К. С. Харрис

Что приносит тьма

Болтливый, пестрый и греховный день

Уж спрятался в морскую глубину,

И волки, громко воя, гонят кляч,

Что тащат ночь, исполненную скорби,

И сонными, поникшими крылами

На кладбищах могилы осеняют

И дымной пастью выдыхают в мир

Губительную, злую темноту.

Уильям Шекспир, «Генрих VI», часть 2, акт 4, сцена 1

(перевод Е.Н. Бируковой)

ГЛАВА 1

Лондон

Воскресенье, 20 сентября 1812 года

Мужчина был настолько стар, что его лицо обвисало желтоватыми морщинистыми складками, а сквозь прилипшие к потной голове жидкие седые волосы просвечивала розовая кожа черепа.

– Восхитительная ирония судьбы, не находишь? – обронил он, проводя между округлыми грудями Дженни крупным многогранником из голубого стекла. На ее обнаженной коже стекло ощущалось гладким и прохладным, зато старческие пальцы были костлявыми и ледяными, словно у мертвеца.

Хотя девушке отчаянно хотелось скорчиться от стыда, она заставила себя лежать неподвижно. Пускай Дженни Дэви всего семнадцать, но она в своем ремесле уже почти пять лет. Ей не привыкать удерживать приклеенную на лицо улыбку, когда внутри кишки сжимаются от отвращения и желания  раздраженно выпалить: «А нельзя побыстрее покончить с этим?»

– Только подумай, – сморгнул клиент, и Дженни заметила, что его впалые глазки лишены ресниц, а длинные желтые зубы напомнили ей запряженного в повозку мусорщика облезлого мула, – одно время этот бриллиант украшал венцы монархов и покоился на атласной коже королевы. А теперь он лежит между чумазыми сиськами дешевой лондонской  шлюхи.

– Да будет вам заливать, – фыркнула Дженни, прищуриваясь на симпатичную вещицу. – То, что я шлюха, не значит, будто я дура. Никакой это не бриллиант. Он же голубой. И крупнее чертовой персиковой косточки.

– Гораздо крупнее персиковой косточки, – согласился старик, и его темные глазки заблестели, когда многогранник, поймав мерцающий огонек от стоявшего рядом подсвечника,  словно вспыхнул изнутри. Дженни задалась вопросом, зачем старому хрычу женщина, раз его, похоже, больше возбуждает кусок стекла, чем ее тело. – Говорят, когда-то этот камень был третьим глазом языческой…

Он умолк и вскинул голову, поскольку в отдалении послышался громкий стук в дверь.

Не сумев сдержаться, Дженни дернулась. Она лежала на набитой конским волосом пыльной, колючей кушетке в похожей на пещеру обветшалой передней в доме старика. Большинство клиентов пользовали снятых шлюх в задних комнатах кофеен или в какой-нибудь из многочисленных меблирашек. Но не этот. Этому девиц всегда доставляли сюда, в затянутый паутиной древний особняк в Сент-Ботольф-Олдгейт. Но он не вел их наверх, а делал свое дело здесь, на кушетке, что как нельзя лучше устраивало Дженни, поскольку на случай неприятностей она предпочитала держаться поближе к выходу.

Хозяин дома буркнул себе под нос что-то непонятное – судя по тону, ругательство – и выпрямился, поправляя одежду.

– Этот тип не должен был явиться так рано.

Дженни он раздел до чулок и тонкой сорочки, которую распахнул чуть ли не до талии, но с себя не снял ничего, даже пропахшего плесенью старомодного сюртука и ботинок. Зажав в кулаке голубую стекляшку, старик огляделся.

– Вот, – он сгреб корсет, нижнюю юбку и платье и втиснул вещи девушке в руки. – Бери и давай…

Стук повторился, на этот раз громче. Дженни соскользнула в кушетки, прижимая к груди скомканную одежду.

– Я могу уйти…

– Нет, это не займет много времени. – Старик направился в конец комнаты к огромному древнему камину. Его декоративная облицовка из потемневшего от копоти резного дерева была просто сказочной: ряды колонн, гирлянды из фруктов и орехов, и даже животные. Хозяин дома нажал на что-то в резном узоре, и Дженни сморгнула, увидев, как часть ближайшей панели отъехала в сторону. – Забирайся сюда.

Взгляду открылась темная каморка размером не больше шести-восьми квадратных футов. Не считая старой корзины и нескольких обитых железом сундуков под стеной, там было пусто.

– Сюда? Но… Ой! – костлявые пальцы так больно стиснули голое плечо, что девушка невольно вскрикнула.

– Заткнись и полезай внутрь. Только пискни – ни гроша не получишь. А если хоть что-нибудь тронешь, я сверну тебе шею. Понятно?

Должно быть, он прочел согласие – или, скорее, страх – на ее лице, поскольку не стал дожидаться ответа, а толкнул проститутку в крохотную комнатушку и задвинул панель. Резко разворачиваясь, Дженни услышала, как щелкнул замок, и подавила испуганный возглас, когда густая чернота поглотила ее.

Воздух в закутке отдавал затхлостью и плесенью, как весь этот дом и его хозяин, только еще противнее. Темень стояла такая, что Дженни стало любопытно, с чего деду втемяшилось, будто тут что-то можно своровать, если не видно ни зги, кроме крошечного светлого пятнышка примерно на уровне ее лица. Приникнув к просвету, она обнаружила, что это глазок, искусно устроенный, чтобы давать хороший обзор комнаты. Узница наблюдала, как старик положил свою стеклянную безделушку в обитый бархатом красный кожаный футляр, сунул его в ящик стоявшего рядом шкафчика и, когда стук в дверь прозвучал снова, отозвался:

– Да иду я, иду!

Дженни глубоко, прерывисто вдохнула. Ей доводилось слышать, что в некоторых старых домах есть подобные тайники. «Патерские норы» – так их называли. Схроны имели какое-то отношение к папистам, хотя она толком не понимала всей этой истории. Пленница задалась вопросом, что с ней станет, если старый козел не вернется и не выпустит ее. И тут же пожалела, что задалась, ведь от этой мысли стены словно сдавили с боков, а чернота сделалась настолько густой и непроглядной, что казалось, будто она крадет из легких воздух и высасывает жизнь. Прислонившись лбом к деревянной панели, Дженни попыталась часто и неглубоко подышать, говоря себе, что раз католики в таких каморках прятали своих священников, то должны были предусмотреть способ открывать панель изнутри. Она начала шарить вокруг защелки и вдруг осознала, что голоса из холла зазвучали ближе.

Снова прильнувши к глазку, Дженни увидела, как хозяин дома отступает обратно в комнату, странно вскинув ладони – вверх и в стороны, словно человек, пытающийся отогнать от себя привидение. Но тут она разглядела в руках визитера пистолет – и все поняла.

Старый хрыч торопливо заговорил. Дженни затаилась, хотя ее сердечко бешено заколотилось в груди, а дыхание сделалось таким шумным и частым, что просто удивительно, как его не услышали снаружи.

Затем донеслось еще чье-то громыхание в дверь и громкий оклик. Мужчина с пистолетом повернулся, отвлекшись на шум, и хозяин дома бросился на него.

Оружие выстрелило, изрыгая пламя и вонючий дым. Старик отшатнулся и кулем повалился на пол.

Дженни ощутила, как по ногам хлынул горячий, щиплющий поток, и осознала, что со страху обмочилась.

ГЛАВА 2

– Но он должен был стать моим, – с побагровевшим от ярости пухлым, женоподобным лицом стенал Георг, принц-регент Великобритании и Ирландии, беспокойно меряя шагами мраморный пол. – Чем, разрази его гром, думал этот Эйслер, когда позволил прикончить себя прежде, чем передал товар в мои руки?

– Возмутительная неосмотрительность с его стороны, – согласился могущественный родственник правителя, лорд Чарльз Джарвис тоном, в котором не проскальзывало ни малейшего намека на иронию. – Но прошу, ваше высочество, успокойтесь, вы же не хотите вызвать у себя спазмы. – Вельможа переглянулся с личным врачом принца, переминавшимся неподалеку.

Доктор отвесил поклон и удалился.

Огромная власть Джарвиса проистекала не из его родства с королевской семьей, которое было весьма отдаленным.  Незаменимым для Георга III, а затем и для принца-регента барон сделался благодаря непревзойденному сплаву впечатляющего ума и неуклонной преданности делу сохранения монархии с холодной, невозмутимой беспощадностью. В течение тридцати лет он руководил из тени, ловко ослабляя неизбежные последствия опасного сочетания королевской слабости и некомпетентности, осложненных наследственной предрасположенностью к душевным болезням. Если бы не умелое маневрирование Джарвиса, английская монархия вполне могла бы пойти по пути французской, и Ганноверы это понимали.

– Есть предположения, кто повинен в совершенном злодеянии? – требовательно вопросил принц.

– Пока нет, милорд.

Собеседники находились в Круглом зале Карлтон-хауса, где Георг давал музыкальный вечер,  когда какой-то глупец в пределах слышимости принца неосторожно сболтнул новость об убийстве Даниэля Эйслера.

Гостям пришлось срочно покинуть помещение.

Регент продолжал метаться. Для человека такой полноты Георг двигался на удивление быстро и энергично. Когда-то принц был красивым юношей,  которого подданные любили и приветствовали аплодисментами, где бы он ни появился. Но эти времена давно миновали. Принцу Уэльскому – или Принни, как частенько называли правителя, – нынче шел пятидесятый год. Георг растолстел от потворства собственным слабостям и разгульного образа жизни и был презираем своим народом за стремительно растущие долги, нескончаемые экстравагантные строительные проекты и страсть к дорогим безделушкам.

– Я уже поручил Бельмонту изготовить особую оправу, – пожаловался принц, – а теперь вы сообщаете, что мой камень пропал?! Исчез! Где я найду второй голубой бриллиант такой величины и чистоты?! А?

– Когда арестуют убийцу, весьма вероятно, отыщется и драгоценность, – обронил Джарвис, между тем как королевский медик вернулся в зал с небольшим пузырьком. Вслед за доктором проскользнул один из людей барона: высокий, усатый, из той породы бывших военных, которыми предпочитал окружать себя вельможа.

– Ну что? – вопросительно глянул на подручного Джарвис.

Подавшись вперед, офицер шепотом доложил патрону на ухо:

– Убийцу застигли на месте преступления. Думаю, его личность вас заинтересует.

– Вот как? – Джарвис не сводил глаз с принца, послушно глотавшего лечебный отвар. – И почему же?

– Это Йейтс. Рассел Йейтс.

Барон откинул голову и рассмеялся.

Держа у носа ароматический шарик, Джарвис шагал по холодному, тускло освещенному коридору, постукивая каблуками нарядных туфель по истертым каменным плитам. Как правило, могущественный королевский родственник приказывал доставлять заключенных в свои дворцовые покои. Но в данном случае вид арестанта в тюремной  камере обещал гораздо большее… удовольствие.

Коренастый надзиратель остановился перед толстой, утыканной гвоздями дверью, поднял тяжелый железный ключ и вскинул кустистую бровь в молчаливом вопросе.

– Давайте, открывайте, – велел Джарвис, вдыхая аромат гвоздики и душистой руты.

Вставив ключ в массивный замок, тюремщик со щелчком повернул его.

Тусклый свет единственной сальной свечи наполнял узкую камеру темными тенями. Из-за возникшего сквозняка слабый огонек заморгал и едва не погас. Стоявший возле зарешеченного окна человек резко повернулся, лязгнув кандалами. Это был молодой мужчина лет тридцати с мощным мускулистым телом. Ожидающее выражение исчезло с привлекательного лица, когда взгляд заключенного упал на посетителя.

Любопытно, кого он надеялся увидеть? Наверное, свою обворожительную супругу? Эта мысль вызвала у барона улыбку.

Через пространство тесной камеры мужчины смерили друг друга взглядами. Затем Джарвис выудил из кармана инкрустированную драгоценными камнями табакерку и произнес:

– Надо поговорить.

ГЛАВА 3

Понедельник, 21 сентября 1812 года

Утро занималось пасмурное и облачное, в воздухе не по сезону тянуло морозцем, предвещавшем грядущие зимние дни. Себастьян Сен-Сир, виконт Девлин, остановил экипаж на обочине дороги. Породистые гнедые кони фыркнули, выдыхая белые облачка пара, и опустили головы. Было почти семь часов утра, а они мотались по городу всю ночь.

Себастьян какой-то миг помедлил, сузив глаза при виде толпившихся на берегу канала констеблей. Дело происходило на юго-западной окраине Гайд-парка, вдали от столь любимых обитателями Мейфэра тщательно ухоженных дорожек для верховой езды и променада. Здесь высокая трава стояла некошеная, деревья обросли кустарником, а редкие тропинки были узкими и малопротоптанными.

Виконт передал вожжи своему юному груму Тому, поспешившему перелезть с запяток в передок коляски.

– Лошадей лучше поводить, – обронил Себастьян, легко спрыгивая на землю. – Ветер кусачий, а они устали.

– Лады, хозяин. – На бледной коже подростка резко проступала россыпь веснушек. Тонкие черты заострились от усталости и сдерживаемых эмоций. Этот тринадцатилетний парнишка, бывший уличный беспризорник и карманный воришка, служил у виконта уже почти два года. Однако отношения между ними были гораздо большим, нежели отношения хозяина и слуги, и это побудило Тома добавить:

– Очень жаль вашего друга.

Девлин кивнул и пошел через луг, оставляя на примятой траве слабый след от подошв высоких сапог. Последние десять часов он провел в становившихся все более тревожными поисках пропавшего товарища, бесшабашного и обаятельного шалопая-валлийца, майора Риса Уилкинсона. Когда жена майора попросила о помощи, Себастьян поначалу задался вопросом, не слишком ли бурно она реагирует на отлучку мужа. Виконт подозревал, что тот всего-навсего заскочил без предупреждения в какой-нибудь паб выпить пинту эля, случайно встретил старых приятелей и забыл про время. Однако Энни Уилкинсон продолжал настаивать, что Рис никогда бы так не поступил. А когда ночь медленно перетекла в рассвет, Себастьян и сам убедился, что дело неладно.

Когда Девлин приблизился к ряду росших над каналом дубов, знакомый невысокий человечек средних лет в очках и теплом пальто, предназначенном скорее для глубокой зимы, нежели для зябкого сентябрьского утра, прервал свой разговор с одним из констеблей и пошел навстречу виконту.

– Сэр Генри, – поздоровался Себастьян. – Благодарю, что известили меня.

– Боюсь, вести печальные, – отозвался сэр Генри Лавджой. Послужив одно время в полицейском участке на Куин-сквер, теперь он был одним из трех состоявших на государственном жалованье магистратов на Боу-стрит. Этот человек относился к исполнению своих обязанностей с серьезностью, проистекавшей из личной трагедии и строгих религиозных взглядов. Дружба между ним и Сен-Сиром казалась маловероятной, и все же они были друзьями.

Девлин устремил взгляд мимо магистрата туда, где возле грубо сработанной лавочки лежало на боку безжизненное тело высокого, темноволосого мужчины лет тридцати с небольшим.

– Что с ним случилось?

– К сожалению, пока не ясно, – ответил Лавджой, между тем как они направились к трупу. – Нет никаких видимых признаков насилия. Мистера Уилкинсона нашли почти в такой позе, как вы сейчас видите. Словно человек присел отдохнуть, а потом свалился без чувств. Насколько мне известно, ваш друг некоторое время болел?

Себастьян кивнул.

– Вальхеренская лихорадка. Рис боролся с недугом так долго, как только мог, но в итоге был все же демобилизован по инвалидности.

Магистрат сочувственно поцокал языком:

– Ах, да, ужасная история. Просто чудовищная.

Нападение в 1809 году на Вальхерен[1] относилось к тем разгромным военным поражениям, которые большинство англичан старались не вспоминать. Крупнейший из снаряженных к тому времени британский экспедиционный корпус высадился на голландский остров с амбициозной целью захватить вначале Флиссинген, а затем Антверпен, готовя поход на Париж. Однако через каких-то несколько месяцев войска были вынуждены отступить, охваченные эпидемией. В итоге из сорока тысяч человек более четверти заразились таинственной болезнью, от которой мало кто излечился.

Себастьян присел на корточки рядом с телом товарища. Они познакомились почти десять лет назад, будучи младшими офицерами, когда Девлин купил свой первый патент на чин корнета, а Уилкинсон получил повышение до этого же звания. Рис, сын бедного викария, служивший добровольцем с простыми солдатами в течение трех долгих лет, прежде чем открылась вакансия, не скрывал добродушного презрения к юному графскому наследнику, сразу же приобретшему благодаря богатству те эполеты, которые самому Уилкинсону пришлось зарабатывать. Сен-Сир нескоро завоевал уважение старшего по возрасту сослуживца, для дружеских отношений потребовалось еще больше времени, но они все же возникли.

Уилкинсон по-прежнему щеголял гордо подкрученными усами кавалерийского офицера, но одет был, как джентльмен, которому изменила удача: рубашка с аккуратно заштопанными по краям манжетами, сюртук со следами слишком многих чисток. Раньше майор был рослым, до черноты загорелым, полным жизненных сил мужчиной. Но за годы болезни некогда мощное тело иссохло, впавшая кожа пожелтела. Себастьян дотронулся до щеки мертвеца и снова оперся ладонью себе на бедро, поджав пальцы.

– Холодный как лед. Должно быть, он пролежал здесь всю ночь.

– Похоже, что так. Надеюсь, доктор Гибсон сможет доподлинно сообщить нам это после вскрытия.

Одно время Пол Гибсон тоже носил армейский мундир. Будучи полковым хирургом, он оттачивал свое мастерство на полях сражений Европы. Никто не умел раскрывать тайны мертвых тел лучше этого анатома – вот почему Себастьяну в последнюю очередь хотелось, чтобы труп бывшего майора попал к Гибсону.

Девлин провел рукой по своему колючему от щетины лицу.

– Разве в этом есть необходимость? Я хочу сказать, если Рис скончался от лихорадки…

У Лавджоя сделался слегка удивленный вид. Обычно виконт выступал убежденным сторонником относительно новой и весьма спорной практики вскрытия тел жертв убийства или умерших подозрительной смертью.

– Все же лучше удостовериться, не так ли, милорд? Хотя не сомневаюсь, что вы правы. Судя по всему, мистер Уилкинсон сел на скамейку передохнуть, и с ним случился некоего рода приступ. Бедняга. Можно только гадать, что заставило вашего друга зайти в парк так далеко, причем вечером, уже после закрытия.

Себастьян подозревал, что слишком хорошо представляет, с какой стати Рис подался в самый дальний уголок парка в неурочное время, но предпочел не делиться своими опасениями с магистратом.

– Как приняла известие жена майора? – спросил он, поднимаясь на ноги.

Лавджой неловко откашлялся.

– Боюсь, болезненно. Насколько я знаю, у них есть ребенок?

– Эмма. Ей совсем недавно исполнилось четыре.

– Какая трагедия.

– Да. – Себастьян вдруг ощутил страшную усталость и одновременно настоятельную потребность заключить в объятья собственную жену и просто зарыться лицом в нежный аромат ее темно-русых волос. В конце концов, он женат менее двух месяцев и только что провел целую ночь не в супружеской постели.

Кивнув на прощание магистрату, Девлин направился к своему ожидавшему экипажу. Жаворонки на вязах неподалеку уже распевали во все горло, свет становился ярче, туман начал рассеиваться. И тут, пересекая луг, Себастьян заметил знакомую фигуру в блестящем от утренней росы темном цилиндре и пальто.

Высокий, с бочкообразной грудью, крупной головой и грубоватыми чертами лица, Алистер Сен-Сир, пятый граф Гендон и канцлер британского казначейства, приближался к порогу семидесятилетия. Некогда Гендон гордился тремя крепкими сыновьями. Затем смерть отняла старшего и среднего, Ричарда и Сесила, оставив графу только самого младшего, Себастьяна – сына, который меньше всех походил на отца и, похоже, постоянно конфузил и разочаровывал его.

Сына, который в действительности не был ребенком Гендона, хотя эта губительная правда открылась совсем недавно.

Девлин по-прежнему оставался наследником и – в глазах общества – отпрыском графа. У немногих осведомленных были свои причины помалкивать. Но с болезненного момента в минувшем мае, когда тайное стало явным, мужчины обменивались на людях исключительно самыми формальными и краткими приветствиями. Один на один они вообще не виделись. То, что Гендон ищет встречи, могло означать только неприятности. Мысли Себастьяна неизбежно обратились к молодой жене и ребенку, которого она носила.

– Что такое? Что случилось? – без предисловий вопросил Девлин, когда они с графом сошлись ближе.

Гендон провел мясистой ладонью по нижней части лица, и Себастьян с изумлением заметил, что граф, как и он сам, этим утром еще не брился.

– Я так понимаю, новости до тебя пока не дошли?

– Какие новости?

– Рассела Йейтса заключили в Ньюгейтскую тюрьму по обвинению в убийстве.

Девлин длинно выдохнул и устремил взгляд на взъерошенные ветром верхушки ближних деревьев. С самим Йейтсом, эпатажным и немного загадочным бывшим капером, взявшим штурмом лондонское общество, виконт был знаком только шапочно. Но вот с его женой...

Красивая, талантливая, жизнерадостная женщина, ставшая супругой Йейтса, когда-то была любовью Себастьяновой жизни – пока он не потерял ее из-за сплетения лжи и полуправды и переворачивающих душу открытий.

– В убийстве? – переспросил Девлин. – Убийстве кого?

– Торговца бриллиантами по имени Даниэль Эйслер.

– Никогда не слышал о таком.

Граф подвигал нижней челюстью, как делал обычно, когда обдумывал какой-либо вопрос или сталкивался с чем-то или кем-то, оскорблявшим его тщательно выверенный моральный кодекс.

– Считай, тебе повезло. Он был мерзавцем.

– Вы виделись с Кэт?

Гендон кивнул.

– Она сразу же примчалась ко мне, надеясь, что я смогу вмешаться, пользуясь своим влиянием. Но, боюсь, тут я бессилен. – Граф помедлил, словно взвешивая дальнейшие слова. – Я никогда не притязал, будто понимаю этот ее брак с Йейтсом. Однако знаю, что за последний год Кэт очень сблизилась со своим супругом. Она… обеспокоена.

– Обеспокоена?! – Кэт Болейн была не из тех, кого легко напугать.

– Не могу отрицать, в прошлом я относился критически, возможно, даже пренебрежительно к твоей одержимости расследованиями убийств и восстановлением справедливости, – продолжал Гендон. – Из-за этого моя теперешняя просьба о помощи отдает лицемерием. Но из того, что мне удалось выяснить, улики веско свидетельствуют против Йейтса. На этой неделе состоится коронерское расследование, однако нет никаких сомнений, что решение магистрата будет поддержано.

– Вы уверены, что Йейтс действительно не убивал?

– Кэт настаивает на его невиновности. И все же, судя по развитию событий, единственная надежда для Йейтса избежать петли висельника – если тебе каким-то образом удастся вычислить настоящего убийцу. – Граф неловко откашлялся и напряженным голосом спросил: – Ты возьмешься?

– Ради Кэт я сделаю что угодно. Вам это известно.

«Ради Кэт. Не ради вас» – повисли в воздухе непроизнесенные слова.

Ярко-голубые глаза Гендона моргнули. «Сен-сировские глаза» – называли их, поскольку этот цвет являлся отличительной фамильной чертой на протяжении многих поколений. У Кэт были точно такие же.

А глаза Себастьяна имели диковатый, зверино-желтый оттенок.

– Я должен прояснить следующий момент: Кэт не хотела, чтобы я обращался к тебе с этой просьбой, – произнес граф.

– Почему нет?

– Ты знаешь, почему.

Встретив открытый взгляд собеседника, Девлин понял: Кэт останавливал не столько его недавний брак, сколько то, кого он взял в жены.

И Себастьяна глубоко встревожило осознание, что женщина, которую он беззаветно любил большую часть своей взрослой жизни, сочла, будто не может обратиться к нему, когда больше всего в нем нуждалась.

ГЛАВА 4

Рассел Йейтс относился к тем немногим людям, которые попирают все ограничения и условности своего окружения и все же умудряются преуспевать.

Сын дворянина из Восточной Англии, он был рожден для праздности и роскоши. Но в одну из ненастных зимних ночей на четырнадцатом году своей жизни Йейтс сбежал из просторного отцовского дома и подался в море. Когда его спрашивали о причинах столь смелого, но явно безрассудного порыва, Йейтс обычно смеялся и предупреждал слушателей об опасности позволять впечатлительным мальчишкам читать слишком большое количество захватывающих приключенческих романов. Однако Себастьян давно заподозрил, что истинные подоплеки побега были гораздо темнее. Они порою проскальзывали за смехом в ироничных карих глазах, словно мрачные призраки худших детских кошмаров.

Никто доподлинно не знал, как проходили годы Йейтса в море. Шепотом рассказывались истории о потопленных кораблях, пиратах и кинжалах, окрашенных кровью и злодеев, и невинных жертв. Все, что можно было утверждать с уверенностью: рискованно начав морскую карьеру зеленым юнгой, Рассел дорос до капитана каперского судна, наводившего ужас на корабли британских врагов от Испанского Мэйна до Ост-Индии. К тому времени, когда беглец вернулся на свое место в лондонском обществе, он сделался богатым человеком.

Бывший капер приобрел особняк в Мейфэре и немедленно принялся шокировать наиболее ханжеских представителей высшего света. Широкоплечий, бронзовый от загара, с чересчур длинными темными волосами и посверкивающей золотом пиратской серьгой в левом ухе, он разгуливал в лондонском обществе, словно холеный тигр, рыскающий по саду. Поддерживая мускулистое тело в форме регулярными упражнениями в боксерском клубе Джексона и фехтовальном зале Анджело, Йейтс излучал неприкрытую мощь и агрессивное мужское начало, что было редкостью среди изящных, утонченных высокородных джентльменов. Блюстители приличий всегда посматривали на Йейтса косо, но хозяйки наиболее популярных лондонских салонов его обожали. Этот благородного происхождения господин был восхитительно своеобразным, бесконечно остроумным – и очень, очень богатым.

И все же иногда Девлин задавался вопросом, что привело Йейтса после стольких лет обратно в Лондон. В этом человеке таилась какая-то неугомонность, бесшабашность, порожденная тоской и отчаянием, которую Сен-Сир и узнавал, и понимал. Себастьян не мог разобраться, что побуждало бывшего капера рисковать всем ради преходящих, бессмысленных острых ощущений от перевозки контрабандного рома и одного-двух французских шпионов под носом у королевского военно-морского флота – скука или стремление к самоуничтожению. Но какими бы ни были причины участия в контрабанде и шпионаже, на самом деле наиболее рискованные проступки Йейтс совершал в спальне. Ведь правда состояла в том, что самый видный, самый мужественный светский лев Лондона предпочитал предаваться плотским утехам с представителями своего собственного пола.

Подобные наклонности были куда опасней контрабанды, поскольку расценивались обществом и законом как преступление, равное государственной измене. Даже в эпоху всевозможных излишеств и порока влечение к себе подобным оставалось в высшей степени непростительным грехом, наказуемым позорной смертью.

Именно из-за страха такой смерти, страха, усиливаемого враждебностью могущественного лорда Джарвиса, Йейтс и пошел на фиктивный брак с самой красивой, самой желанной, самой популярной актрисой лондонской сцены – Кэт Болейн, женщиной, которую Себастьян любил и которую потерял.

Тюремная камера была тесной и промозгло-холодной, в воздухе стоял вездесущий дух зловонных миазмов и гнили. Сквозь небольшое зарешеченное окно из запруженного людьми двора доносился громкие выкрики и смех, но сам Йейтс молчаливо сидел на краю узкой койки, опершись локтями на расставленные колени и обхватив руками опущенную голову. Надзиратель, гремя ключами, открыл массивную дверь, однако узник не поднял глаз.

– Когда я понадоблюсь, ваше благородие, просто постучите, – шмыгнув носом, сказал тюремщик.

Виконт сунул ему монету:

– Спасибо.

Йейтс вскинул голову, прочесал пальцами длинные темные волосы и сцепил руки на затылке. Дневная щетина затеняла смуглые, привлекательные черты, сюртук был порван, галстук отсутствовал, на штанах и рубашке виднелись пятна крови и грязи. Бывший капер отправился в тюрьму явно не без сопротивления.

– Что, тоже пришли позлорадствовать? – хриплым голосом спросил он.

– Вообще-то, я пришел помочь.

На лице арестанта промелькнуло и тут же исчезло трудноопределимое выражение.

– Это вас Кэт попросила?..

– Я еще не видел ее, – мотнул головой Девлин и подтянул вперед единственный в камере хлипкий стул, который зловеще пошатнулся, принимая на себя вес визитера. – Расскажите мне, что случилось.

Йейтс язвительно хмыкнул:

– Вы женаты на дочери моего злейшего врага. Приведите хоть один довод, с какой стати я должен доверять вам.

– Воля ваша, – пожал плечами Себастьян и поднялся. – Хотя позволю себе заметить, так уж сложилось, что Джарвис и мой злейший враг тоже. А судя по нынешнему положению вещей, я – ваш единственный шанс.

Долгую минуту арестованный не отпускал взгляда Девлина, затем тяжело выдохнул и прикрыл рукой глаза.

– Присаживайтесь. Пожалуйста.

Виконт сел.

– Говорят, вас застали над телом Эйслера. Это правда?

– Правда. Но, клянусь Богом, старик был мертв, когда я его обнаружил. – Йейтс потер ладонями лицо: – Что вы знаете о Даниэле Эйслере?

– Абсолютно ничего.

– Он один из… или вернее сказать, он был одним из крупнейших лондонских торговцев драгоценностями. Поговаривают, именно он продал Наполеону бриллиантовое колье, которое император преподнес Марии-Луизе в качестве свадебного подарка.

– Получается, Эйслер продолжал торговать с Францией?

– Ну конечно. Видите ли, все продолжают торговать с Францией. Континентальная блокада и королевские указы причиняют неудобства, но не более. Именно для такого случая Господь и создал контрабандистов, – выдавил слабую усмешку заключенный.

– И тут, полагаю, на сцену выходите вы?

Йейтс кивнул.

– Большая часть товара Эйслера поступала из Бразилии по какому-то особому соглашению, заключенному с португальцами. Но у него также имелись агенты, скупающие драгоценности по всей Европе. Многие некогда богатые семьи сейчас на грани разорения, а значит, стараются раздобыть денег любыми способами.

– И продажа фамильных драгоценностей – один из способов?

– Именно.

Себастьян изучающим взглядом окинул усталое, напряженное лицо собеседника:

– Так что же произошло минувшей ночью?

– Я пришел к Эйслеру, чтобы окончательно оговорить детали предстоящей сделки. И только постучал в дверь, как услышал в доме пистолетный выстрел. Дверь оказалась не заперта, поэтому я толкнул ее и как дурак бросился внутрь.

– Зачем?

– Что значит «зачем»?

– С какой стати рисковать самому угодить под пулю?

Йейтс пристально посмотрел на виконта. Глаза прищурились, на щеке дернулся мускул.

– Если бы вы стояли на крыльце вашего делового партнера и услышали в доме пальбу, вы бы убежали прочь?

Себастьян усмехнулся:

– Нет.

– То-то и оно.

– А где во время убийства находились слуги Эйслера?

– Этот тип был настоящим скрягой. Обитал в разваливающемемся на куски ветхом тюдоровском доме и держал в услужении только чету дряхлых стариков, которые ковыляли в постель сразу же после ужина. Кажется, их фамилия Кэмпбелл. Насколько мне известно, они проспали всю эту катавасию. Я чертовски уверен, что в глаза их не видел.

– В котором часу это случилось?

– Примерно в полдевятого.

– Значит, было уже темно?

– Ну да, темно. На столе в холле стояла одна жалкая свеча, но я обратил внимание, что справа от лестницы, в передней тоже горел свет. Там-то я и нашел Эйслера – на полу футах в десяти от входа в комнату. Его грудь напоминала кровавое месиво, но я подошел посмотреть, вдруг он еще жив. Не успел я наклониться над телом, как в дом влетел какой-то тип и поднял крик: «Что вы наделали?! Боже милостивый, вы убили его!» Я попытался возразить: «Какого черта?! Я обнаружил старика мертвым!» Однако этот идиот уже выскочил на улицу, горланя «Убийство!» и призывая ночную стражу. И тут я совершил вторую за вечер глупость: сбежал, вместо того чтобы остаться и объясниться с констеблями. Я же не знал, что тому недоумку известно, кто я такой.

– А он кто такой?

– Как оказалось, племянник Эйслера – некто Самуэль Перлман.

Приблизившись к маленькому, высокому окну, Себастьян задумчиво уставился в него.

– Неприглядная картина, правда? – через какое-то время произнес Йейтс.

– Честно? – обернулся Девлин. – Да, неприглядная. Вам не приходит в голову, у кого могли быть мотивы убить Эйслера?

– Вы серьезно? – рассмеялся контрабандист. – Вряд ли вам удастся разыскать кого-либо, кто имел бы дело с Эйслером и не испытывал желания прикончить этого ублюдка. Это был жадный, злобный сукин сын, который извлекал удовольствие из бедственного положения других людей. Откровенно говоря, просто удивительно, как он дожил до своих преклонных лет – подозреваю, только из-за того, что его боялись.

– Боялись? Почему?

Йейтс дернул плечом и отвел взгляд.

– Старик пользовался репутацией мстительного типа. Я уже говорил: он был злобным ублюдком.

– А у вас, часом, не было причин желать его кончины?

Собеседник какой-то миг помолчал, пожевывая нижнюю губу, затем повернулся и посмотрел Девлину прямо в глаза. И Себастьян понял, что арестант солжет, прежде чем тот открыл рот.

– Нет, не было.

ГЛАВА 5

Девлин пытливо всмотрелся в темное от щетины, напряженное лицо узника:

– Знаете, если только вы не горите желанием станцевать в пеньковом галстуке под звон колоколов церкви Гроба Господня, вам следует отвечать мне честно.

Подбородок Йейтса отвердел.

– Я же сказал: у меня не было причин убивать Эйслера. Да, мерзавец мне не нравился, но если каждый из нас примется расправляться с теми, кто пришелся не по душе, в Лондоне вскорости не останется народу.

Оттолкнувшись от окна, виконт направился дать сигнал тюремщику.

– Если вспомните что-нибудь полезное, дайте знать.

– Почему вы мне помогаете? – задержал его вопросом Йейтс.

Запнувшись, Девлин оглянулся:

– Вы отлично понимаете, почему.

Взгляды мужчин скрестились. Затем арестант отвел глаза, и Себастьяну на миг сделалось очень тревожно.

– А лорд Джарвис, часом, не может стоять за этим? – поинтересовался он.

Хотя Девлин и не знал причин вражды между Джарвисом и Йейтсом, ему было известно, что это давняя и лютая неприязнь. До сих пор бывший капер оставался в живых только потому, что обладал доказательствами фактов, которые, выплыви они на свет Божий, уничтожили бы влиятельного вельможу. Сен-Сир понятия не имел, что это за доказательства. Однако наличие обличительных сведений удерживало недругов в состоянии шаткого равновесия, когда ни один из них не мог погубить другого, не погубив при этом себя.

Такое положение дел, как подозревал Себастьян, не могло длиться вечно. И хотя Девлину не хотелось в этом признаваться, но будь он любителем биться об заклад, поставил бы на Джарвиса.

– Барон меньше всего желает видеть меня в петле. Он знает о возможных последствиях, – заметил Йейтс.

– Я бы тоже так рассудил. Но тогда возникает вопрос: почему Джарвис ничего не предпринимает, чтобы этого избежать? – Если кто и располагал властью, достаточной для снятия обвинений с арестованного, так это макиавеллевски коварный королевский родственник.

Но узник только покачал головой и пожал плечами, словно ответ ускользал от него.

Пробираясь обратно через лабиринты коридоров и переполненный тюремный двор, Себастьян оказался вынужден внутренне отгородиться от моря бледных, отчаявшихся лиц и несмолкаемого хора умоляющих возгласов: «Сжальтесь над бедняжкой Джеком!», «Господин хороший, подайте фартинг! Всего фартинг!»

Когда-то, меньше двух лет назад, Девлин оказался почти в таком же бедственном положении, как и Рассел Йейтс. Обвиненный в убийстве, он избрал участь беглеца и отчаянно пытался поймать извращенного душегуба и обелить собственное имя. Себастьян слишком хорошо знал, как работает британское «правосудие».

Шансы на то, что Йейтса оправдают, были ничтожны.

Тяжелые, окованные железом главные двери тюрьмы захлопнулись за визитером, и виконт остановился на тротуаре, чтобы втянуть в легкие глоток чистого воздуха. Вокруг него завертелась суматоха улицы, известной под названием Олд-Бейли: скрипели оси телег, возницы сыпали проклятьями и хлестали кнутами лошадей, продавец выпечки выкрикивал: «Свежие пироги! С пылу с жару!», из соседней таверны тянуло хмельным духом эля. Но Себастьяну казалось, что к нему прилип запах тюрьмы – отвратительный, маслянистый смрад упадка, безнадежности и надвигающейся смерти.

Непрекращающийся стук молотков обратил внимание Девлина на пятачок возле Двери должников, где бригада плотников сколачивала эшафот с помостом для казни двух разбойников, которая должна была состояться на следующее утро. До недавнего времени приговоренных к смерти узников вешали в Тайберне, к западу от города. Обреченных мужчин, женщин и детей везли туда по лондонским улицам в открытых телегах в сопровождении шумной, подвыпившей толпы. Но с той поры, как поля вокруг Гайд-парка застроили элегантными особняками богачей, аристократические обитатели Мэйфера стали возражать против нескончаемых дурно пахнущих процессий. Поэтому казни перенесли сюда, на улицу за стенами Ньюгейтской тюрьмы. По слухам, когда вешали известного преступника – или женщину, – арендовать лучшее для обзора место у окна одного из окрестных зданий стоило целых две, а то и три гинеи.

Человек с таким красочным прошлым, как Рассел Йейтс, запросто мог привлечь толпу в двадцать, если не больше тысяч зрителей.

Виконт заметил, что его грум неподвижно застыл на высоком сиденье экипажа, не отрывая мрачного взгляда от рабочего, который взбирался на помост, чтобы установить на место толстую перекладину с вбитыми в нее массивными железными крюками. Родного брата Тома повесили здесь за кражу в возрасте тринадцати лет.

Себастьян намеревался отправиться в Сент-Ботольф-Олдгейт и осмотреть место убийства Даниэля Эйслера. Но внезапно ощутил ту же крайнюю усталость, которая отражалась на лице юного слуги, подумал о своей измятой одежде и суточной щетине и о необходимости выразить соболезнование скорбящей вдове старого друга.

