрее выздороветь. Спичкин — один из первых солдат, получивших награду у нас в дивизии за бои на Курской Дуге.

Ночью стало известно, что гитлеровцам удалось лишь вклиниться на десять километров в оборону нашей 13-й армии. Дорого заплатили они за эти километры. Тысячи вражеских трупов, сотни исковерканных боевых машин валялись кругом.

— Завтра нам придется жарко, — сказал Дударев. — Противпик вошел в соприкосновение с пашей дивизией по всей полосе обороны. Думаю, что главный удар придется на 7-й полк.

Под утро я перебрался на наблюдательный пункт этой части. Козин и Журавлев были на ногах. Командир доложил, что полковой резерв переброшен к первому батальону. Кроме того, из дивизии подошло подкрепление — противотанковая «артиллерия.

Медленно занимался рассвет. Вдруг далеко над горизонтом показались черные точки. Ветер донес гул моторов.

— Передайте в батальоны: «Воздух!» — отрывисто бросил связисту подполковник Козин, увидев вдали группы бомбардировщиков. — Всем в щели! — хрипло крикнул он пулеметчикам, что расположились рядом с НП.

Лицо у Михаила Евдокимовича за эти двое суток почернело, осунулось, голос охрип. Но Козип оставался таким же деятельным и подвижным, как и раньше.

Справа и в тылу загрохотали взрывы бомб. Клубы пыли и дыма заволокли позиции. Затем начался сильный артиллерийский и минометный обстрел.

— Не на шутку за нас взялись, — заметил Козин.

Позвонил Дударев, передал:

— Противник у соседей справа прорвался в направлении на Бузулук. Приготовьтесь к отражению удара. Железную дорогу удержать во что бы то ни стало.

Прошло еще минут двадцать, и вдали, на горизонте, показались танки. Впереди шли приземистые «тигры». На флангах и сзади них в клубах пыли маячили силуэты длинноствольных самоходных орудий. Это «фердинапды». Стальная лавина приближалась. А на позициях полка еще бушевал артиллерийский ураган.

Подполковник Козин внешне выглядел спокойным. Но по его отрывистым командам, по появившимся в голосе металлическим ноткам можно было догадаться о его огромном душевном напряжении. Козин позвонил в первый батальон.

— Танки видишь? — спросил комбата. — На тебя идут. Держись! Главное, старайся пехоту отсечь...

Мы все не отрывали взгляда от вражеских танков и самоходок. Их трудно было разглядеть и сосчитать: впереди — сплошная пелена ныли и дыма.

— К минпому полю подошли, — доложил кто-то из саперов.

Головная машина окуталась густым черным дымом: подорвалась. Ударила паша артиллерия. Танки противника отошли назад, скрылись в балке. Вышли они уже совсем в другом месте: искали прохода в минных полях.

Стальная лавина быстро накатилась на наши позиции и стала утюжить первую траншею. Бойцы пропускали танки, а затем забрасывали их гранатами и бутылками с зажигательной смесью. А вражеская пехота, не выдержав огня, залегла метрах в четырехстах, и гвардейцы расстреливали ее из пулеметов, хотя на их позициях были танки врага.

Михаил Евдокимович что-то говорил, но за шумом боя трудно было разобрать слова. Я наклонился к нему:

— Что?

— Выстоят, выстоят наши...

А танки врага уже на второй траншее. Вся артиллерия прямой наводкой била теперь по прорвавшимся «тиграм». Телефонист подал мне трубку. Я сразу узнал голос Журавлева (он с утра ушел на левый фланг).

— Одиннадцать сожгли, а восемнадцать прорвались. Никто не ушел с места. Сейчас только на НП батальона «тигра» подожгли. Горит, как свеча, наверное, видите.

— Не видим, все в дыму. Где танки сейчас?

— Отходить начали. Артиллеристы их не пустили. Что у Ходырева?

Он интересовался правым флангом. Там было тише. Я сообщил ему об этом.

Уже после боя, когда отошли немецкие танки и остатки пехоты, Журавлев рассказал, как героически дрались люди. Бронебойщик сержант Лозовой подбил два «тигра». На пулеметчика Гусева вышел тяжелый танк, остановился над окопом и разверпулся. Гусева засыпало. Но солдат, как только «тигр» отошел, поднялся на ноги и швырнул противотанковую гранату прямо в моторное отделение. Танк остановился. Гранат у Гусева больше не оказалось: все засыпало, и воин пополз в соседпий окоп за бутылками с горючей смесью, вернулся и поджег «тигра».

Вечером я возвратился на НП дивизии.

Начальник оперативного отделения обрисовал общую обстановку. Ожесточенная борьба разгорелась и на участке 1-е Поныри. Здесь как раз проходил наш левый фланг. Он примыкал непосредственно к станции Поныри, шел вдоль железной дороги.

Ночью я побывал в полку у Дружинина. Роты закреплялись на насыпи вдоль железной дороги. Замполит подполковник Баканов коротко рассказал о прошедшем бое:

— Утром на наш полк с фланга вышла группа фашистских танков. Смотрю, загорелись машины: одна, вторая! Первую подбил сержант Акулов из противотанкового ружья. Она стала взбираться на бруствер, днище обнажила, сержант ее в упор и стукнул.

Здесь, в части, я узнал о необычайном мужестве подносчика патронов Николая Александровича Устинова. Это был уже немолодой солдат. Его рота несколько часов отбивала атаки гитлеровцев. К полудню фашисты подтянули свежие силы, изготовились для нового броска. Устинова в это время послали за боеприпасами (они были на исходе). На обратном пути воин попал под артиллерийский обстрел. Осколком снаряда ему раздробило кисть левой руки. Устинов туго перевязал руку, снял брючный ремень, привязал его к ящику с патронами и под огнем доставил его в роту.

Началась атака. Впереди цепей наступающей пехоты двигались тяжелые самоходные установки. Устинов стрелять не мог. Он стал помогать расчетам артиллерийских орудий, командовали которыми старший сержант Петренко и младший сержант Дряхлов. Меткими выстрелами артиллеристы подбили три самоходки врага. А пехоту встретил ливень пулеметного огня. Николай Устинов сначала подтаскивал снаряды, а потом вернулся к пункту боепитания и принес еще два ящика патронов. Лишь когда атака была отбита, Устинов пошел в медпункт.

Дряхлову и Петренко на поле боя вручили медали «За боевые заслуги», а Устинова представили к ордену.

— Есть у вас солдат Окунев Григорий Сидорович, — обратился я к замполиту. — Помнишь его, жив?

— Это усатый такой, старый фронтовик? Как же, в полку его знают. Командовал взводом в бою. Молодец. Сейчас он у нас в санроте. Царапнуло его. Вернется — в разведку пойдет старшиной. Мы уже решили.

— А мне сказали, что его пока ничем не отметили.

— Наградим солдата. Представление уже готовится...

Разъяренные неудачами, гитлеровцы вымещали свою злобу на попавших в плен раненых бойцах. На одной из высот, которую позднее отбили гвардейцы, мы обнаружили два обезображенных трупа советских воинов. Фашисты подвергли раненых страшным истязаниям. У них были отрезаны уши, носы, выколоты глаза. А у одного снята кожа с правой кисти руки, а на левой — обрублены пальцы. Зверскую расправу учинили гитлеровцы в деревне 1-я Ивань, Малоархангельского района. Отступая, фашистские изверги расстреляли всех жителей этой деревни. Случайпо уцелел лишь А. Г. Ефремов, старик инвалид. Фашисты ворвались и к нему в дом, дали и по старику очередь из автомата. Ефремов, раненный, упал. Он чудом остался жив.

И на высоте, и в деревне провели короткие митинги. В своих выступлениях солдаты клялись жизни не пожалеть, но вызволить родную землю из кровавых лап фашизма. Как сейчас, вижу побледневшее лицо парторга роты сержанта Степанова, слышу его голос:

— Мы отомстим за товарищей! Наступит час, и мы освободим нашу Родину. Мы разыщем и покараем злодеев... Тогда только успокоятся наши солдатские сердца.

В это трудное и напряженное боевое время лучшие воины стремились связать свою судьбу с родной Коммунистической партией. «Хочу идти в бой коммунистом», «Если погибну в предстоящем сражении — считайте меня большевиком» — сколько таких заявлений гвардейцев поступило к политработникам и командирам!

Мпе, как начальнику политотдела дивизии, приходилось ежедневно выдавать по пятнадцать — двадцать партийных билетов непосредственно на переднем крае. Оформление документов в боевой обстановке — дело сложное. И несмотря на все трудности, этой работе мы уделяли особое внимание.

Утром 10 июля мы с инструктором политотдела Горошковым пробрались на передний край для выдачи партийных документов. Обосновались в глубоком подвале железнодорожной будки, километрах в пяти севернее Понырей.

Коммунисты приходили один за другим. Я беседовал с ними, сверял и подписывал регистрационные бланки, учетные и отчетные карточки. У многих солдат — свежие повязки на ранах. С легкими ранениями в те дни пикто не уходил в тыл. Всю ночь мы оформляли документы. Выписали партийный билет и лейтенанту Валиеву. Рано утром молодые коммунисты были сфотографированы. Но потом началась атака. Пришлось и нам взять в руки автоматы. Валиев к нам больше не приходил, а из полка сообщили, что он ранен. Я лишь к вечеру нашел его в санитарной роте. Обе руки у Валиева были в гипсе.

— Очень жаль, что не смогу расписаться и своими руками взять партийный билет, — говорил он с горечью.

Я поздравил лейтенанта со вступлением в ряды большевистской партии, расстегнул левый карман его гимнастерки, вложил туда партийный билет, поцеловал, пожелал выздоровления.

А через несколько дней пришла бумага, сначала из политотдела армии, потом из политуправления фронта! почему нет подписи коммуниста в учетной и отчетной карточках? Пришлось объяснить обстановку.

Однако вернемся к событиям того дня. Вручив партбилеты, я с Гришей Микляевым — шофером и неизменным спутником, настоящим фронтовым другом, маскируясь железнодорожной насыпью, поехал в штаб 4-го полка. Он вновь переместился и должен был находиться где-то неподалеку, в балке. На переднем крае наступило короткое затишье. Наша машипа шла вдоль насыпи. Услышав какой-то шум, я попросил остановить машину. Вылез па насыпь и... увидел метрах в двухстах десятка два танков с бело-черными крестами на бортах.

С километр, оказывается, мы ехали параллельно с ними, и нас разделяла только высокая насыпь железной дороги. Мы тут же круто свернули в овраг, быстро разыскали КП полка, сообщили Дружинину о танках. Он сразу выслал в этот район истребителей танков. Здесь же, на огневых позициях артдивизиона капитана Пониоти, находился и заместитель командира артиллерийского полка по политической части майор Федор Алексеевич Морев.

— Тапки в двух километрах отсюда, в нашем тылу. Срочно перебросьте артиллерию к железной дороге, — приказал я артиллеристам.

Через несколько минут дивизион снялся с позиций. А вскоре раздались и выстрелы орудий. Разгорелся жаркий бой. Артиллеристы прямой наводкой били по врагу. Над полем поднялись столбы черного дыма — это горели тяжелые и средние танки противника. Командир дивизиона Поииоти проявил высокие волевые качества, показал себя хорошим организатором боя. Забегая вперед, скажу, что недавно, в День ракетных войск и артиллерии, в газете «Правда» были названы лучшие командиры. Среди них упоминался и товарищ Пониоти. Так что все еще служит ветеран, и хорошо служит!

В те дни группы немецких танков часто прорывались к нам в тылы. Как правило, их уничтожали наши артиллеристы, бронебойщики из противотанковых ружей. Никакой паники эти блуждающие группы не вызывали.

Однажды семь «тигров» неожиданно показались перед батареей, которой командовал лейтенант С. Н. Полянский. Но артиллеристы не растерялись. Лейтенант подал команду «К бою!», и воины смело вступили в неравный поединок. Один за другим выходили из строя расчеты. Лейтенант Полянский сам встал за наводчика и продолжал разить врага. Четыре машины врага были сожжены и две повреждены. Лишь один танк ушел от огня артиллеристов. Лейтенанта Полянского наградили орденом Красного Знамени. Наградили и солдат его батареи.

К вечеру я вернулся на командный пункт дивизии. Не успел еще расспросить Илью Федоровича Дударева о положении на правом фланге, как к нам подъехал армейский прокурор.

— Штабу армии стало известно, что седьмой полк без приказа оставил железную дорогу, — сказал он. — Хочу выяснить, как и при каких обстоятельствах это произошло.

Я пояснил, что несколько часов назад был в 7-м полку. Полк вел ожесточенный бой, немцы не продвинулись ни на шаг. Не верилось, чтобы наши оставили участок.

Мы сели в машину и поехали в 7-й полк. Бой к этому времени затих. Вот и позиции полка. Вокруг — ни души. Впереди — насыпь железной дороги. Видим, с нее спускаются три человека: двое наспех забинтованных солдат ведут раненого офицера. Вглядываюсь — Ходырев! На него тяжело было смотреть. Раненный, он едва шел. Положили его и солдат в машину.

— Что там произошло, есть ли кто с западной стороны дороги? — спросил прокурор.

Ходырев ответил, что там держат оборону две его роты. Их четыре раза атаковали тридцать пять немецких танков с пехотой. Но воины выстояли, железную дорогу не сдали.

— И сейчас там обороняются. Многие ранены, — едва вымолвил комбат. — А меня вот... вытащили... Они тоже раненые... срочно нужны боеприпасы. Но немцы сюда больше не сунутся. Они нас и мертвых боятся...

За насыпью догорало более пятнадцати танков, лежали трупы гитлеровцев. Когда мы осмотрели поле боя, армейский прокурор вздохнул:

— Все ясно. Здесь стояли герои...

Мы поспешили принять меры, чтобы немедленно оказать помощь раненым, подбросить артиллеристам снарядов. Но гитлеровцы получили здесь такой отпор, что потом целые сутки не проявляли активности на этом участке.

Капитан Ходырев отказался эвакуироваться в тыл — лечился в нашем медсанбате. Вместе с ним лечился и комсорг Николай Никитин. Ранило его утром. Дело было так. Командир роты еще ночью послал Никитина с группой бойцов занять оборону на склоне глубокого оврага, по которому противник мог выйти в тыл батальону.

К рассвету солдаты окопались. А потом начался артобстрел. Часов в семь утра гитлеровцы пытались сбить бойцов этой группы с позиции. Никитин из ручного пулемета метко разил врага. Фашисты, несмотря на потери, подобрались вплотную. Завязалась рукопашная схватка. Солдаты-десантники, отлично обученные приемам рукопашного боя, перебили гитлеровцев. Но Николаю пришлось туго. На него насели три здоровых эсэсовца. Один из них штыком проткнул плечо сержанту. Хорошо, что вовремя на помощь поспешили друзья.

Лишь к полудню, когда гитлеровцы прекратили атаки на этом участке, сержанта Никитина отправили в тыл. К вечеру туда доставили и Ходырева. Залечив раны, они оба вернулись в родной полк.

Вечером к нам поступила приветственная телеграмма Военного совета фронта. В ней говорилось: «Спасибо за мужество и стойкость! Вы героически отражали большой натиск бронированных полчищ немецко-фашистских разбойников. Своей беспримерной стойкостью и бесстрашием вы сорвали наступление врага, нанесли ему невосполнимые потери в живой силе и технике. Враг захлебнулся в собственной крови». Военный совет призывал усилить отпор фашистам.

На фронте наступило короткое затишье. В частях прошли митинги, на которых была зачитана эта приветственная телеграмма. Выпустили во всех подразделениях боевые листки и молнии с текстом приветствия.

На другой день дивизия выдержала тринадцать ожесточенных атак противника. Гвардейцы не отступили ни на шаг, подбили более двадцати танков противника.

О бессмертном подвиге героев папомипает обелиск славы воипам-танкистам, воздвигнутый в нескольких километрах северо-восточнее Понырей. Его отлично видно с поезда, когда подъезжаешь к этой станции. С возвышенности, где сейчас поставлен обелиск, тогда, после боя, я насчитал свыше ста сожженных немецких танков и самоходных орудий.

А на южной окраине Понырей, у самой железной дороги, стоит памятник пехотинцу-освободителю. Здесь сражались многие части, в том числе и полк Дружинина.

После взятия Понырей мне довелось вновь встретиться с бывалым солдатом Григорием Окуневым и услышать его разговор с новичками, только что влившимися в поредевшие роты прославленного гвардейского полка. Солдат — с орденом на груди, видать, только что вернулся из санроты, на руке у него была свежая марлевая повязка. Окунев сидел в кругу молодежи, размышлял вслух.

— Посмотрите вокруг. Сколько «тигров» и «Фердинандов» сожжено здесь. Вот она, сила наша. Я думаю, ребята, когда разобьем фашистов, эти места святыми объявят. И, когда поезда будут проезжать мимо, обязательно станут торжественно объявлять: «Встаньте, товарищи! Шапки долой! Поныри проезжаем! Здесь насмерть стояли советские воины».

К исходу 12 июля мы почувствовали, что враг выдохся, что он измотан, обескровлен. В этот день против орловской группировки врага перешли в наступление войска Брянского и Западного фронтов. Гитлеровцы вынуждены были перейти к обороне.

Так с треском провалилось летнее наступление немцев. В Орловско-Курской битве гитлеровцы получили такой сокрушительный удар, от которого уже не смогли оправиться.

Впервые ночь прошла спокойно. Из частей возвратились работники политотдела. Коротко докладывали обстановку, информировали о настроении личного состава. Боевое настроение! Воины рвались вперед.

НАСТУПАТЕЛЬНЫЙ ПОРЫВ

Согласно боевому распоряжению армии дивизии начали готовиться к переходу в наступление. В ночь на 14 июля провели частичную перегруппировку. А утром получили боевой приказ: нашему 18-му стрелковому корпусу овладеть станциями Малоархангельск, Очки, Александровна. 2-я гвардейская воздушнодесантная дивизия действовала на его левом фланге и имела задачу во взаимодействии с 255-м танковым полком, 8-м гвардейским минометным полком и другими средствами усиления прорвать оборону противника и овладеть северо-восточной окраиной Понырей; 4-й полк выходил в резерв командира корпуса.

Утром 14 июля Илья Федорович Дударев с группой командиров выехал на рекогпосцпровку. Расположились на небольшой высоте. Вид у всех окопный. Многие носили солдатское обмундирование. Генерал Дударев был в своей видавшей виды гимнастерке и в пилотке. К карте командир обращался мало, больше объяснял на местности. Перед нами были балки, кустарники, изрытые снарядами и бомбами высоты. Везде виднелись обгоревшие остовы фашистских танков и самоходок. Передний край обороны противника и проходил по этим высотам, а на правом фланге дивизии полки должны были штурмовать врага, закрепившегося за железной дорогой.

Командиры на местности уяснили замысел предстоящего наступления.

14 июля вечером в политотдел пришел редактор нашей дивизионной газеты «За Родину» Н. Сухов. Он принес план очередного номера. Передовая статья называлась «Вперед!». Начиналась она так: «Через несколько часов тебе объявят приказ о наступлении. Прозвучит заветное слово: «Вперед!» Для нас пробил желанный час!» Материалы номера звали солдат к новым подвигам. В подборке «Клянусь победить врага!» публиковались высказывания воинов.

Мне понравился номер. Майор Сухов и весь коллектив редакции (А. Маргулис, Б. Левин, А. Карпов) прилагали много усилий, чтобы газета выходила интересной и поучительной. Вокруг редакции сложился крепкий актив военкоров. Даже в самые напряженные минуты боя они находили время послать в «дивизионку» заметку. Впрочем, и сами газетчики не сидели в тылу. Их чаще можно было встретить на самых опасных участках. И мне даже приходилось делать журналистам замечания, советовать не рисковать зря. Н. Сухов регулярно бывал на передовой. Иногда ему вместе с воинами приходилось отбивать атаки, а потом уж собирать материал. Нашу «дивизионку» любили в частях, она была настоящим другом и советчиком воинов...

Здесь же с редактором, со всеми работниками политотдела мы обсудили, в каких частях Кто будет находиться в первые дни наступления.

Всю ночь я пробыл в частях, а к утру 15 июля встретился с командиром дивизии на вновь оборудованном наблюдательном пункте, из амбразуры которого хорошо просматривались немецкие позиции. Генерал Дударев время от времени отрывался от карты и разглядывал в стереотрубу передний край, а затем делал на карте какие-то пометки. Еще 14 июля нам сообщили, что у противника появились новые танковые части. По нашим подсчетам, против корпуса фашисты сосредоточили более двухсот танков. Что задумало гитлеровское командование? Этот вопрос и волновал Дударева.

Напряженное состояние командира невольно передавалось другим. Видимо заметив это, он сказал шутливо:

— Ну, что замолчали? Наступать, наступать будем, наголову разобьем фрица!

В седьмом часу грянули наши орудия. Противник не успел укрепить свою оборону в инженерном отношении, наладить систему огня. Поэтому командование решило ограничиться 15-минутной артподготовкой. Вскоре за артиллерийским валом пошли в атаку танки, пехота. С НП хорошо были видны наши цепи. Вот они скрылись в лощине, донеслось протяжное «ура».

— Козин докладывает: взяли первую траншею, — сообщил телефонист.

Вскоре и командиры других частей доложили, что пройдена первая траншея, взяты пленные.

Особо успешно развернулось наступление в полосе 7-го полка. Я не вытерпел и поспешил к подполковнику Козину. Подъехали к НП — пустой. Телефонист свертывает связь.

— Где командир? — спрашиваю.

Солдат показал на высоту, объяснив, что новый НП расположен в отбитом у немцев блиндаже. Вскоре я поздравлял Козина с хорошим началом.

Вокруг все чаще стали рваться тяжелые снаряды. Один угодил в самый угол блиндажа. С треском разворотило уложенные в несколько рядов бревна. Нас всех оглушило, присыпало землей. В это время неподалеку от НП артиллеристы подбили два «тигра». Один из них горел, а другой уткнулся тупой мордой в бруствер и замер с перебитой гусеницей.

Быстро оценив обстановку, Козин крикнул телефонисту:

— Давайте связь к этим двум «тиграм»! Там будет безопаснее.

Выскочив со своими автоматчиками из блиндажа, он забрался в уцелевший «тигр». Козин был страшно доволен своим наблюдательным пунктом. Действительно, с господствующей высоты, где мы теперь находились, все поле боя было видно как на ладони. А броня отлично защищала от осколков и пуль.

Позднее мне довелось услышать разговор бойцов об этом эпизоде. Конечно, не обошлось и без фантазии:

— В бою-то наш командир один уничтожил двух «тигров» и в одном из них организовал НП.

В дивизии долго шутили над тем, как подполковник Козин подбил двух «тигров». К великой нашей горести, в ожесточенном наступательном бою он погиб смертью храбрых. Подполковника Михаила Евдокимовича Козина похоронили в селе 2-е Никольское.

Дивизия продолжала наступление. Несмотря на то что противник упорно оборонял высоты, наши бойцы успешно выбивали гитлеровцев из опорных пунктов. Вскоре был введен в бой 4-й гвардейский полк. Он с ходу овладел населенным пунктом Соревнование. Гитлеровцы пытались во что бы то ни стало сорвать наступление или хотя бы задержать его. Фашистская авиация нанесла по боевым порядкам дивизии сильный бомбовый удар. Немецкие бомбардировщики налетали волна за волной, каждый лесок, каждый закрытый деревьями овраг засыпали бомбами.

Под вечер позвонил подполковник Вырвич — заместитель командира 5-го полка по политической части. Коротко доложил, что батальоны продвигаются вперед, полк задачу дня выполнил.

— Потери большие?

— Да. Только что убит старший лейтенант Будак.

Будак! Мой помощник по работе среди комсомольцев.

Горестно заныло сердце. Совсем юноша, энергичный офицер. Перед наступлением он находился в 5-м полку. На фланге, где действовал 3-й стрелковый батальон, сложилось очень тяжелое положение. Командир батальона гвардии капитан Баринов поднял людей в атаку. В первой цепи наступающих шли политработники — гвардии капитан Большаков и старший лейтенант Будак. Неожиданно из глубины обороны открыли огонь вражеские пулеметчики. Первая же очередь сразила старшего лейтенанта Будака. Цепь залегла. Комсорг роты Лазарев подполз к блиндажу и гранатами закидал его. Константин Лаврентьевич Большаков с возгласом «За Родину!» поднял роты в атаку.

Вечером я собрал политотдельцев. Все измотались за день, но было не до отдыха.

— У штаба сейчас работы по горло, — сообщил я, — придется помочь. Займемся оформлением наградных документов. Сами знаете, как важно для фронтовика быстро получить заслуженную награду.

Распределил обязанности, поручил заместителю начальника политотдела подполковнику Сороке созвониться с замполитами частей, тщательно сверить фамилии представленных к наградам.

До полуночи сидели мы, заполняя документы. Адски кропотливый и в то же время чрезвычайно интересный труд! Сколько подвигов было совершено в эти дни! И что особенно радостно, наш партийный и комсомольский актив показывал себя в бою настоящими героями.

Вот наградной лист на заместителя командира батальона по политической части гвардии капитана Н. А. Косточкина. Это подразделение несколько раз пыталось штурмом овладеть господствующей высотой. Но пулеметный огонь прижимал солдат к земле. Тогда Косточкин с ротой солдат ночью обошел высоту и неожиданно ударил во фланг. Фашисты были разгромлены.

Еще об одном подвиге политработника рассказывал наградной лист. Вечером 16 июля 2-й батальон 7-го полка успешно продвинулся вперед. Командира тяжело ранило. А утром фашисты контратаковали. Максим Ильич Винокуров, заместитель командира батальона по политической части, принял командование на себя. Дважды раненный осколками, он не ушел в тыл. В ходе боя батальон попал в окружение. Гитлеровцы усилили атаки. Надо было удержать позиции до подхода подкреплений. Винокуров повел десантников в контратаку. Завязалась рукопашная схватка. Патронов и гранат было мало, действовали больше прикладом, штыком и десаптными ножами. Немцы навалились на Винокурова, пытались скрутить его, взять живым. На помощь офицеру бросился старший сержант Рожков — высокий, атлетически сложенный воин. Он буквально расшвырял гитлеровцев. Батальон удержал важную позицию, нанес врагу большие потери.

Позднее я навестил Винокурова и Рожкова в медсанбате. Они рассказали, как геройски дрались гвардейцы. Винокуров не раз еще отличался в боях. А когда я встретил его в Карпатах, на груди у пего блестела Золотая Звезда Героя Советского Союза. Политработник одним из первых форсировал Днепр, возглавил борьбу за плацдарм, удерживал его с небольшой группой воинов. Мужественный, волевой офицер. А внешне — обычный человек: невысокого роста, приземистый, плотный. Говорит всегда спокойно, очень добродушный. Но в бою он совершенно преображался. Откуда только брались задор, напористость, высокие организаторские качества! Такие люди достойны самых высоких наград!

...Закончили оформление наградных листов.

— Сейчас всем спать. Завтра утром представим командиру эти документы на подпись.

Я уже собирался уйти из блиндажа, когда подполковник Сорока подал бумагу.

— Прочтите, любопытное письмо подобрали в немецком окопе. А вот перевод...

Гитлеровец писал своему другу в Фюрстенберг: «Для нас наступили дни Помпеи. Посылаю тебе привет, очевидно, последний с этого света. 11 июля 1943 года».

Как в воду глядел фашистский вояка!

15—17 июля нашей дивизии пришлось особенно трудно. Ожесточенные бои, гибель боевых друзей...

Середина июля — дни самых ожесточенных схваток. И как обычно в таких случаях, лучшие воины заявляли о своем самом сокровенном желании — быть в рядах ленинской партии. У меня сохранилось в рабочей тетради несколько цифр, которые я записал тогда. Вот они: «За день, по данным парторгов, подано 105 заявлений от солдат с просьбой принять их в партию. Принято в партию на ДПК — 34 человека, выдано наград на поле боя — тридцать семь...»

К утру 18 июля передовые батальоны дивизии заняли восточную окраину станции Малоархангельск. К этому времени у нас наметился успех на левом фланге. Комдив принял решение перебросить туда дивизионный резерв, часть артиллерии, танковые подразделения. Ночью скрытно произвели перегруппировку.

На этом участке оборонялся 20-й гренадерский мотострелковый полк 282-й мотострелковой дивизии гитлеровцев. Нам было важно установить, не подтянуло ли фашистское командование сюда резервы. Группа разведчиков из 7-го полка во главе с коммунистом старшим сержантом Копыловым вышла ночью за «языком». Мы с Журавлевым дожидались их. По замыслу, разведчики должны вернуться к трем часам утра. Но лишь в четыре послышались автоматные очереди, взрывы гранат. Уже рассвело, когда разведчики вернулись в полк. Копылов ввел долговязого гитлеровца, передал его документы. Коротко доложил, что, проникнув в тыл, группа скрытно подобралась к блиндажу. Ночь была лунная, и разведчики несколько часов пролежали, дожидаясь удобного момента для нападения. Когда часовой зашел в блиндаж будить очередную смену, Копылов подскочил к двери и затаился. Едва солдат вышел из блиндажа, его скрутили, сами заскочили внутрь, уничтожили остальных гитлеровцев, забрали документы, карты. Фашисты пытались окружить разведгруппу, но она успешно прорвалась к своим.

Пленный дал ценные показания. В частности, он сообщил, что полк получил задачу отойти к речке Лптобеж и занять там оборону. Новые части к ним не подходили.

Старшего сержанта Копылова представили к ордену Красного Знамени. Наградами отметили и остальных участников поиска. Копылова я знал давно. Перед боями, когда мы укрепляли коммунистами разведподразделения, сам рекомендовал его в полковую разведку. И воин оправдал доверие. Он потом не раз «выручал» нас, приводя пленных и добывая ценные сведения.

В последующие дни наступление развивалось более успешно. Нас поторапливал командир корпуса: вот-вот должны ввести в прорыв танковые и механизированные соединения. Дивизия, напрягая все силы, стремилась разорвать оборону врага на всю ее тактическую глубину. Начались бои за Кромы, где проходил последний тактический рубеж немецкой обороны. Здесь теперь было наше главное направление.

Наблюдательный пункт дивизии переместился в деревню Бельдяшки, разбитую и сожженную дотла. Лишь кое-где уцелели хатки. Местность овражистая, много рощ, садов.

Не успели подъехать к населенному пункту, как заметили большую группу немецких пикировщиков. По-видимому, разведка противника засекла танковый корпус, который сосредоточился в этом районе. В течение четырех часов над деревней, над рощами и садами тучами ходили «юнкерсы». С пронзительным воем сыпались бомбы, грохотали взрывы. Казалось, ничто живое не уцелеет. Но позднее выяснилось, что потери танкистов невелики. А вот немцы недосчитались десятка бомбардировщиков. Их били и с земли, и с воздуха. До чего же приятно было видеть, как пара наших истребителей, дерзко ворвавшись в строй «юнкерсов», молниеносной атакой подожгла ведущего группы. Пиратский строй рассыпался. А вскоре еще один бомбардировщик пошел к земле, оставляя за собой густую полосу черного дыма...

В тот день наша дивизия успешно атаковала позиции немцев. Гитлеровцы не сдавали без боя ни одной высоты, ни одного населенного пункта, беспрерывно контратаковали. И несмотря на это, полки выполнили задачу дня.

Поздно вечером мне позвонил командир медсанбата Борис Шапошников:

— Вас очень хочет видеть редактор газеты. Он тяжело ранен. ..

Я немедленно отправился в медсанбат. Сухова только что оперировали, вынули осколок из легкого. Майор лежал бледный от потери крови. Он умирал. Мы успели лишь проститься. Я так и не узнал, что хотел сказать он мне перед смертью...

Майор Н. С. Сухов был душевным человеком, очень дельным журналистом, умело редактировал газету. С 6 июля она выходила почти каждый день. Итоги боев, подвиги героев, ипициативпые действия оперативно освещались в корреспонденциях. Журналисты и часу не сидели в редакции. Сдадут материал — и в часть...

На следующий день дивизия выполнила поставленную перед ней задачу. Нас вывели во второй эшелон на переформирование. Стало прибывать пополнение. Во многих подразделениях состоялись партийпые и комсомольские собрания.

Мне довелось быть на партийном собрании 3-й батареи 3-го артиллерийского полка. Коммунисты обсуждали итоги первых наступательных боев. С докладом выступил заместитель командира батареи лейтенант Христенко. В подразделении было 17 коммунистов. Восемь из них награждены орденами за мужество и доблесть в боях на Курской дуге. И первым получил награду парторг Сергеев. Его расчет уничтожил два тапка, два пулемета, дзот и много пехоты. Но на собрании речь шла не только о прошедших боях. Коммунисты вносили цепные предложения, как быстрее ввести в строй пополнение, научить молодых солдат без промаха разить врага. Сергеев в своем выступлении критиковал одного из командиров расчетов:

— Вы новичкам поручаете только снаряды подавать. Надо их держать ближе к орудию, учить в ходе боя. Нам другого времени на это не дадут...

С хорошим чувством уходил я с собрания. Коммунисты по-хозяйски, серьезно говорили о боевых делах. В них окрепло сознание высокой ответственности за порученное дело, твердая уверенность в себе.

Утром 20 июля мне позвонил генерал-лейтенант С. Ф. Галаджев.

— Не знаю, обрадую тебя или нет, — сказал он, — но есть приказ. Ты назначен начальником политотдела 17-го гвардейского стрелкового корпуса. Сдавай дела, приезжай за предписанием.

Жаль было расставаться с родной дивизией. Но приказ есть приказ. Я обошел полки, распрощался со своими боевыми друзьями и выехал в политотдел 13-й армии. Доложил о полученном приказе начпоарму полковнику Н. Ф. Воронову. Оттуда прибыл к начальнику политуправления Центрального фронта Сергею Федоровичу Галаджеву.

— Ну как, Никита Степанович, доволен, что идешь в такой боевой гвардейский корпус?

Я поблагодарил за оказанное доверие и сказал, что с большим сожалением расставался со своей родной дивизией.

Долго беседовал со мной начальник политуправления фронта. Галаджев интересовался подробностями боев под Понырями и Кромами, настроением солдат и офицеров, спросил, как живут в Сибири моя жена Вера Ивановна и сын Валерий, что пишут дальневосточники — однокурсники по академии. Вспоминали мирные годы, Ленинград, Москву, наших общих знакомых и друзей, погибших на войне...

В первых числах августа в хуторе Береза догнал штаб 17-го гвардейского стрелкового корпуса. Командир его генерал-лейтенант Андрей Леонтьевич Бондарев встретил меня приветливо. Мы уже встречались с ним в ходе боев под Понырями. В штабе армии мне рассказали о комкоре мпого хорошего. Участник гражданской войны, воевал в финскую, самоотверженно сражался под Ленинградом. Отличился Бондарев и здесь, в Курской битве. Это был волевой, умный генерал. Он умело командовал в бою, высоко ценил боевые качества воинов, смело выдвигал молодых, инициативных офицеров. В первый же день, пригласив начальника штаба полковника А. С. Смирнова, он познакомил меня с боевыми делами корпуса, все дивизии которого носили звание гвардейских.

Речь в первую очередь зашла, конечно, о сражении под Понырями. Смирнов дал мне итоговую сводку. Блестящие итоги! Мы могли часами вспоминать недавние бои, но Андрей Леонтьевич здорово умел, как говорится, брать быка за рога.

— Ну, насчет того, что нами уже сделано, хватит, Никита Степанович знает. Мы же рядом воевали. Это у нас уже в кармане. А вот что предстоит, над чем работать придется — это главное.

Командир подвел меня к карте. Показал, где сейчас дивизии. Корпус вел упорные бои под Севском.

— Мне намекнули вверху, — заметил Бондарев, — что корпус, возможно, будет наступать южнее Севска, пойдет вдоль Хинельских лесов. Видишь, какая там петрушка, — показал он на карте леса, болота, реки. — В дальнейшем к Десне, к Днепру, наверное, махнем, а?

Бондарев встал и заходил по комнате.

— Ну уж это слишком большой замах, — усмехнулся Смирнов.

— Замах? — удивился Бондарев. — А что? Очень хо рошо. Другие времена настают. Пора учиться видеть дальше собственного носа.

Мне понравилась эта черта у командира: глядеть вперед. Понравилась и его присказка: «Это у нас уже в кармане».

Знакомиться с работниками политотдела пришлось непосредственно в ходе подготовки к новому наступлению. В большинстве своем это были опытные, знающие партийную работу офицеры, бывалые вояки. Вот хотя бы заместитель начальника политотдела корпуса подполковник В. У. Ощепков. Все время на фронте, накопил большой боевой опыт. Дружно работал со штабом корпуса. Хорошо знал людей в дивизиях, всегда был в курсе всех событий. Позднее он ушел от нас на должность начальника политотдела дивизии.

В день моего прибытия в корпус мне представились почти одновременно инспектор политотдела майор Семен Федорович Воронович и старший инструктор майор Александр Иванович Рокутов. Они явились вместе, представились. Так началось наше знакомство. У Вороновича все лицо было изуродовано шрамами от тяжелого ранения. Это был храбрый и душевный человек. Он не раз бывал в самых трудных переделках. Держался уверенно. Часто напевал: «Кубань, Кубань, ты наша Родина», вспоминая любимый край.

Рокутов — деловой, скромный и принципиальный. Мы с ним тоже быстро сошлись. Агитатором политотдела и секретарем партийной комиссии был майор Степан Дмитриевич Никитин, бывший преподаватель политэкономии воронежского вуза, кандидат наук. Никитин часто бывал на переднем крае, беседовал с личным составом, оказывал большую помощь командирам и политработникам частей. Выступал живо, умело и доходчиво увязывал материал с задачами фронтовой жизни. Таким же уважением в частях пользовался и подполковник С. А. Бирюков — старший инструктор политотдела.

В эти августовские дни соединения корпуса продолжали наступление. Особенно успешно действовала 6-я гвардейская стрелковая дивизия, командовал которой гвардии генерал-майор Дмитрий Платонович Опуприенко, а начальником политотдела дивизии был полковник Василий Владимирович Петров. Противник отходил в северо-западном направлении, оставляя для прикрытия небольшие группы автоматчиков. Корпус подходил к большим лесным массивам. Болота, речушки с топкими берегами, лесные заросли, непролазная грязь... Все дороги были заминированы. Саперы 70-й гвардейской дивизии только за один день 5 августа извлекли около двух тысяч мин. Среди них оказалось много «сюрпризов» — мин замедленного действия, фугасов. Вплоть до 12 августа продвигались вперед с упорными боями. А затем вышли во второй эшелон для пополнения. Наш корпус подчинили 60-й армии, командовал которой генерал-лейтенант И. Д. Черняховский.

Десять дней стояли мы на отдыхе, в резерве фронта. В дивизиях началась боевая и политическая учеба.

Как-то утром нам сообщили, что в корпус выехал начальник политического отдела 60-й армии генерал-майор К. П. Исаев. А через несколько часов мы уже встречали К. П. Исаева, а также И. М. Науменко, С. А. Месропова — работников Главного политуправления Красной Армии.

— Приехали посмотреть героев Курской баталии, — сказал К. П. Исаев.

У нас в одной из дивизий в это время были собраны лучшие истребители танков: артиллеристы и пэтээровцы.

Большинство из них были награждены орденами за мужество и отвагу в боях. Их мы и представили гостям. Генерал К. П. Исаев сразу же подошел к высокому худощавому артиллеристу, попросил рассказать о себе.

— Гвардии старшина Малофеев,— представился тот.— Командир противотанкового орудия. Расчет подбил три средних танка и два «тигра», уничтожил до роты пехоты.

— Этого гвардейца командование представило к званию Героя Советского Союза, — доложил командир корпуса.

В мужестве и умении воевать Малофееву не откажешь. На его груди уже сверкал орден Отечественной войны 1-й степени — за Сталинград. А в бою под Понырями рядом с ним сражались наводчики орудий Фомин и Чеботарев. Эти артиллеристы, тяжело раненные, не ушли от орудия. Герои подбили несколько танков врага. Гвардейцы погибли, но не пропустили гитлеровцев. В живых остался лишь Малофеев.

Работники Главного политического управления и политуправления фронта побывали во многих частях нашего корпуса. С их помощью мы провели квалифицированные семинары секретарей партийных и комсомольских организаций, беседы, лекции и доклады.

Вскоре наши гости прибыли в 203-й гвардейский стрелковый полк, которым командовал гвардии майор Владимир Онуфриевич Коноваленко. Попросили построить всех, кто награжден за отвагу и героизм в Курской битве. В строй встал весь полк (кроме молодого пополнения) .

Загорелые, подтянутые, гвардейцы выглядели настоящими богатырями. У каждого из них красовались па груди новенькие боевые ордена, медали. На вопросы они отвечали по-солдатски кратко, с достоинством.

Невиданный героизм проявили гвардейцы этого полка. Отбивая ожесточенный натиск врага, на второй день Курской битвы полк отразил 16 атак противника, в которых участвовало 250 немецких танков. Фашистская авиация сделала до 1500 самолето-вылетов на позиции полка. А ведь полк еще не успел закрепиться! Однако гвардейцы выстояли. Они с величайшим мужеством и отвагой уничтожали врага. В тяжелых оборонительных боях под Курском почти все воины этой гвардейской части были представлены к правительственным наградам. Ценой жизни остановили солдаты стальную лавину. Люди гибли, жертвуя собой ради победы.

Распрощавшись с полком героев, К. П. Исаев и работники ГлавПУРа долго беседовали с начальниками политотделов дивизий Титовым, Власенко, Петровым, с командирами и политработниками частей и подразделений. В те дни я близко, по-настоящему познакомился с людьми корпуса, с его героями.

В середине августа мы с командиром корпуса выехали в штаб 60-й армии. Надо было решить ряд неотложных вопросов. Прежде всего я прибыл к члену Военного совета армии генерал-майору В. М. Оленину. Он принял меня как старого знакомого по десантным войскам.

— Рад, что будем воевать вместе, — сказал он. — Ну, десантник, рассказывай о делах.

Я доложил о состоянии корпуса. Наши части нуждались в людях. Потери в боях мы понесли большие, не хватало политсостава, а впереди предстояли новые бои. Член Военного совета пригласил к себе начальника политотдела генерала К. П. Исаева.

— Надо будет товарищу Демину из резерва выделить политработников, — распорядился он.

В тот же день нас с комкором принял командарм И. Д. Черняховский. Внимательно выслушал, очень оперативно решил все вопросы. Впечатление о пем осталось, как о человеке исключительно эрудированном, задушевном, вежливом, очень внимательном. Черняховский сочетал в себе лучшие командирские качества: политическую остроту, широту кругозора, твердость в проведении принятых решений, высокие волевые качества. Командарм обладал острым природным умом. Он как-то по-особому располагал к себе, был хорошим собеседником, ценил добрую шутку. Каждый из нас в какой-то мере подражал его характеру, поведению, манере обращения с людьми.

Позднее мне пришлось с Иваном Даниловичем познакомиться поближе. Мы готовились к наступлению южнее Севска, в направлении Марчихина Буда, Глухов. Корпус наш в этом наступлении должен был действовать на главном направлении. Генерал-лейтенант Черняховский приехал к нам за несколько дней до начала наступления. Он в деталях разобрался в обстановке, внимательно выслушал решения командира корпуса и командиров дивизий, побеседовал с начальниками политорганов, а потом предельно четко поставил задачи.

К этому времени мы получили пополнение. К нам прибыли курсанты военных училищ, выпускники курсов младших лейтенантов. Очень хорошие воины, знающие, дисциплинированные. Иван Данилович несколько раз повторил:

— Берегите людей. Главная заслуга командира — задачу выполнить и солдата сохранить. Нам еще далеко гнать гитлеровцев.

По вечерам завязывались беседы о жизни, о службе. Генерал Черняховский был интересным собеседником.

— Вы, наверное, думаете, что это я у вас сижу целую неделю? — спросил он Бондарева, вроде бы шутя. Но закончил серьезно: — Очень важно, чтобы идея операции была правильно понята в частях всеми командирами. Только тогда одержишь победу, когда все до мелочей учтено и взвешено.

Это была характерная черта в деятельности командующего: вникать во все детали, разъяснять задачу так, чтобы каждый батальон действовал как по нотам.

Мне И. Д. Черняховский поставил задачу связаться с партизанским отрядом, базирующимся в Хинельских лесах.

— Фланг у корпуса будет открыт. Надо передать партизанам, чтобы они были начеку, не ослабляли напора. Противник попытается сосредоточиться в лесу и ударить в тыл корпусу. Партизаны должны помешать этому, помочь наступающим частям.

В тот же день я отправил майора Вороновича для связи к партизанам. Он пошел с одним из местных жителей.

Вернулся Воронович через два дня. Доложил, что встретился с командиром отряда товарищем Наумовым и передал указания командарма. За фланг мы были спокойны.

Много лет прошло с тех дней, но память об И. Д. Черняховском живет, память об обаятельном человеке и выдающемся полководце.

В ночь на 26 августа дивизии корпуса изготовились к атаке. Наступление должно было начаться в середине дня. Против нас оборонялись 82, 7 и 327-я пехотные дивизии гитлеровцев. Собственно говоря, это были уже основательно побитые и потрепанные соединения. Но в последние месяцы фашистское командование подбросило им значительное подкрепление.

В 12 часов 6-я гвардейская дивизия поднялась в атаку. Вскоре были взяты населенные пункты Зеленый Лист, Дуброво.

Авиационная разведка обнаружила к исходу дня колонны противника, направляющиеся из района Хинель. Было ясно, что готовится контратака. В это же время усилилось авиационное воздействие на наступающие части. На следующий день завязались бои у Марчихиной Вуды. Несмотря на контратаки, сильное сопротивление врага, полки продолжали упорно продвигаться вперед. На участке нашего корпуса, таким образом, обозначился успех. Вечером позвонил в 70-ю гвардейскую стрелковую дивизию, в 203-й полк. Это направление было сейчас главны т. Части дивизии подходили к городу Глухову. Командир полка гвардии майор Коноваленко доложил:

— Два батальона подходят к Глухову. Немцы не успели оставить большого прикрытия. Возьмем с ходу.

Ночью вслед за танкистами 205-й и 203-й полки ворвались в город и к рассвету освободили его. Было четыре часа утра. А все жители уже на ногах!

С ликованием встречал народ Украины своих освободителей. Сияющие от счастья лица, слезы радости, восторженные возгласы... Солдат обнимали, качали. Мы с гордостью вступили на освобожденную украинскую землю.

На дорожном столбе у моста через реку Елевень кто-то из бойцов написал: «Мати Украина! Мы пришли до тебе».

Успех 60-й армии имел решающее значение для дальнейшего хода операции. Войска Центрального фронта вступили на территорию Украины. Командование решило сосредоточить теперь главные усилия на конотопском направлении.

ГЕРОИ ДНЕПРА

Бондарев глянул на часы: ровно девять.

— Давно мы не собирались вместе, — сказал командир корпуса, открывая совещание, И спросил в шутку:

— Что там, Никита Степанович, в тылу слышно о положении на фронте?

Все засмеялись. Я тоже ответил шуткой:

— В тылу говорят, что немец теперь больше спиной к пам воюет...

Весь зтот разговор был вызван тем, что мне более двух недель пришлось пролежать в госпиталях. Вернулся как раз в дни подготовки к новому наступлению. Андрей Леонтьевич собрал командиров дивизий и полков, начальников политорганов, чтобы обсудить стоящие перед корпусом задачи.

На стене просторной землянки висела большая карта. Только вчера вечером чертежник на ней обозначил линию фронта от Баренцева до Черного моря. Но уже сегодня утром радио принесло новое сообщение: в районе Духовщины и Ельни наши войска перешли в наступление.

Командир корпуса коротко обрисовал общую картину па фронтах. Приятно было слышать об успехах летнего наступления советских войск. В победах под Курском, на Левобережной Украине был и наш труд. Но то, что сделано, что пройдено, — «это у нас в кармане», как говорил Бондарев. Впереди — новые большие сложные задачи. Перед нами Днепр, его притоки. Это серьезные преграды. Оборону по Днепру гитлеровская пропаганда объявила «неприступным восточным валом». Немецко-фашистская армия перешла к стратегической обороне. Сейчас у гитлеровцев главная цель: стабилизировать фронт. От нас потребуются высокие темпы наступления. Надо серьезно готовиться к ожесточенным боям, говорил командир корпуса.

Основная часть выступления была посвящена задачам подготовки командиров, политработников, солдат к будущим сражениям, роли партийных и комсомольских организаций в этом важном деле.

Затем Андрей Леонтьевич развернул крупномасштабную карту.

— Задача корпусу поставлена следующая, — продолжал он. — Будем наступать в направлении городов Конотоп, Бахмач, Нежин и далее южнее Чернигова. Нам предстоит форсировать с ходу Сейм, Десну и Днепр.

Командир на минуту замолчал, как бы давая всем возможность обдумать сложность операции, и закончил:

— Впервые, товарищи, без оперативной паузы мы приступаем к решению такой задачи. Мы способны ее выполнить. Для этого у нас есть все возможности.

Потом генерал повернулся к карте. Жирными синими линиями на ней были подняты три реки: Сейм, Десна, Днепр. Показал их Андрей Леонтьевич и заметил:

— На Днепре экзамен на звание фронтовых академиков.

Все мы понимали, что это сказано не для красного словца.

Выслушав решение командира корпуса, я пригласил начальников политотделов. Разговор был очень важный: надо готовить людей к форсированию крупных водных преград с ходу. В этих условиях возрастала роль мелких подразделений, умение их действовать самостоятельно, в отрыве от полка, батальона. Встало много сложных вопросов. Как готовить солдат, не умеющих плавать, к преодолению водных рубежей? Много ли таких воинов? Кто имеет опыт форсирования рек? Можно ли в ходе наступления научить бойцов переправляться через водные преграды на подручных средствах? Целый ряд проблем...

Вечером Андрей Леонтьевич пригласил меня к себе в землянку:

— Зайди, посидим, подумаем...

Я знал, что сейчас беспокоит командира: в стремительном продвижении вперед начали отставать артиллерия, тылы. Но разговор начался не с этого. Бондарев, обыкновенно не склонный к «сантиментам», неожиданно для меня сказал:

— Знаешь, узнал, что бомбили госпиталь в Глухове,— сердце екнуло. Ну, думаю, пропал мой Демин.

— Да, бомбили зверски. В нашей палате взрывом вышибло раму, двери, разбросало тумбочки. Я да еще один офицер случайно уцелели. Подушками закрылся и лежу... А врачи вели себя геройски. Многие погибли.

— Ну ладно. Больше в госпиталь не попадай... Подумаем о будущем. Видишь, где наши тылы и артиллерия,— показал Андрей Леонтьевич на карте. — Изрядно отстали... А к рекам, особо к Днепру, надо выходить всей массой, на широком фронте, чтобы все было под рукой.

Бондарев отложил карту, провел по ней ладонью и закончил:

— Народ у тебя в политотделе боевой, прошу — возьми под контроль тылы и артиллерию.

Через час работники политотдела корпуса Семен Федорович Воронович и Степан Дмитриевич Никитин уже выехали для выполнения задания. Все остальные политотдельцы сосредоточили внимание на работе в передовых частях корпуса.

А война, как любил говорить Бондарев, шла своим порядком. Корпус, сбивая заслоны, гнал врага на запад. Противник прикрывал лишь отдельные, наиболее важные направления вдоль шоссейных дорог, цеплялся за реки, крупные населенные пункты. Это создавало нам возможности для широкого маневра, обхода узлов сопротивления.

Вскоре завязались бои за город Шостка — один из последних узлов сопротивления на Левобережной Украине. Сюда противник стянул резервы из-за Десны, укрепил разбитые отходящие части.

Попытка взять город с ходу не удалась. Тогда командир корпуса приказал 322-й дивизии обойти Шостку и перерезать шоссейную дорогу. Этот маневр в сочетании с ударами с фронта принес успех. Противник, боясь окружения, отошел. Нашим частям удалось захватить много пленных, богатые трофеи.

В политический отдел попали интересные записи гитлеровцев, в которых авторы невольно давали оценку положению на нашем фронте. Вот что писал в дневнике ефрейтор Шейке:

«28.8.43 г. Русских удержать невозможно. У нас все идет кувырком, и отступление беспорядочное. Сегодня мы должны пройти 30—35 километров до какого-то города.

...Мы прибыли в город Шостка. Но два часа спустя в городе началась тревога. Все взлетело в воздух...»

Ефрейтор Берндт сообщал брату: «Мы были в Шостке. Не успели выбраться, как русские ворвались в город. Шоссе, по которому мы должны были отходить, перерезали русские».

Противник предпринимал все возможное, чтобы задержать наши части, сбить темп наступления. Активно действовала авиация противника. К сожалению, на участке корпуса наши истребители появлялись редко. Советские войска на широком фронте подходили к Днепру, наша авиация была рассредоточена.