Проведя ладонью по темной от пота шее ближней к нему лошади, Девлин велел груму:

– Поезжай домой, позаботься о гнедых, а потом возьми выходной и отдохни.

Лицо подростка вытянулось.

– Только не говорите, будто собираетесь нанять извозчика. – Сам Красавчик Браммель, непревзойденный законодатель мод и манер, провозгласил, что джентльмену не подобает ездить в наемном экипаже, а Том принимал суждения записного денди близко к сердцу.

– Собираюсь. После нынешней ночи гнать эту пару обратно в Кенсингтон было бы верхом жестокости.

– Оно-то так, хозяин, но… извозчика?..

Виконт рассмеялся и отошел от коляски.

Себастьян был знаком с Энни Уилкинсон столько же времени, сколько и с Рисом, – правда, на момент их первой встречи она была веснушчатой Энни Бомонт, отважной семнадцатилетней супругой лихого кавалерийского капитана Джейка Бомонта. Немногие из офицерских жен «следовали за барабаном» вместе с мужьями, поскольку походная жизнь была трудной и смертельно опасной. Но Энни, дочь полковника, росшая по армейским лагерям от Индии до Канады, преодолевала тяготы военных кампаний, не теряя бодрости духа и веселости нрава. Девлин помнил, как однажды в Италии в холмах за пределами лагеря на Энни напал бандит, и она хладнокровно выстрелила грабителю в лицо. Когда Джейк Бомонт умер от сабельного ранения, осложнившегося заражением крови, молодая вдова вышла замуж во второй раз за крупного, костлявого шотландца, который скончался в Вест-Индии от тропической лихорадки всего через несколько месяцев после свадьбы.

Пускай Рис Уилкинсон был у Энни третьим, но Себастьян никогда не сомневался в силе ее любви к добродушно-веселому валлийцу. Из всех мужей именно Рис смог подарить ей ребенка. И сейчас, поднимаясь по лестнице в тесную квартирку Уилкинсонов, которая находилась на узкой улочке Йоменс-роу неподалеку от Кенсингтон-сквер, Девлин задавался вопросом, легче или тяжелее станет от этого для Энни ее утрата.

Поначалу виконт намеревался всего лишь послать свою визитную карточку с приписанными словами соболезнования. Но у двери его встретила запыхавшаяся девчушка-служанка, которая присела в торопливом книксене и выпалила:

– Лорд Девлин? Миссис Уилкинсон просила передать, что будет очень рада вас видеть, если вы пожелаете подняться наверх.

И он последовал за прислугой по голым, узким ступеням в убогое жилище, на которое молодую семью обрекла продолжительная болезнь кормильца.

– Девлин, – приветственно протянула обе руки ступившая навстречу хозяйка. – Я надеялась, что ты придешь. Хотела еще раз поблагодарить тебя за попытки… за поиски… – ее голос надломился.

– Энни, я так сожалею. – Себастьян сжал ладони вдовы, не сводя глаз с ее лица. На бледной коже высоких скул и тонкой переносицы по-прежнему виднелись брызги веснушек, хотя и поблекшие до цвета коричной пыли. В юности Энни была неуклюжей и почти смешной – одни худенькие руки-ноги и широкая, крупнозубая улыбка. Повзрослев, она превратилась в изящную красавицу, высокую и стройную, со своеобразными, но прелестными чертами лица и густыми пшеничными локонами. – Скажи, что мне сделать для тебя – и я сделаю.

Ее руки в его ладонях задрожали.

– Посиди и просто поговори со мной, хорошо? Большинство моих знакомых, похоже, предположили, будто я либо до беспамятства напичкала себя лауданумом, либо, овдовев уже в третий раз, должна спокойно это переносить. Не могу решить, что обиднее.

Хозяйка провела визитера к старому, продавленному дивану, возле которого кудрявая девочка играла разномастными лошадками, и обратилась к дочери:

– Эмма, подойди и поздоровайся с его милостью.

Поднявшись, малышка аккуратно поставила одну ножку за другую и с озорным смешком присела в реверансе. Она была высокой для своего возраста, тоненькой, как мать, с темными волосами и серыми глазами, как у отца, и своей собственной лукавой ямочкой на щеке.

– Привет, – заговорил Себастьян, опускаясь на корточки. – Помнишь меня?

Эмма бурно закивала.

– Ты подарил мне басни Эз… Эзопа, – ответила она, запнувшись на странном имени. – А папа каждый вечер читал мне одну из них. – Слегка выгнутые бровки чуть нахмурились. – Вот только вчера он не пришел домой вовремя.

Девлин поднял глаза на измученное лицо Энни. Несколько месяцев тому назад, когда Рис пригласил приятеля на ужин, виконт действительно принес девочке книгу.

– Если хочешь, я могу почитать тебе сейчас, – предложил он.

– Да нет, не надо, – отказалась малышка с широкой улыбкой, напоминавшей больше мать, чем покойного отца. – Но все равно спасибо. – Она еще раз присела в реверансе и вернулась к своим игрушкам.

Себастьян медленно поднялся.

– Я сказала ей, – заговорила Энни, – но, думаю, она еще не осознает случившегося. Что мы понимаем о смерти в четырехлетнем возрасте? – голос вдовы опять задрожал, и Себастьян снова взял ее за руку.

Они посидели какое-то время в молчании, не сводя глаз с девочки, которая возила по узору вытертого ковра маленькую бронзовую лошадку на колесиках, нашептывая:

– Цок-цок, цок-цок…

Затем Энни приглушенным голосом спросила:

– Мой муж покончил с собой, Девлин? Скажи мне честно. Я не стала бы его винить – до того ему было плохо. Даже не знаю, как он выдерживал все это время.

Себастьяна на миг охватило дурное предчувствие. Одно дело питать подобные подозрения самому, и совсем иное – услышать их из уст жены покойного.

– Я не заметил ничего, чтобы предположить такое, но пока невозможно что-либо утверждать.

Веснушки ярко проступили на мертвенно побледневшем лице.

– Будет вскрытие?

– Его делает Гибсон. Если хочешь, могу заглянуть к нему в хирургический кабинет и потом дам тебе знать, что обнаружил Пол.

Кивнув, вдова тяжело сглотнула, прежде чем ответить:

– Да, пожалуйста. Я предпочла бы услышать от тебя… если это правда.

– Энни… – Девлин немного поколебался, затем решительно продолжил: – Я знаю, с той поры, как Уилкинсона комиссовали, вам приходится туго. Позволь мне…

– Нет, – с нажимом перебила его собеседница. – Спасибо тебе, но нет. В Норфолке живет моя бабушка, которая давно предлагала приютить нас, если мы вдруг останемся без крыши над головой. Когда все закончится, мы с Эммой уедем к ней.

Себастьян вгляделся в старательно хранившие спокойствие черты.

– Ладно. Но пообещай, что если когда-либо окажешься в нужде, обязательно дашь мне знать.

– Со мной все будет хорошо, Девлин, не волнуйся.

Он поговорил с ней еще какое-то время о прежних счастливых днях, об их полке, об Италии и Пиренеях. Но, уходя, легонько дотронулся кончиками пальцев до ее щеки и напомнил:

– Ты не пообещала мне, Энни.

Она наморщила нос, вызвав в памяти ту девчушку, почти ребенка, какой была в их первую встречу.

– Со мной все будет хорошо. Честно.

Себастьян не стал настаивать, но по дороге домой  в наемном экипаже не мог отделаться от странного чувства, словно каким-то образом подвел и Энни, и своего умершего друга.

ГЛАВА 6

Девлин обитал неподалеку от угла Брук-стрит и Дэвис-стрит, в городском доме с эркерными окнами. Элегантное, но небольшое жилище не так давно полностью устраивало хозяина. Но со времени своей женитьбы на мисс Геро Джарвис виконт подумывал, что, возможно, следует переехать в особняк побольше и пороскошнее. Правда, когда он заговорил об этом с женой, та в свойственной ей манере твердо посмотрела на супруга и сказала только:

– Мне нравится наш дом.

Сейчас виконтесса в отделанном синей тесьмой изумрудно-зеленом прогулочном платье, которое было ей весьма к лицу, сидела боком на скамеечке перед туалетным столиком и, наклонив голову, застегивала элегантные темно-синие полуботиночки. Себастьян на минуту задержался на пороге, прислонившись плечом к дверному косяку и глядя на жену. Просто ради удовольствия.

Леди Девлин шел двадцать шестой год. Ее называли скорее интересной, чем хорошенькой, и ростом она была выше, нежели, по мнению многих, полагалось женщине. Римский профиль, острый ум и подчас пугающую беспощадность леди унаследовала от своего влиятельного отца, лорда Чарльза Джарвиса. Но навеянные идеалами Возрождения взгляды – и убеждение, будто богатство и привилегии налагают обязательства отстаивать права социальных низов, – были присущи исключительно ей.

Геро не слишком понравилась Себастьяну при их первой встрече. Поскольку тогда он приставлял к виску баронской дочери пистолет, то подозревал, что антипатия была взаимной. Уважение друг к другу пришло постепенно, даже помимо их воли; сопутствующее ему физическое влечение удивляло – и приводило в смятение – обоих.

Их брак был таким же непростым, как и приведшие к нему причины, и супруги еще только проторяли путь к взаимопониманию и к чему-то большему – чему-то глубокому и могущественному, одновременно и манившему, и страшившему Себастьяна. Страсть вспыхнула быстро; для доверия и открытости требовалось время, усилия и некое преодоление себя, а Девлин сомневался, готовы ли они к этому шагу. Им с Геро еще многое предстояло узнать друг о друге. И Себастьян вдруг осознал, что своими действиями ставит под угрозу те хрупкие отношения, которые им удалось к этому времени построить.

И в то же время понимал, что выбора у него нет.

Подняв глаза, виконтесса поймала мужа на разглядывании и улыбнулась.

– Что за ужасная манера, – обронила она, – подкрадываться и шпионить за людьми.

– Я вовсе не подкрадывался. На самом деле я натворил достаточно шуму.

Она сдержанно фыркнула:

– Не у всех же зрение и слух, как у хищной птицы. – По-прежнему улыбаясь, жена поднялась со скамеечки, подошла к нему и положила руки на плечи, всматриваясь в лицо. Ее улыбка угасла, и Девлину подумалось, что, возможно, Геро знает его лучше, чем ему представлялось, потому что она спросила: – Твой друг мертв?

– Сторож обнаружил тело сегодня утром в Гайд-парке.

– Ох, Себастьян, мне так жаль.

Обхватив ее щеки ладонями, он поцеловал Геро долгим и крепким поцелуем, затем прислонился лбом ко лбу жены, глубоко вдохнул, прежде чем отпустить ее, и легким тоном поинтересовался:

– Снова на опрашивание?

Геро кивнула и отошла, чтобы положить в ридикюль записную книжку в тканевом переплете.

– Да, нашла еще одного подметальщика улиц, который согласился побеседовать со мной.

– А я-то думал, они все до единого охотно согласятся на разговор, учитывая, сколь щедро ты готова платить за привилегию выслушивать их болтовню.

– Ты удивишься, но многие из этих детей боятся откровенничать, – обронила жена, отыскивая что-то среди заколок для волос и книг на своем туалетном столике. – И я понимаю их опасения. Судя по тому, что я регулярно слышу, их недоверие к представителям власти более чем оправдано.

Себастьян поймал себя на улыбке. После изысканий на самые различные темы – от эмансипации католиков и работорговли до законов о труде и экономических причинах нынешнего увеличения количества проституток в Лондоне – теперь Геро взялась за статью о нищих ребятишках, которые влачили жалкое существование, подметая улицы Лондона. Исследовательница так увлеклась проектом, что подумывала написать несколько таких статей и объединить их в книгу под названием «Рабочая беднота Лондона».

– Ах, вот, нашла. – Выудив из россыпей карандаш, виконтесса выпрямилась, заметила улыбку мужа и проворчала: – Ты подсмеиваешься надо мной.

– Угу. Но это не означает, будто я не восхищаюсь тем, что ты делаешь.

Геро сунула карандаш в ридикюль и потянулась за перчатками.

– Зато мой отец, нечего и говорить, шокирован. Не пойму, чем он обеспокоен больше: опасением, что я подхвачу какую-нибудь ужасную болячку от одного из этих несчастных, или подозрением, что его дочь превращается в слезливую даму-благотворительницу.

– Твой отец наверняка понимает, что ты не такая.

Из ее уст вырвался мягкий смешок.

– К этому времени уже должен был понять. Для того чтобы разливать бесплатный суп или преподавать в воскресной школе, я слишком на него похожа.

Отвлекаясь от натягивания перчаток, Геро подняла глаза. Неизвестно, что она разглядела в лице мужа, но ее веселье тут же улетучилось.

– Случилось что-то еще, да? Помимо смерти Риса Уилкинсона?

Себастьян кивнул.

– Ты читала утренние газеты?

– Еще нет. А что? Что произошло?

– Рассела Йейтса арестовали за убийство торговца бриллиантами из Олдгейта.

Черты Геро хранили сдержанное спокойствие. Дочь лорда Джарвиса весьма искусно умела скрывать собственные мысли.

– А он действительно убил?

– Йейтс утверждает, что невиновен. Я верю ему.

– И можешь доказать его невиновность?

– Не знаю. Ясно одно: если не докажу, его повесят.

Виконтесса потянулась за шляпкой и, отвернувшись, сосредоточила все внимание на своем отражении в зеркале, водружая на голову отделанный бархатом убор. Как и большинство лондонского общества, леди Девлин отлично знала, что нынешняя супруга Йейтса когда-то была возлюбленной Сен-Сира. Ей также было известно, что минувшей осенью между любовниками произошло нечто, приведшее к браку Кэт Болейн с бывшим капером и отправившее Девлина катиться по пропитанной бренди наклонной, откуда он с трудом выбрался совсем недавно. Но тем осведомленность жены и ограничивалась, и Себастьян не был уверен, что готов рассказать ей все остальное.

– Я должен это сделать, – добавил он.

Геро тщательно выровняла шляпку и медленно повернулась обратно лицом к супругу:

– Опасаешься, что я стану возражать? Закачу истерику и надуюсь у себя в комнате в припадке ревности?

– Нет, – невесело хмыкнул он, – но…

– Ты только что выразил восхищение моими исследованиями. Думаешь, я не восхищаюсь тем, что делаешь ты? Считаешь меня способной злиться из-за твоих стараний спасти человеческую жизнь только потому, что у тебя общее прошлое с женой этого человека?

Себастьян покачал головой. Протянув руку, он обхватил ладонью подбородок Геро и, наклонившись, легонько провел губами по ее губам.

– Вы просто диво дивное для меня, леди Девлин, – произнес он, смешивая их дыхания.

Жена улыбнулась. Но Себастьян заметил тень в ясных серых глазах и понял: даже если Геро никогда не выкажет недовольства его действиями, это не означает, будто сложившаяся ситуация ее не тревожит.

Точно так же, как тревожит его самого.

ГЛАВА 7

У юного подметальщика, по виду не старше восьми-девяти лет, было круглое лицо с широко расставленными глазами и короткой верхней губой и рыжеватые волосы, спутанные и грязные, словно мокрое сено.

Он сидел на нижней ступеньке церкви Святого Джайлса, зажав в руке дешевую разлохмаченную метлу, и, откинувши голову, вглядывался в Геро. Плисовые штаны мальчугана светили дырками, поношенный мужской пиджак был настолько велик, что фалды свисали чуть ли не до щиколоток, а рукава пришлось подкатать, словно прачке. Каждый дюйм открытой взгляду чумазой кожи рук и босых ног напоминал по цвету старое дерево, но светло-карие глаза оживленно блестели, а черты лица были подвижными и выразительными, когда паренек обозревал все великолепие платья и широкополой бархатной шляпки собеседницы.

– Вы взаправду виконтесса? – слегка шепелявя, спросил он.

– Да. – Геро кивнула в сторону стоявшего у кромки тротуара элегантного экипажа. – Видишь мою карету?

Оборванец, назвавшийся Драммером, вперился в блестящую желтую карету, упряжку породистых черных лошадей, кучера в ливрее и ожидавшего с бесстрастным лицом лакея и восторженно выдохнул:

– И вы хотите поговорить со мною?!

– Совершенно верно. Хочу узнать, как долго ты уже работаешь подметальщиком.

Круглое личико наморщилось от напряжения мысли. В Лондоне сотни бедных ребятишек зарабатывали себе на жизнь, убирая грязь и навоз с переходов на городских улицах. Это было в некотором роде попрошайничество, хотя дети действительно оказывали услугу прохожим. Поскольку подметальщики делили участки между собой и работали на одном и том же месте в течение нескольких лет, те, кто зарекомендовал себя достойными доверия, вскоре становились известными в округе и могли получать дополнительные деньги, выполняя мелкие поручения, придерживая лошадей или доставляя покупки окрестным жителям.

– Ну-у, – протянул мальчишка, – я начал аккурат после того, как папку схоронили, а тогдашней зимой мне десять стукнуло. Сейчас-то мне двенадцать, так что, почитай,  два года с лишком мету.

Геро украдкой внесла исправление в сделанную запись.

– А твоя мать жива?

– Нет, миледи. От кишечной хвори преставилась, после отца и полгода не прошло. Знаете, он был каменщиком, но свалился с лесов и до того расшиб ногу, ажно помер. Я поначалу пробовал сетки для волос плести, как мама, только сноровки не хватало. А потом увидал, что другие ребята деньги получают за уборку улиц, потому купил себе метлу и взялся за это дело. Вообще-то, этот угол за мной и еще одним парнишкой, Джеком, но он недавно занедужил.

– А где ты живешь?

– Обычно мы с приятелями снимаем комнату в меблирашках вон в том переулке. Только ночевка стоит целых три пенса, а зима на носу, вот я и откладываю деньги, чтобы купить себе справные ботинки.

– Так где же ты сейчас спишь?

– Туточки и сплю, миледи. Ежели свернуться клубочком под дверью, то ночной сторож обычно не замечает. А вдруг даже заметит и прогонит, я сразу возвращаюсь, только он уйдет.

Геро запретила себе представлять тот страх, одиночество и голод, которые наверняка преследовали ребенка, съежившегося ночью на холодных каменных ступенях. Но исследовательнице все равно пришлось прокашляться, прежде чем она смогла задать следующий вопрос:

– И сколько ты в среднем зарабатываешь подметанием?

– В среднем? – смутился паренек.

– Сколько ты зарабатываешь за день?

– Вчера наскреб только два с половиной пенса, потому как сухо. Посуху заработок совсем никудышный. Хорошо после дождя, а пуще ливня: нанесет грязищи, а потом распогодится, народ и вывалит на улицу. В удачный день у меня аж десять пенсов выходит. Только метлы в грязь шибче снашиваются. Метла-то стоит два с половиной пенса и в сырую погоду стирается всего за пяток дней, а в сухую держится и две недели.

Геро взглянула на его орудие труда: обычный пучок прутьев, привязанный к толстой палке. Пускай мальчуган не умел вычислять средние величины, но ему явно было присуще глубокое понимание экономических законов своего ремесла – и предусмотрительность, раз он решился отказаться от крыши над головой осенними ночами ради того, чтобы скопить на ботинки, столь необходимые для близящейся зимы.

– А в какое время ты обычно работаешь?

– Выручка здесь лучше всего с девяти утра до семи вечера, хотя я знаю пару подметальщиков с Мейфэра, так они обычно не начинают раньше полудня или даже часу дня, пока богачи не выйдут. Вот бы и мне туда пристроиться, – мечтательно добавил Драммер. – По целому шиллингу в день зашибают, только все места у них сейчас заняты. Но я хожу с ихней компанией вечером под оперу представлять акробатические трюки.

– Ты делаешь акробатические трюки?

– Ага. Мы кувыркаемся и крутим сальто, а господа, которые из театра идут, смеются и бросают нам пару пенсов, особенно если ведут под ручку барышню. Один наш парень – Луис его зовут – зарабатывает больше всех, потому как показывает переворот назад. А я даже колесом ходить толком не умею. Уже после второго или третьего раза в голове мутится.

– Так ты ложишься спать, только когда заканчивается спектакль?

– Ой, нет, миледи. После спектакля мы бежим на Хеймаркет – правда, по воскресеньям идем туда раньше.

– А что вы там делаете? – полюбопытствовала виконтесса. На Хеймаркете, существовавшей издавна оживленной улице, было множество театров, гостиниц, питейных заведений – и проституток.

– Ну, иногда к нам подкатывает джентльмен и просит привести ему мамзель. За это можно получить целых пять, а то и шесть пенсов. Если джентльмен при параде, приводим ему настоящую красотку.

Геро в зачарованном ужасе воззрилась на простодушного маленького сутенера:

– А если джентльмен не «при параде»?

– Тогда ему достается не такая молоденькая и хорошенькая, – ухмыльнулся мальчишка. – Хотя частенько мы в первую голову зовем тех, кто с нами по-доброму. Бывает, идет цыпочка мимо, пожелаешь ей удачи, она и бросит монетку.

– А этих девушек, которых вы…м-м-м… – виконтесса запнулась, выискивая подходящее слово, – приводите, вы находите на улице?

– Бывает. Но если на улице девиц не случится, мы знаем, в каких меблирашках их можно сыскать. А на следующий день мамзели обычно подкидывают нам медяк-другой за услугу.

– Так в котором часу ты наконец-то прекращаешь работать?

– Ну, в три мы собираемся на ступеньках церкви Святой Анны и считаем, сколько выручили.

«Господи милостивый, – мысленно охнула Геро, – этот ребенок на ногах с девяти утра и до трех часов ночи следующего дня».

– А потом ты ложишься здесь спать?

– Угу. Хотя тут мне приходится подниматься, как солнце встанет. – В тенях под глазами и осунувшемся подбородке Драммера явственно сквозила усталость. – Ох, и обрадуюсь я, когда скоплю себе на ботинки. А то прошлой ночью зябко пришлось.

Исследовательница втиснула монету в ладошку подметальщика и сжала его пальцы в кулачок.

– Вот тебе гинея, мой мальчик. Спасибо, что согласился побеседовать со мной.

А затем быстро пошла к карете, прежде чем поддалась искушению опустошить весь кошелек в эти худенькие, грязные руки.

ГЛАВА 8

Зажатое между закопченным кирпичным пакгаузом и свечной лавкой обветшалое жилище Даниэля Эйслера находилось на узкой, изогнутой улочке, называемой Фаунтин-лейн, неподалеку от Минориз[2]. Выстроенный из потемневшего и крошащегося от времени тесаного песчаника дом выглядел так, словно когда-то его окружал обширный сад. Теперь остроконечный фасад зарос буйным плющом, а стрельчатые окна были обезображены ржавыми железными решетками.

Приход Сент-Ботольф-Олдгейт тянулся узкой полосой от Темзы вверх до Олдгейт-Хай-стрит, по сути, оседлав границу лондонского Сити и Мидлсекса. На большей его части хозяйничала Ост-Индская компания, и здесь располагались главным образом оружейные мастерские и различные предприятия по снабжению морских перевозок, в частности скотобойни и пивоварни. А еще тут, в узких переулках рядом с Минориз, поселилось немало беженцев из Нидерландов и многочисленных немецких княжеств.

Остановившись на тротуаре напротив древнего здания, Девлин окинул взглядом прогнувшиеся карнизы крыши и пыльное треснувшее стекло чердачного окна. Дом находился достаточно близко к реке, чтобы можно было чуять запахи смолы, соли и рыбы, слышать отдаленный хохот моряков и портовых рабочих, толпившихся в тавернах и пивных Уайтчепела, лежавшего к востоку. Но на этой мощеной булыжником улочке, где вместо многих старых лавочек и домов выросли склады, царила тишина. Часов в восемь-девять вечера – время смерти Эйслера – округа наверняка была пустынной.

Какой-то работяга, толкавший тележку с железным ломом, бросил на виконта любопытный взгляд, но не остановился. Размашисто переступив забитый раскисшим мусором сточный желоб, Себастьян пересек мостовую и громко постучал в обшарпанную, но крепкую дверь. Ему пришлось еще дважды ударить молотком, прежде чем створка приоткрылась внутрь не более чем на шаг.

В щели появилось бледное, худое лицо. Из узкого, костлявого черепа под странными углами торчали тощие пучки седых волос, кожа на ввалившихся щеках пожелтела и сморщилась от возраста, черный сюртук дворецкого был порыжевшим, изношенным и чересчур большим для иссохшего тела. Старик несколько раз сморгнул, словно сбитый с толку тусклым светом пасмурного дня.

– Если вы ищете мистера Эйслера, – произнес он тонким, дрожащим голосом, – с прискорбием сообщаю, что его нет дома. На самом деле он мертв.

И попытался закрыть дверь.

Себастьян остановил его, проворно просунув в щель ногу.

– Вообще-то, мне хотелось побеседовать именно с вами. Если я правильно понимаю, вы – Кэмпбелл, дворецкий мистера Эйслера?

Пожилой слуга опустил глаза на сапог виконта, затем снова поднял взгляд:

– Вы ведь не с Боу-стрит, нет? Потому что мистер Ли-Джонс распорядился, чтобы мы не разговаривали ни с кем из тамошних.

– Мистер Ли-Джонс?

– Главный магистрат на Ламбет-стрит. Вчера ночью, отправляя этого Йейтса в Ньюгейт за убийство, мистер Ли-Джонс вызвал нас в участок свидетелями и особенно предостерегал от болтовни с кем-либо с Боу-стрит.

Полицейское отделение на Боу-стрит было первым из созданных и до сих пор занимало особое положение, дававшее полномочия в расследовании преступлений и поимке преступников не только в столице, но и во всей Англии. Не было ничего удивительного в том, что магистраты участков поменьше возмущались известностью Боу-стрит и старались препятствовать любому ее вмешательству в свои дела.

– Разве я похож на полицейскую ищейку? – спросил виконт.

Кэмпбэлл внимательно осмотрел ладно скроенный сюртук, безупречно повязанный галстук, замшевые бриджи и начищенные сапоги визитера.

– Нет, не похожи. Но вы можете оказаться одним из газетных писак. Магистрат дал нам четкие указания не вести никаких бесед и с ними тоже.

Достав визитную карточку, Себастьян двумя пальцами протянул ее слуге:

– Мое имя Девлин. Надеюсь, со мной мистер Ли-Джонс не запрещал вам общаться?

Дворецкий вытянул руку во всю длину и прищурился на визитку:

– Нет, не запрещал. – Ни единый мускул не дрогнул на лице старика, однако же он отворил дверь пошире и отвесил слегка скрипучий поклон. – Чем могу служить, милорд?

Себастьян ступил в средневековый холл с отделанными темными панелями стенами, неровным, потрескавшимся плиточным полом и взмывающим ввысь замысловатым кессонным потолком, почерневшим от дыма. Помещение было просторное, но безнадежно захламленное странным набором пыльной, хотя и изысканной мебели: столики из сандалового дерева с изящной отделкой, темный комод в стиле ренессанс с резными мифическими чудищами, позолоченные стулья, словно перенесенные сюда из Версаля. Ряды темных картин в тяжелых, покрытых пятнами плесени рамах почти полностью закрывали стены. На противоположной стороне холла обшарпанные крутые ступени вели на второй этаж. Сквозь выложенную известняком арку рядом с лестницей виднелся темный коридор, уходивший в заднюю часть дома. Вторая арка, также отделанная выщербившимся тесаным камнем, вела, похоже, в старомодную переднюю комнату. Потрепанные парчовые занавеси на окнах были плотно задернуты, но как только глаза Себастьяна привыкли к темноте, он без труда разглядел безобразное пятно на вытертом ковре.

– Мистера Эйслера нашли здесь, – сообщил Кэмпбелл, кивая в сторону передней, после того как тщательно закрыл и запер входную дверь. – Его застрелили прямо в грудь. Такого беспорядку наделали…

– Прошлым вечером вы находились в доме, верно?

– Верно, милорд. Только, как я уже говорил мистеру Ли-Джонсу, мы с миссис Кэмпбелл поднялись к себе в восемь часов. И поняли, что случилось что-то неладное, только когда констебли постучали к нам в мансарду.

– Значит, выстрела вы не слышали?

– Нет, милорд. Мой слух уже не тот, что прежде – как и слух миссис Кэмпбелл.

Себастьян снова обвел глазами старинный холл, оценивая расстояние от входной двери до лестницы и коридора за ней. Если Йейтс, по его утверждению, стоял на крыльце, когда услышал выстрел, а затем бросился внутрь и обнаружил Эйслера мертвым, успел бы убийца выскочить из передней и скрыться в темном коридоре – или на лестнице, – оставшись незамеченным?

Весьма сомнительно.

– А с этого этажа есть выход на задний двор? – поинтересовался Девлин.

– Да, в конце коридора.

– Можно взглянуть?

Дворецкий отвесил очередной скрипучий поклон:

– Следуйте за мной, милорд.

Двигаясь со старческой медлительностью, слуга провел визитера по узкому коридору, ставшему еще уже из-за нагроможденной с обеих сторон мебели. Себастьян насчитал четыре выходящие в коридор двери и заметил пролет крутых, узких ступенек, ведших, предположительно, в расположенную в подвале кухню. От дома разило упадком и застарелым кулинарным жиром с примесью духа несвежей стариковской одежды и еще какого-то трудноопределимого запаха, которому Девлин не мог подобрать название.

– Видите ли, я слышал о вас, – обронил Кэмпбелл, отодвигая тяжелый железный засов на двери в конце коридора. Ее усохшая, покоробившаяся от старости створка плохо прилегала к раме. – Вообще-то, я с некоторым любопытством слежу за вашей деятельностью. И должен заметить, весьма занимательно, что вы поинтересовались этой дверью.

– Вот как? Почему же?

– После того как вчера констебли ушли, я, естественно, проверил, все ли двери и окна заперты.

– И?

– Эта оказалась открытой.

– Хотите сказать, засов был отодвинут?

– Более того, милорд. Сама дверь стояла почти нараспашку. Разумеется, возможно, что ее открыли констебли в поисках подозреваемого. Тот, знаете ли, сбежал, как только мистер Перлман вошел и застал его над телом. Но мне это показалось странным. В том смысле, что я сам слышал, как мистер Перлман утверждал, будто негодяй выскочил в парадную дверь. Так с какой стати искать его здесь? А если черный ход отворили все же полицейские, почему они не закрыли его? Если хотите знать мое мнение, ужасные манеры. – Кэмпбелл с усилием оттащил створку в сторону и под наполнившее воздух птичье щебетание поклонился: – После вас, милорд.

Девлин ступил на террасу, неровные плиты которой были усыпаны сухими листьями и сломанными ветками и в несколько рядов заставлены клетками. В самой большой из клеток, рядом с дверью, отчаянно хлопало крыльями полдюжины черных ворон. В остальных содержались разнообразнейшие пернатые: от воробьев и голубей до белой совы – и один очень сердитый с виду длинношерстый черный кот с большим пушистым хвостом и сверкающими зелеными глазами.

– Ваш хозяин любил птиц? – поинтересовался Себастьян, подходя к клетке с котом. Зверь моргнул и уставился на визитера с хмурым недовольством.

Дворецкий прочистил горло:

– Не уверен, можно ли утверждать, что мистер Эйслер любил их, милорд. Но он постоянно их покупал.

Девлин покосился на непроницаемое лицо слуги:

– И что он с ними делал?

Кэмпбелл устремил взгляд поверх остатков заросшего сада на полуразрушенную кирпичную стену и рухнувшую крышу строения, которое, похоже, когда-то было конюшней.

– Не могу сказать, милорд.

Себастьян пытливо всмотрелся в сдержанные черты старика, затем повернул обратно в дом.

– Не знаете, вчера вечером к вашему хозяину никто не должен был прийти?

Дворецкий дождался, пока они вошли внутрь, и тщательно закрыл дверь, прежде чем ответить:

– У мистера Эйслера частенько бывали посетители.

– Вот как? Не припоминаете, кто именно?

– Боюсь, моя память уже не та, что прежде.

– Как и ваш слух.

Слуга дрожащими пальцами вернул на место засов.

– Именно так, милорд.

Девлин медленно обвел глазами захламленное пространство. Теперь он заметил, что многие картины здесь бесценны. Взгляд виконта выловил одно творение Ван Эйка, одно – Фуке и массивное полотно Тинторетто[3], полуспрятанное за открытой дверью на ступеньки, ведущие в кухню.

– А на второй этаж можно попасть только по лестнице из холла?

– Совершенно верно, милорд. – Нахмурившись, дворецкий придвинулся ближе и с внезапным интересом, заострившим старческие черты, уставился в лицо визитера.

– Что такое? – полюбопытствовал Себастьян.

– Вы часом не бывали у нас раньше, ваша милость?

– Нет, а почему вы спрашиваете?

– Уверены, что не приходили к мистеру Эйслеру на прошлой неделе?

– Абсолютно уверен.

Поджав губы и насупив брови, Кэмпбелл подверг собеседника пристальному осмотру.

– Да, разумеется, вы правы. Теперь, по здравом размышлении, мне кажется, тот джентльмен был немного темнее и, пожалуй, на несколько лет старше, – да и не совсем джентльмен, если вы понимаете, о чем я, милорд. Но, как бы там ни было, нельзя отрицать, что означенный посетитель был похож на вас, словно родной брат… если мне позволительно заметить это, сэр.

ГЛАВА 9

Себастьян испытал странное ощущение: его словно обдало обжигающим потоком, который хлынул по венам, покалывая кончики пальцев и приглушая все внешние звуки. Будто издалека, он услышал вопрос старика-дворецкого:

– У вас часом нет брата, ваша милость?

– Брата? – Каким-то чудом Девлину удалось сохранить спокойный и ровный тон. – Нет, живых не осталось. – «По крайней мере насколько мне известно», – мысленно добавил он и намеренно свернул в сумрачную переднюю. – Так вы говорите, мистера Эйслера нашли здесь?

– Да, милорд. – Кэмпбелл отдернул выцветшие портьеры на выходивших на улицу окнах, наполнив комнату пылью и тусклым светом, полузатемненным мутным от времени толстым волнистым стеклом. – Лежал на спине вот на этом самом месте. Боюсь, ковер испорчен непоправимо.

Вытянутую и узкую переднюю, как и другие помещения в доме, переполняли разномастные предметы обстановки и искусства. Виконт узнал автопортрет Рембрандта и «Мадонну» Фра Филиппо Липпи[4]. Дальний край покрывавшего пол ковра, весьма похожего на бесценные шелковые изделия ткачей Исфахана[5], был обезображен большим темным пятном, которое, по-видимому, еще не пытались отчистить.

Присев возле пятна, Девлин вдохнул приторный запах пыли и крови со слабым, но безошибочно узнаваемым привкусом несвежего сгоревшего пороха. Рана убитого явно обильно кровоточила, однако ни соседняя стена, ни мебель не были забрызганы. Себастьян поднял глаза:

– Как в точности лежало тело?

Дворецкий подошел и встал рядом:

– Как я и говорил, на спине, милорд.

– Да, но лицом к двери или от нее?

– Ну, голова была вот тут, – старик передвинулся с тяжеловесной медлительностью, размахивая тонкими руками, словно обрисовывая в воздухе положение тела, – а ноги там, ближе к порогу. Таким образом, полагаю, хозяин стоял лицом сюда, когда его застрелили – не правда ли, милорд?

– Вероятно, – согласился Себастьян, хотя на войне он видел достаточно смертей, чтобы понимать, что сила удара пули может развернуть человека и отбросить назад.

Виконт поднялся на ноги, обводя взглядом странную, сумрачную комнату. С таким нагромождением шкафов, скульптур, фарфора и картин передняя напоминала скорее кладовую или аукционный зал, нежели жилое помещение.

– А что, все комнаты здесь такие? – поинтересовался Девлин. – Я имею в виду, заставленные мебелью и произведениями искусства?

– По большей части, да. Видите ли, мистер Эйслер был вроде как коллекционером. Боюсь, миссис Кэмпбелл давно отказалась от попыток бороться со скапливающейся пылью. Люди постоянно… приносили хозяину разные вещи.

Со своего места Себастьян разглядел по крайней мере еще две картины Рембрандта, одного Караваджо и мраморное изваяние коня почти в натуральную величину, которое выглядело так, словно было вывезено из Константинополя рыцарями Четвертого крестового похода.

– Похоже, у мистера Эйслера весьма щедрые друзья, – обронил он, прокладывая путь через беспорядок в дальний конец комнаты. Почти всю заднюю стену занимал массивный старинный камин, украшенный великолепной резьбой с мифическими чудовищами и тяжелыми гирляндами фруктов и цветов.

– Интересный образчик, – отметил Девлин, останавливаясь перед камином.

– Хм. Говорят, дом возвели еще во времена Тюдоров, хотя из того, что мне известно, это могут быть досужие россказни.

Взгляд виконта упал на расположенную наискосок от камина вытертую черную кушетку, набитую конским волосом. Из-под кушетки выглядывали носки синих атласных туфелек.

– Не знаете, кому это может принадлежать? – поинтересовался Себастьян, кивая на них.

– Господи Боже, нет, – отвесил челюсть дворецкий. Опершись на закругленный подлокотник, он наклонился и достал дешевую пару женской обуви, украшенную аляповатыми фальшивыми пряжками и довольно поношенную.

– Я так понимаю, среди гостей вашего хозяина бывали и леди? – обронил Девлин, беря в руку одну туфельку. Ее владелица наверняка миниатюрная особа – столь маленький размер мог бы подойти ребенку.

Кэмпбелл с чрезвычайно смущенным видом откашлялся:

– Бывали леди, бывали и… не леди, если вы понимаете, о чем я, милорд.

Виконт с возрастающим недоумением осмотрел обувку. Понятно, когда женщина по невнимательности оставляет ленту для волос или браслет. Но туфли? Как можно забыть свои туфли?

– А кто из посетительниц мистера Эйслера… – начал Себастьян, но его прервало громыхание во входную дверь.

– Прошу прощения, милорд, – с усилием поклонился Кэмпбелл и пошел открывать.

Девлин повторно окинул взглядом гостиную, подмечая на стене слева у самого камина еще одну, наполовину скрытую занавесью дверь, которая, похоже, вела обратно в коридор. Только Себастьян двинулся проверить свое предположение, как в холле раздался грубый и зычный мужской голос.

– Где он? Мне сказали, его видели входившим в дом. Клянусь Богом, если он возомнил, будто…

В дверном проеме возникла фигура дородного мужчины средних лет: крупного, потного, распираемого чувством собственной важности. Его волосы, хоть и преждевременно поседевшие, оставались густыми, на полном лице не было морщин, а упитанное тело свидетельствовало о безбедной жизни.