Как-то утром генерал-майор артиллерии Григорий Васильевич Годин, командир 1-й гвардейской артиллерийской дивизии прорыва, проходя мимо НП корпуса, крикнул мне:

— Поехали на передовую. Посмотришь, как артиллеристы работают.

— На передовую только пешком хожу, — отшутился я.

Генерал засмеялся, сел в машину и уехал. А мы с ординарцем Василием отправились в ближайший полк пешком. Не отошли и с полкилометра, как заметили девятку «мессеров». Три из них вырвались из строя, спикировали раз, потом второй, третий... Что-то задымило на дороге. «Наверняка, — думаю, — подожгли машину Година».

И точно. Когда подбежали, то увидели, что шофер убит, генерал и адъютант ранены. Мы перенесли всех от дороги в сторону, к стогу сена. Раненых перевязали. А вскоре и мне пришлось попасть в такой же переплет. В тот день я спешил в деревню Волчок. Дорога проходила в пойме реки. Перед тем как свернуть к Волчку, услышали команду:

— Воздух!

Но мы уже выбрались на открытое место. И тут же над нашими головами с ревом на небольшой высоте пронесся немецкий истребитель, строча из пулемета. Отчетливо был виден летчик. Со второго захода он выпустил еще одну длинную очередь. Пули взметнули пыль чуть правее нас. Наш оппель отчаянно запетлял между копен сена. Опытный шофер, Гриша Микляев бросал машину из стороны в сторону. Третий заход также не принес фашистскому летчику успеха. А нам от этой «игры», признаться, было не по себе. Вдруг Гриша крикнул «Держитесь!» и с ходу врезался в высокую копну сена. Сухая трава завалила машину. Несколько минут сидели не шелохнувшись, пока не замолк гул истребителя.

Въехали в село Волчок. Оно было совершенно целым. Сюда не упали ни один снаряд, ни одна бомба. На улицу вышли жители, с радостью встречая свою родную Красную Армию. Нас несколько раз останавливали, радушно приглашали в хаты. Но нам надо было скорее попасть к переправе.

Только выехали за деревню, услышали ноющий гул моторов. На горизонте показались «юнкерсы». Насчитал их более пятидесяти. «Летят к переправе», — подумал я. Но самолеты сбросили бомбовый груз на деревню Волчок. На наших глазах за несколько минут это украинское село было снесено с лица земли.

Утром четвертого сентября я заехал на НП 322-й дивизии, которая только на днях вошла в состав корпуса. Бондарев поставил соединению задачу выйти к Сейму и форсировать его в районе Новые Млины.

Но вчера ночью к нам в штаб корпуса прибыла группа партизан во главе с Андреем Сидоровичем Гузием — командиром отряда. Первый вонрос, который был им задан после теплых приветствий:

— Где лучше всего форсировать Сейм?

— У Фабричной Слободы, — в один голос заявили партизаны.

— А как в районе Новых Млин?

— Так это там, у Слободы, рядом, — отозвался Гузий. — Начинайте. Жители помогут.

...Обо всем этом я и рассказал командиру 322-й дивизии полковнику П. Н. Лащенко.

— Добре, — удовлетворенно потер он руки. — Сейчас нацелим туда 1085-й полк, он готовится к форсированию. Там, в полку, начальник политотдела Оханкин уже вовсю работает!

Тут же отправился в эту часть. Полковника Николая Ивановича Охапкина, загорелого здоровяка, нашел в одном из батальонов. Он беседовал с солдатами. Мы познакомились. Я поинтересовался, сколько солдат в батальоне не умеют плавать. Их оказалось около двадцати. Зато большая половина бойцов уже имела опыт форсирования водных преград. Один сержант, отвечая на мой вопрос, заметил:

— Я, товарищ полковник, Днепр на бревне переплывал, а Дон — на бочке. Только плыл тогда на восточный берег. Теперь-то, в обратном направлении, на чем угодно переберусь.

В дивизии обстоятельно готовились к переправе. Во всех передовых батальонах и в разведывательных подразделениях еще накануне провели практические занятия по форсированию водных преград, на них учили бойцов, как использовать для преодоления рек подручные средства.

В ночь на 5 сентября 322-я дивизия вышла к Сейму и заняла Фабричную Слободу. И сразу же все население вышло помогать бойцам. Вязали плоты, чинили лодки, наводили паром. Большая группа стариков, женщин и подростков под руководством партизан расчищала подступы к реке.

Передовые же роты не задержались в Фабричной Слободе. Разведвзвод на трех лодках, с проводником, сразу же поплыл к западному берегу с задачей высадиться в густых камышовых плавнях.

Вскоре лодки вернулись. Сержант Стогов сообщил, что вблизи немецких войск нет.

Хорошие сведения! Командир полка решил активизировать переправу. Две роты на бревнах, досках, вплавь направились на западный берег.

К рассвету на плацдарме закрепились два батальона.

Утром разведчики доложили, что гитлеровцы окопались у деревни Новые Млины. Два батальона 1085-го полка атаковали противника и выбили его из этого населенного пункта.

Всю ночь в Фабричной Слободе мы готовили паромную переправу. С рассветом, когда еще кипел бой за Новые Млины, она начала действовать. Минометчики, пулеметные расчеты, второй эшелон 1085-го полка переправились на западный берег.

Здесь, у Новых Млин, вновь разгорелся ожесточенный бой. Гитлеровцы, подтянув до полка пехоты с танками, перешли в контратаку. В десятом часу 1085-й полк отбил натиск противника.

У Фабричной Слободы тоже было жарко. Вода кипела от взрывов снарядов. Гитлеровцы, нащупав переправу, яростно бомбили и обстреливали ее минометным и артиллерийским огнем, держали под непрерывным огневым воздействием подступы к ней. А потом на той стороне запылал камыш. Не имея возможности оборонять берег, враг поставил огневую завесу. Все заволокло дымом и гарью. Но сдержать наши части противник не смог: войска переправлялись через реку.

Форсирование Сейма было для корпуса серьезной проверкой. Везде оно проходило под непрерывным огнем противника, при упорном его сопротивлении. Но дивизии, захватив плацдармы, расширили их и пошли вперед.

Корпус в ходе наступления снова влился в 13-ю армию. Бои не ослабевали ни на час. Особенно мне запомнилось взятие деревни Веркиевка. Гитлеровцы создали здесь мощный опорный пункт. Они понимали, что, взяв деревню, мы выходим им во фланг, на линию железной дороги Нежин — Чернигов.

70-я гвардейская стрелковая дивизия дважды пыталась прорвать немецкие позиции — и оба раза безуспешно. Сказывалось отставание артиллерии, отсутствие танков. Тогда комдив генерал-майор Иван Андреевич Гусев решил провести ночной бой. Командир корпуса одобрил его замысел. В сумерках произвели перегруппировку, подтянули резервы. Каждое подразделение четко знало свою задачу, комдив хорошо организовал взаимодействие частей и средств поддержки.

В два часа ночи начался штурм опорного пункта. Вначале поднялись подразделения, атакующие с фронта. Когда же разгорелся бой и гитлеровцы сосредоточили все внимание на «лобовых демонстрациях», командир дал сигнал левофланговому полку майора В. О. Коноваленко, и тот, совершив обходный маневр, легко взял деревню, причем с очень малыми потерями.

Утром Иван Андреевич Гусев не без гордости доложил:

— В ходе боя уничтожено несколько сот гитлеровцев. Подбито и сожжено пять самоходных орудий и семь танков, захвачено пятнадцать пушек.

В деревне действительно везде валялись трупы фашистов, дымили остовы бронированных машин, автомобилей.

Соседом у 70-й гвардейской стрелковой дивизии была 6-я гвардейская стрелковая дивизия. Когда я прибыл в ее расположение, начальник политотдела полковник Василий Владимирович Петров рассказал много интересного о комсомольском вожаке 10-го гвардейского стрелкового полка Юрии Должанском. В последнем бою Должанский вместе с передовой ротой ворвался на немецкие позиции и в рукопашной схватке уничтожил несколько фашистов.

— Понятно. Ну, а как насчет награды комсоргу?

— Представили его к ордену Отечественной войны, — ответил Василий Владимирович и добавил со вздохом: — Беречь надо парня. Горяч. Лезет в самое пекло.

Позже я не раз слышал много хороших отзывов о Юрии Моисеевиче Должанском. Этот молодой политработник, украинец по национальности, был любимцем солдат и командиров. Среднего роста, стройный, с густыми черными волосами, он заражал окружающих каким-то особым жизнелюбием. Мне не раз приходилось встречаться с ним.

Как-то я увидел его в группе молодых солдат. Лейтенант рассказывал им о боевом пути полка, о его героях, командирах, о нашем оружии. Неожиданно возник спор. Кто-то из новичков заметил, что немецкий автомат и пулемет бьет лучше нашего.

— Ну это вы зря, — сразу же отозвался Юрий. — Сегодня вечером проверим на практике. Если вы в запасном полку не убедились в надежности нашего оружия, то докажем здесь. А заодно и из трофейного пулемета й автомата стрелять поучимся. Это не лишне. Я думаю, командир нам разрешит...

Вскоре 322-я стрелковая дивизия перерезала железную дорогу Нежин — Чернигов. 217-я немецкая пехотная дивизия, которая противостояла нам, отходила. Фашисты взрывали мосты, минировали дороги. Корпус все ближе подходил к Десне. Было ясно, что гитлеровцы попытаются сделать все, чтобы удержать этот важный рубеж.

Вечером 16 сентября корпус получил приказ командарма с ходу форсировать Десну. Чернигов оставался южнее, вне нашей полосы. Генерал Бондарев решил: 70-й гвардейской стрелковой дивизии переправиться в районе хутора Барсукова, 322-й стрелковой дивизии форсировать Десну у Смолина.

Мы учли опыт форсирования Сейма. Если тогда обращали больше внимания на передовые стрелковые части, их готовили в первую очередь, то теперь были сформированы сильные передовые отряды с танками, артиллерийскими и минометными батареями.

Части действовали исключительно организованно. Нам удалось в тот же день захватить плацдармы на западном берегу Десны. Мне довелось переправляться с одним из передовых отрядов 322-й стрелковой дивизии. Подойдя к Десне, роты сразу же начали переправляться на противоположный берег. Все переправочные средства были заготовлены заранее в деревне и в лесу. Подразделения, ступив на тот берег, немедленно атаковали гитлеровцев, засевших в населенном пункте Гнилуша, и выбили из него противника. Не теряя времени, бойцы закрепились на плацдарме. Вскоре они вступили в ожесточенный бой с подошедшими резервами врага, отбили все контратаки и расширили плацдарм.

С наступлением темноты началась переправа всех стрелковых частей и основной массы боевой техники. Саперы навели переправу.

Этой же ночью я заехал в нашу левофланговую 70-ю дивизию узнать, как идут дела у деревни Соколово. Здесь, на берегу реки, в лозняке шла напряженная работа, посвистывали пилы, стучали топоры — наводился подводный мост. (Все надводные мосты вражеская авиация сносила немедленно.) Невдалеке саперы заканчивали строить причал для парома.

— К утру, думаю, начнем переправу техники, — пояснил командир саперного батальона.

— Почему к утру? Разбомбят же немцы. Надо сейчас. Лащенко уже перебрасывает людей.

— Подтягиваются части. Дороги тяжелые...

На первом пароме мне вскоре удалось переправиться на плацдарм. Мы прошли на НП полка. Командир полка Коноваленко доложил, где закрепились батальоны. К утру он ожидал сильной контратаки: разведка обнаружила немецкие танки.

Я поздравил командиров с успешным форсированием, попросил В. А. Коноваленко, чтобы наиболее отличившихся воинов представили к наградам. Вместе с гвардии майором Коноваленко мы побывали в батальонах этого полка, поговорили с бойцами и офицерами. Настроение у всех было боевое. Полк хорошо закрепился. Уже во многих ротах вырыли окопы, пулеметные ячейки...

Вернувшись на -левый берег, позвонил на НП корпуса, рассказал Андрею Леонтьевичу об обстановке, настроении людей. Внимательно выслушав, Бондарев сказал:

— Ты прав. Нельзя затягивать переправу техники. Ведь договорились же обо всем.

Андрей Леонтьевич потребовал от И. А. Гусева ускорить переправу через реку танков и артиллерии.

С рассветом на переправу обрушились немецкие бомбардировщики. Одна группа сменяла другую. Дивизия несла потери. Командир корпуса нервничал: люди гибнут, паромы разбиты, а части все подходят и подходят к реке. Надо было во что бы то ни стало ускорить форсирование.

— Ты там рядом, посмотри, как дела у Лащенко? — по телефону сказал мне Бондарев.

Я снова подъехал к месту, где форсировала Десну 322-я стрелковая дивизия, в тот момент, когда очередная партия «фокке-вульфов» висела в воздухе. Первое, что бросилось в глаза, — это исключительная деловитость и какая-то спокойная уверенность людей. Группа саперов ремонтировала подводный мост: его только что разбило бомбой. Солдаты не прекращали работать даже под бомбежкой!

Через реку шел паром. Взрывом бомбы перебило канат, и сразу же с парома человек шесть солдат бросились в воду, достали концы каната, связали их. Паром двинулся дальше.

Налеты фашистских стервятников следовали один за другим. А паромы с боевой техникой настойчиво шли к правому берегу. Люди совершали чудеса. Особенно саперы. Один из сержантов, поцарапанный осколками, синий от холода, охрипший от крика, со своим отделением за утро шесть раз восстанавливал под огнем переправу. Почти все его солдаты тоже были ранены, но со своего боевого поста не ушли!

Определенно, наши командиры и политработники приобретали хороший опыт организации такого рода сложных операций. Умелая расстановка саперных подразделений, планирование переправы частей и многие другие вопросы стали предметом их особой заботы. В итоге корпус за два дня (19 и 20 сентября) перебросил на Правобережье основную массу личного состава. Были построены три переправы для артиллерии и тяжелой техники. Это дало возможность быстро переправить огневые средства на плацдарм.

Утром 20 сентября в штаб корпуса поступила очередная разведсводка: с воздуха обнаружено скопление танковых, артиллерийских и пехотных колонн противника в районе деревни Окунево и по шоссейным дорогам, ведущим к мосту через Днепр. Стало ясно, что противник пытается оторваться от наших наступающих полков, уйти за реку.

А в это время наши соседи справа штурмовали город Чернигов. Как-то вечером мы увидели зарево над этим чудесным украинским городом, вписавшим немало страниц в славную историю древней Руси. Глядя на далекое зарево, Бондарев заметил:

— Горит город. Значит, немцы уходить собираются. Надо Лащенко усил :ь темпы...

Корпус наш стр мительно продвигался к Днепру.

В сосновом бору, недалеко от деревни Сорокошичи, Бондарев собрал командиров дивизий, коротко проанализировал сложившуюся обстановку. На северном и южном флангах, там, где были мосты, противник сосредоточил большие силы, возвел оборонительные сооружения на правом берегу. Особенно много частей гитлеровцы вывели к Окуневке. Там была их понтонная переправа. Дорога Остер — Горностайполь перекрывалась сильными подвижными отрядами.

По всему было видно, что именно на этих двух участках немецкое командование ожидало наших активных действий. Днепр с разливами достигал здесь ширины около двух километров, имел низкий заболоченный левый берег и сухой обрывистый правый. Если учесть большую скорость реки — до двух метров в секунду, глубину ее — до двенадцати метров, то легко представить все трудности, которые встали на пути корпуса.

Особенно трудный участок достался нам в центре, там, где Припять впадала в Днепр. В междуречье — непроходимые плавни, болота, заросли камыша и кустарника. А на возвышенностях — сыпучий песок, дюны. Здесь, конечно, нас ожидали меньше всего.

Изучив обстановку, командование корпуса пришло к единодушному мнению: именно здесь, в самом трудном месте, и надо форсировать одновременно две реки — Днепр и Припять. Мы были уверены в выполнении этой необычно трудной задачи. Ее успех подготовлен всем ходом предыдущих сражений на Сейме и Десне. Кроме того, только здесь можно достичь внезапности, а это половина победы.

Три основных пункта наметил командир корпуса для форсирования Днепра. Один — южнее впадения Припяти, возле Домантово, и два других — в междуречье; у Теремцов и Сорокошичей. Генерал Бондарев рассчитывал, переправив через Днепр стрелковые части в междуречье, преодолев с ходу Припять, фланговым ударом с севера выйти в район Домантово (ниже впадения Припяти) и в дальнейшем сделать эту переправу основной. Только здесь можно было переправлять на правый берег танки и артиллерию. В междуречье их протащить по плавням и пескам невозможно.

Рано утром на наш НП прибыли представители от партизанского отряда. Три украинца с автоматами, алыми лентами на шапках вошли ко мне в землянку.

— Мы из отряда Бовкуна. Получили приказ связаться с передовыми частями Красной Армии и помочь им переправиться через Днепр, — доложил один из них.

Я внимательно выслушал партизан, поинтересовался их боевыми делами, попросил рассказать, как протекал бой под Теремцами, в котором этот отряд показал образцы стойкости и упорства.

— Мы узнали, что части нашей армии форсировали Десну и стремительно идут к Днепру. Тогда наш отряд захватил Теремцы, закрепился там. Три дня немцы атаковали. У нас боеприпасы кончились. Думали, что не выдержим, — рассказывали партизаны. — А тут слышим — стрельба. Бой завязался впереди. Так встретились с передовым отрядом 203-го гвардейского полка.

— Знаете, кто командует полком? Майор Коноваленко. Запомните. Это очень храбрый командир, — сообщил я партизанам и пригласил их к генералу Бондареву.

Андрей Леонтьевич, выслушав партизан, сразу же спросил:

— Сколько всего лодок и баркасов на участке от Домантово до Теремцы?

— Десятка два-три.

— Маловато. Ну и на том спасибо. Я знаю, что вы помогли нам. Надо, Никита Степанович, — обернулся ко мне Бондарев, — по заслугам отметить помощь партизан нашим передовым батальонам.

Потом мы коротко обсудили вопрос о том, как партизаны будут действовать в дальнейшем.

Через пару дней была направлена телеграмма в Украинский штаб партизанского движения. Командование корпуса благодарило партизан за помощь и представляло отличившихся к правительственным наградам.

Между тем на всем фронте корпуса наши части подходили к Днепру. Передовые отряды, сбив прикрытие, сразу же приступили к разведке подходов к реке, возможных мест форсирования.

Севернее Сорокашичей, в сосновом бору, готовился к переправе один из наших полков. До этого он был во втором эшелоне. А теперь ему предстояло первым форсировать Днепр. В эту часть приехали начальник политуправления Воронежского фронта генерал-майор Сергей Савельевич Шатилов и начальник политотдела 13-й армии полковник Николай Федорович Воронов, представители других полков. Решили провести короткий митинг. Его открыл начальник политотдела гвардии полковник Охапкин. Он предоставил слово генералу Шатилову. Начальник политуправления зачитал Обращение Военного совета фронта, призвал солдат образцово выполнить боевой приказ.

Один за другим выступали бойцы. Митинг уже заканчивался, когда вперед вышел пожилой солдат. В руках он держал каску.

— Это днепровская вода, товарищи, — с волнением говорил воин. — Мы еще на Волге, под Курском и Орлом мечтали о Днепре. Крови своей не пожалеем за родную Правобережную Украину, за освобождение нашей Родины. Клянусь беспощадно бить захватчиков до полного их уничтожения!

Сразу же после митинга воины начали готовить лодки, плоты, приспосабливать для переправы доски, бревна, бочки, двери, ворота. Проводив генерала Шатилова, мы с Николаем Федоровичем Вороновым заехали на КП корпуса. Хотелось узнать, как обстоят дела в других частях. Нас ждала приятная новость: 2-й стрелковый батальон из полка Коноваленко первым форсировал Днепр в районе Теремцы. Партизаны помогли переправиться сразу же, как только это подразделение подошло к реке.

Ночью с Н. Ф. Вороновым вернулись к переправе. Здесь шли последние приготовления к отплытию. Налетал ветерок. Глухо шумел камыш. Небо закрыли тучи. Изредка доносился далекий гул канонады. Стучали топоры — это саперы сбивали плоты.

В третьем часу ночи 22 сентября начался штурм Днепра. Солдаты молча спускали на воду плоты, лодки. Все делалось в полной тишине. Первыми готовились отправиться четыре большие Ьодки с автоматчиками, проводником с ними шел партизан из отряда Бовкуна. К сожалению, память не сохранила фамилии этого отважного человека. Автоматчики должны были высадиться в густой камышовой заросли и уж оттуда выйти к месту основной переправы.

А рядом с ними готовил к переправе свою роту гвардии старший лейтенант Илья Степанович Андрейко — совсем молодой еще офицер. Накануне он подал заявление в партию: «Хочу освобождать родную Украину коммунистом». Было слышно, как старший лейтенант давал последние указания. На носу первой лодки расположился пулеметчик гвардии старший сержант Козырев. Рядом с ним парторг роты Петрук, лучший снайпер полка, награжденный орденом Ленина.

— Первая готова? — послышался голос Андрейко.

— Порядок, — сразу же отозвался Петрук.

— Вторая?.. Третья?..

— Готовы!

Старший лейтенант доложил командиру батальона о готовности роты к форсированию Днепра. Мы все пожали ему руку. Андрейко перешагнул борт лодки и, опираясь на плечи солдат, прошел вперед.

— Удачи вам, боевого успеха! — напутствовал командир батальона солдат.

Отплыла первая рота. Мы напряженно всматривались в темноту. Но Днепр хранил молчание. Слышны только слабые всплески воды. Где-то слева, ниже нас по течению, все время вспыхивали ракеты: немцы освещали реку. Но нашу переправу они пока не нащупали.

...Второй батальон готовился к отплытию. Спустили большой плот, поставили на него крупнокалиберные пулеметы и пушку. Вдруг на правом берегу вспыхнула стрельба. Заговорил пулемет, затрещали автоматы. Солдаты с лодок ответили огнем. В небо взлетели ракеты. Потом начался минометный обстрел.

Однако ни одна лодка не повернула назад. Стреляя на плаву, воины достигли правого берега и залегли на узкой кромке песка. Тяжелые и ответственные минуты! Позади Днепр, впереди крутой обрыв, на нем гитлеровцы. Фашисты забрасывали наших солдат гранатами. Но ни один воин не дрогнул. Рота закрепилась на крохотном плацдарме.

В это время ударила наша артиллерия. Наводчики били по вспышкам. Огневой налет накрыл позиции врага, заставил замолчать их пулеметы. Решительным броском рота ворвалась в траншеи на обрывистом берегу и очистила их от гитлеровцев. Так был занят небольшой плацдарм на правом берегу. За этот подвиг все воины получили боевые награды, а их командир Илья Андрейко был удостоен высокого звания Героя Советского Союза.

Форсирование Днепра продолжалось. Солдаты плыли на лодках, плотах, а некоторые на досках и бревнах. Вода в реке буквально кипела от разрывов снарядов. Тяжелые волны гуляли по могучей реке...

Вскоре вернулась лодка с правого берега. Продырявленная осколками и пулями, она едва держалась на плаву. Связист выскочил из нее прямо в воду, неся над собой катушку с проводом. Установили связь. Старший лейтенант Андрейко доложил, что рота отбила контратаку и заняла вторую траншею.

Через час стрельба на правом берегу затихла. Немцы готовились к решительному удару, подтягивали резервы. Но на правый берег уже переправлялся весь полк.

— Здесь зацепились крепко, — с удовлетворением сказал мне Николай Федорович Воронов. — Свяжись с Бондаревым, доложи обстановку, узнай, как идут дела в других дивизиях.

Выяснилось, что обстановка складывалась в корпусе благоприятно. Севернее нас противник не ожидал удара, и передовые подразделения, сбив небольшое прикрытие на правом берегу, заняли плацдармы, быстро расширили их, закрепились.

Особенно энергично действовала 322-я дивизия. Петр Николаевич Лащенко и начальник политотдела полковник Николай Иванович Охапкин с первым же эшелоном переправились на правый берег. 70-я дивизия тоже справилась с задачей.

Мне рассказывали потом, что в этой дивизии на правом берегу, как только наступило затишье, партийная комиссия начала разбор заявлений о приеме в партию. Заседание проходило в прибрежном лозняке. Один за другим подходили солдаты. На оклик часового «Кто идет?» отвечали: «Идем на заседание партийной комиссии». Это было как пароль.

Только в одной этой дивизии в дни форсирования Днепра и в последующих боях (с сентября 1943 по апрель 1944 года) принято кандидатами в члены партии 1137 человек и в члены партии — 467 человек.

Эти цифры говорят о верности наших людей великим идеям Ленина, об авторитете нашей партии, о безграничной вере в ее дела, в нашу победу.

Не могу хотя бы вкратце не рассказать о тех, кто помогал корпусу закрепиться на правом берегу Днепра. В те дни на нашем правом фланге действовала 150-я танковая бригада полковника Степана Ивановича Угрюмова. Перед моим мысленным взором и сейчас отчетливо возникают образы отважных танкистов, показавших в боях на Днепре беспредельное мужество и отвагу. Вот механик-водитель старшина Петр Афанасьевич Трайнин. У него крупное, открытое лицо, с твердо очерченным подбородком, крутые плечи... Характер у этого человека — кремень, хватка — гвардейская.

К Днепру бригада, в которой служил старшина Трайнин, подошла перед рассветом. Саперы подвезли понтоны...

В ту ночь Днепр был необычен. Волны с силой обрушивались на понтоны. Ночной мрак прорезали огненные трассы, вокруг рвались снаряды и мины. Трайнин довел свою машину до берега. Завязался бой на плацдарме. Танк Трайнина получил несколько пробоин, но продолжал огнем и гусеницами истреблять фашистов. Гвардейский экипаж в тот день подбил восемь вражеских боевых машин. Но вскоре и его танк вспыхнул...

Трайнин помог раненым товарищам вылезти из люка и оттащил их в укрытие. Вдруг он заметил, что неподалеку встала еще одна тридцатьчетверка. Забравшись в машину, Трайнин увидел, что весь экипаж погиб. Петр вынес убитых, а сам повел машину в бой. Танкисты бригады отбили все контратаки противника и прочно закрепились на плацдарме. За этот подвиг гвардии старшине Трайнину Петру Афанасьевичу было присвоено высокое звание Героя Советского Союза.

Через 20 лет после войны, будучи членом Военного совета Туркестанского военного округа, я встретил Трайнина под Самаркандом в кругу молодых воинов-туркестанцев. Он о чем-то оживленно беседовал с ними. На груди Петра Афанасьевича я увидел две Золотые Звезды. Одна — Героя Советского Союза, другая — Героя Социалистического Труда.

— А эту награду за что же получили?

— За сбор высоких урожаев пшеницы.

После войны Петр Трайнин вернулся в свой родной Узбекистан, в совхоз «Галля-Арал» Самаркандской области, и боевую славу приумножил на трудовом фронте.

Вернемся, однако, к боям на Правобережье Днепра. Под вечер мы с полковником Вороновым приехали к месту переправы 6-й гвардейской стрелковой дивизии в район Теремцов. Командир дивизии генерал Дмитрий Платонович Онуприенко и начальник политотдела полковник Василий Владимирович Петров были уже на другой стороне. Комендант переправы, бойко распоряжавшийся движением частей, людьми, доложил, что один из батальонов уже форсировал Припять.

Через час мы переплывали на большом плоту Днепр. Вода глухо шумела под бревнами, била волной, захлестывала ноги. То и дело шлепались снаряды, поднимая столбы брызг. На западе небо расцвечено ракетами, слышна автоматная и пулеметная стрельба. С нами провожатый — сержант. Он должен довести до командного пункта полка.

На плоту стояли молча, с нетерпением ожидая приближения берега. Ох и томительны же были эти минуты. Все инстинктивно держались за стальной трос. Он связывал нас с берегом. Первые минуты мы стояли «безработными», а потом начали вместе с солдатами тянуть за трос. И все же время двигалось страшно медленно. Неважно чувствуешь себя, когда под ногами хлюпает холодная, темная вода, когда негде укрыться от осколков и пуль, когда нет под тобой земли-матушки. Но мы-то переправлялись, как говорится, на всем готовеньком. А каково было первым! Сколько безмерного мужества, воли к победе, бесстрашия проявили советские воины, идя на штурм великой реки!

...Вот и молчаливый темный берег. Проводник быстро пошел по тропе. Кустарник бил в лицо, мы едва поспевали за сержантом. Вскоре нас окликнул часовой. И уже через минуту на командном пункте 10-го полка его командир подполковник Петр Никитович Васильев коротко ознакомил нас с обстановкой. На карте у него было нанесено положение всех полков дивизии.

— На левом фланге обозначился успех. 4-й полк подошел к Припяти, начал готовиться к переправе на правый берег, — сказал Васильев. — На том берегу уже действуют небольшие группы разведчиков.

Положение дивизии осложнялось тем, что она была зажата в треугольнике между двумя большими реками. Плавни, камыш, бездорожье затрудняли маневр. Требовалось расширить плацдарм, выйти на простор.

С командиром полка поднялись на песчаную высотку. Надо было уточнить, где же проходит передний край. Вдали, справа, все время вспыхивали ракеты.

— Где ракеты, там и немец, — коротко определил Васильев.

Мы с Вороновым прошли в правофланговый батальон, побеседовали с солдатами.

— Задачу свою знаете? — спросил полковник Воронов у высокого пулеметчика.

— Известная задача, — отозвался солдат, — немца вышибать будем.

Ночь провели в отбитом у немцев дзоте. Еще до рассвета Воронов уехал, а я задержался: скоро должны были наладить связь с командиром дивизии.

Наконец телефонист доложил, что связь с КП дивизии налажена, на проводе генерал Онуприенко.

— Ну как, Дмитрий Платонович, дела? — спросил я комдива.

Онуприенко доложил, что части выполняют боевую задачу. Но вот 4-й полк вызывает беспокойство. Нет связи. Там картина не ясна. Гитлеровцы, заняв подготовленный заранее рубеж, отразили первый натиск наших подразделений. Усилился артобстрел, был слышен далекий рев танковых двигателей. По-видимому, надо готовиться к отражению контратаки.

Мне вскоре удалось добраться до 4-го полка. Выяснил, что два его батальона преодолели разливы поймы и готовились к последнему броску через основное русло реки.

Едва занялся рассвет, появилась фашистская авиация.

Трайнину Петру Афанасьевичу было присвоено высокое звание Героя Советского Союза.

Через 20 лет после войны, будучи членом Военного совета Туркестанского военного округа, я встретил Трайнина под Самаркандом в кругу молодых воинов-туркестанцев. Он о чем-то оживленно беседовал с ними. На груди Петра Афанасьевича я увидел две Золотые Звезды. Одна — Героя Советского Союза, другая — Героя Социалистического Труда.

— А эту награду за что же получили?

— За сбор высоких урожаев пшеницы.

После войны Петр Трайнин вернулся в свой родной Узбекистан, в совхоз «Галля-Арал» Самаркандской области, и боевую славу приумножил на трудовом фронте.

Вернемся, однако, к боям на Правобережье Днепра. Под вечер мы с полковником Вороновым приехали к месту переправы 6-й гвардейской стрелковой дивизии в район Теремцов. Командир дивизии генерал Дмитрий Платонович Онуприенко и начальник политотдела полковник Василий Владимирович Петров были уже на другой стороне. Комендант переправы, бойко распоряжавшийся движением частей, людьми, доложил, что один из батальонов уже форсировал Припять.

Через час мы переплывали на большом плоту Днепр. Вода глухо шумела под бревнами, била волной, захлестывала ноги. То и дело шлепались снаряды, поднимая столбы брызг. На западе небо расцвечено ракетами, слышна автоматная и пулеметная стрельба. С нами провожатый — сержант. Он должен довести до командного пункта полка.

На плоту стояли молча, с нетерпением ожидая приближения берега. Ох и томительны же были эти минуты. Все инстинктивно держались за стальной трос. Он связывал нас с берегом. Первые минуты мы стояли «безработными», а потом начали вместе с солдатами тянуть за трос. И все же время двигалось страшно медленно. Неважно чувствуешь себя, когда под ногами хлюпает холодная, темная вода, когда негде укрыться от осколков и пуль, когда нет под тобой земли-матушки. Но мы-то переправлялись, как говорится, на всем готовеньком. А каково было первым! Сколько безмерного мужества, воли к победе, бесстрашия проявили советские воины, идя на штурм великой реки!

...Вот и молчаливый темный берег. Проводник быстро пошел по тропе. Куйтарник бил в лицо, мы едва поспевали за сержантом. Вскоре нас окликнул часовой. И уже через минуту на командном пункте 10-го полка его командир подполковник Петр Никитович Васильев коротко ознакомил нас с обстановкой. На карте у него было нанесено положение всех полков дивизии.

— На левом фланге обозначился успех. 4-й полк подошел к Припяти, начал готовиться к переправе на правый берег, — сказал Васильев. — На том берегу уже действуют небольшие группы разведчиков.

Положение дивизии осложнялось тем, что она была зажата в треугольнике между двумя большими реками. Плавни, камыш, бездорожье затрудняли маневр. Требовалось расширить плацдарм, выйти на простор.

С командиром полка поднялись на песчаную высотку. Надо было уточнить, где же проходит передний край. Вдали, справа, все время вспыхивали ракеты.

— Где ракеты, там и немец, — коротко определил Васильев.

Мы с Вороновым прошли в правофланговый батальон, побеседовали с солдатами.

— Задачу свою знаете? — спросил полковник Воронов у высокого пулеметчика.

— Известная задача, — отозвался солдат, — немца вышибать будем.

Ночь провели в отбитом у немцев дзоте. Еще до рассвета Воронов уехал, а я задержался: скоро должны были наладить связь с командиром дивизии.

Наконец телефонист доложил, что связь с КП дивизии налажена, на проводе генерал Онуприенко.

— Ну как, Дмитрий Платонович, дела? — спросил я комдива.

Онуприенко доложил, что части выполняют боевую задачу. Но вот 4-й полк вызывает беспокойство. Нет связи. Там картина не ясна. Гитлеровцы, заняв подготовленный заранее рубеж, отразили первый натиск наших подразделений. Усилился артобстрел, был слышен далекий рев танковых двигателей. По-видимому, надо готовиться к отражению контратаки.

Мне вскоре удалось добраться до 4-го полка. Выяснил, что два его батальона преодолели разливы поймы и готовились к последнему броску через основное русло реки.

Едва занялся рассвет, появилась фашистская авиация.

Первая волна бомбардировщиков обрушила свой груз на наши передовые части, на переправы через Днепр. Начался жесточайший артиллерийский и минометный обстрел. В воздухе ревели моторами немецкие самолеты, беспрерывно рвались бомбы и снаряды. Тяжелое облако гари, пыли поднялось над землей. Трудно было различить отдельные взрывы — так плотен огонь.

Я с трудом добрался до НП командира дивизии. Сплошная стена взрывов встала над районами, где закрепилось соединение. Особенно трудно пришлось на правом фланге. Из Парищева в восьмом часу последовала первая контратака. Поддержанные танками, гитлеровцы бросились на передовые батальоны, стремясь сбить их с занятых позиций и загнать в плавни.

— Тридцать танков и несколько сот солдат идут в контратаку на правофланговый батальон, — доложил подполковник Васильев командиру дивизии. Онуприенко сразу же перебросил свой резерв к правому флангу.

Тяжелое это было утро. Воины устали, а главное — не было еще достаточного количества артиллерии, не успели оборудовать позиции в инженерном отношении. Нас выручила природная смекалка солдат, их опыт. Воины уже прошли школу сталинградских и курских боев, научились отражать тапковые атаки. Заняв позиции по гребням высот, на песчаных холмах, они хладнокровно подпустили гитлеровцев, прижали пехоту пулеметным огнем к земле, а танки забросали гранатами.

Четыре раза из района Парищева атаковали фашисты. Четыре раза меняли они направление удара. Но передовые батальоны стояли твердо, стойко удерживали занятые рубежи.

Уже позже стало известно, что успехи наших соединений вызвали большую тревогу у гитлеровского командования. Генеральный штаб Сухопутных войск Германии опасался, что в районе междуречья Днепр — Припять Центральный фронт, еще располагающий большими резервами, значительно расширит брешь между группами армий «Юг» и «Центр» и создаст оперативный плацдарм западнее речной системы. А это представляло серьезную опасность для всей обороны Днепра. Поэтому немецкое командование и бросило сюда свежие силы — танковый корпус. Он получил задачу сбросить наши полки в Днепр.

Яростные бои с -противником в районе Парищева, на подступах к Чернобылю, продолжались весь день. На нашем левом фланге 70-я гвардейская стрелковая дивизия, отражая контратаки, продвигалась вперед. Но, пожалуй, наибольший успех выпал на долю 322-й стрелковой дивизии. Здесь, на правом фланге, сложилась своеобразная обстановка. У гитлеровцев в Чернобыле было мало войск, и дивизия, форсировав Припять, взяла этот город.

Итак, обстановка на плацдарме прояснилась. Во второй половине дня я приехал в политотдел корпуса. Ощепков, Рокотов и работники отделения кадров заканчивали составление наградных списков. Около ста человек представлялись к званию Героя Советского Союза. Я просматривал списки — и передо мной вставали образы мужественных воинов, простых, близких мне людей. Вот один из героев — гвардии младший сержант Василий Терентьевич Рябов. Перед форсированием Днепра его приняли в партию.

— В боях буду действовать как коммунист, — заявил он на партийной комиссии. И сержант оправдал высокое звание члена ленинской партии.

Рота, в которой он служил, получила приказ приготовиться к переправе. Один из местных рыбаков сообщил, что немцы угнали на правый берег несколько лодок. Стоят они в протоке, километрах в шести выше по течению.

— Разрешите мне сплавать за ними, — обратился Рябов к командиру, — я ведь волгарь.

Вечером, как только наступили сумерки, солдат поплыл на правый берег. А время-то было — конец сентября. Вода, как писал Твардовский, «даже рыбам холодна». Вскоре на той стороне послышались пулеметные очереди. «Конец нашему Василию», — решили в роте. А он приплыл на рыбацком баркасе да еще две лодки привел на привязи. Потом Рябов двое суток без отдыха, без сна, под артиллерийским и минометным обстрелом перевозил солдат. Девятнадцать рейсов сделал он через Днепр в те горячие часы!

Вскоре девяносто шести воинам корпуса Указом Президиума Верховного Совета СССР за форсирование Днепра севернее Киева было присвоено звание Героя Советского Союза. Этого звания удостоились командир корпуса генерал А. Л. Бондарев, командир 70-й гвардейской стрелковой дивизии генерал И. А. Гусев, командир 203-го гвардейского полка этой же дивизии В. А. Коноваленко, комсорг 10-го гвардейского полка 6-й гвардейской стрелковой дивизии Ю. М. Должанский и многие другие. Радостное событие!

На наш НП, который располагался на берегу Припяти, прибыл фотокорреспондент и попросил меня помочь ему сделать снимок героев Днепра для газеты «Красная звезда». Собрались наши лучшие люди. Они стояли на берегу между Днепром и Припятью. Щелкнул фотоаппарат. Теперь эта фотография хранится в Центральном музее Вооруженных Сил СССР.

Когда бываю в музее, подолгу простаиваю около этой до деталей знакомой мне фотографии. Со снимка смотрят люди самые разные; и по возрасту, и по воинскому званию. Здесь генералы и солдаты, артиллеристы и саперы. Некоторых из них уже нет среди нас, но большинство живет и здравствует. Со многими я веду переписку. Недавно у меня произошла, например, интересная встреча с майором Виктором Павловичем Пономаревым. На снимке он крайний справа. Припоминаю, как этого застенчивого, но мужественного солдата я пытался поставить поближе к центру. Но он так и остался стоять с краю.

Пономарев служил связистом в 205-м гвардейском полку. Командовал полком подполковник Федор Иосифович Печенюк. Эта часть одной из первых форсировала Днепр, многие воины здесь стали героями. Вот что писала о подвиге красноармейца Пономарева фронтовая газета «Патриот Родины»:

«...На правом берегу Днепра Пономарев под обстрелом навел связь, обеспечивая командиру управление боем. По десять контратак в день предпринимали немцы, пытаясь столкнуть наших гвардейцев с плацдарма. Участвуя в отражении вражеских контратак, Пономарев за три дня истребил сорок пять фашистов.

Как-то Пономарев вышел исправлять линию связи. В это время немцы окружили солдата, отрезали ему путь в подразделение. Мужественный воин, отстреливаясь, сумел обеспечить связь. Потом, отбиваясь гранатами, он пробрался в тыл противника и занял удобную позицию.

Шесть дней без пищи просидел гвардеец в окопчике, ведя огонь по врагу. Пробиться к своим не удавалось. Но у Пономарева — стальная воля. Он верил, что наши пойдут вперед. Этот день настал. Огнем из трофейного оружия связист помог своим товарищам, поднявшимся в атаку».

В дальнейшем гвардеец участвовал в боях на Западной Украине. В январе 1944 года вступил в партию. Боевой путь закончил у Карпат. После войны Герой Советского Союза майор В. П. Пономарев служил в Советской Армии. Недавно ушел на заслуженный отдых и проживает в Ивано-Франковске.

В этом же городе живет и другой ветеран нашего корпуса, герой Днепра капитан Михаил Семенович Ребров. Он воевал в одном батальоне с Пономаревым.

Рота, в которой находился Ребров, в числе первых подошла к Днепру. Участок реки здесь был самый широкий, так как в этом месте в Днепр впадала Припять. Гвардейцы быстро разобрали пару хаток, нашли где-то несколько лодок и устремились к противоположному берегу.

Переправились быстро, внезапно. Противник забил тревогу, когда воины уже закрепились на правой стороне. Под непрерывным огнем гвардейцы расширили плацдарм. Девять суток горстка храбрецов удерживала клочок земли. Все попытки немцев сбросить их в воду не увенчались успехом. В одну из ночей командование полка переправило на плацдарм три танка. При их поддержке бойцы поднялись в атаку, выбили немцев с господствующей над рекой высоты. Михаилу Реброву наряду с другими отважными бойцами и командирами было присвоено высокое звание Героя Советского Союза.

На КП корпуса из всех частей поступали хорошие вести. Полковник Лащенко сообщил, что один из полков успешно форсировал Припять, второй ведет бой в лесах за Чернобылем. Трудно было и предположить, что в этом районе может осложниться обстановка.

Однако через некоторое время с правого фланга начали поступать тревожные сведения о контратаках противника. Потом связь прервалась. Часов в одиннадцать утра мне позвонил член Военного совета 13-й армии генерал-майор Марк Александрович Козлов и сердито спросил:

— Что у вас происходит на правом фланге? Срочно выясните, что случилось в районе Чернобыля. Почему люди отходят, почему сдают позиции без приказа?

Вопросы сыпались один за другим. Я ответил, что сейчас выезжаю с командиром корпуса в район Чернобыля, разберемся в обстановке на месте и доложим. Сообщил генералу Козлову о приказе комкора: после взятия Чернобыля 322-й дивизии закрепиться на достигнутых рубежах, создать узлы сопротивления.

Сразу же выехал на правый фланг. Дорога привела на высотку. Вот и Припять. Первое, что бросилось в глаза, — люди на реке! Солдаты плыли к левому берегу. А на бугре правого берега Припяти отчетливо был виден Чернобыль. Слышались частая пулеметная и автоматная стрельба, пушечные выстрелы. Вдруг увидел на берегу, за стогом сена, трех солдат, только что выбравшихся из реки.

— Что случилось, почему переправились обратно?

Солдаты оказались новичками из пополнения. Ничего толком объяснить не смогли. Для них это был первый бой.

Через десять минут подъехали на НП комдива Лащенко.

— В Чернобыль ворвалась большая группа немецких танков. Мы не успели закрепиться. Пришлось отойти, — доложил Лащенко.

Меры к исправлению положения были уже приняты. На берегу начали закрепляться два батальона. По приказу командира корпуса из резерва подошли свежие подразделения, подтянули артиллерию и поставили пушки на прямую наводку.

Что же произошло здесь утром?

Немцы ударили прямо под основание клина, который вбила дивизия в их оборону. На дороги, идущие с запада и северо-запада к Чернобылю, внезапно вышло более пятидесяти танков, до полка пехоты. Они пробили слабый заслон и вышли в тыл наступающим частям. В городе оказались только тыловые подразделения. Кое-кто из новичков поддался панике, бросился к реке.

Многому научил нас этот случай. Высокий наступательный порыв должен подкрепляться четкой организацией боя, хорошим материальным обеспечением, умением закрепить завоеванное.

Штаб корпуса переместился на левый фланг, за Припять — в деревню Крушняки. На новый командный пункт мы ехали всем политотделом корпуса, с собой захватили Ю. Должанского. Он был назначен помощником начальника политотдела корпуса по комсомольской работе. Возбуждение последним ожесточенным боем у Должанского еще не прошло. Он горячо переживал неудавшуюся вчера ночную атаку.

— Взяли бы деревню, если бы людей побольше. Немец заранее подготовил оборону, танки вкопал. А деревню не обойдешь. Местность знаете какая — дрянь, — взволнованно рассказывал Юрий о бое за большое село Парищев. — Буквально штыками выковыривали немцев бойцы. Схватки завязывались за каждый дом, за каждый сарай. И все же Парищев взять не удалось.

Вечером мы сидели у Андрея Леонтьевича Бондарева в землянке. В который раз всматривались в карту. Реки, речушки, болотца, озерца!

— Дьявол бы их побрал! — в сердцах произнес командир. — Не местность, а винегрет какой-то... Да и людей маловато.

Я понимал озабоченность командира. Корпус перемахнул сразу и Днепр, и Припять. Такую большую задачу выполнили. А теперь грызем метр за метром на Правобережье.

— Я думаю, настало время несколько повернуть фронт корпуса, — заметил Бондарев. Он провел карандашом на карте стрелу: она шла на юго-запад. Генерал пояснил:

— Надо выходить к Домантово вот отсюда, с севера.

— Мы же так и рассчитывали, еще за Днепром.

— Рассчитывали, да правый фланг увяз. А вот сейчас попытаемся...

В тот же вечер 70-я дивизия получила задачу взять хутор Забары. Он находился на нашем левом фланге. Эта задача нацеливала дивизию на юго-запад.

С наступлением темноты я решил вместе с Должанским выехать в политотдел 70-й дивизии к Н. И. Титову, Перед уходом Андрей Леонтьевич напомнил:

— Пусть учтет командир — теперь он на главном направлении.

Прибыв на место, я передал комдиву слова командира корпуса.

С Гусевым и Титовым мы вначале разобрались в обстановке. Командир дивизии точно определил, где находятся части, какие имеются огневые средства, чем располагает артиллерия, оценил возможности наиболее оперативного выполнения приказа. Положение дивизии было незавидным. Она оказалась зажатой между реками Припятью и Уж. Местность впереди лесистая, заболоченная. Надо было как можно скорее вырваться на оперативный простор, на дороги. Генерал Гусев принял решение таранным ударом прорвать оборону противника. Только так можно достичь успеха.

К вечеру были поставлены задачи частям. Все политработники направились в полки. Я отправился в 203-й полк к Коноваленко. Прибыв туда, мы с командиром по ходу сообщения выдвинулись к переднему краю. У немцев было тихо. Чувствовалось, что они хорошо подготовились к обороне, понастроили дзоты, укрепили хутор Забары. Фашисты ждали атаки с фронта. Но Коноваленко решил по-другому.

— В лоб не пойдем. Бесполезно. Надо по лесу обойти хутор и атаковать с фланга.

В этом полку меня всегда радовали отважные люди. Воины поражали своей постоянной готовностью к бою. Сколько людей полегло за Днепр и Припять! А боевой пыл не иссяк. Рвутся вперед солдаты!

В полдень начался очередной штурм немецких позиций. В атаку роты поднялись дружно, вслед за огневым налетом. Главный удар Коноваленко нацелил южнее Забар. А потом повернул два батальона на север, обходя хутор. Маневр удался. К вечеру Забары были взяты.

Наступило затишье. Несколько дней стояли в обороне. Подошло пополнение, подвезли боезапас. Однажды начальник штаба показал мне телефонограмму: слева от нас заняла оборону моя родная 2-я гвардейская воздушнодесантная дивизия. Пользуясь передышкой, поехал туда. Побывал в полку у Дружинина, долго разговаривал с Мишей Полтавцем, Борисом Шапошниковым и другими. У меня было такое чувство, будто домой попал.

Шапошников сообщил мне печальную весть: в боях за Днепр, на его правом берегу, погиб мой боевой товарищ Гавриил Савельевич Кряжев. Убит он был на переднем крае. Все мы знали Гавриила Савельевича как волевого и бесстрашного командира. Был Кряжев честен, храбр, беззаветно предан Родине. Тяжелыми фронтовыми дорогами прошагал он от Москвы до Дона, от Дона до Ловати, а от Ловати до. Днепра. Была у него очень хорошая черта — напористость. Уж если ему поручали какое-либо дело, он обязательно его выполнял. Вот ведь и в этом, последнем для него бою довел он людей до рубежа, который приказали ему взять.

Погиб также полковник Зимин — заместитель командира дивизии по тылу. Никогда не забыть этих прекрасных боевых товарищей.

Через несколько дней корпус вышел в резерв фронта. Штаб и политотдел перебазировались в район Дымера. Между тем развернулись решающие бои за Киев. Как известно, главный удар вначале планировалось нанести значительно южнее столицы Украины, с плацдарма у Великого Букрина. Но гитлеровцы сосредоточили здесь большие силы. Тогда командование фронта изменило план операции, скрытно произвело перегруппировку. Был подготовлен мощный удар с лютежского плацдарма, расположенного севернее Киева. Главную задачу должна была выполнить 38-я армия, которой командовал генерал-полковник К. С. Москаленко, членом Военного совета был генерал А. А. Епишев. Этой армии надлежало прорвать сильно укрепленную оборону гитлеровцев на плацдарме, обеспечить ввод в прорыв 3-й гвардейской танковой армии и 1-го гвардейского кавалерийского корпуса, а затем обойти Киев с запада и освободить его. План был смел, решителен, предусматривал широкий маневр в ходе наступления. Я рассказываю о 38-й армии потому, что наш корпус вскоре вошел в ее состав.

Непосредственно в боях за освобождение Киева корпусу участвовать не пришлось, мы продвигались севернее Киева. 5 ноября ко мне подошел начальник особого отдела корпуса подполковник А. М. Бульба и радостно воскликнул:

— Победа, какая победа! Наши ворвались в Киев! Нам все равно в ту сторону маршем идти. Никита Степанович, проскочим, посмотрим родной город. Ведь тридцать километров всего...

Утром 6 ноября мы были в городе-герое. Первое, что бросилось в глаза, — это руины. Весь город был разрушен и сожжен.

Горько, очень горько было смотреть на развалины и руины, на пепелище... И все же сердечную боль заглушало ликующее чувство — Киев наш! Победа! Гитлеровцев мы гоним на запад, вон со священной советской земли!

ОТВОЕВАННОЕ НЕ ОТДАДИМ

Рано утром 7 ноября я выехал в прибывшую к нам 211-ю стрелковую дивизию.

Командовал соединением генерал-майор В. Л. Махлиновский, начальником политотдела был полковник А. Я. Кутузов. Первое впечатление об Афанасии Яковлевиче Кутузове осталось хорошее. Он немало повоевал, имел боевой опыт. Деловой, энергичный политработник. О командире судить трудно. Показался несколько неуравновешенным, покоробила его манера нажимать на букву «я» при разговоре.

Дивизия в боях понесла потери, нуждалась в пополнении. Об этом я и доложил А. Л. Бондареву. Нам требовалось еще пять-шесть дней побыть во втором эшелоне, чтобы укомплектоваться. Но события развернулись иначе. 12 ноября поступил приказ перебазироваться в район Брусилова и занять оборону. Штаб прибыл туда ночью. А утром вдруг поползли слухи, что противник перешел в наступление. Не успели разобраться во всем, как поступил приказ из штаба 38-й армии: срочно продвинуться вперед, перерезать шоссейную магистраль Житомир — Киев. Выполнить это указание нам было крайне трудно, я бы даже сказал, практически невозможно. Наши малочисленные соединения приказ о выходе в новый район получили на марше. В течение первых часов удалось перенацелить лишь 70-ю дивизию. В оперативное подчинение корпусу вводились 68-я гвардейская и 237-я дивизии. Но с ними еще не установлена связь. Кроме того, у нас не было сведений о противнике. В приказе же данные сообщались устаревшие. К этому времени, как выяснилось позднее, Житомир уже был сдан и немецкие танковые части стремительно двигались по шоссе на Киев.

Майора В. И. Андреева, помощника начальника связи корпуса, генерал Бондарев немедленно отправил на машине в район, где, по его сведениям, находилась 68-я дивизия. Андреев вернулся часа через три. Соединения он не нашел и сообщил:

— Коростышев занят противником, возможен его выход по шоссе к Кочурово.

Это известие прямо-таки ошеломило командира корпуса.