– Ага! Так это правда. – Вскинув толстую руку, незнакомец обвиняюще ткнул пальцем в Себастьяна. – Я знал. Знал! Вы Девлин, не так ли? Говорят, вы были в Ньюгейте, проведывали того преступного негодяя. Что ж, позвольте заявить здесь и сейчас: нам ваше вмешательство не требуется. Это Олдгейт, не Боу-стрит, слышите?! Может, сэр Генри Лавджой и приветствует вашу назойливость, но Боу-стрит не имеет никакого отношения к этому делу – совершенно никакого! Посему буду признателен, если вы не станете совать свой нос в то, что вас не касается. Я достаточно ясно выразился?

Виконт невозмутимо вскинул бровь:

– Мы с вами знакомы?

Губы мужчины сжались в жесткую ровную линию. Его глаза были бледно-карими, красные прожилки испещряли полные щеки, а шея пряталась в складках жира.

– Ли-Джонс. Бертрам Ли-Джонс, главный магистрат полицейского участка на улице Ламбет. А вам, сэр, здесь не рады. Ваше присутствие здесь вообще не желательно. Мы уже поймали совершившего убийство мерзавца, вы сами видели его в Ньюгейте.

– Он утверждает, что не убивал.

Ли-Джонс грубо хохотнул:

– Ну конечно, не убивал. Все они так говорят. – Смех магистрата превратился в презрительную ухмылку. – Их послушать, так в тюрьме сидят одни невиновные. И этот ваш Йейтс не исключение. Его застали над телом жертвы, и он будет повешен. Не извольте сомневаться.

Девлин с намеренной, вызывающей медлительностью обвел взглядом стоявшего перед ним блюстителя закона: от покрытого прожилками потного лица до неуклюже завязанного галстука и яичного пятна на кричаще ярком жилете, который слишком плотно обтягивал выпиравшее брюхо. Виконт наблюдал, как багровеют щеки и сжимаются челюсти Ли-Джонса, пока того буквально не затрясло от ярости, и только тогда кивнул старику-дворецкому:

– Благодарю за уделенное мне время.

Сен-Сир направился к выходу, тихонько припрятывая синюю атласную туфельку. Он уже принял решение вернуться в дом Эйслера позже, под покровом ночи, когда чета Кэмпбеллов уснет в своей мансарде.

– И не приходите больше! – выкрикнул вслед ему магистрат. – Явитесь сюда снова, и клянусь Богом, я привлеку вас к ответственности за вторжение в частное владение – будь вы сто раз виконт. Слышите меня? Слышите?!

Но Себастьян не остановился.

ГЛАВА 10

Впервые о существовании еще одного темноволосого и худощавого мужчины с желтыми глазами Девлин узнал от некоего доктора из Челси, которого ненастным вечером на пустоши Ханслоу-Хит упомянутый субъект под дулом пистолета освободил от часов и бумажника. А затем, в августе нынешнего года Себастьян и сам встретился с этим человеком лицом к лицу.

Мужчину звали Джейми Нокс. Когда-то он служил в Сто сорок пятом стрелковом полку. Снайпер, снискавший почти легендарную славу своей меткостью при стрельбе на значительные расстояния и в темноте, демобилизовался, когда его часть расформировали после разгромного поражения английских войск под командованием генерала Мура при Ла-Корунье. Чем Нокс занимался впоследствии, было спорным вопросом. Девлин склонялся верить рассказам, что отставной стрелок подался на большую дорогу и стал одним из знаменитых разбойников в черном, которые грабили кареты глупцов, рискнувших отправиться через Ханслоу-Хит после наступления сумерек без надежного сопровождения.

При помощи своего, по свидетельствам, звериного слуха и сверхъестественной способности видеть в темноте Нокс быстро собрал средства для покупки в Бишопсгейте таверны под названием «Черный дьявол». Хотя некоторые утверждали, будто бы он присвоил заведение нечестным путем – и прикончил его предыдущего владельца.

Себастьян так и не выяснил, какая из версий истории с таверной правдива. Однако из достоверного источника знал, что французские вина и коньяки попадают в погреба «Черного дьявола» в трюмах затемненных кораблей, безлунными ночами совершающих свои рискованные рейды через Ла-Манш.

И что один из компаньонов Нокса в этом преступном промысле – некий бывший капер аристократического происхождения по имени Рассел Йейтс.

«Черный дьявол» был наполовину деревянным реликтом прежней эпохи, выстроенным у одного из немногих сохранившихся участков древней римской стены. Заведение, пользующееся популярностью у торговцев, часовщиков и портных Бишопсгейта, отмечала выцветшая деревянная вывеска с изображением черного дьявола, танцующего на фоне пламени. Внутренний вид таверны, как и внешний, на протяжении веков почти не изменился. Низко нависали тяжелые потолочные балки; вымощенный плитами неровный пол был засыпан опилками, чтобы впитывать пролитое пиво; большую часть одной из стен занимал массивный, закопченный каменный очаг. Толкнув входную дверь, Девлин увидел, что общий зал запружен обычной полуденной толпой окрестных ремесленников и их подмастерьев.

Несколько ближайших посетителей с любопытством подняли глаза, но затем снова вернулись к своему пиву. Молодая женщина за прилавком, как раз цедившая в кружку эль, при приближении Себастьяна застыла.

– Проклятье, – мотнула она головой, откидывая упавший на щеку тяжелый темный локон. – Опять вы.

Виконт одарил разливальщицу обнажившей зубы улыбкой.

– Где он?

Отставив в сторону кружку, девица подбоченилась и вздернула подбородок. С большим пухлым ртом, высокими скулами и экзотически раскосыми темными глазами она была красива и соблазнительна и сознавала это.

– Так я вам и сказала.

За спиной визитера прозвучал низкий смех.

– Боюсь, Пиппа подолгу держит обиду. Ей пришлась не по душе ваша угроза приглядеть за тем, чтоб меня вздернули.

– Только если выяснится, что вы виновны, – отозвался Себастьян, поворачиваясь.

Владелец таверны стоял, опираясь одной рукой о косяк двери в конце зала. Может, Нокс и бросил промышлять грабежом на большой дороге, но по-прежнему одевался во все черное, словно дьявол, танцующий перед языками адского пламени на вывеске его заведения: черные сюртук и жилет, черные брюки и ботинки, черный шейный платок. Только рубашка слепила белизной.

Он был старше Себастьяна на несколько лет, темнее и, возможно, чуточку выше, однако обладал тем же худощаво-мускулистым сложением, теми же тонкими чертами лица и теми же диковато-желтыми глазами. Насколько Девлину было известно, между ними не существовало родственной связи, и все же Нокс походил на виконта, словно брат.

По крайней мере сводный брат.

– Не трогал я вашего французика. – Лицо бывшего стрелка продолжало улыбаться, но взгляд стал жестче. Полтора месяца назад Девлин обвинил его в смерти условно освобожденного французского офицера по имени Филипп Арсено. Нокс отрицал это, однако Себастьян до сих пор не был уверен в его непричастности.

– А как насчет торговца бриллиантами Даниэля Эйслера?

Легкая тень изумления, могущая означать что угодно, промелькнула на лице хозяина таверны и исчезла.

– А вы, смотрю, зря времени не теряли? Судя по тому, что я слышал, и двенадцати часов не прошло, как его порешили. – Нокс красноречиво перевел глаза на вдруг заинтересовавшуюся разговором компанию кожевенников за ближайшим столиком и, оттолкнувшись от дверной рамы, отступил на шаг назад. – Пиппа, принеси-ка нам парочку пинт.

Последовав за трактирщиком, Себастьян очутился в небольшом, опрятном кабинете со скупой, незатейливой обстановкой походной палатки.

– Пожалуйста, присаживайтесь, – пригласил Нокс, указывая на простой раздвижной стол у окна, выходившего на мощеный булыжником задний двор.

Виконт сел, подождал, пока Пиппа с грохотом поставила на стол две пенные кружки, бросила на визитера недоброжелательный взгляд и бахнула за собой дверью, возвращаясь за барную стойку, и сказал:

– Я ожидал, что вы станете отрицать знакомство с Эйслером.

Нокс вольготно расположился на стуле напротив.

– С чего вдруг? Потому что он мертв? Или вы считаете, будто я и его убил?

– Где вы были прошлым вечером между восемью и девятью часами?

Владелец таверны медленно отпил большой глоток своего эля, поставил кружку и только потом ответил:

– Здесь и был, в «Черном дьяволе». Провалитесь вы с вашими расспросами.

Себастьян посмотрел в загорелое, привлекательное лицо сидящего напротив мужчины:

– Вы ходили к Эйслеру на прошлой неделе. Зачем?

– С чего вы взяли, будто я ходил к нему?

– Дворецкий вас запомнил.

Собеседник какой-то миг пристально смотрел на Девлина, затем оттолкнулся от стула и, пересекши комнату, открыл небольшой сундук. Вытащив оттуда плоский прямоугольный предмет, завернутый в промасленную ткань, Нокс запер сундук обратно, вернулся к столу и положил пакет перед Себастьяном.

Небрежно перевязанный бечевкой сверток был примерно пятнадцать дюймов в длину, чуть меньше в ширину и толщиной дюйма в два-три.

– Что это? – поинтересовался виконт.

– Откройте.

Развязав шпагат, виконт развернул промасленную ткань и обнаружил внутри книгу в потертом коричневом переплете из телячьей кожи. Открыв истрепанную обложку, Девлин уставился на выведенные от руки буквы: ни римские, ни греческие, но какие-то одновременно диковинные и смутно знакомые. Озадаченный, он провел пальцами по странице. Определенно бумага, а не пергамент, однако текст написан вручную, а не напечатан.

– Насколько древняя эта рукопись?

– Мне сказали, конец шестнадцатого века, – сообщил Нокс, возвращаясь на свой стул.

– Она на иврите?

– Так утверждают.

Осторожно переворачивая хрупкие, покрытые бурыми пятнами страницы, Себастьян всматривался в непонятные письмена, проиллюстрированные любопытными геометрическими фигурами и странными изображениями.

– Какое отношение этот древний манускрипт имеет к Эйслеру?

Владелец таверны потянулся за кружкой, но пить не стал. Вместо этого он отвернулся и посмотрел в окно. У наблюдавшего за ним Девлина сложилось впечатление, будто собеседник устремил свой взгляд далеко за пределы мощеного двора и граничившего с ним древнего погоста под тенистыми вязами. Далеко-далеко, в обожженную солнцем, сухую, каменистую, разоренную войной землю. По опыту Себастьяна, большинство бывших солдат носили прошлое в себе, словно мрачное зрелище ада, которое увидев единожды, не забудешь никогда.

– Для таких, как вы и я, – хрипло заговорил Нокс, – война – это сожженные деревни, мертвые женщины и дети, вспаханные пушечными ядрами поля. Гниющие в садах фрукты, потому что в живых не осталось никого, чтобы собрать урожай. Колодцы, вонючие от разлагающихся трупов свиней, коз и собак. Мужчины со вспоротыми животами и простреленными лицами. Но это потому, что мы с вами пушечное мясо, которое сражается, истекает кровью и умирает. А для некоторых война – благоприятная возможность.

– Хотите сказать, Эйслер был из таких?

Губы владельца таверны скривились в слегка презрительной усмешке.

– Даниэль Эйслер очень редко упускал возможности.

– Я слышал, у торговца на континенте имелись агенты, скупавшие драгоценности у семейств, оказавшихся в стесненных обстоятельствах.

– Я тоже об этом слышал, хотя сам никогда не имел с ними дела. На Эйслера работал еще один человек, лишенный сана испанский священник по имени Фердинанд Арройо. Этот Арройо приобретал всякие рукописи под заказ – в основном, на греческом, латыни и иврите, хотя иногда и на старофранцузском, итальянском и даже немецком.

Себастьян посмотрел на пятнистую от старости страницу, до половины занятую любопытным изображением крылатого ангела, державшего Сатурн и выдыхавшего огонь.

– Эта книга – одна из них?

– Да.

– И как она оказалась у вас?

– Ее доставили в Лондон джентльмены, с которыми у меня общие дела. Я должен был передать товар Эйслеру сегодня.

– А зачем показали мне?

Нокс помедлил.

– Скажем так: я считаю Рассела Йейтса кем-то вроде друга.

Себастьян пытливо вгляделся в жесткое, загорелое лицо собеседника. Виконт ни на минуту не сомневался, что у трактирщика имелась чертовски веская причина показать ему эту рукопись, но подозревал, что побуждением явилась вовсе не дружба. Однако вслух спросил:

– Как вы думаете, кто убил Эйслера?

Нокс откинулся в кресле и скрестил вытянутые ноги в щиколотках.

– Я бы сказал, в нашем городе найдется примерно от пятисот до тысячи мужчин – и женщин, – желавших этому ублюдку смерти. При таком раскладе Эйслер неминуемо рано или поздно должен был нарваться на того, кому захотелось бы не только пожелать. Но если спросите у меня про имена, я их не знаю.

– Кроме сеньора Фердинанда Арройо?

Поднеся кружку к губам, трактирщик отпил глоток.

– В последний раз, когда я слышал об Арройо, он находился в Кане.

Себастьян закрыл ветхую обложку древнего манускрипта и поднялся со стула:

– Благодарю.

– Возьмите, – подавшись вперед, Нокс подтолкнул книгу по столу к виконту. – Мне она без надобности. Я же не читаю на иврите.

– Вы могли бы ее продать.

– Торговля книжным старьем никогда меня не привлекала. Забирайте. Если найдете кого-то, кто прочтет ее вам, это может оказаться… полезным.

«Интересно, что трехсотлетняя рукопись может поведать о случившемся прошлой ночью убийстве торговца бриллиантами?» – подумалось Девлину. И все же он завернул древний томик обратно в ткань и сунул сверток под мышку.

– Я позабочусь, чтобы вернуть вам этот манускрипт.

– Воля ваша, – пожал плечами Нокс.

Себастьян уже почти стоял на пороге, когда хозяин таверны задержал его репликой:

– Вы сказали, дворецкий Эйслера вспомнил меня.

Девлин оглянулся:

– Совершенно верно.

– Я слуге не назывался.

– Дворецкий не знал вашего имени. Но он описал вашу внешность.

– Надо же, а старикан, оказывается, мастер людей описывать, – удивленно округлил глаза Нокс.

– Он сказал, что вы похожи на меня, словно брат.

– А-а.

Взгляды собеседников схлестнулись. Никто не произнес ни слова, да в том и не было нужды. Хотя один из них доводился сыном прелестной и ветреной графине Гендон, а второй – служанке из бара в Ладлоу, сходство между двумя мужчинами было столь же бесспорным, сколь и необъяснимым.

ГЛАВА 11

Выйдя из «Черного дьявола», виконт увидел женщину, которая ожидала в модном высоком фаэтоне, запряженном изящной белой кобылкой. Хотя прославленные каштановые локоны прятались под шляпкой в виде кивера, а лицо закрывала вуаль, Себастьян узнал бы Кэт Болейн в любом наряде.

Он на миг запнулся, ощутив тягостное стеснение в груди, но затем ступил на край тротуара и спросил:

– Откуда ты знала, где меня искать?

Вместо ответа Кэт повернулась к сидевшему рядом ливрейному груму.

– Обождите здесь, Патрик.

– Слушаюсь, мэм, – кивнул слуга, уступая свое место Себастьяну.

– Йейтс рассказал мне о твоем утреннем визите, – заговорила актриса, когда Девлин вспрыгнул на высокое сиденье. – Я хотела поблагодарить тебя за предложенную помощь.

– Бога ради, Кэт. Разве я мог не предложить? Почему, черт возьми, ты пошла к Гендону, а не ко мне?

Собеседница тронула с места лошадь, не сводя глаз с простиравшейся впереди улочки.

– Ты знаешь, почему.

– Если тебя беспокоит Геро, думаю, ты недооцениваешь ее.

Кэт промолчала, целиком сосредоточившись на задаче протиснуться между фургоном из пивоварни и телегой с углем.

– Ты не ответила, откуда узнала, где меня искать.

– Всего лишь удачная догадка. Йейтс говорит, будто Нокс занимался контрабандой товаров для Эйслера. Только он не знает, каких именно.

Девлин теснее перехватил сверток из промасленной ткани.

– По словам самого Нокса, это были книги. Необычные древние манускрипты, по большей части на греческом, латыни и иврите.

– Старинные книги? – недоверчиво покосилась спутница. – Но… для чего?

– Похоже, наш мистер Эйслер был кем-то вроде коллекционера.

– Он был негодяем.

– И это тоже.

Кэт резко свернула фаэтоном за угол.

– Ноксу что-нибудь известно об обстоятельствах смерти торговца?

– Утверждает, будто нет.

– Но ты ему не веришь.

– Джейми Нокса вряд ли можно назвать оплотом честности и надежности.

– Это правда.

Себастьян позволил себе обежать взглядом пленительные родные черты. Он полюбил Кэт, когда той исполнилось шестнадцать, а ему двадцать один. До чего же давно это было. Задолго до того, как интриги графа Гендона разлучили влюбленных – и не раз, а дважды. До того, как Девлин отправился воевать и увидел столько смертей, разрушений и дикой жестокости, что это едва не уничтожило в нем человечность и не иссушило его душу. До того, как Кэт, стремясь помочь Ирландии, своей родной земле, стала передавать секретные сведения французам. До того, как актриса вышла замуж за Рассела Йейтса, чтобы спастись от гнева мстительного лорда Джарвиса, грозившего шпионке пытками и ужасной смертью.

Девлин понимал, что брак Кэт никогда не был – и не мог быть – иным, кроме как фиктивным. Союз с самой красивой и желанной женщиной лондонской сцены стал для Йейтса тактическим ходом, призванным успокоить слухи о его предосудительных плотских предпочтениях; в обмен актриса оказывалась под защитой тех компрометирующих свидетельств, которыми Йетс располагал против Джарвиса. В этом браке отсутствовали как романтическая любовь, так и физическое влечение. Однако Себастьян знал, что за последний год супруги сделались добрыми друзьями. А Кэт всегда хранила верность друзьям.

И все же Себастьян не мог избавиться от чувства, что собеседницу тревожит что-то еще, какой-то нюанс, ускользавший от его понимания.

– Однажды ты намекнула мне, будто у Йетса есть доказательства против Джарвиса – доказательства, которые погубят барона, если откроются.

– Да.

– Тогда в его интересах позаботиться, чтобы с твоим супругом не случилось ничего плохого. Если кто и обладает достаточной властью, чтобы снять обвинения с Йейтса, то только Джарвис. Почему же он не сделал этого?

Актриса глубоко вдохнула, вопреки обыкновению выдавая свою тревогу.

– В чем дело? – спросил наблюдавший за ней Себастьян.

– Вчера вечером Джарвис приходил в тюремную камеру. Йейтс говорит, что он явился заверить, якобы никакой опасности нет.

– Но ты в этом сомневаешься?

Сжимая губы в тонкую линию, спутница покачала головой и повернула лошадь обратно на Бишопсгейт-стрит.

– Рассел считает, будто имеющиеся у него сведения могут защитить от Джарвиса нас обоих. А вот я не столь уверена.

Себастьян ощутил глубокое беспокойство. Он не сомневался, какой выбор сделает Йейтс, если окажется перед дилеммой – спасать Кэт или себя. Но спросил только:

– Как хорошо ты знала Эйслера?

– Совсем не знала. Но я немного порасспрашивала. Ходят слухи, будто торговца убил некий парижанин по имени Жак Колло. Сам Колло утверждает, что бежал из Франции во время революции, потому как его монархистские убеждения восстали против крайностей республиканской горячки. Однако из того, что я слышала о французе, правда менее лестна.

– Что связывало Колло с Эйслером? – нахмурился Себастьян.

– Если коротко, покойного не очень заботило происхождение покупаемых им драгоценностей. Он также был склонен обманывать людей, с которыми вел дела.

– Полагаешь, он обманул и француза?

Фаэтон снова остановился у «Черного дьявола», где грум актрисы торопливо доедал колбаску, купленную с тележки неподалеку.

– Поговаривают, буквально позавчера Колло в какой-то таверне разбушевался из-за Эйслера – клялся, что прикончит старика, как только увидит.

– Пьяные речи немногого стоят.

– Верно. Но что у трезвого на уме…

– Да, действительно. Не знаешь, где найти этого буяна?

Кэт покачала головой:

– К сожалению.

Девлин легко спрыгнул на мостовую, но задержался, положив руку на поручень высокого сиденья. Он испытывал тревожное чувство, что за всем происходящим стоят невидимые, но могущественные силы. Могущественные и опасные.

– Твой слуга вооружен? – покосился Себастьян на грума.

Актриса опять сжала губы в тонкую жесткую линию и мотнула головой.

– Я не позволю Джарвису нагонять на меня страх.

– Джарвис нагоняет страх на меня, Кэт. Пожалуйста, будь… осторожна.

Вернувшись на Брук-стрит, Девлин послал за своим камердинером и без лишних предисловий задал вопрос:

– Ничего не слышал о некоем подозрительном типе по имени Жак Колло?

Большинство «джентльменов для джентльменов» возмутились бы предположением работодателя, будто они якшаются или хоть малейшим образом знакомы с представителями уголовного лондонского мира. Но Жюль Калхоун не был обычным слугой. Невысокий и гибкий, с мальчишеской копной льняных волос и плутоватой улыбкой, он талантливо устранял разрушительные последствия, которые время от времени хозяйскому гардеробу наносили погони за убийцами. При этом Калхоун обладал и другими умениями, полезными для человека с увлечениями виконта Девлина – умениями, проистекающими из того факта, что свою жизнь Жюль начинал в одном из самых злачных столичных притонов.

– Слышал, милорд, – подтвердил камердинер. – По-моему, француз появился в Лондоне лет десять-пятнадцать назад. Хотя нельзя сказать, что мне многое о нем известно.

– Знаешь, где он обретается?

– Нет. Но могу выяснить.

Несколько часов спустя Себастьян сидел за столом в собственной библиотеке, открыв перед собой манускрипт Нокса, когда в комнату вошла Геро. На виконтессе по-прежнему красовалось изумрудно-зеленое прогулочное платье, но плюмаж ее щегольской шляпки, попав под дождь, теперь печально поник.

– Ах, вот ты где, – обронила жена, снимая головной убор и хмурясь при виде обвисших мокрых перьев.

– Ну как, поговорил с тобой твой подметальщик? – откинувшись на спинку стула, поинтересовался Девлин.

– Поговорил. Ты не поверишь, что он понарассказывал. – Приблизившись, Геро посмотрела через плечо мужа на рукопись. – Не знала, что ты читаешь на иврите.

– А я и не читаю. Я рассматриваю иллюстрации. Они… странные.

Геро пробежала взглядом по странице, слегка округлив глаза при виде рисунка, напоминавшего колесо прялки в окружении причудливых символов.

– Откуда это взялось?

– Мне сказали, манускрипт был контрабандой доставлен в страну для Даниэля Эйслера, однако тот погиб, не успев получить заказ. И я не имею ни малейшего представления, что это такое.

Жена перелистала книгу, задержавшись на изображении клыкастого демона с орлиными крыльями.

– Я могу ошибаться, но, похоже, твой мистер Эйслер интересовался оккультизмом.

– Что заставляет тебя полагать… – Себастьян умолк, поскольку в дверях появился Калхоун.

– Прошу прощения, – извинился камердинер, попятившись. – Не знал, что ее милость…

– Все в порядке, – успокоил слугу виконт. – Ты разыскал Колло?

– Да, милорд. Говорят, он снимает угол в «Пилигриме» на Уайт-Лайон-стрит.

– Боже милосердный…

В глазах камердинера заплясали веселые огоньки.

– Значит, заведение вам знакомо?

– Знакомо.

Калхоун бросил многозначительный взгляд на леди, занятую просматриванием ветхой рукописи.

– Мне велеть Тому приготовить коляску, милорд?

– Нет, пусть он отдохнет после минувшей ночи. Пошли Джайлза.

– Слушаюсь, милорд.

– А кто такой Колло? – поинтересовалась Геро после ухода камердинера. – И что это за непристойный «Пилигрим», упоминанием о котором ни ты, ни Калхоун не смеете оскорблять мой нежный дамский слух?

Себастьян негромко хмыкнул:

– Колло – некий француз, сомнительный тип, предположительно имеющий отношение к смерти Эйслера, а «Пилигрим» – логово порока и беззакония в районе Севен-Дайалз.

– Гм. Ты, конечно же, возьмешь с собой оружие?

– Дражайшая леди Девлин, неужели вы тревожитесь за мою безопасность?

– Не так чтобы очень, – обронила Геро с затрепетавшей на губах улыбкой и вернулась к книге. – Не возражаешь, если я посмотрю манускрипт, пока тебя не будет?

– А ты, часом, не читаешь на иврите?

– К сожалению, нет. Но знаю, кто читает.

ГЛАВА 12

Через четверть часа Девлин спустился с крыльца к ожидавшему экипажу и обнаружил возле серых Тома.

– Ты что здесь делаешь? Я же велел тебе взять выходной и отдохнуть. Где Джайлз?

– Джайлзу поплохело. А я за эти часы уже наотдыхался.

Виконт вскочил в коляску и взял вожжи.

– Не припоминаю, чтобы мне говорили, будто Джайлзу «поплохело».

– Так только что, – вскарабкался на запятки мальчишка.

Девлин с подозрением глянул на юного грума.

Но тот лишь ухмыльнулся.

Лежавшее к северо-западу от Ковент-Гардена скопление зловонных улочек и темных дворов, известное как Севен-Дайалз, когда-то было процветающим районом, облюбованным поэтами, иностранными посланниками и фаворитами доброй королевы Бесс[6]. Но те времена давным-давно минули. Теперь стоявшие вдоль главных улиц некогда величественные особняки из кирпича и камня превращались в руины, а их увеселительные сады и парки исчезли под муравейником убогих деревянных лачуг, населенных побирушками, ворами и торговцами самого низкого пошиба.

«Пилигрим», расположенный в узком переулке неподалеку от Касл-стрит, формально имел разрешение на продажу как крепких напитков, так и пива, но, похоже, обслуживал главным образом тех, кто предпочитал дешевый джин.

– Рюмку джина, – заказал виконт, подойдя к прилавку.

Немолодая полная женщина с огромной грудью, выпиравшей из лифа рваного, грязного платья, с подозрением прищурилась на посетителя и плеснула выпивку в замызганную рюмку.

– Чего это вы тут ошиваетесь? Нам здесь такие без надобности. От таких, как вы, одни беды.

– Я ищу Жака Колло. Не знаете, где можно его найти?

– Колло? – фыркнула буфетчица и мотнула головой. – Никогда не слыхивала о таком.

Девлин положил на покрытый пятнами прилавок полкроны.

– Если случится увидеть, передайте, что у меня есть для него работа.

– Говорю же, не знаю такого. – Однако монета исчезла.

Себастьян устроился за одним из шатких столиков в глубине зала, покручивая кончиками пальцев рюмку с остро пахнущим пойлом. Он даже несколько раз поднял ее, притворяясь, будто пьет, хотя был достаточно осторожен, чтобы не касаться стекла губами.

В неглубоком очаге вяло потрескивал огонь, наполняя комнату едким дымом, не поощрявшим завсегдатаев рассиживаться. Посетители нескончаемым потоком забредали в зал с низким потолком, опрокидывали рюмку джина за пенни и уходили. Насколько виконт мог судить, посуда тут никогда не мылась.

Через каких-то пять-десять минут на пороге появился коренастый мужчина средних лет с седоватыми бакенбардами и странно блуждающим взглядом. Миновав прилавок, новоприбывший направился прямиком к Девлину, подтянул стул и уселся напротив.

«Говорят, у Колло глаз косит, да так, что не понять, куда смотрит, – сообщил Калхоун перед тем, как виконт покинул Брук-стрит. – Французу лет сорок-сорок пять, примерно моего роста, только поплотнее».

– Слыхал, вам нужен Колло, – произнес незнакомец с заметным французским акцентом. – Я не он, mais je puis… э-э-э… но мог бы разыскать его для вас, если пожелаете. Да?

Себастьян кивнул неряшливой буфетчице, которая со стуком поставила выпивку перед французом, исподтишка обменялась с ним взглядами и отошла.

Мужчина осушил рюмку одним длинным глотком и облизнул губы.

– У вас есть работенка, верно?

– Для Колло.

– Колло вот уже долгие годы мой добрый друг. Говорите мне, я передам ему.

– Вы знавали его в Париже?

– Mais oui. Ну да. Мы вместе выросли. На Монмартре. Вы знаете Париж?

– Я слышал, в Париже Колло промышлял воровством драгоценностей.

Француз откинулся на спинку стула, открыв рот в пародии на изумление:

– Воровством?! Non. Кто вам такое сказал?

– Те же люди, которые утверждают, что знатный господин в Ньюгейте не убивал Даниэля Эйслера. Говорят, это дело рук Колло.

– Monsieur! – Дико вращая косящим глазом, собеседник сорвался с места, готовый броситься наутек.

– Предлагаю вам сесть. За дверью дожидается парочка полицейских с Боу-стрит, еще двое стоят у черного хода, – спокойно заметил Себастьян, подкрепляя ложь ухмылкой. – Можете побеседовать с ними, если желаете, но, думаю, разговор со мной покажется вам куда приятнее.

Колло опустился обратно на стул и осипшим голосом спросил:

– Чего вам от меня нужно?

– Откуда вы знали Эйслера?

– Но я не говорил, что…

– Вы знали его. Ответьте, откуда.

Француз снова облизнул губы, и Себастьян подал буфетчице знак принести еще джина.

– Откуда? – повторил Девлин, когда женщина отошла.

– Мы познакомились много лет назад.

– В Париже?

Колло прикончил вторую порцию и покачал головой:

– В Амстердаме.

– Когда это было?

– В девяносто втором.

– Вы продавали ему драгоценности?

Губы француза скривились, нос наморщился, словно он только что унюхал какой-то смрад.

– Этот тип был мерзавцем. Худшим из мерзавцев. Он мог обмануть человека быстрее, чем посмотреть на него, а потом рассмеяться ему же в лицо и обозвать глупцом.

– Он и вас обманул?

Словно почувствовав разверзшуюся перед ним западню, Колло подобрался.

– Меня? Mais non. Меня нет.

Себастьян покрутил в пальцах свою рюмку, подмечая, что француз не спускает с нее глаз.

– Драгоценности, которые вы продали Эйслеру в Амстердаме в девяносто втором – откуда вы их взяли?

– Семейные. Колло из поколения в поколение были гранильщиками алмазов. Спросите любого, кто жил в Париже в прежние времена, вам скажут. Но осенью девяносто второго дела пошли плохо – очень плохо. Мы не могли оставаться. Сбежали в Амстердам.

– И продали свои камни Эйслеру?

– Да.

– И не вели никаких дел с ним здесь, в Лондоне?

– Нет.

– Я слышал обратное.

– Наверное, меня с кем-то спутали. С каким-нибудь другим эмигрантом.

– Возможно. – Себастьян передвинулся на стуле так, чтобы можно было вытянуть ноги и скрестить их в щиколотках. – Кто, по-вашему, убил Эйслера?

Потерши тыльной стороной кисти нос, Колло хмыкнул:

– Что вы пытаетесь сотворить со мной, а? Люди увидят, как я болтаю с ищейкой с Боу-стрит, и чего подумают? Хотите, чтоб меня прикончили?

– Я не полицейский, и все здесь считают, будто я предлагаю вам работу. Кстати, а какую работу вы выполняете?

– То да се, – снова хмыкнул француз.

Девлин подтолкнул по столу к собеседнику свой нетронутый джин. После минутного колебания тот схватил выпивку и поднес ее к губам настолько дрожащей рукой, что чуть не расплескал.

– Вы чего-то боитесь, – заметил Себастьян, наблюдая за французом. – Чего же?

Осушив рюмку, Колло подался вперед. Губы его были влажными, на лбу под покрытой испариной кожей выдулись вены. Себастьян ощущал шедший от собеседника запах страха, смешанный с вонью застарелого пота и дешевого алкоголя. Француз быстро осмотрелся по сторонам и понизил голос до шепота:

– Эйслер продавал большой бриллиант. Большой голубой бриллиант.

– О насколько крупном камне идет речь?

– Сорок пять-пятьдесят карат. Может, и больше.

– Откуда он взялся?

– Мне известен лишь один такой, и он принадлежит тому банкиру, Хоупу.

– Генри Филиппу Хоупу?

– Нет, другому. Его брату, Томасу.

– Я не слышал, чтобы смерть Эйслера связывали с большим голубым бриллиантом.

– Вот и я о том же. Никто не слышал. Тогда где же камень, я вас спрашиваю? А? – Француз провел дрожащей рукой по губам и повторил: – Где?

ГЛАВА 13

Себастьян прикинул, что девять десятых из сказанного Колло можно не принимать в расчет. Но по крайней мере страх француза выглядел неподдельным. А упоминание о Хоупах было столь неожиданным, столь невероятным, что Девлин счел его заслуживающим рассмотрения.

Хоупы, уважаемый старинный род шотландских торговых банкиров, в прошлом веке осели в Амстердаме и процветали там на протяжении нескольких поколений. Их семейное предприятие «Хоуп энд Компани» принадлежало к тем финансовым учреждениям, которые ссужают деньгами королей. Всего десять лет назад оно предоставило финансирование, позволившее молодым Соединенным Штатам приобрести у Франции территорию Луизиана[7] – и тем самым невольно поспособствовало продолжению наполеоновских военных кампаний.

Однако Хоупы, как и следовало ожидать, не особо стремились испытать республиканские убеждения на собственной шкуре. Когда французские войска двинулись на Амстердам и Гаагу, банкиры упаковали свою обширную коллекцию картин, скульптур и драгоценных камней и поспешили через Ла-Манш обратно в Англию.

Знакомство Девлина с этой семьей ограничивалось отрывочными встречами в переполненных бальных залах, на правительственных обедах и других подобных светских мероприятиях, которых виконт, как правило, старался избегать. Если Себастьян и бывал в огромном, похожем на музей, особняке Томаса Хоупа на Дюшесс-стрит, то не помнил этого. Но когда он послал Хоупу свою карточку, истинно английский дворецкий быстренько препроводил визитера в дом. Кто же откажется принять наследника Алистера Сен-Сира, графа Гендона и канцлера казначейства?

Томас Хоуп поприветствовал гостя широкой улыбкой и твердым рукопожатием. Однако его маленькие глазки смотрели настороженно, и Себастьян задался вопросом, по какой причине.

– Девлин! Рад вас видеть. Вот это сюрприз. Прошу, присаживайтесь. – Хозяин дома, мужчина сорока с лишним лет, низенький, нескладный, с угловатым, почти грубым лицом, протянул руку в сторону обтянутой желтым атласом кушетки. На подобной могла возлежать сама Клеопатра в ожидании Марка Антония. – Как поживает ваш отец?

Стороннему наблюдателю вопрос показался бы совершенно невинным, однако это было не так. В Лондоне каждый, кто что-то собой представлял, знал о глубоком и продолжительном отчуждении между графом и его сыном.

– Он благополучен, благодарю вас, – вернул Себастьян банкиру заученную улыбку. – А вы?

После обмена общепринятыми вежливыми фразами визитер обвел взглядом комнату, подмечая изображения с саркофагов вдоль потолка, алебастровые вазы, статуэтки царственных кошек в египетском стиле, портрет в натуральную величину темноволосой и черноглазой красавицы, нарисованный на потертых досках, которые весьма походили на часть древнего гроба.

– Из захоронения птолемеевского периода[8]? – полюбопытствовал Себастьян, рассматривая портрет.

Хоуп довольно просиял:

– Вы узнали! Да, оттуда. Эту комнату я называю Египетской. Кушетка, на которой вы сидите, изготовлена по моему собственному эскизу, в основе которого зарисовки подобного предмета обстановки, найденного при мне в одной гробнице возле Нила.

Виконт опустил взгляд на кушетку с изображениями шакалоголового бога Анубиса на черной деревянной раме и скарабеев на ножках. Теперь ему припомнилось, что Томас Хоуп не питал особого интереса к делу, на котором зиждилось благосостояние семьи. Предоставив заниматься банком и торговой империей родственникам, Томас провел значительную часть своей юности в затянувшемся «Большом путешествии», посетив не только Европу, но и Африку с Азией. Теперь, вынужденный из-за войны оставаться в пределах Британии, он посвятил себя главным образом упрочению собственной репутации покровителя искусств. В последнее время Хоуп также увлекся писательством, опубликовав ин-фолио[9] богато иллюстрированный труд «Мебель для дома и убранство интерьера», а вскоре и еще один – «Одежда древних народов». Новым проектом банкира стала весьма амбициозная философская работа о происхождении и будущности человечества, хотя, по слухам, Хоуп даже не чаял когда-либо завершить ее.

– Вы бывали в Египте? – с интересом спросил хозяин дома, украдкой кивнув дворецкому, который тут же направился откупорить бутылку вина.

– Один раз, несколько лет назад.

– Великолепно! А в Стамбуле? Дамаске? Багдаде?

– Боюсь, нет.

– О, какая жалость, – вытянулось лицо собеседника. – Я как-то провел целый год в Стамбуле, зарисовывая руины и дворцы. Если вам выпадет возможность посетить этот город, обязательно ею воспользуйтесь. С ним ничто не сравнится.

– Моя супруга всегда мечтала о путешествиях, так что, вполне вероятно, когда-нибудь мы туда отправимся. – Себастьян умолк, принимая из рук дворецкого вино, затем будто вскользь поинтересовался: – А вы знали Даниэля Эйслера?

Томас Хоуп не был глупцом. Он неспешно взял у слуги свой бокал, пользуясь этой проволочкой для размышлений. Банкир имел привычку своеобразно искривлять свой большой, подвижный и влажный рот, прежде чем начать говорить. Хоуп и сейчас изогнул губы, словно скользкая, хитрая рыбина, которая, подумав, отвергает крючок с аппетитной наживкой.

– Эйслера? Разумеется. Мы ведь в одно и то же время жили в Амстердаме. – Хозяин дома отпил вино, опустив взгляд поверх края бокала. – Ужасная смерть, не правда ли? Я убежден, что англичане в ближайшее время просто обязаны прийти к единому мнению о создании надлежащих полицейских сил, пока нас всех не перебили в собственных постелях.

– Вы когда-нибудь приобретали у него драгоценные камни? – вел дальше Девлин, отказываясь отвлекаться на извечно и бесконечно обсуждаемую тему.

– У Эйслера? Вы, должно быть, имеете в виду моего брата. Это он в нашей семье собиратель драгоценностей, не я. Попросите как-нибудь Генри Филиппа показать вам его коллекцию – не пожалеете. Он хранит свое собрание в кабинете красного дерева с шестнадцатью ящичками, по одному для каждой категории экспонатов. У Генри имеется морская жемчужина, которая считается крупнейшей в мире – четыреста пятьдесят карат весом и два дюйма длиной. Восхитительное зрелище.

– А как насчет голубых бриллиантов? Ваш брат интересовался такими?

– Голубыми? – Томас Хоуп отпил еще глоток и поджал губы, теперь сделавшись весьма похожим на лягушку. – Даже не скажу. Я знаю, наиболее редкие бриллианты – красные. Ну, а дамам, конечно же, особенно нравятся розовые.

– Так Даниэль Эйслер не брался продавать крупный голубой бриллиант для вашей семьи?

– Боже упаси, нет, – громко рассмеялся банкир. – Сейчас время покупать камни, а не продавать. Цены слишком упали. А все, знаете ли, из-за эмигрантов. Генри Филипп рассказывал мне о белом двадцатипятикаратном бриллианте плоской огранки, недавно приобретенном у одной старушки-француженки, которая была в таком отчаянии, что охотно рассталась с ценностью за бесценок.

В холле послышались легкие шаги. Хоуп повернул голову к появившейся на пороге женщине. Она была значительно, лет на пятнадцать-двадцать, моложе хозяина дома. Коротко подстриженные темные волосы модно вились вокруг лица, подчеркивая длинную шею и покатые белые плечи. Темные глаза сияли, нос был идеально ровным, пухлый рот напоминал розовый бутон.

– А, Луиза, дорогая, – растянул губы в улыбке Хоуп. – Как любезно с вашей стороны присоединиться к нам. Полагаю, вы знакомы с лордом Девлином? Девлин, это моя супруга.

Поднявшись с кушетки, Себастьян изобразил поклон.

– Миссис Хоуп.

«La Belle et la Bete», – называли эту пару в высшем свете. «Красавица и Чудовище». Нетрудно было догадаться, почему. Красавица протянула гостю руку для поцелуя, озаряясь одной из тех улыбок, которые вдохновляют поэтов и живописцев.

– Лорд Девлин. Какой приятный сюрприз.

На даме было скромное платье из белого муслина, подхваченное под полными грудями розовой атласной лентой, шею обвивала простенькая золотая цепочка с медальоном. Луиза Хоуп принадлежала к женщинам, которые своим видом излучают мягкое спокойствие и безмятежность, вызывая мысли о церковной вечерне, аромате ладана и льющемся сквозь витражи солнечном свете. Но виконт знал, что впечатление нежной умиротворенности обманчиво. Эта зануда в духе Ханны Мор и клапхэмских святош[10] умело отравляла удовольствие окружающим и была деятельным членом Общества по искоренению порока, которое посвятило себя истреблению танцев, пения, карточных игр и любых других развлечений, радовавших сердца и облегчавших горести городской бедноты.

Хозяйка дома не предложила виконту снова присесть, и тот позабавлено задался вопросом, не подстерегала ли она в засаде под дверью, наготове вмешаться и положить конец любому разговору, грозившему потечь по нежелательному руслу.

– Вы должны навестить нас еще раз, вместе с леди Девлин, – обронила жена банкира, очаровательно опираясь подбородком на сплетенные пальцы и ни на миг не переставая улыбаться.

При мысли о встрече двух женщин – Геро с ее откровенными радикальными убеждениями и Луизы Хоуп с ее самодовольным ханжеским морализаторством – Себастьян едва не утратил всякую серьезность.

– Да, непременно. А тем временем не смею вам больше мешать. – Визитер потянулся за шляпой и еще раз поклонился: – Ваш слуга, миссис Хоуп. Не трудитесь звонить, я выйду сам.

– Я провожу вас до двери, – вызвался хозяин, словно слегка сконфузившись от маневра супруги. – Вы действительно должны побывать у нас вместе с леди Девлин и посмотреть дом. Каждая комната обставлена в стиле отдельной страны, одной из тех, которые я посещал.

Мужчины спустились по величественной широкой лестнице. Эхо от их шагов звучало гулко, будто в подземелье.

– Если Эйслер пытался продать большой голубой бриллиант, – заговорил Девлин, – откуда, по-вашему, он мог взяться?

Хоуп остановился у основания ступеней, снова морща рот, словно это служило обязательной прелюдией к мысли.

– Хм. На самом деле, трудно сказать. Происхождение многих крупных драгоценностей в лучшем случае, как бы выразиться… зыбкое?

– Вам не известен подобный камень?

– Нет, не известен. С другой стороны, как я уже говорил, любителем-ювелиром в нашей семье является мой брат. Возможно, он и слышал о таком. К сожалению, Генри сейчас в провинции. – Хоуп кивнул дворецкому, который пошел открывать дверь.

– А когда вы в последний раз видели Эйслера?

– Боже правый, даже не уверен, что смогу ответить на ваш вопрос. Единственное, что знаю точно – давненько.

– Вам не приходит на ум, кто мог желать расправиться с торговцем?

Каучуковые губы банкира дернулись:

– Как явствует из газет, Рассел Йейтс. Чрезвычайно дурного тона тип. Я всегда считал, что он плохо кончит.

Дворецкий неподвижно замер у распахнутой двери. Поднявшийся ветер погнал по улице сорванное объявление, принес резкое, пронизывающее обещание дождя.

– Йейтса ведь еще не повесили, – заметил Себастьян.

– Нет, но довольно скоро повесят.

Снаружи донеслись зычный мужской смех и культурная, с легким ирландским акцентом, речь:

– Да поди ты к черту, Тайсон! Говорю тебе, эта лошадь здорова – надежна, как Банк Англии.

– Это должно меня утешить? – отозвался второй голос, с интонациями не Ирландии, а скорее Херефорда и Итона, и до того знакомый, что Девлин оцепенел.

В дверном проеме показался высокий, широкоплечий мужчина. Он стоял вполоборота, все еще оглядываясь на шедшего за ним невидимого ирландца. Джентльмен лет двадцати пяти был одет типичным городским франтом: ладно скроенный темно-синий сюртук от Шульца, сапоги от Хоббса, шляпа от Локка. Однако мощное сложение и военная выправка говорили сами за себя. Новоприбывший повернулся и, по-прежнему улыбаясь, шагнул на верхнюю ступеньку крыльца. Но тут его взгляд упал на Себастьяна, и смех замер на губах.

– О, как удачно, – обрадовался Хоуп. – Девлин, позвольте представить вам лейтенанта Мэтта Тайсона и юного кузена моей супруги, Блэра Бересфорда.

Ясные серые глаза Тайсона встретились с глазами Сен-Сира. У лейтенанта были каштановые волосы, четко очерченные скулы и квадратная челюсть, отмеченная ухарским шрамом на подбородке, который скорее усиливал, нежели умалял его грубую привлекательность.

– Мы с лейтенантом знакомы, – ровным тоном отозвался Себастьян.

– Отлично, отлично, – просиял банкир, напрочь не замечая потрескивавшей между мужчинами затаенной враждебности.

Спутник Тайсона – значительно моложе и учтивее него – снял шляпу и с мальчишеским пылом пожал виконту руку. У ирландского родственника Луизы, выглядевшего не старше двадцати лет, были мягкие золотые кудри, веселые голубые глаза и лицо ангела.

– Девлин? – переспросил Блэр Бересфорд. – Боже правый. Это честь, милорд, действительно честь для меня. Так вы знали Мэтта еще на Пиренеях? – Юноша со смешком глянул на приятеля: – Надо же, ты никогда мне не рассказывал.

– Наше знакомство было… непродолжительным, – ответил Тайсон, дернув мускулом на мощной челюсти.

Себастьян заметил ожидавшего внизу у коляски Тома. Худенькая фигурка грума с ничего не выражавшим лицом неподвижно стояла у голов лошадей, только взгляд перебегал с одного мужчины на другого.

– Джентльмены, – попрощался Девлин, коснувшись полей своей шляпы.

Не оглядываясь, он спустился с крыльца, вспрыгнул на высокое сиденье коляски и взял вожжи, бросив Тому:

– Дадим лошадям пробежаться.

Мальчишка поторопился занять свое место на запятках, и серые рванули вперед.

– Вы его откуда-то знаете? – поинтересовался Том, когда Себастьян с бешеной скоростью пустил лошадей вверх по улице. – Того, здорового?

– По Испании. Он служил в Сто четырнадцатом пехотном полку, хотя, судя по всему, уже бросил военную службу.

– Чевой-то мне показалось, не шибко он был рад свидеться с вами, – высказал свое наблюдение грум. – Я б сказал, нисколечко не рад.

– Вероятно потому, что в нашу последнюю встречу я председательствовал на судившем его трибунале.

– А чего он сделал?

– Согласно вердикту моих сослуживцев-офицеров, ничего. Его оправдали. А обвиняли в ограблении и убийстве молодой испанки и двоих ее детей.

ГЛАВА 14

Себастьян весь день уклонялся от мыслей об этом, однако понимал, что пришло время посетить находившийся на Тауэр-Хилл хирургический кабинет своего давнего друга, Пола Гибсона.

Гибсон, бывший полковой врач Двадцать пятого легкого драгунского полка, познал многие тайны жизни и смерти, наблюдая в непосредственной близости бесчисленные раздробленные, изрубленные, обожженные и искалеченные на полях сражений тела. Французское ядро оторвало самому доктору ногу до колена, оставив ему мучения от фантомных болей и пристрастие находить облегчение в маковой настойке. Теперь Пол делил свое время между преподаванием анатомии при больницах Святого Томаса и Святого Варфоломея и приемом в собственном небольшом хирургическом кабинете неподалеку от высящихся бастионов лондонского Тауэра.

Бросив экипаж под присмотром Тома, Девлин пробрался узким проходом вдоль старинного каменного дома доктора и направился в конец неухоженного двора к небольшой постройке, где Гибсон выполнял вскрытия. Там же хирург подпольно анатомировал тела, выкраденные с городских погостов бандами темных личностей, именуемых «воскресителями». Закон запрещал иссечение человеческих трупов, делая исключение лишь для казненных преступников, а это означало, что врачу, желавшему совершенствовать свое мастерство или расширить понимание человеческой анатомии и физиологии, ничего не оставалось, как только иметь дело с похитителями мертвецов.

Ступая проторенной в буйной траве тропинкой, виконт услышал отдаленный громовой раскат, ощутил шлепанье дождевых капель. Воздух наполнился запахом влажной земли и смерти. Дверь постройки была оставлена открытой. Сквозь проем Себастьян увидел бледное мужское тело, простертое на гранитном анатомическом столе. Это лежал Рис Уилкинсон, и, судя по всему, хирург только за него взялся.

– А вот и ты, мой мальчик, – осклабившись, поднял глаза Гибсон, когда приятель остановился на пороге.

– Что-нибудь обнаружил? – поинтересовался Себастьян, стараясь не слишком присматриваться к тому, что делает анатом с трупом. Сен-Сир шесть лет провел, сражаясь за короля в Италии, Испании и Вест-Индии. Он видел смерть во всех ее наиболее уродливых, раздирающих душу и выворачивающих желудок проявлениях. Он и сам убивал – больше раз, нежели мог припомнить. Но когда дело доходило до разрезанных, искромсанных, выпотрошенных мертвых тел, Девлин не обладал спокойным безразличием Гибсона. Особенно когда тело принадлежало человеку, которого Себастьян числил своим другом.

– Ну-у, – протянул хирург, – я только начал. Был на коронерском дознании, которое шло дольше, чем следовало. Печень и селезенка увеличены – вот и все, что могу сообщить на данный момент. Хотя это характерный симптом для больных вальхеренской лихорадкой.

– Рис говорил мне буквально несколько недель назад, что преодолел худшую стадию.

– Боюсь, преодолеть этот недуг невозможно, – возразил доктор. Он был всего на пару лет старше Себастьяна, однако непрестанно испытываемая боль углубила морщинки возле зеленых глаз ирландца, посеребрила темные волосы на висках и сделала тело сухопарым и жилистым. – Заметь, я не утверждаю доподлинно, будто Уилкинсона убила лихорадка. Мне еще нужно проверить несколько моментов. – Гибсон помолчал. – Как его жена переносит все это?

– Болезненно.

– Бедняжка, – покачал головой хирург. – Столько всего пережила.

– Энни – боец, – утвердил Девлин.

– Да, это так. Но в нашу последнюю встречу она выглядела изнуренной.

– Уилкинсонам пришлось туго из-за того, что Риса комиссовали и он был слишком болен, чтобы устроиться на какую-нибудь должность. Я предлагал помочь, но Энни и слышать об этом не захотела.

– Я не удивлен. Она всегда была гордячкой. – Гибсон выковылял из-за каменного стола, постукивая деревяшкой по неровному мощеному полу. – Я так понимаю, тебе уже известно о Расселе Йейтсе?

– Известно. Не знаешь случайно, кто делает вскрытие Эйслера?

Пол ухмыльнулся:

– Я предвидел, что ты заинтересуешься, поэтому навел справки. Похоже, тамошний магистрат не одобряет эту богомерзкую новомодную процедуру. Однако мне удалось побеседовать со своим коллегой, доктором Уильямом Феннингом, которого вызвали на место преступления засвидетельствовать кончину. Он утверждает, якобы Эйслера застрелили в грудь с близкого расстояния. Смерть наступила почти мгновенно.

– А больше твой коллега ничего не заметил?

– Имеешь в виду, в доме? Боюсь, нет, – покачал головой хирург. – Феннинга привезли осмотреть труп, он высказал свое заключение и отбыл. Торопился на какой-то званый ужин.

Приятели вышли во двор, встав спиной к душной комнатке и ее тягостному содержимому. Свежий ветер пахнул в лицо сыростью и прохладой.

– Помнишь Мэтта Тайсона? – спросил Себастьян.

Гибсон покосился на друга:

– Ты говоришь о том лейтенанте из Сто сорок четвертого пехотного, которого отдали под трибунал после Талаверы?

– Именно о нем. Я только что с ним столкнулся. Судя по всему, он оставил службу.

– Ничего удивительного. Пускай Тайсона и оправдали, однако позорное пятно от подобных обвинений прилипает надолго.

– В его случае не без оснований, – сухо бросил Себастьян.

Доктор мотнул головой:

– Я на самом деле никогда не верил в силы зла – по крайней мере не как во что-то, существующее вне нас самих. Но когда встречаешься с типами вроде Тайсона, задаешься вопросом: может, добрые монахини все-таки были правы?

Гибсон замолчал, устремляя взгляд на тяжелые серые облака, сбивающиеся в кучи над окрестными крышами и белой громадой старинной нормандской башни. И Себастьян понял без слов, что мысли друга, как и его собственные, вернулись к мертвому мужчине на гранитном столе.

– Энни просила, чтобы я сообщил ей результаты вскрытия. Дашь мне знать, когда закончишь?

– Разумеется. – Поколебавшись, хирург добавил: – Ты ведь понимаешь, что если человек умирает от слишком большой дозы лауданума, анатомически это никак не проявляется? Возможно, когда-нибудь медицина научится определять подобные случаи, но пока сие не в наших силах.

Девлин переглянулся с доктором, но ничего не сказал.

– Выглядит так, будто жизненные системы Уилкинсона просто отказали, – продолжал дальше Гибсон, – что вполне согласуется с состоянием долго болевшего человека.

Резко выдохнув, Себастьян кивнул:

– Это хорошо. Энни и без того достаточно настрадалась.

Ни один из них не произнес: «Ни к чему взваливать на нее еще и бесчестье из-за самоубийства мужа». С другой стороны, в этих словах не было необходимости.

Они и так витали в грозовом воздухе.

ГЛАВА 15

Покачивая в ладони бокал хорошего французского бренди, лорд Чарльз Джарвис удобно устроился в мягком кресле у камина и, прислонив голову к высокой спинке, наблюдал, как хозяин дома беспокойно меряет шагами ковер. Комнату наполняли звуки швыряемого ветром в окна и барабанившего по листьям деревьев дождя.

– Спору нет, бренди отличное, – заметил барон и, сделав паузу, изящно отпил глоточек. – Хотя не думаю, будто вы пригласили меня высказать мнение о ваших погребах.

Расхаживавший по комнате Отто фон Ридезель повернулся к гостю лицом. Этот приземистый ширококостный мужчина носил темный доломан и брюки полковника «Черных брауншвейгцев», добровольческого корпуса, который сражался с французами на стороне Англии. Хотя герцог Брауншвейгский по сути являлся союзником Великобритании, все же положение фон Ридезеля как представителя герцога в Лондоне было щекотливым, поскольку тот доводился одновременно и двоюродным братом, и шурином принцу-регенту, а Принни давным-давно отдалился от принцессы Каролины, своей пышной и немного полоумной супруги, дочери покойного герцога Брауншвейгского и сестры нынешнего.

– Это убийство вызывает беспокойство. Огромное беспокойство, – заявил полковник, приглаживая ниспадающие черные усы. Меж полных, румяных щек брауншвейгца картофелиной торчал крупный нос. Несмотря на мундир и звание, фон Ридезель больше не принимал участия в военных кампаниях. Старый вояка размяк и, как подозревал Джарвис, сделался опасно трусоватым.

– Разве? Я бы так не сказал.

Густые брови собеседника хмуро сошлись:

– Хотите уверить меня, будто все под контролем?

– Да, все под контролем. Однако, если будете являть миру свое обеспокоенное лицо, то только привлечете внимание к тому, что пытаетесь скрыть, тем самым провоцируя то, чего пытаетесь избежать.

– Вам легко говорить, – осушил свой бокал фон Ридезель. – Это не вам придет конец, если правда выплывет наружу.

– Не выплывет, – уверил Джарвис.

ГЛАВА 16

К тому времени, когда Себастьян вошел в дверь своего особняка, дождь полил вовсю.

– Леди Девлин дома? – поинтересовался виконт, протягивая шляпу и перчатки дворецкому, бывшему сержанту артиллерии по имени Морей.

– Дома, милорд, – ответил тот, бережно отряхивая капли воды с хозяйского цилиндра. – Полагаю, вы найдете миледи в гостиной с одним пожилым джентльменом, неким господином Бенджамином Блумсфилдом. Я только что подал им чай.

– Спасибо.

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, Девлин слышал, как дрожащий немолодой голос прогудел:

– Не думаю, что в Лондоне найдется много людей, оплакивающих его кончину.

– Он был пронырливым дельцом? – спросила Геро.

– Пронырливым? Можно назвать и так.

Себастьян уже мог рассмотреть визитера, который расположился в кресле, придвинутом к камину: мужчина действительно почтенного возраста, белая, как полярная сова Эйслера, длинная волнистая борода, сложенные домиком костлявые пальцы покручены артритом и трясутся от старости, плохо сидящий черный сюртук старомодного кроя и довольно поношенный. Но в светло-карих глазах светился острый ум, а желтоватое морщинистое лицо хранило добродушное выражение, свидетельствующее о готовности посмеяться над превратностями судьбы и над глупостью собратьев по роду человеческому. Никому при виде его потертых башмаков и заштопанных чулок и в голову бы не пришло, что это один из богатейших предпринимателей Лондона, чьи интересы простираются от банковских услуг и морских перевозок до торговли пушниной, зерном…

И бриллиантами.

– Сказать по правде, Даниэль Эйслер был порочным и беспринципным негодяем и без него этот мир стал лучше. – Старик повернул голову к остановившемуся в дверях хозяину дома и сделал движение, словно намереваясь подняться.

– Нет-нет, прошу вас, сэр, не вставайте, – заговорил виконт, подходя и пожимая гостю руку. – Хотя мы никогда не встречались, мистер Блумсфилд, я наслышан о вашей благотворительной деятельности. Для меня честь познакомиться с вами.

– Мне тоже весьма приятно, молодой человек. Я знаю мисс Джарвис – ох, прошу прощения, леди Девлин – уже немало лет и, должен признаться, почти отчаялся увидеть, когда она обзаведется собственной семьей. Вас следует поздравить как с удачным, так и с благоразумным выбором.

Себастьян глянул на жену как раз вовремя, чтобы заметить окрасивший ее щеки легкий румянец. Затем Геро намеренно отвела глаза в сторону и с преувеличенной вежливостью поинтересовалась:

– Не желаешь ли выпить чаю?

Девлин проглотил улыбку:

– Да, пожалуйста.

– Ваша супруга сообщила мне, будто вы считаете арестованного властями молодого джентльмена невиновным, – обронил Блумсфилд.

– Это так. – Чтобы прогнать усиливающийся вечерний холод, в камине развели небольшой огонь, и Себастьян встал поближе к теплу. – Вы знали Эйслера? Он, кажется, был вдовцом?

Блумсфилд покачал головой:

– Насколько мне известно, он никогда не состоял в браке. Долгие годы жил один в древней развалине всего лишь с двумя дряхлыми стариками в услужении.

– Я видел особняк Эйслера. В нем некоторый переизбыток мебели и предметов искусства.

– Намекаете, что дом выглядит, словно процветающий ломбард? – невесело хохотнул пожилой джентльмен. – По сути, он таковым и являлся.

– Хотите сказать, торговец практиковал выдачу ссуд? – спросила Геро, протягивая мужу чашку.

– Не знаю, можно ли это назвать «практиковал». «Промышлял» вернее. Его проценты были разорительными, а условия – крайне жесткими. Эйслер обычно требовал, чтобы его жертвы – прошу прощения, клиенты – оставляли в качестве залога ценные вещи: картины, скульптуры… даже мебель, если она была достаточно хороша.

– И драгоценные камни?

– О, да, камни он жаловал особенно. Излишне говорить, что очень немногим из заемщиков Эйслера удавалось вернуть свою собственность – даже когда они выплачивали долг.

Себастьян отпил глоток чая.

– Мне намекали, якобы немалое число жителей Лондона рады видеть Эйслера мертвым. Теперь я начинаю понимать, что имелось в виду.

Блумсфилд кивнул.

– Я недавно слышал про одного аристократа, который решил отдать в чистку фамильные изумруды, перед тем как подарить их своей новоиспеченной супруге, и обнаружил, что все они фальшивые. Камни подменила его матушка, а настоящие отдала в заклад Эйслеру, чтобы уплатить карточные долги. Молодой маркиз угрожал ростовщику судебным иском – в конце концов, мать не имела никаких прав на драгоценности, – но в итоге отказался от претензий.

– Почему? – поинтересовалась Геро.

Старик пожал плечами.

– Этого мне не рассказывали. Но подобные случаи не редкость. Известно ли вам, что больше половины драгоценных камней в британских королевских регалиях – поддельные? Настоящие давным-давно заложены, чтобы оплатить многочисленные войны наших блистательных монархов.

– Не говоря уже об их фаворитках, – добавила виконтесса.

В светло-карих глазах гостя заплясали веселые чертики:

– И это тоже.

– Я слышал, Эйслер продавал для кого-то крупный бриллиант, – заметил Себастьян. – Он таким тоже занимался? Выступал посредником в сделках с драгоценностями?

– Да, и часто.

– По какой причине? – поинтересовалась Геро. – То есть, мне понятны резоны торговца, поскольку он наверняка получал немалые комиссионные. Но почему хозяину драгоценного камня не продать его самому в открытую?

– Обычно потому, что владельцы не желают афишировать продажу. Если вы прослышите, что некий коллекционер сбывает одну-две вещицы из своего собрания, это, как правило, весьма надежный показатель его финансовых затруднений. А большинство людей предпочитают не предавать огласке сведения подобного рода.

– Вы не в курсе, кто из коллекционеров на сегодняшний день предлагает драгоценности на продажу? В частности, крупный голубой бриллиант?

– Нет, ни о ком не слышал, – покачал головой Блумсфилд, но вид у него сделался несколько обеспокоенным.

– Да? – переспросил Себастьян, наблюдая за гостем.

– Вы сказали, крупный голубой бриллиант?

– Совершенно верно. А что?

– Просто… Видите ли, такие камни чрезвычайно редки. Единственный, который соответствует вашему описанию и приходит мне на ум… – собеседник умолк и снова покачал головой. – Нет, это невозможно.

– Значит, вам известен такой камень?

Вцепившись в подлокотники, старик подался в кресле вперед и его дрожащий голос оживился от прилива возбуждения.

– В настоящее время мне не известно о наличии в чьей-либо коллекции большого голубого бриллианта. Но я знаю похожий камень, который был утерян. И что любопытно, пропал он в этом же месяце ровно двадцать лет назад. Слышали о le diamant bleu de la Couronne[11]? – светло-карий взгляд перекочевал с Себастьяна на Геро.

– Нет, – в унисон ответили супруги.

– В Англии этот камень известен как «Голубой француз». Некогда он был частью сокровищ французских королей. Поговаривают, будто его привезли из Индии в виде огромного, грубо ограненного треугольного алмаза весом более ста карат[12]. Людовик Четырнадцатый приобрел его, велел переогранить и вставить, по-моему, в булавку для галстука

– Крупноватая должна была получиться булавка, – обронила леди Девлин.

– Верно, – весело блеснули глаза Блумсфилда. – С другой стороны, король и сам был крупным мужчиной. Его преемник, Людовик Пятнадцатый, поместил камень в центр великолепной подвески с орденом Золотого Руна.

– Что же стало с бриллиантом?

– Исчез вместе с остальными драгоценностями французской короны во время революции – а точнее, 11 сентября 1792 года – и так и не был найден.

– Двадцать лет явно имеют значение, – отметил Себастьян. – Почему?

– Потому что в 1804 году Наполеон издал декрет, устанавливающий двадцатилетний срок давности для всех преступлений, совершенных в годы революции, – хотя у меня нет сомнений, что французская королевская семья оспорит продажу бриллианта и заявит свои права на него, как только о нем услышит.

– Еще одна веская причина продать камень без лишней огласки, – отставила в сторону свою чашку Геро.

– Верно, – согласился Блумсфилд.

Вдалеке, нарастая все громче и громче, зарокотал гром, ветер хлестнул проливным дождем в окна гостиной.

– Если Эйслер продавал «Голубого француза», кто мог выступать вероятным покупателем? – поинтересовался Девлин.

Гость какое-то время сидел в задумчивом молчании, затем опустил взгляд на огонь и длинно, встревожено выдохнул.

– Кто? – повторила вопрос наблюдавшая за стариком Геро.

Блумсфилд с вытянувшимся лицом поднял глаза:

– Принни. Вот кому я бы постарался сбыть этот бриллиант, будь я Эйслером. Принцу-регенту.

ГЛАВА 17

После ухода мистера Блумсфилда Себастьян встал спиной к огню, наблюдая за женой, которая спокойно наливала себе еще одну чашку чая. И занятие, и поза виконтессы казались обыденно женскими и домашними. Однако он знал, что в Геро нет ничего обыденного.

Отставив в сторону тяжелый серебряный чайник, леди Девлин потянулась за ложечкой.

– Как я догадываюсь, о таинственном голубом бриллианте тебе сообщил тот француз из злачного заведения в Севен-Дайалз, Колло?

– Да, он. Утверждает, якобы Эйслер продавал этот драгоценный камень по поручению Томаса Хоупа.

Жена вскинула взгляд:

– Томаса, не Генри Филиппа?

– Именно. Хоуп, разумеется, все отрицает.

– Но ты ему не веришь.

Себастьян ухмыльнулся.

– Боюсь, я по натуре не очень доверчив, – сказал он, чувствуя, как улыбка делается жестче.

– Тебя тревожит еще что-то, – заметила Геро, глядя на мужа. – Что же?

– Неужели мои мысли так легко прочесть?

– Иногда.

Девлин перевел взгляд на горящие угли.

– Выходя из дома Хоупов, я столкнулся с неким лейтенантом по имени Мэтт Тайсон, из Сто четырнадцатого пехотного полка. Знакомым по Испании.

– Осмелюсь предположить, этот человек не принадлежал к числу твоих закадычных друзей?

– Не принадлежал. Я возглавлял судивший его трибунал.

– А что он натворил?

– Тайсон обвинялся в убийстве молодой испанки и ее детей с целью грабежа. Жертвам перерезали горло, чтобы завладеть их золотом и драгоценностями.

– Он действительно их убил?

– По утверждению лейтенанта, нет. Он заявил, что случайно оказался рядом и застиг другого человека – знаменосца – на месте преступления. К сожалению, поскольку Тайсон застрелил предполагаемого убийцу, тот был не в состоянии опровергнуть обвинения. Лично я считаю, они совершили злодеяние вдвоем, а когда лейтенант понял, что вот-вот нагрянет британский патруль, то убрал сообщника.

– Что заставляет тебя так думать?

– Я не был закадычным приятелем Тайсона, а вот знаменосец был.

– А-а. И все же лейтенанта оправдали.

– Да, оправдали. Один сержант из стрелков выступил с заявлением, будто услышал женский крик, а затем увидел, как Тайсон вбегает в дом в тщетной попытке спасти испанку. Мои сослуживцы-офицеры поверили свидетелю.

– Но ты не поверил. Почему?

– Патрульные, подоспевшие на место убийства, утверждали, что Тайсон был весь забрызган кровью, а знаменосец – нет. Полагаю, сержанта подкупили, чтобы он дал ложные показания.

Геро неторопливо отпила чай.

– А что представляет собой этот Тайсон?

– Лет двадцати пяти, весьма привлекательной внешности. Из старинного уважаемого семейства в Херефорде. Хорошо учился в Итоне. При знакомстве производит благоприятное впечатление. Обаятелен. Искренне располагает к себе. Но все это тщательно рассчитанная личина. Под ней кроется один из самых жестоких, самых своекорыстных типов, которых я когда-либо встречал.

– Полагаешь, он может оказаться убийцей Даниэля Эйслера?

– Не знаю. У меня нет ни малейшего сомнения, что Мэтт Тайсон – вор и убийца. Но это не означает, будто он непременно стоит за данным убийством и воровством. – Помедлив, Девлин добавил: – Любопытно, что мистер Блумсфилд выбрал именно этот момент, чтобы проведать тебя.

Геро поставила чашку.

– На самом деле это я ездила к нему сегодня днем, но его не оказалось дома. Так что формально визит был ответным.

– А-а. – Взгляд виконта устремился за спину жены, туда, где на столике у эркерного окна лежал потрепанный древний манускрипт. – Я так понимаю, ты показывала гостю книгу?

– Да. Блумсфилд подтвердил, что она действительно является своеобразным пособием по магии и называется «Ключ Соломона».

– Выходит, ты была права, – подойдя к столику, поднял рукопись Себастьян.

– Да, хотя, боюсь, ее содержание совершенно потрясло бедного джентльмена. Он перевел мне несколько отрывков, но затем отказался иметь дело с подобным творением.

– Он слышал об этой книге прежде?

– Нет, – покачала головой Геро, подходя ближе и глядя, как муж перелистывает странные письмена. – Однако на форзаце обнаружилась надпись, которая указывает, что книгу скопировали в Амстердаме. Блумсфилд говорит, это сефардская скоропись[13]. У меня есть приятельница по имени Абигайль Макбин, она слывет знатоком древних магических текстов. Абигайль как-то рассказывала мне, что такие книги называют «гримуарами» и… – жена умолкла, прищурив глаза на заулыбавшегося Себастьяна: – Что тут смешного?

При этих словах Девлин расхохотался. Геро водила дружбу с множеством умных, интересных и абсолютно далеких от светского общества людей: от ученых и поэтов до реформаторов и художников. Она знала геологов и архитекторов, антикваров и инженеров – вполне следовало ожидать, что среди знакомых леди найдется хотя бы один человек, изучающий древние магические тексты.

Веселье улетучилось, когда Себастьяну пришло в голову, что мужчине не подобает принимать помощь жены в попытках доказать невиновность мужа своей бывшей любовницы.

– Тебе не нужно этим заниматься.

– Нет, нужно, – выдернула рукопись из его пальцев Геро и начала отворачиваться от окна, но запнулась, устремляя взгляд на темную улицу.

Дождь перешел в затяжной ливень, низко нависшие тучи закрывали весь свет, который мог остаться в небе. Женщины с накинутыми на головы шалями спешили сквозь сгущающиеся сумерки, постукивая деревянными башмаками. На вымытой дождем брусчатке отражалось тусклое мерцание масляных фонарей. По мостовой промчало украшенное короной и запряженное серыми в яблоках лошадьми ландо. Из-под его быстро вращающихся красных колес на тротуар веером полетела вода, обрызгав штанины человеку, который стоял возле подвальных ступенек здания через дорогу от особняка Девлинов. Мужчина в низко надвинутой на лоб шляпе с широкими полями не отпрянул, не пошевелился – просто стоял, не сводя глаз с дома виконта.

– Что такое? – спросил Девлин, наблюдая, как меняется выражение лица жены.

– Вон тот человек. Он таращится на наш дом уже почти час. Я заметила его, когда показывала мистеру Блумсфилду манускрипт. Мы поднесли книгу к окну, чтобы рассмотреть при остатках дневного света…

Но Себастьян уже оттолкнулся от подоконника и стремительно направился к двери.

ГЛАВА 18

Ураганный ветер швырнул выскочившему из дома Девлину в лицо дождь, затрепал полами одежды. Щелкнул кнут, и пара лохматых тяжеловозов преградила виконту дорогу, вынудив резко остановиться на краю тротуара. Огибая груженную углем телегу и чертыхаясь от нетерпения, Себастьян почти настроился, что, пока он доберется до противоположной стороны улицы, наблюдатель в широкополой шляпе исчезнет в тумане. Но тот оставался на месте, дожидаясь приближения виконта. Темный от дождя сюртук мешком болтался на худющем, словно скелет, теле, рот широко растянулся в идиотской улыбке.

– Кто вы, черт подери, и почему следите за моим домом? – требовательно поинтересовался Девлин, останавливаясь перед незнакомцем.

– Забавно, что вы такое спрашиваете, – отозвался тот, – потому что я хотел задать этот же вопрос вам.

Обильно тронутые сединой темные волосы свисали чересчур длинными, спутанными и сальными прядями, обрамляя ввалившиеся щеки, запавшие черные глаза слезились. Нос носил следы давнего серьезного перелома, вздувшийся красный шрам обезображивал пол-лица. На вид неизвестному можно было дать как лет тридцать пять, так и пятьдесят, поскольку непогоды и нездоровье огрубили его кожу и углубили складки вокруг рта. На мгновение мужчина показался Сен-Сиру смутно знакомым, но тут изможденные черты дернулись, и ощущение узнавания пропало.

– Какой вопрос? – нахмурился Себастьян.

– Кто вы?

– Хотите сказать, будто поэтому мокнете здесь? Потому что желаете узнать, кто я такой?

– Да, именно.

Ливший вокруг дождь рябил грязную воду в сточной канаве, барабанил по железным перилам лестницы, ведшей в подвальную кухню, и сбегал ручейками по лицу улыбающегося человека.

– Она хорошенькая, ваша жена. – Оскал незнакомца стал еще шире. – Очень хорошенькая.

Себастьяна захлестнуло волной распаленного страхом бешенства. Впечатав неизвестного спиной в кирпичную стену стоявшего сзади дома, он придавил предплечьем худосочное горло.

– Что, черт возьми, это означает?

Чудаковатый тип замотал головой, все так же пугающе ухмыляясь:

– Ничего не означает.

– За каким дьяволом вам знать, кто я?

Мужчина зажмурился, издавая странный, полузадушенный смешок.

– Я видел вас. Видел, как вы выходили из его дома.

– Из чьего дома?

Напрягая жилистые мышцы, растопырив пальцы, незнакомец вжал руки в кирпичную стену, а затем распахнул глаза, и они были, словно у младенца или у дряхлого старика, когда ум утрачивает способность мыслить и просто смотрит на мир с беспомощным замешательством и тоской.

– О, этого я не могу вам сказать.

Виконт отступил на шаг назад, отпуская противника.

– Держитесь подальше от моей жены. Вам ясно?! Держитесь подальше от моего дома и от моей жены. Замечу, что снова тут околачиваетесь, – напущу на вас городскую стражу.

Однако тот теперь смотрел не на Девлина, а куда-то ему за спину. Обернувшись, Себастьян увидел Геро, которая спокойно переходила мостовую, приподнимая подол белого муслинового платья над грязью и навозом.

Когда Девлин оглянулся, незнакомец уже исчез.

– И кто же он такой? – поинтересовалась виконтесса, ступая на тротуар рядом с мужем и провожая взглядом удалявшуюся тощую фигуру. Порыв ветра обвил супругов хлесткими дождевыми струями.

– Тот, кому самое место в Бедламе.

Геро перевела глаза обратно на мужа.

– Вот как? Вроде человека, который выскакивает под ливень без головного убора и плаща?

Себастьян отер лицо от воды и посмотрел на жену. Дождь скапывал с ее намокших локонов, сбегал по щекам, пропитывал элегантное платье, так что тонкий муслин облегал все изгибы и выпуклости статной фигуры.

– Вроде тебя?

Лицо Геро озарилось веселым удивлением, и она разразилась звонким смехом, запрокинув голову к небу.

Ливень утих поздно вечером, лишь для того чтобы возобновиться сразу после полуночи.

Лежа без сна в постели жены, Девлин смотрел, как разряды странных зеленоватых молний подсвечивают низкие тучи, клубящиеся над зловонными улочками и захлестнутыми дождем доками на востоке. После короткого, захватывающего дух затишья зарокотал гром, нарастая в сотрясающее стекла крещендо, пробуждая воспоминания, которые Себастьян предпочел бы изгнать из памяти.

Рядом почувствовалось слабое шевеление, послышался шорох. Нежная, теплая рука скользнула по его обнаженной груди.

– Ты не спишь.

– А ты спишь? – улыбнулся он в темноту, привлекая жену ближе.

Перекатившись, Геро прижалась всем телом к боку мужа.

– Ты обеспокоен из-за того типа, который следил за домом.

Себастьян погладил ее по спине, провел ладонью по изгибу бедер.

– Не могу избавиться от мысли, что видел его раньше, только никак не вспомню, где.

– Может, нищий с угла улицы? Одно из лиц, мимоходом замеченное в отчаявшейся толпе возле богадельни Святого Мартина?

– Не думаю, что этот человек нищий, – мотнул головой Девлин.

– Ты же сам сказал, будто он производит впечатление пациента Бедлама.

– Это не исключает его причастности к смерти Даниэля Эйслера.

– Не вижу связи.

– Почему тогда он следил за домом? И почему высматривал тебя? Не меня – тебя.

Геро приподнялась на одном локте, чтобы посмотреть на мужа.

– Я способна за себя постоять.

Ее слова прозвучали эхом фразы, услышанной им раньше от Кэт. Только в случае с актрисой имелась в виду угроза, исходящая от Джарвиса… отца Геро.