— Да ты что? Ты там был? — Генерал в первый раз не поверил своему офицеру. Дело в том, что корпус согласно ранее данной директиве выдвигался западнее этих населенных пунктов и должен был сосредоточиться в лесах между Коростышевом и Кочуровом.

— Сам видел танки с крестами, — подтвердил майор.

В течение следующего часа стали поступать самые противоречивые сведения. Мы тогда не могли и предполагать, какие большие силы бросило гитлеровское командование в этом направлении, пытаясь ликвидировать наш плацдарм на правом берегу Днепра, вновь захватить Киев, зазимовать на Днепре, держать здесь оборону.

Командир корпуса терялся в догадках.

— Поезжай, Никита Степанович, посмотри, что там творится. Если 68-ю дивизию найдешь, укажи ей рубеж обороны, а я пока наших подтяну, — сказал мне Бондарев.

...Гриша Микляев вывел машину на шоссе Киев — Житомир. Оно было забито людьми. Особенно много каких-то тыловых обозов. Все это двигалось на восток. Мы не доехали до Кочурова километров десять. Вижу, дорога запружена беженцами, говорят черт знает что, называют такое количество немецких танков, что диву даешься.

— У страха глаза велики, проскочим вперед — сами посмотрим, — сказал я Микляеву.

Вскоре остановили одного солдата. Он с группой легкораненых шел в тыл. Я спросил, где противник, почему отходят?

— Говорят, Житомир сдали. Я из госпиталя людей вывожу...

Я даже махнул рукой от досады: чертов болтун — и решил двигаться дальше. Подъехали к реке, недалеко от Кочурова. Отчетливо стала слышна ружейно-пулеметная стрельба. На мосту саперы готовят взрыв. А на той стороне — пробка на дороге: машины, пушки, все забито. Люди бросают технику, бегут к мосту, видя, что саперы вот-вот поднимут его на воздух. Принял решение повременить со взрывом. Надо было пропустить технику, попытаться создать хоть какую-то оборону на этом берегу. Заскочил на мост.

— Кто здесь старший? Почему мешаете переправлять технику?

Офицер-сапер объяснил, что получил приказ немедленно взорвать все мосты в Кочурове. Я приказал повременить со взрывом. По мосту пошли автомашины, пушки, повозки. Переправившуюся артиллерию поставили на прямую наводку. Не преувеличивая, скажу, что в оборону встало не менее ста пушек. А через час показались две группы танков противника. Одна шла из леса по шоссе, другая с юга — из колхоза имени Калинина. Двигались осторожно, обстреливали из пулеметов кусты, ложбины, овраги. Наши артиллеристы открыли по ним огонь. Не вступая в бой, немецкие танки повернули обратно в лес.

— Хороши бы мы были, взорвав мост! — заметил мой шофер Гриша.

Вернулся на командный пункт корпуса, когда стемнело, доложил обстановку. Рассказал Бондареву о танках и высказал предположение, что, по-видимому, к нам в тыл прорвались отдельные механизированные подразделения противника.

— Вряд ли, дело серьезнее, — заметил командир.

Мы, конечно, не могли и предполагать, что несколько дней назад Гитлер, прилетев в район Житомира, лично поставил задачу отборным эсэсовским дивизиям: взять Киев...

— Ну, а у нас положение такое, — продолжал Андрей Леонтьевич. — По реке Сдвиж заняла оборону двести одиннадцатая. Но что у них там творится, ума не приложу. Полки дерутся на своих рубежах, а штаб молчит. Махлиновского уже несколько часов разыскиваем. Ты и начальник штаба корпуса полковник Шуба должны выехать в эту дивизию и разобраться, что там происходит.

Через несколько минут мы с группой оперативных работников штаба корпуса выехали в 211-ю дивизию.

Оказалось, что накануне ночью к деревне Водотый, где расположился штаб дивизии, прорвалась группа немецких танков. Немцы, открыв внезапную и беспорядочную стрельбу из танков, не столько нанесли урон штабу, сколько наделали шуму.

Когда мы прибыли, дивизия под давлением танков противника отошла на новый рубеж. С бугра, где расположился НП одного из полков, я видел, как батальон отбивал атаку. Танки гитлеровцев с ходу прошли первые траншеи, вернулись, начали утюжить окопы. Вижу, загорелась одна, вторая машина. Встал еще один танк. Это наши солдаты гранатами и из противотанковых ружей били немецкие бронированные машины. А как только поднимались гитлеровские автоматчики, их встречал ливень пулеметного и ружейного огня .Так и не смогли фашисты прорвать оборону батальона.

В полках этой дивизии мы пробыли более суток. Организовали работу штаба. Я помогал начподиву полковнику Кутузову наладить партполитработу в этой сложной, быстро меняющейся обстановке. Бондарев внимательно выслушал наше сообщение о дивизии, отметил на карте расположение полков, расспросил о командовании дивизии и полков, отдал приказание помочь дивизии артиллерией.

24 ноября в районе Черняхов и Брусилов разгорелись тяжелые и ожесточенные бои за Киев. Наши войска отбивали атаки крупных сил пехоты и танков противника. Немцы, сосредоточив на узком участке фронта большое количество танков, не считаясь с огромными потерями, пытались во что бы то ни стало овладеть здесь шоссейной дорогой Житомир — Киев. Наши боевые порядки непрерывно бомбила авиация.

В обращении Военный совет фронта писал:

«Мы — солдаты. Мы не закрываем глаза на предстоящие трудности... Будем же стойки, боевые друзья! Мы победили в историческом сражении у Прохоровки и Понырей. Мы нанесли фашистскому зверю тягчайшие раны в боях за Левобережье Украины. Мы свернем немцу шею в битве на Правобережье. Победа зависит от нас, от нашего натиска, нашей храбрости и стойкости, нашего боевого мастерства».

В эти дни корпусу пришлось трудно. Тылы отстали, артиллерии мало. А главное — мы не успели пополнить от Кочурова. Отчетливо стала слышна ружейно-пулеметная стрельба. На мосту саперы готовят взрыв. А на той стороне — пробка на дороге: машины, пушки, все забито. Люди бросают технику, бегут к мосту, видя, что саперы вот-вот поднимут его на воздух. Принял решение повременить со взрывом. Надо было пропустить технику, попытаться создать хоть какую-то оборону на этом берегу. Заскочил на мост.

— Кто здесь старший? Почему мешаете переправлять технику?

Офицер-сапер объяснил, что получил приказ немедленно взорвать все мосты в Кочурове. Я приказал повременить со взрывом. По мосту пошли автомашины, пушки, повозки. Переправившуюся артиллерию поставили на прямую наводку. Не преувеличивая, скажу, что в оборону встало не менее ста пушек. А через час показались две группы танков противника. Одна шла из леса по шоссе, другая с юга — из колхоза имени Калинина. Двигались осторожно, обстреливали из пулеметов кусты, ложбины, овраги. Наши артиллеристы открыли по ним огонь. Не вступая в бой, немецкие танки повернули обратно в лес.

— Хороши бы мы были, взорвав мост! — заметил мой шофер Гриша.

Вернулся на командный пункт корпуса, когда стемнело, доложил обстановку. Рассказал Бондареву о танках и высказал предположение, что, по-видимому, к нам в тыл прорвались отдельные механизированные подразделения противника.

— Вряд ли, дело серьезнее, — заметил командир.

Мы, конечно, не могли и предполагать, что несколько дней назад Гитлер, прилетев в район Житомира, лично поставил задачу отборным эсэсовским дивизиям: взять Киев...

— Ну, а у нас положение такое, — продолжал Андрей Леонтьевич. — По реке Сдвиж заняла оборону двести одиннадцатая. Но что у них там творится, ума не приложу. Полки дерутся на своих рубежах, а штаб молчит. Махлиновского уже несколько часов разыскиваем. Ты и начальник штаба корпуса полковник Шуба должны выехать в эту дивизию и разобраться, что там происходит.

Через несколько, минут мы с группой оперативных работников штаба корпуса выехали в 211-ю дивизию.

Оказалось, что накануне ночью к деревне Водотый, где расположился штаб дивизии, прорвалась группа немецких танков. Немцы, открыв внезапную и беспорядочную стрельбу из танков, не столько нанесли урон штабу, сколько наделали шуму.

Когда мы прибыли, дивизия под давлением танков противника отошла на новый рубеж. С бугра, где расположился НП одного из полков, я видел, как батальон отбивал атаку. Танки гитлеровцев с ходу прошли первые траншеи, вернулись, начали утюжить окопы. Вижу, загорелась одна, вторая машина. Встал еще один танк. Это наши солдаты гранатами и из противотанковых ружей били немецкие бронированные машины. А как только поднимались гитлеровские автоматчики, их встречал ливень пулеметного и ружейного огня. Так и не смогли фашисты прорвать оборону батальона.

В полках этой дивизии мы пробыли более суток. Организовали работу штаба. Я помогал начподиву полковнику Кутузову наладить партполитработу в этой сложной, быстро меняющейся обстановке. Бондарев внимательно выслушал наше сообщение о дивизии, отметил на карте расположение полков, расспросил о командовании дивизии и полков, отдал приказание помочь дивизии артиллерией.

24 ноября в районе Черняхов и Брусилов разгорелись тяжелые и ожесточенные бои за Киев. Наши войска отбивали атаки крупных сил пехоты и танков противника. Немцы, сосредоточив на узком участке фронта большое количество танков, не считаясь с огромными потерями, пытались во что бы то ни стало овладеть здесь шоссейной дорогой Житомир — Киев. Наши боевые порядки непрерывно бомбила авиация.

В обращении Военный совет фронта писал:

«Мы — солдаты. Мы не закрываем глаза на предстоящие трудности... Будем же стойки, боевые друзья! Мы победили в историческом сражении у Прохоровки и Понырей. Мы нанесли фашистскому зверю тягчайшие раны в боях за Левобережье Украины. Мы свернем немцу шею в битве на Правобережье. Победа зависит от нас, от нашего натиска, нашей храбрости и стойкости, нашего боевого мастерства».

В эти дни корпусу пришлось трудно. Тылы отстали, артиллерии мало. А главное — мы не успели пополнить соединения людьми. Особенно тяжело пришлось 70-й дивизии. На один только полк Коноваленко (он оборонялся на реке Сдвиж) противник бросил в атаку до сорока танков и самоходных орудий. За стальной лавиной шло более полка пехоты.

Гвардейцы отбили атаку. Но враги, нащупав неприкрытые участки на флангах, обошли полк. С тяжелыми боями часть отошла на новые позиции. Гитлеровцам удалось потеснить и другие полки, захватить Соловьевку и несколько других населенных пунктов. Обо всем этом я узнал, как только прибыл из 211-й дивизии.

Утром, после бессонной ночи, мы сидели с Бондаревым в штабе. Вдруг видим, перед окном остановились две легковые машины. На крыльцо легко вбежал невысокий худощавый генерал. Это был наш командарм — генерал-полковник К. С. Москаленко. Вместе с ним прибыл член Военного совета генерал-майор А. А. Епишев. Генерал Бондарев пытался было доложить, но командарм перебил его:

— Почему отступаете без приказа? Почему бежите с поля боя? Вы что, немцу Киев хотите сдать?

Командарм нервничал неспроста. Неудача после такой большой победы на Днепре огорчила всех нас. А тут еще штабу армии стало известно, что мы сдали без приказа несколько населенных пунктов.

— Докладывайте, где ваши дивизии, — потребовал у Бондарева командарм и развернул карту.

Член Военного совета поздоровался со мной и спокойно спросил:

— Ну что, где ты был? Что случилось в двести одиннадцатой?

Я ответил, что вчера полдня и весь вечер был в полках этой дивизии, в районе Водотыя и на реке Сдвиж.

— Солдаты стойко отражают атаки немцев, от танков не бегут, — ответил я. — Вот только людей маловато. Воевать приходится даже штабам.

Вижу, командующий поднял голову от карты, слушает наш разговор.

— Где, где ты был ночью? Ну-ка иди сюда. Покажи на карте.

Я показал район Водотыя. Сказал, что за реку Сдвиж части не отходили.

— Что же ты не сказал об этом сразу?.. Значит, оборона там держится?

Разбирались в обстановке около часа. Генерал Епишев внимательно слушал, лишь изредка вступал в разговор. Мне понравилась в нем эта немногословность, умение спокойно разбираться в деталях, выслушивать подчиненных.

— Где расположена ваша артиллерия? — спросил генерал Москаленко.

Бондарев показал огневые позиции. К сожалению, артиллерии было явно недостаточно, очень мало пушек стояло на прямой наводке.

— Так я и знал! Танки лезут, а у них артиллеристы в тылу, — строго заметил командарм. — Поставить все орудия, все до одного, на прямую наводку! Лично займитесь этим вместе с начальником штаба и начальником политотдела, — потребовал он от командира корпуса. — С завтрашнего дня вас будет поддерживать артиллерийская дивизия, которой командует Волкенштейн.

Постепенно разговор утратил нервозность, и мы обговорили весь ход предстоящих боевых действий. Генерал А. А. Епишев рассказал о сложившейся обстановке на нашем фронте. Под Житомиром противник сосредоточил большие силы — восемь танковых и моторизованных, семь пехотных дивизий, в том числе отборные дивизии «СС», танковые дивизии «Адольф Гитлер», «Мертвая голова» и другие.

— От вас во многом зависит оборона Киева. Надо перемолоть ударные части гитлеровцев, — поставил задачу командующий.

А. А. Епишев записал, в чем мы нуждаемся, поинтересовался, как обстоят дела с питанием, с боеприпасами. Обратил наше внимание на правильную расстановку партийного актива, своевременную эвакуацию раненых.

— Уверен, что вы справитесь с задачей, — сказал мне и комкору на прощание генерал Епишев.

Следующие дни заметно осложнили обстановку. 237-я дивизия нашлась, но занять свой рубеж она не успела, правый фланг корпуса оставался оголенным. Генерал Бондарев, правда, послал туда несколько артбатарей, но это была капля в море. Противник занял Кочуров, его танки двигались по шоссе на Красный Шлях.

В течение следующей недели врагу удалось обойти корпус в районе хутора Антоновка и перерезать шоссе Житомир — Киев. Нависла угроза окружения.

Мы понимали, что в создавшихся условиях нужно быть особенно бдительными. Любая промашка может обернуться катастрофой. К тому же не было известно, что происходит севернее нас, там, где противник наносил основной удар. Далеко ли удалось вклиниться танковым частям гитлеровцев? Вот основной вопрос, который беспокоил Бондарева.

— Никита Степанович, очень прошу тебя, поезжай в Костовцы. Там есть части танковой армии Рыбалко. Узнай, что у них за обстановка, — сказал геперал. — Нам с Василием Ивановичем сейчас нельзя отрываться от штаба ни на минуту.

Вид у комкора усталый, лицо осунулось, под глазами синие тени: сказывались бессонные ночи. Однако следов растерянности или замешательства не видно. Наоборот, весь он как-то подобрался, решения его четки, продуманны.

Из Брусилова по шоссейной дороге я быстро добрался до Костовцев. На окраине села несколько тяжелых танков КВ, около них — группа офицеров. Подъехал ближе и узнал генерала П. С. Рыбалко. Он был явно чем-то раздосадован и на мой вопрос ответил вопросом:

— Вам обстановка не ясна? А мне, думаете, ясна? Сами подвели танкистов, а теперь у них же уточняете обстановку. А у меня вот всего четыре КВ. Людей разослал выяснять обстановку, жду, что привезут.

Я попросил разрешения проскочить на танке несколько вперед на высоты. Командарм показал машину, махнул рукой: дескать, езжай! Проехав на КВ несколько километров, увидел с бугра деревню Озеряны. За скатами высоты на огневых позициях стояла наша артиллерийская бригада. Я знал, что здесь находится инструктор политотдела корпуса Степан Бирюков. Нашел его. Бирюков доложил, что здесь части стойко отражают натиск гитлеровцев, положение надежное. Далее он сообщил, что у поселка Красный Шлях большое скопление немецких танков. Вся колонпа противника стояла, так как дороги и мосты впереди были разрушены и находились под обстрелом. Через четверть часа-мы уже были в лощине, у села Костовцы, где стоял наш эрэсовский полк. Спрашиваем командира:

— Есть эллипс на Красный Шлях?.. Достанете?

— Так точно, наш район.

— Можете дать хороший залп? Там на шоссе скопилось много танков, пехоты и немецкой техники.

...Это был мощный залп. Командир полка сработал мастерски. Позднее, когда я проезжал через Красный Шлях, колхозники рассказывали, что удар пришелся прямо по колонне немцев. Фашисты понесли большие потери.

Всю следующую ночь на КП корпуса шла напряженная работа. Генерал Бондарев принимал меры, чтобы прикрыть правый фланг, не дать противнику обойти корпус. Под утро с переднего края поступило тревожное известие: две группы немецких танков вышли в наш тыл, идут на КП корпуса. Солдаты комендантской роты заняли оборону, офицерам штаба раздали противотанковые гранаты, имеющуюся артиллерию поставили на прямую наводку: приготовились сами отражать танковую атаку немцев.

И вдруг, в эту сумятицу, звонят из штаба армии: «Встречайте гостей...» Генерал Бондарев тут же, не кладя телефонную трубку, приказал выслать навстречу группу автоматчиков. Было ясно, что «гости» едут сюда неспроста. Видимо, командование фронта, крайне обеспокоенное создавшейся обстановкой, стремилось разгадать замысел противника, изучить положение дел на местах. А вскоре в штаб вошли товарищи А. А. Гречко, С. С. Шатилов и несколько офицеров.

Заместитель командующего фронтом поздоровался с нами и сразу же спросил:

— Где немцы? Сможем ли мы проехать в дивизии?

Бондарев коротко доложил обстановку, показал на карте, где прорвались танки противника.

У нас на промежуточной точке между нашим командным пунктом и передним краем находился связист — капитан Никишов. Располагаясь на господствующей высоте, он хорошо просматривал всю местность. Генерал А. А. Гречко приказал вызвать его по телефону и сам взял трубку.

— Докладывайте, что наблюдаете впереди.

— В Соловьевке группа немецких танков, более тридцати, правее — вторая группа, около двадцати, — доложил офицер.

— Что в деревне Водотый?

— Село занято немцами. Вижу там скопление пехоты и танков противника. К вам тоже движется группа танков.

Минут тридцать пробыли на КП корпуса товарищи А. А. Гречко и С. С. Шатилов. Уезжая, поставили задачу: продержаться сутки на этих рубежах, дать возможность подходящим из-за Днепра резервам занять оборону.

Генерал Гречко дал указание использовать в обороне все артиллерийские бригады, позвонил в штаб, распорядился, чтобы сюда подбросили снарядов. Потом добавил:

— Надо смелее использовать всю артиллерию на прямой наводке против танков. У немцев пехоты здесь мало, она без танков не идет вперед. Необходимо всеми средствами уничтожать танки противника.

— Корпус рубеж удержит, — заверил А. Л. Бондарев.

События развернулись в тот день с молниеносной быстротой. Едва отбили танковую атаку, как последовала жестокая бомбежка. Особенно неистовствовали фашисты на участке обороны 70-й дивизии. Над боевыми порядками соединения стояла черпая стена разрывов. Группы немецких бомбардировщиков беспрерывно висели в небе.

Вскоре вновь началась атака. Вражескую пехоту поддерживало до тридцати танков.

Генерал Гусев после первого удара доложил:

— Держимся, сожгли шестнадцать танков. Противник отошел.

Через сорок минут гитлеровцы повторили удар, по уже с другого направления, севернее во фланг 70-й дивизии. Отбили и этот натиск. Комдив сообщил по телефону:

— Погибли мой заместитель, инженер дивизии, два штабных офицера. В полках вышли из строя почти все командиры рот и батальонов. Активных штыков почти нет. По-видимому, придется отойти на новый рубеж.

— Стоять! Стоять насмерть! — крикнул в трубку Бондарев.

Потом, успокоившись, добавил:

— Учти, мы рядом... Стоять надо. Отступать некуда, позади Киев.

Генерал приказал, как он выразился, «для крепости духа» послать во все дивизии письменное распоряжение «Ни шагу назад!».

Корпус в тот день выполнил свою задачу. Большую помощь нам оказала 241-я дивизия, которую в ходе боев подчинили нам. Откровенно говоря, мы обрадовались этому решению. В соединении начинал свой путь прославленный военачальник И. Д. Черняховский. Все мы хорошо знали командира дивизии полковника Павла Григорьевича Арабея и начальника политотдела подполковника Якова Григорьевича Кириченко. В те тяжелые дни это соединение вело ожесточенные бои, не имея связи с армией, а порой и с корпусом. С севера на дивизию навалились танковые части противника. Однако они не смогли заставить наших солдат отступить. Люди стояли насмерть.

В наше подчинение перешла и 68-я гвардейская стрелковая дивизия. Пришлось сразу же выехать к гвардейцам для выяснения обстановки. С генерал-майором Владимиром Филипповичем Стениным, командиром дивизии, и начальником политотдела полковником Николаем Филипповичем Ведехиным мы встретились в полуразрушенном подвале (здесь находился командный пункт).

— Стоим твердо, — ответил генерал, когда я спросил, как идут дела.

А Николай Филиппович Ведехин добавил с хитрецой:

— Мы ведь получили ваш приказ «Ни шагу назад!». Так что к Киеву немца не пустим.

Уточнив обстановку, я передал приказ командира корпуса продержаться до темноты.

Во второй половине дня натиск противника усилился. Враг лез напролом, не считаясь с потерями. Его танковые клинья угрожающе нависли над флангами. Поздно вечером Бондарев, склонившись над картой, анализировал обстановку. Начальник штаба полковник В. И. Шуба и я стояли рядом, молча слушали командира.

— Сегодня в 22 часа противник потеснил соседа справа — пятьдесят четвертый корпус. Смотрите, куда танки полезли: на Костовцы, к нам в тыл, — показывал он по карте синие стрелы. — А на левом фланге противником взята Ястребинка. У нас остался узкий проход в четыре-пять километров с выходом на Лазаревну. — Генерал положил на стол синий карандаш, которым помечал обстановку, и повернулся ко мне:—Что скажешь, Никита Степанович?

— Корпус задачу выполнил. Эти сутки мы продержались. Надо отходить.

— Тоже такого мнения, — поддержал меня полковник Шуба.

Командир корпуса задумался.

— Верно. Задачу выполнили. Теперь можно и отойти.

Бондарев немедленно доложил обстановку командарму генералу Москаленко и отдал приказ подготовиться к отходу. Была создана группа прорыва на случай, если кольцо замкнется.

В эту ночь, выходя из клещей, корпус оставил Брусилов. Отходили скрытно. Строго соблюдали маскировку: противник все время освещал местность ракетами. Технику взяли всю. Фашисты вели методический обстрел всех дорог, теснин и мостов, но корпус все же сумел оторваться от противника, почти не понеся потерь...

Так закончился один из важнейших этапов сражения за Киев. В этих боях наши войска перемололи отборные части гитлеровцев, обеспечили выдвижение из-за Днепра резервов, выполнили возложенные на них задачи.

До 20 декабря корпус простоял в обороне, а потом получил задачу готовиться к наступлению в общем направлении на Грузкое — Казатин. 211-я дивизия сосредоточилась у Веселой Слободы, 68-я заняла рубеж правее ее, а 241-я — во втором эшелоне. Штаб корпуса развернул активную работу по подготовке к наступлению. Командующий артиллерией корпуса Александр Михайлович Смирнов планировал артиллерийское обеспечение наступления.

Работники политотдела корпуса дни и ночи проводили в частях: беседовали с воинами, пропагандировали опыт фронтовиков, создавали резерв парторгов, инструктировали их.

Незадолго перед началом наступления я приехал в 68-ю дивизию. С полковником Ведехиным заглянули в рогу «на огонек». В блиндаже завязалась беседа. Я рассказал о предстоящем наступлении. Изложил содержание Обращения Военного совета армии. Но тут слова попросил старшина Широкий, немолодой уже человек, бывалый воин.

— Вы за нас не беспокойтесь, товарищ полковник, — заявил он. — Собьем немца с позиции. Задачу выполним. Нас особенно агитировать не надо. У солдат душа давно горит — уж больно злы на фашиста.

К полковнику Ведехину подошел парторг роты, сообщил, что за два дня подано восемь заявлений с просьбой принять в партию. Красноармеец Пономаренко в заявлении писал: «В час освобождения своей родной Украины хочу идти в бой коммунистом. Прошу принять меня кандидатом в члены партии». Этот солдат вскоре отличился. Он заменил выбывшего из строя командира взвода и поднял людей в атаку.

— Сколько всего коммунистов в роте? — спросил я у парторга.

— Девять. Три члена партии, остальные кандидаты. Но шесть из них прибыли лишь недавно.

Ведехин достал свой блокнот, просмотрел записи и пояснил:

— Прибыли сюда коммунисты из тыловых частей и госпиталей. Во всех ротах дивизии есть парторганизации. А вот тылы ослаблены. Везде сильным не будешь...

Я попросил командира роты собрать новичков, призванных из освобожденных областей Украины. Их оказалось немного — человек восемь. Пока подходили солдаты, спрашиваю командира роты:

— Оружие получили все?

— Нет, только двое...

Приказал перед строем вручить вновь прибывшим боевое оружие. Потом побеседовал с молодыми солдатами.

Полковник Ведехин, когда мы ушли из роты, позвонил своим политотдельцам, дал указание организовать торжественное вручение оружия молодым солдатам.

Наступление началось на рассвете 24 декабря. Побудку гитлеровцам устроили «катюши». На немецких позициях заплясали вихри огня. Затем загрохотала наша ствольная артиллерия. Я так и остался в 68-й дивизии и с НП следил за артподготовкой. Рядом со мной командир. Оторвавшись от бинокля, генерал Стенин удовлетворенно сказал:

— Молодцы артиллеристы, хорошо работают!

В восемь часов поднялись в атаку полки. Нам с НП были видны ротные цепи. Стремительным броском пошли солдаты на штурм гитлеровских позиций. Они двигались почти вплотную за огневым валом. Первую траншею взяли с ходу. Завязался бой в глубине обороны.

68-я дивизия, наступая в высоком темпе, стремительной атакой овладела важным опорным пунктом гитлеровцев в селе Хомутец и перерезала шоссейную дорогу Фастов — Брусилов.

В последующие дни положение корпуса ухудшилось: в полках не хватало людей, отстала артиллерия, тылы. Зима выдалась малоснежная, дороги раскисли.

К 10 января наступление приостановилось. Нас, правда, усилили 183-й дивизией, но пробиться вперед корпус не смог. Вскоре последовала еще одна мощная контратака противника. Около ста танков и самоходных установок при поддержке артиллерии и авиации ударили по боевым порядкам передовых полков. На следующий день контратаки повторились.

По указанию командующего армией части перешли к жесткой обороне. Полки начали зарываться в землю. Штаб корпуса расположился в деревне Нападолка. Впрочем, нам почти не приходилось бывать там: все время в полках. Комапдир корпуса требовал создать устойчивую противотанковую оборону. Он подчеркивал, что противник усиленно готовится к нанесению сильного контрудара. Все данные говорили за это: над частями корпуса часами висела вражеская авиация, гитлеровцы беспрерывно атаковали наши позиции.

Начальник штаба Василий Иванович Шуба как-то вечером зашел ко мне в землянку с картой в руках. На ней были нанесены все контратаки гитлеровцев за последние дпи.

— Ни одного повтора, — грустно пошутил он. — Всякий раз меняют направление удара: ищут слабые места в нашей обороне.

Он положил на стол сводку разведданных. Неутешительные сведения: противник сосредоточивал крупные силы. Замечено много танковых колонн.

Утром раздался звонок из штаба армии. Генерал Москаленко предупредил, что в ближайшие часы возможен переход противника в наступление. Корпусу приготовиться к отражению атак.

23 января лавина огня и металла обрушилась на наши позиции. В воздухе появились большие группы немецких бомбардировщиков. Основной удар гитлеровцы наносили по левому соседу — 74-му стрелковому корпусу, и нашему левому флангу.

Генерал Бондарев связался со штабом 74-го корпуса. Выяснилось, что там гитлеровцам удалось потеснить соседа. Левый фланг оказался под ударом.

Позднее мы узнали, что противник сосредоточил восточнее Винницы сравнительно крупную группировку — шесть дивизий и два дивизиона штурмовых орудий. Эта группировка получила задачу нанести контрудар по вырвавшимся вперед соединениям 1-й танковой и 38-й армий.

В состав нашего корпуса в это время входило четыре дивизии (389, 309, 107 и 68-я), 32-я истребительно-противотанковая бригада, 47-я гаубичная бригада, шесть артполков, в том числе гвардейские минометы. Средств вроде бы много. Но реальных сил нам явно недоставало.

— Штабов много, — как не раз говорил командир, — а активных штыков маловато.

Но самая большая беда: нехватка снарядов.

Несмотря на это, дивизии стойко оборонялись. В первый же день противник потерял более сорока танков, около двух тысяч солдат убитыми и ранеными.

Под вечер 24 января генерал-полковник Москаленко вызвал к телефону командира корпуса. Командарм предупредил, что он вводит в бой из армейского резерва 211-ю дивизию. Ей ставится задача контратакой полностью восстановить положение. Корпус должен помочь в осуществлении этого замысла. Ночной атакой наша левофланговая дивизия и 211-я выбили передовые гитлеровские части лишь из села Брицкое, выполнив задачу частично. Утром, после бомбежки, вновь начались танковые атаки противника. «Тигры» смяли некоторые стрелковые батальоны у села Ротмистровка. Сутки, не стихая, здесь шел бой. С большим трудом удалось сдержать натиск врага.

Утро 25-го застало меня на фланге корпуса, в 68-й дивизии. Вскоре с НП, расположенного в церкви села Зозово, позвонил Бондарев, спросил, как дела.

— Здесь все в порядке, — сообщил я. — Держится дивизия стойко.

— Выезжай ко мне, поедешь в Нападалку, — сказал комкор.

Из Зозово на Нападалку я выехал по лощине. Только машина выскочила на бугор, вижу слева от дороги, метрах в семистах, танки. «Вот, — думаю, — расхлябанность. Мы их в оборону поставили, а они в тыл на ночлег пришли. Поеду, дам им чертей...» Повернули к танкам, проехали метров двести. Дальше машина не идет: пахота. Мы с ординарцем Василием вылезли и направились к танкам пешком. Иду, а сам ругаюсь:

— На переднем крае атаку отражать нечем, а эти вояки сбежали, да еще танки подставляют под бомбы.

Метров за триста увидели на танках кресты. (До этого распознать вражеские машины по конфигурации было трудно: они стояли в кустарнике.) Василий побелел. Я, конечно, тоже испугался, увидев, что за нами наблюдают экипажи.

— Не бежать, пойдем тихо, — говорю Василию.

Повернули в сторону. А местность открытая. Вижу, смотрят на нас танкисты, о чем-то переговариваются, по-видимому, приняли за своих (десантная одежда и трофейная машина сбили их с толку). Огонь по нас открыли лишь тогда, когда мы по дороге повернули на восток в направлении Нападалки.

Когда приехал на НИ, Бондарев встретил меня как выходца с того света. Оказывается, оп тоже пытался проехать в этот район. Его обстреляли, машину сожгли. В общем, тоже уцелел чудом.

— Мы думали, что с тобой беда случилась... Я уже подмогу тебе выслал.

— Поторопился. Не поверил, что твой замполит и бегать от немцев умеет, — отшутился я. Но, честно говоря, мне тогда было не до смеха. И дело не только в личных переживаниях. К нам в тыл прорвались танки противника. Надо было срочно принимать меры. Командир снял часть сил противотанковой артиллерии в центре и перебросил на левый фланг. Корпусной резерв пришлось тоже задействовать. Но это не спасло положения.

Во второй половине дня гитлеровцы смяли боевые порядки левофланговой 107-й дивизии. Наша контратака успеха не принесла. Группы противника проникли в тыл. После бессонной ночи, ранним утром, выбрав несколько свободных минут, я решил побриться. Вдруг на КП вбегает солдат-связист, кричит:

— Немецкие танки входят в Нападалку.

Все офицеры штаба корпуса и рота охраны заняли оборону. Гранатами отбивали нападение. Но потом пришлось отходить за Нападалку к озеру, находящемуся на восточной окраине деревни. Лед был неокрепший, трещал, ломался. Мы едва перебрались на противоположную сторону.

В течение двух последующих дней противнику удалось сковать наши части на рубеже Россошь — совхоз «Большевик», выйти в тыл, отрезать нам пути отхода. Корпус подвергался ожесточенной бомбежке. Во второй половине дня 28 января по приказу командующего армией генерал Бондарев стал стягивать основную часть сил к населенному пункту Скитка и к совхозу имени Тельмана. На прежних рубежах остались лишь отряды прикрытия. Командир принял решение пробиваться на соединение с основными силами армии. Если раньше в тылу у нас были лишь небольшие танковые группы, то теперь, по нашим данным, гитлеровцы, подтянув пехотную дивизию, прочно заняли деревню Скитка, крепко замкнули кольцо окружения.

В 22 часа 28 января 68-я и 309-я дивизии пошли на прорыв. Всю ночь продолжался бой восточнее города Липовец. Три раза поднимались в атаку подразделения. Одну из них возглавил начальник штаба 68-й гвардейской стрелковой дивизии Герой Советского Союза гвардии полковник Борис Демидович Шевченко. Батальон под его командованием прорвался в населенный пункт, но в этом бою Шевченко был сражен вражеской пулей.

В ту же ночь геройски погиб и заместитель командира дивизии полковник Демидов, поднявший в атаку один из полков. При выходе из окружения все командиры и политработники показывали пример бесстрашия, вели за собой людей.

К рассвету противник в Скитке был уничтожен. Наши части пробили брешь в кольце и вышли из окружения.

29 января активные боевые действия прекратились. По приказу командования фронта корпус закрепился на занимаемом рубеже. Несмотря на отчаянные контрудары гитлеровцев, нашим войскам удалось сохранить стратегические плацдармы для будущего решительного наступления, которое завершилось полным освобождением всей Украины.

ПРОСКУРОВЦЫ

февраль 1944 года выдался хмурым и пасмурным. Лишь в один из последних дней растаяла облачная морось и неожиданно выглянуло солнце. Почернели, осели снега, побежали по буеракам звонкие ручейки.

Весна!.. Хороша она на Украине. Исходят паром в ожидании сева пашни, рокочут моторы тракторов. Говорливые хозяйки болят хаты, старательно подмалевывают лазурью наличники окон. И до самой полуночи звенят песни, разносится смех дивчин и парубков... Такой мне запомнилась украинская довоенная весна. А сейчас по Украине катилась война. Не радовала нас ранняя теплынь. Дороги развезло. А нашему корпусу после выхода из окружения предстояло совершить марш из Казатина в район Шепетовки и Грицева.

Лучи солнца сняли с земли снежное покрывало и обнажили ее, израненную, опаленную огнем войны. Печальное, страшное зрелище. Мы проезжали через села, сожженные гитлеровцами. Где они, те веселые украинские хаты, которые я видел здесь до войны? Где стройные тополя, трогательные вишняки? Повсюду «зона смерти» — сгоревшие деревни, печные трубы да черные обрубки деревьев.

Можно было бы и не рассказывать об этом марше: мы шли по освобожденной территории. Но разве забудешь его! Каждый из двухсот километров пути от Казатина до Шепетовки учил наших бойцов ненависти к врагу.

...У сожженного дома я заметил троих солдат. Один из них, высокий и стройный, останавливался через каждые три шага и оглядывался.

— Притормози-ка, Гриша, — сказал я шоферу и выскочил из машины. — Что случилось, хлопцы?

Пожилой боец поправил сбившуюся набок пилотку.

— Да вот, дружок наш. Пришел домой, а оно, видите.,, ни хаты, ни семьи.

Высокий солдат поднял голову. В сухих глазах — горячий блеск.

— П1о ж воны, проклятущи, зробылы з Украиною, товарищ полковник? Ось, бачитэ, тут я жив...

— А что с семьей?

— Угналы каты у Ниметчину.

— Значит, надо идти вперед, солдат, вызволять семью.

И по сей день отчетливо помню этого солдата: смуглое лицо, блестящие лихорадочные глаза, желваки на обветренных скулах.

Во второй половине дня мы въехали в деревню, в центре которой, на площади, высились развалины каменной церкви. Задерживаться мы здесь не собирались — ночевка была намечена в Плискове. Однако в деревне этой пришлось остановиться: мы узнали о новом чудовищном злодеянии фашистов. Эсэсовцы, отступая, загнали женщин, стариков и детей в церковь и в сарай, примыкающий к ней. Церковь они взорвали, а сарай сожгли. Спастись удалось немногим...

Когда я услышал о зверской расправе гитлеровцев над беззащитными людьми, у меня перехватило дыхание. Поспешил к командиру корпуса:

— Митинг надо провести, Андрей Леонтьевич!

Бондарев тоже был потрясен. Его худощавое лицо еще больше осунулось. Широкими шагами ходил он около машины, жадно тянул уже дотлевшую до гильзы папиросу. Потом повернулся ко мне:

— Давай, проводи... Пусть бойцы знают...

Митинг состоялся возле остова церквушки, излизанного черными языками копоти. Бойцы тесно сомкнулись вокруг импровизированной трибуны. Они слушали жуткий рассказ местного жителя — старика. Он был худ и костист. Ветер трепал и заносил в сторопу его седую бороду. Моросил дождь. И нельзя было понять, то ли это слезы в глубоких коричневых морщинах на лице старика, то ли капли дождя.

— Внуки мои, — говорил он глухим басом, показывая рукой в сторону сарая, — там от сгорилы. Фашисты измывались як хотилы, грабылы каты, вишалы... Но дитэй, дитэй-то за що? Хиба ж воны повынны, а? Повыныы, скажить, робятки?!

Вздохнула, заволновалась площадь. Поднялся на трибуну стройный сержант из полковой разведки.

— Дед, ты не сомневайся, — крикнул он высоким звенящим голосом. — Мы их настигнем! Ты, главное, не сомневайся, дед!.. — У сержанта не хватило слов. Он открыл рот, набрал полную грудь воздуха и на самой высокой ноте выкрикнул:

— Смерть фашистским выродкам!

— Смерть! — глухо выдохнула площадь.

Расходились молча. И только суровые взгляды и плотно сжатые губы выдавали внутреннее волнение.

К ночи мы прибыли в Плисков. Штаб корпуса расположился в уцелевшем здании школы. Почтальон принес мне два письма от жены Веры Ивановны, сразу два... Тут же надорвал конверт. Волнуясь, достал из письма фотографии сына Валерки. А ведь я не смог даже поздравить его с днем рождения!

Тут же взял ручку, листок бумаги.

На село опускались сумерки...

«Сынок мой родной! Твой папа крепко тебя целует и поздравляет с днем рождения. Я сейчас на фронте, воюю с фашистами...»

Но дописать письмо не успел. Под окнами послышался какой-то шум.

— К вам, товарищ полковник. Делегация, — доложил ординарец.

Вышел на^ крыльцо. Две женщины вытолкнули из толпы оборванного, небритого человека.

— Зраднык! — Женщина, произнося это слово, не сказала — плюнула. Ведь «зраднык» по-украински — предатель. — Скильки вин, падлюка, чэсных людэй сгубыв, продав, маты моя!.. Ось спиймалы. Зараз до вас прпвэлы. До нашой ридиой Совецькой власти. Хочемо, щоб усэ по закону.

— А какую бы кару вы сами ему определили?

— Та що там! — зашумели в толпе. — К ногтю його. К ногтю, як вошу, щоб не смэрдило воно на билому свити.

Шепетовка 1944 года лишь отдаленно напоминала ту, довоенную, в которую я не раз приезжал, работая в политуправлении Киевского особого военного округа. Чистенькие, аккуратные прежде улицы исклеваны снарядами, завалены обломками кирпича, битым стеклом. С трудом узнавал я знакомые места. Вот в этом, кажется, здании располагался штаб стрелковой дивизии.

— Товарищ полковник! — Плотный низкорослый старшина прервал мои размышления о довоенных днях. Старшина был молод. Густые усы отрастил, видимо, для солидности.

— В чем дело?

— Может быть, вы мне поможете, товарищ полковник? У кого ни спрошу — никто не знает, где она живет, — старшина смущенно замялся...

— Кто?

— Тоня. — Увидев в моих глазах удивление, он совсем смутился и тихо добавил:— Невеста Николая Островского, товарищ полковник. Бывшая, значит.

Я невольно усмехнулся. Слишком уж странным показался мне Еопрос старшины. Искать человека из романа? Да и зачем? Но, когда старшина рассказал мне, в чем дело, и показал книгу в истертой картонной обложке, мне сделалось неловко за свою усмешку.

Книгу эту — «Как закалялась сталь» Николая Островского — возил с собой его командир роты. В тяжелые дни отступления она побывала в руках почти у каждого бойца. Не было бумаги. Заядлые курильщики «пускали в распыл» на закрутки даже бережно хранимые письма от жен и невест. А книга осталась нетронутой. Никто даже уголка страницы не надорвал. Только обложка поистрепалась. Ротный хорошо знал биографию Николая Островского, часто рассказывал о нем бойцам. Как-то пошутил: «Вот освободим Шепетовку, отыщем Тоню, расскажем ей, как книга Островского нам фашистскую немчуру лупить помогала. Пусть знает, какого парня проглядела».

В одном из боев командир роты погиб. А его рота пришла в Шепетовку.

— Не ищи Тоню, — сказал я старшине, — пустое это дело. Да и не стоит она того, чтобы на нее время переводить. А книгу... Книгу храни.

Где, в каком музее лежит сейчас этот томик в серой потертой обложке? А может быть, он у сына старшины или внука его? И так же, как фронтовики, учится он у Павки Корчагина стойкости, мужеству, смелости, честности, беззаветной любви к Родине? Кто знает.

Такие вот книги во время войны в руках умелого командира и политработника действительно превращались в идеологическое оружие огромной силы.

Ночью, подъезжая к Гридеву, мы увидели вспышки сигнальных ракет, услышали дробный перестук пулеметов. Итак, снова в бой.

4 марта 1944 года началась Проскуровско-Черновицкая наступательная операция войск 1-го Украинского фронта. Наш корпус вошел в состав 1-й гвардейской армии (командарм генерал-полковник А. А. Гречко, члены Военного совета генерал-майор И. В. Васильев и полковник М. В. Шевяков, начальник политотдела полковник В. Г. Сорокин), которая получила задачу прорвать оборону в районе Браженцы, Лабунь и наступать в общем направлении на Староконстантинов, Проскуров. Задача нелегкая, если учесть, что в разгаре весенняя распутица. Фронтовики знают, что такое распутица в период наступления. На дорогах грязь по колено. На автотранспорт надеяться не приходилось. Боеприпасы и продовольствие подвозили на волах. «Му-2 с длиппым зажиганием» — так метко окрестили солдаты нашу «роту подвоза». Представьте себе картину: идет по дороге этакий чумацкий обоз. Волы медленно тянут тяжелые повозки. Солдаты-ездовые устало месят грязь на обочине или дремлют, сидя прямо на снарядах.

— Как когда-то запорожцы, честное слово! — не раз в сердцах говорил командир корпуса. — Попробуй сманеврируй тут.

Снабжение, в общем, плохое, с перебоями. Голодновато жилось.

Командиры и политработники пи в чем не отделяли себя от рядовых бойцов. Солдатам есть нечего, и нам приходилось пробивать новые дырки в ремнях. Как-то мой ординарец Василий, парень шустрый и пронырливый, раздобыл немного муки.

— Немедленно в медсанбат, — приказал я ему.

— Товарищ полковник!.. — протянул оп, всем своим видом показывая, сколько энергии пришлось потратить и изворотливости проявить, чтобы достать эту муку.

— Давай, давай, топай. Раненые на «бабушкином аттестате» сидят, а мы с тобой будем тут пирогами баловаться. Да расписку принеси, что сдал все в целости.

Расписку он принес. Но долго еще обиженно поджимал губы.

Остро давала себя знать и нехватка людей. Наш корпус не успел пополнить свои ряды. В бой пошли в том же составе, в каком вышли из окружения.

С большим трудом нам удалось взять Староконстантинов и Красилов. Впереди был Проскуров. Здесь противник сосредоточил немалые силы. Его войска сжимали боевые порядки, использовали для обороны все, за что можно было зацепиться. А в корпусе растянулись тылы, артиллерия отстала, завязла в грязи, не успевала продвигаться за пехотой.

Едва штаб корпуса переместился в Черный Остров, на КП приехал генерал А. А. Гречко. Выслушав доклад Бондарева, сказал:

— Командующий фронтом поставил задачу: вашему корпусу во взаимодействии с соседями взять Проскуров.

Гречко посмотрел на наши вытянувшиеся лица, усмехнулся:

— Все ясно. Сейчас помощи просить будете. Тяжело, мол, «активных штыков» мало. Знаю. Поможем... — Он помолчал и добавил: — Чем можем. Но в основном рассчитывайте на собственные силы. Подумайте, все подсчитайте и доложите свои соображения.

Командарм уехал. Бондарев долго сидел над картой. Курил больше обычного. Потом поднял на меня ввалившиеся, обведенные синевой усталости глаза:

— Ну что молчишь, Никита Степанович? О чем начальству докладывать будем? Давай думать... Негоже скисать. Наступать-то все равно надо. Где людей возьмем, комиссар?

— Придется опять «Машку с Сашкой — в роту».

Бондарев улыбнулся.

— Ну что ж, давай, действуй. А я буду операцию планировать.

«Машку с Сашкой в роту» — фраза со смыслом. Символическая, что ли, вроде морской команды «Свистать всех наверх!». Создали мы в корпусе небольшой ансамбль. Два солдата в нем выступали в роли конферансье. Коронный номер их — шуточный перепляс с частушками на злобу дня, и назывался «Машка с Сашкой». Здорово он у них получался. Бойцы, помню, ладони отбивали, аплодируя. И вот в один из таких же, как сейчас, тяжелых для корпуса дней (было это несколько месяцев тому назад) приехал к нам генерал — представитель штаба фронта. Мы доложили ему, что людей в полках мало, нужно пополнение.

— Развели ансамбли, а воевать некому, — накричал он на командира. — Все — в роты.

Пришлось нашим самодеятельным артистам разойтись по подразделениям. Надо сказать, что дрались они так же, как и играли, отменно. «Сашку» однажды ранило. Так он и выходил на сцену с перебинтованной рукой. В зале обычно при его появлении слышался одобрительный гул: «На все руки мастер, что фрица бить, что бойцов веселить». Тот же генерал позднее, посмотрев концерт, похвалил:

— И воевали хорошо, и ансамбль сохранили. Молодцы.

С тех пор и пошло: «Машку с Сашкой — в роту» — значит, всех, кто способен держать в руках оружие, в критические минуты — на передовую.

В тот же день приступили к работе. Бондарев приказал своему заместителю по тылу полковнику С. Ф. Абрамову до минимума сократить тыловые подразделения. В помощь ему выделил офицеров политотдела. Сам поехал во 2-ю гвардейскую воздушнодесантную дивизию. Ее только что переподчинили нашему корпусу. Гвардейцы-десантники недавно вышли из боев, пополнение получить также не успели.

Многое в дивизии изменилось. На другую должность ушел комдив Илья Федорович Дударев. Дивизию принял полковпик Степан Макарович Черный. Начальник политотдела подполковник Игнатий Григорьевич Мазуркевич доложил, что полки готовы к наступлению.

Деловую часть беседы мы закончили быстро. Я убедился, что политический отдел здесь работает дружно.

— Ты меня не сопровождай. Дел у тебя много. Сам проеду в полки, встречу старых друзей, посмотрю, как готовятся к наступлению, — сказал я Мазуркевичу.

В одном из батальонов нашел майора Михаила Трофимовича Полтавца, теперь уже секретаря дивизионной партийной комиссии. Он вместе с парторгом ставил задачу коммунистам. С горечью узнал, что лучший в дивизии замполит полка Володя Вырвич тяжело рапен в голову, отправлен в госпиталь, и, видимо, надолго.

Заехал я и в медсанбат, к майору Шапошникову. Этот энергичный, веселый, отлично знающий свое дело человек всегда вызывал у меня симпатию. А раненые в нем души не чаяли. Борис Васильевич встретил меня своей неизменной улыбкой. Обнялись.

— Сколько лет, товарищ полковник, сколько зим...

— Да не так уж много. А впрочем, на войне иной раз и день месяцем кажется.

Предаваться воспоминаниям не было времени, и я сразу приступил к делу.

— Раненых повидать хочу. Поговорить.

В тесной комнатушке, отведенной для тех, кто уже «малость подлатался», нас сразу засыпали вопросами:

— Как на фронте, товарищ полковник?

— Гоним фрица?

Объяснил обстановку, рассказал, что корпус готовится к новым боям.

— Товарищ полковник, у нас вчера тут неприятность вышла. — Это говорил высокий солдат, с повязкой на шее. Я насторожился.

— Мы вот четверо два раза к майору ходили. Просим: отпустите, здоровые уже. Я парторг, а рота в бой пойдет...

— Погоди, погоди, — перебил его Шапошников. — Здоровых всех выписали.

Раненые загудели:

— Не всех...

— Мы разве барышни?

— С прыщом из санбата не выпустят!

— Ты, Борис Васильевич, вот что сделай, — предложил я. — Посмотри еще раз всех и реши персонально: кого можно и нужно — отпусти, а кого нельзя — лечи.

Несколько человек сразу же направились на последнюю перевязку. Пожилой боец, сунув под кровать палку, тоже поспешил к выходу. Он явно старался показать, что ему наплевать на больную ногу, и тихо бурчал себе под нос:

— Правильно. Хватит сачковать, на передовую давно пора.

— Стоп, — перехватил его Шапошников. — Вам, Мамыкин, рано о передовой думать. И вам, Никитин, тоже.

Невысокий солдат с марлевой чалмой на голове сморщился, как от зубной боли:

— Доктор, в бою раны сами заживают, а тут дойду окончательно. — Он быстро повернулся ко мне. — Товарищ полковник, замолвите словечко. Вы же меня знаете.

Из-под белой повязки глянули на меня серые, со знакомой озорнинкой глаза. И тут же всплыло в памяти: танковая атака на батальон Ходырева, черные остовы сожженных машин врага, засыпанный землей окоп и человек, медленно встающий из него, как из могилы. Сержант Никитин. Боевой комсомольский вожак. Тот самый, которого, по его словам, пули стороной облетают.

— Это как же ты сюда попал?

Никитин хитровато сощурился.

— Товарищ полковник, пуля же, она — дура. Я ей визитную карточку: «Так, мол, и так, сержант Никитин Николай, молодой, пежепатый». А она клац по черепку — будь здоров. Без понятия пуля.

Я посмотрел на улыбающегося Шапошникова.

— Может быть, выпишем?

Борис Васильевич покачал головой. Улыбка пропала.

— Рано.

— Ничего не поделаешь, — развел я руками. — Слово врача — закон.

— Все равно сбегу, — серьезно сказал Никитин.

— Брюки отберу — не сбежишь, — усмехнулся Шапошников.

...Ночью проходила перегруппировка частей корпуса. Утром следующего дня мы пошли в паступление. Оборону врага приходилось буквально прогрызать, каждую пядь земли брали с боем. Проскуров (ранее там располагался штаб немецкой группы армий «Юг») —крупный железнодорожный узел, и противник принял все меры, чтобы удержать его.

В штабе корпуса, как говорят, «дым стоял коромыслом»: непрерывно звонили телефоны, сновали посыльные, штабные офицеры, с воспаленными от бессонных ночей глазами, выкрикивали в телефонные трубки срочпыо указания. И над всем этим кажущимся хаосом царил Бондарев. В решительные минуты он буквально преображался.

Нельзя было не восхищаться его четкими, умными приказами, быстрой реакцией на изменение обстановки. В самые критические моменты Бондарев не терял хладнокровия, не утрачивал чувства юмора. Вот и сейчас, едва я пошел в штаб, он, прикуривая от полусгоревшей папиросы, вдруг спросил:

— Никита Степанович, ты обедал?

— Нет еще.

— И не будешь обедать. Подтяни пока ремешок. К Стенину поедем, в шестьдесят восьмую. Что-то у них не клеится.

Через некоторое время с НГ1 68-й гвардейской стрелковой дивизии мы уже изучали в бинокли немецкие позиции, расположенные вдоль железной дороги. За ними лежал Проскуров. Город хорошо просматривался. Его улицы были забиты машинами, артиллерией.

— Один хороший удар — и город наш, — сказал Бондарев, отрываясь от бинокля.

— А чем бить-то? — недовольно спросил генерал-майор В. Ф. Стенин.

Мне был понятен этот вопрос командира дивизии. Дважды его бойцы штурмовали позиции врага, и оба раза атака захлебывалась. Не хватало людей, артиллерии и других средств усиления.

Командир корпуса нахмурился.

— А вы не нервничайте, генерал, — сказал он, делая ударение на каждом слове. — Сил мало — хитростью возьмем.

Бондарев отлично знал природу боя, повадки противника. Это почти всегда помогало ему принимать верные решения, Не ошибся он и на этот раз, решив попытаться прорвать немецкие позиции ночью, внезапной атакой во фланг.

На правом фланге, там, где железнодорожная насыпь круто поворачивала влево, был небольшой, но густой лесок. К нему примыкала глубокая серповидная балка. Туда, как только стемнело, по указанию Бондарева был переброшен один полк. А батальон Героя Советского Союза Ильи Андрейко скрытно зашел еще глубже, чуть ли не в самый тыл противника.

Все действия дивизии были согласованы с соседями.

В час ночи над насыпью вспыхнули осветительные ракеты, темноту прошили светляки трассирующих пуль. Грянуло мощное «ура» — батальон Андрейко пошел в атаку.

Бой длился недолго. Вскоре вспышки выстрелов переместились па окраинные улицы Проскурова.

— Зацепились, — облегченно вздохнул Бондарев. — Теперь дело пойдет веселей. Поедем домой, пусть Стенин сам хозяйничает, — лукаво подмигнул он мне.

С утра действительно дело пошло веселее.

Прибыл офицер связи от Стенина.

— Генерал просит «огонька». Просит самую малость. Немцы на волоске держатся.

— Будет огонек! — уверенно сказал Бондарев.

Я поехал к гвардейским минометчикам. Их накануне придали нам. Реактивные установки заняли позиции в лощине, за высотой, покрытой мелким кустарником. С этой высоты Проскуров был виден как на ладони. Командир — моложавый, подтянутый офицер — посетовал:

— Снарядов в обрез. Полтора-два залпа. Больше не натянем.

— Куда привязались? (Я имел в виду место залпа, эллипс рассеивания.)

— А вот к тому муравейнику. — Он указал на юго-западную окраину Проскурова.

Я поднес к глазам бинокль. Скопление техники, масса солдат, и все это в каком-то беспорядочном движении. Точно, вроде муравейника. А по шоссе из Проскурова, на запад, вытянулась длинная колонна.

— Действуйте.

Со свистом рванулись к небу снаряды-ракеты «катюши». И пошло перекатываться эхо. Всю окраину затянуло клубящейся пылью, дымом. Где что — не разберешь...

К вечеру 25 марта во взаимодействии с соседями Проскуров полностью очистили от врага. Конечно, в удачном завершении операции была не только наша заслуга. Отличились части 127-й стрелковой дивизии полковника И. П. Говорова, 304-й дивизии подполковника М. М. Музыкина. Хорошо действовали летчики, танкисты, артиллеристы. Успеху способствовал и тот стремительный удар по врагу, который нанесли соединения 107-го стрелкового корпуса 1-й гвардейской армии (командир корпуса генерал-майор Д. В. Гордеев) севернее и северо-восточнее Проскурова.

После упорпых боев выдалось короткое затишье. Мы собрались у радиоприемника. Курили, вслушивались в далекие орудийные раскаты. Залпы гремели не за окном. Их принесли радиоволны. Это Москва салютовала доблестным войскам, взявшим Проскуров. Нам салютовала!

В приказе Верховного Главнокомандующего отмечались все дивизии корпуса, отличившиеся при взятии Проскурова, но особенно радовало, что моя родная 2-я гвардейская воздушнодесантная дивизия стала «Проскуровской».

Отгремели последние залпы салюта. Я вышел на крыльцо и увидел инспектора политотдела корпуса подполковника Вороновича. Его я искал с самого утра. Хотелось узнать, как дрались десантники из 2-й гвардейской (он был там во время боя). Воронович доложил обстановку в дивизии, назвал рубежи, которые она сейчас занимает. Потом воскликнул:

— Какие люди, Никита Степанович! Как воюют! Особенно один сержант..^ Немцы на третьем этаже пулемет установили. Бьют по перекрестку. Комбат Ходырев — вы его помните, невысокий такой, шепелявит немного — к солдатам. «Кто снимет?» А этот сержант, голова у него вся перебинтована, просит: «Можно мне? Я, говорит, в партии иедавпо, мне доверие оправдать надо». И пошел. По водосточной трубе, как кошка, залез па третий этаж. Связку гранат — р-раз! Был пулемет — и нет. Герой!

Смутная догадка шевельнулась у меня в голове.

— Как фамилия сержанта?

— Никитин.

В этот же вечер, переговорив по телефону с пачподивом Мазуркевичем, я переключился на медсанбат. Трубку взял Шапошников.

— Борис Васильевич, как там мой знакомый поживает? Да, сержант Никитин, — спросил я, чувствуя, что сейчас расхохочусь.

— Удрал, — мрачно ответил Шапошников.

— Без брюк? — уточнил я, уже не сдерживая смеха.

— Сестра смалодушничала. Поверила парню, отдала обмундирование, — последовал еще более мрачный ответ.

Всю эту историю я рассказал Бондареву. Под конец добавил:

— Вот, суди сам. Ходырев к награде Никитина представил, а Шапошников требует наказать. Как быть?

Бондарев только посмеялся: дескать, дело ясное.

К КАРПАТАМ

Итак, Проскуров был взят. Части корпуса закрепились южнее и юго-западнее города, немного привели себя в порядок. Настроение у солдат было боевое, однако приказа продолжать наступление пока не поступало.

Перед взятием Проскурова и в ходе боев я неоднократно бывал в своей 2-й гвардейской воздушнодесантной дивизии.

Гвардейцы-десантники в те дни воевали крепко, умножая славу воздушнодесантных войск. В их составе сохранилось много ветеранов, прошедших большой и трудный путь. Ветераны скрепляли, цементировали соединение, вносили в боевой коллектив тот порыв и ту энергию, которые присущи всем десантникам.

— Загорать нам здесь до лета, пока пополнения не дадут и дороги не просохнут,— сказал как-то начальник штаба В. И. Шуба.

Я согласился с ним. Все развезло, в оврагах шумели потоки, украинский чернозем размяк. На дорогах море воды. Подвоз боеприпасов и продуктов затруднился настолько, что мы перестали надеяться на автотранспорт. Авторота подвоза перешла на волов.

Однако «загорать» не пришлось. Вскоре нас с Андреем Леонтьевичем вызвали на фронтовое совещание руководящего состава. Проводил его новый командующий фронтом Маршал Советского Союза Г. К. Жуков. На эту должность он был назначен 1 марта. Прежний командующий генерал армии Н. Ф. Ватутин 28 февраля во время поездки в войска был тяжело ранен украинско-немецкими националистами.

Совещание продолжалось недолго. Командующий фронтом коротко подвел итоги боев, резко отчитал двух генералов за низкий темп наступления. Потом сообщил:

— Ставка приказала прижать немца к Карпатам. Нужно перерезать его коммуникации, чтобы заставить питать одесскую группировку немцев через Балканы.

Командующий фронтом поставил задачи армиям, отдельным соединениям, указал сроки готовности.

В штабе 1-й гвардейской армии, куда мы заехали но дороге в корпус, нашу задачу уточнил генерал-полковник А. А. Гречко. Опершись ладонями о крышку стола, он говорил:

— В первую очередь поймите сами и разъясните подчиненным, что распутица мешает не только нам, но и врагу. Гитлеровцы не верят, что мы можем пойти в наступление, не ждут удара. Пусть же распутица станет нашим союзником. Наше наступление будет неожиданным. А это уже половина победы.

Гречко помолчал, словно давая нам время осмыслить услышанное.

— Теперь — практически... Главная ставка на наиболее боеспособные полки. Это раз. Особое внимание обратите на укрепление рот и батальонов. Это два. Сами понимаете, что им придется чаще всего действовать самостоятельно. И в-третьих, ни в коей мере не растягивайте тылы.

Домой мы вернулись, настроенные на боевые дела.

Прорвать оборону юго-западнее Проскурова удалось сравнительно быстро. После короткого артиллерийского налета наши солдаты ворвались на передний край, с ходу взяли вторую траншею. Как и предполагалось, наш удар для немцев оказался совершенно неожиданным. Из показаний первых же пленных стало очевидным: немцы считали, что, пока не просохнут дороги, никаких активных действий не будет.

Части корпуса наступали «скользящим фронтом», двигаясь на юго-запад. Наступление развивалось успешно. В Смотриче взяли около пяти тысяч различных немецких машин. Никогда не забуду эту картину: дороги па десятки километров забиты автомашинами, тягачами, повозками. Штабные автомобили сожжены или взорваны. А остальные — целехоньки.

Наших бойцов опьяняла победа. Многим казалось; что мы вот так, не останавливаясь, и будем гнать немца чуть ли не до самого Берлина.

У некоторых солдат, да и у офицеров, появилось этакое пренебрежительное отношение к врагу. Мне доложили, что в отдельных подразделениях неохотно окапываются: да что там, дескать, все равно вперед пойдем.

Очень опасно недооценивать противника. Сегодня он бежит до выгодного рубежа, а завтра может собраться с силами и нанести удар. Так оно, кстати, и вышло под Чортковом. Но об этом ниже.

В тот же день я переговорил с начподивами, политработниками корпуса. Поставил задачу: уберечь солдат от шапкозакидательских настроений. Противник еще силен, хитер и коварен. Пусть коммунисты, бывалые бойцы побеседуют с молодыми воинами, объяснят, какая глубокая пропасть лежит между смелостью и безрассудным ухарством. Легкость победы должна не опьянять, не ослеплять бойца, а настораживать.

Сам побывал в нескольких подразделениях, поговорил с солдатами. Надо сказать, правильно мы поступали, объявив войну шапкозакидательству. Командиры и бывалые солдаты поддержали нас, вспоминали случаи нелепой гибели друзей, пренебрегавших элементарной осторожностью.

К вечеру так намотался, что казалось, и шага больше сделать не смогу. Ноги гудят. Добрался до избы, когда уже совсем стемнело. Только пистолет из-за голенища сапога вытащил (я носил его так по старой десантной привычке) — вбегает шофер Григорий Микляев:

— Товарищ полковник, танки!

Гляжу, а его дрожь пробирает. «Эх, думаю, Гриша, Гриша, раньше ты посмелее был, из любой передряги выход находил». (Какой-то надлом в Микляеве произошел после ранения.)

Но таким напуганным я его видел первый раз.

— Какие там еще танки? — спрашиваю.

— Немецкие, товарищ полковник. Десятка три, никак не меньше. За оврагами.

Послал офицера проверить. Все верно. Деревеньку, в которой находился штаб корпуса, рассекают неглубокий овраг и заболоченная речушка. Вот за ним и расположилась какая-то приблудная немецкая танковая часть.

Верно, одна из тех, что в корсунь-шевченковский котел не попала. Жгут гитлеровцы костры, греются. Драться нам с ними нечем. Вся артиллерия впереди. Мы, считай, в глубоком тылу.

Я — к Бондареву.

— Андрей Леонтьевич, танки в селе.

Тот выслушал, махнул рукой:

— Черт с ними! Через овраг они ночью не полезут. А мы к утру меры примем или уйдем потихоньку.

Вернулся к себе в избу, а под окнами уже шумок. Солдаты, узнав, что опасность нависла, любопытствуют, как начальство на это реагирует. Серьезное положение или нет.

— Вася, будь добр, дай воды горячей, — кричу. Бриться буду.

Вышел во двор, окатился до пояса холодной водой, потом в избе у окна с бритвой пристроился. И занавеску отодвинул.

После Гриша рассказывал. Увидели солдаты со двора мой намыленный подбородок, повеселели: «Комиссар бреется,— говорят,— потом чай пить будет. Выходит, все в порядке».

Рано утром, в самую дрему, подошел истребительно-противотанковый полк, скрытно выдвинулся к самому оврагу. За оврагом дотлевали костры. Гриша, как бы в отместку за свой ночной страх, сложил узловатый кукиш, ткнул им в сторону оврага, сплюнул:

— Накось, выкуси. Сейчас дадим тебе жару.

После первых же выстрелов гитлеровцы засуетились. Ответили огнем. Наши артиллеристы били точно: несколько танков сразу же вспыхнули, остальные отошли из села.

В те дни произошло событие, о котором я до сих пор вспоминаю с горечью. Но прежде чем рассказать о нем, попытаюсь коротко воссоздать общую обстановку, сложившуюся на нашем участке фронта. К 30 марта, в результате согласованных действий войск 1-го и 2-го Украинских фронтов, 1-я танковая армия врага была охвачена нашими соединениями в районе Чемеровцы, Дунаевцы, Студеница. В котле оказалось десять пехотных, девять танковых, моторизованная, артиллерийская дивизии гитлеровцев. Однако окружение не было сплошным. Мер по усилению как внешнего, так и внутреннего фронта окружения своевременно не приняли. Неудовлетворительно велась разведка. Особенно непрочным оказался внешний фронт, в полосе 18-го гвардейского стрелкового корпуса. Это соединение, состоящее всего из двух дивизий, обороняло участок протяженностью в тридцать пять километров. И когда противник нанес удар в районе Подгайцы, корпус отошел на юг к Днестру.

Окруженная группировка врага, сконцентрировав войска на узком участке фронта, пробивалась на запад, в общем направлении Чортков, Букач. Тут наряду с другими частями находилась и 309-я стрелковая дивизия, которую лишь накануне переподчинили нашему корпусу.

Эта дивизия занимала оборону на правом фланге, а я с утра поехал на левый, во 2-ю гвардейскую воздушно-десантную дивизию. Комдив полковник С. М. Черный доложил обстановку. Она оказалась угрожающей: противник сосредоточивал танковые силы. Правда, я не особо беспокоился за положение дел в 309-й. Командовал ею опытный, энергичный генерал-майор Дмитрий Феоктистович Дремин. Дивизия не раз отличалась в боях.

С НП 2-й гвардейской в первые же минуты пребывания мне пришлось наблюдать контратаку врага. Группа немецких танков выкатилась из-за соседнего леска и направилась в сторону наших войск. Впереди, настороженно поводя стволами, шли несколько королевских «тигров». Полковник Черный рассказал, что рядом с дорогой, по которой идут танки противника, замаскирована самоходная артустановка СУ-152. Неожиданно «тигры» повернули прямо на самоходчиков. Расстояние быстро сокращалось. Семьсот метров... шестьсот... пятьсот... Мы все волновались за судьбу артиллеристов. Нервничал и полковник Черный.

Вдруг грянул орудийный выстрел... другой. Оба «тигра» задымились. Один уткнулся хоботом пушки в дерево, другой крутанулся на перебитой гусенице и замер.

— Красиво сжег! — громко сказал Черный, окидывая собравшихся горделивым взглядом. Сказал так, словно он сам лично уничтожил эти танки.

Остальные танки противника остановились, открыли огонь. В бой вступила наша артиллерия.

Грохот орудий продолжался более получаса. Противник дрогнул и начал отходить.

Вскоре мы разговаривали с командиром самоходной установки. Молодой лейтенант рассказал, как сидел в засаде, как сдерживал себя, ожидая, пока танки подойдут поближе и подставят борты, хвалил заряжающего за быстроту. Как ни старался лейтенант, он не мог скрыть охватившей его радости. Казалось, она так и брызжет из его глаз.

К награде его,— предложил я полковнику С. М. Черному. — Его и"всех членов экипажа.

И в этот момент меня позвали к телефону. Звонок из штаба корпуса. В трубке взволнованный голос начальника оперативного отделения Доможилова:

— Никита Степанович, на правом фланге беда.

— Что случилось?

— Прорвался -немец. Смял два полка триста девятой дивизии. Туда выехал генерал Бондарев. Наводит порядок.

Хорошего настроения как не бывало. Выехал в штаб. Григорий гнал машину с бешеной скоростью. Я опустил стекло, высунулся, подставляя разгоряченное лицо под упругую струю прохладного воздуха. Как же могло случиться такое? Почему? Вспомнились дороги, забитые брошенной вражеской техникой, солдат с трофейным аккордеоном в руках. Не коснулись ли «шапкозакидательские» настроения бойцов и командиров 309-й? Они шли теми же дорогами, в течение многих дней видели деморализованного, панически бегущего на запад противника... И вдруг вместо спины врага наткнулись на стальной кулак его танкового тарана.

Так думал я. И тут же пришел к мысли, к которой не мог не прийти: «Ну, а сам-то ты? Почему, узнав, что дивизия вливается в корпус, сразу же не поехал туда, не поговорил с людьми? Понадеялся на то, что командир там боевой и политработники сильные?»

В штаб прибыл ночью. Сырое тяжелое небо висело над самыми крышами. И на душе было сумрачно. Однако, увидев бледного, расстроенного Бондарева, я даже попытался улыбнуться.

— Что, Андрей Леонтьевич, досталось нам? Не все же побеждать.

Бондарев махнул рукой.

— Брось, Никита Степанович, бодрячком прикидываться. Дай-ка лучше махры. Папиросы что-то нынче, как трава.

Я достал свой резиновый кисет, оторвал клочок газеты. Бондарев скрутил цигарку, жадно затянулся. Накурившись, рассказал, как было дело.

Пробив оборону на узком участке фронта, гитлеровские танки вышли на артиллерийские позиции 309-й дивизии, в ее тылы, уничтожили несколько артрасчетов.

— Давно у нас такого не было, — заметил Бондарев.

— В штабе армии знают? — спросил я.

— Послал донесение.

Бондарев быстро заходил по комнате, по обыкновению своему слегка сгорбившись, заложив руки за спину. Потом подошел к карте, нетерпеливым жестом руки подозвал меня.

— Взгляни, Никита Степанович. Видишь, как они врезались в наши позиции? Шилом. Так мы у них оторвем жало. Вот здесь ударит Стенин, а тут — вторая воздушнодесантная.

План, который предложил комкор, был прост, точен и рассчитан на ту же неожиданность, которая только что послужила козырем врагу. Он полностью оправдал себя. В ту же ночь удалось не только восстановить положение, но и вернуть все орудия (они стояли на своих же позициях, целые и невредимые).

Бондарев, довольный успехом, забыл о моей махре и снова перешел на папиросы. Только радость его оказалась преждевременной. Утром мы получили приказ из штаба фронта. Читаю и не верю своим глазам: «За отход без приказа, за оставление противнику артиллерии командира корпуса от должности отстранить».

Андрей Леонтьевич принял это сообщение внешне спокойно. Только лицо потемнело. Да еще вскользь брошенная фраза выдала смятение души:

— Обидно, шут его подери! Ведь дивизию эту я, по существу, еще и не принял. Воюешь, воюешь, а потом...— и он махнул рукой: дескать, о чем говорить.

Признаться, решение об отстранении Бондарева меня ошарашило. За плечами Бондарева — годы гражданской войны, финская кампания, оборона Ленинграда, Днепр. Он умело командовал соединениями, обладал развитым тактическим и оперативным мышлением, крепкой волей. Его знали и ценили в войсках.

В каких только переделках не бывали мы с Андреем Леонтьевичем. Не раз, как говорят, вместе умирали и воскресали. В любых обстоятельствах он сохранял ясность ума, не поддавался дурному настроению, никогда не падал духом, из любого самого трудного положения находил выход.

Что и говорить, не хотелось мне расставаться с Бондаревым. Крепко я с ним сроднился. Это был самый близкий фронтовой друг. Горевал и начальник штаба. Сидели мы с Василием Ивановичем Шубой в пустой штабной комнате, в потемках, вспоминали разные разности об Андрее Леонтьевиче. О том, как он всегда старался быть впереди, а я его сдерживал: «Смотри, командир, ты все-таки пулю схватишь».

Или о том, как однажды Андрей Леонтьевич, умывшись, попросил лейтенанта Львова из роты связи подать ему гимнастерку. Тот поднял гимнастерку и ахнул от удивления: «Ну и тяжелая же она у вас, товарищ генерал!» А вся тяжесть ее — в орденах да медалях. Тридцать две награды имел Бондарев. Тридцать две — и золотую звездочку Героя Советского Союза!

Вот так и вспоминали. А потом Шуба засмеялся:

— Да что мы, отпеваем Андрея Леонтьевича, что ли? Такой человек еще покажет себя!

Здесь, на этих страницах, мы прощаемся с моим самым близким фронтовым другом Андреем Леонтьевичем Бондаревым. И мне хотелось бы вкратце рассказать о том, как сложилась его жизнь в дальнейшем.

Вскоре после этого события А. Л. Бондарев был назначен заместителем командующего 38-й армией.

С должности заместителя командующего 38-й армией Андрея Леонтьевича по его просьбе вновь назначили командиром корпуса. Ему, боевому генералу, хотелось непосредственно руководить боем, чувствовать, как говорится, жар победы на своей ладони. До конца войны он командовал 101-м стрелковым корпусом. Это соединение не раз отличалось в боях. На Параде Победы в Москве сводным полком 4-го Украинского фронта командовал Андрей Леонтьевич Бондарев, а его заместителем по политчасти был генерал-майор Леонид Ильич Брежнев. Когда кончилась война, неспокойная судьба военного человека забросила генерала на Дальний Восток. Там мне довелось вновь встретиться с ним.

Интересна дальнейшая жизнь этого замечательного человека. В 1955 году Андрей Леонтьевич ушел в отставку, приехал на родную Белгородщину, в Новооскольский район.

Колхоз «Память Ильича», одним из первых председателей которого был когда-то отец Андрея Леонтьевича, после войны считался самым отстающим в области.

Посмотрел Бондарев на происходящее в селе, потолковал с колхозниками и взялся за изучение сельского хозяйства, поступил на заочное отделение Харьковского сельскохозяйственного института.

Однажды на колхозном собрании встал вопрос, как же вытянуть хозяйство из прорыва. И тут колхозники обратились к присутствовавшему на собрании Бондареву:

— Хоть бы вы помогли нам, товарищ генерал!

Задумался Андрей Леонтьевич, а потом ответил:

— Если доверите, возьмусь за дело. Только предупреждаю, работать придется до седьмого пота всем, потому что один председатель в поле не воин...

Его избрали единогласно. Бондарев взялся за работу так, как воевал: на совесть, с выдумкой, инициативой. По примеру передовых артелей с помощью райкома партии перевел колхоз на денежную оплату труда. Отличное, знание дела и фронтовая хватка помогли ему поставить колхоз на ноги. В 1961 году Бондарева избирают делегатом на XXII съезд КПСС. Мне тоже посчастливилось удостоиться этой чести. Надо ли говорить, как я ждал предстоящей встречи! И вот Москва, Кремль. В перерывах между заседаниями брожу по Дворцу съездов, вглядываюсь в лица делегатов. Иногда мне кажется, что вижу своего бывшего командира, и руки сами раскрывают объятия. Бондарева не было. И только здесь, на съезде, я узнал от секретаря обкома, что Бондарева не стало... Сердце боевого генерала, моего фронтового друга, сдало. Он скончался скоропостижно, за несколько дней до открытия XXII съезда партии, решая какое-то срочное и важное дело.

Андрей Леонтьевич говорил мне как-то, еще в 1943-м, на Днепре: «Я уж если и умру, то не в постели, а в жарком деле».

Он умер на земле, которую защищал, которую украшал своим трудом, умер в бою...

В памяти моей он остался таким, каким прощался со мной у Днестра. Андрей Леонтьевич крепко сжал мне плечи, заглянул в глаза:

— Ну, ты не расстраивайся. Бондарев ушел — корпус остался. Держи марку, комиссар. И... давай-ка закурим твоей махры напоследок...

Каждый новый день наступления приближал нас к Карпатам. К распутице привыкли. Двигались кто на чем. Больше — пешком. Уж на что проходимой считал я свою трофейную легковушку, но и ее в конце концов вынужден был бросить в пути.

А неутомимые солдатские ноги отмеряли километр за километром. Шли солдаты, отбивая яростные контратаки гитлеровцев, чуть ли не вплавь перебираясь через глубокие, залитые вешней водой балки, разлившиеся реки.

В районе Залещики корпус форсировал Днестр. Деревушка, расположенная на противоположном крутом берегу реки, поразила резким контрастом между домами богатеев и бедняков. Северная Буковина всего год была при Советской власти. Боярские дома (их было немного) громоздились над кустами уже пустившей первые листочки сирени. И как жалко выглядели на фоне свежей молодой зелени покосившиеся, потемневшие от времени крестьянские развалюхи. Это был яркий контраст старой Румынии, контраст классовый.

У одной из таких хибар я увидел своего ординарца Василия Ананьева. Отчаянно жестикулируя, он «разговаривал» со старым румыном. До меня долетела последняя фраза:

— Ну как ты не поймешь? У него дела. Некогда ему...

Тут Василий бросил взгляд в мою сторону. Лицо его заискрилось улыбкой.

— Желает пригласить пана полковника, вас то есть, в гости, на мамалыгу,— доложил он.— Я ему объясняю, что, во-первых, не пан, а товарищ, а во-вторых...

Мне и впрямь было недосуг. Но тут я увидел коричневые, перевитые узловатыми венами руки старого румына, прочитал немой вопрос в его взгляде... И шагнул в темный проем гостеприимно распахнутой двери. В тесной комнатенке полным-полно народу. Меня встретили одобрительным гулом, улыбками. Потом гости замолчали, выжидающе глядя на хозяина. Тот поднял рюмку и обратился ко мне на сравнительно чистом русском языке:

— Я хотел бы выпить с паном, то есть с товарищем полковником за вашу победу над Гитлером.

— Почему только за нашу? — ответил я в свою очередь, поднимая рюмку. — Давайте выпьем за нашу общую победу.

Старый румын перевел эти слова своим соотечественникам, и комната взорвалась возбужденными голосами. «Так будет!» — читал я на лицах румынских крестьян.

В штабе мне сообщили новость: командиром корпуса вместо Бондарева назначен генерал-майор Антон Иосифович Гастилович. Ранее он командовал 17-й армией, которая дислоцировалась в Монголии.

Не скрою, первое впечатление, которое произвел на меня Гастилович, было весьма противоречивым. По-видимому, здесь сыграли немалую роль мои чувства к Бондареву. Андрей Леонтьевич был как бы рожден войной и вырос в боях. Он, подобно опытному врачу, чувствовал пульс боя, предвидел его развитие, всегда находился как можно ближе к переднему краю. У нового командира корпуса этих качеств поначалу, к сожалению, не было. Он не имел фронтового опыта в Отечественной войне.

Несколько раз я затевал с генералом откровенный разговор. Но Гастилович не очень-то любил, когда политработники вмешивались, как ему казалось, «не в свое дело».

«Срабатывались» мы с Гастиловичем медленно. Мне не нравилась сухость комкора в обращении с людьми. Но вместе с тем я видел, что Гастилович перспективный командир, грамотен в военном отношении, смел в решениях, оперативен. Это подкупало, заставляло верить, что в самое ближайшее время придет к нему и боевой опыт.

В конце апреля левое крыло 1-го Украинского фронта остановилось. Мы подошли к Карпатам. Корпус занял оборону в районе реки Прут, городов Коломыя, Косов, Куты. Штаб нашего соединения разместился в Коломые.

Хорошо запомнился первый вечер в предгорьях Карпат. Синий сумеречный туман опускался на землю, застревал в щетине деревьев, что росли на отрогах. И деревья сливались в один сплошной темный ковер. Все выше уходили горы. А там, вверху, они еще розовели, подставляя макушки лучам солнца. Не верилось, что здесь, среди этой красоты, разгорятся жестокие бои и черная копоть пожаров повиснет над этими разбуженными весной деревьями. Что бойцы будут умирать рядом с первыми тюльпанами и окрашивать своей кровью прозрачную воду горных речек. Нет, не верилось.

Стояла тишина!

И вдруг обостренный слух уловил знакомые звуки. Мы с майором Никитиным — агитатором политотдела, переглянулись и, словно по команде, одновременно задрали головы. По выцветшему бледно-сиреневому небу медленно и величаво плыл журавлиный клин. Птицы тянулись на восток, в сторону милой нашей Родины.

— Эх, сейчас бы котомку за плечи — и вслед за ними, на Тамбовщину и в Воронеж,— вздохнул Никитин.

Журавли подлетали все ближе, ближе. И в этот момент меня позвали к телефону. Едва успел снять трубку, как за окнами дробью рассыпались автоматные очереди, а потом поднялась пальба. Я послал солдата узнать, в чем дело. Он вскоре вернулся, доложил:

— Из-за журавлей все это, товарищ полковник.

— При чем здесь журавли? — удивился я.

— Да немцы по косяку трассирующими нулями стрелять начали. Разогнали. А наши ребята обозлились — и по ним, по немцам то есть.

Эти выстрелы положили конец обманчивой тишине в предгорьях Карпат.

Горы... Сейчас мы видим в синей дымке их заснеженные вершины, любуемся их сказочной, дикой красотой. Горы пленяют нас чистым воздухом, неповторимым говором быстрых речек, отвесными скалами и пропастями. Мирный вид гор вызывает радостное, приподнятое чувство. Но тогда, в 1944-м, Карпаты явились для нас суровым испытанием, экзаменом на боевую зрелость. Предстояло с боями преодолеть горные гряды общей протяженностью свыше ста километров, провести войска и боевую технику в условиях бездорожья через перевалы. Но не только естественные преграды стояли на нашем пути. Впереди были грозные укрепления возводимой врагом в течение ряда лет так называемой «линии Арпада».

И хотя мы еще не дошли до нее, но уже в предгорьях Карпат почувствовали всю сложность и своеобразие горной войны. Тот, кто воевал в горах, хорошо знает, как трудно там наступать. Ведь иной раз один пулеметный расчет, закрепившись в скальной норе и перекрыв огнем горную дорогу, может оказаться почти непреодолимой преградой. Надо было учить солдат и офицеров умению вести бои в горах. Где-где, а здесь, в горах, крылатая суворовская фраза «Воюют не числом, а умением!» была особенно к месту.

Все эти особенности войны в горах мы терпеливо и настойчиво разъясняли всему личному составу. Этим была пронизана вся партийно-политическая работа. Перед офицерским составом встала задача по-иному взглянуть на многие вопросы организации боя в горах. В горных условиях намного сложнее управлять боем крупных частей и соединений. Да и, как правило, бросать в бой большие массы войск и боевой техники в горах не было необходимости. Иной раз это даже и вредно. Только напрасно кровь прольешь. И как часто успех боя решала горстка смельчаков, пробравшаяся через горные кручи и дерзким броском захватившая важную высоту или горный проход.

Многому предстояло научить сержантов и солдат. Например, умению измерять расстояние в горах и соответственно выбирать прицел. Ведь в горах все предметы кажутся расположенными ближе, чем в действительности. Не зная этого, солдат может расстрелять весь боезапас, а цели не поразить.

А гранатный бой в горах! Казалось бы, о какой специфике может идти речь? Оказывается, она и тут есть. Взять хотя бы такой случай. Батальон залег у подножия высоты, на которой закрепился противник. Склоны высоты довольно крутые. Если просто метнуть гранату, как в чистом поле, она может скатиться по склону и поразить своих. Поэтому солдат должен не сразу швырнуть гранату, а секунду-другую придержать в руке, хоть это не бог весть какое удовольствие — любоваться гранатой, которая вот-вот взорвется.

Тысячи и тысячи «мелочей». И все их надо было учесть, усвоить, ввести в боевую практику, сделать достоянием воинов. Это стало предметом постоянных забот командиров всех степеней, здесь были сосредоточены и усилия политработников, партийных и комсомольских организаций.

Наши политработники в эти дни особое внимание обратили на правильную расстановку коммунистов и комсомольцев в частях и подразделениях, повышение их авангардной роли в бою. Добивались, чтобы в каждой роте, в каждом взводе, в каждой штурмовой группе были коммунисты и комсомольцы, по которым бы равнялись все бойцы.

Мы напряженно учились. Самые тяжелые бои ждали нас впереди.

В конце апреля — начале мая здесь начались упорные бои. Противник стремился во что бы то ни стало ве’рнуть Коломыю, удержать шоссейные и железные дороги, идущие из Закарпатья через Яблоницкий перевал на Делятин, Станислав, Львов.

Особенно трудно пришлось 317-й дивизии. Она обороняла правый фланг корпуса в районе Коломыи. Первого мая в шесть часов утра по позициям этого соединения враг нанес сильный огневой и авиационный удар. Затем последовала контратака.

Два пехотных полка гитлеровцев, поддержанные танками, попытались сбить наши батальоны с занимаемых позиций, перерезать шоссейную дорогу. Более четырех часов продолжался бой. Дело доходило до рукопашных схваток.

После короткой передышки последовал новый удар. Только поздно ночью затихли выстрелы.

А в три часа утра второго мая мы вновь услышали сильную артиллерийскую канонаду на правом фланге. Связь с 317-й дивизией прервалась. Когда ее восстановили, я сразу позвонил начальнику политотдела дивизии полковнику Мусатову.

— Что там у вас, Алексей Тимофеевич? — спрашиваю.

— Противник атакует при поддержке двадцати танков. Основной удар наносится по шестьсот шестому полку. Выстоим. Вчера укрепились...

К семи часам утра затихло, а потом бой вспыхнул с новой силой. Враг давил, не считаясь с потерями. Наши измотанные и обескровленные в прошлых боях полки едва держались на своих позициях. Начподив полковник Мусатов в шутку говорил:

— Вот сволочи! Не дали по-человечески праздник отметить. Первого мая семь контратак пришлось отражать, а второго — девять.

Противник обладал значительным численным превосходством. Он занимал выгодные позиции на господствующих высотах и почти безнаказанно поливал нас артиллерийским и минометным огнем. Над Коломыей днем и ночью надсадно гудели фашистские самолеты. Из-за частых бомбежек и артналетов штаб корпуса покинул город и занял место на обратных скатах высот, зарывшись в землю.

В начале мая наш корпус вошел в состав 18-й армии. Командовал ею генерал-лейтенант Е. П. Журавлев, членом Военного совета был генерал-майор Семен Ефимович Колонии, начальником политотдела армии полковник Леонид Ильич Брежнев.

В ее рядах 17-й гвардейский корпус воевал с мая по сентябрь 1944 и с января по май 1945 г.

Как только наш корпус вошел в подчинение 18-й армии, нас, корпусных и дивизионных политработников, сразу же вызвали в поарм для знакомства. Никаких особых речей не произносилось. С нами запросто беседовали член Военного совета генерал-майор С. Е. Колонии и начальник политотдела армии полковник Л. И. Брежнев. Они рассказали о задачах армии, о специфике партийно-политической работы в условиях горной войны. Подробно расспрашивали о людях корпуса, их боевых делах, обратили внимание на необходимость проявлять заботу о воинах.

Много было хороших людей в штабе и политотделе армии: Павел Илларионович Кулик, Сергей Васильевич Караваев, Иван Павлович Кравчук. Ближе всех по службе я был связан с Сергеем Степановичем Пахомовым и Алексеем Николаевичем Копенкиным. Эта наша фронтовая дружба еще более окрепла после войны и не прерывается вот уже больше четверти века.

Как я уже упомянул, из-за частых бомбежек и артналетов штаб корпуса вынужден был покинуть Коломыю и обосноваться на обратных скатах одной из высот южнее города. Но и здесь нам не давали покоя гитлеровцы. Сюда к нам вскоре приехал полковник Л. И. Брежнев с работниками поарма. Внимательно выслушал доклад командира корпуса о состоянии наших войск, о противнике. Когда Гастилович показал на карте расположение частей врага, Леонид Ильич заметил:

— Вымпелов и флажков много. А каково соотношение сил в людях и технике?

Начальник штаба подал справку. Начпоарм внимательно просмотрел данные о противнике. Они были далеко не в нашу пользу: по живой силе соотношение равнялось 1 к 2,5, по артиллерии силы примерно одинаковы, зато танков у нас не было совсем, а у противника имелись и танки. Кроме того, в корпусе на вес золота был каждый снаряд...

— И все же мы не думаем сидеть в норах,— заметил командир корпуса.— Будем атаковать, улучшать позиции, готовиться к наступлению.

— Спасибо за подробную информацию, товарищи. А теперь я хочу побывать в частях, посмотреть позиции противника, — сказал Л, И. Брежнев. — Надо же и «другую сторону» выслушать, а потом уж что-то советовать.

«Другая сторона»—противник — все время давала о себе знать артиллерийскими налетами, бомбежками, контратаками.

С начпоармом я провел целый день в батальонах на переднем крае. Леонид Ильич разговаривал с командирами, политработниками, солдатами, интересовался, как организовано питание, как дела с боеприпасами. В тот день, находясь на КГ1 317-й стрелковой дивизии, наблюдали за ходом тяжелого боя. С большим трудом удалось соединению отстоять занимаемые позиции.

Вечером, когда мы вернулись с передовой в штаб корпуса, полковник Брежнев сказал:

— Безусловно, круто немец завернул. Но я не думаю, чтобы он предпринял что-либо серьезное. Вы правы, надо сбивать противника с ближайших высот, господствующих над местностью, улучшать позиции. Сейчас положение триста семнадцатой дивизии, например, таково, что она несет большие потери, чем в наступлении. А все высоты! Взять их надо.

Мы с Гастиловичем не преминули воспользоваться моментом и попросили Леонида Ильича доложить командарму о наших планах, о тяжелом положении в корпусе с артиллерией, боеприпасами, о том, что давно не получали пополнения.

— Доложу,— пообещал начпоарм,— Постараемся помочь.

Полковник Брежнев поддержал наши планы об активных действиях, вопреки мнению некоторых оперативных работников штаба армии, полагавших, что корпус должен зарываться в землю и не тратить силы на частные операции.

Проводив Леонида Ильича, мы долго беседовали с начподивом 317-й стрелковой дивизии полковником А. Т. Мусатовым и замначпоарма подполковником С. С. Пахомовым (он остался с группой работников поарма в нашем корпусе).

— Вот, пожалуйста,— начал разговор Мусатов,— вдоволь наговорились с бойцами и командирами, докопались до всех мелочей солдатской жизни, по-товарищески разобрали все наши недостатки в горной войне. Спокойно, без шума и трескотни.

— А у нас в поарме всегда так,— заметил подполковник Пахомов.— Прежде чем начинать что-либо делать или принимать какое-то решение, мы советуемся с народом, выслушиваем сначала тех, кто на передовой кует победу.

Обещание свое начпоарм выполнил. Вскоре к нам прибыл полк «катюш». Эрэсовцы быстро подготовили данные для удара по противнику. Почти сутки выжидали удобного момента и нанесли по гитлеровцам ошеломляющий огневой налет. Противник понес огромные потери.

Получил корпус и боеприпасы. Стало прибывать пополнение. Не скрою, настроение у нас поднялось. Увереннее стал чувствовать себя командир. Теперь нужно было выбивать гитлеровцев с господствующих высот. И тут, может быть впервые, мы убедились на практике, что не умеем еще как следует воевать в горно-лесистой местности.

Это показала нам небольшая, в сущности, операция по захвату высоты 709,6. Высота эта господствовала над местностью, и, захватив ее, мы получили бы возможность держать под обстрелом дорогу, по которой гитлеровцы подбрасывали резервы. Ночной атакой батальон одного из полков 317-й дивизии занял высоту. Едва рассвело, немцы пошли в контратаку. Когда первая контратака захлебнулась, они предприняли вторую, третью... Безрезультатно!

Тогда фашисты по лощине просочились в тыл и отрезали батальон от главных сил. Они сосредоточили вокруг высоты до полка пехоты с танками и артиллерией. Но батальон держался. Комсорг 571-го полка 317 сд Герой Советского Союза лейтенант Александр Яковлевич Перегудов с группой смельчаков ночью пробрался через гитлеровский заслон и к утру вернулся на высоту с боеприпасами. Их хватило еще на двое суток. С окруженным батальоном нарушилась связь. О положении дел на высоте судили по выстрелам. Стреляют — значит, держатся. К исходу третьих суток ударная группа из трех рот и взвода противотанковых ружей прорвалась на высоту. К этому времени в батальоне осталась в живых лишь треть личного состава. Геройски погибли заместитель командира батальона старший лейтенант Ганзюк и Герой Советского Союза лейтенант Перегудов.

Бойцы дрались отважно, они выполнили свою задачу. Батальон занял и удержал важную высоту. Это был успех. Но в этом бою выявились и серьезные просчеты. Прежде всего надо было предусмотреть все, чтобы батальон мог вести бой в отрыве от главных сил, то есть лучше снабдить боеприпасами, продовольствием, четче решить вопросы связи и взаимодействия. Этого в дивизии не учли. Успешные действия одного батальона своевременно не поддержал полк.

Этот бой научил нас многому. И позднее, когда в схватке за высоту с отметкой 810,0 сложилась похожая ситуация, командиры действовали куда смелее и умнее.

ЛЮБЫЕ ГОРЫ НАШ СОЛДАТ ОДОЛЕЕТ

Учитывая важность карпатского стратегического направления и особенности боевых действий в горных условиях, 30 июля 1944 года Ставка Верховного Главнокомандования приняла решение выделить из состава 1-го Украинского фронта часть войск и создать из них 4-й Украинский фронт. Командующим фронтом был назначен генерал-полковник И. Е. Петров, членом Военного совета — генерал-полковник Л. 3. Мехлис, начальником штаба — генерал-лейтенант Ф. К. Корженевич, начальником политуправления — генерал-лейтенант М. М. Пронин.

В состав фронта вошли 1-я гвардейская, 18-я, 38-я армии, 8-я воздушная армия и другие соединения и части. Нага 17-й гвардейский стрелковый корпус входил в 18-ю армию. Перед фронтом стояла задача: продолжать наступление в направлении Гуменне — Ужгород — Мукачево с целью захвата перевалов через Карпатский хребет с последующим выходом на Венгерскую низменность. Предстояло с боями преодолеть горные цени глубиной более 100 километров, одолеть труднопроходимые перевалы, провести боевую технику по горным дорогам, заваленным и подорванным противником.

Трудности усугублялись еще и тем, что местность в полосе наступления изобиловала многочисленными горными ручьями и реками с обрывистыми берегами и непостоянным режимом воды. Во время дождей, которые в горах идут довольно часто, вода в реках поднимается на 3—5 метров и делает их непроходимыми.

Питание и боеприпасы предстояло перевозить исключительно с помощью автомобильного транспорта, так как железная дорога противником была полностью выведена из строя.

Противник соорудил в горах мощную систему инженерных сооружений (множество догов, дзотов, противотанковые надолбы, рвы, завалы), так называемую «линию Арпада».

Обстановка для нашего корпуса сложилась трудная. Из 230 километров, занимаемых 4-м Украинским фронтом, нам отводился участок протяженностью 110 километров. Дивизии же наши, не выходившие из боев, вновь нуждались в пополнении. Занимая большой фронт обороны, подразделения частенько не имели между собой не только локтевой, но даже огневой связи (имеется в виду огонь стрелкового оружия).

Любой военный специалист, не задумываясь, заявил бы, что в такой сложной обстановке корпус наступать не может. Но обстановка требовала наступать, преодолеть Карпаты. Впереди — непрерывная цепь хребтов и перевалов высотой от 1000 до 2000 метров, уходящая в глубину до 100 километров. А нашей левофланговой 138-й дивизии нужно было с боями пройти вдоль хребтов по бездорожью двести с лишним километров!

В полосе боевых действий корпуса, по существу, была всего одна дорога (Делятин — Ворохта — Керешмезе — Рохов — Сигет — Мукачево) да несколько горных троп. Все мосты, теснины и туннели противник либо заминировал, либо взорвал. Девственные леса, горные речки и ручьи, болота и топи ждали воинов. Ко всему этому погода не баловала: дожди, туманы.

Противник находился в более выгодном положении: он на высотах, а мы у подножия Карпат. К началу Карпатской операции перед войсками 4-го Украинского фронта действовали 1-я танковая армия и 1-я армия Хорти (семь полнокровных пехотных дивизий). Гитлеровцы превратили все господствующие хребты и высоты в неприступные рубежи. С этой целью они использовали оборонительные сооружения на нашей старой границе. Да что там сооружения! Враг мог без особых фортификационных работ приспособить для обороны каждую высоту, каждую теснину.

Кроме того, в полосе боевых действий корпуса шныряли банды так называемых бандеровцев и оуновцев.

Вот что ожидало нас в Карпатах. И несмотря на это, бойцы рвались вперед, туда, где ждала нас, как освободителей, братская Чехословакия.

Фропт требовал от корпуса активных боевых действий.

А из дивизий порой поступали неутешительные сведения. Однажды утром комкору доложили, что у западной окраины деревни Печенежин противник потеснил 151-й полк 8-й стрелковой дивизии, которой командовал полковник Угрюмов.

Я позвонил начподиву полковнику Паршину.

— Семен Иосифович, что там у вас стряслось? Почему отошли?

— Жмут фрицы, как скаженные,— виновато ответил Паршин.— Всего на восемьсот метров отошли. Сейчас готовим контратаку, завтра восстановим положение,— заверил начподив. Однако в голосе его не чувствовалось уверенности.

Пи завтра, ни послезавтра дивизия утраченных позиций не вернула. Лишь один раз ночью 229-й полк ворвался на окраину деревни, а утром немцы его выбили оттуда яростной контратакой. Гастилович ходил темнее тучи. Он лично выезжал к Угрюмову, требовал восстановить положение. Я со своими политотдельцами тоже думал, чем помочь дивизии. Потери она несет большие, а результатов никаких.

— Надо бы нам всем пойти в восьмую, разобраться на месте, что к чему,— предложил мой заместитель подполковник Бойченко.

— Поезжайте, — одобрил Гастилович, когда я высказал ему наши соображения.— Передайте от меня привет Угрюмову. Пусть командует дивизией так же, как батальоном в финскую...— Видимо, раздосадованный комкор хотел напомнить Угрюмову финскую кампанию, во время которой тот, командуя батальоном, получил звание Героя Советского Союза.

Приехав в дивизию, мы постарались вместе с офицерами штаба корпуса детально разобраться в причинах неудач. Они, на наш взгляд, крылись в том, что бой организовывался шаблонно, по старинке. Противника атаковали в лоб, после артналетов. Гитлеровцы же во время обстрела уходили в глубь обороны, а перед атакой возвращались на позиции. Командующий артиллерией дивизии не удосужился разработать более сложную систему артиллерийского обеспечения боя. А полковник Угрюмое не учел всех особенностей организации боя в горах. Кроме того, в ходе боя нарушалось взаимодействие артиллерии с пехотой.

Все это мы доложили Гастиловичу, попросили его дать указание временно прекратить атаки, определить время для тщательной подготовки к бою. Комкор согласился.

Через пять дней, разработав с помощью представителей штаба корпуса грамотный план боя, дивизия вновь атаковала противника. Она не только взяла прежние рубежи, но и захватила ряд прилегающих к деревне высот.

Во временных неудачах повинен был не только полковник Угрюмов, строго спросили и с политработников дивизии.

— Победителей не судят,— пытался оправдаться полковник Паршин, когда мы собрались в политотделе корпуса, чтобы обсудить итоги боев. Что ж, никто и не собирался его судить. А вот серьезный разговор о месте политработника во время подготовки к боям в условиях горно-лесистой местности и в ходе этих боев состоялся.

Несколько дней спустя нас с Гастиловичем вызвали в штаб армии на совещание. Суть задачи, поставленной командующим, сводилась к следующему.

Гитлеровцы занимают лучшие по сравнению с нами позиции. Необходимо вышибить их с господствующих высот и занять выгодное исходное положение для последующего наступления в глубь Карпат.

Наши бойцы (особенно молодое пополнение) слабо обучены боевым действиям в горах. Поэтому необходимо, что называется, «обкатать» солдат в этих боях, сделать мастерами горной войны.

Нужно обучить действиям в горах работников тыла, с тем чтобы они могли обеспечить бесперебойное материально-техническое снабжение войск в ходе боев.

Прифронтовой тыл — артерия переднего края. Требуется очистить его от фашистско-оуновских банд.

Без разведки в горах шагу не сделать. Разведчикам — особое внимание.

Весь июнь корпус продолжал упорные бои за улучшение позиций. Этот период можно смело назвать «месяцем разведки». Части корпуса провели 24 разведки боем, 208 поисков, организовали 50 засад, 18 рейдов в тыл врага. Было захвачено 140 «языков».

Огромную роль в подготовке к наступлению играли политорганы 18-й армии. Они развернули конкретную партийно-политическую и организационную работу с широким размахом, во всех звеньях снизу доверху.

Вот некоторые факты. В период наступления в Карпатах работники отделения агитации и пропаганды поарма прочитали в частях и подразделениях более 300 лекций. Активно помогали в этом и лекторы нашего Дома Красной Армии. Они прочитали за это время более 200 лекций и докладов. Развернули работу дивизионные и корпусные агитколлективы.

В связи с тем что армия в тот период пополнялась главным образом за счет местного населения, политорганы по указанию поарма подобрали сотни коммунистов, хорошо владеющих украинским языком, для агитационной работы среди новобранцев. О том, насколько конкретной была агитработа, можно судить по темам докладов и бесед: «Как ориентироваться в горах», «Значение и действие мелких групп автоматчиков в горно-лесистой местности», «Граната и автомат — незаменимое оружие в горах», «Режим марша в горах», «Помощь товарищу в горно-лесистой местности», «Как пользоваться винтовкой и альпенштоком в горах» и др.

В период подготовки к Карпатской операции кинопередвижки более трехсот раз «прокрутили» фильм «Суворов». На примере суворовских «чудо-богатырей», поразивших мир своим беспримерным переходом через Альпы, командиры и политработники (они выступали перед сеансами, после демонстрации фильма завязывали беседы) учили воинов науке побеждать. Кинофильм «Суворов» полюбился солдатам. В шутку они говорили: «Теперь с нами в Карпатах сам Александр Васильевич Суворов воюет. Дело пойдет — ведь он ни одного сражения не проиграл!»

Действенность, оперативность, умение дойти до каждого бойца, узнать его нужды — таков был стиль работы поарма. Этот боевой стиль постепенно перенимали политотделы корпуса, дивизий, низовые партработники.

Пропагандист, агитатор говорили людям не только об исторической освободительной миссии Красной Армии, но и учили их вязать вьюки, ориентироваться в горах, пользоваться простейшими альпинистскими приемами транспортировки раненых и многому другому.

Активную роль сыграла в подготовке наступления и печать. «Дивизионки», армейская газета «Знамя Родины» стали пропагандистами всего передового, нового, солдатской трибуной. В одной роте сконструировали деревянный станок для пулемета, весящий всего 4,6 килограмма, очень удобный для действий в горах. Армейская газета оперативно напечатала статью об этом станке, и вскоре это новшество получило постоянную прописку в армии. Также с помощью газет получила широкое распространение портативная тележка для транспортировки раненых, боеприпасов, продуктов. Дивизионная и армейская печать пропагандировала способы вытягивания орудий на высоты с помощью блока, ворота и трактора, рассказывала, что, если грузовик «студебеккер» не может вытянуть на высоту прицепленное к нему орудие, нужно погрузить орудие в кузов, и задача будет выполнена. Работники поарма, покора, дивизионных политотделов вовсе не чурались так называемых «хозяйственных дел», поскольку они в горах имели особое, принципиальное значение. Так, например, они провели большую работу по проверке обозов и изъятию из них всего лишнего, не предусмотренного штатом и табелями. В результате обозы войсковых частей стали мобильными, пригодными для передвижения в горах. Была также проведена проверка наличия у бойцов индивидуальных пакетов, состояния вещевого обеспечения и продовольственного снабжения личного состава. Итоги этих проверок были доложены Военному совету армии и Военному совету фронта.

В эти дни много и плодотворно потрудились политработники корпуса. Они вместе с командирами изучали людей, помогали отбирать в разведку самых бесстрашных, хладнокровных, находчивых солдат, подбирали в разведывательные подразделения толковых парторгов и их заместителей. Работники политотдела корпуса товарищи Бойченко, Воронович, Никитин, Рокутов, Андреев трудились без отдыха. Приедет, бывало, Воронович в штаб глубокой ночью, мешком свалится на постель, а через два-три часа уже встает, бритвой до синевы скоблит при свете коптилки щеки. И — опять в войска. То семинар парторгов разведподразделений, то слет разведчиков в одной из дивизий, то беседа перед выходом в глубокий поиск, по тылам врага. Да мало ли дел. Мы вели беспощадную борьбу с формалистами, видевшими в партийно-политической работе лишь «сумму мероприятий».

Политотдельцы и пх товарищи в подразделениях работали, памятуя о главном — подмечать и подхватывать ценную инициативу воинов, помогать им овладевать ратным мастерством. Иной раз вроде нескладно выступает солдат, а мысли-то золотые. До сих пор, например, памятен мне семинар парторгов разведподразделений, на котором младший сержант Фоменко выступил со страстным призывом:

— Разведчику, как пять своих пальцев, знать карту, знать географию Карпат. Познавать эту самую географию не из школьных учебников, а разодранными в кровь локтями и коленками!

Потом этот клич «Знать географию Карпат!» прозвучал на всех слетах разведчиков.

На одном из таких слетов я услышал имя своего старого знакомого старшего сержанта Николая Никитина. Выступавший — парторг роты — говорил о том, что у них в каждой разведывательной группе есть коммунисты.

— Уж мы с командиром роты об этом позаботились. И знаете, товарищи, как здорово получилось. Вот старший сержант Никитин хотя бы. Он же в своей группе главный запевала.