Себастьян запустил пальцы в занавесившие лицо жены темные волосы и отвел их в сторону. Он видел, как Геро застрелила в упор человека, почти не выказав при этом ни ужаса, ни сожаления. В ней была жесткость, унаследованная от отца, лорда Джарвиса, однако смягченная чувством справедливости и сострадания к менее удачливым членам общества, которого барон никогда не испытывал. Девлин знал, что ради защиты себя или близких Геро без колебаний и угрызений совести отважится на убийство, и точно так же понимал, что эта решимость не избавляет ее от опасности.

– Все мы уязвимы. Особенно если имеешь дело с сумасшедшим.

Жена с минуту помолчала. Лицо посерьезнело, меж бровей пролегла морщинка.

– Думаешь, я не тревожусь о тебе?

– Это не…

– Не одно и то же? Потому что ты мужчина, а я женщина?

– Нет. Потому что одно дело, когда я по своей воле рискую собственной жизнью, и совсем иное – когда мои действия ставят под удар кого-то еще.

Геро приложила пальцы к его губам.

– Я знала, что меня ждет, когда выходила за тебя, Девлин.

Себастьян улыбнулся ей в ладонь.

– А я не уверен, что знал. – Еще никогда он не был столь близок к разговору о глубинных изменениях в их отношениях и о неожиданном, переворачивающем жизнь упрочении уз, которые их соединили.

Рука Геро скользнула по его груди, спустилась ниже. Себастьян задержал дыхание и увидел, как темнеют от желания серые глаза.

Перекатив жену на спину, Девлин приподнялся над ней. Ветер хлестал дождем в оконные стекла, зеленоватые отблески молний окружали любовников неземным пульсирующим мерцанием. Себастьян поцеловал щеку Геро, затем веки, волосы, нежную впадинку у основания шеи. Его мир сузился до прикосновений плоти к плоти, ищущих рук, сплетающихся пальцев. Нежности ее губ. Требовательного шепота ее страсти.

И своей собственной.

Себастьян как раз подтягивал на бедра бриджи, когда в дверях темной гардеробной появилась Геро. Виконтесса набросила на плечи одеяло от холода, но осталась обнаженной. Пульсирующие грозовые вспышки обрисовывали ее длинное бледное тело и округлый живот.

– Полагаю, у тебя есть веская причина выскальзывать из моей постели в час ночи.

Надевая через голову рубашку, Девлин улыбнулся:

– Хочу еще разок осмотреть дом Эйслера – сам и без помех.

– Если только твоему незаконному осмотру не воспрепятствует чей-нибудь мушкет.

– Считаешь меня настолько неосторожным?

– Нет. Но ты совсем не спал прошлой ночью. Тебе нужно отдохнуть.

Себастьян наклонился натянуть сапоги.

– Как думаешь, спится ли нынче Расселу Йейтсу?

– На земле никогда не переведутся невинные люди, которым грозит виселица.

Виконт повязал неприметный шейный платок и достал сюртук.

– Верно.

– По твоим словам, двери в особняке запираются на засов, а окна забраны решетками. Как же ты попадешь внутрь?

– Есть одна задумка.

– Отрадно знать, что, доведись нам оказаться в стесненных обстоятельствах, ты сможешь прокормить семью кражами.

Себастьян с ворчанием поймал Геро для короткого поцелуя, но она удивила его крепким объятием.

– Будь осторожен. – Слова баронской дочери, по обыкновению,  прозвучали скорее приказанием, нежели просьбой.

Девлин снова поцеловал ее, на этот раз в нос.

– Боже правый, ты говоришь совершенно как жена.

– Только без оскорблений. – Виконтесса поправила супругу шляпу. – Что именно ты рассчитываешь отыскать?

– Ответы, надеюсь.

– На какие вопросы?

– Еще не знаю.

ГЛАВА 19

Одинокий масляный фонарь, прицепленный высоко на стене лавки зеленщика, отбрасывал небольшое пятно тусклого света на угол извилистой улочки. Остальная ее часть лежала в сырой темноте, тихая и спокойная.

Остановившись в укрытии глубокого дверного проема, из которого несло мочой, Себастьян наблюдал, как порывистый ветер треплет мокрый от дождя плющ, оплетавший ободранный фасад жилища Эйслера и наполовину затенявший старинные освинцованные окна. В особняке, как и в складах и закрытых ставнями лавках вокруг, было темно. Девлин не мог знать, по-прежнему ли находятся в доме престарелые слуги убитого, но даже если и так, они давным-давно должны были удалиться в свою мансардную спальню. Быстро оглядевшись по сторонам, виконт пересек улицу и нырнул в узкий, зловонный проход, шедший вдоль южной стены здания.

Закоулок был настолько тесным, что в нем едва хватало места развернуться, и упирался в старую калитку из толстых, вертикально поставленных досок, обитых гвоздями и стянутых железными полосами. Но дерево давно прогнило, а проржавевшие крепи настолько истончились, что треснули, стоило Себастьяну налечь всем весом на доски. Поймав калитку, прежде чем та грохнула о заросшую сорняками и засыпанную листьями брусчатку, он аккуратно поставил ее в сторонку.

То, что лет двести назад было восхитительным садом в стиле ренессанс, с обсаженными розами дорожками и клумбами окопника и ромашки, пижмы и пиретрума, теперь превратилось в темную буйную чащу, зажатую между грязных кирпичных стен соседних зданий. У террасы росли огромные вязы с отяжелевшими от дождя раскидистыми ветвями. Любой другой человек был бы здесь слеп. Однако Себастьян без труда шагал вперед, пробираясь через упавшие трухлые ветки, путаницу мокрых лоз и битые камни.

«Это дар», – говорила Девлину мать про его способность видеть при полном отсутствии света, слышать звуки, слишком тихие или высокие для большинства человеческих ушей. Больше никто в их семье не обладал подобными качествами, и Себастьян до сих пор помнил выражение лица леди Софии, когда она впервые обнаружила необыкновенную, почти по-животному острую восприимчивость органов чувств своего младшего ребенка.

Однажды вечером графиня случайно наткнулась на сына, который, свернувшись калачиком на скамейке в летнем домике, читал книгу, когда солнце давно уже село. Теперь Себастьян понимал, что, в отличие от него самого, мать наверняка знала, что необычный дар передался ему от отца.

Отца, который не был графом Гендоном.

Девлин прогнал из мыслей воспоминания и тихо поднялся по разрушенным ступеням на террасу, ступая осторожно, чтобы не допустить предательского стука осыпавшихся под сапогами камушков. Слева от двери по-прежнему стояли рядком дешевые деревянные клетки. Их несчастные обитатели нахохлились под сырым ветром, несшим с собой омерзительный дух убожества и заброшенности. Почти все кормушки были пустыми, поилки грязными.

Целеустремленно переходя от клетки к клетке, виконт торопливо открывал их одну за другой, постукивая по прутьям тех, чьи узники казались слишком ослабленными или боязливыми, чтобы воспользоваться предложенной свободой. Хлопая крыльями, птицы взмывали в ночное небо: сперва воробьи, голуби и жаворонки, а после того, как мелкие пернатые безопасно разлетелись – ястребы и совы. Наконец Девлин остановился перед клеткой с недовольным длинношерстным черным котом, взиравшим на пришельца прищуренными зелеными глазами. Себастьян распахнул дверцу, петли которой скрипнули так громко, что он вздрогнул.

– Ну, давай же, вылезай, – шепнул виконт, когда животное не двинулось с места. – Чего ждешь? Приглашения от самого короля?

Кот моргнул.

Наклонив клетку вперед, Себастьян вытряхнул ее обитателя, и тот с негодующим воплем спрыгнул на мощеную площадку.

– Ш-ш-ш, – шикнул на него Девлин.

Кот метнулся в ночь, помахивая со стороны в сторону неимоверно длинным, пушистым хвостом.

Себастьян проводил его взглядом, прислушиваясь к малейшему звуку, который мог бы указать, что присутствие незваного гостя обнаружено. Сорвавшийся снова ветер захлестал скрипучими ветвями старых вязов.

Виконт вытащил из сапога кинжал и направился к черному ходу.

Щель между полотном двери и рамой оказалась не такой широкой, как надеялся Девлин, однако достаточной. Просунув лезвие в просвет при самом косяке, он нажал, пока твердая сталь ножа не уперлась в более мягкое железо засова с силой, которой хватило, чтобы чуть-чуть сдвинуть его вправо. Затем высвободил кинжал, еще раз просунул его рядом с косяком и опять нажал.

Себастьян повторял это действие снова и снова, понемногу отодвигая засов. Работа шла мучительно медленно. Гораздо легче было просто выдавить решетку на одном из окон и разбить стекло, но Девлину хотелось оставить как можно меньше следов своего вторжения. Послышалось негромкое шлепанье опять припустившего дождя и далекий оклик ночного сторожа: «Два часа дождливой ночи, и все спокойно!» И тут задвижка с мягким щелчком подалась, и дверь, скрипнув, приотворилась внутрь дюймов на шесть.

Девлин толкнул створку, открывая пошире, сделал шаг и едва не споткнулся, когда что-то теплое и пушистое проскользнуло у него под ногами.

– Ты уйдешь наконец? – шепнул он.

Кот негромко мяукнул.

«Проклятье».

Сунув кинжал обратно в ножны, виконт переступил через животное и молниеносно закрыл дверь прямо перед его мордой.

– Мяу! – пожаловался нахал, оставшись снаружи.

При закрытой двери коридор лежал почти в полной темноте, только слабый отсвет проникал сквозь арку из окон простиравшегося за ней огромного холла. Из густой тени неясно вырисовывались ряды тяжелых картин на стенах и груды мебели. В воздухе висел запах плесени и гнили.

Неслышно ступая, Девлин открыл первую дверь справа и очутился в столовой, которая выглядела так, будто десятилетиями не использовалась по назначению. Бархатные шторы на окнах свисали лохмотьями; стоявший в центре длинный стол времен короля Якова и дюжина стульев с витыми ножками до того потемнели от вековой копоти и старого воска, что казались почти черными. Столовая была настолько загромождена мебелью, штабелями картин и objets d’art[14], что на ее обыск пришлось бы потратить неделю, вначале расчистив себе путь внутрь.

Закрыв дверь, виконт шагнул на противоположную сторону коридора, но встал как вкопанный при виде сверкнувших на него из темноты зеленых глаз.

– Как, черт подери, ты сюда пробрался? – шепотом поинтересовался он у кота. Но тут от дуновения ветра, пахнувшего мокрой мостовой и влажной землей, тяжелая дверь на террасу с громким скрипом качнулась, и Себастьян сообразил, что без засова она опять открылась.

Девлин носком сапога легонько отпихнул кота с дороги.

– Только тихо, ладно?

Следующая комната выглядела лишь немногим менее захламленной, нежели столовая, хотя это помещение явно использовалось не только как склад, поскольку там был свободный проход от двери к заваленному бумагами великолепному столу из черного дерева, инкрустированного слоновой костью. Судя по всему, в бумагах уже кто-то рылся – несомненно, наследники Эйслера либо их поверенные. За столом стоял массивный сейф с открытой нараспашку тяжелой железной дверью и пустыми полками. Какие бы драгоценные камни, пачки банкнот и другие секреты ни хранились в нем недавно, теперь они исчезли.

Себастьян продолжил осмотр.

Как он и подозревал, следующая дверь оказалась вторым входом в длинную переднюю, где был застрелен Эйслер. Очевидно, именно через нее убийце удалось бежать, не попавшись на глаза Йейтсу… если арестованный рассказал правду о событиях того вечера.

Девлину не давала покоя мысль, что он не настолько уверен в этом, как хотелось бы.

На первом этаже осталась еще одна дверь, неподалеку от пролета узких ступенек, ведших в подвальную кухню. Вернувшись к ней, Себастьян нажал на ручку.

Заперто.

Черный кот присел на задние лапы у ног виконта и тихонько мяукнул.

– Странно, да? – обратился к нему Девлин. – Но лучше бы ты… – и запнулся, услышав снизу глухой стук.

Виконт отпрянул от ступенек и вжался спиной в стену, держа кинжал в руке. Слабое мерцание, как будто от фонаря, осветило ведший из подвала пролет и отбросило на дальнюю стену две длинных мужских тени. На лестнице послышалась тяжелая поступь одного человека, потом второго.

– Мяу! – провозгласил кот.

Шаги остановились.

– Мяу! – зверь выгнул спину и встал на верху лестницы, мотая со стороны в сторону пушистым хвостом и посверкивая в темноту зелеными глазищами.

– Святые угодники, это чего? – испуганно прошептал один из мужчин.

– Дурень ты, это же кот, – ответил второй голос, постарше и погрубее. Послышался звук шлепка  – наверное, верховод шмякнул труса шляпой.

– Ой! А это за что?

– Заткнись и давай топай.

Шаги продолжили осторожный подъем.

Девлин боком задвинулся глубже в тень от открытой лестничной двери и массивного бюро, на котором лежали завалы всякой всячины: мраморный бюст, греческая ваза, куча элегантных прогулочных тростей. Но спрятаться было негде, и Себастьян не мог прошмыгнуть мимо лестницы или проскользнуть назад в столовую, не попав в поле зрения неизвестных.

– Где будем смотреть первым делом? – прерывистым шепотом спросил младший из мужчин.

– Думается, в передней, – ответил его напарник.

– А если там не найдем?

– Тогда перероем каждую чертову комнату в доме, пока не сыщем. А ты как думал? Хочешь самолично сообщить хозяину, что мы оплошали?

– Нет, но… – Шаги снова остановились. – Морган…

– Ну что? Чего ты опять застрял?

– Почему дверь черного хода стоит открытая?

Себастьян уже мог разглядеть первого взломщика: высокого, худого, в коричневом плисовом пиджаке и мешковатых штанах, с зажатым в руке фонарем. Приглушенный роговыми пластинами золотистый огонек высвечивал гладкое лицо юноши, вероятно, не старше шестнадцати-восемнадцати лет. Не сводя взгляда с распахнутой задней двери, он тяжело сглотнул, заметно дернув кадыком. Рука дрогнула, и огонек фонаря затрепетал.

– Что за черт? – недоуменно остановился на ступеньке за ним старший.

– Как думаешь, могло ее ветром отворить?

– Откуда мне знать? Пойди, посмотри.

– Дай пистолет.

– Зачем? Боишься, Бука тебя цапнет?

– Перестань дразниться и просто дай мне пушку.

Старший заворчал, но передал напарнику тяжелый седельный пистолет, выглядевший пережитком Тридцатилетней войны[15].

Девлин замер, между тем как юный грабитель прошел мимо, играя отсветами фонаря по стенам и наваленным в коридоре богатствам. Стоило лишь осмотреться по сторонам, и он без труда заметил бы виконта. Но паренек сосредоточил все внимание на открытой двери и продуваемой ветром террасе. Он до того нервничал, что было видно, как трясется дуло пистолета, танцует и трепещет огонек фонаря.

– Ну что? – спросил старший взломщик, достигнув верхней ступеньки. Он оказался немного ниже своего спутника, но значительно массивнее, с мощной грудью, толстой шеей и мускулистыми конечностями, грубоватыми чертами лица и крупным, с горбинкой носом. Взгляд из-под нависших бровей тоже был прикован к двери черного хода.

И тут мужчина повернул голову и увидел стоявшего в каких-то пяти шагах от него Себастьяна.

ГЛАВА 20

– Проклятье!

Взломщик выхватил из ножен на поясе огромный кривой нож и бросился на Девлина, занося оружие над головой.

Выдернув из кучи барахла на соседнем бюро тяжелую медную трость, Себастьян вскинул ее, отражая яростно обрушившийся сверху клинок. Металл звякнул о металл. Но в удар было вложено столько силы, что столкновение отдалось в левой руке Девлина, и он пошатнулся.

Головорез в секунду пришел в себя, обнажил зубы в свирепой гримасе и перехватил нож.

– Пали в него! – скомандовал он стоявшему у двери пареньку.

– Не могу! Ты мешаешь! – откликнулся тот взлетевшим на октаву выше голосом,  дрожащей рукой вытягивая пистолет перед собой и неуклюже пытаясь поставить фонарь.

– Чертов ублюдок! – прорычал толстошеий бандит и сделал выпад, метя Себастьяну прямо в сердце.

Отклонившись в сторону на долю секунды позже, чем следовало, виконт ощутил, как острое лезвие рассекло плоть на ребрах в тот самый момент, когда он, извернувшись, всадил собственный кинжал глубоко в грудь противника.

– Морган! – вскрикнул взломщик у двери.

На одно остановившееся мгновение здоровяк застыл с удивлением на грубоватом лице, а затем рухнул на пол.

Девлин попытался выдернуть свой клинок, но лезвие оказалось зажатым между ребер упавшего громилы.

– Ты убил моего брата! – охнул парень,  левой рукой придавая вытянутому вперед оружию устойчивость. Палец налетчика уже напрягся на спусковом крючке, и в этот момент черный кот, потянувшись, вонзил когти передних лап в ногу целившегося.

Тот истошно завопил. Блеснуло пламя, бахнул оглушительный выстрел. Коридор наполнился едким дымом, от вонзившейся в потолок пули градом посыпалась раздробленная штукатурка.

С вытянутым от ужаса лицом взломщик отшвырнул бесполезный теперь пистолет и ринулся  в дверь.

Себастьян высвободил свой нож из груди мертвеца резким рывком, от которого тело покатилось, громыхая, вниз по лестнице.  Было слышно, как убегающий грабитель неистово ломится через запущенный сад, сослепу спотыкаясь. К тому времени как Девлин выскочил в сырую ветреную ночь, взломщик почти достиг развалин конюшни.

Сжимая окровавленный кинжал в кулаке, виконт бросился через террасу и спрыгнул со ступенек. Острый сучок поймал его за сюртук, Себастьян дернулся и услышал, как от рывка затрещала ткань. На фоне ночного неба вырисовалась щуплая фигура молодого грабителя, который вскарабкался на груду кирпичей возле покосившейся стены в конце сада.

– Чего ты от меня хочешь? – выкрикнул он, хватая на ходу обломок кирпича и швыряя его в голову преследователю.

Девлин пригнулся.

– Хочу знать, кто тебя послал.

– Катись к черту!

Поджав ноги, парень сиганул вниз. Себастьян услышал шлепок приземлившегося тела, затем хлюпающие звуки спешащих по грязи ног.

Виконт полез следом. Полуразрушенная стена угрожающе пошатнулась, когда он легко спрыгнул на противоположную сторону.

Очутившись в слякотном, замусоренном проулке, стиснутым с обеих сторон высокими стенами, Девлин увидел летевшего к дальней улице паренька. Ноги убегавшего скользили и разъезжались в болотистой жиже.

Себастьян бросился вдогонку, но резко остановился, увидев в конце проулка темные очертания кареты. Ближняя дверца экипажа распахнулась, и оттуда в ночь высунулся длинный ствол винтовки.

– Проклятье, – ругнулся виконт, инстинктивно втягивая голову и бросаясь в тень от стены. Он шмякнулся  в холодную грязь и снова выругался, проехав на животе по склизкой куче, от которой несло гнилыми капустными листьями и свежим конским навозом.  Подняв глаза, он увидел вспышку пламени, услышал треснувший в ночи ружейный выстрел.

Однако невидимый стрелок в карете целился не в Себастьяна.

Не добежавший шагов двадцать до конца проулка юный взломщик споткнулся, дернулся всем телом, согнулся, подгибая колени. Кучер кареты стегнул лошадей, и экипаж умчался в ночь, позвякивая упряжью и тарахтя колесами по булыжной мостовой.

Стирая грязь и навозную жижу с лица, Девлин поспешил к парню, присел возле него и  приподнял дрожащее, окровавленное тело, спрашивая:

– Кто тебя нанял?

Тот мотнул головой и закашлялся. В глазах плескался страх, скрюченные пальцы впились в руку Себастьяна.

– Ответь мне, черт подери! Неужели ты не понимаешь? Кто бы это ни был, они убили тебя!

Но зрачки раненого уже тускнели, напряженные мышцы обмякали, захват на предплечье виконта ослабевал.

– Сукин сын, – выругался Себастьян. Не обращая внимания на грязь, он уселся на землю, не выпуская из рук мертвое тело, и повторил: – Сукин сын.

Леди Девлин сидела одетая у камина в своей спальне с раскрытым на коленях древним манускриптом, когда на пороге появился муж, неся с собой едкий дух гнилой капусты, лошадиного навоза и болота. Виконт уже избавился от сюртука и сапог, но его лицо, жилет и бриджи были изрядно перемазаны грязной жижей. Под рукой он держал пушистого черного кота.

Позабытый манускрипт соскользнул на пол. Геро бросилась к мужу:

– Девлин… Боже милостивый. Ты цел?

– Ты почему на ногах? – спросил Себастьян. Кот возмущенно мяукнул и выдрался из его захвата.

– Мне не спалось. Что случилось? И что здесь делает этот кот?

– Настаивает, будто я перед ним в долгу за спасение моей жизни, хотя, как по мне, он всего лишь оказал ответную услугу.

Геро хотела было рассмеяться, но заметила смешанный с грязью глянцевый багрянец на жилете мужа, и смех замер на ее губах.

– Это твоя кровь?

– Не вся. – Сен-Сир направился в гардеробную, на ходу раздеваясь.

Жена последовала за ним.

– А сколько?

Наморщив нос, виконт стащил с себя испорченный жилет и отбросил в сторону.

– Прошу прощения за амбре. Боюсь, я поскользнулся на чьей-то помойной яме. Калхоун не обрадуется. Кажется, этот жилет ему особенно нравился.

– Сколько крови твоей? – требовательно повторила жена, помогая снять через голову распоротую рубашку. Себастьян попытался отвернуться, но Геро заметила длинную багровую полосу, пересекавшую его ребра, и удержала мужа за руку: – Девлин…

Он прищурился вниз:

– Порез неглубокий.

– Почему ты не поехал к Гибсону, чтобы зашить рану?

– Повреждение не такое уж серьезное.

– Ты можешь подхватить столбняк!

– Но зашиванием столбняк не предотвратить, правда?

Жена одарила Себастьяна взглядом, который не требовалось дополнять словами, и потянулась к сонетке.

– По крайней мере рану следует хорошенько промыть. Я вызову твоего камердинера.

– Боже правый, нет. Сейчас четыре утра.

Виконтесса опустила руку и направилась к двери.

– Ладно. Тогда я сама спущусь на кухню и нагрею воды.

Пришлось позволить ей позвать Калхоуна.

Позже Геро устроилась на коврике перед камином, рядом с  креслом, где со стаканом бренди в руке сидел Себастьян, рассказывая о случившемся.

– Что, по-твоему, искали взломщики? – спросила она по завершении. – Голубой бриллиант, о котором говорил тебе Колло?

Девлин медленно отпил изрядный глоток.

– Может статься, хотя я сомневаюсь. Думаю, происходящее затрагивает более серьезные вещи, нежели бриллиант – каким бы уникальным он ни был.

– Ты уверен, что стрелок в той карете метил во взломщика, а не в тебя?

– Если он целился в меня, то он ужасный мазила.

– Как большинство людей.

– Только не этот. Он попал бежавшему прямо в грудь, почти уложив его на месте.

Геро не сводила глаз с кота, который долго и тщательно вылизывался возле камина.

– Думаешь, паренька застрелили, чтобы он не разболтал, кто его нанял?

– Считаю это вероятным.

– Но… зачем? Почему просто не втащить его в карету и не увезти прочь?

– Парень обмолвился, что мужчина, убитый мною в особняке, – его брат. Думаю, опознав его, было бы нетрудно выйти на младшего и выяснить, кто стоит за этим неудавшимся взломом.

– Но поджидавшие в карете не могли знать, что старший из братьев мертв.

– Они наверняка слышали выстрел. И видели, что из особняка выскочил только один из их наемников, по пятам за которым гнался я.

– Твоя правда, – согласилась жена. – Ты не приметил никого поблизости, перед тем как проникнуть в дом?

– Нет, но это не значит, будто там никого не было.

– Думаешь, они разглядели тебя?

– Достаточно, чтобы понять, что я не один из их подручных. Но, скорее всего, не настолько, чтобы определить, кто я такой. Большинство людей неважно видят в темноте.

– Некоторые видят.

Взгляды супругов встретились, и Геро поняла, что Себастьян думает о том же, о чем и она.

–  Парень находился не больше, чем в двадцати шагах от стрелка, –  заметил Девлин. – Попасть было несложно.

– Понимаю. – Геро смотрела, как кот свернулся калачиком, зевнул и закрыл глаза. Принесенные Калхоуном мисочка с молоком и блюдце с рубленой говядиной были уже пусты. – Ты заявил властям?

– Нет. Я взял ноги в руки и дал деру.

– Прихватив кота.

– Он настаивал.

– А это точно «он»?

– Точно. Я проверил. – Наклонившись, Девлин поднял с пола манускрипт. – Если ты просматривала эту книгу, неудивительно, что тебе не спалось.

– Эта рукопись… странная. Мне не терпится услышать, что Абигайль Макбин сможет рассказать про нее. – Геро прислонилась к креслу и почувствовала, как пальцы мужа провели по ее коже, играя с завитками волос на шее.

– У меня дурное предчувствие, – обронил Себастьян.

Геро с серьезным лицом ответила на его взгляд:

– У меня тоже.

ГЛАВА 21

Вторник, 22 сентября 1812 года

В аристократическом обществе, где балы продолжались до рассвета, а завтраки подавались к полудню, утренние визиты начинались в три часа дня. К счастью для  Геро, Абигайль Макбин давным-давно смирилась со своей репутацией безнадежно эксцентричной особы и не соблюдала великосветский распорядок.

Убежденная старая дева возрастом далеко за тридцать, мисс Макбин делила небольшой, но уютный домик в Камден-Тауне с юными племянником и племянницей, осиротевшими примерно полгода назад вследствие внезапной и трагической смерти их родителей. Когда Геро с потрепанной древней рукописью подъехала утром к жилищу приятельницы, из садика позади дома доносился детский смех.

У двери леди Девлин встретила светловолосая юная горничная, которая до того разволновалась при виде позвонившей в колокольчик настоящей виконтессы, что немедленно препроводила гостью к хозяйке дома, находившейся, как загадочно провозгласила служанка, «наверху».

«Наверху» на самом деле оказалось мансардой. Достигая вершины узкой лестницы, Геро услышала из-за приоткрытой двери в конце коридора голос приятельницы, нараспев произносивший:

– Angeli supradicti…[16]

Горничная, тоненькая девушка лет пятнадцати, на последней ступеньке запнулась и тяжело сглотнула, округляя глаза.

– Мисс Макбин там, миледи, – прошептала она, неожиданно взволнованно задышав, и указала дрожащей рукой на дальнюю дверь. – Я могу постучать, если хотите, но… – Служанка громко втянула в себя воздух, голос сошел на нет.

– Я сама объявлю о себе, – успокоила виконтесса провожатую, которая с облегчением присела в поспешном реверансе и торопливо побежала вниз.

– Agla, On, Tetragrammaton, – воскликнул голос в конце коридора.

Прикусив губу, чтобы не рассмеяться, Геро толкнула дверь.

По комнате медленно, размеренным шагом кружила невысокая, полноватая фигура, облаченная в белое льняное одеяние. Лицо скрывал низко надвинутый, как у монахов, капюшон, одна рука держала открытую книгу, другая – фляжку со святой водой из тех, что были в ходу у католических священников.

– Per sedem Adonay, per Hagius, o Theos…

Каждая произнесенная речитативом фраза перемежалась брызганьем из фляжки. На выскобленном деревянном полу комнаты был нарисован круг, в котором располагался странный набор предметов: глиняный сосуд с мерцающими углями, меч без ножен, пузырьки с благовониями. Помещение пропитывал острый аромат мирта и мускуса. Женщина в белом настолько сосредоточилась на чтении заклинания из книги и движении точно по кругу, что не заметила посетительницу, пока едва не столкнулась с ней.

Запнувшись, Абигайль Макбин вскинула глаза и открыла рот, но тут же захлопнула его, а затем разразилась звонким смехом.

– Господи! – воскликнула она с выраженным шотландским акцентом. – Вот это ты меня напугала – до потери сознания! На какой-то миг я, как безмозглая курица, перетрусила, что законы вселенной на самом деле изменились и это дурацкое заклинание сработало.

– Что?! Ты пыталась призвать меня?

Мисс Макбин откинула капюшон и отставила в сторону святую воду.

– Не совсем тебя, – указала она на ксилографию в своей книге. – Ангела Анаэля, который правит десятым часом вторника – по крайней мере так утверждает Пьетро д’Абано[17], написавший это еще в 1310 году.

– По-твоему, я похожа? – присмотрелась к рисунку Геро.

Шотландка с напускной серьезностью подняла раскрытую на иллюстрации книгу рядом с гостьей, словно сравнивая.

– Хм. Ну, ты, несомненно, женщина. Волосы у тебя не черные, нет и шестифутовых серых крыльев. Не говоря уже о жезле, увенчанном сосновой шишкой и украшенном лентами.

Виконтесса выдернула книгу из рук подруги и прочла вслух заглавие:

– «Гептамерон»… Я так догадываюсь, это один из твоих гримуаров?

– Именно. – Мисс Макбин стянула через голову свою хламиду и превратилась из экзотической, немного зловещей фигуры в одетую в обычное муслиновое платье полненькую женщину с миловидным округлым лицом, маленьким носом, пухлыми румяными щеками и буйно вьющимися рыжими волосами, которые она без особого успеха пыталась удержать скрученными в узел.

– Если ты не веришь в эти заклинания, – пытливо вгляделась Геро в приятное лицо хозяйки дома, – зачем их произносишь?

– Затем, что не вижу лучшего способа понять, чего пытались достичь эти чернокнижники и как они себя при этом чувствовали. – Абигайль кивнула на обтянутый телячьей кожей томик под мышкой у гостьи: – Что это?

Геро протянула приятельнице рукопись.

– Мне сказали, эта книга называется «Ключ Соломона». Слышала о такой?

Мисс Макбин взяла манускрипт внезапно утратившей твердость рукой.

– Слышала.

ГЛАВА 22

Себастьян благоразумно дождался полудня, прежде чем отправиться с визитом на Парк-стрит, в резиденцию своей тетушки, вдовствующей герцогини Клейборн. Формально особняк принадлежал не вдове, а ее сыну, нынешнему герцогу Клейборну. Однако герцог, тучный, добродушный мужчина средних лет, сознавал, что ему не тягаться с грозной матушкой. Вместо того чтобы притязать на собственность, он просто поселился с прирастающим семейством в гораздо меньшем доме на Хаф-Мун-стрит, оставив во владение леди Генриетте величественное громадное здание, где она царствовала уже больше полувека.

Старшая сестра нынешнего графа Гендона, урожденная леди Генриетта Сен-Сир была одной из немногих, знавших, что на самом деле, вопреки общепринятому мнению, она не приходится Девлину родной теткой. Но ни Себастьян, ни герцогиня не принадлежали к тем, кто позволяет незначительным формальностям влиять на свои душевные привязанности.

Тетушку виконт застал за завтраком, перед надкушенным тостом и чашкой чая. Подобно своему брату, Генриетта была кряжистой и плотной, с широким, грубоватым лицом и пронзительными голубыми глазами – отличительной чертой семейства Сен-Сиров. Она никогда не слыла красавицей, даже в юности, зато была до кончиков ногтей истинной дочерью графа и стала отменнейшей герцогиней. Всегда изысканно одетая, ухоженная и властная, она сделалась одной из гранд-дам лондонского общества. И очень редко покидала свою гардеробную раньше часу дня.

– Боже правый, тетя, – наклонился Девлин поцеловать морщинистую щеку. – Едва пробило двенадцать, а я вижу вас почти готовой к выходу. До чего… неприлично.

Герцогиня ласково стукнула племянника по уху и, хихикнув, поправила свой возвышающийся лиловый тюрбан, который Себастьян слегка сдвинул.

– Непочтительный мальчишка. Между прочим, я плохо спала нынче ночью. Все это громыхание и рокотание, клянусь, могли разбудить и мертвого. А теперь прекрати нависать надо мной, сядь и расскажи, зачем явился. Нет, не нужно подавать виконту чай, бестолковый вы человек, – остановила хозяйка дома незадачливого лакея, который чуть было не совершил именно эту ошибку. – Налейте ему эля.

Себастьян подтянул соседний стул.

– Почему вы столь уверены, будто я здесь не ради вашего приятного общества?

– Потому что я знаю тебя. И потому что читаю газеты. – Тетка умолкла, и легкая тень мрачного предчувствия сделала складки вокруг ее рта жестче. Генриетта настороженно восприняла недавнюю женитьбу Девлина на дочери лорда Джарвиса, однако никогда не одобряла и его отношений с Кэт. Себастьян знал, что она отнесется с порицанием ко всему, что могло бы снова привести племянника в круг общения его бывшей любовницы.

Герцогиня подалась вперед, пристально всматриваясь ему в лицо:

– Но прежде расскажи мне, как поживает твоя молодая супруга. Она хорошо себя чувствует?

– Геро? Сомневаюсь, болела ли она хоть раз в своей жизни. Я хотел спросить…

– Видела ее намедни на Бонд-стрит, – продолжила леди Генриетта, игнорируя попытку племянника сменить тему. – Она восхитительно выглядит – буквально сияет. Вот уж не думала, что когда-либо употреблю эти слова в отношении Геро Джарвис. Вы, случайно, не ждете прибавления? – лукаво глянула старая дама.

Себастьян ответил изумленным взглядом. Способность родственницы выведывать чужие секреты всегда производила на него впечатление граничащей со сверхъестественной.

– Немного рановато, не находите?

– Разве?

Девин помолчал, пока лакей ставил перед ним кружку эля, затем отхлебнул изрядный глоток.

– Я приехал узнать, что вы можете рассказать мне о Хоупах.

Губы герцогини тронула слабая, загадочная улыбка. Генриетта изящно отпила свой чай и спросила:

– О каких именно?

– О Генри Филиппе и Томасе.

– А-а. Ну, о Генри Филиппе нечего особо рассказывать. Видишь ли, он никогда не был женат и редко появляется в обществе. Странный человечек.

– Я слышал, он вроде бы собирает драгоценности.

– Да, собирает. Поговаривают, у него самая большая частная коллекция в Европе, хотя лично я никогда ее не видела.

– А как насчет Томаса? Он разделяет увлечение брата?

– Насколько мне известно, нет. Конечно, время от времени он покупает украшения для этой своей супруги. – Нос герцогини дернулся, сообщая племяннику, что Луиза Хоуп не относится к ее любимицам. – Однако главным образом он воображает себя кем-то вроде антиквария и покровителя искусств.

– Расскажите мне о жене Томаса.

– Луиза де ла Поэр-Бересфорд. Ее дядя – граф Тирон, маркиз Уотерфорд.

– А кто ее отец?

– Какой-то священнослужитель. Да еще где – в Ирландии.

– Выходит, Томас Хоуп был для нее очень даже выгодной партией.

– Разумеется. Хотя я слышала, когда с Луизой впервые завели речь об этом союзе, пролились слезы.

– Старший Хоуп довольно… непривлекателен. Даже с его баснословным богатством.

– Верно. Но, по слухам, дело было не только в этом. Барышня питала привязанность к кому-то, совершенно неподходящему – внебрачному отпрыску ее дяди или что-то в этом роде. Вне всяких сомнений, семья никогда не позволила бы ничего подобного. Так что в конце концов девица сдалась и вышла за Хоупа.

– Достойно восхищения, – отметил Себастьян с явственным сарказмом.

– Здравомысляще, – нахмурилась на него тетка.

– Досадно, что леди, похоже, так и не прониклась нежными чувствами к египетским саркофагам – да и к самому Томасу Хоупу, если уж на то пошло.

– Действительно. Боюсь, она превратилась в одну из тех особ, которые убеждены, что раз уж они несчастливы, то должны посвятить свою жизнь старанию сделать всех остальных такими же.

– Не жалуете Общество по искоренению порока, да, тетушка? – ухмыльнулся Девлин.

– Я всегда говорила, что нет ничего зазорного в толике порока, если только не злоупотреблять им. По мне, лучше человек с капелькой безнравственности, чем с избытком ханжеского лицемерия.

Себастьян рассмеялся и отпил еще глоток эля.

– Насколько мне известно, у Луизы сейчас гостит юный кузен из Ирландии. Вы с ним не встречались?

Хмурый взгляд собеседницы прояснился.

– Как же, встречалась. Блэр Бересфорд. Очаровательный юноша. Столь же привлекательный, как его двоюродная сестра, но без этой Луизиной самодовольной болтовни. Но, должна заметить, мне не по душе тот военный, с которым мальчик водит дружбу.

– Имеете в виду лейтенанта Тайсона?

– Да, его. Может, он и видный мужчина, и, бесспорно, Тайсоны – старинное, уважаемое семейство. Но с этим молодым человеком что-то нечисто. И не проси меня объяснить, поскольку я не смогу.

Герцогиня допила чай, отставила чашку в сторону и припечатала племянника пристальным взглядом.

– А теперь ты не услышишь от меня больше ни слова, пока не скажешь, каким образом Хоупы могут быть причастны к убийству Эйслера. И не пытайся утверждать, будто дело не в этом, потому что я тебя знаю.

– Мне ничего не известно об их причастности.

– Ха. Искренне надеюсь, ты не собираешься подозревать каждого, кто когда-либо покупал драгоценности у этого ужасного старика.

– Господи милостивый, – слегка округлил глаза Девлин. – Тетушка Генриетта… А вы-то что у него приобрели?

Герцогиня подняла руку, чтобы снова поправить тюрбан, хотя в этом и не было необходимости.

– Чудный бриллиантовый браслетик, который я недавно надевала в приемный зал королевы – тот самый, из-за которого Клейборн поднял такую суету, когда увидел. Вообще-то, я не связывалась с Эйслером напрямую, однако в происхождении вещицы не сомневаюсь.

– А с кем же вы имели дело?

– С ювелиром по имени Джон Франсийон. У него магазинчик на Стрэнде. Кстати, я видела его там несколько дней назад.

– Франсийона?

– Нет, я видела Эйслера в магазине ювелира.

– Когда это было?

– По-моему, в субботу. Когда я вошла, они шушукались в задней части зала. Я бы и внимания не обратила, не обставляй торговец их дело с такой таинственностью.

– Поэтому вы, естественно, обратили особое внимание, – улыбнулся Себастьян.

– Ну да. Хотя мне удалось только краем глаза заметить штучку, о которой шла речь – по виду огромный сапфир. После ухода Эйслера я поинтересовалась у Франсийона, предназначен ли камень на продажу. Тот очень занервничал, когда понял, что я видела драгоценность, и умолял никому о ней не говорить. Я бы и не рассказала, – добавила герцогиня, – если бы старика не убили.