В перерыве я поговорил с парторгом.

— Никитин для нас прямо-таки находка, товарищ полковник,— рассказывал тот,— Попросился он в разведку — взяли. Знали, что парень очень бойкий, палец в рот не клади. Но не думали, что из него такой талантливый разведчик получится. Он со своими товарищами уже шесть «языков» доставил. Сейчас новичков уму-разуму наставляет. Только замполит его иногда поругивает. Говорит, все у тебя шуточки да прибауточки. А разведка — дело серьезное.

Я вспомнил, как Никитин в медсанбате объяснял мне причину своего ранения, и невольно усмехнулся.

В те дни, когда полк Дружинина готовился к штурму «зловредной горушки» 810,0, я наведывался сюда, чтобы проверить, как идет подготовка.

В лесу царил полумрак. В лунном свете все казалось зыбким. Темные кроны деревьев перечеркнули крохотную полянку призрачными тенями. Время от времени круто взмывала в небо осветительная ракета, и тогда тени становились резче, контрастнее. Красные искры трассирующих пуль чиркали по верхушкам деревьев (с соседней высоты с чисто немецкой методичностью строчил крупнокалиберный пулемет). Вдруг я услышал хохот. Подошел к группе солдат. Остановился за деревом. В центре тесного кружка сразу увидел Никитина. Он сидел на сложенной вчетверо плащ-палатке и увлеченно рассказывал:

— ...И вот один фашист говорит другому:

«Хреновая у русского Ивана разведка. Местности ихние разведчики не знают, по карте не понимают. Вчера, говорит, пробрались они к нам и заблудились. Тырь-пырь, а к своим позициям дороги не сыщут».

А тот, второй фашист, спрашивает:

«Ты-то откуда знаешь?»

«Ну как же. Они ж, когда назад пошли — трех наших солдат и офицера прихватили. Заместо проводников».

Слушатели вновь захохотали. Но Никитин, увидев меня, вскочил и подал команду «Смирно!».

— Товарищ полковник, старший сержант Никитин проводит беседу с новичками. Завтра им первый раз в разведку идти.

Я смотрел в смеющиеся глаза старшего сержанта и думал: «Нет, не правы те, кто твоих прибауток недооценивает. Хорошая шутка — то же оружие».

— Как воюешь, Никитин? Что нового?

Старший сержант непроизвольным движением тронул орден на гимнастерке:

— По-старому, товарищ полковник.

И вдруг без всякого перехода:

— Картошечки молодой не желаете отведать? Петро, тащи котелок.

Войска вот уже третью неделю сидели на концентратах. А тут — молодая картошка?

— Откуда?

— А мы тут на ничейной полосе поле картофельное нащупали. Ну и роем по ночам. Иной раз вместо картошки фашист попадается. Тоже берем — не брезгуем.

В тот вечер мне не удалось полакомиться молодой картошкой: срочно вызвали в штаб. А потом я забыл об этом случае. Не знал, не ведал, что придется-таки вспомнить об этой картошке. Накануне решающей схватки за высоту 810,0 к нам в корпус приехали генерал Колонии и полковник Брежнев. Они детально познакомились с ходом подготовки операции, поставили задачи политотделу корпуса, побеседовали с людьми. В конце беседы генерал Колонии вдруг спросил:

— Что это у вас там за история с картошкой?

Вначале я не понял: какая история? Но вот выясняется: члену Военного совета армии кто-то доложил, что у нас в одном из полков чуть ли не братание с противником. На ничейной полосе — картофельное поле. Ходят, дескать, туда и наши, и гитлеровцы. Копают картошку, не стреляют друг в друга. Генерал Колонии страшно возмущался, обвинил нас даже чуть ли не в притуплении бдительности.

Едва генерал Колонии обронил фразу о «недопустимости потери бдительности», полковник Брежнев предложил:

— Семен Ефимович, а что, если мы послушаем самих «виновников» братания на картофельном поле?

И тут же обратился ко мне:

— Ну, рассказывайте, что это у вас за «картофельная история»?

— Есть такое поле, верно,— объясняю я.— И картошку копаем. Гитлеровцы тоже туда изредка ходят за картошкой и в плен попадают. Наши солдаты устраивают на этом поле засаду, и, смотришь, солдата противника с картошкой приведут.

«Не самим же таскать картошку,— шутят солдаты,— пусть покопает и потаскает враг. А у нас не только свежая картошка, но и свежий «язык» появится».

— Какое же тут братание?

Леонид Ильич слушает внимательно. Молчит.

— Могли бы съездить в этот полк, да дорога под обстрелом,— заметил Гастилович.

— Это ничего. Полк завтра идет в бой. Надо поговорить с людьми. Обязательно поедем,— решительно заявил генерал Колонии.

Мы с Гастиловичем переглянулись. К Косову вела отличная шоссейная, дорога, но днем ездить по ней невозможно: пулеметный огонь с ближайших высот достает. А ночью немец методично обстреливал ее снарядами и минами.

Начальник политотдела армии, заметив, что мы в нерешительности, улыбнулся:

— Поехали.

Проскочили к Дружинину удачно. Только промокли малость — дождь сильный пошел. Прошли по ротам. В одном из блиндажей — группа солдат. Колонии и Брежнев поговорили с ними, расспросили, как идет подготовка к наступлению.

— Мы,— говорят солдаты,— приказа ждем. Надоело в окопах киснуть. Руки чешутся фашисту ребра посчитать.

Настроение солдат члену Военного совета и начпоарму понравилось.

Они приняли приглашение поужинать в полку. Я, признаться, беспокоился: будет ли чем угостить. Консервы да перловка — вот и все «разносолы», которыми мы располагали. Но на стол поставили котелок с молодой картошкой в мундире. От нее клубами валил пар. Ели гости и похваливали. Потом полковник Брежнев спросил:

— А картошка-то уж не с того ли поля, о котором столько разговора?

— Другого нет,— ответил командир полка.

— Гитлеровцы там тоже на довольствии?

— Отучили,— рассмеялся Дружинин.— Самим мало.

Генерал Колонии улыбнулся, перебрасывая на ладонях горячую картофелину:

— Будем считать, что инцидент исчерпан.

— А за картошку спасибо,— заключил Леонид Ильич.— Хороша!

В штаб корпуса я уже не поехал. Оставался в полку у Дружинина. Этой ночью должна была решиться судьба высоты 810,0.

Солдаты называли ее «Ячмень». И действительно, для нас она — как ячмень на глазу. С высоты противник просматривал всю прилегающую местность, корректировал огонь, вел наблюдения за нашими дорогами. Высота как будто самой природой была приспособлена к обороне. Склоны ее, густо поросшие лесом, круто обрывались к нашим позициям, затрудняли подступы. А вершина плоская. Крепость, да и только!

Но Дружинин был настроен оптимистически.

— Противник думает,— говорил он,— что сюда дивизию бросили. Ничего подобного. Ученые уже. Мы эту горушку батальоном возьмем.

Взять «Ячмень» поручили батальону майора Баринова. Этот офицер отличился в боях на Курской дуге, на Днепре. Вот и сейчас ему предстояло показать свое командирское мастерство.

План операции родился в батальоне. Разработал его майор Баринов вместе со своим замполитом Большаковым. Командир полка, не изменяя решения комбата, добавил лишь участки артогня.

План этой операции родился не сразу. Две недели разведка наблюдала за противником. Было установлено, что на ночь фашисты отходят в глубь обороны, оставляя на высоте лишь небольшое прикрытие. Основной же резерв врага располагался за речкой Пистынка. Оттуда шло снабжение боеприпасами, продовольствием. Пистынка текла в глубокой промоине, и мост через нее был переброшен по высоким берегам. Между прочим, нашим артиллеристам никак не удавалось разрушить этот мост, скрытый от наблюдения.

В чем же суть плана? Батальон Баринова с вечера просачивается по лощине к подножию высоты. Отделение разведчиков выходит в тыл врага и во второй половине ночи подрывает мост, блокируя подход резервов к высоте. В это время батальон атакует позиции противника.

...Едва серые сумерки окутали вершины гор, Баринов построил людей. В темноте было слышно, как он тихо скомандовал:

— Попрыгаем, хлопцы, проверим подгонку!

Метнулись тени. Тишина почти полная. Только хрустнула сухая веточка да звякнуло что-то на правом фланге строя. Баринов бросил туда недовольный взгляд. А там сержант уже помогал солдату пристроить котелок. Еще бы! Малейший шум мог сорвать всю операцию. Ведь батальону предстояло ползти чуть ли не под носом у противника и залечь в двухстах метрах от его окопов. Вот командир и проверял: все ли в порядке.

Ушла вперед разведгруппа. Возглавил ее ветеран 2-й гвардейской воздушно-десантной дивизии старший сержант Ненашев, коммунист, опытный разведчик, имевший на своем счету не один десяток «языков». Через час скрылись в ночной темноте и солдаты батальона.

Я спустился в землянку к замполиту полка подполковнику И. И. Баканову. Здесь же был и Дружинип. В землянке долго не высидели. Выбрались наверх. На переднем крае противника вспышки осветительных ракет, периодически — короткие пулеметные очереди. Явление обычное. Но теперь, когда где-то там, в темноте, ползли наши люди, каждая пулеметная очередь настораживала, волновала: а вдруг обнаружили?..

Время за полночь, а за высотой — тишина. В чем дело? Мы поглядывали друг на друга. Дружинин начал нервничать. Баканов его успокаивал:

— Видать, у моста задержка. Ждут, Иван Николаевич. Все в порядке будет.

По плану — в два часа атака, даже если разведчики задержатся со взрывом моста. Ровно в час тридцать со стороны Пистынки донесся глухой грохот взрыва, Горное эхо повторило его. Вспыхнула стрельба, потом все затихло. А минут через двадцать уже на высоте послышались хлопки гранат, пулеметные и автоматные очереди. Батальон пошел в атаку. Его поддержала артиллерия дивизии. Успех был полный. Гвардейцы заняли высоту почти без потерь. Ошеломленные неожиданным ударом, фашисты не смогли оказать сопротивления. Да они и не думали, что ночью по ним ударят с юга. Там было два минных поля, однако наши саперы заранее проделали в одном из них проход.

К о.беду вернулась группа Ненашева. Старший сержант доложил о причине задержки. На мосту проводились ремонтные работы: стучали топоры, слышались голоса. Пришлось переждать. Когда все стихло, сержант Лобанов с группой саперов заложил взрывчатку. Вернулись без единой царапины.

— Помогли мост «отремонтировать»,— шутил Ненашев.

Почему я подробно рассказываю об этом бое? Да потому, что он показал, насколько возросло умение командиров и солдат воевать в горах.

Буквально на следующий день противник предпринял ряд ожесточенных контратак. Ему удалось окружить высоту. Но у защитников теперь было вдоволь боеприпасов и продовольствия. Надежно действовала связь. Подходы к высоте наши саперы заминировали сразу после ночного боя. Сам Баринов умело корректировал огонь артиллерийских батарей. Пять дней противник не расставался с мыслью вернуть высоту. Пять дней он засыпал ее минами и снарядами. Тщетно. Десантники держались крепко. Высота оставалась «Ячменем», но теперь уже на глазу у врага.

...В июле зарядили дожди. Вершины гор с утра до вечера в свинцовых тучах. В окопах — по колено воды. В лощинах и промоинах ревущие потоки. Тропинки скользкие, точно их кто салом смазал. И вот в один из таких дождливых дней комкор Гастилович, пристукнув карандашом по карте, сказал:

— Будем наступать.

Наступать, несмотря на плохую погоду, растянутый фронт, усталость бойцов, неукомплектованность! Да, на такое не все решатся. А вот мы решились. Подтолкнули нас показания пленного, захваченного разведгруппой 138-й стрелковой дивизии в районе урочища Глубокого. Он показал, что 101-я горнострелковая немецкая дивизия заменена хортистской. Данные эти были чрезвычайно важны и, следовательно, требовали подтверждения. Нужно было срочно взять еще одного «языка». Дважды разведчики из батальона капитана Киричка выходили «на охоту», и оба раза неудачно.

:— Не везет,— сетовал начподив этой дивизии полковник Андрей Игнатьевич Вишняк.— Правда, тут старший адъютант батальона Голубченко просит его послать. Говорит, в лепешку разобьется, а «языка» добудет.

— Так пошлите,— советую.

— Да ведь он в разведке ни разу не был. Завалит...

— Ну, это ты брось. Голубченко я знаю. С виду скромен, а в душе — огонь.

Видимо, старшему лейтенанту Голубченко очень хотелось доказать, что не боги горшки обжигают. Он день напролет пролежал, наблюдая за противником. К концу дня созрел у него план. Голубченко обнаружил родничок, к которому фашисты ходили за водой. Вечером он собрал группу из пяти добровольцев. Всю ночь просидели они у родника. Рано утром, в предрассветной тишине, два солдата пришли-таки за водой. Один из них живым и невредимым был доставлен в штаб корпуса. Он подтвердил показания первого пленного. Перед нами действительно была новая хортистская часть.

Гастилович забыл про сон. Часами сидел над картой, до мелочей продумывал предстоящую операцию. Ездил по полкам, беседовал с командирами и политработниками, уточнял обстановку. В короткий срок комкор вместе со штабом разработал вариант частной операции.

Главный удар наносился вдоль реки Прут. По ее берегам проходили железная и шоссейная дороги. Они вели к Яблоновскому перевалу. Мы все понимали, что преодолевать Карпаты в будущем нам предстоит здесь, по этим дорогам. Потому-то и сосредоточивали силы на узком участке, стремясь улучшить позиции, продвинуться вперед по ущелью. Вести наступление должны были две дивизии: 138-я и 8-я. Им ставилась задача выйти на рубеж Княждвур, Дамешни, урочище Подыске.

Правда, кое-кого смущала на комкоровской карте нумерация множества частей противника.

Да, действительно, венгерских войск перед фронтом нашего корпуса было много. Но мы знали, что боеспособность их не так уж высока. В венгерских частях моральнобоевой дух к тому времени сильно упал. И на это, собственно говоря, комкор и делал ставку. Эти соображения мы и высказали офицеру из штаба. Но он и слушать ничего не хотел:

— Нет-нет, вы ставите себя под удар. Я буду докладывать командующему.

Когда машина с представителем штаба армии скрылась за деревьями, Гастилович вздохнул:

— Жди грозы.

Однако гроза не разразилась.

Мы продолжали готовиться к очередной операции. И уже накануне боев в корпус приехал полковник Брежнев. Начал с шутки:

— Как самочувствие? Бодрое? А командующему доложили, что вам надо в норы залезть и сидеть, ведь перед вами противника видимо-невидимо.

— Наступать нужно и можно, — заявил Гастилович. — Ждать зимы у подножия гор бессмысленно.

— Что верно, то верно, — согласился Л. И. Брежнев. — Вот я и привез вам от командующего «добро».

Леонид Ильич приехал в этот раз во главе большой группы политических работников. С ним были начальник отделения пропаганды и агитации политотдела подполковник С. С. Пахомов, начальник организационно-партийного отделения подполковник И. Я. Мутицин, начальник отделения кадров подполковник А. А. Евдокимов, инспектор поарма майор А. Н. Копенкин и другие офицеры. Кроме того, прибыли работники штаба армии.

Получив задание, политработники разъехались по частям, Леонид Ильич тоже не задержался в штабе корпуса.

— Никаких изменений в операции пока нет? — спросил он командира. Генерал Гастилович подтвердил, что все остается по-прежнему.

— Хорошо. В таком случае я поеду в 8-ю стрелковую дивизию к товарищу Угрюмову. А потом, — обратился он к командующему артиллерией, — мы с вами посмотрим, как подготовились артиллеристы.

Несколько дней работала у нас группа поарма. Помощь оказали большую. Вместе с командирами и политработниками частей офицеры политотдела армии готовили к бою парторгов и комсоргов, проводили расстановку коммунистов по подразделениям, разъясняли боевую задачу. В ротах и батальонах прошли партийные и комсомольские собрания, инструктажи агитаторов.

Все это было подчинено главному — выполнению боевой задачи, стоящей перед корпусом.

Я получил указание от начальника политотдела армии создать в дивизиях резерв парторгов рот и их заместителей и выделить коммунистов из тыловых подразделений в батальоны и роты первого эшелона.

Вернувшись из 8-й стрелковой дивизии, Л. И. Брежнев заметил:

— Надо, товарищ Демин, вместе с командиром подумать, как решить такой вопрос. Батальоны 8-й стрелковой дивизии при бое в глубине обороны будут действовать самостоятельно, в отрыве от цблков. А продовольствие, боеприпасы им выделены по обычным нормам. Батальоны будут драться в горах, а все тылы в ущелье на большой дороге. В горах дороги плохие. Тыловые подразделения могут не справиться с подвозом. Небольшая ошибка в расчетах и планировании может обернуться крупной неприятностью в бою.

К началу операции подразделения получили дополнительно продовольствие и боеприпасы. Кроме того, комкор дал указание усилить саперами подразделения, действующие на главном направлении.

Наконец ранним утром загрохотали пушки. После сильного артиллерийского налета солдаты броском преодолели ничейную полосу, захватили склоны ближайших высот. Бойцы скользили на глинистых, обильно смоченных дождями скатах, сползали к подножию. Некоторые уже не поднимались. Но остальные упрямо рвались вверх. Гремели разрывы гранат — и один за другим умолкали вражеские пулеметы.

За два с половиной часа дивизия заняла ближайшие высоты. Бой переместился в глубину обороны противника.

К вечеру корпус овладел важным опорным пунктом Делятин, а также деревней Зажече и курортным местечком Яремче. С окраины Яремче круто уходила вверх к Яблоновскому перевалу железная дорога. Параллельно ей змеей петляли серпантины шоссе. Внизу, в ущелье, пенился на перекатах стремительный Прут. Над ним мрачно нависали отроги горы Маковицы. Гвардейцы 2-й воздушнодесантной дивизии, перешедшие в наступление чуть позднее остальных соединений, ворвались было на плечах врага на гору Маковицу, но откатились, сбитые сильной контратакой. Противник подбросил сюда 20-й королевский полк. Это несколько осложнило положение. На подступах к горе завязались кровопролитные бои.

Маковица сплошь покрыта девственными лесами, а отроги ее тянутся на десятки километров. С горы хорошо просматривается вся окрестность. Она — ключ к Яблоновскому перевалу. Вот почему противник защищался здесь особенно упорно.

Бои за Маковицу шли около недели. Она неоднократно переходила из рук в руки. Именно здесь боевые действия, по меткому солдатскому выражению, приняли форму «слоеного пирога»: на вершине противник, посредине горы наши, а у подножия опять противник.

Первая моя поездка к этой горе едва не кончилась весьма плачевно. Планировалось подтянуть на прямую наводку артиллерию, и я решил посмотреть на местности расположение частей. Ехали с ординарцем на лошадях узкой тропинкой, вьющейся меж растрескавшихся валунов. К этому времени наши войска уже заняли добрую половину Маковицы, и НП гвардейского соединения, куда мы направлялись, находился где-то у вершины.

Поднимались в гору спокойно, уверенные, что здесь прошли наши. Вверху и где-то в стороне гудел бой, А вокруг нас стояла тишина. Только сучья трещали под копытами лошадей. И вдруг ординарец натянул поводья.

— Хортисты!

И тут же по нас открыли огонь. Мы тоже немедленно пустили в ход автоматы. Полоснули длинными очередями по кустарпику и резко повернули назад. Отстреливаясь, едва унесли ноги. В горах так бывает. Неожиданность тебя подкарауливает из-за каждого поворота.

В тот день мы все же попали на Маковицу. Впрочем, увидеть многого не удалось: близился вечер.

Через несколько дней корпус уже полностью очистил Маковицу. На ней закрепился 4-й полк 2-й гвардейской воздушнодесантной дивизии. Наблюдательный пункт командира дивизии обосновался на самой вершине. Оттуда я и решил осмотреть местность. Сопровождал меня майор Фельдман. Шли пешком через Яремче. Едва вышли на окраину, Фельдман воскликнул:

— Смотрите! Что за чертовщина?

Справа, со склонов хребта, двигались густые цепи хортистов. В тот же миг в воздухе запели пули. Мы бросились к штабу 8-й дивизии. Он разместился на окраине Яремче. Здесь спокойно и деловито распоряжался комдив Угрюмов. Автоматчики, комендантский взвод, штабные офицеры, — словом, все, кто мог держать в руках оружие, заняли оборону.

В воздухе натужно заныли моторы самолетов, стремительно понеслись к земле черные капли бомб. Авиация врага поддерживала контратаку.

На ходу стреляя из автоматов, хортисты приближались к нашим окопам. Мы молчали, подпуская их поближе. Но вот последовала отрывистая команда, и застрекотали автоматы, в гущу атакующих полетели лимонки. Мы бросали гранаты, в упор расстреливали стремительно вырастающие в размерах и бегущие на нас фигуры. Хортисты падали, появлялись новые... тоже падали...

Когда волна атакующих откатилась, я осмотрелся, поискал глазами майора Фельдмана.

Он был ранен и сидел неподалеку от нас. Вместе с ординарцем подползли к нему и оказали первую помощь. Через несколько минут Фельдман потерял сознание. Его немедленно отправили в медсанбат.

Лишь на НП дивизии, на вершине Маковицы, мне стал понятен смысл вражеской контратаки. Хортисты хотели перерезать единственную дорогу, по которой снабжались все части корпуса, задержать наши резервы. А дорога эта и проходила через Яремче. Но мало ли чего им захотелось!

...Хортисты бежали. С вершины Маковицы было видно, что все село Микуличин забито техникой. На мосту через Прут — пробка. Около реки — возня, суматоха. Командир 4-го стрелкового полка полковник И. Н. Дружинин вызвал командиров поддерживающих его артиллерийских дивизионов — Паниоти и Шаломова.

— Сколько нужно снарядов, чтобы уничтожить мост? — спросил он.

— С десяток, — ответил Паниоти. — Но мост не моя цель.

— Да нет, — возразил Шаломов. — Пять стодвадцатидвухмиллиметровых, пожалуй, хватит. Мост-то у них, верно, заминирован.

— Действуйте, — отдал приказ Дружинин.

Шаломов по телефону подал команду. Из-за обратных скатов высоты ударила гаубица... Недолет. Командир внес поправку. Перелет... Третий снаряд ударил рядом с мостом. А следующий попал почти в мост, и тут же над ним взметнулся огромный столб огня и дыма. Как и предполагал артиллерист, мост был заминирован и взлетел на воздух от детонации. У противника началась паника. Мы хорошо видели, как солдаты бросались в реку, спеша переправиться на ту сторону.

В этот же день наши части заняли Микуличин, а к вечеру подошли к Ворохте. Здесь, у Ворохты, произошел любопытный случай.

Брать ее должен был батальон, которым командовал капитан Киричок. Противник буквально засыпал наши позиции снарядами и минами. Огонь был настолько плотен, что не давал подняться. А нашим артиллеристам никак не удавалось уничтожить батареи врага. Позиции, которые они занимали, были почти неуязвимы для нашего артогня.

Командир дивизии полковник В. Е. Васильев нервничал: срывалась атака. Он позвонил Киричку.

— Ну вы хоть меры какие-нибудь принимаете по подавлению батарей?

— Так точно, — последовал ответ. — Послал командира седьмой роты лейтенанта Чемиса с группой добровольцев.

— Сколько с ним?

— Сам — седьмой.

— Ну что сделают семь человек против двух батарей?!— рассердился полковник Васильев.

...И вдруг артиллерийская батарея противника открыла огонь... по своей же минометной батарее. Да какой точный!

— Что это хортисты, с ума посходили, что ли? По своим бьют, — брови полковника от удивления поползли вверх.

Однако никакого чуда не было. Просто лейтенант Чемис вместе с сержантом Ефремовым и другими бойцами из отважной семерки пробрались в тыл вражеской батареи и забросали орудийные расчеты гранатами. А поскольку орудия достались смельчакам целехонькими, они повернули стволы в обратную сторону и угостили «по-соседски» вражеских минометчиков. К 11 часам утра батальон взял Ворохту.

В архиве сохранились данные о потерях противника в полосе наступления 18-й армии. С 23 июля по 10 августа было убито и ранено свыше 11 500 солдат и офицеров; уничтожено: 52 танка и самоходных орудия, 96 орудий разного калибра, 458 пулеметов; захвачено: пленных свыше 10 000, 335 орудий разного калибра, 54 танка и самоходных орудия, 5278 винтовок и автоматов.

Таким образом, за десять дней боев наш корпус, действуя в составе 18-й армии, прорвал оборону противника на подступах к Яблоновскому перевалу, нанес тяжелое поражение 18-й и 25-й дивизиям противника, преодолел два хребта, овладел двадцатью шестью населенными пунктами. Это позволило нам в дальнейшем начать наступление с более выгодных позиций и взламывать уже не предпольные оборонительные рубежи, а главную полосу обороны противника в горах.

Но прежде чем говорить о том, как развертывались события в дальнейшем, мне хочется рассказать об одном эпизоде, который произвел на меня большое впечатление и потому на всю жизнь запомнился.

За Ворохтой одна из наших частей заняла небольшую деревушку. Каково же было удивление бойцов, когда они увидели над самым высоким в деревне домом гордо развевающийся на ветру красный флаг.

Кто водрузил его?

Вскоре отыскался пожилой вислоусый гуцул.

— Цэ я, — сказал он. — Я повисыв. А що?

— Где же ты отыскал его, дед?

— А цэ... по-вашему, по-российски сказать, из сильради. Ото ж колы тут Совецька влада попэрше була, циею скатьоркою стал у сильради покрывалы. А потим нимци прыишлы, та ции... бандеры. А им, злыдням, червоный колер дуже нэ подобается. Ну я и заховав. А зараз, бачитэ, сгодылась. Так що добро пожалуваты наший ридний Совоцькой влади. Ласково просымо, Панове и товарыгцы! — Гуцул низко поклонился, а когда выпрямился, в глубоких впадинах его глаз сверкнули слезы радости.

Недолго была здесь Советская власть. Недолго. Но, видно, успела оставить след в сердце старого гуцула, покорить ого душу. Такая уж у нее, у Советской власти, сила!

В середине августа корпус по приказу командующего фронтом встал в оборону. К этому времени мы занимали очень широкий фронт и практически уже не могли наступать. Для этого у нас не хватало пи сил, ни материально-технических средств. Кроме того, необходимо было подтянуть тылы, произвести перегруппировку. Мы стояли непосредственно перед главными хребтами Карпат и понимали, что с ходу их не перемахнешь.

Наступила короткая передышка, однако отдыха, как такового, не было. Части напряженно готовились к предстоящим боям.

Командиры и политработники, партийные и комсомольские организации сосредоточили все свое внимание на правильной расстановке коммунистов и комсомольцев по подразделениям. Политотделы организовали широкий обмен опытом воинов всех специальностей, позаботились о том, чтобы необстрелянные солдаты быстро и успешно изучили бесценпый боевой опыт, накопленный бывалыми воинами в горах.

Необходимо было покончить с шапкозакидательскими настроениями некоторой части солдат и офицеров, которые под влиянием наших успехов на фронтах полагали, что стоит чуточку поднажать — и враг капитулирует.

Политотдел армии потребовал еще более усилить работу по подготовке подразделений к предстоящим боям в горах. Мы бросили на выполнение этой задачи все наши силы и средства. Сотни пропагандистов и агитаторов работали среди бойцов и командиров. Они разъясняли необходимость напряженной учебы, которая должна обеспечить успех боевых действий в горах, причем успех, малой кровью. На живых примерах мы убеждали людей в необходимости тщательной подготовки любой малой или большой операции.

Это была очень трудная, напряженная, но благодарная работа. И я до сих пор с уважением вспоминаю штаб армии, наших командиров, работников поарма, которые поставили во главу угла на тот период главный участок деятельности: учить воевать в горах. Наши командиры и политработники несли людям в те напряженные дни простые и мудрые истины, о которых так писала армейская газета: «Не зазнаваться. Враг истекает кровью, но он еще силен и опасен. Настойчиво овладевай искусством побеждать, умей вести бой в горах. И не просто побеждать, но одолевать, разить врага, оставаясь сам в живых. Тот, кто без толку подставляет свою голову под пулю, — не герой, а глупец. Такой лихач достоин осуждения. Истинное геройство состоит в том, чтобы победить врага... А для этого надо учиться овладевать солдатским мастерством, не зазнаваться, по крупицам накапливать опыт войны в горах».

Надо прямо сказать, кое-кто из политработников и строевых офицеров сомневался в целесообразности этой работы. У таких людей возникало опасение: не приведет ли все это к тому, что солдаты станут слишком осторожными, больше будут заботиться о собственной безопасности. Время, однако, доказало всю беспочвенность такого рода опасений. Наш солдат — умница, он все понял правильно. Там, где требовали обстоятельства, воины, не задумываясь, жертвовали своей жизнью. В то же время мы почти полностью ликвидировали случаи бесцельной бравады. Факты, когда выяснялось, что солдат не владеет элементарными приёмами боевых действий в горных условиях, рассматривали как чрезвычайное происшествие и быстро принимали меры по их устранению.

Политработники корпуса и дивизий дневали и ночевали в батальонах, ротах. Даже заместителя начальника политотдела 8-й стрелковой дивизии Г. С. Любимова редко можно было застать в штабе. Понял человек, что не с бумагами, а с людьми надо работать. Нередко приходилось теперь встречаться с ним в солдатских блиндажах. Часто видели там и начальника политотдела Паршина.

Как-то застал я С. И. Паршина беседующим с парторгом одной из рот. Речь шла о молодом солдате Костюкове. Пришла к бойцу горькая весть. Была у человека семья, дом. А теперь нет ничего. Жену, дочь, стариков одной бомбой накрыло. От дома и трубы не осталось. Не узнать стало Костюкова — почернел лицом, часами сидит и смотрит в одну точку. Прямо-таки шоковое у солдата состояние. Парторг руками разводит: «Что делать, ума гте приложу».

— Пусть кто-нибудь из бойцов пригласит Костюкова после войны жить в свои родные края, — посоветовал парторгу Паршин.

Через несколько дней я спросил у Паршина об этом солдате.

— А что, — ответил начподив. — Отходит солдат душой. Его же там в роте каждый к себе тянет. Слышал я, как Скребцов, он родом из-под Пятигорска, толкует ему: «Вася, говорит, друг, после войны — только ко мне. Курорт, горный воздух, охота...»

Теплое товарищеское участие помогло солдату в тяжелую минуту, облегчило горе. Не знаю, отправился ли он после войны к боевым друзьям или потянуло в родные места... Но воевал Костюков отменно. Крепко посчитался с врагом за все!

Большая партийно-политическая работа проводилась среди бойцов в те дни. Семинары с замполитами, парторгами, комсомольскими работниками, совещания агитаторов, митинги, политзанятия, беседы.

Помню, сидим мы с моим заместителем Григорием Андреевичем Бойченко в штабе, составляем политдонесение. Пишем: «Семинаров проведено столько-то, митингов столько-то...» Бойченко улыбается:

— Давай тогда, — говорит, — напишем и о том, как инспектор политотдела корпуса Воронович «лошадником» стал, агитатор майор Никитин—«жестянщиком», а Рокутов — специалистом по изготовлению горновьючного имущества.

Шутка шуткой, а горы загадали нам такие загадки, которые не приходилось отгадывать ни на Орловско-Курской дуге, ни на Днепре. Как, например, затащить на крутую сопку орудие, доставить туда снаряды, мины, горячую пищу? Как вынести раненых?

Вот и приходилось политработникам вместе с офицерами штаба и тыла заниматься подчас самыми неожиданными делами. Ничего, справились. Сами учились и других учили.

Конкретности партийно-политической работы нас учили Военный совет и политотдел 18-й армии. Вот характерная телеграмма политотдела 18-й армии начальникам политорганов:

«Части нашей армии вступили в Карпаты. Войскам предстоит перейти через горный хребет. В этих условиях горновьючный транспорт будет играть решающую роль в деле питания войск.

Перед политорганами встает очень ответственная задача: помочь командованию частей и соединений перевести боевую материальную часть и транспорт на конную тягу, на вьюки.

Конь в горах — это наш золотой фонд, это главное оружие бойца. Вез крепкого, сильного коня нельзя успешно решить боевые задачи в горах.

Конь в Карпатах — залог наших успехов в разгроме немецко-венгерских захватчиков. Лозунг «Конь — нага боевой друг» коммунисты и комсомольцы должны сделать достоянием всего личного состава.

Надо в ближайшие дни во всех конных подразделениях провести открытые партийные и комсомольские собрания с вопросом «Задачи коммунистов, комсомольцев в деле сохранения и сбережения коня».

Добиться, чтобы комсомольцы взяли шефство над конем.

С помощью опытных командиров-конников провести во всех конных подразделениях беседы на тему: «Как беречь и сохранять коня, правила ухода за конем». Широко использовать для этой работы персонал ветеринарных учреждений».

Направление этой телеграммы в войска не случайно.

Когда мы подошли к Карпатам, в корпусе не было пи одной лошади. А первые же бои показали, что здесь без лошадей воевать очень трудно. Машины безнадежно застревали в осыпях, срывались с узких дорог в пропасти. В горно-лесистой местности они могут идти только по хорошей дороге, а дороги разрушены. Вертолетов у пас в то время не было. Как доставить на сопку боеприпасы? На собственном горбу да на коне. А лошадка должна быть подкована, а при ней — опытный коновод. Только так! Да еще нужно вьючное снаряжение.

У хортистов было много хорошо обученных лошадей. Этим мы и воспользовались. В каждом бою вместе с пленными брали и лошадей. Солдаты их называли «венгерками». Словом, «олошадились» мы в основном за счет противника.

Конь, взятый в бою, считался почетным трофеем. Теперь, перед решающими боями, мы заранее подбирали в подразделениях наиболее выносливых и спокойных лошадей, перековывали их на подковы с горными шипами.

Если о Вороновиче (он хоть и кубанский казак, но в лошадях вначале не очень-то смыслил) через месяц говорили, что он-де «собаку съел в этом деле», то Рокутова окрестили «маститым горновьючником». Когда его «бросили» на помощь тыловикам, он первым делом перечитал всю специальную литературу по этому вопросу, какая нашлась в штабе. А потом целыми днями не появлялся в политотделе, отыскивая среди солдат умельцев, испытывая самодельные вьюки на крутых склонах.

За месяц у нас своими силами было изготовлено 70 процентов необходимого горного снаряжения и имущества: вьюки упрощенной конструкции, вьюки для перевозки мин, носилки, волокуши, шины для обуви, тормоза для орудий и автотранспорта, малые переносные кухни, термосы.

На кухнях и термосах «сидел» Никитин. Он (вместе с хозяйственниками, конечно) решал проблему доставки пищи от батальонных кухонь до рот. Кухню на сопку не поднимешь. Вначале носили борщ и кашу в ведрах. Но пища быстро остывала, расплескивалась. Да к тому же и неудобно взбираться с ведром в руках. Споткнулся солдат — и целый взвод может остаться голодным. Тогда свои кузнецы и жестянщики сделали термосы, которые можно было вьючить на лошадей или переносить за плечами.

Очень трудно выносить раненых с гор по бездорожью. На носилках нельзя: неудобно, да и поскользнуться солдат может. Я не помню, кто первым предложил волокушу. Верно, кто-то из бойцов. Майор Шапошников всячески пропагандировал волокушу. Как-то приехали мы с ним в санроту. Майор спрашивает у военврача:

— Всех раненых доставили с поля боя?

— Да нет, — отвечает тот, — с десяток еще вон па той высоте. Ума не приложим, как их оттуда снять. Крутая больно.

Шапошников нагнулся к раненому бойцу:

— Как вас вынесли?

— На горбу, товарищ майор.

Шапошников — к другому:

— А вас-?

— На волокуше.

— Расспросите у него, как делается волокуша, — предложил Шапошников военврачу, — и немедленно вывозите с высоты раненых.

А делалась она просто. Лошадь впрягали в две тонкие пружинистые жерди. Поверх жердей привязывалась плащ-палатка, на нее клали раненого. На крутом спуске жерди пружинили, и раненый всегда оставался в горизонтальном положении, как в люльке.

Политработники помогали командирам обучать бойцов (в особенности молодое пополнение) передвигаться в горах. Это тоже целая наука. Опытный солдат по вершине хребта не пойдет. Он будет держаться склона. И в узкое ущелье, в промоину, такой солдат сломя голову не полезет — можно напороться на засаду или на мины. Он знает также, как обмундирование подогнать, чтоб по скалам лазить было удобно, как костер развести, чтобы дыма не было видно, шалаш построить. Словом, многое такое умеет, о чем до Карпат и понятия не имел.

Опыт, опыт... Он нам достался не просто так. За него мы в начале войны в горах платили кровью, жизнью людей. И было бы преступлением вовремя не передать его тем, кто еще не поизносил сапог на крутых каменистых склонах гор.

Активно пропагандировать опыт войны в горах нам помогали армейская и дивизионные газеты. Они ввели постоянную рубрику: «Умей воевать в горно-лесистой местности». Номера газет с этой рубрикой передавались из рук в руки, зачитывались до дыр. Популярностью пользовались также брошюры и памятки: «Действуй в горах сноровисто», «Обязанности выоковожатого», «Служба санитара в горах» и другие. Их присылал нам политотдел армии, а некоторые брошюры мы издавали даже сами.

Появилась тяга солдат к литературе о Карпатах. До сих пор я храню в своем письменном столе брошюры Якубовича, Биязи, Ковпака. Они прошли через сотни солдатских рук и вместе с нами перевалили Карпаты.

Опыт боевых действий в горных условиях Кавказа, Средней Азии, Балкан — все пригодилось. На политзанятиях и в беседах с солдатами подробно разбирали даже переход войск Суворова через Швейцарские Альпы в 1799 году. Солдатам очень нравилось обращение великого русского полководца перед штурмом Сен-Готарда: «Братцы! Чудо-богатыри, перемахнем пригорочек!»

В общем, готовились на совесть!

Во вторых эшелонах шла напряженная боевая подготовка. В ходе занятий отрабатывались действия подразделений в горах, воспитывалась инициатива у солдат и командиров. Мне запомнилось одно такое занятие в 138-й стрелковой дивизии. Наступающий взвод должно было поддерживать огнем прямой наводки артиллерийское орудие. Расчету предстояло поднять на высоту 76-миллиметровую пушку. Признаться, я не представлял, как они это сделают. Склон горы очень крут, весь порос лесом, из кустарника выглядывали бурые скальные выступы.

Но командир, проводивший занятия, держался довольно бодро. Он бойко поставил задачу расчету орудия и взводу автоматчиков, нарисовал тактический фон: вот тут собьем охранение, во столько-то пройдем по этому серпантину, здесь ударим во фланг. На словах получилось гладко. А как на деле?..

...По времени нужно начинать атаку, а пушка продвинулась всего лишь на сотню метров от подножия.

В конце концов командир махнул рукой «на тактическую обстановку» и занялся только орудием. Как говорят, не до жиру, быть бы живу. Пять часов восемнадцать человек тащили пушку на вершину. Пять часов! Занятия окончились только к обеду. Подводя итоги, детально разобрались в ошибках, выслушали мнение бойцов.

— Лямочки надо бы подлиннее, — предлагали солдаты, — сподручнее пушку закатывать.

— Каждому свои обязанности надо твердо знать...

— Сержанту заранее выбирать маршрут...

Неплохую мысль подсказал и командир орудия:

— Пусть два солдата, — предложил он, — двигаются метрах в пятнадцати впереди орудия. Дать им пару топоров, лом, чтобы очищали дорогу.

Занятия, подобные этому, проходили во всех частях. Никто не жалел пота, пролитого на тренировке потом, при штурме горы Ходра.

В подготовке к предстоящим боям повседневную помощь нам оказывали работники штаба и политотдела армии. Они направляли всю нашу деятельность, помогали устранять недостатки. Часто в наших дивизиях и полках были товарищи Озеров, Соловейкин, Гречкосий, Колонии, Марфин, Пахомов, Кулик, Копенкпн и многие другие товарищи, они помогали нам непосредственно готовить батальоны и роты к штурму Карпат.

Солдаты встречали работников армии как своих старых друзей, рассказывали о своих успехах, делились сокровенными думами, буквально засыпали вопросами «на злобу дня».

В разгар боевой учебы приехал полковник Брежнев. Начпоарм привез хорошую весть: на днях в корпус прибудут пятьдесят коммунистов из госпиталей.

— Это опытнейшие воины, люди крепкой закалки, — говорил Л. И. Брежнев, — из них толковые парторги получатся. Подумайте, кого куда направить.

Дорога из Коломыи па Делятин и далее на Ворохту, Керешмезе (Ясино), Рахов и в венгерскую долину Тиссы шла по ущелью до Яблоповского перевала по реке Прут; за перевалом по реке Тисса. Делятин и курортное местечко Яремче были сильно разбиты. Гора Маковица господствовала над всей этой местностью.

В тот день мы побывали с начпоармом на горе Маковица.

Дул сильный, но теплый ветер, над Яблоновским перевалом громоздились тучи.

— Вот он главный хребет — рукой подать, — сказал Леонид Ильич. — Яблоновский, долина Тиссы... А там и Чехословакия! А ведь ждут нас чехи, ой как ждут. Ну ничего, теперь уже недолго осталось. — Он помолчал с минуту. — Я часто думаю, на что рассчитывал Гитлер, нападая на Советский Союз? Учит, учит их, авантюристов, история и все никак не научит. Ну разве можно сломить наш народ? Вот посмотрите, — он показал глазами на пожилого бойца, с лицом, изрезанным морщинами. — Сколько ему? Около пятидесяти? А небось молодым в бою не уступит.

Пожилой боец, заметив, что на него обратили внимание, представился.

— Пулеметчик рядовой Паршин.

— Федор Ивапович Паршин воевал в этих местах в годы первой мировой войны, — доложил стоявший рядом комбат.

— Вот как? — заинтересовался Леонид Ильич.

— Так точно, товарищ полковник, довелось. По первому году я тогда служил. Вот эту Маковку наш полк брал. А потом оборону здесь держали. Второй раз я в Карпатах, это верно.

Паршин привел нас к старому, уже заросшему кустарником и травой окопу. Его можно угадать лишь по очертаниям.

— Вот здесь была позиция нашего взвода. А это, — он показал па заросший кустарником бугорок, — блиндаж командира роты...

Мы спустились за обратные скаты высоты и слушали неторопливый рассказ старого солдата. Слушали молча, сдерживая внутреннее волнение. Федор Иванович поведал нам о тех, кто отличился в те далекие годы, кто сложил голову.

— Тогда германцам-то мы зубы крепко поломали, — в глазах Паршина мелькнул молодой блеск. — А сейчас и головы не уберегут. Нет, не уберегут!

— Спасибо за службу, отец! — сказал начпоарм, крепко пожимая на прощание узловатую, натруженную руку пулеметчика.

Простившись со старым солдатом, мы долго молчали, находясь под впечатлением услышанного. А потом Л. И. Брежнев обернулся к нам:

— Вы обратили внимание, как блестели глаза у солдат, когда они слушали Паршина? Вот вам еще одна форма политработы. Я уверен, не один лишь Паршин в корпусе ветеран и герой Карпат. Отыщутся и еще, если поискать. Пусть эти старые боевые солдаты пройдут по ротам, побеседуют с молодежью. Да не обойдите их наградами. Все они, как правило, отменные бойцы.

Позднее Паршин не раз выступал перед молодыми солдатами. А вскоре отыскался и еще один ветеран — кавалер Георгиевского креста Иван Григорьевич Ануко. Двадцать девять лет назад он воевал в Карпатах в составе конноартиллерийской батареи. Наша армейская газета рассказала о нем в одном из своих номеров. На эту корреспонденцию откликнулись многие ветераны, в том числе Иван Абрамович Щерба. Ветераны делали большое дело, воскрешая перед бойцами лучшие традиции русской армии. Их рассказы заставляли молодых солдат острее чувствовать и глубже понимать ту большую дружбу, которая испокон веков связывала нас со славянскими народами, с нашими друзьями — чехами, словаками и поляками.

Готовясь к предстоящим наступательным боям, мы вместе с тем заботились о том, чтобы обеспечить себе и крепкий тыл. А надо сказать, что военно-политическая обстановка в Западной Украине была своеобразной. Здесь осталось враждебно настроенное католическое духовенство, связанное с Ватиканом, в деревнях была сильна кулацкая прослойка. Эти враждебные элементы в период стремительного наступления Советской Армии ушли в подполье и оттуда стремились противодействовать Советской власти. Они и являлись тохг социальной базой, на которую опирались бандеровско-оуновские банды. Отступая, гитлеровцы оставляли в тылу наших войск эти законспирированные, хорошо подготовленные националистические банды для шпионажа, террористических актов, диверсий и срыва мероприятий советских органов.

Надо было вовлечь трудящихся в активное советское строительство. Командиры и политработники вели широкую политико-воспитательную работу среди местного населения. И, надо сказать, работа эта давала добрые плоды. Простые люди, избавившись от угнетателей, помогали нам обезвреживать фашистских прихвостней. Местным жителям разъяснялось постановление Военного совета 4-го Украинского фронта о наведении воинского порядка в прифронтовой полосе. Оно было отпечатано на русском, украинском и польском языках. В постановлении говорилось:

«...В целях защиты интересов и безопасности гражданского населения, борьбы со шпионами, диверсантами и нарушителями воинского порядка в прифронтовой полосе Военный совет фронта постановляет:

1. Обязать всех гражданских лиц, не имеющих специального разрешения советских органов на ношение оружия, в трехдневный срок сдать органам милиции и военным комендантам все огнестрельное и холодное оружие и взрывчатые вещества.

2. Запретить проживание в населенных пунктах лицам, не принадлежащим к постоянному местному населению, за исключением имеющих письменное разрешение райисполкома или начальника милиции.

Всех граждан, обманутых немцами и скрывающихся в лесах, обязать вернуться в свои села и заняться мирным трудом.

3. Запретить местным жителям пускать на ночлег каких бы то ни было посторонних лиц, в том числе военнослужащих, без разрешения гражданских властей или военного коменданта.

4. Для охраны сельских населенных пунктов в ночное время выделить дежурных из местных граждан, вменив им в обязанность задерживать подозрительных лиц и не допускать в населенные пункты чужих людей.

5. Повести решительную борьбу с распространителями ложных и провокационных слухов. Хранение и переписку вражеских листовок, газет, журналов и прочей антисоветской литературы рассматривать как пособничество врагу в военное время.

Вражеских шептунов-провокаторов, восхваляющих немецко-фашистскую армию и ее грабительские порядки на оккупированной территории, немедленно задерживать и передавать следственным органам для предания суду военного трибунала».

Привожу этот документ почти полностью для того, чтобы показать, насколько сложной была обстановка в нашем тылу в предгорьях Карпат. К тому же это постановление начисто отметает ложные измышления некоторых западных историков, воспоминания недобитых фашистских генералов, клевещущих на Красную Армию.

Местные жители с удовлетворением приняли это постановление Военного совета фронта, активно помогали проводить его в жизнь. Но все же хлопот было немало. В полосе наступления корпуса, в глухих непроходимых лесах, в ущельях, да и в некоторых населенных пунктах, таких, например, как Космач, Зажече, скрывались, бандеровцы. Они нападали на отдельные машины и повозки, доставлявшие продовольствие и боеприпасы к линии фронта, подкарауливали и зверски убивали наших военнослужащих. Много страданий принесли украинские буржуазные националисты разных оттенков местному населению. Бандиты забирали у гуцулов последнее продовольствие, расправлялись с теми, кто помогал Красной Армии.

Однажды позвонил мне из политотдела 2-й дивизии Михаил Трофимович Полтавец:

— Никита Степанович, помните того старого гуцула, что у сельсовета красный флаг вывесил?

— Еще бы! — отвечаю. — Буду у вас, обязательно в гости к нему заеду. А что?

— Его уже нет в живых. Вчера вечером бандеровцы убили.

Я едва трубку из рук пе выронил. Звери! Расправились со стариком.

— Поймали убийц?

— Нет пока. Ищем.

Командование корпуса разрабатывало новые и новые мероприятия, направленные на ликвидацию бандеровско оуновских банд. Мы учли, что сложность борьбы с бандеровцами состояла в том, что они ловко маскировались, скрывались в лесах, переодевались в советскую военную форму, орудовали скрытно, нападали внезапно, из-за угла.

Командир корпуса, начальник штаба, работники политотдела — все мы не раз собирались, думали, что предпринять, как помочь местному населению. Среди местных жителей было много мужчин, в том числе и молодых. Банды, приходя в деревню, порой под страхом смерти «мобилизовывали» молодежь, пополняли свои ряды. Что делать? Местные жители сами нашли выход: просили призвать их в армию. А что? Это дело, решили мы, надо призвать в армию тех, кто подходит по возрасту.

Свои соображения доложили Военному совету армии. Было принято решение: все мужское население, способное держать в руках оружие и воевать, призвать в ряды Советской Армии. Этим важным и сложным делом на местах занимались командиры и политработники частей корпуса. За сравнительно короткий срок на сборный пункт прибыло несколько тысяч молодых мужчин.

Были ли среди них враждебные нам люди? Да, были. Вскоре мы убедились в этом. Однажды к подполковнику Бульбе, начальнику особого отдела корпуса, пришел невысокий молодой гуцул. Подполковник вел большую работу с призывниками, и его знали многие. Парнишка очень волновался, говорил полушепотом, путал русские слова с украинскими:

— Я их сразу спизнав. Тыждень тому воны у нашему сели булы з бандою, грабылы...

Выяснилось, что ночью к нам в лагерь с группой призывников прибыли два бандита. Это был первый сигнал.

Александр Михайлович Бульба установил за подозрительными наблюдение. Вскоре выявили еще одного, главаря. По-видимому, их специально присылали в лагерь, чтобы вести среди призывников подрывную работу, держать их в страхе.

Разоблаченных бандитов судили, и там же, па сборном пункте, приговор привели в исполнение. В основном же к нам пришли люди хорошие, они горели желанием сражаться с оружием в руках в рядах Красной Армии.

Решительные меры против бандитов сыграли важную роль. Призывники воспрянули духом: повеселели, стали старательнее обучаться военному делу, интересовались жизнью страны, положением на фронтах.

Вскоре призывников обмундировали: дали им новые шинели, плащ-накидки, сапоги. Они почувствовали себя полноправными в нашей солдатской семье, поняли, что им доверяют, о них заботятся. А заботились о них действительно по-отечески.

Командование и политотделы корпуса и дивизий выделили для работы с призывниками лучших политработников, коммунистов, комсомольцев, которые могли не только в нужную минуту скомандовать «Вперед!», но и найти ласковое слово, поддержать морально, многому научить.

В боях за Кошице мы стали постепенно вооружать и вводить в бой пополнение. Почти все призванные дрались самоотверженно и мужественно.

Я упомянул чехословацкий город Кошице. В то время он еще ждал своих освободителей. А мы стояли в Карпатах, перед Яблоновским перевалом, в ожидании приказа о наступлении. И как же были разочарованы, когда узнали, что в директиве командующего фронтом по подготовке к предстоящему наступлению нашему корпусу отводится второстепенная роль. Мы должны, обороняя рубеж Пасечна, Яремче, Березув, Шешоры, Вижница, Бергамет, Красноильск протяженностью по фронту 110 км, сковывать силы противника.

Особенно огорчился командир корпуса. Гастюювич рвался в бой, ему хотелось более активно влиять на ход общей операции фронта (к тому времени корпус был выведен из состава 18-й армии и подчинен непосредственно фронту). Антон Иосифович буквально жил идеей наступления.

А наступать было не так-то просто. Противник имел здесь 33 тыс. человек, 452 орудия и миномета и 1170 пулеметов, в пашем корпусе — только 23 200 человек, 495 орудий (включая орудия ПТО), 920 пулеметов. Я уже не говорю о местности, по которой пришлось бы идти. Мощная гряда горных хребтов, сплошь поросших лесом, кручи...

Каждый вечер после ужина мы останавливались у комкоровского блиндажа и смотрели на горы. Не любовались ими, пет. (Хотя они были несказанно хороши в эти вечерние часы.) Мы уже знали па опыте, как коварны горы. Из-за каждой скалы с высоты следили за нами настороженные глаза врага, из-за каждого выступа мог обрушиться свинцовый ливень. Противник создал здесь глубоко эшелонированную оборону. Как ее преодолеть — вот что нас волновало.

Вот и сейчас Гастилович вздохнул, досадливо махнул рукой: дескать, что там смотреть, и пригласил меня и начальника штаба в блиндаж.

— Соседи, — сказал он, — уже реально готовятся к наступательным операциям. Оии пойдут вперед, а мы будем торчать тут, хотя можем сделать гораздо больше!

Антон Иосифович склонился над картой, отметил участок, который предложено было нам оборонять, потом сжал пальцы в кулак и продвинул его вперед:

— Вот так!.. Соберем группировку иа узком участке и ударим.