Поднявшись, Себастьян запечатлел громкий поцелуй на щеке родственницы.

– Тетушка Генриетта, не знаю, что бы я без вас делал.

– Куда ты? – спросила герцогиня, между тем как племянник направился к двери.

– Нанесу визит вашему Франсийону.

ГЛАВА 23

Дождь зарядил снова задолго до того, как Себастьян добрался до Стрэнда. Низкие тучи лишили город всех красок, оставив только серую: серые мокрые улицы, тусклый серый свет, серое небо. В воздухе висели сырой дух мокрого камня, угольный дым и острые запахи близлежащей реки.

Оставив лошадей на попечении Тома, Девлин нырнул под козырек с черной отделкой и четкой надписью золотыми буквами: «ФРАНСИЙОН». Виконт толкнул дверь, в магазине прозвенел колокольчик, и пожилой мужчина за прилавком, вешавший на стену ботаническую иллюстрацию какой-то экзотической лилии, запнулся и обернулся.

Хозяин магазина выглядел лет на шестьдесят с лишком. Его темные волосы серебрились на висках, но движения оставались энергичными, а небольшая жилистая фигура – подтянутой и прямой. У Франсийона был высокий лоб, узкие губы и тонкий галльский нос его предков, французских гугенотов, покинувших родину более ста лет назад, после отмены Нантского эдикта[18]. Франсийоны вели свое дело в Лондоне в течение уже нескольких поколений, но в голосе ювелира все равно слышался легкий акцент, когда он спросил:

– Чем могу быть полезен?

Приблизившись к прилавку, Себастьян оперся на него ладонями.

– Мое имя Девлин. Я расследую обстоятельства смерти Даниэля Эйслера, и меня интересует крупный голубой бриллиант, который он продавал. Насколько мне известно, вы видели этот камень.

Что-то мелькнуло в глубине светло-карих глаз гугенота, но быстро спряталось за опущенными ресницами.

– Простите, но я ума не приложу, о чем идет речь.

– Уверены?

– Уверен.

Себастьян медленно обвел взглядом небольшой магазинчик. В витринах лежали разнообразные драгоценные камни: одни ограненные, отполированные и в оправе, другие в еще необработанном виде. Но стены были увешаны изображениями птиц и застекленными рамками со всякими насекомыми – от экзотических жуков до огромных, ярко окрашенных бабочек. Очевидно, хотя Франсийон выучился на ювелира, его интересы охватывали и другие стороны естествознания, помимо минералогии.

– Полагаю, процветание заведений, подобных вашему, в значительной мере зависит от его репутации как честного и порядочного. Увы, единожды утраченное доброе имя почти невозможно вернуть.

– Имя Франсийонов пользуется уважением вот уже больше сотни…

– Да, мне так и говорили. Вот почему я думал, что вы заинтересованы в том, чтобы его не связывали со скандальным случаем грабежа и убийства.

Прием был грубым и примитивным, зато действенным. Ювелир уставился на посетителя, стиснув челюсти, голос зазвучал сдавленно от сдерживаемого негодования.

– Что именно вы хотите знать о камне?

– Прежде всего мне любопытно, зачем Эйслер приносил его вам.

– Меня попросили подготовить иллюстрированный проспект по товару.

– И вы подготовили?

– Да.

– Что именно входит в такую подготовку?

– Обычно? Выявление дефектов, взвешивание, изображение в цвете. В данном случае, вид сверху и сбоку.

– Выходит, вы можете описать мне драгоценность.

– Могу. Хотя не уверен, что мне стоит это делать.

Девлин еще раз многозначительно окинул взглядом магазинчик.

Франсийон прочистил горло.

– Интересующий вас экземпляр – необыкновенного сапфирного оттенка алмаз с бриллиантовой огранкой, который на момент моего осмотра не был вставлен в оправу и весил больше сорока пяти карат.

Себастьян впервые получил веское доказательство, что такой камень действительно существует.

– Кому Эйслер собирался продать бриллиант?

– Не знаю. Меня в это не посвящали.

– Он не упомянул, откуда взялся камень?

– Нет.

– Однако у вас имеются предположения, не так ли? – спросил Девлин, наблюдая за лицом собеседника.

Франсийон сглотнул, но промолчал.

– Я слышал, большие голубые бриллианты весьма редки, – обронил Себастьян. – На самом деле настолько редки, что такому многоопытному ювелиру, как вы, наверняка известно обо всех подобных камнях.

– Мне ничего не известно о наличии сорокапятикаратного голубого бриллианта ни в одной из существующих коллекций.

– А как насчет той коллекции, которая пропала?

– Простите?

– Разве «Голубой француз» не был большим, сапфирного цвета алмазом? Он исчез вместе с остальными сокровищами французской короны в этом же месяце ровно двадцать лет назад. Вам это не кажется определенным… совпадением?

– «Голубой француз» крупнее – около шестидесяти семи карат. И другой огранки.

– Но бриллиант ведь можно переогранить? Мне кажется, любой, кто задумал бы продать этот камень, счел бы целесообразным изменить его внешний вид.

Встретившись с взглядом Девлина, ювелир отвел глаза.

– Не понимаю, с какой стати вы явились сюда и задаете все эти вопросы.

– Я здесь, поскольку Даниэль Эйслер мертв, и мне все больше кажется, что «Голубой француз» имеет отношение к его убийству.

– Но власти уже схватили человека, который в ответе за это преступление!

– Да, Рассела Йейтса посадили в Ньюгейт. Однако я не верю, будто он виновен. И принципиально возражаю против повешения невинных людей.

Франсийон поколебался, затем полез под прилавок, вытащил большой фолиант и положил его на витрину. Какое-то время полистал книгу, словно искал что-то, а потом развернул ее к виконту, указывая на полностраничную цветную иллюстрацию:

– Вот, видите? Это подвеска с орденом Золотого Руна, принадлежавшая Людовику XV.

Себастьян уставился на кричаще броское ювелирное изделие из золота и драгоценных камней. В центре подвески свернулся великолепный красный дракон, искусно вырезанный из продолговатого камня цвета бычьей крови. Десятки маленьких, прозрачных бриллиантов составляли крылья и хвост дракона; над ним покоился огромный шестигранный алмаз, а еще выше – желтый камень чуть поменьше. Однако наибольшее внимание привлекал огромный, глубокого сапфирного цвета бриллиант, лежавший в языках пламени, изрыгаемых пастью дракона. Внизу, почти незаметный по сравнению с крупным голубым камнем, висел и сам барашек, руно которого образовывали десятки мелких желтых камушков, оправленных в золото.

– А что это за крупный прозрачный бриллиант наверху?

– Его называли «Базу». Весил почти тридцать три карата и уступал по величине только «Голубому французу». Большие желтые камни, которые вы видите здесь и здесь – это желтые сапфиры, по десять карат каждый. Пять бриллиантов по пять карат. И без преувеличения десятки мелких камней. А в руне сплошь желтые бриллианты.

– И ни один из них не был найден?

– Только резной красный дракон, известный как «Кот-де-Бретань»[19]. Его нашли совершенно случайно, вскоре после кражи.

– Выходит, подвеска была разобрана на части.

– Да. – Франсийон закрыл книгу и засунул ее обратно под прилавок. – Но вы должны понимать, что подобные предположения не более чем чистой воды догадки. Эйслер не сказал ничего – ни единого слова, которое наводило бы на подозрения, что показанный мне бриллиант был «Голубым французом».

– Для кого предназначался проспект?

– Я уже говорил вам, Эйслер не признался. Но…

– Но?..

– Догадаться нетрудно.

– Имеете в виду Принни?

Ювелир пожал плечами и закатил глаза, однако ничего не ответил.

Девлин пытливо вгляделся в сдержанные черты маленького француза:

– Впервые услышав о гибели Эйслера, кто, вы подумали, его убил?

Франсийон изумленно хмыкнул:

– Вы шутите.

– О, я абсолютно серьезен.

Собеседник еще раз прокашлялся и многозначительно отвел взгляд.

– Ну, если хотите знать, я, естественно, предположил, что к этому может как-то оказаться причастным Перлман.

– Кто?

– Самуэль Перлман, племянник Эйслера.

– Часом, не тот, кто застал Рассела Йейтса над телом торговца?

– У Эйслера только один племянник, он же единственный его наследник.

– Я этого не знал.

Франсийон кивнул:

– Да, сын его сестры. Эйслер никогда не делал секрета из того факта, что презирает парня. Постоянно грозился лишить его наследства и оставить все свои деньги на благотворительность.

– Чем же Перлман вызвал такое неудовольствие дяди?

– Мистер Эйслер считал племянника… транжирой.

– А это действительно так?

Ювелир почесал кончик носа.

– Попросту говоря, подход Перлмана к деньгам и тратам значительно отличался от подхода самого Эйслера. Однако недовольство вызывалось не только этим. Покойный также возмущался недавней женитьбой племянника. Он, собственно, сказал мне в субботу, что это стало последней каплей. Последней каплей.

– Неподобающая партия?

– По мнению Эйслера. – Легкая усмешка собрала морщинки у глаз француза. – Отец невесты – архиепископ Даремский.

– А-а, – протянул Себастьян. – Скажите, а мистер Перлман участвовал каким-либо образом в дядиных сделках с бриллиантами?

Франсийон покачал головой:

– Я был бы удивлен, вырази он желание поучаствовать. Но даже если бы и выразил, тот никогда бы не согласился.

– Потому что считал племянника некомпетентным? Или непорядочным?

– Потому что мистер Эйслер никогда и никому не доверял, даже кровным родственникам. По моему опыту, каждый из нас смотрит на мир через призму собственного поведения. Если человек честен, он обычно полагает, что и все остальные будут с ним честны. Как следствие, он доверяет людям и принимает их слова за чистую монету – даже когда этого не следует делать. Поскольку сам он не обманывает и не жульничает, ему не приходит в голову, что другие могут обмануть его или обжулить.

– А Эйслер?

– Скажем так: Даниэль Эйслер всю жизнь боялся, что его облапошат.

– И это кому-либо удалось?

Смешливые морщинки у глаз ювелира сделались глубже.

– Даже самых хитроумных иногда облапошивают. Но если спросите у меня имена, я не смогу их назвать. Эйслер надежно хранил свои тайны.

Виконт наклонил голову:

– Благодарю за помощь.

Франсийон кивнул и вернулся к наведению порядка на стене за витринами.

Выйдя из магазина, Девлин остановился под козырьком, глядя на дождь. Мимо пробежала служанка, прикрывая голову шалью и постукивая деревянными башмаками по тротуару; на углу мальчишка с метлой старательно убирал с мостовой кучу мокрого навоза.

Себастьян повернулся и вошел обратно в магазин.

– Вам не приходит на ум, кого Эйслер боялся?

Франсийон оглянулся, задумчиво наморщив лицо, затем мотнул головой:

– Разве что мертвецов.

Утверждение поразило Себастьяна своей странностью.

Но сколько он не настаивал, ювелир наотрез отказался откровенничать дальше.

ГЛАВА 24

Обхватив ладонями пенную кружку, Пол Гибсон откинул голову на спинку старой скамьи в своем любимом пабе на Тауэр-Хилл. Под ввалившимися от усталости глазами хирурга темнели круги, щеки покрывала суточная щетина. Сидевший напротив него Себастьян отпил глоток своего эля и заметил:

– Чертовски плохо выглядишь.

Доктор хрипло хохотнул:

– Это само собой, но я, наверное, еще и старею. Было время, когда мог всю ночь бороться за жизнь какого-нибудь бедолаги, а потом с утра пораньше преотлично играть в крикет. А сейчас всего-то принимаю на рассвете писклявого младенца – и с трудом вылезаю из постели перед вечерней.

– Ну, и как твой писклявый младенец?

– И мать, и новорожденный чувствуют себя замечательно, спасибо. – Гибсон присмотрелся к лицу друга: – Знаешь, ты и сам смотришься не очень-то бодрым.

Девлин хмыкнул.

– Чем больше я узнаю о Даниэле Эйслере, тем запутаннее представляются обстоятельства его смерти. – Себастьян уже рассказал хирургу о визите нынешней ночью в древний особняк на Фаунтин-лейн, о пареньке, умершем у него на руках, и о любопытной беседе с ювелиром Франсийоном.

– А с этим племянником, Перлманом, ты уже говорил? – полюбопытствовал Гибсон.

– Еще нет. Сначала хочу съездить повидать Энни. Я так понимаю, ты уже закончил вскрытие тела Уилкинсона?

– Закончил.

– И что?

Доктор покачал головой.

– Я указал вероятной причиной смерти вальхеренскую лихорадку.

До своего долгого, шумного выдоха Себастьян даже не осознавал, что затаил дыхание.

– Энни будет рада это услышать.

– Думаешь, она поверит?

– Хочешь сказать, это неправда? – встретил Девлин обеспокоенный взгляд хирурга.

– Может, и правда. Я же сказал «вероятной причиной». Суть в том, что я не знаю доподлинно. – Гибсон сделал еще глоток эля. – Для такого человека, как Уилкинсон, наверное, было сущим адом превратиться в немощного инвалида.

– Но ведь Рис недавно обнадежил меня, будто ему стало лучше.

– Он солгал.

Оставив Тауэр-Хилл, Себастьян отправился в Кенсингтон, где нашел Энни Уилкинсон сидевшей на скамейке в маленьком, огороженном стеной садике на площади неподалеку от дома. Взгляд молодой женщины задумчиво следил за дочерью, которая пускала красный кораблик в оставленной дождем луже. День стоял туманный и холодный, но мать с девочкой были тепло одеты, и Себастьян подумал, что понимает потребность, выгнавшую их сюда, подальше от воспоминаний, которые наверняка заполонили, словно призраки, их тесную квартирку.

– Девлин, – подхватилась на ноги Энни, едва его увидела. – Что слышно?

– Я только что виделся с Гибсоном. Он сообщит коронеру, что Рис скончался от вальхеренской лихорадки.

Вдова прижала пальцы к губам:

– Благодарение Богу.

Повернувшись, они пошли рядом по дорожке. Эмма радостно побежала вприпрыжку впереди, сжимая в кулачке свою игрушку.

– Энни, ты говорила, тем вечером Рис часов в восемь-девять пошел прогуляться. Не знаешь, зачем?

– Он иногда гулял перед сном. А что? – сузившись, глянули на Девлина серые глаза.

– В тот день муж не показался тебе чем-то необычно обеспокоенным?

Вдова резко остановилась, вскинув голову. Черты ее лица напряглись.

– Если и показался, думаешь, я стала бы об этом распространяться?

– Энни, – мягко произнес Себастьян, – я на твоей стороне. Я просто хочу убедиться, что мы ничего не упускаем.

– Извини. – Спутница дрожащей рукой отвела со лба прядку волос, немного поколебалась, будто раздумывая над вопросом, затем сказала: – Рис уже долгое время был сам не свой. Это нелегко, ощущать, как рушится твое здоровье, обнаруживать, что ты не в состоянии делать простейшие вещи. Но в воскресенье он ничем не отличался от того, каким был днем или неделей раньше.

– У твоего мужа имелись враги?

– У Риса? Боже милостивый, нет. Ты же знал его. Порой он слишком поспешно выносил суждения, но никогда не наживал себе врагов. К чему ты клонишь? Ты ведь не думаешь, будто кто-то мог… будто кто-то убил его?

– Нет, я так не думаю. Но хочу удостовериться.

Они снова остановились, когда малышка присела на корточки, чтобы запустить кораблик в лужу побольше, которая тянулась вдоль дорожки.

Глядя на дочь, Энни негромко заметила:

– Сейчас она помнит Риса, но это продлится недолго. Скоро он станет для нее просто кем-то, известным лишь со слов матери, кем-то не более реальным, чем заяц и черепаха в подаренной тобою книге с баснями.

– Но все же Эмма не забудет его – по крайней мере теплый отсвет его любви, пускай даже потому, что она вырастет, слушая твои рассказы о Рисе.

– Но она так и не узнает своего отца, равно как и он не порадуется ее взрослению. И когда думаешь об этом, становится невыносимо.

Себастьян хотел сказать: «Значит, не думай об этом. Возвращаясь к таким мыслям снова и снова, ты только усугубляешь боль». Но промолчал, поскольку понимал: человек,  только что понесший тяжелейшую утрату, не может не думать о ней.

Будто вторя его размышлениям, вдова вздохнула:

– Ну вот я и дошла до слезливых жалоб, как слабачка.

– Ты одна из самых сильных женщин, которых мне доводилось знать, Энни. Это нормально – дать себе время погоревать.

Собеседница покачала головой и тяжело сглотнула, дернув горлом:

– Знаешь, что самое худшее из всего этого? Порой я ловлю себя на мысли, что в определенном смысле потеряла Риса – того Риса, которого полюбила, – еще три года назад, когда он отплыл на тот проклятый, зараженный болячкой остров. После он никогда уже не был прежним. И в такие моменты чувствую себя столь ничтожной, эгоистичной и низкой, что сама себя ненавижу.

– Энни, я понимаю.

Спутница состроила гримасу, до того напомнившую Девлину прежнюю бойкую девушку, что он невольно улыбнулся.

– Вы только послушайте меня. Опять слезливая болтовня. А ведь я даже не поблагодарила тебя за то, что ты проделал неблизкий путь, чтобы еще раз повидаться со мной.

– Если позволишь, я завтра снова заеду. Может, Эмма разрешит почитать ей какую-нибудь историю.

– Думаю, ей это понравится.

Выходя из сада и взбираясь на высокое сидение своего экипажа, Себастьян ощущал, что мать и дочь за ним наблюдают. Но когда оглянулся, то увидел, как Энни, не обращая внимания на опустившийся в лужу подол траурного платья, присела рядом с дочерью и так сильно подтолкнула красный кораблик, что тот стремительно пронесся по воде, оставляя за собой разбегающийся в стороны след.

ГЛАВА 25

К тому времени, когда Себастьян наконец-то настиг Самуэля Перлмана в залах аукциона «Таттерсолз», он многое узнал о колоритном племяннике Даниэля Эйслера.

Несмотря на употребленное Франсийоном определение «парень», Перлману на самом деле было сорок два года. Частый посетитель самых престижных заведений на Бонд-стрит и Сэвил-роу, он обитал со своей новоиспеченной супругой в шикарном особняке на северной стороне Ганновер-сквер. Источником его богатства служила обширная торговая империя, которую Перлман унаследовал от отца лет десять тому назад и немедленно передал в руки опытных управляющих, предпочитая вести праздную и роскошную жизнь. Насколько Девлину удалось выяснить, джентльмен не увлекался азартными играми и не имел ни любовницы, ни долгов.

Себастьян подошел к Перлману, когда тот осматривал во дворе изящную гнедую, в белых «чулках» кобылку. Хотя дождь и утих, но под колоннадой открытого рынка по-прежнему блестели лужи, по которым шлепали люди и кони. На один напряженный момент взгляды мужчин поверх лошадиной спины встретились, затем Перлман закатил глаза и устало, скучающе выдохнул:

– О, Господи, вы все же нашли меня.

– А вы от меня прятались? – любезно поинтересовался Девлин, прислоняясь плечом к ближайшей колонне и скрещивая руки на груди.

– Прятался? Какое утомительное, не говоря уж о том, что совершенно плебейское  занятие. Вряд ли.

Перлман был высоким и долговязым, с лысеющей макушкой в обрамлении вьющихся темных волос и заметно скошенным подбородком. Последний изъян, как на грех, подчеркивался чрезмерно высокими углами воротничка рубашки и вычурно повязанным галстуком. Затянутый в талии облегающий сюртук, панталоны самого светлого из желтых оттенков, жилет узорчатого шелка – экстравагантный племянник Даниэля Эйслера явно претендовал на звание денди.

– Если вы знаете, что я вас разыскиваю, – усмехнулся виконт, – полагаю, понимаете, по какой причине.

– Кажется, вы проявляете интерес к убийству моего родственника. Хотя, откровенно говоря, не представляю, с какой стати, учитывая, что виновного в преступлении изверга уже отправили за решетку в Ньюгейт ждать казни.

– Вы хотите сказать, ждать суда.

– Это формальности, – небрежно взмахнула обтянутая перчаткой рука с длинными пальцами. – Задержанный без сомнения виновен. Я сам застал его над бездыханным телом моего несчастного дяди.

– Так мне и сказали. Интересно, а что там делали вы?

Перлман застыл.

– Простите?

– Почему вы решили именно в тот вечер навестить мистера Эйслера?

– А почему нет? Он был моей единственной близкой родней.

– И на дух вас не переносил.

Прервав осмотр лошади, собеседник повернулся.

– Я бы не стал так далеко заходить в заявлениях, хотя не стану отрицать, мы не были близки. Тем не менее, знаете ли, свой долг перед престарелыми родственниками следует выполнять.

– Особенно когда от этих престарелых родственников много чего ожидаешь.

– В высшей степени вульгарное предположение.

– Боюсь, правда часто вульгарна. – Себастьян погладил лошадь по белому пятну на морде. – Я слышал, дядюшка грозился лишить вас наследства.

Перлман натянуто улыбнулся:

–  Чуть ли не каждый день. Божился, что если я не переменю «экстравагантное», по его определению, поведение, отпишет все, чем владеет, на благотворительность. Но этого никогда бы не случилось.

– Настолько уверены?

– Дядя не верил в филантропию. Он скорее сжег бы свой особняк со всем содержимым, чем дал бы хоть пенни бедным и нуждающимся. – Слова «бедным и нуждающимся» щеголь выговорил так, как иной произнес бы «рвани и отребью».

– Мистер Эйслер всегда мог завещать свое богатство кому-нибудь другому. Тому, кто больше пришелся по душе.

– Ему никто не был по душе. Да, он презирал меня, но, с другой стороны, он презирал и всех остальных. Разница лишь в том, что я – сын его сестры. Родство все-таки имело для него значение, впрочем, не такое уж и большое. Сомневаюсь, потрудился бы дядя перейти через дорогу для спасения моей жизни. Однако, по его убеждению, деньги должны оставаться в семье. Так что если вы намекаете, будто у меня имелись причины прикончить старика, ваше предположение совершенно ошибочно – помимо того, что чертовски оскорбительно.

– Думаю, Рассел Йейтс считает ваши обвинения в его адрес не менее оскорбительными.

Ноздри Перлмана раздулись, по моде бледное лицо залилось сердитым багрянцем. Наигранная скука и безразличие исчезли, оставив джентльмена дрожащим от гнева и еще какого-то чувства, очень похожего на страх.

– Я застал Йейтса над телом, когда вошел в дом. Как, черт подери, по-вашему, я мог убить дядю?

– На самом деле, все очень просто. Вы застрелили Эйслера. Визитер постучал. Вы запаниковали, выскочили через черный ход, затем оббежали дом, ворвались в парадную дверь и обвинили Йейтса в содеянном вами же.

– Это самое нелепое предположение, которое мне когда-либо доводилось слышать. Я ничего не знаю об оружии. Никогда не проходил военной подготовки. Я даже не интересуюсь охотой!

– Для того чтобы попасть в человека, стоящего прямо перед тобой, не обязательно быть искусным стрелком.

Дождь припустил снова, барабаня по крыше галереи и прогоняя со двора людей и лошадей. Перлман прищурился в низкое небо.

– С меня хватит. Я не собираюсь здесь мокнуть, выслушивая всю эту чушь. – Коротко кивнув выводчику кобылы, племянник Эйслера повернулся уходить.

– Расскажите мне о голубом бриллианте, – остановил его виконт.

Перлман медленно развернулся обратно. Если раньше его лицо было багровым, теперь оно побелело.

– Прошу прощения?

– О большом, бриллиантовой огранки алмазе, который продавал ваш дядя. Вы ведь знали об этом? Полагаю, драгоценность стоит приличную сумму.

– У дяди не было никакого голубого бриллианта.

– Да нет же, был. По крайней мере находился в распоряжении мистера Эйслера, пока тот устраивал продажу для настоящего владельца. Уж не хотите ли вы сказать, будто камень пропал?

Собеседник стремительно облизнул кончиком языка губы.

– Боюсь, у вас ложные сведения либо вы просто неверно истолковали услышанное.

– Возможно, – ухмыльнулся Девлин. – Ради вашего же блага, надеюсь, так оно и есть. В противном случае могут возникнуть… сложности, не так ли? Я имею в виду, когда хозяин алмаза потребует обратно свое имущество?

Все так же туманно улыбаясь, Себастьян пошел прочь. Перлман остался стоять посреди двора, не обращая внимания на проливной дождь, от которого заляпывались грязью франтоватые бледно-желтые панталоны и раскисали накрахмаленные уголки смехотворно высокого воротника.

ГЛАВА 26

– Любопытная копия, – заметила Абигайль Макбин, осторожно переворачивая ветхие, побуревшие страницы манускрипта.

Приятельницы устроились на первом этаже, в тесной комнатке, выходившей в  промокший сад. Геро предполагала, что помещение задумывалось как утренняя столовая. Но Абигайль совместила столовую с библиотекой, и большую часть стен занимали высокие книжные шкафы, забитые старыми книгами и диковинными предметами. Положив на столе открытый  «Ключ Соломона», хозяйка дома извинилась перед гостьей, что не предлагает никакого угощения, объяснив:

– Я взяла себе за правило никогда не держать поблизости еду или напитки при просмотре ценных древних рукописей.

–  Понимаю, –  отозвалась Геро, наблюдая за подругой. – А эта рукопись ценная?

– С точки зрения науки, да. В денежном отношении – не берусь определять. Судя по стилю начертания, я бы датировала твой экземпляр примерно серединой шестнадцатого века.

– Но это же столетие спустя изобретения печатного пресса. Почему тогда книга написана от руки?

Мисс Макбин перевернула следующую страницу и нахмурилась при виде странной геометрической фигуры.

– «Ключ Соломона» переводили на греческий, латинский, итальянский, французский языки, частично и на английский. Однако, насколько мне известно, его никогда не издавали. Часто даже ранее напечатанные гримуары встречаются в рукописном виде. Бытует поверье, якобы написанным от руки текстам изначально присуща магическая сила, поэтому они считаются более могущественными, чем печатные версии.

– Так это по сути что? Пособие по колдовству?

– Да. Здесь объясняется, как изготовлять талисманы и амулеты, как накладывать магические заклинания, как вызывать ангелов или демонов и все такое прочее.

– Для каких целей?

– Тех, что и всегда: любовь, деньги, власть.

– А как насчет мести?

– И это тоже.

– Все типичные мотивы убийства, – негромко заметила Геро.

– Я не рассматривала вопрос с такой точки зрения, но, полагаю, ты права. – Рука мисс Макбин застыла на страницах. – Где ты взяла эту книгу?

– Ее контрабандой доставили в Англию для одного человека, которого убили в минувшее воскресенье.

– Имеешь в виду Даниэля Эйслера?

– Ты знала его?

Абигайль аккуратно закрыла потертую кожаную обложку и отложила рукопись в сторону.

– Да, знала. Он увлекался оккультизмом. Причем отнюдь не в научном ключе – хотя поначалу старался убедить меня, будто его устремления исключительно исследовательские.

– То есть, он всерьез верил в темную магию?

– Со временем я осознала, что да, действительно верил. Эйслер постоянно обращался ко мне за помощью при переводе некоторых сложных отрывков или чтобы проследить малопонятные ему ссылки.

– Хочешь сказать, ты помогала ему? – Геро не вполне удалось скрыть удивление в своем голосе.

Приятельница разразилась взрывом искреннего хохота.

– Если ты спрашиваешь, помогала ли я старику вызывать демонов и накладывать заклинания разорения и уничтожения, ответ отрицательный. Ритуал, который я недавно проделывала там, – кивнула она в сторону мансарды, – всего лишь мой способ вникнуть в замысел автора текста.

Мисс Макбин помолчала минуту, глядя сквозь окно во двор, где с зонтиками в руках весело шлепали по лужам ее белобрысые племянник и племянница под бдительным присмотром няни. Девочке было лет восемь, мальчик выглядел на три-четыре года младше. Он визжал от восторга, между тем как сестричка выкрикивала что-то, чего Геро не могла разобрать.

Абигайль улыбнулась, затем посерьезнела.

– В определенном смысле я на первых порах действительно помогала Эйслеру – по неосмотрительности. Когда он убеждал меня, будто питает исключительно научный интерес, я, естественно, поверила. А с какой стати было сомневаться? И только со временем начала понимать, что старик абсолютно серьезно проводит магические обряды. Он на самом деле веровал в силу древних ритуалов и заклинаний. И собрал обширнейшую коллекцию манускриптов.

Геро кивнул на лежавший между ними на столе «Ключ Соломона».

– А что ты можешь рассказать именно об этом?

– Ну… этот вообще считается одним из важнейших – если не наиважнейшим из всех гримуаров. Претендует на создание во время правления царя Соломона, хотя в действительности был написан, скорее всего, в эпоху Возрождения – как и большинство подобных  творений.

– А я почему-то всегда связывала колдовство со средневековьем.

Мисс Макбин кивнула.

– В Средние века была широко распространена народная магия. Но к началу  Возрождения укрепилось мнение, будто со времен египтян и римлян магия выродилась. Затем, с падением Константинополя и изгнанием евреев и мавров из Испании, такие страны как Франция, Германия и Англия пережили приток действительно древних магических текстов, которые в Европе были утрачены. В результате в пятнадцатом веке произошел настоящий всплеск в написании новых гримуаров. В тогдашних сочинениях можно обнаружить много иудейской каббалистики, арабской алхимии, фрагменты греко-римских и египетских учений.

Пробежав кончиками пальцев по краю потрепанной древней рукописи, Абигайль задумчиво уставилась на нее.

– Что такое? – спросила Геро, глядя на подругу.

– Я просто подумала… В газетах писали, будто Эйслера застрелили. Это правда?

– Да, а что?

– В таком случае не похоже, чтобы интерес старика к оккультизму имел какое-то отношение к его смерти. В смысле, его же не нашли распластанным на пентаграмме с зажженной на груди «рукой славы»[20].

– Какой рукой?

– Тебе не захочется подробностей, – смешливо прищурились глаза мисс Макбин, но веселье тут же угасло. – Ты и вправду считаешь, будто это, – указала она на старую книгу, – как-то связано с убийством Эйслера?

– Может, и нет. Но не исключено, что в рукописи заключается то, что мы упускаем. Что-то важное, – ответила Геро и почувствовала на себе пристальный взгляд подруги.

–  Как я догадываюсь, смертью Эйслера заинтересовался лорд Девлин?

Виконтесса кивнула.

– Он не верит, что человек, которого арестовали за это преступление, действительно виновен.

– Вот как. – Абигайль перевела взгляд обратно на игравших во дворе детей. На мгновение Геро показалось, что собеседница собирается что-то сказать. Но та промолчала.

– Не подскажешь, где можно найти английскую версию «Ключа Соломона»? – поинтересовалась гостья.

От поднявшейся из-за стола хозяйки дома повеяло ароматом лаванды со странной ноткой мускуса.

– У меня есть несколько экземпляров. С удовольствием дам тебе один на время.

– Благодарю, но я не могу принять такое одолжение.

– Нет, прошу тебя. Ни одна из моих копий не имеет особой ценности. Позволь мне помочь.

– Хорошо, спасибо.

Экземпляр,  одолженный виконтессе,  оказался меньше рукописи на иврите – около восьми дюймов в высоту, – но был написан красивым, плавным почерком и изысканно иллюстрирован в ярких оттенках ультрамарина, киновари и вермильона. Геро пролистала книгу, округляя глаза.

– Ты сказала,  большинство заклинаний касаются богатства, любви, власти или мести. Что, по-твоему, интересовало Эйслера больше всего?

Мисс Макбин на минуту задумалась.

– Похоже, особенно он был помешан на заклинаниях, способных удерживать в подчинении души мертвецов.

– Удерживать души… Господи Боже.

– Не думаю, будто Господь Бог имеет к этому хоть малейшее отношение, – отозвалась Абигайль. Ее полноватое, миловидное лицо приобрело странное напряженное выражение, вьющиеся рыжие волосы пламенели в тусклом свете ненастного дня. – Почитай книгу, и сама поймешь.

За стенами обманчиво заурядного на вид домика Абигайль Макбин с серого неба по-прежнему моросил мелкий дождь. В воздухе висел запах влажной травы и увядающих роз и едкий дым из бесконечных рядов печных труб. Шагая по короткой садовой дорожке к своей ждущей у обочины карете, леди Девлин сосредоточила все внимание на том, чтобы уберечь от дождя два манускрипта, и не заметила темноволосого мужчину в чересчур большом сюртуке и широкополой шляпе, пока тот не возник прямо перед ней.

– Вот и вы. А я тут вас заждался, так-то, – произнес он, широко и бессмысленно ухмыляясь, как человек, который смеется над одному ему понятной шуткой – или который давным-давно утратил рассудок.

Метнувшись взглядом к желтой карете, где под дождем лошадиные спины сделались иссиня-черными, виконтесса увидела, что Джордж, ее лакей, сорвался с места с вытянувшимся от внезапной тревоги лицом. Хотя Геро понимала, что настоящей опасности нет, тем не менее ощутила, что по коже побежали мурашки, а дыхание участилось, как у любого разумного существа при столкновении с признаками безумия.

– Позвольте, – обронила она, пытаясь обойти незнакомца.

Мужчина взметнул костлявые и грязные пальцы, впиваясь в рукав ее платья для выездов.

– Не уходите. У меня послание для капитана.

Вздрогнув от отвращения, Геро дернулась из захвата с такой силой, что обе книги чуть не вылетели у нее из рук.

– Какого капитана?

– Для капитана лорда Девлина. Передайте ему: что мне причитается, то причитается, и капитан обязан по справедливости позаботиться, чтобы я свое получил. Может, он и подзабыл Джада Фоя. Но он должен помнить. О, да, он должен помнить.

– Миледи? – встал рядом с хозяйкой Джордж. – Этот тип досаждает вам?

Фой вскинул ладони. Его улыбка даже не дрогнула, а  взгляд не отрывался от лица Геро.

– Вы передадите ему, правда?

Затем полоумный сунул руки в карманы сюртука и неторопливо зашагал прочь, покачивая локтями и вытянув губы в нестройном свисте, вскоре заглушенном шелестом дождя.

ГЛАВА 27

Вернувшись на Брук-стрит, Девлин застал жену за столом в библиотеке. Виконтесса спокойно чистила отцовский подарок – крохотный кремневый пистолетик с полированной рукояткой орехового дерева и гравированными золотыми накладками.

– Просто поддерживаешь в исправности или застрелила кого-то? – полюбопытствовал Себастьян.

Геро подняла на него глаза. На ее лице не было шутливого выражения – только холодная целеустремленность, неприятно напомнившая о лорде Джарвисе.

– Слышал когда-нибудь о человеке по имени Джад Фой?

Подумав какое-то время, Девлин мотнул головой:

– По-моему, нет. А почему ты спрашиваешь?

– Потому что он поджидал меня, когда я сегодня выходила от Абигайль Макбин – тот самый мужчина, который вчера наблюдал за нашим домом. Сказал, что его зовут Джад Фой, и хотел, чтобы я передала тебе послание.

– Проклятье! Откуда этот тип узнал, где ты?

– Понятия не имею, – покачала головой Геро. – Но он называл тебя капитаном. Сказал: «Передайте капитану: что мне причитается, то причитается».

– Причитается? Что же, по его мнению, ему причитается?

– Он не уточнил. Как бы там ни было, Джад Фой, похоже, считает, будто твоя обязанность – позаботиться, чтобы он получил свое. Ты мог забыть этого человека, но он явно думает, что ты должен помнить.

Себастьян направился к стоявшей на подносе бутылке бургундского, налил себе выпить и остановился с бокалом в руке, витая мыслями где-то далеко.

Джад Фой. Джад Фой? Виконт попытался соотнести имя с промокшим, растрепанным, худым как скелет мужчиной и снова испытал смутное ощущение неуловимого воспоминания, которое исчезло прежде, чем он успел его ухватить.

– Прошлой ночью ты говорил, будто наблюдатель показался тебе знакомым, – заметила жена.

– Да, но я пока не могу определить, кто он. – Девлин медленно потянул вино. – Прошлой ночью я полагал, что этот человек имеет отношение к моему расследованию смерти Даниэля Эйслера. Теперь я не настолько уверен.

– Потому что ему известно о твоей службе в армии?

Себастьян кивнул.

– Хотя, возможно, Джад Фой каким-то образом связан с Мэттом Тайсоном. Когда он заявил: «Я видел, как вы выходили из его дома», я решил, будто речь шла о доме Эйслера. Но Фой мог иметь в виду особняк Хоупов.

С непроницаемым лицом выслушав рассказ мужа о его беседах с Франсийоном и Перлманом, Геро спросила:

– Возможно ли, что Фой имеет какое-то отношение к твоему другу Рису Уилкинсону? Ты ведь за последние дни несколько раз бывал в квартире майора?

– Думаю, такое тоже возможно, хотя я сомневаюсь. – Девлин поставил бокал и потянулся за шляпой и перчатками.

– Куда ты собираешься?

– Попрошу сэра Генри присмотреться к этому Фою. А еще, полагаю, пришло время перемолвиться парой слов с лейтенантом Тайсоном.

– Джад Фой? – насупился сэр Генри Лавджой, задумчиво поджимая губы и покачивая головой. – Имя мне незнакомо. Но могу поручить одному из своих парней разузнать про этого типа. Хотите, чтоб его арестовали?

– Он, собственно, ничего предосудительного пока не сделал, – заметил Себастьян.

Друзья шли вниз по Боу-стрит. Дождь в очередной раз стих, но на узкой улочке, запруженной толпами шумных торговцев и скрипучими повозками с провизией из соседнего рынка Ковент-Гарден, было сумрачно и сыро. В воздухе висел густой дух влажной земли и потных, немытых тел.

– Вчера вечером я удостоился визита мистера Бертрама Ли-Джонса, – сообщил Лавджой.

– Да? – покосился на спутника Девлин.

– В ходе разговора упоминалось ваше имя. Магистрат выдвинул ряд требований. – Сэр Генри потеребил мочку уха, на обычно серьезных чертах заиграл намек на улыбку. – К несчастью, я их все до единого запамятовал.

– Слишком уж он нервный, этот мистер Ли-Джонс.

– Как большинство вест-эндских магистратов – причем не без причины.

– Вот как? И что за причина?

Они свернули на короткий отрезок Рассел-стрит, выводивший на открытую рыночную площадь. Толчея превратилась почти в давку, и Себастьян заметил, что сэр Генри осмотрительно держит руку в кармане, оберегая свой кошелек.