Мы посмотрели на карту. Главным направлением на участке корпуса был узкий проход через Яблоновский перевал на Керешмезе, Рахов, где параллельно друг другу шли в сторону Сигета и Мукачево железная и шоссейная дороги.

— Здесь и надо нанести главный, решающий удар, стянув основные силы корпуса, — говорил Гастилович.— Здесь главный узел обороны противника. Разрубим его — все посыплется.

Антон Иосифович при постановке боевых задач дивизиям предусмотрел такое направление движения, чтобы фронт корпуса все время сужался, нацеливая соединения на решение главной задачи: пробить брешь через Яблоновский перевал.

В душе я полностью поддерживал идею командира. Она понравилась мне смелостью и новизной замысла. Кроме того, нельзя оставаться на зиму в Карпатах. Подвоз боеприпасов, продовольствия по зимним горным дорогам необычайно тяжел. Здесь можно застрять основательно.

Через несколько дней, закончив планирование операции, Гастилович сказал мне:

— Поскольку ты, Никита Степанович, двумя руками за наступление — поехали к командующему. Доложим ему наше решение, вместе будем его отстаивать.

В штабе фронта по достоинству оцепили замысел комкора. Наступление наметили на 14 сентября. Однако началось оно на три дня раньше.

8 сентября полковник Угрюмов сообщил, что противник ослабил оборону на участке его дивизии, снял ряд частей. После проверки выяснилось: части эти переброшены севернее, туда, где перешли в наступление две армии нашего фронта — 38-я и 1-я гвардейская. Это встревожило и нас, и командование фронта, ведь основная задача корпуса — сковать силы противника, не дать использовать их на решающих участках. Командующий приказал немедленно начать активные действия.

Ранним сентябрьским утром по всему фронту корпуса загремела артиллерия. На позициях противника заплясали черные султаны разрывов. Полки пошли вперед. В течение двух дней 8-й стрелковой дивизии удалось продвинуться на 8—12 км и освободить населенные пункты Яремче, Кут Долинный и Петровец. Дальше темп наступления замедлился, дивизия застряла у самых отрогов Яблоновского перевала.

На «Большом командирском совете» (так мы в шутку назвали совещание, которое Гастилович созвал к исходу 14 сентября) попытались разобраться, почему дивизия продвигается медленно.

Одна из главных причин, как выяснилось, — отставание артиллерии. Враг, отступая, разрушал все мосты, взрывал или минировал дороги и теснины. Пехота с трудом, но все же преодолевала препятствия, а вот артиллеристы задерживались. Решили дополнительно выделить людей в саперные подразделения для восстановления дорог и мостов. Кроме того, Антон Иосифович несколько изменил направление наступления дивизии. Он всеми силами старался сузить фронт, понимая, что только так можно добиться успеха. Начав наступление на 110-километровом фронте, корпус через пять дней сократил фронт почти вдвое. Но и такой участок был слишком широк для нас.

После совещания Гастилович спросил у полковника Угрюмова, как долго он думает брать главный перевал?

— Завтра утром доложу, что мы на перевале.

— Не кажи гоп... Так, кажется, говорят на Украине? — в раздумье произнес Антон Иосифович.

Комкор оказался прав. Телефонного звонка пришлось ждать долго. Пять дней шли бои за Ходру и ее отроги. Противник здесь сопротивлялся особенно упорно. Гора прикрывала последние подступы к Яблоновскому перевалу.

На шестой день вместе с генералом Гастиловичем мы выехали в дивизию.

— Напролом лезете, в лоб, без артиллерии — вот и топчетесь на месте, — сказал Гастилович, разобравшись в обстановке.

— А что толку в артиллерии? Она внизу, — оправдывался комдив. — Снизу противника не собьешь.

— А кто сказал, что надо сбивать снизу?! Соседняя высота в ваших руках. Ее вершина почти на одном уровне с Ходрой. Поднимите туда ночью два артдивизиона — бейте прямой наводкой.

— Отбивную из фашистов сделаете, — добавил я. — Ставьте пушки на высоту Мунчелык да скажите спасибо майору Ходыреву за то, что позаботился и взял эту горушку.

Несколькими днями раньше умелым обходным маневром батальон старого моего знакомого майора Ходырева захватил Мунчелык. Мне пришлось быть свидетелем шутливого разговора между двумя боевыми комбатами — Бариновым и Ходыревым. (Тогда Мунчелык был еще в руках у противника.)

— И что ты этой высотки стесняешься? — иронически заметил Баринов. — Там же всего один немец сидит, да и тот насмерть перепуганный.

— Знаю, — невозмутимо отвечал Ходырев. — Я же его, фрица, от самого Курска гоню без продыха. Пусть отдохнет.

Разговор этот состоялся вечером. Хитрец Ходырев и словом не обмолвился о том, что к этому времени уже две его роты обошли Мунчелык с тыла. Ночью гора была взята.

— А план операции ты ведь у меня позаимствовал, — шутил утром Баринов. — Я таким манером «Ячмень» перед Маковицей брал.

— Пользоваться передовым опытом никому не возбраняется, — улыбался в ответ Ходырев...

К подъему орудий на Мунчелык готовились засветло. Командир дивизиона майор Шаломов тщательно осмотрел дорогу, все проверил.

— Поднимем, товарищ полковник, — заверил он меня. — Трудно будет, зато овчинка выделки стоит. Я и раньше предлагал туда забраться, — он кивнул на вершину горы, — но мне другие задачи ставили...

Как только стемнело, две машины подцепили пушки и двинулись вверх по горной дороге. Ох и тяжелая же это была дорога. Непрерывно лил дождь. Машины буксовали на глинистых склонах, в каменных россыпях. Вскоре их пришлось оставить, а орудия тащить вручную.

Противник, видимо услышав шум, открыл артиллерийский и минометный огонь. Но, несмотря пи па что, к четырем часам утра оба дивизиона заняли огневые позиции на высоте. Замаскировавшись, расчеты ждали сигнала. В десятом часу, как только рассеялся туман, паши артиллеристы начали обстрел Ходры. Огонь вели прямой наводкой, огонь на уничтожение — точный, разящий. Почти каждый выстрел достигал цели: оборону противника разведали и изучили заранее.

Гору Ходру взяли в тот же день. Теперь путь на Яблоновский перевал был открыт.

И все же решающую роль в захвате этого важного рубежа сыграла 138-я стрелковая дивизия. Вначале, готовя операцию, ей отвели второстепенное направление. Наступала она самостоятельно, в отрыве от основных частей корпуса, на левом фланге. И, надо прямо сказать, на ее успех мы не очень-то рассчитывали. Но комдив полковник Василий Ефимович Васильев в первый же день наступления показал себя умелым организатором боя в горах. Части этой дивизии, прорвав оборону, стремительно погнали противника параллельно основной дороге, по горным тропам. Они наступали в исключительно трудных условиях, как бы вдоль Карпат, по ущелью, и по водоразделам хребтов. Справа и слева отвесные скалы. Соседей нет. Вся надежда только на себя да на непроходимые высокие хребты.

Я прибыл к Васильеву в тот момент, когда дивизия вела бои южнее шоссе Жабье — Ворохта. Полдня провел в передовых ротах, а к вечеру встретился с начподивом полковником Андреем Игнатьевичем Вишняком. Сели ужинать. Но начподив то и дело откладывал ложку, рассказывал о последних боях, о том изумительном героизме, который проявили бойцы. Да и я забывал о еде, слушая взволнованный рассказ Вишняка.

— Нет, вы не поверите, Никита Степанович, просто диву даешься, как дерутся солдаты. Только что вот перед вашим приходом я послал в 650 й полк редактора дивизионной газеты «Красный боец». Там, в первой стрелковой роте, рядовой Алексеев повторил подвиг Матросова!.. А был он такой неприметный с виду парнишка. Я его хорошо знал! Комсорг роты, разведчик.

Вишняк встал из-за стола, зашагал по блиндажу. Видно было, что он волнуется.

— Вчера штурмовали высоту. Невысокая горка, но на ней дзот. Обзор у пулеметчика отличный, каждый камушек на склоне пристрелян. Вот он и поливает. Прижал к земле целую роту. Кто голову поднял — распрощался с жизнью. И тогда пополз Алексеев. Он в лощинке лежал, на отшибе. Сориентировался в обстановке — и пополз. Подобрался на бросок гранаты. Одна граната, вторая. Обе — в цель. А пулемет все бьет. И гранат больше нет. Рота лежит на открытом склоне. Каждый — как на ладони. Ну тогда этот паренек кинулся к дзоту и прикрыл амбразуру... Грудью!..

В голосе Вишняка слышалась и горечь утраты и гордость, что вот такой человек воевал рядом с ним.

...Потом я лежал в темноте с открытыми глазами и думал об Алексееве. Простой советский парнишка. До войны небось голубей гонял. А вот наступила суровая година — и отдал жизнь. Не в бреду, не в фанатичном порыве пошел на пулемет. Сознательно! За Родину, за то, чтобы десятки других живыми вернулись в семьи!

Может быть, он обо всем этом и не думал в тот последний миг. Проявилось то, что впитано с молоком матери, что заложено с детства и воспитывалось школой, комсомолом, всей нашей жизнью. Вылилось в один шаг, в один решающий бросок...

Я вспомнил побледневшее лицо Вишняка, его слова: «Я хорошо знал его». Одного ли Алексеева хорошо знал Вишняк в своей дивизии не по долгу службы, а по призванию политработника?

Мои размышления нарушил телефонный звонок. Я слышал, как стремительно вскочил с постели Вишняк (тоже не спал, значит).

— Хорошо, — ответил невидимому собеседнику начподив. — Сейчас я свяжусь с командиром полка.

А через пять минут Вишняк уже сердито говорил в трубку:

— Нельзя людей оставлять голодными! Сейчас же доставьте пищу во взвод. А хозгруппу пусть возглавит Малашко. Он найдет расположение взвода.

— Вот настырный парень, — добродушно сказал начподив, отходя от телефона.

Оказалось, что один из взводов находился в боевом охранении. Старшина роты, который должен был доставить туда обед и ужин, не нашел взвода. Парторг батальона Петр Малашко, узнав об этом, решил сам отправиться вместе со старшиной. Но командир запретил. Тогда Малашко позвонил начальнику политотдела. «Как же так? Ведь там люди с утра не ели».

Лейтенанта Петра Малашко я знал. В дни, предшествующие наступлению, политотдел корпуса обобщил опыт его работы. У меня сохранился черновик политдонесения. В нем сообщалось, что парторг Малашко на первый план в своей работе ставит заботу о солдате. В батальоне была крепкая парторганизация из восемнадцати коммунистов. Все они опытные фронтовики. На каждого из них Малашко надеялся, как на самого себя. Коммунисты, как, впрочем, и все солдаты батальона, глубоко уважали и ценили своего парторга.

Комбат не раз поручал Малашко обучать молодежь особенностям стрельбы в горах из автомата и пулемета, гранатному бою. Все это непростая наука. Тут нужна особая сноровка.

Обучал Малашко бойцов основательно и в то же время с юмором.

— Наступаешь снизу вверх, — говорил он, хитро щуря глаза, — не бойся перебросить гранату через окоп противника. Она скатится вниз и попадет точно в цель. Прямо фрицу на голову. Атакуешь сверху — не добрасывай. Опять-таки фашисту несдобровать: граната скатится ему под ноги.

Утром я хотел встретиться с Малашко, поговорить с ним, поблагодарить за хорошую службу. Но с рассветом противник неожиданно перешел в контратаку. Части 138-й дивизии сравнительно легко отбили ее. Не давая хортистам опомниться, сами пошли в наступление. К вечеру на плечах врага бойцы ворвались в деревню Яблоница, что, подобно гнезду ласточки, прилепилась у самого перевала.

Здесь у крайней избы я нашел Малашко. Лейтенант беседовал с молодыми солдатами. Еще издали заметил, что лейтенант сидит без сапог, и очень этому удивился. Малашко был дисциплинирован, в самую горячую пору боев даже бриться ухитрялся ежедневно. А тут... Впрочем, едва я подошел поближе, все сразу выяснилось. Парторг объяснял молодым солдатам, как обвернуть ногу газетой, чтобы она не мерзла: в Карпатах начались холода.

— Двенадцатой заповеди учу, — шутя, объяснил мне Малашко. — Держи ноги в тепле, голову на плечах, а противника на мушке. «Побольше бы нам таких боевых парторгов», — подумал я и с удовольствием пожал крепкую мозолистую руку офицера.

В 138-й стрелковой дивизии подобрались знающие и любящие свое дело политработники. Взять хотя бы агитатора 650-го полка майора Шурубу. Его принцип работы с людьми прост и мудр: «Словом и делом!» И еще майор Шуруба постоянно опирался на актив. В созданном им агитколлективе были лучшие люди полка, самые опытные воины. Иной раз, получив очередную сводку, говорил мне тов. Вишняк, он сгоряча сердился на Шурубу: «Почему допускаете текучесть в агитколлективе? То в нем 65 человек, то — 45. В чем дело?»

А дело-то, оказывается, в том, что агитаторы Шурубы — настоящие вожаки: не только словом вдохновляют людей, но и личным примером, в бою — всегда впереди! Вот и происходит сокращение агитколлектива. Но это сокращение, увы, вынужденное.

Именно неустанными заботами майора Шурубы в полку выросли и прославились на весь корпус такие, например, замечательные агитаторы, как Фомин, Авлакумов, Заказдин, Бадаев, Даниловский, Ивскевич, Остапенко, Орлов, Алексеев и многие другие.

Отменно была поставлена в этом полку и библиотечная работа. Казалось бы, о каких библиотеках может идти речь в тяжелых боевых условиях? Однако майор Шуруба с помощью актива добился того, что в полку и в батальонах были созданы библиотечки, в которых воины могли выбрать книгу по вкусу, почитать газеты.

Как правило, агитаторы выступали с короткими волнующими сообщениями, вокруг которых завязывалась беседа. Вот привел агитатор пожилого бойца. «Послушайте, ребята, — говорит агитатор солдатам, — вашего товарища красноармейца Меликсенко. Он из соседней роты». На Меликсенко лица нет: только что получил страшную весть о том, что его единственного сына фашисты угнали на каторгу, хозяйство разграбили.

Меликсенко только и сказал: «Братцы! Мстите фашистской сволочи за моего сына. И я уж тоже постараюсь, не сомневайтесь».

Вот, собственно, и вся беседа. Солдаты посочувствовали товарищу, вспомнили о своих счетах с фашистами. И уж будьте покойны, в предстоящем бою они рассчитаются с гитлеровцами!

И подобных бесед — десятки, сотни. На самые различные темы: и о повышении политической бдительности, и о изучении техники определения расстояния в горах...

Возвращался я из 650-го стрелкового полка и думал: «Толково поставлена партийно-политическая работа. Весь командный и политический состав, все коммунисты и комсомольцы настоящие агитаторы. Поэтому и спаян полк, поэтому и дерется хорошо. Казалось бы, сущий пустяк, безделица — газетами ноги обвертывать, а скольких это избавит от обморожения. Надо бы опыт партполитработы полка довести до всех политработников корпуса.

В штабе корпуса узнал о блестящем обходном маневре, который осуществил комдив 8-й стрелковой полковник Угрюмов. Его дивизия вела ожесточенные бои непосредственно у Яблоновского перевала. Оставив один полк у перевала, Угрюмов двумя полками совершил марш из Татарув в обход высоты. Почувствовав угрозу окружения, противник оттянул часть сил на фланги. 229-й полк ударил с фронта, сбил прикрытие.

В результате этого маневра наши соединения нависли над флангами противника.

Полоса наступления корпуса теперь сузилась настолько, что командующий фронтом генерал-полковник И. Е. Петров принял решение 24 сентября вывести во фронтовой резерв 2-ю гвардейскую воздушнодесантную дивизию. Не скажу, чтобы это нас очень обрадовало. Еще раньше, 12 сентября, в резерв фронта убыла от нас 317-я стрелковая дивизия. Мы испытывали недостаток в силах и средствах. Тем не менее еще через пару дней кровопролитных боев части корпуса уже стояли на Яблоновском перевале.

Перевалив главпый хребет суженным фронтом в десять — двенадцать километров, мы вплотную подошли к основному укрепленному району противника — Керешмезскому. В тактике наших соединений проявились наиболее характерные черты боевых действий в горах: маневр отдельных стрелковых батальонов и рот, обходы, охваты узлов сопротивления, резкое сужение фронта с концентрацией сил на главном, решающем направлении.

Четыре тысячи фашистов навсегда остались лежать на отрогах Яблоновского перевала, многие тысячи сдались в плен.

Кстати о пленных. Солдаты противника начали сдаваться уже за Коломыей. Вначале это были одиночки, а потом (особенно после Микуличина) в плен приходили иногда даже целые подразделения. Унылые колонны пленных тянулись по шоссе Делятин — Ворохта. Массовой сдаче в плен способствовала и большая работа по разложению войск противника, которую активно вели политотделы армии, корпуса и дивизий.

Еще в мае политический отдел армии провел совещание по вопросу «О состоянии работы по разложению войск противника». На совещании член Военного совета С. Е. Колонии и начиоарм Л. И. Брежнев дали подробные указания начальникам политорганов об усилении этой работы.

Огромную помощь нам оказывали и работники поарма товарищи Левин, Полтавцев, Клюев и другие.

Видимо, многие мадьяры читали наши листовки. По всему фронту работали вещательные установки. Венгерские солдаты устали от войны, многие из них поняли, что они гнусно обмануты хортистским правительством и гитлеровцами. Сказывалось и то, что наши войска на юге уже стояли у озера Балатон, подходили к Будапешту. За что, ради кого должны гибнуть венгерские солдаты в Карпатах?

Агитаторов, принимавших участие в радиопередачах для противника, подбирали из числа наиболее сознательных пленных, местных жителей. С одним из них случилась под Керешмезе курьезная история. Это был молодой веселый парень, из местных жителей. Имя парня Ференц, но бойцы называли его Федей. Здороваясь с кем-либо, он всегда приговаривал «Гитлер — капут» и непременно добавлял забористое русское словечко, которое перенял от наших ездовых. Днем Федя отсыпался, а ночью его вывозили на специальной агитмашине поближе к переднему краю, и хорошо поставленный Федин голос, усиленный динамиком, до утра гремел над окопами соотечественников, будоража умы и души венгерских солдат.

— Дорогие братья! Подумайте, за что вы воюете?..

Однажды, когда Федя передавал очередную сводку Совинформбюро, переведенную на венгерский язык, за дверью машины послышался шорох. Потом она приоткрылась. Обернувшись, Федя чуть не упал от страха: на пороге стоял мадьярский капитан, с ног до головы обвешанный оружием; из-за его плеча выглядывал еще один офицер, не менее воинственного вида.

— Мы пришли на ваш голос, — сказал капитан. — Кто тут старший начальник?

Неизвестно, что сталось бы с Федей, если бы в этот миг не появился в тесной кабине старший агитмашины, маленький украинец-сержант. Он деловито оттеснил капитана к выходу, укоризненно сказал ему:

— Ну що вы на нього вызвэрилысь? Спутаете хлопця до смэрти, а хтож потим вас агитируваты будэ, разуму наставляты?

Наутро Федя ходил в героях — ориентируясь на его голос, ночью пришла сдаваться в плен целая рота! В полном составе, при всем вооружении, во главе с офицерами.

Однако нельзя сказать, что сдавались в плен повально, что нам и воевать не с кем было. Немало было фанатиков, людей, до конца отравленных фашистской пропагандой. Такие дрались ожесточенно, с отчаянностью обреченных.

В общем, на легкую победу в боях за Керешмезе никто из нас не рассчитывал. Мы знали, что такое Керешмезский укрепрайон.

Мощная оборонительная линия, возведенная еще до второй мировой войны, была укреплена дополнительно и названа фашистами «линией Арпад». Она состояла из сотен дотов и дзотов. Многие из них были расположены в скалах и имели по нескольку амбразур для орудий, пулеметов и противотанковых ружей. Все доты и дзоты связаны системой организованного огня.

Сильнее всего фашисты укрепили правый фланг, где проходили шоссейная и железная дороги. Основной горный переход через Керешмезе они перекрыли тремя долговременными узлами обороны. Населенный пункт Керешмезе (Ясино) был, по существу, превращен в настоящую горную крепость. За четырехкилометровой полосой предполья притаились доты, врезанные в скалы, и дзоты, замаскированные среди домов города. Всюду — трапшеи, бетонированные стрелковые ячейки, минные поля и проволочные заграждения.

Танкоопасные направления враг перекрыл противотанковыми рвами, рядами надолбов.

Со скатов Яблоновского перевала мы хорошо видели подступы к укрепленному району. Всюду, насколько хватало глаз, тянулись гранитпые надолбы. Они, как зубья дракона, вставали на пути. Ясно, что с ходу такой орешек не разгрызешь.

К городу фашисты стянули крупные силы пехоты, которая укрылась от авиационных и артиллерийских налетов в пещерных убежищах. На подступах к Керешмезе и в самом городе, как потом выяснилось, имелись 36 железобетонных убежищ, 32 дзота и дота, 53 пулеметные площадки, 20 артиллерийских и минометных батарей, 1900 погонных метров надолбов, 8 тысяч метров траншей, 12 километров колючей проволоки, по которой был пропущен ток напряжением в 3 тысячи вольт.

Поняв, что с ходу такой крепкий орешек не разгрызешь, генерал Гастилович приказал усилить разведку, особенно на флангах, принять все меры, чтобы найти обходы и незанятые..противником промежутки. В тыл врага направили отдельные разведдозоры, разведгруппы. Забегая вперед, скажу, что операцию по преодолению Керешмезского укрепрайона мы выиграли главным образом благодаря хорошо организованной разведке. Именно она в мощной обороне противника нащупала слабые звенья, неукрепленные промежутки. Это открывало перед нашими войсками широкую возможность для маневра и просачивания в тыл врага. Отсутствие у гитлеровцев сплошной обороны, наличие разрывов между узлами сопротивления создавали условия для активных действий наших войск мелкими группами с незначительным артиллерийским и инженерным усилением.

Мне пришлось несколько раз принимать участие в атаках на этот укрепрайон. Поэтому я лично убедился, насколько оправдывает себя умный, продуманный маневр, обход, внезапность. Остановлюсь подробнее на бое за Керешмезе.

Командир 8-й стрелковой дивизии полковник Угрюмов вначале решил овладеть Керешмезе лобовой атакой, наступая по основной дороге. Но из этого ничего не вышло. Гитлеровцы пристреляли каждую извилину на дороге Ворохта — Керешмезе, каждую точку в теснинах и на высотах. Огонь противника не давал нам поднять головы. Гитлеровцы расстреливали каждую одиночную машину, повозку, а минометный огонь они открывали не только по группам, но и по одиночным бойцам. Поэтому две атаки, предпринятые в лоб, захлебнулись.

Всем стало ясно, что овладеть Керешмезе ударом в лоб невозможно.

Вечером в блиндаже над картой склонились Гастилович, Угрюмов, начальники штабов корпуса и 8-й дивизии. Карандаш комкора, описав крутую дугу, скользнул к Керешмезе с тыла.

— Только так,— сказал Гастилович, подняв глаза на Угрюмова. — Загнешь петельку по бездорожью и ударишь в тыл. Пройдешь?

Угрюмов посмотрел на карандашную линию — тонкая черта пересекала труднопроходимые хребты, покрытые густым лесом. Помолчал и сказал решительно:

— Пройдем!

Через несколько часов началась перегруппировка частей 8-й дивизии. Ведь основные усилия теперь сосредоточивались на ее правом фланге. Перегруппировка проходила скрытно, ночью, при строгой маскировке. Чтобы ввести противника в заблуждение, в районе Керешмезе сохранялся прежний режим огня, движения войск и автомашин, переговоров по радио. Полки дивизии быстро и скрытно сосредоточились в горах и лесах северо-западнее города. Противник ничего не заметил.

Подтянув артиллерию и боеприпасы, дивизия внезапно, словно снег на голову, свалилась на главную дорогу Рахов — Керешмезе и оседлала ее. Над группировкой фашистских войск, оборонявших Керешмезе, нависла угроза окружения. Гитлеровцы поспешно отступили, оставив укрепрайон, и заняли оборону на промежуточном рубеже. Благодаря мужеству и мастерству наших воинов замок с «дверей» в Венгерскую долину был сорван.

Немалая заслуга в этом принадлежала командиру корпуса генералу А. И. Гастиловичу. В очень сложных условиях он оперативно руководил войсками, принимал смелые решения, уверенно использовал маневр. Комкор стал настоящим генералом-фронтовиком, зрелым военачальником.

Много героических подвигов совершили бойцы и командиры в боях за укрепленный район Керешмезе. Расскажу только о командире нештатного взвода разведки старшем сержанте Юсупове. О храбрости и находчивости его ходили легенды. Мне довелось несколько раз беседовать с Юсуповым. И должен сказать, что воин этот действительно был разведчиком экстра-класса. Человек как человек. Внешне — обыкновенный: плотный, широколицый, курносый. С виду даже робкий, неповоротливый. Начнет что-нибудь рассказывать — теряется. Только вот глаза выдавали прирожденного разведчика — недремлющие, настороженные. И тело напряжено, как струна.

Помню, во время беседы с ним я часто ловил себя на мысли: вот треснет сейчас у меня под ногой сухая веточка, и Юсупов исчезнет, растворится в кустарнике, как будто его и не было тут вовсе.

Разведчики в шутку называли Юсупова «человеком-невидимкой». Ужом среди бела дня пробирался он в самое сердце Керешмезского укрепрайона, зарывался в каменную россыпь и часами недвижимо лежал, подмечал все, что делалось вокруг, запоминал. Он уходил так же тихо, как и появлялся. И только однажды не выдержал. Место засады выбрал у штабного блиндажа: ждал, не выйдет ли кто. Но фашисты были осторожны. Тогда, уже перед утром, разведчик опустил в трубу штабного блиндажа связку гранат. Знатный переполох поднялся у гитлеровцев! Они оцепили все вокруг. Казалось, ящерице — и той не уйти. А Юсупов выбрался.

Талантливый разведчик со своей группой приносил ценнейшие сведения. Это они подсчитали количество дотов и дзотов на своем участке, точно нанесли их на карту. Уже после взятия города Керешмезе офицеры из штаба фронта, не поверив в точность ранее сообщенных им сведений, вновь пересчитали доты и дзоты. И число совпало. Это Юсупов с группой разведчиков обнаружил обход на одном из участков обороны противника и в самый решающий момент провел там батальон майора Киречка в тыл фашистам.

За Керешмезе Юсупова наградили боевым орденом.

БРАТСКАЯ ВСТРЕЧА

В конце сентября в Карпатах начались сильные дожди. Вступила в свои нрава осень. Надо было спешить с наступлением, тем более что командующий фронтом уже определил дальнейшие задачи корпуса. Нам приказано было наступать в направлении Рахов, Сигет и в последующем на Мукачево, т. е. повернуть на юго-запад. Для выполнения этой задачи необходимо прежде всего прорвать вторую полосу обороны Керешмезского укрепленного района. Она проходила по линии командных высот, полукругом окаймлявших Керешмезе с запада и юга. «Замок» мы сорвали, теперь нужно было открыть «дверь» в Венгерскую долину.

2 октября части корпуса перешли в наступление. 10-я пехотная дивизия и 1-я горнострелковая бригада врага оборонялись с отчаянием обреченных. Пленные говорили, что отряды прикрытия расстреливают всех, кто оставляет свои позиции.

8 октября, подтянув 24-ю пехотную дивизию, противник пытался охватить правый фланг корпуса. Это ему частично удалось. У нас, особенно в 8-й дивизии, сложилась трудная обстановка. Однако полковник Угрюмов своевременно осуществил маневр частью сил на угрожаемое направление. Посадив на автомобили несколько усиленных стрелковых рот, он перебросил их на правый фланг. Заняв господствующие высоты, роты отразили контратаки превосходящих сил противника. Три дня шли здесь бои. Врагу не удалось продвинуться ни на метр. Измотав и обескровив его, корпус пробил брешь во второй полосе обороны. Понеся большие потери, противник начал отходить.

Заняв горные окрестности у Керешмезе, части корпуса двинулись по долине реки Тисса на юг. У города Рахов опять встретили сильное сопротивление. Но соединение обошло город. Это был новый, смелый маневр через горный хребет. 16 октября гитлеровцы были выбиты из Рахова и стали откатываться на юго-запад. 18 октября, преследуя врага, наши части взяли румынский город Сигет в Северной Трансильвании. Не увенчались успехами попытки противника закрепиться на западном берегу реки Терешва. 23 октября части корпуса овладели Хусте и 25 октября вышли на Венгерскую равнину. Карпаты остались позади, но борьба за них еще продолжалась. 1-я гвардейская и 18-я армии еще вели упорные бои — севернее нас, на перевалах. Командующий фронтом, подчинив нам 237-ю стрелковую дивизию, поставил корпусу задачу осуществить бросок главными силами на Мукачево и далее на Чоп. Вспомогательный удар наносили на Ужгород — навстречу войскам 18-й армии.

Корпус шел по Закарпатской Руси. Жители встречали пас как желанных, долгожданных освободителей. Триста лет властвовали здесь австро-венгерские монархи. Триста лет они угнетали, притесняли местное население, старались вытравить из людей все самое дорогое, связанное с понятием Родина. Но слишком крепки и живучи были корни. Многие не забыли русского языка, родных обычаев. Все это передавалось из поколения в поколение: от прадедов к дедам, от дедов к внукам. И обычаи, и непримиримый дух русский, и неистребимая любовь к Родине. Слова «Россия», «Украина», «Советский Союз» произносились закарпатцами со священным трепетом.

Трудно описать тот восторг, ту радость, с какими встречали нас в городах и селах Закарпатья. На улицах звенел девичий смех, звучала русская и украинская речь. Усталых солдат в ротных маршевых колоннах засыпали осенними цветами. Женщины выносили в широкогорлых кринках холодное молоко, девушки подавали на чистых рушниках фрукты и расписные чашки с вином...

...На обочине дороги дюжий батареец могучими глотками опорожнял махотку с молоком. А рядом, запрокинув голову, стояла маленькая пожилая женщина. Она робко гладила темной рукой борт солдатского ватника, в смеющихся глазах светлые слезы радости:

— Господи боже мой! Да неужто и в наши окна глянуло солнышко, неужто и нам счастьичко выпало!

Русь Закарпатская! Рубеж нового и старого мира. Выезжаем в местечко. На пригорке возвышается господский дом. А вокруг хатенки, глядящие в землю, — нищета несусветная. Бойды смотрели на эту картину широко раскрытыми глазами. И в каком же гигантском величии, в какой красоте и блеске вставала перед каждым из них наша могучая социалистическая Родина. Здесь каждый солдат еще раз убедился в превосходстве социалистического строя над капиталистическим, и каждый солдат стал агитатором.

Я был свидетелем, как мой старый знакомый старший сержант Никитин в популярной форме объяснял крестьянам, что такое колхоз.

— Все межи — побоку. Вместо сохи — плуг, вместо быков — трактор. Работаете сообща. Подоспел урожай — между собой делите. По труду. Больше трудился — больше получил. Подходит?

— Да оно так вроде, очень подходит, — мялся высокий мужик в теплой поддевке. — А скажи-ка, парень, го правда, шо в колхозе и жены общие?

— Сказки все это, мужики, — серьезно сказал Никитин. — Имей свой дом, огород, корову, курей и прочее. Никто запрета не делает. Земля общая — это да. И то, чем ее холить да обхаживать, чтобы разродилась, — тоже общее. Вот и все.

— Ну тогда чего ж, — загалдели мужики. — Тогда ничего.

Эта непринужденная агитация, которую считал своим долгом проводить среди местного населения каждый солдат, была частью той большой целеустремленной работы, которую вели в освобожденных городах и селах буквально все коммунисты, комсомольцы, командиры и политработники.

Руководствовались мы постановлением ЦК ВКП(б) от 27 сентября 1944 года «О недостатках в политической работе среди населения западных областей УССР».

ЦК ВКП(б) предложил широко популяризировать основы советского строя, разъяснять населению Конституцию СССР, права и обязанности советских граждан, задачи трудящихся в деле восстановления хозяйства и помощи фронту.

Население освобожденных районов с большим вниманием и волнением слушало наших агитаторов и лекторов. Очень часто выступали и руководящие работники.

Я помню митинг в осеннем Рахове, площадь, покрытую желтыми опавшими листьями. На стенах домов свежие выщербины от пуль и осколков — несколько часов назад здесь еще кипел бой и площадь была пуста. А сейчас она была запружена людьми. Мелькали потрепанные кепки рабочих и ремесленников, старомодные котелки интеллигентов, черные клобуки священников. Затейливым узором п неожиданными красками поражала глаз расшитая одежда горцев — гуцулов.

Люди теснились у наспех сколоченной, обтянутой красным кумачом трибуны. Выступал начальник политотдела 18-й армии Леонид Ильич Брежнев. Он рассказывал о положении на фронтах, о том, как под мощными ударами Советской Армии беспорядочно откатываются на запад гитлеровские войска.

И когда Леонид Ильич закончил выступление, сотни рук взметнулись над площадью, оглашая округу аплодисментами.

Затем на трибуну один за другим стали подниматься те, кто, может быть, за всю свою прежнюю жизнь ни разу не открывал рта, чтобы высказать то, что рвалось из души. Это был необычный митинг. Люди выступали коротко, но все сказанное шло от чистого сердца.

— Спасибо, — звучало над площадью.

— Дякуемо...

— С русскими братьями — на века, на века вместе!

Митинг кончился. До поздней ночи продолжалось народное гулянье.

В Закарпатской Руси мы, политработники, подчас попадали и в самые неожиданные, совершенно непредвиденные ситуации. Помню, только что освободили одно из сел. Я решил воспользоваться небольшой передышкой и побриться. Едва принялся за вторую щеку — заглянул Гастилович.

— Принимай попов, Никита Степанович. Это по твоей части.

Я чуть было не порезал подбородок от неожиданности.

— Каких попов?

— Ну делегация православного русского духовенства. Ты с ними это... подипломатичнее, — комкор покрутил рукой в воздухе.

Быстро привел себя в порядок. Смотрю, действительно, заходят попы. Длинноволосые, бородатые, в длинных рясах.

Кланяются с порога в пояс. Один, самый старый, ступил вперед и говорит:

— Разрешите выразить глубокую благодарность советскому командованию п доблестным русским воинам за освобождение Закарпатской Руси, веками угнетаемой австро-венгерской монархией.

Смотрю, а в глазах у старика слезы. И по всему видно — неподдельные.

Пригласил попов к столу. Увидели священнослужители водочку, оживились. Российская, мол, настоящая! Пили они по-русски, безо всякой дипломатии.

Из разговора я понял, что священники выступают за воссоединение Закарпатской Руси с Советской Украиной. Россию считают своей Родиной. А цель их визита: просить разрешения повсеместно, во всех приходах, отслужить молебны во славу русского оружия, в честь героических воинов, за их победы.

Трое суток день и ночь, не переставая, в Рахове и по всей округе звонили колокола. Это был хотя и церковноправославный, но торжественный, победный звон.

Через некоторое время в политотдел корпуса явилась делегация из окрестных деревень с просьбой послать наших представителей в крупный населенный пункт Богдан, где должны проходить выборы народной власти. Я командировал туда своего заместителя подполковника Г. А. Бойченко й помощника по комсомолу майора Н. И. Андреева. Позднее они подробно рассказали, как проходила эта торжественная церемония.

При въезде в местечко Богдан наши посланцы увидели массу народа. Люди по-праздничному одеты, торжественно настроены. В этом празднике участвовало до пяти тысяч человек. Вскоре в просторном зале прошли выборы народного самоуправления. Может быть, впервые столы здесь были накрыты красными скатертями. В праздничной, приподнятой атмосфере представители трудящихся с неподдельной радостью устанавливали народную власть.

Остановился я на этих фактах не случайно. На западе после войны распространялись небылицы об отношении армии освободителей к местному населению, к духовенству. Чего только не наговаривали на нас американские и другие буржуазные фальсификаторы, каких только ужасов и случаев не нагромождали в своих бредовых писаниях. Нам, очевидцам, никогда не забыть народного ликования в городах и селах, праздничных шествий, слез радости, людской скорби по погибшим в боях за освобождение западной окраины Руси советским воинам.

Мысль о том, что мы выполняем миссию освободителей, несла бойцов вперед, словно на крыльях, придавала силы. Счастливые улыбки людей, которые наконец-то обрели свободу, освещали нам путь.

О том, как встретили советских воинов в Закарпатье, свидетельствуют не только личные воспоминания, но и документы, в частности газета «Закарпатская Украина», созданная сразу же по вступлении в Закарпатье наших частей. Передо мной пожелтевшие от времени листы этой газеты.

Прежде чем перелистать ее страницы, хочу вспомнить добрым словом работников поарма и покора, которые буквально не спали ночей, помогая создавать эту газету. Особенно много труда вложили в газету отдел пропаганды поарма и его начальник Сергей Степанович Пахомов, редактор армейской газеты Верховский, его заместитель Иткин, начальник издательства Путин. Они добывали дефицитную бумагу, искали и находили наборщиков, художников, местных корреспондентов, людей, хорошо знающих жизнь Закарпатской Руси, знакомых с редакционной работой, умеющих и желающих выпускать газету. Когда же не хватало журналистов, Сергей Степанович — сам в прошлом газетчик — помогал редактировать статьи, написанные рабкорами и селькорами. Все работники политотдела корпуса и армии вкладывали немало труда в создание газеты «Закарпатская Украина». Этот незаметный, но огромный труд по достоинству оценили местные жители.

И вот газета создана. Без длинных комментариев процитирую некоторые заметки, опубликованные тогда на первых страницах.

«Наши думы и чаяния сбылись! Мы свободны. Но мы не можем чувствовать себя до конца свободными и счастливыми до тех пор, пока народ Закарпатской Украины будет жить отдельно от наших единокровных братьев украинцев».

Или вот выдержки из отчета о знаменательном событии в жизни народа Закарпатской Украины.

«26 ноября в Мукачеве открылся первый съезд народных комитетов Закарпатской Украины... Лучшие сыны народа собрались в большом зале кинотеатра, чтобы впервые в истории Закарпатской Украины свободно выразить свою волю, громогласно и единодушно заявить, что отныне народ Закарпатской Украины сам становится хозяином своей судьбы... Один за другим выходят на трибуну ораторы. У всех одна дума и одно желание — навсегда воссоединиться с братским по крови и по духу украинским народом, с советским народом!

С огромным воодушевлением съезд принимает Манифест о воссоединении Закарпатской Украины с Советским Союзом».

Итак, форсирована Тисса, позади остались города Сигет, Хусте. 26 октября части корпуса во взаимодействии с 30-м стрелковым корпусом 18-й армии овладели городом Мукачево. 29 октября 1944 года войска корпуса с боями взяли Чоп. Отчаянные попытки гитлеровцев удержать этот важный железнодорожный узел, откуда расходятся магистрали в Советский Союз, Северную Трансильванию, в Венгрию и центральные районы Чехословакии, ие увенчались успехом. К вечеру враг был выбит с окраинных улиц Чопа.

Рано утром я зашел к командиру корпуса. Антон Иосифович Гастилович был в отличном настроении. Включили трофейный «телефункен».

Передавалось сообщение Совинформбюро:

«На территории Чехословакии южнее города Ужгород наши войска в результате упорных боев овладели городом и крупным железнодорожным узлом Чоп...»

«...Наши войска стремительным ударом вклинились в оборону противника и завязали бои на улицах города... Советские бойцы, действуя небольшими штурмовыми группами, врывались в здания, гранатами и штыками уничтожали вражеские пулеметные точки и снайперов. Бой длился в течение всего дня. Наши войска расчленили гарнизон противника на несколько групп, окружили и в результате ожесточенных схваток ликвидировали его. К вечеру город и железнодорожный узел Чон был полностью освобожден от немецких захватчиков...»

— Все верно!—с гордостью сказал Гастилович.

На другой день столица нашей Родины Москва салютовала доблестным войскам 4-го Украинского фронта, овладевшим промышленным центром Закарпатской Украины городом Мукачево — важным узлом коммуникаций и опорным пунктом обороны противника у южных отрогов Карпат. Приказом Верховного Главнокомандующего отмечались все наши части, а родной мне 17-й гвардейский стрелковый корпус, отличившийся в боях за преодоление Карпат, получил наименование «Карпатский».

В конце дня я выехал в один из полков 2-й дивизии. (Она вновь вошла в корпус перед взятием города Чон.) С НП хорошо был виден расположенный внизу город. Впереди, за неясной чертой горизонта, лежала Чехословакия, позади дыбились Карпаты. Вершины хребтов купались в фиолетовой дымке. Дул холодный резкий ветер.

Нужно было думать о предстоящих боях, но я почему-то мысленно вновь и вновь возвращался к Карпатам. Сколько там, в горах, выстрадано, сколько крови пролито.

Конечно, боевые действия, которые вел корпус в Карпатах, если говорить в масштабе всего советско-германского фронта, были где-то на втором плане. Главное решалось севернее нас, на просторах Польши, Германии. Мы же действовали на фланге, подкрепляя войска, находящиеся на решающих участках. Но бои в Карпатах — в горно-лесистой местности — это такая школа мужества, такой пример героизма, возросшего мастерства командиров, что они должны по праву занять достойное место в истории войны.

Окидывая мысленным взором пройденный путь, преклоняясь перед мужеством и стойкостью советского солдата, я вместе с тем не могу не сказать доброго слова о нашем славном командире и политработнике. Чем только не приходилось заниматься этим труженикам на фронте. От портянок до заботы о своевременном обеспечении патронами и печальной обязанности — писать письма родственникам погибших солдат и офицеров. В атаку шли первыми, все невзгоды переживали первыми, да и отдавали жизнь за Родину многие, пожалуй, первыми. На войне трудно было отличить командира от политработника, так как жили они одними помыслами и одной заботой — разбить врага.

И успешному проведению Восточно-Карпатской операции во многом способствовала огромная подготовительная работа, проделанная командирами и политработниками.

Много, очень много можно привести примеров умелой, творческой организации партийно-политической работы в частях и подразделениях корпуса.

Вот скупые строки донесения политотдела 2-й гвардейской воздушнодесантной дивизии (начальник политотдела полковник И. Н. Пемов).

Заместитель командира 5-го полка по политической части майор Крайний широко использовал такие формы и методы партполитработы, как партийные и комсомольские собрания, групповые и индивидуальные беседы, политинформации, доведение задачи до личного состава, популяризация отличившихся в боях воинов. Ненастная погода, беспрерывные бои затрудняли проведение партактивов и семинаров. Но когда позволяла обстановка, использовались и эти формы партполитработы. Так, уже в ходе наступления был проведен семинар по обмену боевым опытом.

Замполит полка постоянно заботился о пополнении партийной организации новыми членами и кандидатами партии. В полку постоянно велась работа по подготовке молодых парторгов и комсоргов рот.

Используя передышку в боях, майор Крайний проводил обмен опытом работы агитаторов с молодыми воинами, прибывшими с очередным пополнением. В этом ему помогали ветераны полка Вайтенов, Стельмашенко, Братчиков, Коршунов.

Обычно это делалось так.

Перед вводом нового пополнения в бой красноармейцев выстраивали перед Знаменем полка. Открывался митинг. На нем выступали новобранцы, говорили о своей решимости бить ненавистного врага. Затем слово брали ветераны, на груди которых сверкали боевые ордена и медали. Они рассказывали молодежи о боевых традициях и героях дивизии и полка, делились своим богатым боевым опытом.

Вместе с пополнением прибывали в полк и ветераны, оправившиеся от рай. Это бесценные кадры, и политработники полка вместе с командирами заботились о правильном распределении по ротам и взводам опытных воинов.

Большое внимание уделялось выпуску боевых листков и молний. Так, например, во время боев за населенный пункт Надошь, когда были обнаружены замученные фашистами трупы наших бойцов, по указанию майора Крайнего были выпущены специальные боевые листки и молнии, в которых бойцы, командиры и политработники клялись отомстить фашистским извергам, призывали всех воинов еще смелее и яростнее бить ненавистного врага.

Опираясь на актив, майор Крайний сумел окружить заботой раненых воинов. По его инициативе многие посылки, присланные на фронт героическими тружениками тыла, направлялись раненым. Вот что писал, например, майору Крайнему гвардии старший лейтенант Пригуляк, получивший одну из таких посылок.

«Спасибо, дорогие товарищи, за заботу и внимание. До конца жизни я этого не забуду. Разве я могу забыть нашу славную гвардейскую семью, в которой я, не щадя жизни и крови, сражался за Родину и которая в тяжелый период не забыла меня. Тут, в госпитале, раненые и врачи завидуют, что я из такой славной гвардейской части».

Простые, идущие от сердца слова!

Так же умело организовывал партийно-политическую работу и капитан Рыжков — замполит 3-го батальона 4-го полка 2-й гвардейской воздушнодесантной дивизии.

Когда после тяжелых боев в батальоне остались лишь три вегерана-коммуниста, Рыжков, чтобы охватить партийным влиянием пополнение, прибывшее в батальон, стал проводить короткие открытые партсобрания и беседы. На них обсуждались итоги прошедшего боя, отмечались отличившиеся. Эти собрания явились отличной школой воспитания воинов.

Политическое обеспечение боевой задачи в этом батальоне было разносторонним. Так, при подготовке к прорыву обороны немцев в районе города Зорге, были проведены открытые партийное и комсомольское собрания. В решениях собраний было записано, что каждый коммунист и комсомолец обязан личным примером поднять товарищей в атаку, сделать все для выполнения боевой задачи. Капитан Рыжков провел инструктаж парторгов рот, вместе с ними решил вопрос расстановки коммунистов и комсомольцев во взводах. На совещании старшин подразделений решили, что надо сделать для бесперебойного обеспечения личного состава всеми видами довольствия, особенно боеприпасами и гранатами. Перед боем каждый коммунист получил конкретное партийное поручение.

При выдвижении батальона на исходные рубежи капитан Рыжков, находясь в цепи, разъяснял бойцам задачу, постоянно оказывал помощь комбату в управлении подразделениями. Во время атаки он находился на решающем участке, подбадривал бойцов, внимательно наблюдал за их действиями в бою, отмечал отличившихся. Когда комсомолец Алафердян первым ворвался в деревню Широка и уничтожил десять гитлеровцев, капитан Рыжков тут же выпустил молнию, в которой рассказал о подвиге солдата, призывал следовать примеру Алафердяиа.

Неутомимыми тружениками войны были и работники поарма, покора и подивов. Они дружно работали с командирами, всегда были вместе с солдатами.

Душой красноармейской массы на войне были коммунисты. Лучшие люди, проявившие в боях высокие моральные качества, преданность Родине, стремились стать коммунистами. Так, например, в дивизиях 17-го гвардейского стрелкового корпуса только в июне было принято в партию 577 человек, из них 395 орденоносцев.

Неослабное внимание росту партийных рядов уделял политотдел 18-й армии.

В июле было проведено специальное совещание начальников политических отделов соединений, на котором были заслушаны доклады о практике работы по приему в ряды ВКП(б).

По указанию политотдела армии при политических отделах корпусов по этому же вопросу прошли однодневные семинары парторгов.

В соединениях нашего 17 ск политорганы и партийные организации заметно улучшили работу по индивидуальному отбору в партию, по идейно-политическому воспитанию коммунистов.

Это все послужило хорошим вкладом в дело разгрома врага в Карпатах.

ЗДРАВСТВУЙ, ЧЕХОСЛОВАКИЯ!

Утро выдалось хмурое. Было уже часов десять, но солнце так и не смогло пробиться сквозь серую толщу туч. Впереди, справа и слева темным масленым блеском отсвечивает вода; из нее выглядывали верхушки полузатопленных кустов. На горизонте маячили плешины серых бугров.

Машина зарывалась в воду по самые ступицы. Григорий, с трудом удерживая рвущуюся из рук баранку, то и дело слизывал с верхней губы капли пота. Мы ехали по Бодрогской равнине, спешили во 2-ю воздушнодесантную дивизию. Именно здесь в ходе двух дней наступления обозначился успех...

Наконец-то закончился короткий отдых, который мы получили сразу после освобождения Чопа. Я говорю «наконец», потому что и бойцы, и командиры корпуса рвались в бой. Вышвырнуть фашистов из Чехословакии, вызволить из неволи братский народ, который вот уже свыше пяти лет стонет под игом гитлеровцев, — такая мысль владела всеми. Каждый понимал нашу освободительную миссию и гордился ею.

Ожесточенные бои развернулись сразу же, как только мы вступили в пределы Чехословакии, еще на дальних подступах к городу Кошице. Противник создал целый ряд оборонительных сооружений, перекрыл дороги и подходы к населенным пунктам. Гитлеровцы разрушили дамбы и плотины, затопив водой большие площади, взорвали и подкопали берега в каналах. Словом, сделали все, чтобы остановить наше наступление, к тому же из-за дождей реки Лаборец, Латорица, Бодрог, Ондова вышли из берегов, затопили речные поймы. Вода поднялась до 3—5 метров! С Карпатских хребтов поползли селевые потоки. Мы перестали верить картам. Какая-нибудь крохотная речушка, которая на карте выглядела тоненькой синей жилкой, теперь глухо шумела в теснинах, разливалась по лугам...

Скажу откровенно, находились люди, которые сомневались в возможности прорыва обороны врага в этом районе. Однако таких скептиков в корпусе было очень мало. Да и не давали им особенно развернуться со своими «теориями».

— К черту скептиков! — горячился обычно спокойный Гастилович. — Они нам и в Карпатах доказывали: «Невозможно, нельзя!..» Все возможно, если с умом воевать.

Я поддерживал боевое настроение комкора.

Гастилович дал указание организовать тщательную разведку местности и системы обороны врага. Он часами сидел с комдивами, выслушивал все «за» и «против», выезжал с ними на местность, уточняя детали предстоящей операции.

Не остался в стороне и политотдел корпуса. Рокутова послали в саперные подразделения. Именно от саперов во многом зависели темпы наступления. Отсутствие гатей, мостов, переправ — вот что тормозило наше продвижение вперед. Дивизии выделили подразделения для заготовки леса, различных стройматериалов. С заготовителями поехал Никитин. Сейчас для нас каждое бревно ценилось как снаряд. Вороновичу поручили работу с местным населением. Все остальные офицеры покора находились в передовых полках.

Результаты кропотливой подготовительной работы не заставили себя ждать. Первые два дня наступления принесли успех. Мы освободили несколько чехословацких сел.

...Сейчас я ехал в деревню Затин, которую только вчера во второй половине дня занял батальон Ходырева.

Начальник штаба 2-й гвардейской воздушнодесантной дивизии Александр Иванович Шестаков, когда я прибыл к нему на КП, особенно расхваливал мне комбата Ходырева:

— Ив Карпатах всегда на сопках оказывался первым, и здесь тоже первым выходит. Хороший командир, словно для боя рожден.

У Затина на обочине дороги — указатель. На нем полощутся на ветру прибитые гвоздями два флажка: красный — наш и красно-сине-белый — символ нарождающейся Чехословацкой Народной Республики.

Долго я стоял по щиколотку в воде и смотрел на эти флажки. Они были прибиты совсем рядом, и когда налетал порыв ветра, флажки касались друг друга.

— Товарищ полковник! — позвал Григорий, который стоял по другую сторону указателя. — Посмотрите-ка!

Я подошел. На мокрой дощечке — черные буквы латинского шрифта: «До Кошице — 100 км». А сверху размашисто, по-русски: «Только-то?!»

...Ходырева я нашел в избе склонившимся над расстеленной на столе картой. Комбат готовил ночную атаку в направлении Ладмовце. Светлая прядь волос свисала на его потный лоб. Майор доложил мне свое решение — оригинальное и смелое: батальон ночью по полузатопленному лугу и лощине выходит в тыл противнику и наносит внезапный удар. Такое решение можно было принять, лишь досконально, до мельчайших подробностей изучив оборону противника. Решил, так сказать, позондировать почву, выяснить, насколько хорошо знает комбат обстановку. Разумеется, сделал это осторожно, дабы не обидеть Ходырева.

— А лощина глубокая? — спросил я, — Там же воды, наверное, с ручками.

— Подбородок не замочим, — усмехнулся Ходырев. — Сегодня оттуда, из деревни, словак пришел. А он пониже меня будет.

Я посмотрел на карту: аккуратно вычерченные синим карандашом позиции гитлеровцев, их огневые средства, минные поля, защищенные и незащищенные участки. Здесь же стояла нумерация обороняющихся частей. Глубина рвов и каналов, ширина их, места обхода — все было нанесено на карту.

— Откуда такие точные сведения?

— Разведка поработала. А в основном — местное население. Гитлеровцы сгоняли на строительство оборонительных сооружений всех жителей от четырнадцати до шестидесяти лет. Поэтому тут каждый хорошо знает, где и что у немцев.

— А как вас встретило население?