– Скажу коротко, – презрительно фыркнул Лавджой, – парламентское расследование выдачи лицензий пабам в некоторых приходах выявило бы целый ряд нарушений.

– Любопытно.

– Ага. После ухода визитера я решил отправить одного из моих парней на Фаунтин-лейн и навести кое-какие справки. Учитывая быструю поимку мистера Йейтса, я заподозрил, что на Ламбет-стрит могли пренебречь опрашиванием местных жителей.

Себастьян негромко хмыкнул. Не стоило Ли-Джонсу требовать, чтобы Боу-стрит не вмешивалась в дела его участка.

– И?

– Моему констеблю не удалось отыскать никого, кто признался бы, что во время убийства находился поблизости. – Сэр Генри искоса бросил на виконта быстрый взгляд. – А вы, кстати, слышали, что возле жилища Эйслера нынче утром обнаружили двоих мертвых мужчин? Одного закололи в самом доме, второго застрелили в проулке позади особняка.

– Да, слышал.

– Часом, не имеете никаких соображений по этому поводу?

Себастьян не отводил глаз от людной рыночной площади перед ними, где колченогие прилавки были завалены репой, картофелем, капустой и тыквами.

– Убитых опознали?

– Опознали, – кивнул магистрат. – Лежавший в доме оказался Морганом Олдричем, хорошо знакомым местным властям домушником, а тело в проулке принадлежало его младшему брату, Пирсу.

– Как им удалось попасть в особняк?

– Насколько мне известно, расшатали и вытащили решетку на подвальном окне, а затем лезвием с алмазным покрытием вырезали стекло.

– Чересчур хитроумно, как для обычных взломщиков.

– Да, хитроумно. Однако любопытно, что с засовом на двери черного хода тоже кто-то повозился. Вскрыли тонко – настолько тонко, что большинство людей не обратили бы внимания. Однако Кэмпбелл, старый дворецкий Эйслера, заметил.

– Этот заметит, – кивнул виконт.

– Напрашивается подозрение, – продолжал Лавджой, пристально глядя на собеседника, – что какое-то неизвестное лицо, старавшееся скрыть свое незаконное проникновение в дом, пробралось через черный ход, и что именно это неизвестное лицо повинно в смерти братьев Олдричей, которые влезли в особняк через подвал, не заботясь об оставленных за собой следах взлома.

– Любопытная версия. Только велика ли вероятность того, что две разные грабительские шайки одновременно вломились в один и тот же дом и принялись убивать друг дружку?

– Полагаю, все зависит от того, что они искали. У вас, случайно, нет никаких предположений?

Девлин старательно удерживал невозмутимое выражение лица.

– Мистер Эйслер, как всем известно, владел немалым количеством ценных вещей.

– Это так. – Привлеченный представлением, которое давал под соседней аркой кукольник с Панчем и Джуди, Лавджой ненадолго задержался, затем зашагал дальше. – О, чуть не забыл: моему констеблю все же удалось раздобыть кое-какие любопытные сведения. Один из местных жителей – помощник свечника – припомнил, что видел мистера Йейтса возле жилища торговца утром в день убийства. Сам Эйслер стоял на пороге, и между мужчинами кипела, по словам свидетеля, «знатная перебранка».

Себастьян стиснул зубы от всплеска молчаливого гнева. Йейтс весьма категорично заверял, будто у них с торговцем не было никаких стычек.

– Помощник свечника знал Йейтса по имени?

– Нет. Однако описание спорщика не вызывает сомнений. В Лондоне не так много загорелых джентльменов с длинными волосами и золотой пиратской серьгой в ухе.

– И этот подмастерье уверен, что ссора, свидетелем которой он стал, происходила в воскресенье утром?

– Да, уверен. Кажется, он как раз возвращался домой со службы в церкви Святой Троицы.

– Прохожий, случайно, не слышал, что было предметом стычки?

– Нет, однако уловил заключительные реплики их перепалки. Якобы Эйслер сказал Йетсу: «Не вздумайте становиться мне поперек дороги. Я могу уничтожить вас, и вы это знаете».

Девлин прищурился на фасад выходившей на площадь церкви.

– А ответ Йейтса он тоже уловил?

– Боюсь, да. По словам подмастерья, загорелый джентльмен громко расхохотался и сказал: «А я могу располосовать вам горло от уха до уха быстрее, чем шлюха с Хеймаркета залезет в ваш карман. Не забывайте об этом, вы, чертов ублюдок». – Магистрат остановился, устремляя взгляд на церковный погост с нагромождением серых, замшелых надгробий. – Конечно, Эйслера застрелили, а не зарезали. Тем не менее… факт свидетельствует не в пользу мистера Йейтса.

– Да, – отозвался Себастьян, останавливаясь рядом с приятелем. – Не в пользу.

ГЛАВА 28

Придвинув казенный стул к небольшому столу, Рассел Йейтс что-то писал, когда охранник открыл перед Себастьяном окованную железными полосами дубовую дверь. За прошедшие сутки бывшему каперу удалось побриться и переодеться в чистое. Перина и теплые одеяла сделали удобнее жесткие нары; на грубой полке появились кувшин с водой и таз для умывания, а рядом – бутылка хорошего коньяка и хрустальный бокал. Для тех, у кого хватало денег договориться, тюрьма могла стать на удивление благоустроенной.

Но все равно оставалась тюрьмой.

– Мне следует позволить, чтобы вас вздернули, – без предисловий заявил Девлин, как только надзиратель запер за ним тяжелую дверь. – Клянусь Богом, если бы не Кэт, я так бы и поступил.

Йейтс, неуклюже покачнувшись из-за нарушавших равновесие ножных кандалов, поднялся со стула.

– Что, черт подери, это означает?

– Это означает, что если вы не можете быть честным со мной, вы зря тратите и свое время, и мое. А у вас, на мой взгляд, осталось не так много времени, чтобы терять его попусту.

На челюсти заключенного дернулся желвак.

– И в чем же, по-вашему, я солгал?

– Наворотили мне столько вранья, что теперь не знаете, на каком именно я вас поймал? – невесело хохотнул Себастьян. – Я говорю об утре минувшего воскресенья, когда вы посреди Фаунтин-лейн угрожали перерезать горло Эйслеру. Прохожий, ставший свидетелем стычки, несомненно, даст показания на суде. Как считаете, каковы теперь шансы на ваше оправдание?

Йейтс с побледневшим лицом молча уставился на виконта.

– Вы утверждали, будто у вас с торговцем не было разногласий. Из-за чего возникла ссора?

Арестант опустился на стул, с такой силой подперев ладонью щеку, что черты исказились.

– Из-за чего? – требовательно повторил Девлин, когда собеседник промолчал.

Йейтс передвинул руку, прикрывая подбородок и рот:

– Старый хрыч попытался меня облапошить. Он умудрился заполучить определенные сведения. Полагаю, нет необходимости уточнять их характер. Эйслер рассчитывал воспользоваться ими в собственных интересах.

– Почему, разрази вас гром, вы не сообщили этого раньше?

Лицо узника слегка потемнело.

– Думал, если вы узнаете, что у меня был мотив разделаться с ним, то не возьметесь мне помогать. Но я не стрелял в Эйслера. Не отрицаю, я помышлял об этом. И все же я его не убивал.

Сен-Сир вгляделся в напряженные черты собеседника. Тяжеловесная система британского правосудия именовала мужчин вроде Йейтса «содомитами» и наказывала их с особенной суровостью. Сами они обычно называли себя «молли». Эти люди создали в Лондоне собственное подпольное сообщество – тайный, но оживленный мирок пивных и кофеен, прозванных «домами молли», – где могли знакомиться и общаться, развлекаться и танцевать. Тем не менее над ними постоянно довлела угроза позора, тюремного заключения и смертной казни. Мужчины, вращавшиеся в этом подпольном мирке, жили в непрестанном страхе как разоблачения, так и шантажа.

– Где Эйслер раздобыл эти сведения? – поинтересовался Себастьян.

– Мерзавец скупал чужие секреты точно так же, как скупал драгоценные камни, мебель и произведения искусства. Все время выведывал от тех, кто ему задолжал, неприглядные подробности об их знакомых.

– Хотите сказать, торговец промышлял шантажом?

– Не в прямом смысле. Его подход был гораздо тоньше. Однако нет сомнений, Эйслер извлекал из своей осведомленности о чужих грешках немалую выгоду.

– Обмен громкими угрозами посреди улицы не производит впечатления особо тонкого подхода.

– Верно, – тенью улыбки ответил Йейтс. – Но ведь я отказывался плясать под его дудку.

– Вы не испугались?

Подбородок бывшего капера отвердел.

– Меня и прежде пытались шантажировать.

Виконт слышал о схемах вымогательства, с которыми сталкивались мужчины предосудительных склонностей. Два афериста прогуливались по паркам и уединенным аллеям, известным как места, часто посещаемые лондонскими «молли». Затем напарники разделялись, и один из них – как правило, более молодой и привлекательный – подходил к намеченной жертве «условиться». Как только дело доходило до компрометирующих поз, появлялся второй мошенник и угрожал донести властям, если объект шантажа не заплатит. Щедро и неоднократно.

– И что же вы сделали с теми, кто посчитал вас подходящей для вымогательства жертвой? – поинтересовался Себастьян. – Прикончили?

Йейтс лишь молча посмотрел в ответ.

– Дьявольщина! – ругнулся Девлин.

– Хотите сказать, вы на моем месте не поступили бы точно так же?

Взгляды собеседников встретились. Схлестнулись.

– Если бы я убил Эйслера, я бы вам признался, – утвердил Йейтс. – Но я его не убивал.

Себастьян подошел к небольшому зарешеченному окну с видом на Пресс-Ярд. Этот двор назывался так потому, что здесь до недавнего времени арестованных, отрицавших свою вину, в буквальном смысле слова помещали под пресс: на грудь подозреваемого укладывали груз, увеличивая тяжесть до тех пор, пока человек не сознавался.

Или же пока его не раздавливало насмерть, после чего юридические тонкости уже не имели значения.

– Говорят, Даниэль Эйслер готовился продать крупный – очень крупный – голубой бриллиант. Вам об этом что-либо известно?

– Нет.

– А про человека по имени Джад Фой? Слышали о таком?

– Фой? Не думаю, – покачал головой заключенный. – Как он выглядит?

– Тощий. Неухоженный. Напоминает обитателя Бедлама.

На лице бывшего капера промелькнула усмешка:

– Право же, Девлин. Я, признаться, общаюсь с некоторыми типами из низов, но всему есть предел.

– А как насчет отставного лейтенанта Тайсона?

– Имеете в виду Мэтта Тайсона?

– Значит, вы с ним знакомы?

– Встречались несколько раз то тут, то сям. А что?

– Не в курсе, он вел какие-либо дела с Эйслером?

Подумав, Йейтс ответил:

– Должно быть, вел. Помню, как-то я столкнулся с лейтенантом на Фаунтин-лейн, хотя это было уже давненько. Примерно месяц назад.

– Вам известно, зачем он туда ходил?

– Нет. А что? Какое отношение имеет к этому Тайсон?

– Не знаю, – оттолкнулся от окна Себастьян. – Однако намерен узнать.

Лейтенант Мэтт Тайсон как раз собирался войти в боксерский клуб Джентльмена Джексона, когда приблизившийся к нему Девлин произнес:

– Нужно поговорить. Идемте, прогуляемся.

Тайсон остановился и с едва заметной усмешкой, натянувшей загорелую кожу у тонких губ, покачал головой.

– Извините, у меня здесь на четыре назначена встреча.

Тон виконта оставался любезным.

– Можем побеседовать и внутри, если вам так угодно. Не сомневаюсь, остальные завсегдатаи клуба сочтут подробности военно-полевого суда над вами небезынтересными.

В глазах лейтенанта что-то промелькнуло, но почти сразу же спряталось за предусмотрительно опущенными веками.

– Я был оправдан, помните?

– Не мною.

Не глядя на собеседника, Тайсон водрузил шляпу обратно на голову и повернул к Пикадилли. Плотная гряда темных облаков по-прежнему низко висела над промокшим городом. Вода скапывала с карнизов, сбегала по запотевшим оконным стеклам; тротуар поблескивал темной влагой.

– Когда вы продали офицерский патент? – поинтересовался Себастьян,

– Если вам так нужно знать, пару месяцев назад. А какая, к черту, разница?

– Любопытно выбранное время.

– Что вы хотите этим сказать?

– Только то, что после всех неудачных лет Веллингтону, похоже, удалось наконец переломить ситуацию против французов. Мне казалось, теперь открываются большие возможности для человека с вашими… способностями.

Глаза бывшего лейтенанта сузились, но он сказал только:

– Порою просто надоедает убивать.

– Не каждому.

– Вам же надоело, – искоса глянул Тайсон.

С тех пор как Девлин оставил военную службу из-за сложного сплетения обстоятельств, с которыми ему еще предстояло разобраться, прошло уже два года. С другой стороны, Себастьян никогда не принадлежал к тем, кто находит удовольствие в уничтожении себе подобных.

А вот Тайсон принадлежал.

– Какого рода дела связывали вас с Даниэлем Эйслером? – поинтересовался Девлин.

Легкая усмешка спутника стала шире:

– Бог мой, а вы времени зря не теряли.

– Так какие? – повторил вопрос Себастьян.

Тайсон пожал плечами.

– Эйслер покупал камни. У меня было несколько на продажу. Нет, я не резал глотки испанским сеньоритам и не насиловал монахинь, чтобы завладеть ценностями. Я забрал эти побрякушки у мертвого французского полковника после битвы при Бадахосе. А где их раздобыл он, меня не касается, не так ли?

Так уж было заведено, что с трупов вражеских солдат перед захоронением или сожжением снимались ценности, форма и сапоги. Военная добыча с давних пор считалась естественным дополнением к армейскому жалованью. Офицеры обычно не принимали участия в ограблении мертвецов, хотя некоторые все же опускались до этого.

Но грабить мирное население было совершенно иным делом. Веллингтон никогда не поощрял многовековой традиции отдавать захваченный город на трехдневное разграбление мародерствующим, пьяным солдатам – и потому, что это отрицательно сказывалось на дисциплине, и потому, что англичане желали показать себя спасителями, а не завоевателями. Однако Бадахос навсегда лег пятном на честь британской армии, поскольку этот укрепленный испанский пограничный город пережил не один день жестокого насилия, убийств и разбоя после штурма войсками Веллингтона в минувшем марте. Хотя Тайсон и утверждал, будто снял трофеи с тела французского полковника, Себастьян подозревал иное.

– И Эйслер дал хорошую цену за ваши «побрякушки»?

– Разумеется. А иначе зачем мне было иметь с ним дело?

– Кто свел вас с торговцем? Томас Хоуп?

Лейтенант покачал головой.

– Один друг по Испании. И я уже несколько недель не наведывался к старику, так что если вы присматриваете, на кого бы, помимо Йейтса, навесить это убийство, поищите в другом месте.

По опыту Девлина, большинство людей, говоря неправду, были склонны суетиться. Они колебались, повышали голос, их поведение едва заметно менялось. Но находились и те, кто мог твердо смотреть собеседнику в глаза, улыбаться и лгать с небрежным изяществом, проистекающим из полного отсутствия как раскаяния, так и страха перед разоблачением. Мэтт Тайсон относился именно к таким.

– Я мог бы поверить вам, – заметил Себастьян, – не председательствуй я на судившем вас трибунале.

Черты лейтенанта напряглись от вспышки гнева, но тут же тщательно разгладились. Повернув голову, Тайсон проводил взглядом элегантную красную коляску, лихо мчавшую по улице, и через некоторое время сказал:

– Когда я последний раз бывал в доме Эйслера, то кое-что видел. Возможно, вы сочтете это относящимся к делу.

– Вот как? И что же?

– В момент моего прибытия особняк на Фаунтин-лейн покидала молодая, хорошо одетая женщина. Не могу сказать, кто она: ее лицо скрывала густая вуаль, а экипаж, ожидавший на улице, был наемным. Поначалу я предположил, что дама посещала торговца по той же причине, что и я – продавала какую-нибудь безделушку, вероятно, чтобы оплатить карточный долг. Но потом я увидел Эйслера.

– И?

– У старого козла была косо застегнута ширинка. Должно быть, он поимел дамочку прямо в передней, потому что там разило похотью. Уже потом мне рассказывали, что торговец всегда укладывал своих женщин в прихожей – что шлюх, что аристократок.

– Хотите сказать, он регулярно это проделывал?

– А вы не знали? – Лицо собеседника расплылось в самодовольной улыбке, граничащей с издевкой. – Этот ваш Эйслер был мерзким развратником. Ссужал деньги молоденьким красоткам, а когда они не могли оплатить разорительные проценты, предоставлял выбор: либо отдаться ему на облезлой кушетке, либо отдать в качестве неустойки оставленные в залог ценности. То же самое он предлагал и мужчинам, просрочившим платеж, – если у тех были красивые жены.

Когда Себастьян промолчал, Тайсон громко рассмеялся:

– Не верите мне? Спросите его сибаритствующего племянника.

– Имеете в виду Перлмана? Что он может знать об этом?

– Гораздо больше, чем вы думаете. Поговаривают, якобы Перлман добивался расположения дядюшки, в том числе поставляя ему шлюх. – Лейтенант остановился, поскольку колокола городских церквей один за другим начали отбивать над промокшими  улицами время. – А теперь извините. Я ведь упоминал, что встречаюсь кое с кем в четыре часа.

Девлин не удерживал его.

При обычных обстоятельствах Себастьян подверг бы сомнению каждое слово такого скользкого типа, как Тайсон. Однако он помнил сырую, пыльную переднюю Эйслера с массивным старинным камином и пару синих атласных туфелек, выглядывавших из-под потертой кушетки.

ГЛАВА 29

Выявившийся факт, что Эйслер промышлял шантажом и к тому же использовал своих жертв для удовлетворения собственной похоти, открывал множество новых подозреваемых. К сожалению, в основном безликих и безымянных. Если Йейтс и Тайсон говорили правду – а, по мнению Себастьяна, хотя бы в этом они не лгали, – то по Лондону ходило столько мужчин и женщин, таивших веский мотив убить мерзопакостного ростовщика, что было сложно разобраться, с чего начинать.

Девлин сидел в гостиной, задумчиво вертя в руках синюю атласную туфельку, когда в комнату вошла Геро, стягивая на ходу мокрый капор и перчатки.

– Ищу черного кота, – объяснила жена. – Но нигде не могу найти.

– И как зовешь его? «Кис-кис-кис»? Тебе следует дать животному имя.

– Он не мой кот, а твой. – Геро приблизилась к окну, устремляя взгляд на вымытую дождем мостовую. – Одна из служанок упомянула, что видела околачивающегося возле дома мужчину, похожего на Фоя. По ее словам, он пытался подманить к себе кота сардинами.

Себастьян ощутил минутное беспокойство, но сказал только:

– Скорее всего, кот спрятался куда-то от дождя. Вернется. Где еще ему дадут жареную курицу и миску сливок?

Виконтесса сдержанно улыбнулась и кивнула на обувку в руке мужа:

– Что это?

– Одна из пары, которую я обнаружил под кушеткой в передней Даниэля Эйслера, – продемонстрировал туфельку Девлин.

Геро взяла башмачок.

– Обувь явно не знатной леди.

– Нет.

– Говоришь, под кушеткой стояли обе туфли? – подняла глаза жена.

– Обе.

– Как странно. Может, ростовщик подарил своей гостье новые, поэтому старые она попросту бросила?

– Эйслер? Подозреваю, от этого негодяя никто и никогда не получил ничего, кроме разве что побуждения совершить самоубийство.

– В таком случае хозяйка обуви, должно быть, чрезвычайно поспешно покинула особняк. – Виконтесса вернула туфлю мужу. – Словно Золушка.

– Вот только сомневаюсь, чтобы эту Золушку тревожило, не превратится ли ее карета с наступлением полуночи в тыкву.

– Помимо того что идти по улице в одних чулках определенно неудобно, – заметила Геро, – эти туфли – какими бы дешевыми они ни казались – вероятно, были для владелицы немалым вложением средств. Вряд ли хозяйка оставила их по доброй воле.

– Полагаю, женщина могла присутствовать при убийстве Эйслера.

Геро нахмурилась на крошечный, поношенный башмачок.

– И в страхе убежала?

– Это одна из версий.

– Хочешь сказать, Золушка в синих туфельках стреляла в старика?

– Не исключено.

– Так кто же она?

– Понятия не имею. Но знаю, кому это может быть известно.

– О, Господи, только не вы опять! – воскликнул Самуэль Перлман, когда виконт отыскал его в выставочных залах аукционного дома «Кристис» на Пэлл-Мэлл.

Себастьян окинул взглядом висевший в рамке рисунок сепией женской головки, который рассматривал Перлман.

– А я-то думал, вы унаследовали от вашего дяди достаточно подобных творений, чтобы удовлетворить стяжательские аппетиты самого заядлого коллекционера.

– Мне нравится отслеживать новые поступления, – Перлман, подавшись вперед, прищурился на подпись художника. – Как считаете, это действительно Леонардо?

– Это вы мне скажите.

Племянник Эйслера сменил прежний наряд на обтягивающие темно-желтые брюки, жилет в бордово-белую полоску и чудовищно широкий галстук, тщательно повязанный замысловатым узлом под названием «водопад».

– После нашей недавней беседы, – выпрямился щеголь, – я надеялся больше с вами не встречаться.

Девлин блеснул зубами в усмешке.

– Пусть это послужит вам уроком: если не желаете видеть меня еще раз, постарайтесь честнее отвечать на мои вопросы.

– Ну, что теперь? – покорно выдохнул Перлман.

–  До меня дошли любопытные истории о вашем дяде и женщинах.

– Женщинах? – визгливо хохотнул собеседник. – Не смешите. Мой дядя был немощным стариком.

– Не настолько немощным.

Перлман перешел к огромной, написанной маслом картине в массивной раме, которая занимала значительную часть одной из стен, и сосредоточил все внимание на мрачной сцене, развертывающейся на полотне.

– Говорят, вы имели обыкновение снабжать мистера Эйслера барышнями, – обронил Себастьян.

– И кто же, интересно, вам такое сказал? – покосился на Девлина ценитель искусства.

– А это имеет значение?

Когда Перлман промолчал, виконт добавил:

– Похоже, в тот вечер, когда вашего родственника застрелили, у него была женщина. Это вы прислали ее?

– Нет.

– Но вы не отрицаете, что время от времени занимались сводничеством?

Перлман не отводил взгляда от картины.

– Какое вульгарное словцо.

– А вы предпочитаете другое?

– Не буду отпираться, я действительно изредка выполнял определенные дядины… поручения.

– Уточните «изредка».

– Раз в несколько недель… примерно.

– Откуда брались эти женщины?

– Из Хеймаркета. Из Ковент-Гардена. Право же, Девлин, вам не хуже меня известно, где находят девиц подобного сорта.

– Хотите сказать, вы поставляли дяде обычных уличных красоток?

Перлман потер большим и указательным пальцами кончик носа и фыркнул:

– Ему нравились именно такие.

– Поговаривают, мистеру Эйслеру нравились и другие. Молоденькие хорошенькие дамы, которые задолжали ему денег – или мужья которых задолжали ему денег.

– Я об этом ничего не знаю и не могу знать, – высокомерно заявил щеголь.

– Нет?

– Нет. – Племянник ростовщика быстро огляделся по сторонам, но аукционные залы в унылом свете дождливого дня были почти пустынны. – Послушайте: не скрою, мой дядя был охоч до женщин. Весьма. Это выглядело… неприлично. Но, насколько мне известно, он удовлетворял свои потребности со шлюхами. А теперь извините. Вы меня отвлекаете. Это, знаете ли, не способ скоротать досуг. Коллекционирование предметов искусства – дело серьезное.

– Еще минуту. Итак, вы уверяете, якобы никогда не слышали, чтобы ваш дядя принуждал благородных леди делить с ним кушетку в передней?

– Нет, не слышал.

Себастьян ухмыльнулся. В отличие от Тайсона, Самуэль Перлман был никудышным лгуном.

– Тогда скажите мне вот что: кто брал ссуды у вашего дяди?

Перлман с издевкой зацокал языком:

– Такого рода сведения не подлежат разглашению. Я не сказал бы, даже если б знал.

– Хотите убедить меня, будто вам это неизвестно?

– Действительно неизвестно. Старый хрыч наверняка вел учет, но будь я проклят, если могу отыскать его гроссбухи. Очевидно, он припрятал их.

– Это одна из вероятностей, – заметил Девлин.

– А вы предполагаете, есть и другие?

– Не исключено, что записи забрал тот, кто застрелил Эйслера.

Собеседник издал очередной издевательский смешок.

– Моего дядю застрелил Рассел Йейтс. Это ясно каждому лондонцу… кроме вас, видимо.

Виконт перевел взгляд на огромное полотно перед ними: библейский сюжет, объединивший римских солдат, сомлевшую женщину и разъяренного бородатого мужчину с обнаженным мускулистым торсом, скорее всего, Самсона.

– Похоже на Ван Дейка[21].

– Впечатляюще, – изумленно распахнул глаза Перлман.

– Но «похоже» не означает, что это на самом деле Ван Дейк, – повернул к выходу Себастьян.

Он не прошел и пару шагов, когда Перлман остановил его словами:

– Мне все же известно имя одного джентльмена, который был дядиным должником. Бересфорд. Блэр Бересфорд.

Девлин запнулся:

– Мне казалось, вы считаете сведения такого рода сугубо конфиденциальными.

В глазах щеголя блеснуло что-то, подозрительно напоминающее злорадное ликование.

– Уверен, что могу полностью положиться на ваше предельно благоразумное обращение с полученными от меня конфиденциальными сведениями.

– Имеете зуб на Бересфорда?

Но Самуэль Перлман лишь слегка усмехнулся и возвратился к изучению картины.

Потратив некоторое время, Себастьян в итоге нашел Блэра Бересфорда на Бонд-стрит, где тот томился ожиданием под эркерным фасадом одной из самых модных шляпных лавок. Дождь наконец утих, тучи разошлись, открыв бледно-голубые полосы ясного неба. Скрестив руки на груди, уткнувшись подбородком в галстук, молодой ирландец прислонился к элегантной коляске Луизы Хоуп, и его мысли явно блуждали далеко-далеко.

– А, вот вы где, – протянул Сен-Сир, приближаясь.

Бересфорд, вздрогнув, выпрямился. Его округлившиеся глаза подсказали виконту, что за последние несколько часов у юноши, по-видимому, состоялся интересный разговор с его приятелем Мэттом Тайсоном.

– Вообще-то, я как раз собирался пойти посмотреть, готова ли Луиза…

– Не беспокойтесь, – обронил Себастьян, безжалостно увлекая молодого джентльмена по направлению к Оксфорд-стрит. – Я отниму не больше минуты вашего времени. Просто интересно, сможете ли вы кое-что мне объяснить.

Бересфорд встревожено покосился через плечо на модный магазин.

– Постараюсь.

– Отлично. Меня занимает вопрос: зачем человеку, чья двоюродная сестра замужем за одним из богатейших людей Англии, понадобилось брать взаймы у такого кровопийцы, как Даниэль Эйслер?

Девлин наблюдал, как с лица юноши разом сбежала вся краска, оставив его бледным и явно потрясенным.

– Боюсь, не понимаю, о чем речь, – резко остановился ирландец. – А теперь извините, мне действительно надо…

– Бросьте, – перебил Себастьян, поворачиваясь к спутнику. – Можете ответить на мой вопрос сами или я задам его Луизе Хоуп. Что предпочтете?

Бересфорд посмотрел на виконта, затем отвел взгляд, выпятив подбородок, длинно, тяжело выдохнул и тихо сказал:

– Кузина ничего об этом не знает.

– С какой стати Эйслер? Почему не попросить помощи у Хоупа?

Юный ирландец продолжал шагать, не сводя ясных голубых глаз с мокрой мостовой.

– Я просил. Первый раз.

– Продолжайте.

– Это случилось почти сразу после моего приезда в Лондон. Я встретил нескольких знакомых по Оксфорду. Им захотелось попытать счастья в игорном доме возле Портланд-сквер, и я отправился с ними. Ставки были… высокими. Я и глазом не успел моргнуть, как проиграл тысячу фунтов. Тысячу фунтов! – вырвался у Бересфорда почти истерический смешок. – Мой отец в удачные годы зарабатывает не больше тысячи двухсот.

– И вы пошли к Хоупу?

Спутник кивнул:

– Он повел себя в высшей степени благожелательно, учитывая обстоятельства. Прочитал мне лекцию, конечно же, но вполне заслуженную. А вручая деньги, предупредил, что второго раза не будет.

– Неужели вы вернулись в игорный дом?

Губы Бересфорда стиснулись в болезненно тонкую линию.

– Хоуп уверил, якобы ему ничего не нужно возвращать. Но… мне было не по душе просто взять его деньги. Сложность состояла в том, что заполучить такую сумму я мог единственным способом – выиграть ее.

– Сколько вы потеряли во второй раз?

– Пятьсот фунтов. Поначалу мне везло…

– Так всегда.

– Но затем удача от меня отвернулась. Совершенно внезапно и катастрофически. Мне хватило ума остановиться. Однако недостаточно быстро.

– Если бы вам хватало ума, вы бы вовсе не стали туда возвращаться.

– Думаете, я теперь не понимаю? – вспыхнули обидой глаза ирландца. – Я чуть не сунул себе в рот дуло пистолета. Совершенно невозможно было пойти к Хоупу и признаться в проигрыше еще пятисот фунтов.

– И вместо этого вы обратились к ростовщику. Как, черт подери, вы надеялись с ним расплатиться? Собирались заняться грабежом на большой дороге?

В начале улицы зазвучала барабанная дробь, сопровождаемая топотом марширующих ног. Бересфорд покосился на звук и с разлившейся по щекам густой краской стыда ответил:

– Он… Я… Скажем так, я согласился оказывать Эйслеру определенные услуги.

Девлин начинал отчасти понимать, из каких соображений Перлман направил его к молодому джентльмену.

– То есть подрядились регулярно поставлять ему проституток.

Бересфорд округлил глаза и дернул кадыком, с усилием сглатывая.

– Откуда вы знаете?

– Назовем это удачной догадкой. Вы привозили ему девицу в прошлое воскресенье?

– В воскресенье? Нет. Но мне известно, что по крайней мере еще один человек делал для Эйслера то же, что и я.

Себастьян всмотрелся в напряженное привлекательное лицо. Блэр Бересфорд производил впечатление серьезного и в сущности порядочного юноши, хотя опасно неопытного и наивного. По большей части он, скорее всего, говорил правду.

Но только по большей части.

– Где вы провели тот вечер?

– Имеете в виду, когда застрелили Эйслера? Я был в квартире Мэтта Тайсона на Сент-Джеймс-стрит. Пили вино… играли в вист на интерес… и такое прочее.

Уже не в первый раз Девлина удивляла дружба между старшим по возрасту, закаленным в боях лейтенантом и зеленым ирландцем, едва закончившим Оксфорд.

– Как давно вы знаете Тайсона?

– Месяца полтора. Познакомились на музыкальном вечере у одного нашего общего приятеля. – Взгляд Бересфорда метнулся к дверям магазина, где как раз появилась его родственница. Повернув голову, она продолжала с кем-то беседовать. – А вот и Луиза. Я действительно должен…

– Еще один вопрос, – удержал спутника виконт. К ним приближалась колонна солдат, посверкивая на солнце медными пуговицами чистых, новых мундиров. – Что вы можете сообщить о голубом бриллианте, который Эйслер продавал по поручению Хоупа?

Лицо собеседника вытянулось в убедительном недоумении.

– Голубой бриллиант? Мне жаль, – покачал он головой, – но я ничего не знаю об этом. Драгоценные камни коллекционирует Генри Филипп, а я виделся с ним всего несколько раз.

– Возможно, этот бриллиант приобрел лет пять-шесть назад Томас Хоуп. Должно быть, для вашей кузины.

Бересфорд задумался.

– Мне известно, что Хоуп за время ухаживания подарил ей несколько абсурдно дорогих украшений – помню, моя мать язвительно именовала их «взятками». Но не могу точно сказать, что это было. Я никогда их не видел. А Луиза на самом деле предпочитает скромные, изящные ювелирные изделия.

– Блэр? – донесся к ним голос супруги банкира.

Юноша быстро, суетливо поклонился:

– Извините. Прошу вас.

Себастьян позволил ему уйти.

Девлин стоял и смотрел, как ирландец размашисто поспешил обратно вниз по улице, обогнув двух почтенных матрон в тюрбанах, которые чинно шествовали рука об руку по тротуару, и едва не столкнувшись с ливрейным лакеем, нагруженным кучей пакетов. С Сен-Сиром поравнялась колонна солдат. Постукивал походный барабан, сапоги отбивали привычный ритм. Похоже, это были новобранцы, направлявшиеся в порт, откуда корабль увезет их в дальние страны к предстоящим сражениям.

Виконт проводил колонну глазами, всматриваясь в ряды свежевыбритых лиц. Большинство солдат казались трогательно воодушевленными и взволнованными, кое-кто выглядел обеспокоенным. Но у нескольких был устремленный вдаль, сосредоточенный взгляд человека, который видит свою смерть и все же неуклонно марширует к ней.

ГЛАВА 30

По опыту Сен-Сира, мужчины, подобные Блэру Бересфорду, редко совершали убийства. Было в этом юноше что-то печальное и нежное, почти хрупкое, не вязавшееся с тем неистовством и ожесточенностью, которые обычно сопряжены с насилием. Но Себастьян давно уяснил, что большинство людей – какими бы спокойными и мягкими, какими бы сдержанными и уравновешенными они ни были – способны пролить кровь, если перегнуть с ними палку или загнать в безвыходное положение.

Девлин не мог себе представить, чтобы Бересфорд застрелил ростовщика из-за пятисот фунтов, хотя располагал только его собственным уверением, будто долг действительно составлял эту, а не многократно большую сумму. Пошел бы ирландец на преступление из-за пяти тысяч фунтов? А из-за десяти?

Нет, все равно вряд ли. Но что, если Эйслер подзуживал юношу или насмехался над ним? Если угрожал разглашением и самого долга, и услуг, которыми этот долг оплачивался? Способен ли Блэр Бересфорд убить мерзкого, злобного старикана в приступе ярости, порожденной страхом и стыдом?

Себастьян не был уверен, но считал такое вполне возможным.

Возвращаясь к своему экипажу, Девлин снова поймал себя на раздумьях, почему Самуэль Перлман назвал ему именно Бересфорда. Теперь виконту пришло в голову, что враждебность Перлмана могла быть направлена не столько на юного ирландца, сколько на Томаса Хоупа. Ведь если убийца Даниэля Эйслера одновременно похитил дорогостоящий голубой бриллиант, то Перлман как наследник своего дяди окажется обязанным возместить владельцу алмаза понесенные убытки – разумеется, при условии, что означенный владелец сможет доказать пребывание камня в распоряжении торговца.

А Себастьян подозревал, что такой дальновидный человек, как Хоуп, хранит подробные письменные свидетельства любой подобной сделки.

Однако если причиной гибели Эйслера  послужил бриллиант, злоумышленник должен был откуда-то узнать о том, что драгоценность у старика. Сколько людей располагало этими сведениями? Франсийон, ясное дело, и Хоуп – если алмаз действительно его. Самуэль Перлман? Скорее всего. Блэр Бересфорд? Возможно. Мэтт Тайсон? Опять же возможно, через Бересфорда.

Но как об этом прослышал Жак Колло? И кому еще это могло стать известно?

Поначалу Себастьян направил коляску в сторону дома, но затем передумал и повернул лошадей на Стрэнд, к скромному заведению Джона Франсийона.

Ставни на окнах ювелирного магазинчика уже были закрыты, когда виконт толкнул входную дверь, наполнив помещение звоном медного колокольчика.

Хозяин стоял за прилавком спиной к двери и, наклонившись, задвигал неглубокий лоток в высокий деревянный шкаф.

– Извините, мы уже не работаем, – произнес он, даже не поднимая головы. – Если пожелаете, можете зайти утром. Открываемся в десять.

– У меня возникла необходимость задать вам еще несколько вопросов, – заговорил Девлин.

Франсийон резко обернулся. Единственная горевшая в магазине масляная лампа отбросила его гибкую тень на прилавок и на ряды иллюстраций и рамок на дальней стене.

– Но я уже все вам рассказал!

– Вопросы вовсе не об алмазе Эйслера. – Опершись предплечьями на полированную столешницу, Себастьян подался вперед: – Я хочу услышать о краже сокровищ французской короны.

Повернувшись, ювелир аккуратно запер дверь стоявшего за ним шкафа.

– Почему вы думаете, будто я могу поведать вам больше, чем уже сообщил?

– Потому что драгоценности – ваш хлеб, а та кража была, пожалуй, крупнейшим хищением драгоценностей в истории. Потому что вы – выходец из Франции и наверняка внимательно следите за событиями, которые в ней разворачиваются. А еще потому, что я не считаю вас человеком, способным позволить, чтобы за убийство повесили невинного.

Француз пригладил ладонями волосы, будто желая удостовериться в опрятности прически, хотя ни одна прядка не выбилась со своего места, затем присел на высокий табурет, положив сплетенные пальцы на бедро и устремляя взгляд куда-то вдаль.

– Ну хорошо. Дай Бог памяти… Вам известно, что революционное правительство конфисковало королевские сокровища у Людовика XVI после того, как он вместе с семьей попытался летом 1791 года бежать из страны?

– Известно.

– Чтобы вы получили представление о количестве изъятого, составленная при этом опись ювелирных изделий заняла около пятидесяти страниц.

– Так много?

Ювелир кивнул.

– Бурбоны владели, наверное, крупнейшей коллекцией драгоценностей в Европе. Ее общая стоимость оценивалась более чем в двадцать четыре миллиона ливров. Один только «Голубой француз» по примерным подсчетам тянул на три миллиона.

– И что же сделало с этой коллекцией революционное правительство?

– Сокровища короны были провозглашены народной собственностью и помещены под охрану в отель дю Гард-Мёбль[22] на площади Людовика XV – которую вскоре переименовали в площадь Революции. – Франсийон умолк, его лицо передернулось. Площадь Революции зловеще прославилась установленной там гильотиной.

– Продолжайте, – попросил Себастьян.

– Затем драгоценности предоставили для всеобщего обозрения по тем соображениям, что раз народ стал хозяином сокровищ, то должен иметь возможность их видеть. Таким образом, каждый понедельник здание открывалось для публики. Выставка драгоценностей работала вплоть до августа 1792 года, когда было принято решение закрыть ее в связи с возрастающими волнениями в Париже.