— Лучше не придумаешь, как родных. На окраине деревни нас ожидали старые коммунисты Михаил Чернякович, Радзик Штефан, другие товарищи... Объятия, слезы радости... Сразу же помогли нам разместиться по квартирам, достали продовольствие, лошадей. За ранеными нашими тут ухаживают, как за своими сыновьями. В общем, сами увидите.

Расставаясь с Ходыревым, я спросил:

— Ну как, купил карту Западной Европы?..

Лицо майора расплылось в улыбке. Он понял, о чем я говорю. Ведь когда-то Ходырев пообещал, что, как только ступит за границу, приобретет карту Западной Европы.

Ходырев достал из планшета потертую на сгибах карту.

— Вот она. Только не купил. Где ж ее теперь купишь? Трофейная.

...Ночью батальон Ходырева вместе с другими подразделениями ворвался в Ладмовце и освободил его. Но затем наступление приостановилось. За селом протекала река Бодрог. Отступая, гитлеровцы не только взорвали все мосты через реку, но и разрушили большую часть дорог.

Под утро я приехал в это село. Неясно вырисовывались в предрассветной дымке дома. На окраине глухо ворчал разлившийся Бодрог. У разрушенного моста стучали топоры. Едва удалось на легковушке пробиться к реке. Дороги были забиты подходившими со всех сторон к переправе войсками. У села создавались пробки, а мосты еще не были готовы.

Ко мне подошел командир саперного подразделения, пожилой офицер с небритыми щеками.

— Мало людей, понимающих в саперном деле, — пожаловался он. — Вон народу сколько, — офицер кивнул в сторону скопившихся на берегу бойцов, — а толку? Инструмента нет, специалистов нет...

Мы одновременно заметили, как от крайних домов села отделилась группа человек в пятьдесят. За нею — вторая, третья...

— Кого это еще нелегкая несет? — вздохнул сапер. — Когда ж мы их всех переправлять будем?

Я присмотрелся к идущим. Нет, это была не воинская часть. Шагали нестройно, вразброд. Вскоре они подошли поближе. Почти у каждого в руках лопаты, ломы, топоры.

— Да это же словаки! — Офицер сдвинул на затылок фуражку. — Мать моя, сколько их! А ведь помогать нам идут, товарищ полковник.

Да, это были словаки! Они пришли сами, без подсказки, движимые лишь добрым чувством братства. Через минуту я уже пожимал их крепкие, задубевшие в работе руки.

— Югаш Микулаш.

— Михаил Илошвай.

— Шамарик Густав.

— Панкович Ян...

Я до сих пор помню их рукопожатия, открытые улыбки. Помню, как они говорили, делая упор на слове «товарищ». Слово, которое они впервые могли вымолвить без оглядки.

Два пожилых крестьянина быстро распределили людей по группам. Работа закипела с удвоенной энергией. Начали гатить разбитую дорогу, подносить строительный материал. Посыпались шутки на русском, чешском, словацком языках. Вот двое пожилых мужчин — русский сапер и чех — взмахнули отточенными лезвиями топоров над тяжелыми слегами. Оба, видимо, плотники, оба доки в своем деле. Кто быстрее и лучше обработает слегу? Ни один, ни другой не хотят уступать. Крякают, весело поглядывают друг на друга. На раскрасневшихся лицах выступил пот, в седых усах — усмешка. Другие тоже заметили это соревнование. Не отрываясь от работы, посматривают в их сторону, подбадривают. Ну прямо как на стройке в мирное время.

Однако вскоре гитлеровцы напомнили о том, что идет война. Они открыли по переправе редкий артиллерийский и минометный огонь. Словаки держались стойко. Никто не бросил работы, хотя несколько человек были ранены осколками. Вот ахнул тяжелый снаряд, и седоусого словака смахнуло с моста в воду. Быстрое течение подхватило его, закружило, понесло. И в тот же миг какой-то солдат, на ходу сбрасывая сапоги, подбежал к разбитому пролету и нырнул в ледяную воду. Мелькнули в воздухе ноги. Через минуту солдат уже подплывал к берегу, поддерживая словака. Ему бросили слегу, помогли выйти самому, вытащили пострадавшего. Тут же наш санитар засуетился у спасенного из воды. Я поспешил к бойцу. И передо мной, уже переодетый в сухое, укутанный в большой, с чужого плеча, полушубок, предстал наш сержант-десантник, не кто иной, как... Николай Никитин.

Я обнял его. У Никитина от холода зуб на зуб не попадал, но парень, по своему обыкновению, шутил:

— Мы тут всем разведвзводом саперам помогали, товарищ полковник. Ну, запарился я. В самый раз, думаю, сейчас искупаться...

— Все шутишь?

— Какие тут шутки, товарищ полковник. А обо мне не беспокойтесь. Разве что... прикажите спирту выдать для внутреннего растирания. А то у нас санинструктор такой скряга...

Я попросил ординарца Василия принести из машины флягу со спиртом.

Сержант выпил чарку, вытер рот рукавом полушубка.

— Норма. Гарантия против насморка.

Через минуту Никитина обступили местные жители, и полетел он в воздух, подброшенный доброй сотней дюжих рук.

Василий довольно крякнул:

— Они его разогреют... Ох и качают парня!

Я усмехнулся, подумав, что мой ординарец прав: разогреют теплом своих сердец.

Тем временем противник усилил обстрел. То там, то тут расцветали черные султаны взрывов. Но работа не прекращалась ни на минуту. На первый мост уже накладывались последние свежеотесанные доски настила, когда ординарец тронул меня за локоть.

— Товарищ полковник, начальство приехало.

У обочины дороги на подсохшем пригорке стояла легковая машина начальника политуправления фронта генерал-лейтенанта М. М. Пронина. Сам генерал уже шел ко мне, по щиколотку утопая в грязи. Я поспешил навстречу.

— Да у вас работа кипит, — крикнул он еще издали, приветливо улыбаясь. — А я-то думал, что ты тут все митингуешь да агитируешь.

Пожимая руку, генерал тихо спросил:

— Словаков-то зачем под обстрелом держите? Саперов мало, что ли?

— А их никто и пе заставляет, — ответил я, — сами пришли, без приглашения. Пробовали отговаривать: стреляют, мол, здесь, неровен час, зацепит... «А ваши-то что, — отвечают, — святые?»

— Сами пришли? — губы генерала вновь раздвинулись в улыбке. — Это очень даже здорово, Никита Степанович!

Несколько минут мы молча наблюдали за дружной, слаженной работой. Потом Михаил Михайлович потянул меня к машине.

— Приехал я поговорить с политработниками. Давайте соберемся в штабе второй гвардейской. Неплохо бы, чтобы туда приехали и товарищи из политотдела корпуса.

Я доложил, что всех политотдельцев собрать будет трудно. Время горячее. Многие в разъезде. Где пожарче, там и они.

— Это хорошо, что на месте не сидят. Ладно, давай тех, кто есть. Остальных сам проинструктируешь.

Когда мы уезжали, оба моста были уже наведены. По ним сплошным потоком двигались наши части. Словаки, которые только что трудились в старой, заляпанной грязью одежде, успели переодеться. Принаряженные, праздничные, они стояли на обочинах дорог вперемежку с бойцами из саперных подразделений и приветливо махали вслед проходящим войскам. Усталые солдаты перевешивались через борта машин, на ходу пожимая протянутые им руки. Трудно было разобрать в реве моторов и многоголосом шуме отдельные слова пожеланий. Но общий смысл их был примерно таков: «Дайте жару фашистам, братья!»

Через час в одной из изб, где расположился политотдел 2-й гвардейской воздушнодесантной дивизии, мы слушали выступление начальника политуправления фронта генерала Пронина. Он похвалил нас за первые успехи в Чехословакии, подчеркнул необходимость широкого разъяснения командирам, политработникам, бойцам новых благородных задач. Впереди — город Кошице. Освобождение его будет иметь большое политическое значение. Кошице — важный административный центр, один из крупнейших городов Восточной Чехословакии.

— Народ Чехословакии, — отметил М. М. Пронин, — сам хочет управлять страной. В каждом освобожденном селе сразу же создаются народные комитеты. Нам надо всячески поддерживать местные органы власти.

Говорил генерал и о молодых частях чехословацкой Народной армии. Впервые в истории этой страны армия становилась не орудием подавления трудящихся, а решающей силой в борьбе трудового народа за свое освобождение. Это нужно тоже разъяснить бойцам.

Мы уже слышали о том, как храбро дерется с гитлеровцами 1-й чехословацкий корпус. Нашим дивизиям вскоре предстояло идти вперед бок о бок со славными чехословацкими бригадами.

— Пусть каждый боец наш помнит, что он пришел в страну братьев, пришел как освободитель! — закончил свое выступление генерал Пронин.

А мне, когда я провожал его к машине, сказал:

— Вот я смотрел сегодня, как словаки помогали нашим саперам под огнем, и думал: рискуют головами, а ведь могли бы спокойно отсидеться в подвалах. Братья они, Никита Степанович, настоящие братья. И не только по крови. По духу. Вот что главное!

За давностью времени я позабыл названия многих словацких деревень, которые мы тогда освобождали. Но никогда не забыть, как выходили навстречу нам из этих деревень и стар и млад, как сверкали улыбки, как смешивались в одной цигарке русская махра и словацкий табачок, как мелькали в жилистых руках лопаты и саперные ломы, расчищая советским частям дорогу вперед, на запад.

И мы шли вперед. Форсированы реки Бодрог и Гернад, освобождены десятки населенных пунктов, в том числе крупные — Земплин и Цейков.

В начале января 1945 года наши дивизии вели бои южнее Кошице. Форсировав реку Гернад, корпус по приказу штаба армии занял оборону южнее Кошице, в районе Жарнув, Янок, Решта, Бузита. Перед нами — сильно укрепленный район Мольдава.

Вплоть до 11 января шла усиленная подготовка к наступлению. Корпусу ставилась задача: овладеть укрепрайоном Мольдава.

Противник, сужая фронт и стягивая части, создал у Мольдавы наиболее плотную группировку. Это был мощный узел обороны. Каменные строения превращены в дзоты. В нижних этажах зданий установлены орудия, а на чердаках — пулеметы.

Бои у Мольдавы завязались упорные и напряженные.

В этот очень ответственный для нас период генерал-лейтенант Гастилович уже командовал 18-й армией.

Армия эта имела славные боевые традиции, опытнйй, закаленный в боях личный состав, хороню сколоченный штаб. Военный совет и политотдел армии повседневно и конкретно руководили партийно-политической работой в соединениях, вникали во все вопросы жизни, быта и боевой деятельности войск.

Приведу такой пример. Казалось бы, все у нас в корпусе шло нормально. Агитаторы и пропагандисты проводят беседы, коммунисты в частях и подразделениях, как правило, показывают пример в бою, все, как говорится, «боевые показатели» на уровне. Однако Военный совет предложил нам о подвигах воинов сообщать их семьям, трудовым коллективам, в которых они работали до армии.

И действительно, письма на родину о подвигах солдат и офицеров оказались очень действенной формой агитации! Вот некоторые из них, написанные сразу же после боя.

Бойцы Ничков, Горохов, Непо, Вавич, Матяжев и Баян отличились в бою и были представлены к правительственной награде. Родителям героев отправили такие письма: «Ваш сын в боях с немецко-фашистскими захватчиками за нашу славную Родину показал себя умелым, отважным и храбрым воином. За отличные боевые действия ваш сын удостоен правительственной награды. Вы можете заслуженно гордиться сыном, который своими подвигами умножает славные боевые традиции части, возвеличивает любимую Родину и прославляет свою, семью».

А вот какое письмо мы написали в райком партии на родину коммуниста Ханишшшова: «Ваш товарищ, коммунист Ханиншинов Абидин Сафарович, сын дагестанского народа, ныне снайпер нашей части, в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками уничтожил из автомата 23 фашиста, из снайперской винтовки — 62 фашиста, пленил 29 гитлеровцев... За эти подвиги тов. Ханиншинов награжден орденом Отечественной войны 2-й степени. Просим передать о подвигах коммуниста Ханиншинова всем селянам, с которыми до войны он работал».

Почувствовав действенную силу этих и сотен других писем, мы развернули большую работу по пропаганде боевых подвигов воинов среди славных тружеников тыла. И это дало хорошие результаты.

Мы стали практиковать и такую форму поощренияотличившихся в боях, как письменные поздравления за подписью командира части. Вот два примера.

«Дорогой товарищ Вавич!

В боях за высоту 560 вы действовали храбро и отважно. Вы первым шли, увлекая за собой своих бойцов... За ваши подвиги вы представлены к правительственной награде. Слава вам и вашим боевым товарищам!»

«Тов. старший сержант Задорожный!

За образцовое выполнение боевых заданий командования и проявленные отвагу и доблесть в сегодняшнем бою вы награждены медалью «За отвагу». Поздравляю вас с высокой наградой Родины, желаю вам новых боевых успехов».

Подвигам воинов посвящались листки славы, молнии, «Передай по цепи» и т. д. Вот текст некоторых из них.

«Прочитай и передай по цепи!

Подразделение офицера тов. Назаренко сегодня заняло высоту 1288 и захватило в плен 17 мадьяр, взяло трофеи: 1 пушку, 4 пулемета, 1 автомат и 12 винтовок. Героически дрались за высоту: коммунист Туйматов, комсомольцы Горохов, Непо, Сапко, Вавич, комсорг Точкии, офицер-комсомолец Мотяшев, офицер-коммунист Балаян.

За боевые подвиги представлено к правительственным наградам 45 человек.

Смелее окружайте высоты, не давайте удирать врагу безнаказанно, вперед, дорогие товарищи!»

«Слава сержанту Недостаеву, рядовым Загоруйко и Сорока, которые первыми ворвались в траншеи противника на безымянной высоте!»

В нашей «оперативной печати» приводились сотни примеров героизма солдат и офицеров.

Итак, из корпуса ушел генерал Гастилович. Трудно мы в свое время срабатывались с командиром корпуса. А теперь жаль было с ним расставаться. Но, несмотря на это, я радовался за Антона Иосифовича. Конечно же, как командир он «перерос» корпус. Широкий военный кругозор в сочетании с боевой практикой выковали из него хорошего командарма.

Провожая Гастиловича, выпили по бокалу вина. Мы не прощались: знали, что воевать придется вместе, рядом.

Вскоре к нам прибыл новый комкор — генерал-лейтенант Никифор Васильевич Медведев. Встретились мы в штабе. Он пристально посмотрел на меня, спросил:

— Мы что, служили вместе?

— В Новосибирске. Я был начальником отдела пропаганды политуправления округа. Несколько месяцев.

— Да, да, помню.

Не скажу, что меня обрадовала эта встреча. Медведев за время моей короткой службы в Сибирском округе не оставил определенного впечатления. Вплоть до 1945 года он командовал Сибирским военным округом. Медведеву нельзя было отказать в личной храбрости, однако умения руководить современным общевойсковым боем, глубоко понимать его природу, чувствовать боевой пульс ему поначалу не хватало.

На четвертый или пятый день наступления у меня произошел с ним резкий разговор. Только что взяли село Сенья. Я заночевал в одном из полков на правом фланге корпуса. Рано утром звонит полковник Дакс — начальник штаба корпуса, просит приехать на КП. Еду и беспокоюсь. Дело в том, что ночью мы получили сведения: к противнику подходят свежие части. Разведка обнаружила на дорогах танковые колонны, идущие к линии фронта. В воздухе появились самолеты врага.

Ясно, что гитлеровцы готовят контрудар. Надо было изготовиться к отражению натиска врага. У противника много артиллерии, особенно минометов. Появились танки. Силы немцев наращивались из глубины. В таких условиях надо глядеть в оба, нельзя допускать малейшей промашки — она может обернуться катастрофой.

Подъезжаю к деревне Сенья. Мне известно, что здесь в церкви утром разместился КП корпуса. Оставил машину в боковой улочке и спешу на площадь. Здесь — три церкви. Подхожу к одной из них, спрашиваю связиста:

— Где генерал?

— Какой генерал?

— Командир корпуса.

— На этой колокольне... А на той — тоже сидит генерал, командир дивизии. На всех колокольнях — по генералу...

Ошеломленный, поднялся к Медведеву. Он в бинокль осматривает местность.

— Немцы шевелятся, — говорит.

До противника не более полутора километров. А тут на всех трех церквях — наблюдательные пункты. Причем на двух — НП дивизии, а одну комкор «забрал» себе, сюда же и штаб корпуса переместился. Стоило только по всей этой группе наблюдательных пунктов произвести артиллерийский или авиационный налет, как нарушится связь и управление войсками, штабы понесут ненужные потери. Больше того, поскольку передний край проходит буквально по окраине села, следовательно, и НП командиров полков и батальонов тоже где-то здесь, в этой деревне.

Я спокойно посоветовал создать глубину боевого порядка, рассредоточиться, оттянуть НГ1 дивизий и обеспечить надежное управление. Генерал отмахнулся: дескать, не мешай.

Я понял: мои советы не возымели действия. Тут же связался по «ВЧ» с командующим фронтом И. Е. Петровым (в это время корпус был подчинен непосредственно фронту). Доложил ему обстановку, попросил срочно вмешаться. Комкор присутствовал при этом разговоре, но стоял молча.

Через два часа принесли приказ. В нем давались указания, где разместить по глубине КП и НП корпуса и дивизий. Все стало на свои места. Полки и дивизии теперь имели необходимую глубину боевых порядков, спокойно готовились к отражению контрудара.

Не знаю, понял Медведев свою ошибку или нет, но мне тогда очень хотелось, чтобы он уяснил, что таких промахов в бою допускать нельзя.

Вскоре обходным маневром со стороны Нижни — Медзев наши дивизии взяли Мольдаву и ряд мелких населенных пунктов. Создалась возможность выйти к Кошице с юга.

16 января последовала мощная контратака противника. Пленные показали, что в контратаку были выброшены войска, снятые из-под Кошице. Корпус выстоял.

19 января после мощной артиллерийской подготовки и авиационного удара штурм Кошице начал 3-й горнострелковый корпус. Мы ударили с юго-запада. Во второй половине дня в городе уже шли ожесточенные уличные бои. К вечеру Кошице был полностью очищен от врага.

Взятие этого важного промышленного и административного центра сыграло немалую роль в освобождении Чехословакии. В Кошице сразу же вслед за передовыми частями прибыло правительство молодой республики. Этот город стал в те дни своеобразной столицей Чехословакии. Здесь была опубликована Кошицкая программа первого послевоенного чехословацкого правительства, по существу, определившая пути строительства чехословацкой Народной армии.

Город Кошице стал центром политической жизни освобожденных районов страны. Отсюда ЦК Компартии Чехословакии руководило партизанским движением, вспыхнувшим по всей стране.

По указанию поарма мы развернули большую разъяснительную работу среди наших солдат и местного населения. С докладами, лекциями, беседами выступали работники поарма и покора, начальники политотделов дивизий.

На многочисленных фактах наши политработники показывали силу и жизненность дружбы советского и чехословацкого народов. Напоминали, что в 1938—1939 годах, когда над Чехословакией был занесен фашистский меч, Советское правительство твердо заявило о своей решимости оказать любую помощь этой стране. Однако чехословацкая буржуазия испугалась своего народа, отвергла нашу бескорыстную помощь, а монополисты Англии, США и Франции предали Чехословакию.

Сейчас, когда пришел час освобождения от гитлеровского рабства, народ должен начать строительство новой, свободной Чехословакии.

Об этом мы и рассказывали местному населению. Об этом же говорили политработники 1-го чехословацкого армейского корпуса, который 21 января вошел в состав нашей армии.

Перемолов на подступах к Кошице силы противника, мы через труднопроходимую горно-лесистую местность и многочисленные водные преграды с упорными боями, сбивая заслоны, неудержимо шли вперед. Позади остались ликующие толпы народа на улицах города Спишска-Нова-Вес. Ночью подошли к Попраду. Он лежал перед памп, притихший и настороженный. Одетые в белые маскхалаты ( к тому времени уже выпал снег), ушли в поиск разведчики.

Мне хорошо запомнилась ночь на 27 января. Я дремал у раскаленного камелька в сельской избе, где часа два тому назад разместился политотдел корпуса. Назойливо зуммерил телефон. Вполголоса переругивался с кем-то курносый веснушчатый связист. На лаковой черноте оконных стекол — замысловатые морозные узоры. Хотелось спать. Двое суток наступления — двое суток без сна. Но я не ложился, ждал доклада Вороновича, который с минуты на минуту должен был вернуться из 8-й дивизии.

Наконец в сенях послышались голоса. Воронович вошел не один. Он привел с собой высокого худого чеха, чудом пробравшегося к нам из Попрада через гитлеровские боевые порядки.

Чех тянул к огню худые тонкие пальцы и торопливо, сбивчиво рассказывал. Запавшие глаза лихорадочно блестели, а он все говорил и говорил.

Еще утром 21 января ушел из Попрада на запад последний, до отказа набитый поезд. В нем «дали деру» верные прислужники фашистов вместе со своими семьями. Сегодня немцы издали свои последние приказы о мобилизации всех мужчин от восемнадцати до сорока лет и эвакуации граждан. Конечно, ни один не пришел в указанное гитлеровцами место. Мужчины ушли в горы.

Сейчас в Попрад прибыли специальные гитлеровские подразделения, перед которыми поставлена задача полностью уничтожить город. Если не принять мер, Попрад взлетит на воздух.

— Помогите, товарищи!

В глазах чеха — горячая надежда. Мы стали расспрашивать чешского друга о системе обороны противника. Он рассказал, где у гитлеровцев расположена артиллерия, минометы. Нет, он никогда не был военным. У него очень мирная профессия. И добрался он к нам сюда сквозь осиный рой пуль вовсе не потому, что такой уж храбрый. Просто очень любит свой родной город, свой народ.

— Помогите, братья!

Мы планировали начать атаку на Попрад через двое суток. Нужно было произвести небольшую перегруппировку сил, договориться о взаимодействии с чехословацким корпусом. Но нельзя же допустить, чтобы тысячи людей остались без крова, чтобы красивый город, который мы днем наблюдали в бинокли, превратился в груду развалин.

Я пошел к комкору. Генерал согласился: мешкать нечего. В штабе был выработан план внезапной ночной атаки. Чех взялся провести группу десантников в тыл для удара по огневым позициям немецких батарей. Готовились всю ночь. Перед рассветом наша артиллерия провела короткий, но мощный налет. В ответ послышались лишь разрозненные артиллерийские выстрелы — десантники поработали на совесть. В 6 часов 15 минут, после ожесточенной рукопашной схватки в траншеях, наши бойцы ворвались на окраину города. А утром Попрад был очищен от фашистов, которые не успели сделать свое черное дело.

Что творилось на улицах! Почти на каждом здании реяли трехцветные чехословацкие и алые советские флаги. Машины еле двигались, стиснутые со всех сторон живым гудящим людским потоком. Солдат обнимали, качали на руках. Улыбки, слезы радости, дружеские объятия!.. У многих мужчин, женщин и даже подростков-школьников — трехцветные, красные или белые с красным крестом повязки. Эти повязки без слов объясняли: население выражает желание и готовность помогать Красной Армии, советским госпиталям, гражданской администрации, посильно служить делу победы над общим врагом — фашизмом.

Что еще меня порадовало — это та быстрота, с какой устанавливалась в городе нормальная жизнь. Уже к вечеру открылись магазины, зашумели кафе.

В конце января части корпуса с боями вошли в узкий проход между Высокими и Низкими Татрами. Здесь проходила единственная в этом районе дорога из Попрада на Липтовски-Градок. Обстановка сложилась так, что корпус действовал самостоятельно, без связи с соседями, с открытыми флангами.

Командир корпуса поставил дивизиям задачи. Они сводились к тому, чтобы соединения, продолжая наступление в прежнем направлении, сузили боевой порядок, выделили больше резервов, усилили разведку на флангах.

Вечером я зашел к начальнику разведки корпуса подполковнику Н. А. Доможилову и попросил:

— Николай Андреевич, расскажи подробнее, что за противник впереди, где нас могут стукнуть с фланга?

Доможилов, конечно, понимал, что всех нас беспокоят открытые фланги. В таких условиях контратака противника могла нанести корпусу серьезный урон. Начальник разведки развернул карту. На ней были указаны номера частей противника.

— На подступах к селу Липтовски-Градок создана оборона. Это опасный район. Здесь, на нашем правом фланге,— узел сопротивления. Тут гляди в оба,— не торопясь, говорил Доможилов, как бы рассуждая сам с собой. Потом он оторвал взгляд от карты:

— Товарищ полковник. В горах партизаны. Если установить с ними тесный контакт, они фланги обеспечат. Сегодня наш разведотряд уходит по основной дороге. Может быть, проинструктируете командира?

— Я думаю Рокутова к ним послать. Как твое мнение?

— Чудесно. Хороший, энергичный политработник.

Под утро подполковник Рокутов быстро собрался и ушел к разведчикам.

Этот разведотряд сыграл тогда особую роль. Через день, рано утром, в донесении, наскоро написанном на листке блокнота, Рокутов доложил, что партизаны взяли пленного гитлеровского офицера, у которого обнаружили карту с нанесенной на ней системой обороны. А немного позднее нам сообщили о том, что в селе Липтовски-Градок вот уже несколько часов идет бой партизан с гитлеровцами.

Командир корпуса приказал 8-й дивизии форсированным маршем выйти к этому населенному пункту и оказать помощь партизанам. Я сразу же выехал в эту дивизию. Хотелось самому встретиться с руководителями партизан.

В тот момент мы еще не знали, что 26 января 1945 года штаб партизанского движения издал приказ: партизанским силам, оперирующим в районе Высоких и Низких Татр, оказать помощь нашим наступающим войскам. Партизаны должны были также захватить аэродром в районе Мокрадь, железнодорожные мосты через реку Бела.

...Въехали мы в село Липтовски-Градок рано утром. На площади ликующий народ. Везде развеваются красные флаги, трехцветные полотнища. В общем, праздник освобождения! Много партизан. В папахах, перевязанных красными лентами, с. автохматами в руках, они оживленно беседовали с нашими солдатами. Когда не хватало слов — помогали жестикуляция, улыбки, объятия. Партизаны расспрашивали о Советском Союзе, рассказывали подробности только что закончившегося боя.

Ко мне подошел невысокий круглолицый партизан. Смотрит прямо в глаза, улыбается.

— Не узнаете, товарищ комиссар?

С минуту смотрел на партизана. Что-то знакомое, близкое, а что — не могу вспомнить. И вдруг в сознании всплыло:

— Величко! Прямо не верится, неужели ты?..

Мы обнялись, горячо расцеловались.

— Так кто Же ты теперь?

— Командир партизанской бригады. А это наши хлопцы.— Он широким жестом руки показал вокруг.

Вот так Величко!

С этим человеком очень интересной биографии судьба свела меня летом 1939 года на Дальнем Востоке. Я не раз бывал в танковой бригаде, где служил Петр Алексеевич Величко. Там мы и познакомились. Потом пути наши сошлись в 1942—1943 годах. Старший лейтенант Величко был заместителем начальника штаба десантной бригады. На Северо-Западном фронте, в болотах за Ловатью, его тяжело ранило. Петра Величко вынесли с поля боя, отправили в госпиталь под Москву. И я потерял его из виду...

И вот новая встреча. Да еще какая! Я поинтересовался, как же сложилась его фронтовая судьба после ранения под Ловатью.

— Выздоровел быстро. Направили на учебу. Окончил академию имени Фрунзе и попросился в партизанское соединение к Герою Советского Союза Наумову. А потом — новые события. В Словакии разгорается движение Сопротивления, Клемент Готвальд попросил послать в Словакию группу военных специалистов. Вот мне и поручили возглавить первый небольшой отряд. В нем было всего 11 человек. А сейчас вон их сколько, моих орлов!

В тот день я не отпустил Петра Алексеевича от сбоя. Вечером в кругу друзей десантников мы просидели далеко за полночь, слушая его. Величко было что вспомнить, что рассказать.

...27 июля 1944 года в тихую ночь с пяти тысяч метров его группу сбросили с самолета в глубокий тыл противника. Приземлились удачно. Если не считать того, что начальник штаба Черногоров повис на куполе церкви, а смелая украинская девушка медсестра Анна Столяр спустилась в реку. Но все, к счастью, обошлось благополучно.

Петр Величко сразу же после приземления связался с подпольной организацией Чехословацкой коммунистической партии в городе Ружомберок и начал формировать партизанский отряд. Он рос быстро. Патриоты приходили десятками, сотнями, многие с оружием. Вскоре отряды слились в партизанскую бригаду. Она приняла участие в операции, которая явилась как бы прологом знаменитого Словацкого народного восстания,— в уничтожении большой гитлеровской военной делегации, которая возвращалась из боярской Румынии. Призошло это в конце августа 1944 года.

По всей Словакии народ поднялся на борьбу. Был сформирован Словацкий национальный совет. Гитлер направил сюда крупные карательные отряды. Бригада, которой командовал Петр Величко, вместе с частями Народной армии, восставшей против оккупантов, встретила натиск фашистов. Разгорелись ожесточенные бои.

Партизаны сражались героически. За короткий срок были пущены под откос десятки гитлеровских воинских эшелонов, бронепоезд, уничтожено более трех тысяч фашистов, девять самолетов и другая боевая техника. Двухтысячная партизанская бригада (с 11 до 2000 человек за несколько месяцев!) превратилась в грозную силу. Словаки и чехи, поляки и русские, французы и венгры сражались в ее рядах.

Но силы были неравны. Партизаны вынуждены были уйти в горы и оттуда наносить удары по гитлеровцам.

Партизанские отряды под командованием Петра Величко оказывали активную помощь нашим войскам, продвигавшимся по горным тропам из Попрада на Липтовски-Градок.

Как я уже рассказывал, последний бой партизанская бригада провела в селе Липтовски-Градок, Партизаны штурмом овладели этим населенным пунктом. В этой схватке смертью храбрых погиб Павел Колесников — начальник разведки бригады. В тяжелую минуту боя он своим телом закрыл командира отряда.

Павла Колесникова похоронили в братской могиле. В нее легли рядом русские, чехи, словаки, бойцы и партизаны — все, кто отдал жизнь в сражении за это словацкое село.

На следующий день Петр Алексеевич познакомил меня с руководителями партизанских отрядов товарищами Т. М. Стадником и А. С. Егоровым. Скромность и отвага — вот черты, которые прежде всего характеризуют этих людей. Мы договорились о дальнейшем боевом взаимодействии.

Вечером я расстался с Петром Алексеевичем. Не скрою, до сего времени испытываю чувство восхищения этим человеком. Орденом Ленина, двумя орденами боевого Красного Знамени, орденом Богдана Хмельницкого 1-й степени, а также чехословацким «Боевым крестом 1939 года», орденом «Словацкого народного восстания» и другими почетными наградами отмечены его боевые дела. Петр Алексеевич избран почетным гражданином в нескольких чехословацких городах. Старшему лейтенанту П. Величко было присвоено внеочередное звание подполковника. Таким сыном может гордиться наша страна! А мне вдвойне было приятно, так как Величко вышел из боевой семьи десантников.

Позднее корпусу не раз приходилось взаимодействовать со словацкими партизанами. Их отряды в Татрах, получая указания от ЦК Компартии Чехословакии, активно помогали фронту. Оперативное и конкретное руководство позволило объединить усилия партизан и войсковых частей, более эффективно вести боевые действия.

В начале февраля штаб корпуса переместился западнее Липтовски-Градок. Едва связисты установили телефон в хате, позвонпл начальник политотдела 8-й стрелковой дивизии полковник Паршин:

— Никита Степанович, тут ко мне пришли словацкие хлопцы. Человек двадцать. Просят направить их на службу в армию... В чехословацкую, конечно. Что с ними делать?

— А давай их сюда. Передадим из рук в руки. Мы ж теперь с чехами соседи. Они идут севернее нас.

Действительно, нашим соседом справа в этом районе был 1-й чехословацкий армейский корпус.

Стремление молодых парней в «свою армию» было не случайным. Корпус пользовался огромной популярностью в народе. Из уст в уста передавались восторженные рассказы о подвигах чехословацких солдат. Корпус играл важную политическую роль в развитии национально-освободительного и революционного движения.

Нам предстояло сражаться бок о бок. Наш путь из Попрада на Ружемберок шел по единственной дороге на дне узкого ущелья, затерянного в глубине Татр. Здесь мы узнали друг друга особенно близко. Наши солдаты еще тогда назвали этот путь «Дорогой боевой дружбы». Той дружбы, что скреплена кровью, пролитой в совместных боях, дружбы, что стала прочной и нерушимой на вечные времена.

Но все это было впоследствии. А первая встреча с командованием чехословацкого корпуса произошла у меня на дороге, что вела к Липтовски-Градоку. С группой штабных офицеров я возвращался с передовой в штаб корпуса. В полках первого эшелона чувствовался острый недостаток противотанковой артиллерии.

Если в ущелье между Низкими и Высокими Татрами гитлеровцы не могли применить танки, то в районе Липтовски-Микулаш они появились. Противник пытался остановить наше продвижение, непрерывно бросал в контратаки пехоту и танки. Надо было как можно быстрее выдвинуть вперед все противотанковые средства, и в первую очередь истребительно-противотанковый полк. К сожалению, артиллерия корпуса отстала — трудно было по разбитым и перегруженным дорогам догнать передовые части. Мы же ставили своей задачей во что бы то ни стало подтянуть ее, выдвинуть вперед против танков.

На дороге у небольшого моста через горную речушку создалась пробка. Подводы, машины, тягачи сгрудились так, что ни пройти, ни проехать. Час назад группа фашистских бомбардировщиков нанесла удар по этой колонне. Незадачливый майор, возглавлявший колонну, не смог навести порядок. Из-за поворота показались первые машины противотанкового артиллерийского полка. Они выстроились на обочине, ожидая своей очереди.

Дорога была каждая минута, вот-вот снова могли появиться немецкие самолеты. Пришлось вмешаться. Я приказал одному из танковых экипажей столкнуть с дороги разбитые тарантасы, фаэтоны, автомашину.

— Есть, очистить дорогу! Есть, не помять людей! — бодро ответил танкист, выслушав приказ. Поднялся было крик, но потом ездовые стали съезжать на обочину и выпрягать лошадей.

За танком широкой полосой стлалась свободная дорога. Мы уже миновали мост, столкнув прямо в речушку исковерканную машину, как вдруг я услышал чей-то голос:

— Осторожнее, полковник. Дорога дальше побита!

На обочине, рядом с вереницей легковых машин, стояла группа командиров чехословацкой армии. Предупредил меня офицер, высокий, сухощавый, с резкими чертами лица.

— Сейчас дорога освободится, и вы поедете,— ответил я.

— Хорошо, хорошо.

Через десяток минут все пришло в движение.

В тот же день к вечеру меня вместе с другими товарищами вызвал начальник политуправления 4-го Украинского фронта генерал Пронин. Он прибыл вместе с командующим фронтом генералом Петровым в район боевых действий нашего и чехословацкого корпусов. Встреча состоялась в небольшой деревушке, недалеко от переднего края. Все мы приблизительно догадывались, что нас вызывают договориться о взаимодействии с чехословацким корпусом. И не ошиблись. Сразу же с порога, протягивая руку, командующий фронтом сказал:

— Я вас пригласил, чтобы познакомить с руководителями молодой чехословацкой армии.— Генерал показал на группу офицеров.— Вот они, герои Дуклинского сражения. Можете их поздравить с замечательной победой. Знакомьтесь — генерал Свобода.

— А мы уже знакомы,— сказал генерал Свобода.— Если бы не полковник,— он улыбнулся мне,— мы бы долго стояли со своими машинами на дороге.

Пожали друг другу руки. Мне хорошо запомнилась эта встреча. Познакомились и с другими офицерами.

— Они — наши боевые друзья и добрые соседи. Идти будем вместе, плечо к плечу,— говорил командующий. —Сейчас пройдите к операторам и уточните участок и все подробности взаимодействия.

Позднее мы долго беседовали с чехословацкими товарищами. Они нам рассказывали подробности дуклинской победы. Это было выдающееся сражение.

Противник, занимавший оборону в горах, сражался с яростью обреченных. Он построил многочисленные укрепления, доты, дзоты, установил минные поля. Казалось бы, его оборона неприступна. Однако чехословацкий армейский корпус, наши дивизии, и в частности 318-я дивизия полковника Гладкова, сломили упорное сопротивление врага и завладели Дуклинским перевалом. Советско-чехословацкая дружба, окрепшая в боях и сражениях, с честью выдержала новое испытание.

Здесь, на перевале, у «Ворот свободы», как его стали называть в Чехословакии, родился замечательный лозунг «С Советским Союзом на вечные времена!».

Несколько дней части корпуса шли по узкому ущелью, почти не встречая сопротивления гитлеровцев. Каждый понимал, что рано или поздно они попытаются остановить нас. Но где?

— Скорее всего это произойдет здесь,— сказал Доможилов, когда мы собрались у комкора, чтобы обсудить создавшуюся обстановку.

Все посмотрели на карту. Острие карандаша Доможилова упиралось в центр широкой долины, окаймленной горами.

Подполковник Доможилов коротко обосновал свое предположение. По данным нашей разведки, в этой лощине у противника большое число оборонительных сооружений, много войск. Здесь немцы могут применить и танки.

Начальник разведки корпуса оказался прав. Едва передовые отряды наших частей вытянулись из ущелья в лощину, они наткнулись на заранее подготовленную оборону. Затем последовало несколько сильных контратак. В основном части корпуса выдержали ожесточенный натиск, однако на правом фланге, где напор был особенно силен, гитлеровцам удалось несколько потеснить 8-ю стрелковую дивизию. Завязался тяжелый бой.

Напряжение боя передалось и в штаб. Телефоны, казалось, разладились от Хриплых, возбужденных голосов. Приказы, распоряжения, донесения... Медведев, чертыхаясь, едва добрался через сеть коммутаторов к командиру 8-й Угрюмову. Дозвонился, зарокотал в трубку:

— Ты что же это там немцам хвост показываешь? Что? Ну, ладно, коли так.

Ответ Угрюмова, видимо, удовлетворил комкора. Он повернул ко мне просветлевшее лицо.

— Докладывает, что отошли менее километра. Там рубеж выгодный. Зацепились. Держатся.

И опять в трубку:

— А соседи как? Да, чехи? Молодцы, говоришь? Ну, ну...

Несколько часов тому назад к нам подошла одна из бригад 1-го чехословацкого корпуса. Левый фланг ее примыкал к правому флангу 8-й стрелковой дивизии.

Когда Медведев положил трубку, я сказал ему, что хочу побывать у Угрюмова.

— Добро,— согласился Медведев,— действуй.

Генерал пододвинул карту, показал рубежи, которые должна дивизия занять завтра, сказал, что подбросит противотанковый артполк на это направление. Подумав, добавил:

— Пусть Угрюмов с чехословацкой бригадой локоть с локтем сцепит, чтобы клин немец не вбил. Посмотри за этим сам... Подними комдиву боевой дух.

Поднимать Угрюмову боевой дух не пришлось. Я застал его на НП дивизии. Комдив внимательно осматривал в стереотрубу передний край, отдавая короткие распоряжения. Увидев меня, поздоровался, доложил обстановку, освободил место у стереотрубы. Полки заняли оборону на вершинах невысоких продолговатых холмов. Перед холмами до самых траншей гитлеровцев простиралось ровное, отлого идущее к горам поле.

— Когда немцы перешли в контратаку, мы были во-он в той низине,— показал комдив.— Занимать там оборону бессмысленно. Сами видите, совершенно открытое место.

В это время на НП прибыл пожилой офицер-разведчик. Он доложил, что к противнику подошли свежие силы. Видимо, разведка в дивизии была начеку. Выслушав его, Угрюмов шагнул к телефону, но трубку не снял.

— Надо сообщить эти данные чехам,— сказал он.

— Правильно. Пошлите офицера связи с картой, а то по телефону не все скажешь.— Давайте его ко мне в машину,— предложил я.— Как раз туда еду, это совсем рядом.

Вместе со мной к чехословацким товарищам поехали начподив 8-й дивизии полковник Паршин, офицеры разведки и оперативного отдела.

Через некоторое время мы были уже на НП бригады 1-го чехословацкого корпуса. Начальник штаба быстро перенес на карту свежие данные о противнике, которые привезли офицеры штаба 8-й стрелковой дивизии.

— Спасибо за помощь,— сказал он по-русски.— Еще раньше ваш комдив сообщил нам о том, что в нашем районе сосредоточиваются немецкие танки. Мы решили оборону занять по берегу ручья.

С НП была видна цепь стрелков. Она стремительно, упругой волной катилась по холмистому предгорью.

— Почему атакуете, не закрепляетесь? — поинтересовался я.

— Хотим сбить отряды прикрытия противника и выйти к ручью, что за этой грядой. Очень удобный рубеж, особенно в противотанковом отношении.

В том, что этот рубеж действительно удобный, мы убедились примерно через два часа, когда противник пошел в атаку. Подходы к ручью сильно заболочены. Танки врага вынуждены были повернуть в сторону, искать обходы и подставили борта под огонь чехословацких пушек. К концу боя перед наскоро окопавшимися чехословацкими стрелками чадило несколько машин. Атака гитлеровцев захлебнулась.

— Хорошо воюете,— сказал я командиру бригады.

Комбриг улыбнулся:

— Стараемся не отставать от вас... Посмотрите налево.

Я поднес к глазам бинокль. Впереди и левее, перед позициями нашей 8-й стрелковой дивизии, тоже пылало несколько черных костров.

С наступлением темноты, когда фашисты наконец-то угомонились, на обратных скатах высот запылали десятки маленьких смолистых костров. Солдаты теснились у пылающего сушняка, тянули к огню озябшие руки, угощали друг друга махоркой, нехитрой снедью. Чехословацкая речь сливалась с «оканьем» ярославцев, «аканьем» москвичей.

У одного из костров низенький чех в чем-то горячо убеждал молодого русского парня. Тот крутил головой, смеялся. Добровольный переводчик, отчаянно жестикулируя, переводил их своеобразный диалог.

— Ты видел, какие красивые у нас девушки? — кричал чех.

— Видел,— отвечал наш солдат,— очень красивые...

— О чем они говорят? — спросил Паршин у плотного сержанта-сибиряка.

Тот покрутил ус, рассмеялся.

— У них тут целая история. Этого чеха во время вчерашней контратаки оглушило и землей присыпало. А наш его с нейтралки вынес. Чешский солдат нынче вроде как отошел и начал насчет своего спасителя интересоваться. Вот ребята их и свели. Чех узнал, что русский холостяк, и говорит: «Я за тебя свою сестру посватаю». Вот они и толкуют... по-родственному.

— А далеко ли дом чеха?

— Километров двадцать, впереди деревня его.

— Ее еще освободить надо,— заметил Паршин.

— Возьмем,— спокойно ответил сибиряк.

И такая железная уверенность прозвучала в словах солдата, что мы с Паршиным невольно переглянулись.

Не хотелось мне уходить от этих костров, но нужно было торопиться в штаб. Отъезжая, оглянулся. Костры теплились десятками крохотных светляков. Подумалось: «Костры братства, дружбы».

Бои в этом районе шли, не переставая, еще два дня. Нашей 8-й стрелковой дивизии и бригаде 1-го чехословацкого корпуса удалось отстоять свои рубежи. А потом мы вместе двинулись вперед.

ВЫСОКАЯ МИССИЯ

Какой большой и трудный путь прошли мы по Чехословакии!

Начинал от Карпат нашим дивизиям пришлось с боями преодолеть Прешовские и Словацкие Рудные горы в Словакии, Низкие и Высокие Татры, Липтовские и Большие Татры, хребет Яворник и Яблуновские горы. Почти до самого конца войны корпус вел боевые действия в горно-лесистой местности.

Бои в горах потребовали от наших войск огромных усилий. Путь преграждали громады хребтов, покрытых большей частью густыми лесами, скалистые гребни и обрывистые пропасти вставали на пути. Малое количество дорог, глубокий снег, изменчивая погода, постоянные туманы, облака, низко нависающие над горами,— все это крайне затрудняло наступательные действия.

К тому же противник заблаговременно создал здесь прочную глубоко эшелонированную оборону. Во многих местах стояли в засадах неприятельские танки, пушки. Стоило показаться на дороге, как замаскированные пулеметы начинали бить по заранее пристрелянным ориентирам, по мостам, дорогам, теснинам. И все же наши полки и дивизии настойчиво и упорно проникали в глубину обороны, обходили по горным тропам и блокировали высоты. Мы шли вперед, и не было силы, способной остановить это грозное движение.

Что же помогало нашим бойцам? Какая моральная сила дг лгала их вперед? Пока мы не пересекли границу, каждый солдат жил лишь одним стремлением: как можно скорее изгнать фашистского зверя с родной земли. Ну а здесь, за границей? Дело в том, что и здесь каждый боец чувствовал себя так, словно он находился на родной земле и освобождал ее от гитлеровской нечисти.

В это время усилился приток заявлений с просьбой принять в ряды партии. Это и понятно. Воины глубоко сознавали свою благородную освободительную миссию, гордились великими победами, которых они добились под руководством Коммунистической партии. В те дни героизм стал нормой поведения советских воинов. И герои, лучшие наши люди, обращали к партии идущие из глубины сердца слова: «Если погибну — считайте меня коммунистом!», «Без партии не мыслю своей жизни...» Вот характерные цифры. Только в 8-й стрелковой дивизии число воинов, принятых в партию в феврале, по сравнению с январем выросло вдвое, в комсомол — в полтора раза.

Большую работу проводили в те дни армейские агитаторы и пропагандисты. Они широко разъясняли бойцам и офицерам, что собой представляет Чехословакия, какие народы здесь живут, каков социальный уклад страны. Политотдел 18-й армии отпечатал большим тиражом и разослал в войска тексты соглашения Советского правительства с правительством Чехословакии, договора о дружбе. Политработники посвятили этому документу десятки докладов, бесед, разработали специальные темы для политзанятий с молодыми бойцами.

Но несмотря на то что мы были в дружественной стране, солдаты очень тосковали по Отчизне, по родным и близким. Нужно было видеть, с какой жадностью слушали они беседы о жизни в родной стране, с каким восторгом и гордостью рассказывали местным жителям о Советском Союзе, о социалистическом обществе. За границей каждый наш солдат становился агитатором Советской власти. Мне пришлось присутствовать на беседе агитатора рядового Сеидназарова. Просто и убедительно он говорил о великой силе советского патриотизма:

— Когда я произношу слово «Родина», то думаю не только о моей Киргизии. Вижу Украину, за которую дрался, Белоруссию, освобожденную от фашистов, и Москву — мать всех советских народов. Весь Советский Союз вкладываю в одно слово — Родина. За нее мы воюем. Ее честь, свободу и независимость мы отстаиваем далеко за рубежом!

В первых числах февраля перед нашим корпусом была поставлена задача наступать вдоль южного берега реки Ваг в общем направлении на город Ружомберок. Это была одна из частных операций общего наступления 4-го Украинского фронта.

По замыслу командования фронта, цель операции главных сил состояла в том, чтобы, нанеся поражение вражеским войскам, преодолеть горные хребты и выйти на дальние подступы к Моравско-Остравскому промышленному району.

Три армии ломали сопротивление врага: 38-я (командующий генерал-полковник К. С. Москаленко), 1-я гвардейская (командующий генерал-полковник А. А. Гречко), 18-я (командующий генерал-лейтенант А. И. Гастилович). Поддерживала наступление с воздуха 8-я воздушная армия (командующий генерал-лейтенант авиации В. Н. Жданов). В составе 18-й армии вместе с нашим корпусом мужественно сражался 1-й чехословацкий армейский корпус под командованием генерала Людвика Свободы.

Наш корпус действовал на левом фланге 18-й армии.

Со 2 по 13 февраля 138-я стрелковая дивизия пыталась прорваться юго-западнее местечка Илианово, но успеха не имела. Илианово так и осталось у противника. 13 февраля комкор Медведев приказал 8-й стрелковой дивизии атаковать противника несколько севернее этого населенного пункта. После сорокаминутной артподготовки полки дивизии ворвались в первую траншею. Завязалась рукопашная схватка.

Вскоре последовала сильная контратака, и наши части отошли на прежние позиции. Враг оборонялся упорно. Он крупными силами прикрывал дальние подступы к стальному сердцу Чехословакии — Моравско-Остравскому промышленному району.

Полмесяца мы бились на этом участке. Противник занял очень удобные для обороны рубежи по реке Ваг и отрогам хребта. Он просматривал всю глубину боевых порядков, и поэтому мы не могли использовать фактор внезапности. Неудачи объяснялись и рядом других причин. Скалистые хребты, покрытые глубоким снегом, не позволяли маневрировать. Все теснины, ущелья, дороги, перевалы фашисты заминировали. Всюду завалы, «сюрпризы» и множество других серьезных препятствий.

Дивизиям приходилось наступать по лощине, а фашисты заблаговременно укрепились на господствующих высотах. Подавить огневые точки было нечем: артиллерийских снарядов, особенно к 122-мм гаубицам,— в обрез.

Командиру корпуса вначале казалось, что здесь можно сбить гитлеровцев, как говорят, кавалерийским наскоком. Но действительность не оправдала наших надежд.

Однажды ко мне зашел генерал Дремин, заместитель командира корпуса. Он только что вернулся из 138-й дивизии. Надо сказать, что Медведев в эти трудные дни сам мотался и гонял своего заместителя из одной части в другую. В разгоне были и все штабные работники (им тоже доставалось от комкора).

— Давай спокойно обсудим, взвесим результаты наступления этих дней,— проговорил Дремин, тяжело опускаясь на табурет.

Я молча слушал Дремина. Чувствовал, что у него много накипело в душе.

— Считаю, что при такой организации боя успеха не будет. Мы бьем немца в лоб щелчками, а толку никакого, — высказал генерал свои мысли. — Обстановка сложилась так, что корпусу развернуться негде, нельзя маневрировать. Кругом непроходимые горы, хоть по воздуху перепрыгивай.

Нельзя было не согласиться с этим суждением. У меня тоже сложилось твердое мнение, что пробить в этом районе брешь в обороне противника очень трудно. Для прорыва нужно искать другой участок. Именно об этом следует информировать командование армии. А сейчас следовало бы созвать командиров посоветоваться и разобраться в причинах неудачи.

— Правильно,— отозвался Дремин.— Только зачем совещание проводить, если будем просить другое направление?

— Провести разбор операции обязательно надо. Воевать-то еще придется...

Через пару часов мы зашли к командиру корпуса. Разговор начал Дремин. Он прямо доложил свои соображения и выводы. Медведев внимательно выслушал его, повернулся ко мне:

— А что думаете вы, Никита Степанович?

— Считаю, что ваш заместитель прав. Вот уже две недели топчемся на месте. Следует посоветоваться с командирами дивизий и начальниками политорганов...

— Воевать надо, а не митинговать, — резко возразил комкор. — Они тут тебе наговорят... А если уж речь идет о главной причине неуспеха, то она в артиллерии.

Конечно, многое упиралось в артиллерию, но не все.

Нам все же удалось настоять па проведении совещания. Комкор приказал собрать командиров дивизий, командующих артиллерией и начальников политорганов. Было решено, что с докладом выступит полковник Яковлев — командующий артиллерией корпуса, уделив главное внимание артиллерийскому обеспечению боя, вопросам взаимодействия пехоты с артиллерией.

Совещание прошло очень активно и по-деловому. Полковник Яковлев правильно, с глубоким знанием дела разобрал вопросы организации артиллерийского обеспечения прошедших боев.

После него выступали командиры. Был вскрыт главный недостаток — лезем напрямик, атакуем неподавленные огневые точки, забываем святое правило в горах: взял господствующую высоту, закрепился на ней — обеспечил победу. Атака не всегда поддерживалась артиллерийским огнем, несвоевременно ставились задачи батареям, слабо велась разведка целей, поэтому артиллерийскую стрельбу часто вели по площади, иногда даже по пустому месту, а огневые точки оставались неподавленными.

В ходе разбора серьезные претензии предъявили и штабу корпуса. Вот только одна деталь. Командир 138-й дивизии полковник В. Е. Васильев (а его поддержали и другие командиры) был очень недоволен тем, что перед решающим наступлением ему запретили провести частную операцию. Он предлагал вечером, как только стемнеет, сбить боевое охранение противника и закрепиться в непосредственной близости от первой траншеи гитлеровцев. Штаб корпуса не одобрил этого, ссылаясь на то, что это приведет к лишним потерям и насторожит противника.

— Мы могли уничтожить охранение практически без потерь, — говорил Васильев. — Ну, а что касается фактора внезапности, то он на этом участке давно уже утрачен. Немец хорошо просматривает всю глубину нашей обороны. Поэтому частная операция пошла бы на пользу. Одно дело — начинать атаку издали, другое — подобравшись к противнику вплотную, нанести затем стремительный решающий удар.

Совещание пошло на пользу всем — и командирам частей, п нам, политсоставу, и, конечно, генералу Медведеву. С ним вскоре мы выехали в штаб армии, доложили наши выводы о том, что в обороне противника надо искать другие, более слабые места. Командование армии, взвесив эти доводы, посчиталось с нашими предложениями. Через три дня поступил приказ сдать участок и передислоцироваться. Путь наш лежал на север, в обход высоких Татр, обратно через Попрад, Кежмарок, Новы-Тарг, в район Яблонки, на границу Польши и Чехословакии.

Наш штаб расположился рядом с населенным пунктом Поронин. Разве можно было удержаться и не поехать в места, где жил Владимир Ильич Ленин, где в 1913 году под его руководством прошло знаменитое партийное совещание.

Поронин стоит у самого подножия Высоких Татр, недалеко от красивого курортного местечка Закопане. Мы с благоговением осматривали достопримечательности Пороняна, беседовали со старожилами, и сама история вставала перед нами... Жители бережно хранили все, что было связано с Ильичей.

Как только корпус сосредоточился в районе Поронин, Закопане, к нам приехали командующий 18-й армией А. И. Гастилович, член Военного совета С. Е. Колонии, начальник политотдела армии Л. И. Брежнев и другие товарищи —* почти все члены Военного совета армии. Официального заседания Военного совета с докладами и протоколами не было. Состоялся деловой, откровенный разговор о боевых задачах, стоящих перед корпусом. Генерал С. Е. Колонии напомнил нам, что военные действия на стыке границ двух государств — Чехословакии и Польши — требуют от воинов высокой дисциплины и организованности при контактах с местным населением — чехами и поляками. Начальник поарма генерал Брежнев порекомендовал рассказать всем бойцам и командирам об этих исторических местах, связанных с пребыванием Владимира Ильича Ленина в Поронине и Новы-Тарге. Он обратил наше внимание на то, с какой любовью, как бережно относятся поляки к ленинским реликвиям.

— Мы убеждены, — сказал начпоарм, — что в Поронине и Новы-Тарге в недалеком будущем наши польские друзья откроют ленинские музеи.

И как бы в подтверждение мыслей генерала Брежнева, когда члены Военного совета осматривали Поронин, к ним подошел пожилой поляк и заговорил на ломаном русском языке:

— Я старый коммунист, и мне радостно наблюдать за русскими солдатами. Они с интересом слушают рассказы старожилов о тех временах, когда Ленин находился в Поронине и Новы-Тарге. Ваш приход в эти места еще больше укрепит дружбу между нашими народами. Честные поляки доблестно сражаются на фронте, бьют фашистов. А сколько таких патриотов в партизанских отрядах в Татрах, в боевом подполье, желающие видеть новую Польшу свободной, счастливой... Мы свято храним здесь все, что связано с именем великого вождя революции Ленина.

Мы выполнили указания Военного совета. В подразделениях были проведены беседы о пребывании В. И. Ленина в Кракове, Поронине и Новы-Тарге, об исторической освободительной миссии Советской Армии. Воины хорошо осознали свою высокую ответственность перед Родиной и народами Польши и Чехословакии, которых они освобождали. И это, разумеется, благотворно сказалось на настроении солдат и офицеров, на их боевых делах.

Во время ожесточенных боев на территории Словакии политотдел 18-й армии принял решение — во всех первичных партийных организациях провести отчетные собрания с докладами парторгов. Это важнейшее мероприятие, как указывалось в директиве политотдела 18-й армии, должно было служить делу «решительного подъема идейнополитического воспитания коммунистов, оживления внутрипартийной работы, мобилизации коммунистов на укрепление воинской дисциплины, политико-морального состояния личного состава и обеспечение успешного выполнения боевых приказов комапдования по окончательному разгрому врага». Предлагалось командировать всех работников политотделов корпуса и дивизий в первичные парторганизации для оказания помощи в подготовке отчетных партийных собраний.

В политорганах .провели совещания парторгов, на которых были даны подробные инструктажи по подготовке докладов и решений. Доклады предварительно слушались и утверждались на заседаниях партийных бюро.

Стараниями командиров и политработников был обеспечен высокий процент явки коммунистов на собрания.

Собрания прошли активно и боевито. В целом по 18-й армии из 6933 коммунистов, присутствовавших на отчетных собраниях, в прениях выступило 2205, в том числе более 800 молодых коммунистов.

Это свидетельствовало о возросшей политической зрелости членов и кандидатов партии. Большую помощь политработникам в подготовке и проведении отчетных партийных собраний оказали дивизионные и армейская газеты. Так, «Знамя Родины» в специально открытом разделе «На отчетных партийных собраниях» только в феврале опубликовала более 30 корреспонденций и статей.

Итоги отчетных партийных собраний были обсуждены на дивизионных партийных активах. Готовили и проводили собрания партийных активов работники политотделов корпуса и дивизий совместно с товарищами Куликом, Копейкиным, Мутицыным, Караваевым, Пахомовым, Трескуновым из политотдела армии. На партийных активах побывали командующий 18-й армией А. И. Гастилович, член Военного совета С. Е. Колонии, начальник политотдела Л. И. Брежнев. Отчетные партийные собрания первичных парторганизаций и дивизионные активы способствовали оживлению внутрипартийной работы, явились хорошей школой большевистского воспитания, особенно молодых коммунистов.

Многогранны формы и методы партийно-политической работы в бою. В одной из директив политотдела 18-й армии указывалось: «Военнослужащие женщины с честью несут службу санитарок, медсестер, врачей, связисток, снайперов, партийно-политических работников. Многие из них, находясь в действующих частях, проявляют исключительное мужество, отвагу, героизм в боях с немецко-фашистскими захватчиками.

Санитарка роты 835 сп 237 сд славная дочь украинского народа Мария Захаровна Щербаченко за свои героические подвиги удостоена звания Героя Советского Союза.

Механик-водитель танка Т-70 Екатерина Петнюк трижды водила свой танк в атаку и истребила более 60 гитлеровцев. Когда боевая машина отважной танкистки была подбита, она выскочила из нее и из пистолета застрелила трех фашистов.

Между тем некоторые командиры и политработники недостаточно проявляют заботу о женщинах-воинах: выдают большого размера обувь, не соответствующее росту обмундирование, не всегда бывают ботинки, мыло, чулки, юбки для женщин...»

Политработники 17-го гвардейского корпуса добились ликвидации отмеченных в директиве недостатков. Женщины-воины были окружены повседневной заботой.

Или вот другая директива за подписью начпоарма: «Проверка оформления братских и одиночных могил бойцов и командиров, павших в бою за освобождение нашей Родины, показала, что политорганы допускают в этом вопросе серьезную ошибку. На многих могилах в Ужгороде, Требышеве и др. местах надгробные памятники и пирамиды не имеют никаких надписей, могилы павших героев остаются безымянными, они не располагаются в центре населенного пункта и в одном месте, а разбросаны в разных местах. Предлагаю командирам и политработникам:

— Все могилы павших бойцов располагать, как правило, в одном месте в центре населенных пунктов, тщательно оформлять, украшать, огораживать их, делать надписи о павших героях.

— На всех могилах должны быть поставлены каменные или деревянные пирамидки с пятиконечными звездами наверху».

Эта директива была доведена до каждого командира и политработника. Провели совещания в тыловых подразделениях, занимающихся захоронением погибших в боях воинов. Связались с представителями местных властей...

Многие, очень многие вопросы боевой деятельности и фронтовой походной жизни были предметом заботы наших замечательных политработников!

В ночь на 7 марта корпус перешел в наступление из района Яблонка в общем направлении на Зуброглава — Бобров — Сланица. Нашим правым соседом был 159-й укрепленный район, который прикрывал фланг.

Наступление корпуса было продолжением боев войск 4-го Украинского фронта за Моравску Остраву (в командование фронтом здесь вступил генерал армии А. И. Еременко). Противник создал на подступах к этому важному промышленному району мощные оборонительные полосы, широко использовал сооруженные здесь еще в 1933— 1939 годах пограничные укрепления.

Первый же день принес корпусу успех; несмотря на ожесточенное сопротивление гитлеровцев, наши части преодолели первую траншею, заняли ближайшие высоты. Солдаты штурмом брали каждую огневую точку, каждую отдельную позицию.

Часа через два на НП корпуса поступили первые обобщенные данные о действиях дивизий. Все, казалось, шло благополучно. Командир был доволен началом наступления.

— Удачный момент мы выбрали, — говорил Медведев, разглядывая карту с нанесенной на нее обстановкой.

Оп имел в виду то обстоятельство, что за сутки до нашей атаки противник сменил на этом участке некоторые опытные фронтовые части, несколько ослабив оборону. По-видимому, наступление 38-й и 1-й гвардейской армий на главном направлении севернее нас заставило гитлеровское командование перебросить часть сил на более угрожаемый участок.

— Эх, сто пятьдесят девятый отстает... Как бы он все дело не испортил, — произнес подполковник Доможилов.

Части корпуса были теперь нацелены вдоль широкой, относительно ровной долины между Скалистыми Татрами и отрогами гор Южной Польши. Все, кто находился на НП, внимательно разглядывали местность. Невдалеке справа виднелась гора Бабья, слева на горизонте — Татры. Долина эта, с хорошо развитой сетью шоссейных и железных дорог, вела в глубь Чехословакии, к ее наиболее важным промышленным и административным центрам — городам Ружомберок, Жилина. Она тянулась по берегу реки Орава. Именно здесь корпус мог вырваться на оперативный простор. Мы выходили как бы в тыл группировке противника, обороняющей севернее нас Моравску Остраву.

Бой в глубине обороны противника принес много неожиданностей. Уже под вечер авиаразведка обнаружила большие колонны противника, которые двигались по шоссейным дорогам в нашу сторону. Однако генерал Медведев не придал серьезного значения этому сообщению.

— Врут летчики, вечно у них «большие силы», — проворчал он, прочитав телефонограмму.

А данные-то все нее оказались точными. Гитлеровцы, как позже стало известно, повернули снятые ранее с фронта части на наш участок.

А тут еще резко похолодало, началась снежная буря. Дороги занесло. Промокшее в начале наступления обмундирование ночью заледенело. Появились обмороженные. Пришлось принимать самые срочные меры.

Между тем комкор буквально не отходил от телефона. Он требовал не сбавлять темпа наступления, не давать врагу закрепиться. К утру на НП прибыл начальник штаба корпуса полковник Дакс. Произошел такой разговор:

— Товарищ генерал, у нас создается крайне опасное положение, фланги открыты. Особенно большой разрыв на правом фланге. 159 ур отстал. Подходят крупные резервы противника. Несомненно, готовится сильная контратака...

Медведев не дал ему закончить:

— Что же ты хочешь? Остановиться, прекратить наступление? Мы уже основную полосу прошли, сейчас тылы громим.

Комкор был так уверен в исходе боя, что тут же дал указание сменить огневые позиции артиллерии.

— Оставьте треть батарей, а остальные — вперед. «Бог войны», а отстает. Смотри у меня! Жалуется пехота, — сердито сказал он командующему артиллерией полковнику Яковлеву.

В этот момент позвонил командир 138-й дивизии полковник Васильев, доложил:

— Задачу выполнил. Подтягиваю подразделения. Солдатам надо обогреться и подсушиться. Люди все мокрые, а по ночам сильный мороз. Да и артиллерия отстала.

— Ты погоди, — прервал его комкор. — Искать тех, кто отстал, будешь потом. Сейчас одна задача — вперед!

Все мы, ставшие свидетелями этого разговора, понимали, что такое продвижение вперед чревато всякими неожиданностями. Но нельзя терять наступательного порыва...

В тот же день противник обошел справа 138-ю дивизию и сильным ударом сбил ее передовые части. Понеся потери, они отошли, обнажив фланг дивизии. Поначалу мы не смогли разгадать всей угрозы, которая создалась в те напряженные часы. Разведка не выявила всех сил контратакующих, й показалось, что это лишь частная попытка противника задержать наше наступление. Командир корпуса даже резерв сюда не перебросил. Продолжалась смена огневых позиций артиллерии, 8-я дивизия двигалась вперед.

Таким образом, первая контратака немцев сразу же оголила наш и без того открытый фланг. К вечеру гитлеровцы в районе Пясковой Поляны нанесли удар, теперь уже не только во фланг, но и в тыл корпуса. Боевые порядки 138-й дивизии были скомканы. Нарушилось управление частями.

В штабе почувствовали неладное, когда прервалась связь с НП 138-й дивизии. Лишь через несколько часов прибыл связной и доложил, что соединение отходит под напором превосходящих сил. Полковнику Васильеву и его штабу удалось организовать отход. Части почти без потерь заняли новый рубеж обороны.

Противник яростно атаковал с 7 по 13 марта, он дрался не на жизнь, а на смерть, любой ценой пытаясь отстоять Моравску Остраву, закрыть дальние подступы к Праге.

И все же корпус выдержал единоборство, даже продвинулся на 12—17 километров. В эти дни весеннего наступления войска 38-й и 1-й гвардейской армий также продвинулись на 15—20 километров. Соединениям фронта удалось сломить сопротивление противника, перемолоть его части. Это значительно облегчило последующую борьбу.

Вскоре наш корпус снова был отведен в тыл. Прошли разборы боев. К нам зачастили офицеры из штабов фронта, армии. Медведев не любил этих, как он выражался, «представителей».

— Не набили немцу морду, а теперь вот бумажками воюем, — говорил он, читая после очередной проверки выводы представителей вышестоящего штаба.

В те дни мы приводили себя в порядок, получали пополнение. Вскоре в наш корпус вошла Железная Самаро-Ульяновская дивизия. Все мы, конечно, знали, что боевой путь этого соединения овеян легендарной славой.

В небольшое польское село Яблонка (невдалеке от Чарны-Дунаец) в корпус приехала группа работников поарма во главе с Леонидом Ильичом Брежневым. Выйдя из машины и здороваясь с нами, начпоарм пошутил:

— Карпаты перемахнули, а в Татрах спотыкаетесь!

Выслушав подробный доклад о недавних боях, Леонид Ильич заметил:

— Следует сделать серьезные выводы из этой операции. Вы правильно поступили, что наряду с мерами по командной линии решили собрать и секретарей партийных организаций. Надо спокойно разобраться во всех причинах неудачи. Народ подскажет, где мы промахнулись. Ведь впереди — новые упорные бои. Работники политотдела армии примут участие в этом семинаре.

Работники политотдела армии прибыли к нам за два дня до семинара и помогли его хорошо подготовить. Тем временем генерал Брежнев обстоятельно побеседовал с командирами и политработниками, побывал в дивизиях, выслушал начподивов товарищей Паршина и Вишняка, встретился с воинами различных специальностей. Это дало ему возможность разобраться в причинах неудач последних боев, судить о степени подготовки к новым сражениям. В откровенных беседах поднималось множество вопросов.

После тщательной подготовки было решено начать работу семинара секретарей первичных партийных организаций несколько необычно. Перед армейскими партийными работниками выступили представители местного самоуправления. Они рассказали о партизанской борьбе, о зверствах гитлеровцев, о том, как ждало население советских воинов-освободителей.

А потом все участники семинара встретились с партизанами и местными жителями. Здесь были и словаки, и чехи, и поляки, а среди партизан — венгры, французы, итальянцы. Встреча прошла тепло, по-братски.

Уже стемнело, когда меня вызвал с семинара дежурный офицер. На пороге штаба я увидел давнего своего друга полковника Ивана Васильевича Кузнецова: начальника политотдела И-го стрелкового корпуса. Наши соединения на Правобережной Украине, на Днестре и в Коломые не раз шли рядом. Сейчас его корпус действовал чуть севернее нас.

— Какими судьбами? — спросил я Ивана Васильевича, крепко обнимая его.

— Хочу у тебя на семинаре побывать. Потом у себя такой же проведу, — сказал он и пожаловался: — С боеприпасами и продовольствием плохо в корпусе. Залезли в горы, дорог нет и подвоза нет. Вот и приехал с просьбами.

Генерал Брежнев хорошо знал этого прекрасного политработника. Иван Васильевич воевал в 18-й армии на Северном Кавказе, под Киевом и на Правобережной Украине до Карпат. И сейчас на стыке Польши и Чехословакии наши соединения вновь оказались рядом.

До позднего вечера беседовал с нами в тот день Леонид Ильич Брежнев. Разговор не утихал ни на минуту.

— Весь фронт вокруг Моравской Остравы задействован, — говорил Кузнецов. — Леонид Ильич, разве у нас сил не хватает, чтобы сломить сопротивление врага?

— Дело вот в чем, товарищи, — ответил начпоарм. — Нельзя нам идти напролом к Моравской Остраве. Сами знаете по опыту, бои в промышленном районе — это бомбежки, артобстрел, сражение за каждый дом и квартал, разрушения и пожары. А нам надо сохранить для братской страны ее заводы и меньшей кровью решить такую большую задачу. Поэтому комапдование фронта и бросает ваши соединения в обход. Если враг почувствует, что петля затягивается — уйдет. Он котла боится. Вот эту задачу мы и должны решить в ближайшее время.

На следующий день генерал Брежнев выступил с докладом. На большой карте была нанесена обстановка на фронтах Великой Отечественной войны. Жирная красная линия фронтов вызывала у всех пас особую гордость за Родину, за ее доблестные Вооруженные Силы. На севере шли бои в Померании, наши воины уже штурмовали логово зверя — подошли к Берлину. Украинские фронты, действовавшие южнее нас, дрались у Будапешта, Вены, Белграда. Наш корпус воевал в самой глубине большой дуги фронтов, что изогнулась с севера на юг. Мы были горды тем, что ломаем хребет фашистскому зверю, несем знамена свободы народам Восточной Европы.

В хорошем настроении покидали мы семинар. Он был хорошей политической подготовкой к предстоящему наступлению.

Доволен семинаром был и полковник Кузнецов. На прощание он сказал мне, улыбаясь:

— Хороший семинар провел. Откровенный деловой разговор. Обязательно такой же проведу у себя в корпусе.

Фронтовая дружба с Иваном Васильевичем Кузнецовым продолжалась и после войны. Выйдя в отставку, Иван Васильевич проживал в г. Орехово-Зуево, принимал активное участие в общественной работе, часто выступал перед молодежью. В июне 1971 года Иван Васильевич после тяжелой болезни скончался. Похоронили его со всеми почестями на родной нам земле в Орехово-Зуеве.

В конце марта 1945 года 17-й гвардейский корпус получил новую боевую задачу. Нас вывели на участок, который находился несколько южнее прежнего. Корпусу было приказано подготовиться к наступлению в направлении на Трстена-Тврдошин. Участок нам дали узкий, наступать приходилось опять по ущелью вдоль шоссейной дороги и реки Орава. Теперь корпус как бы заходил в тыл немецкой группировке, обороняющей долину, в которую мы так безуспешно пытались прорваться в начале марта. Надо было отвлечь часть сил противника с правого фланга фронта, где наносился главный удар и противник бешено сопротивлялся.

Командиры и политработники, весь личный состав деятельно готовился к наступлению. Мы старались учесть опыт предыдущих боев. Солдаты и офицеры хорошо понимали, что война идет к концу, близка победа. Это вызывало огромный наступательный порыв. Большую работу с личным составом проводил партийный актив и бывалые воины.

На рассвете 28 марта наши войска перешли в наступление и за два дня боев заняли свыше 15 населенных пунктов, среди них Гамри, Льесек, Чимхова, Трстена, Брезовица, Хинже и другие. Противник потерял свыше 450 человек убитыми и 450 пленными.

Успех пришел потому, что наступлению предшествовала большая подготовительная работа. Тщательно изучили оборону противника. Разведчики ежедневно приводили «языков». Так, накануне наступления разведчики 138-й стрелковой дивизии под командованием капитана Дармструкова привели сразу 12 «языков». Результаты наблюдения и показания пленных позволили точно вскрыть огневую систему противника, установить расположение его траншей и блиндажей.

Однако противник не собирался складывать оружие. Вскоре последовала первая сильная контратака. Но мы уже были учены. Разведка оказалась на высоте и своевременно доложила о подходе колонн противника. Разбив их в коротком встречном бою, 8-я гвардейская дивизия вновь рванулась вперед.

Весь апрель — беспрерывные бои в горах, отражение контратак, короткие, но ожесточенные схватки в ущельях, успешное продвижение вперед. Корпус освободил ряд населенных пунктов, в том числе сильный опорный пункт обороны врага Тврдошин.

Особенно хорошо действовала сколоченная и боеспособная 138-я дивизия. Интересный случай напомнил уже после войны полковник Киречек. У реки Орава батальон, которым командовал тогда капитан Киречек, неожиданно для гитлеровцев вышел к мосту. Одновременно с противоположной стороны к мосту подходил небольшой отряд противника. По-видимому, вражеские саперы опоздали взорвать мост и теперь пытались сделать это.

Наши бойцы атаковали врага, но огонь противника был настолько силен, что пришлось залечь у самой реки. Я как раз в этот момент подъехал к высоте, где расположился комбат.

— Как дела?

— Бой за мост ведем. Боюсь, что взорвут... — доложил Киречек.

В это время к немцам подошло подкрепление.

— Пошлите офицера на развилку, — приказал я комбату. — Там наш эрэсовский дивизион. Пусть ударят по дороге и берегу за мостом.

Через полчаса заиграли «катюши». Тяжелая волна дыма и огня заволокла немецкие позиции. Еще бушевали взрывы, а наши бойцы решительным броском захватили мост целым и невредимым.

...Продвижение частей корпуса было настолько быстрым, что противник порой не успевал отводить отдельные подразделения. Они оказывались у нас в тылу, создавая всякого рода неожиданности. То там, то здесь вспыхивали скоротечные бои. Один из таких боев разгорелся в Оравски-Подзамок, куда перемещался КП корпуса. Я приехал туда к полудню. Передовые части уже продвинулись далеко вперед, здесь все было спокойно, даже стрельбы не слышно. Еду и любуюсь природой. Оравски-Подзамок — одно из самых красивых мест в Чехословакии.

В глубине ущелья бурлит река Орава. Она причудливо изгибается, вьется между отрогами хребта. От берегов ее поднимаются сплошь покрытые лесом горы. На самой высокой горе весь в зелени (а была весна в разгаре) — белый замок. Настоящий сказочный дворец-теремок! Прилепился он на вершине, как орлиное гнездо.

В Оравски-Подзамок жители праздновали свое освобождение. Наших частей здесь не было, задержались лишь комендантская рота да саперное подразделение, готовившее КП корпуса.

Вдруг ко мне подбегает солдат.

— Товарищ полковник, немцы идут! Большая колонна...

— Какие немцы? Все впереди, а вам немцы мерещатся.

Однако, взбежав повыше, я отчетливо увидел в трехчетырех километрах двигающуюся колонну. Она шла по извилистой горной дороге из Наместово на Оравски-Подзамок.

— Может, наши? — спрашиваю солдата.

— Нет. Я от них па машине едва ушел.

Гитлеровцев увидели и местные жители. Женщин и детей как рукой смело с улицы.

В эти короткие минуты мы успели поставить в оборону все, что было, — комендантскую роту, саперов, легкораненых из медсанбатов. Даже некоторые жители Подзамка добровольно взялись за оружие.

К счастью, в самые последние минуты подошли зенитная рота и батарея зенитных орудий. В роте было двенадцать крупнокалиберных пулеметов. Вызвал к себе командира. Говорю старшему лейтенанту:

— Пулеметы поднять к замку, там есть даже бойницы, вся дорога видна как на ладони. Подойдут гитлеровцы поближе — бей.

Немецкая колонна численностью до двух батальонов на бронетранспортерах и автомашинах, с обозом приближалась...

Бой был коротким. Сильный огонь в упор ошеломил неприятеля. Гитлеровцы валились в кюветы, бежали в горы, падали под пулями. Уже в последний момент расчеты зепитных орудий с помощью группы чехов по идущей к замку дороге вытащили зенитные пушки на самую высоту. Расчеты быстро изготовились к бою.

Грянули выстрелы. Загорелась машина на дороге. За двадцать минут удалось расстрелять и рассеять всю колонну.

Такие схватки в тылу вспыхивали часто. И всякий раз чехи и словаки активно помогали громить врага.

Весь конец апреля дивизии с боями продвигались по склонам хребтов. В этот период были взяты Терехова, Бела, Варин, Бадшов.

Успешно действовали десантники 2-й гвардейской дивизии. Как-то я заехал к ним, и мне рассказали о судьбе отважного разведчика старшего сержанта Николая Никитина.

В разведку они пошли вшестером. По дороге нагнали длинный, растянувшийся на несколько километров обоз. Чешские, словацкие женщины, дети, старики. Бойцы остановились у передних подвод. Расспросили, не видели ли немцев. Пошутили и пошли дальше.

Через несколько километров встретились с противником. Навстречу разведчикам катили на полной скорости несколько десятков тупорылых немецких машин, до отказа набитых гитлеровцами.

— Давайте, ребята, в сторону! — крикнул солдат, шедший впереди в дозоре.

— А обоз? — отозвался Никитин.

Он сказал только эти два слова. Но его поняли все. Сзади — женщипы, дети, старики. Гитлеровцам плевать, что это мирное население. Передавят, перестреляют.

И шестеро заняли оборону по обочинам дороги. Шестеро стояли насмерть, пока не подошли наши войска.

Тяжело раненного Никитина увезли в тыл. Говорят, что, приходя в сознание, он пытался шутить. И в этом весь Никитин! Отважный воин, никогда не унывающий весельчак.

Сразу после операции Никитина отправили в тыловой госпиталь. Больше встречаться с ним мне не довелось.

Где он — чудесный человек? Жив ли? И если здравствует, как бы мне хотелось, чтобы мои записки попали ему на глаза!

На всей территории Чехословакии нам большую помощь оказывали местные жители и партизаны.

Товарищи из Главного политического управления чехословацкой Народной армии любезно прислали мне воспоминания двух участников партизанского движения в полосе наступления нашего корпуса.

Вот воспоминания Яна Гудеца, начальника штаба одной из партизанских бригад:

«У нас имелись конкретные сведения о движении 1-го чехословацкого армейского корпуса и советских дивизий 17-го гвардейского стрелкового корпуса, что позволяло нам на коммуникациях Выходная, Липтовски-Градок проводить мероприятия, мешающие действиям противника и создающие угрозу подвозу боевой техники.

До прихода освободительных войск в районе Липтовски, Микулаш партизаны старались добыть точнейшие сведения об оборонительных сооружениях противника. В ходе одного партизанского мероприятия в районе Липтовски, Порубка мы захватили группу немецких солдат, в том числе одного офицера, и достали карту, в которой были отмечены оборонительные сооружения немецко-фашистских войск на Липтове. Этот документ передали штабу советских войск. Незабываема встреча партизанской бригады с Красной Армией. Встреча произошла в Порубце, в районе, где в настоящее время находится Национальный комитет. О первом часе встречи словами не расскажешь. Все были переполнены счастьем. Люди обнимались, целовались, кричали, пели гимны, в воздух взлетали ракеты. Это была незабываемая братская встреча людей, которых, может быть, в жизни унте никогда не встретим, но мы их никогда не забудем».

Партизан Елин Ковачик вспоминает: «Основной задачей партизанских подразделений на Ораве, где с половины февраля до начала апреля 1945 года сражался 17-й гвардейский стрелковый корпус, являлись не прямые бои с противником, а направление групп в целях уничтожения железных дорог, немецких эшелонов, захвата пленных, особенно немецких офицеров, и их направление через фронт Красной Армии или в 1-й чехословацкий армейский корпус...»

Накануне 1 Мая 1945 года мне позвонил начальник политотдела 138-й дивизии полковник Вишняк, поздравил с наступающим праздником.

— Сейчас в полках готовятся встретить Май. Очень прошу, приезжайте, дела есть, и не только праздничные.

К вечеру я со своим неизменным спутником — шофером Гришей Микляевым выехал в штаб 138-й дивизии. Дорога проходила по крутому склону, порой врезалась в скалы, нависала над пропастью. Движение по дорогам войны в горах — это прежде всего мастерство, я бы даже сказал, героизм шофера, героизм ежечасный, будничный.

Едем мы с Гришей Микляевым на своем вездеходе в Варин, а все мысли уже там, в дивизии.

Микляев, собранный и сосредоточенный, с сурово нахмуренными бровями, немного наклонившись на баранку, слился с машиной. Внимательно следит за крутыми поворотами, спусками и подъемами... Медленно, словно ощупью, мы поднимались на вершину хребта, преодолевая промежуточные перевалы. Водянистый густой туман перешел в моросящий дождь. Стекла кабины запотели, руки и лицо покрылись мелкой холодной изморосью, усилился ветер.

На самом перевале к нам подбежали бойцы, предупредили, что мы на виду у противника, возможен пулеметный обстрел.

Гриша повел машину на полной скорости. Мы удачно проскочили опасное место. У Вишняка я пробыл весь день. Праздник отметили на славу. Выпили по чарке за победу, посидели, побалагурили, вспомнили мирные дни. Потом с командиром дивизии и начподивом прошли в штаб.

— Докладывайте, каковы ваши планы.

Вопрос этот волновал командование корпуса не случайно. 138-я дивизия наступала на нашем фланге, за хребтом. Впереди не было дорог и крупных населенных пунктов. Хребты как бы связывались на пути соединения в узел. Вот и возникла проблема: стоит ли идти здесь?

Васильев ответил на мой вопрос вроде бы шутя:

— А может, мы праздники потопчемся в этом тупике? Хоть отоспимся!

Потом ужо серьезно заметил:

— Я твердо убежден, что нам нет смысла задерживаться на второстепенном направлении. Можно сдать этот участок 159 ур. Ну, а нас куда-нибудь на место побойчее.

Откровенно говоря, меня обрадовала такая постановка вопроса. Мне очень нравился полковник Васильев. Командир дивизии воевал смело, однако не очертя голову — с расчетом, с выдумкой. Рвалась душа у него к большим делам. И Вишняк был ему под стать: такой -же энергичный, подвижный, общительный. Они с командиром работали, как говорят, душа в душу.

Жизнь Василия Ефимовича Васильева складывалась нелегко. Он был репрессирован в 1937 году. Но потом его полностью реабилитировали, вновь вернули в армию. Это испытание не подточило его, не изменило характера. А характер у Васильева — кремень. Если он принимал решение, то проводил его в жизнь с величайшим упорством, готов был отстаивать свое мнение.

После войны мы с В. Е. Васильевым поддерживаем тесную связь, в день двадцатипятилетия победы над фашистской Германией были приглашены и выступали в Закарпатском обкоме партии, по радио и телевидению.

Работая над книгой, я много беседовал с его боевыми друзьями. Полковник Киречек рассказал такой случай, характеризующий Василия Ефимовича. В 1948 году в Прикарпатском военном округе шли учения. Маршал Советского Союза И. С. Конев, выслушав доклад генерала Васильева и его план наступления, заметил: «Подумайте над решением еще. Ночь вам на все». Наутро Васильев вновь доложил прежнее решение. «Ну, раз командир дивизии настаивает, пусть действует», — заметил маршал.

Дивизия выполнила задачу отлично. Маршал Конев остался доволен выучкой личного состава. В. Е. Васильева вскоре назначили с повышением, а еще через год Васильев стал заместителем командующего Прикарпатским военным округом по боевой подготовке. В отставку он ушел генерал-лейтенантом. Сейчас живет в Киеве, ведет большую общественную военно-патриотическую работу.

...Возвратившись в штаб корпуса, я доложил генералу Медведеву мнение командира 138-й дивизии.

— Дорог там у них нет. Тупик в горах, — говорю. — А у нас главное теперь — взять Валашске-Мезиржичи. Может, их сюда нацелим? Командир и начальник политотдела дивизии настойчиво просят об этом.

— Пожалуй, они правы. Я дам указание перенацелить дивизию.

Этот маневр оправдал себя в последующие дни. У города Валашске-Мезиржичи разгорелся ожесточенный бой. Противник минировал подступы, яростно обстреливая дороги, мосты, теснины в ущельях. Я находился на НП, как и все, остро переживал задержку.

— Радируй Васильеву, пусть быстрее переваливает хребет, — приказал Медведев связисту.

Васильев не отвечал.

Задачу ему поставили еще накануне, и сейчас его дивизия сосредоточилась для удара. Я был уверен, что соединение выполнит задачу своевременно. Такого же мнения придерживался начальник штаба полковник Дакс.

Вскоре далеко справа послышалась артиллерийская стрельба. Потом все смолкло. Через час радист доложил, что получил сообщение от 138-й стрелковой дивизии. Два ее полка ворвались на окраину города.

— Молодец Васильев, — сказал Медведев. — Ну, начальник политотдела, — обратился он ко мне, — может быть, проедешь к комдиву? Сейчас в городе как раз победителей чествуют.

Говорит, а сам усмехается. Вижу — доволен комкор.

Пока ехали, невольно думал о генерале Медведеве. В последнее время мы стали несколько ближе друг к другу. Трудно сказать, что было тому причиной. Медведев — противоречивая натура. Безудержная храбрость, исключительная добросовестность и работоспособность уживались в нем с такими чертами, как бесшабашность, неоправданный риск. И вместе с тем в нем подкупала душевность. Он не жалел себя в бою. Мне, как политработнику, приходилось искать к нему свою дорожку. Не знаю, всякий ли раз удавалось это сделать. По-видимому, я тоже допускал горячность и, может быть, резкость. Но пути к сердцу комкора я искал настойчиво. И, думается, небезуспешно.

...Через час мы уже подъезжали к реке. Она протекала у окраины города, как раз недалеко от того места, где несколько часов назад один из полков дивизии с боем форсировал эту быструю и шумливую водную преграду. Мосты были взорваны немцами.

На лодке переправились в город Валашске-Мезиржичи. А там — праздник. На улицах толпы народа. Партизаны и горожане — все шумно приветствуют наших солдат, качают, угощают. Девушки дарят букеты первых весенних цветов. Ни пройти, ни проехать — толпа вокруг каждого солдата и офицера.

— Гриша, узнай, где остановился командир дивизии,— попросил я.

Пока Микляев ходил на поиски, я успел ответить по крайней мере на сотню вопросов. Спрашивали о самом разном. Взяли ли Берлин? Где чехословацкий корпус? Останутся ли капиталисты? Какая будет власть?

Ну, а больше, конечно, поздравляли с победой, благодарили за освобождение, желали успехов.

Василия Ефимовича Васильева мы нашли в большом доме на окраине города. Я поздравил его с боевым успехом. Обычно сдержанный, он на этот раз бурно радовался победе.

— Ты знаешь, как удачно все вышло сегодня. Подошли к хребту, — рассказывал он, — я разведчиков послал. Докладывают, что с нашей стороны город обороняется слабо. Мы и ударили двумя полками. Смели боевое охранение и отряды прикрытия. Город взяли молниеносно. Здорово получилось.

Наскоро перекусив, я вновь вышел на улицу и через несколько минут уже разговаривал с двумя чехами (к сожалению, память не сохранила их имен) из подпольной ячейки коммунистов. Объяснил им, что надо избрать органы народной власти, нормализовать жизнь в городе.

Вышли на площадь. Вокруг нас быстро выросла толпа. То и дело подходили и представлялись партизаны. Многие из них коммунисты. И надо сказать, они пользовались особым уважением, я бы даже сказал, почтением у горожан.

— Объявите всем, что в два часа здесь, на площади, состоится митинг. После митинга народ изберет органы власти, — обратился к партизанам один из чехов-коммунистов.

Эти боевые, энергичные патриоты сразу же взялись за дело. По улицам прошли глашатаи, везде на перекрестках появились регулировщики. Они объявляли всем горожанам, что будет митинг и подготовка к выборам народной власти. Все их действия встречали полное одобрение у населения, полную поддержку.

Вскоре в город прибыли все работники политотдела корпуса. Каждому было дано поручение. Надо было сразу восстановить нормальную мирпую жизнь в городе, создать комендатуру и службу общественного порядка, связаться с вышедшей из подполья ячейкой коммунистов, с группами и отрядами сопротивления. А времени на все — считанные часы.

В этой очень большой и сложной работе по созданию власти и нормализации жизни в освобожденных городах активное участие принимали инспекторы политотдела корпуса подполковники Рокутов и Никитин. Они быстро находили связи и контакты с коммунистами, с беспартийным рабочим активом на предприятиях, с партизанами, с прогрессивной интеллигенцией.

Мой заместитель полковник Бойченко с майором Андреевым организовали работу комендатуры, охрану важнейших объектов. Они вместе с начальником контрразведки подполковником Бульбой выявляли подозрительных лиц, помогали создавать в помощь коменданту народную милицию. А инспектор Воронович выехал в ближайшие села но «крестьянским делам», как в шутку говорили политотдельцы.

Конечно, вся эта работа была бы немыслима без самой широкой поддержки местных коммунистов, партизан, участников Сопротивления. Именно они выступали застрельщиками и организаторами всех дел.

И вот к двум часам дня на площади Валашске-Мезиржичи собрались жители города. Один из руководителей подполья предоставил мне слово. Не знаю, кто как, а я всегда волновался, когда приходилось выступать перед народом в только что освобожденном городе. На тебя устремлены тысячи взглядов. Ловят каждое твое слово, каждый жест!..

— Граждане города, дорогие товарищи, — начал я. И сразу же грянул шквал аплодисментов, взлетели в воздух шляпы, кепки... Площадь радостно гудела.

Стоявший рядом чех с красной лентой в петлице что-то быстро сказал и крепко пожал мне руку.

— Он от имени жителей благодарит вас, всех советских воинов за то, что вы принесли на эту площадь большое слово «товарищ». Мы его давно не слышали, — сообщил переводчик. Ему опять что-то сказали, и он перевел:

— Это слово родила наша дружба и братство. Оно будет всегда между нами. Мы всегда будем товарищами. Теперь наша дружба, наше товарищество будут вечными и нерушимыми.

Мы обнялись. А площадь гремела здравицами, возгласами приветствий в адрес воинов-освободителей.

— В ваш город пришла Советская Армия. Мы прошли очень большой, трудный и тернистый путь рука, об руку с чешскими воинами и не жалели ни крови, ни самой жизни. Мы пришли, чтобы добить фашистов и освободить братский чехословацкий народ, — закончил я свое выступление.

Долго не смолкали овации. Потом выступали коммунисты, партизаны, жители города, представители разных слоев населения.

Позднее в ратуше собрались представители народной власти. Я обратился к ним со словами приветствия.

— От имени советского командования разрешите поздравить вас с освобождением и передать вам всю власть в городе.

Представители Национального комитета опустились па колени, приняли присягу. Это было волнующее зрелище!

Вечером совершенно случайно около меня оказался уже другой переводчик: круглолицый мужчина, сытый, лощеный. Этот человек был знаком с нашей марксистской и художественной литературой. Я заинтересовался им.

— Как ваша фамилия?

Он назвал себя. При этом разговоре присутствовал начальник контрразведки корпуса подполковник Бульба.

— Да вы уж заодно назовите и свою должность — все станет ясно, — вмешался он в разговор.

— Я был заместителем министра иностранных дел словацкого правительства, — угрюмо произнес переводчик. — А до войны работал в посольстве в Москве.

Мы узнали, что примазавшийся к нам «патриот» окончил университет в Братиславе, учился в Париже, долгое время «специализировался по России».

Вот какая «птица»! Этот дипломат буржуазной, а по существу, фашистской, Словакии за два дня до Великой Отечественной войны неожиданно выехал из Москвы. По-видимому, он зпал о надвигающихся событиях. В Валашске-Мезиржичи он прибыл, чтобы забрать свою семью и эвакуировать ее на юг, в Австрию. Стремительное наступление наших войск смешало все его планы.

Нет, такой «переводчик» был мне не нужен. Мы говорили на разных языках...

После освобождения городов Моравска-Острава и Жилина войска 4-го Украинского фронта с востока двинулись на Прагу. Вот как развивались события в те дни в полосе наступления нашего корпуса.

В начале мая мы вышли к городу Бродек. В ночь на 7 мая я был у Андрея Игнатьевича Вишняка. К нам зашел Васильев и сообщил, что перехвачена немецкая радиограмма. Передавалась она открытым текстом. Один из фашистских командиров докладывал фельдмаршалу Шернеру о капитуляции подчиненных ему войск.

— Так... — удовлетворенно кивнул головой Вишняк.— Понятно. Но вот какой дал ответ гитлеровский фельдмаршал — неизвестно. Давно пора немцам поднять лапы кверху. В последнее время бьем их особенно сильно, должны же они наконец поумнеть, ведь наши уже в Берлине.

Полковник Васильев заметил:

— Пока официально о капитуляции ничего неизвестно, надо глядеть в оба. Не исключены и провокации.

— Да, все может быть, — поддержал я.

Командир дивизии приказал усилить боевое охранение, глаз не спускать с переднего края.

Ночью не спалось, мы напряженно ждали сообщений. Понимали, что пришла победа!..

Утром чуть свет меня вызвали в Оломоуц, к члену Военного совета фронта генерал-полковнику Л. 3. Мехлису. В его просторном кабинете собралось много политработников фронта. За столом вместе с членом Военного совета сидел начальник штаба фронта генерал-полковник Л. М. Сандалов. Мехлис открыл совещание.

— Завтра гитлеровцы капитулируют, — произнес он. Потом назвал ряд фамилий, в том числе и мою, и приказал: — В полосе корпуса вам следует направить завтра утром к противнику парламентеров. От семнадцатого корпуса, — уточнил Мехлис, — парламентер должен ехать по дороге на Простеев и далее, до тех пор, пока не встретит немцев.

Вернувшись, я обо всем доложил Никифору Васильевичу Медведеву.

Кого послать?.. Это был нелегкий вопрос. Гитлеровцы озлоблены. Сколько раз они стреляли по парламентерам. От них можно было ожидать всего в эти последние часы.

Я предложил назначить парламентером Николая Андреевича Доможилова. Этот офицер долгое время был начальником разведки корпуса. Боевой, опытный товарищ. За мужество и стойкость на Курской дуге награжден орденом Красного Знамени. Стойкий коммунист, принципиальный человек, хладнокровный, находчивый.

Все согласились с этой кандидатурой. Вызвали Доможилова. Он вошел, четко доложил.

— Николай Андреевич, командование корпуса по заданию Военного совета фронта доверяет вам выполнить очень ответственное поручение, — сказал комкор. — Вы должны выехать завтра утром в расположение противника парламентером.

Ни один мускул не дрогнул на лице Доможилова.

— Выполню все, что надо, — ответил он.

...Рано утром небольшую легковую машину подготовили в путь. Ее экипаж состоял из четырех человек: шофер, автоматчик, переводчик и парламентер. Доможилов укрепил на ветровом стекле белый флаг. Мы обнялись, расцеловались с Николаем Андреевичем, пожелали ему удачи.

...Машина давно уже скрылась за поворотом, а мы все еще стояли, не трогаясь с места.

Прошел час, второй. Тихо вокруг. Стрельбы нет. Все уже начали беспокоиться. Медведев нетерпеливо ходил мелкими шажками, вымеряя комнату. Полковник Дакс не выпускал изо рта папиросу. У мепя почему-то тоже очень быстро кончился табак; обычно хватало кисета на день, а тут за несколько часов все выкурил.

Минуло четыре часа. Я не выдержал. Говорю командиру:

— Проскочу километров пять — десять вперед, посмотрю...

Быстро сел в машину. Со мной, как всегда, Василий и автоматчики. Гриша дал газ — и мы помчались. Вот остались позади окопы. Впереди уже наших нет, если не счи тать Доможилова. Магистраль, прочерченная, как по ватманскому листу, ровной линией бежала навстречу. Вскоре, преодолев небольшую возвышенность, мы увидели впереди город. Это был Простеев. От магистрали широкая дорога сворачивала влево. Куда же поехал Доможилов, прямо или влево?

— Давай в город, посмотрим,— приказал я Грише.

Не доезжая до окраины, остановились, прислушались.

Выстрелов не слышно.

В Простеев въехали в самый разгар всенародного ликования. Нашу машину забросали цветами. Нас приняли за первых советских разведчиков. Машину окружила большая толпа скандировали здравицы. Мне едва-едва удалось расспросить о противнике.

— Нет, нет немцев, — говорил пожилой рабочий. — Сегодня в четыре часа ушли. Больше никого не видели. Вы первые из русских в нашем городе.

В штабе, когда я вернулся, мне сообщили, что звонил начальник политуправления фронта генерал М. М. Пронин, страшно ругался. (Перед этим он строго-настрого запретил начальникам политорганов быть в роли парламентеров или разыскивающих парламентеров, поскольку фашисты, как правило, зверски расправлялись с попавшими к ним в плен политработниками.)

Под вечер далеко слева и южнее нас послышалась сильная артиллерийская стрельба. Давно мы уже не слышали такой канонады. Я выехал в дивизию Васильева, так как связь прервалась. Командира застал за картой. На мой вопрос, что происходит, он ответил:

— Гитлеровцы обстреливают позиции. Наши артиллеристы им отвечают. Я доложил об этом в штаб корпуса.

Всю ночь шла перестрелка.

Утром я снова вернулся в штаб. Доможилова не было. Из штаба армии нам сообщили, что гитлеровцы задержали у себя почти всех парламентеров, посланных от различных соединений.

В 12 часов дня ко мне в комнату вбежал Гриша:

— Товарищ полковник, вернулся наш Доможилов! Приехал! Все живы!

Николая Андреевича и его товарищей передавали из объятий в объятия.

— Ну, рассказывай, как, что, почему так долго? Что случилось? Где немцы, что они собираются делать?

Доможилов доложил:

— Простеев мы объехали, чтобы не путаться по улицам и не нарваться на какую-нибудь неприятность. К противнику попали за городом. Нас под конвоем привели в штаб немецкой дивизии. Потом.увезли еще куда-то. В общем, всю их оборону прошли за два часа. Принял нас генерал. Говорит через переводчика: «Мы не собираемся капитулировать. С вами обойдемся как с пленными».

«Ах ты, сукин сын», — думаю и говорю ему: «Мы приехали сюда как победители. Сейчас мы не хотим лишней крови и предлагаем сдаться. Больше с вами разговаривать не буду. Если не примете наших предложений, за меня скажет свое слово советское командование и советская артиллерия. Все!» Посадили нас в кутузку, потом выпустили. Вот и все. Братцы, дайте поесть, мы голодны, какволки.

Накормили героев по-царски, хорошим вином угостили.

Доможилова и его боевых товарищей представили к правительственным наградам.

На что же рассчитывали гитлеровцы, продолжая сопротивление? Уже тогда нетрудно было догадаться, что немецко-фашистское командование стремится затянуть окончательную капитуляцию на несколько дней, надеясь, что подойдут американские и английские части.

Как потом стало известно, 7 мая в штаб армейской группы фельдмаршала Шернера, находившийся в чехословацком городе Пльзень, прибыл из Флексбурга, где засели последыши Гитлера, полковник Мейер-Детринг. Он привез приказ войскам группы продолжать борьбу. Преемник Гитлера Дениц в своем обращении к солдатам и офицерам армейских групп «Центр», «Юг», «Юго-Восток» призывал их продолжать сражаться, грозил, что «изменников» будут расстреливать, требовал не обращать внимания на западный фронт, где борьба «потеряла свой смысл». Вот почему Шернер и отказался принять капитуляцию.

Несмотря на то что Берлин давно уже был взят, подписан акт о капитуляции Германии, гитлеровские войска в Чехословакии продолжали оказывать организованное и сильное сопротивление.

Но все это стало известно потом. А в те дни мы не знали этих деталей. Корпус вел последние бои. Дивизии, развернувшись, сбили вражеские заслоны и двинулись на запад.

На следующее утро я выехал в Простеев. Попал туда как раз в период подготовки к выборам в Национальный комитет. На улицах — веселье, торжества. Изредка слышались одиночные выстрелы, короткие очереди. Это действовали фашистские смертники, националисты, различные буржуазные прихвостни. Воинских частей в городе уже не было. Сюда подошло только несколько тяжелых самоходных установок.

Мы вместе с делегатами Национального комитета проехали в ратушу. Началась торжественная клятва представителей народной власти на верность своему долгу...

Группа Шернера сопротивлялась недолго. В течение двух дней корпус на своем участке пленил последние гитлеровские части.

...Тихо-тихо стало вокруг. А вечером вдруг послышалась стрельба. В небо взвились ракеты. Огневые трассы устремились к звездам. Солдаты салютовали Победе. Это было 12 мая 1945 года в Чехословакии — братской нам стране.

Стало уже традицией, что каждый год 12 мая ветераны 18-й армии собираются вместе.

Особенно нам запомнилась встреча в день 25-летия разгрома гитлеровской Германии — теплая, волнующая, неповторимая.

Радостные возгласы, дружеские объятия, крепкие рукопожатия старых однополчан, которых послевоенная судьба разбросала по разным уголкам страны.

Встреча была многолюдной. Пришли генерал-полковник А. И. Гастилович, генерал-полковник Г. С. Кариофилли, генерал-лейтенант Ф. П. Озеров, мои фронтовые друзья — политработники М. П. Полтавец, С. С. Пахомов, А. Н. Копепкин, С. П. Борзенко и другие ветераны армии.

Большая группа ветеранов представляла и 2-ю гвардейскую воздушнодесантную дивизию. Мне, ее первому комиссару, было приятно увидеть полковника С. М. Черного, капитана П. Е. Вольфсона, старшину Л. А. Хромченко и других.

На нашу встречу приехал и бывший начальник политического отдела армии Леонид Ильич Брежнев.

И вот, наконец, волнения первых минут улеглись. Все собрались в зале.

Минутой молчания почтили светлую память тех, кого не было среди нас, кто не вернулся с ратного поля.

Дружеская беседа затянулась допоздна. Вспоминали боевые эпизоды, делились своими сегодняшними радостями и горестями.

Я смотрел в зал и думал: вот подлинные герои нашего времени, люди удивительных и ярких судеб, вынесшие на своих плечах не только все трудности строительства социализма, но и в лихую годину сумевшие защитить свою Родину от лютого врага, спасти человечество от фашистского рабства.

Фотографии

В. Н. Богаткин

П. Т. Лукашин

Г. П. Коротков

Ю. П. Бажанов

П. И. Ляпин

Г. Т. Зайцев

В. Г. Вырвич

Н. Я. Саханков

Генерал-майор И. Ф. Дударев собрал командный состав на рекогносцировку (Курская дуга, июнь 1943 г.)

В перерыве между боями подполковник Г. Т. Зайцев вручает партийные документы принятым в партию бойцам

С. Ф. Галаджев

А. Л. Бондарев

П. Н. Лащенко

Н. И. Охапкин

В. А. Коноваленко

В. П. Пономарев

Волнующий рассказ о войне. Беседу ведет Герой Советского Союза, Герой Социалистического Труда П. А. Трайнин

В. В. Петров

Готовится политдонесение о боях за Днепром

Работники политотдела 17-го гвардейского стрелкового корпуса. Первый ряд (слева направо): С. И. Коньков, Н. И. Андреев, Г. А. Бойченко, В. С. Соломка. Второй ряд: С. Д. Никитин, А. И. Рокутов, С. Ф. Воронович

Н. Ф. Ведехин

С. Д. Никитин

В. И. Шуба

С. М. Черный

А. А. Епишев, К. С. Москаленко, К. В. Крайнюков

А. И. Шестаков

Н. И. Левченко

В. Е. Васильев

А. И. Вишняк

А. А. Гречко

И. В. Васильев

М. Т. Полтавец

И. Н. Дружинин

Д. П. Павлущенко

С. К. Буряченко

Советская пехота в Карпатах

Бой за горное село

Орудийный расчет старшины Данилова на огневой позиции

Верные помощники артиллеристов в Карпатах

Л. И. Брежнев среди командиров и политработников 18-й армии

И. В. Кузнецов

А. Т. Мусатов

М. М. Пронин

П. А. Величко

Н. В. Медведев и А. И. Гастилович

Митинг в освобожденном городе. Закарпатье, 1944 г.

Вот что осталось от одной из колонн группировки Шернера

Ликующая Чехословакия встречает своих освободителей

Примечания

1

Архив МО СССР, ф. 357, он. 5971, д. 164, лл. 68—72.

Content

Демин Никита Степанович Война и люди

Герой Советского Союза генерал-лейтенант Н. С. Демин ВОЙНА И ЛЮДИ

КОМСОМОЛЬСКАЯ ПУТЕВКА

ФРОНТ ТРЕБУЕТ

ВОЗДУШНЫЕ ДЕСАНТНИКИ

ПЕРВЫЕ УРОКИ

ЗАДАЧА — ВЫСТОЯТЬ

ВЫДЕРЖАЛИ!

НАСТУПАТЕЛЬНЫЙ ПОРЫВ

ГЕРОИ ДНЕПРА

ОТВОЕВАННОЕ НЕ ОТДАДИМ

ПРОСКУРОВЦЫ

К КАРПАТАМ

ЛЮБЫЕ ГОРЫ НАШ СОЛДАТ ОДОЛЕЕТ

БРАТСКАЯ ВСТРЕЧА

ЗДРАВСТВУЙ, ЧЕХОСЛОВАКИЯ!

ВЫСОКАЯ МИССИЯ

Фотографии

Примечания