– Но сокровища по-прежнему хранились в Гард-Мёбль?

– О, да. В запертых шкафах, в комнате, расположенной как раз над входом на первом этаже. Главный хранитель, отвечавший за них, постоянно жаловался, что нужно больше охранников, однако… – пожал плечами Франсийон. – Шел сентябрь 1792 года; целая нация летела в тартарары.

– Получается, на момент кражи выставка была закрыта?

– Да. Но прежде, чем посещения прекратились, некий Поль Миетт каждый понедельник в течение пары месяцев наведывался в Гард-Мёбль, изучая распорядок дня охранников и различные подходы к сокровищнице. Кое-какие детали свидетельствовали, что злоумышленник умудрился разузнать о привычках караульных из первых рук, но это никогда не было доказано.

– Так что же произошло?

Ювелир подергал себя за мочку уха.

– В ночь на 11 сентября Миетт и с полдюжины его сообщников просто-напросто подставили лестницу к фасадной стене здания, вырезали отверстие в окне верхнего этажа и забрались внутрь. Добра было так много, что воры не смогли унести все за один раз. Но когда они поняли, что кража прошла незамеченной, то через ночь вернулись, а потом и еще через ночь. В свою четвертую вылазку грабители до того обнаглели, что превратили кражу в пьяную гулянку со шлюхами, едой и вином. Все добытое, от инкрустированных камнями мечей до драгоценных статуэток, просто выбрасывалось в окно ожидавшим на улице подельщикам.

– Вы шутите, – не поверил Себастьян.

– Если бы, – вздохнул Франсийон. – Наконец какой-то офицер Национальной гвардии заметил шайку и поднял тревогу. Но ему потребовалось немало времени, чтобы убедить стражников вскрыть двери сокровищницы, которые, естественно, оставались по-прежнему опечатанными – и воры успели улизнуть.

– Хотите сказать, никого из них не поймали?

– Одного или двух, которые были слишком пьяны или слишком глупы, схватили на месте преступления, еще нескольких арестовали позже. Но из истинных зачинщиков так никого и не задержали. В конечном итоге пару грабителей казнили, остальных приговорили к непродолжительным тюремным срокам и вскоре амнистировали.

– Звучит довольно подозрительно.

Француз прочистил горло.

– Да, не правда ли? Общественность, естественно, была возмущена пропажей сокровищ нации. Одни пытались возложить вину на Марию-Антуанетту – смехотворно, учитывая, что королева в то время сама находилась под стражей. Другие считали, что это контрреволюционный заговор с целью уничтожить революцию, похитив богатства Франции. Но были и те, кто подозревал, что ответственность за случившееся несут силы внутри самого революционного правительства. Видите ли, министр внутренних дел еще в августе предложил распродать королевские драгоценности, а вырученные средства использовать для обеспечения революционных бумажных денег и покрытия других расходов, в частности, надвигавшейся войны с Австрией и Пруссией. Но предложение вызвало такой протест, что от замысла отказались.

– По крайней мере на публику, – заметил Девлин.

– Совершенно верно, – с серьезным выражением лица встретил его взгляд ювелир, затем отвел глаза. – Любопытный момент: Поль Миетт, которому приписывают авторство преступного замысла, незадолго до кражи сидел в тюрьме Ла-Форс вместе с десятком своих собратьев по ремеслу. Высказывалось предположение, будто их освобождение устроили люди из правительства.

– Говорите, этого Миетта так и не поймали?

– Нет. Он попросту исчез. Некоторые драгоценности помельче всплывали в Париже в течение дней и недель после кражи. Но крупные камни – «Голубого француза», «Базу» и множество других – больше никто не видел.

– Знаете имена кого-нибудь из сообщников Миетта?

Франсийон нахмурился, припоминая.

– Дайте подумать… Самые известные из них, вероятно, Каде Гийо, а еще тип по имени Десланж. Ну и Колло, конечно.

– Колло? – вскинулся Себастьян. – Имеете в виду Жака Колло?

– А вы слышали о нем? – изумленно взглянул собеседник.

– Слышал. Он утверждает, что происходит из династии парижских гранильщиков.

Откинув голову, ювелир расхохотался.

– Полагаю, Колло имеет полное право утверждать, что происходит из семейства, питающего неизбывный интерес к драгоценностям. Только боюсь, их таланты не имеют никакого отношения к искусству огранки.

– То есть?

– Колло – воры, – заявил Франсийон с отвердевшими чертами худощавого лица. – И в течение полутора веков, если не больше, промышляли воровством.

Девлин в своей гардеробной втирал в щеки золу, когда на пороге за его спиной появилась Геро. На руках виконтессы царственно восседал черный кот.

– Ну, и где он был? – покосившись на жену, улыбнулся Себастьян.

– Умудрился каким-то образом очутиться запертым на конюшне, в седельной кладовой.

– Кто-нибудь должен рассказать ему про любопытство, сгубившее кошку.

Высокомерно взмахнув длинным пушистым хвостом, кот спрыгнул с рук и убежал прочь.

– Я рассказывала, но он не проникся, – ответила Геро, переводя взгляд на поношенные мужнины штаны, кожаный жилет, затрапезный сюртук и не первой свежести рубашку, выбранные в лавках старьевщиков на Розмари-лейн. Виконт также обвязал вокруг торса накладку, которая действенно изменяла как его фигуру, так и поступь. – Правильно ли я догадываюсь, что ты не намерен провести сегодняшний вечер в своем клубе?

Не отводя глаз от зеркала, Себастьян наклонился к нему, добавляя немного золы, смешанной с кухонным жиром, в темные волосы на висках.

– У меня только что состоялась интересная беседа с тем ювелиром, Франсийоном.

– Вот как?

– По его словам, весьма вероятно, что похищение сокровищ французской короны в действительности было подстроено революционным правительством.

Оттолкнувшись от дверной рамы, виконтесса прошлась по гардеробной, потрогав сначала коробку с шейными платками, затем один из потасканных сюртуков, выложенных Калхоуном на выбор хозяину.

– Почему ты так уверен, будто этот голубой бриллиант вообще имеет отношение к смерти Эйслера?

– Пока что я в этом не уверен. Мне также рассказывали правдоподобные истории о безжалостных порядках Эйслера при взимании ссуд и о некоторой необычности плотских утех старика, которые вполне могли привести к его убийству.

Геро взглянула на мужа:

– Поясни, в чем состояла «необычность».

– Он принуждал молодых красивых женщин ложиться с ним в постель, когда те – или их мужья – просрочивали процентные платежи.

По лицу Геро пробежала волна отвращения.

– Я бы сказала, это переходит рамки необычности вплоть до жуткой мерзости. Чем больше узнаю об Эйслере, тем больше мне кажется, что его убийца заслуживает не кары, а награды.

Себастьян вытер руки полотенцем.

– Я бы согласился, если бы не одна мелкая деталь.

– Какая?

– Тот, кто убил Эйслера, намерен позволить повесить вместо себя невинного человека.

– Твоя правда. – Геро какой-то момент поколебалась, затем спросила: – Итак, почему тебя продолжают интересовать драгоценности французской короны?

– В силу каких-то причин, чем глубже я вникаю в дело Эйслера, тем чаще всплывает «Голубой француз». Он явно вписывается в происходящие события, я только не могу понять, куда и как.

– Поэтому приоделся разорившимся толстяком-трактирщиком?

Достав потертую черную шляпу, Девлин низко нахлобучил ее на лоб.

– Я решил, что следует еще раз поговорить с моим приятелем Жаком Колло. Начистоту.

– И что ты ожидаешь от него услышать? – улыбнулась Геро.

– Главным образом, что происходило с «Голубым французом» в промежуток времени между его исчезновением из Гард-Мёбль и появлением у Даниэля Эйслера незадолго до гибели старика. – Поставив ногу на край скамьи, Себастьян поправил спрятанный в сапоге кинжал, затем выпрямился и сунул в карман своего потрепанного пальто небольшой двуствольный пистолет. – И возможно – а вдруг? – где этот чертов бриллиант сейчас.

ГЛАВА 31

Ко времени, когда Девлин добрался до прихода Святого Джайлза, стало совершенно темно. Серп луны и несколько тусклых звезд, показавшиеся ранее в вечернем сумраке, скрылись за пеленой дыма и рассеявшихся по небу облаков. Запахи кухонных очагов и оставшаяся от дневного дождя пронизывающая сырость витали в воздухе поверх вездесущих зловонных испарений. Пока виконт рассчитывался с извозчиком, из тени соседней подворотни вынырнула растрепанная женщина в безвкусном, чересчур декольтированном алом платье и зазывно улыбнулась:

– Желаете развлечься, господин хороший?

Себастьян покачал головой и отправился прокладывать себе путь сквозь шумные, подвыпившие толпы торговцев и поденщиков, воров и карманников, проституток и нищих, рыская пристальным взглядом в море грубых, чумазых лиц.

Лондонский Ист-Энд кишел мужчинами, подобными Колло: выросшими в нужде и отчаянии, необразованными, обозленными и давно отбросившими нравственные основы, которые обычно сдерживали тех, кто смотрел на лондонское дно с неприятием. Большинство обитателей Ист-Энда были англичанами или ирландцами, но попадалось также немало французов, датчан, испанцев, даже выходцев из Африки. Перебиваясь кое-как со дня на день, питаясь в основном картофелем и хлебом, теснясь по пять-десять человек в одной комнатке, эти люди по-своему мстили системе, рассматривавшей их как необратимо «преступные элементы», которых нельзя перевоспитать и можно лишь удерживать от повсеместного распространения. Тех, кто не умирал в детстве или не погибал насильственной смертью, обычно ожидала либо петля, либо высылка в ужасную новую исправительную колонию Ботани-Бей, заменившую прежние адские бездны Джорджии и Ямайки.

С каждым сделанным шагом Сен-Сир все сильнее погружался в образ, которым часто пользовался во время службы в разведке в горах Иберии. Давным-давно именно Кэт Болейн впервые объяснила Себастьяну, что действенная маскировка – это больше, нежели выпачканное грязью лицо и надетые обноски. Для успешного обмана необходимо определить и сымитировать присущие каждому из людей отличия в движениях и выправке, в повадках и отношении к окружающим. Прямая осанка и непринужденно-уверенные манеры графского сына исчезли. Вместо этого Девлин переходил от одного трактира к другому, сгорбившись, втянув голову в плечи и бросая вороватые взгляды человека, который никогда не отдавал приказаний, которому приходится зубами и когтями пробивать себе путь в жизни, который зачастую не знает, где в следующий раз добудет еду, и понимает, что в любой момент на него может опуститься карающая длань закона.

Наконец в питейном заведении неподалеку от Грейт-Эрл-стрит Себастьян увидел объект своих поисков, совещавшийся за обшарпанным столом с какими-то тремя типами. Заказав пинту эля буфетчице, с виду никак не старше четырнадцати лет, Девлин встал спиной к прилавку, согнув ногу в колене и упершись подошвой сапога в грубые доски обшивки. Тяжелый воздух разил пролитым пивом, табаком и немытыми мужскими телами. Прищурив глаза от дыма, виконт наблюдал, как Колло кивнул собутыльникам, поднялся и направился в его сторону.

Себастьян замер.

Но француз проскользнул мимо него к двери, не выказав ни малейшего проблеска узнавания или подозрения. Его приятели остались за столом.

Поставив кружку, Девлин вышел за Колло в темную прохладу ночи.

Он последовал за французом по извилистой аллее, которую освещали только редкие факелы, вставленные в ржавые скобы высоко на потрескавшихся стенах, да тусклые отблески из толстых, грязных оконных стекол нечасто попадавшихся кофеен или забегаловок. Убыстрив шаги, Себастьян догнал Колло, когда тот проходил мимо узкого закоулка между закладной лавкой и свечной мастерской.

Словно почуяв за спиной опасность, Колло полуобернулся, и в этот самый миг Девлин налетел на него. Сила толчка бросила обоих мужчин глубоко в зловонную темноту закоулка.

– Mon Dieu![23] – завопил француз.

Приперев Колло лицом к грубо сложенной кирпичной стене, Себастьян захватил его правое запястье и выкрутил руку за спину, действенно удерживая противника на месте.

– Bête! Batard![24] – ругнулся тот, стараясь вырваться. Его лицо перекосилось, шляпа съехала набекрень, а видимый Девлину глаз до того выкатился, что можно было различить белый ободок вокруг темного, расширенного зрачка. – Только тронь мой кошелек, шлюхино отродье, и я …

– Закройте рот и слушайте меня очень внимательно, – прошипел виконт, сбрасывая притворную личину.

Колло застыл.

– Вы?!

– Да, я, – растянул губы в улыбке Себастьян.

– Что такое? Чего вам надо?

– Два правила, – спокойно произнес Девлин. – Правило номер один: даже не помышляйте соврать мне снова. Ложь имеет тенденцию меня раздражать, а я сейчас и без того не в лучшем расположении духа.

– Но я не…

– Правило номер два, – крутанул виконт руку противника так, что тот скривился. – Не тратьте зря мое время. Невинно засаженного в Ньюгейт могут повесить за преступление, которого он не совершал. Отнимая у меня время попусту, вы помогаете убить этого человека.

– Вы так уверены, monsieur, что тот тип и вправду невиновен? Возможно, вам…

– Забываете правило номер два, – ровным тоном напомнил Себастьян.

Француз притих.

– Сегодня я узнал любопытный факт, – вел дальше виконт. – Оказывается, вы далеко не из семейства парижских гранильщиков, а из потомственного рода парижских воров.

– Ювелирно огранять, ювелирно воровать – велика ли разница? – нервно хмыкнул Колло.

Себастьяна шутка не рассмешила.

– Расскажите мне о хищении сокровищ французской короны из Гард-Мёбль.

– Но я никогда…

Девлин ужесточил хватку.

– А сейчас вы забываете и правило номер один, и правило номер два. По вашим же словам, вы в 1792 году в Амстердаме продавали Эйслеру бриллианты. Я желаю знать, был ли среди них «Голубой француз».

Колло насмешливо фыркнул.

– Думаете, нам бы позволили оставить себе вещь настолько ценную, как подвеска ордена Золотого Руна?

– Кто «позволил бы»?

– Дантон[25]. – Француз выплюнул это имя, будто кусок подгнившей баранины.

Сообщение застало Себастьяна врасплох. Жорж Дантон, крупный, уродливый внешне человек-гора, первоначально бежал от революции, чтобы затем вернуться и прославиться как один из основателей революционного трибунала и творцов царства террора.

– Дантон? Не министр внутренних дел Роланд?

– Они оба участвовали в деле – и Дантон, и Роланд.

– Но ведь Дантон впоследствии отправил Роланда на гильотину.

– Так то впоследствии. А в сентябре девяносто второго они были заодно. Дантон и Робеспьер тоже одно время были не разлей вода, помните? Только разве это спасло головушку Жоржа, когда Робеспьер решил его сковырнуть?

Виконт развернул противника к себе лицом. В мерцающем свете, отбрасываемом дальним фонарем, вор казался бледным. Физиономия вытянулась, а глаз косил даже больше обычного.

– Почему я должен вам верить? – поинтересовался Себастьян.

Отвернувшись, Колло сплюнул.

– А какое мне дело, верите вы или нет? Говорю же, Дантон и Роланд хотели продать сокровища короны, потому что правительству нужны были деньги. Только другие на это не приставали. Вот Дантон и устроил «похищение».

– А «Голубой француз»? Что случилось с ним?

Отдаленный взрыв хохота на миг привлек внимание Колло к переулку в конце аллеи, затем француз перевел взгляд обратно на Девлина и ухмыльнулся:

– Вы что же, ничего не знаете? В то время в Вальми, всего в ста милях от Парижа, стояли объединенные войска Австрии и Пруссии, превосходившие французскую армию чуть ли не вдвое. Если бы тогда – в середине сентября – они двинулись на Париж, город бы пал. Революции пришел бы конец. Крышка. Дантон этого боялся. Он понимал, что его жизнь ломаного гроша не будет стоить, когда Людовик вернется на трон.

– На что вы намекаете? По-вашему, Дантон использовал королевские драгоценности для подкупа армий пруссаков и австрияков, чтобы те не атаковали Париж?

Колло резко, звеняще хохотнул:

– Не армий, а их командира.

Виконт изумленно вытаращил глаза, поскольку это утверждение открывало совершенно новый угол зрения на убийство Эйслера. Отступив на шаг, Себастьян так внезапно отпустил француза, что тот чуть не упал.

Ведь командующим прусско-австрийскими силами в битве при Вальми был ни кто иной, как Карл Вильгельм Фердинанд, герцог Брауншвейгский, муж английской принцессы Августы, сестры Георга III, и отец принцессы Каролины…

Нелюбимой супруги Георга, принца-регента.

ГЛАВА 32

Неожиданно очутившись на свободе, Колло спотыкающейся рысью припустил по аллее, неуклюже прижимая ладони к бокам. Полы его поношенного пальто развевались на сыром ветру.

Себастьян не стал удерживать француза.

Ему припомнились очертания кареты в ночи, перепуганный юный взломщик, бежавший к тем, кого он полагал своими союзниками, смертоносная вспышка пламени из темного дула винтовки. Кто мог так жестоко обойтись с парнишкой?

Ответ был очевиден: люди без зазрения совести и неразборчивые в средствах.

Те, кто не считается с потерей собственных агентов.

Те, у кого на карту поставлено куда больше, чем какой-то бриллиант, пусть даже редкий и крупный.

Все еще прокручивая в голове откровения Колло, Девлин вынырнул из аллеи в шумную суматоху большой улицы. Кто-то пиликал на скрипке, с полдюжины ирландцев танцевали джигу под одобрительные возгласы и смех одетых в лохмотья женщин. За ними, на противоположной стороне улицы стоял худощавый человек с изрытым оспинами лицом и в шляпе с узкими полями. Прислонившись плечом к кирпичной стене и засунув руки в карманы, он делал вид, что разглядывает улыбавшуюся ему бойкую рыжеволосую девицу. Однако когда Себастьян свернул к югу, в сторону Ковент-Гарден, мужчина поправил шляпу и, оттолкнувшись от стены, двинулся за ним.

Направляясь вверх по людной улице, Девлин сознавал присутствие соглядатая за своей спиной. Тот держался поодаль, стараясь не слишком приближаться. Но когда виконт остановился, чтобы взглянуть в запотевшее окно кофейни, следовавшая за ним тень остановилась тоже. Темноволосый незнакомец с узким, резко очерченным лицом, маленьким носом и острым подбородком был одет как поденщик или подмастерье…

Или как человек куда более сомнительного ремесла.

Тихонько посвистывая, Себастьян продолжил свой путь.

Преследователь не отставал.

По мере их приближения к улице Лонг-Акр толчея на улицах рассеивалась, округа становилась более приличной. Прибавив шагу, виконт свернул направо на Лонг-Акр и юркнул в темный дверной проем пуговичной лавки. Рябой вышел из-за угла, ступил три-четыре шага, прежде чем понял, что его цель внезапно исчезла, и резко остановился.

Выступив из дверного проема на свет уличного фонаря, Себастьян спросил:

– Кто вы и какого дьявола идете за мной?

Незнакомец стремительно обернулся. Вместо того чтобы притвориться непонимающим или испуганным, он выхватил из-под пальто грозного вида нож, ринулся вперед и полоснул по животу Себастьяна с такой силой, что распотрошил бы его, вонзись сталь в плоть. А так лезвие пропороло подушку, которую виконт обычно использовал в качестве накладки на торс. Белые перья пыхнули в стороны, осыпаясь трепещущим потоком на мокрую мостовую.

– Qu’est ce que c’est?[26] – на какой-то миг в замешательстве уставился на Девлина нападавший.

– Ах ты ж, сволочь, – выругался Себастьян, лягая противника по запястью.

Нож, завертевшись, отлетел в темноту. Следом Девлин нанес короткий прямой удар, который пришелся по скуле неизвестного и развернул его в сторону. Вторым ударом виконт смазал рябого по уху, сбив шляпу.

С разъяренным ревом тот нагнул голову и бросился на Себастьяна, размахивая кулаками. Но пух под ногами оказался склизким, подошвы нападавшего поскользнулись, и он потерял равновесие. Девлин отвесил еще один тумак ему в висок. Противник бросился наутек.

Соскочив с тротуара, он едва не угодил под коляску извозчика, запряженную норовистой гнедой кобылкой. Лошадь попятилась, испуганно заржав, а рябой бросился бежать по узкому переулку, ведшему к церкви Святого Павла и рынку Ковент-Гарден.

Девлин ринулся за ним.

Они выскочили из переулка на широкую рыночную площадь, лотки на которой уже были закрыты ставнями. Днем перед церковью Святого Павла размещался крупнейший столичный овощной рынок. Ночью это место переходило во владение лондонского полусвета. Накрашенные женщины в декольтированных платьях свистели и улюлюкали, пока мужчины пересекали площадь, неуклюже поскальзываясь на подгнивших капустных листьях и раздавленных фруктах.

Злоумышленник был худощавым, ловким и удивительно быстроногим. Вскоре Девлин обнаружил, что не только не догоняет его, но с трудом поспевает следом. Они промчали между рядами закрытых лотков, перепрыгнули груды мусора и обогнули оборванных сонных мальчишек, которые с недовольными криками выползли из-под темных прилавков. По противоположной стороне площади ехало старомодное ландо с парой разномастных лошадей в упряжке и седобородым кучером, облаченным в потертую ливрею. Единственная пассажирка экипажа – увенчанная тюрбаном вдова была либо слишком бедна, либо слишком скупа, чтобы нанять лакея для выездов. В прыжке с разбегу противник Себастьяна ухватился за скобу на задней стенке кареты и вскарабкался на запятки.

– Черт подери, – раздраженно выдохнул виконт, между тем как ландо покатило вверх по улице, унося своего непрошеного пассажира. Рябой, по-прежнему держась одной рукой за скобу, вскинул другую в насмешливом салюте.

Себастьян пробежал за каретой еще два квартала. Затем экипаж свернул на Стрэнд и, набирая скорость, направился на запад.

Девлин сдался.

Он согнулся, опираясь ладонями о бедра и судорожно втягивая воздух в пылающие легкие. Несколько последних перышек летало вокруг, словно мягкие хлопья первого снега.

– И кто же это был? – поинтересовалась Геро, останавливаясь на пороге мужниной гардеробной. В доме стояла тишина, комнату освещал только один подсвечник на туалетном столике.

– Не знаю. Но он француз. – Стащив испорченную рубашку через голову, Девлин развязал тесемки, удерживавшие то, что осталось от накладки на талии, и нахмурился при виде открывшейся под тканью плоти. Кончик ножа неизвестного пропорол так глубоко, что оставил длинный, болезненный след на нижней части живота.

– Ты приобретаешь впечатляющую коллекцию порезов на торсе, – заметила жена, отталкиваясь от косяка. – Теперь требуется всего лишь располосовать твой правый бок, и симметрия станет полной.

– Ха, – проворчал Себастьян, бросая в супругу разодранную накладку.

Геро, смеясь, увернулась, затем открыла фляжку со спиртом и обильно полила им сложенную чистую тряпицу.

– Кто бы ни был этот злоумышленник, он, очевидно, шпионил больше за Жаком Колло, нежели за тобой. Иначе бы знал, что твое выдающееся брюхо начинало свою жизнь пуховой подушкой.

– Скорее всего, ты права. В таком случае возникает вопрос: кто выслеживает Колло? И по какой причине?

Приблизившись, Геро прижала смоченную спиртом ткань к порезу. Себастьян с громким присвистом втянул в себя воздух.

– Жжет, да? – ласково поинтересовалась жена.

– Не знай я тебя, мог бы заподозрить, что мои страдания доставляют тебе некое изуверское удовольствие.

Виконтесса хмыкнула, склоняя голову и сосредоточиваясь на своей задаче.

– Повтори мне еще раз, что сообщил Колло о той краже.

Себастьян повторил, наблюдая, как мерцающий свет стоящих рядом свечей танцует на лице жены, как она прикусывает нижнюю губу, обрабатывая рану.

– Почему у меня отчетливое ощущение, будто ничего из рассказанного мною не является для тебя новостью?

Геро отложила тряпицу и тщательно закупорила фляжку.

– Что ты знаешь об отце принцессы Каролины, герцоге Брауншвейгском?

– Боюсь, немного.

– Герцог был удивительно образованным и неординарным человеком – настоящим учеником эпохи Просвещения. Его резиденцию в Вольфенбюттеле называли «Северным Версалем». Это было пристанище поэтов, художников и литераторов, дворец с уникальной коллекцией книг, картин и изысканной мебели.

– Похоже, Даниэлю Эйслеру там понравилось бы, – заметил Себастьян.

– Наполеону точно понравилось.

– Он разграбил замок Брауншвейга?

– Полагаю, «отнял» более верное определение. – Геро присела на краешек скамейки, между тем как Себастьян налил в таз для умывания теплую воду. – Наполеон таил злобу на герцога. Видишь ли, помимо того, что Карл Вильгельм был шурином короля Англии, тестем принца Уэльского и покровителем художников и ученых, он также считался одним из лучших полководцев Европы. Когда американские колонисты подняли против нас мятеж, добрый король Георг даже просил Брауншвейга возглавить британские войска. Тот отказался.

– По какой-то конкретной причине? – глянул на жену Девлин.

– Некоторые утверждают, будто герцог желал Георгу поражения, поскольку симпатизировал делу американцев.

– А это так?

– Подозреваю, что да. В 1792 году уже французское революционное правительство обратилось к полководцу с просьбой взять на себя командование их армией. Он также отказался, однако выразил поддержку проводимым реформам.

Себастьян потер лицо и волосы, смывая золу и жир.

– Тогда почему он согласился руководить объединенными силами Австрии и Пруссии?

– Не знаю. Вероятно, ему просто не оставили выбора. Но недоверие Брауншвейга к австрийцам было общеизвестно, как и его мнение, что император Австрии – кстати, тоже родственник герцога – круглый дурак.

Девлин потянулся за полотенцем.

– По словам Колло, во время похищения королевских драгоценностей войска Брауншвейга стояли всего в ста милях от Парижа.

– Совершенно верно, в Вальми, – кивнула Геро. – Известно, что революционное правительство пыталось договориться с герцогом – убедить его отступить. Переговоры действительно имели место.

– И?

– Предположительно, они ни к чему не привели.

– И все же герцог не пошел на Париж, – нахмурился Девлин.

– Не пошел. И каждый день его проволочки давал французам возможность подтянуть новые силы. Ты знал, что Иоганн Вольфганг фон Гете был с прусской армией в Вальми?

– Нет, не знал.

– Его рассказ о тех событиях весьма интересен. Гете был убежден, что затевается какое-то предательство. И утверждал, будто никаких вразумительных причин откладывать наступление не было.

– Но ведь в конечном итоге сражение состоялось.

– В конечном итоге состоялось. Хотя по большей части свелось к незначительной перестрелке. После чего Брауншвейг просто-напросто… отступил. На следующий день Национальный конвент упразднил монархию и объявил Францию республикой. Не прошло и четырех месяцев, как Людовик XVI был обезглавлен.

– Хочешь сказать, Колло прав – герцога подкупили?

– Если верить молве, его ценой стали пять миллионов ливров.

– И часть этого платежа имела вид «Голубого француза»?

– Таковы слухи.

– Правдивы ли они? – покосился на жену Себастьян

– Мне этого не говорили.

Ее слова, по сути, не давали ответа на его вопрос.

Глаза супругов встретились. И Себастьян снова испытал тревожное ощущение, что независимо от того, насколько они с женой станут близки, тень Джарвиса и преданность Геро своему отцу всегда будут стоять между ними.

– И после всего, что ты узнал об Эйслере – его вымогательствах, ростовщичестве, развратности, – ты по-прежнему считаешь, будто тайна, окружающая голубой бриллиант, имеет какое-то отношение к смерти торговца?

– Так или иначе, имеет.

Геро кивнула, словно придя к определенному заключению, и поднялась.

– Тогда, возможно, тебе будет полезно побеседовать с неким полковником из «Черного легиона» по имени Отто фон Ридезель. Он воевал в Испании с Веллингтоном, пока несколько месяцев назад не получил ранение. Но прежде полковник служил у старого герцога.

Стерев каплю воды, бегущую по щеке, Себастьян отбросил полотенце в сторону. Солдаты «Черного легиона», добровольческого корпуса, созданного нынешним герцогом для борьбы с Наполеоном, славились своей жестокостью.

И неистовой жаждой мести.

ГЛАВА 33

Среда, 23 сентября 1812 года

На рассвете следующего дня Отто фон Ридезель прогуливал по Роу великолепного вороного коня ганноверской породы, когда Девлин пристроился рядом на своей арабской кобылке.

Полковник искоса глянул на Себастьяна и с напрягшимся подбородком отвернулся. Крупный мужчина с полным румяным лицом, небольшими карими глазами и свисающими усами, он носил мундир «Черных брауншвейгцев» или, как их иногда называли, «Черного легиона». В знак траура по оккупированному Наполеоном Брауншвейгскому княжеству форма этих войск была полностью черной: черные сапоги, черные брюки, черный доломан и черный кивер. Единственными цветными штрихами выделялись синий воротник полковничьего доломана и серебряная эмблема брауншвейгцев на кивере – «мертвая голова».

Мужчины ехали бок о бок в напряженном молчании, наполненном скрипом кожаных седел, стуком лошадиных копыт по влажной земле, чириканьем воробьев, проснувшихся в кронах окутанных туманом вязов вдоль дорожки. Наконец брауншвейгец, словно выведенный из терпения, воскликнул:

– Какого дьявола вам от меня надо?

– Думаю, вы знаете ответ на свой вопрос.

Фон Ридезель громко фыркнул.

– На момент смерти Даниэля Эйслера, – продолжил Девлин, – в его распоряжении находился крупный голубой бриллиант. Говорят, ранее он принадлежал покойному герцогу Карлу Вильгельму Брауншвейгскому.

– Я простой солдат. Что дает вам основание полагать, будто я об этом знаю?

– Упомянутый бриллиант, по всей вероятности, переограненный камень, который когда-то являлся частью сокровищ французской короны.

Полковник резко осадил коня. Румянец на его щеках потемнел до сердитого багрянца. Вороной загорячился.

– Если вы намекаете, будто отец нынешнего герцога позволил подкупить…

– Я ни на что не намекаю, – спокойно возразил Себастьян. – Если честно, мне совершенно все равно, каким образом герцог стал обладателем «Голубого француза». Я хочу выяснить, что происходило с камнем с того момента, как он попал в руки Карла Вильгельма и до передачи бриллианта Даниэлю Эйслеру.

– Я уже сказал, мне ничего об этом не известно. – Фон Ридезель вонзил шпоры в лошадиные бока, и ганноверец рванул вперед.

Девлин не отставал.

– Вы уверены?

– Абсолютно!

– Пожалуй, ваша правда; мне следует адресовать свои вопросы принцу-регенту. Как зять герцога и его душеприказчик, Принни наверняка осведомлен, что стало с уникальным бриллиантом после смерти Брауншвейга. Простите за беспокойство, полковник, – блеснул зубами в улыбке Себастьян. – Хорошего дня.

Виконт уже поворачивал лошадь в сторону ворот, когда фон Ридезель окликнул:

– Подождите!

Девлин остановился, вопросительно приподняв бровь.

– Проедемтесь немного, – буркнул брауншвейгец.

Себастьян снова пристроился рядом.

– Все, что я вам сообщу, – заявил полковник, – является строго конфиденциальным.

– Само собой.

Собеседник стиснул зубы.

– Шесть лет назад, когда стало очевидно, что Наполеон намерен захватить княжество, герцог Карл Вильгельм решил отправить свою коллекцию драгоценностей на хранение к дочери.

– Вы имеете в виду принцессу Каролину.

– Именно.

Себастьян вгляделся в напряженное лицо спутника.

– И поручил вам доставить коллекцию в Англию, верно?

Фон Ридезель кивнул.

– Я провез ее в своем личном багаже. К сожалению, вскоре после моего прибытия в Англию до нас дошло известие о гибели герцога в бою. Вдовствующая герцогиня – ваша же английская принцесса Августа – бежала в Лондон, ища приюта у дочери. – Поколебавшись, полковник добавил: – Это было в 1806 году. Вам известно, в каких позорно стесненных обстоятельствах принц вынудил жить свою супругу?

– Известно, – подтвердил виконт.

Как раз в 1806 году принц впервые потребовал провести против Каролины официальное расследование в попытке избавиться от жены, которую возненавидел с первого взгляда. Он обвинил ее во множестве грехов: от колдовства до прелюбодеяния, однако в итоге «деликатное дознание» не достигло своей цели. В отместку принц – распущенный, вздорный и бесконечно потворствующий себе самому и череде своих любовниц – лишил супругу почти всех средств на ведение дома, оставив ее едва ли не в бедности.

– Другими словами, – уточнил Себастьян, устремляя взгляд в сторону реки, где утренний туман начинал рассеиваться под солнцем, поднимавшимся все выше в голубое небо, – Каролина стала продавать отцовские драгоценности, чтобы оплатить свои и материны расходы на жизнь.

– Понятное дело, скрытно.

– Должно быть, в высшей степени скрытно, раз Принни об этом так и не пронюхал.

– Именно, – слегка поклонился полковник.

Себастьяну вдруг показалось восхитительной иронией судьбы, что редкий бриллиант, который, по слухам, жаждал заполучить наследный принц, был ранее продан за спиной регента его же собственной супругой.

– И «Голубого француза» постигла та же участь?

– Я не утверждал, будто герцог Карл Вильгельм владел именно «Голубым французом». Однако в его коллекции действительно имелся крупный алмаз сапфирного цвета.

Девлин опустил голову, пряча улыбку.

– Кто приобрел его у принцессы?

– Вы всерьез полагаете, что я скажу вам?

– Нет. Но можете возразить, если я ошибусь. Это был Хоуп, не так ли? Только не Генри Филипп, а Томас.

Черный брауншвейгец, не произнеся ни слова, продолжал смотреть прямо перед собой, и его крупное тело неутомимо поднималось и опускалось в такт движениям коня.

Когда Себастьян вошел в дом, жена стояла в холле и, наклонив голову, застегивала перчатки.

– Очередное опрашивание подметальщиков улиц? – поинтересовался он, передавая хлыст, шляпу и перчатки Морею.

– Да, – ответила Геро, сосредоточивая все свое внимание на пуговичках, которых было немало. Сегодня виконтесса надела прогулочное платье из белого батиста и голубой шелковый спенсер с высоким воротником и рюшами по переду. – Этой беседы я жду с особым нетерпением. Нынче я встречаюсь с девочкой.

Геро подняла голову и посмотрела мужу в лицо, прищуривая глаза. И он снова поймал себя на неприятной мысли, как много – и что именно – знает его супруга, но ему не открывает.

– Выяснил кое-что интересное, да? – спросила она.

Девлин выразительно глянул в сторону библиотеки. Геро впереди него прошла в комнату и направилась к камину, пока Себастьян бесшумно притворял дверь.

– Откуда тебе известно, что покойный герцог Брауншвейгский отправил коллекцию драгоценностей на хранение к своей дочери, принцессе Уэльской?

– Ты же понимаешь, я не могу сказать.

Себастьян пытливо всмотрелся в ее безупречно спокойное лицо. Наиболее очевидное объяснение – что Геро узнала об этом от своего отца – казалось бессмысленным. Джарвис верой и правдой служил королю и наследному принцу; фон Ридезель и Каролина действовали за спиной регента. Так почему же барон сохранил их тайну?

– Полковник сообщил тебе, кто приобрел «Голубого француза»?

– Он утверждает, будто крупный сапфирного цвета алмаз из герцогской коллекции не имел отношения к драгоценностям французских королей. Однако упомянутый камень действительно был куплен Томасом Хоупом.

– Выходит, Колло сказал тебе правду?

– Да. Загвоздка в том, что я не понимаю, откуда француз мог заполучить эти любопытные сведения. И ума не приложу, с какой стати Хоупу продавать камень именно сейчас. Банкир сам говорил, что нынче для этого не лучшее время. Почему же он выставил на продажу один из самых известных бриллиантов в мире?

– Ходят слухи…

– Какие? – вопросительно глянул Девлин, когда жена заколебалась.

– Война ложится все большим бременем как на торгующих с другими странами коммерсантов, так и на банки «старой школы». Просто спад в торговле слишком обширный и чересчур затянулся.

– Намекаешь, что «Хоуп и Компания» испытывает финансовые затруднения?

Геро кивнула.

– Не исключаю, положение дел дошло до того, что Хоупы довольно скоро окажутся вынужденными уступить свое семейное дело Берингсам. Они стараются удержаться на плаву, но подозреваю, вопрос только во времени.

– Неужели от продажи одного бриллианта, пусть даже крупного и редкого, можно выручить достаточно, чтобы спасти их компанию?

– Можно… если бы на данный момент цена на драгоценные камни так прискорбно не снизилась.

Себастьян прислонился бедром к краю стола, скрестив руки на груди.

– Что? – спросила наблюдавшая за мужем Геро.

– Вот мотив для убийства, который я не учитывал.

– Не понимаю, – покачала головой виконтесса.

– Эйслер не просто торговал драгоценностями, он и сам был богатым человеком. Что, если он не сумел продать бриллиант за ту цену, которую запросил банкир? Может статься, Хоуп решил убить торговца и похитить свой собственный алмаз, с тем чтобы потребовать возмещения оценочной стоимости камня из наследства Эйслера и при этом сохранить сокровище.

Геро недоверчиво хмыкнула:

– Томас Хоуп? Ты это серьезно?

– Ты удивишься, но люди в безвыходном положении способны на многое.

– Нет, – покачала головой жена. – Я в это не верю. Хоуп не такой человек.

– Должен признаться, подобное объяснение и мне кажется маловероятным, хотя по иной причине.

– И что же это за причина?

Себастьян оттолкнулся от стола. В своих мыслях он снова увидел фигурку, отчаянно бегущую по грязному проулку, услышал треск ружейного выстрела, ощутил на руках теплую кровь умирающего паренька.

– Стрелок в карете.

ГЛАВА 34

Когда Себастьян явился с визитом в особняк Томаса Хоупа на Дюшесс-стрит, банкир руководил рабочими, ремонтировавшими окно в крыше его картинной галереи.

– Вот скажите мне, – с негодованием воскликнул хозяин дома, неистово кривя рот, – неужели так трудно изготовить световой люк, который не протекает?

Виконт прищурился на богатую лепнину потолка. На пышных бледно-голубых с белым медальонах расплылось безобразное бурое пятно.

– Полагаю, все зависит от того, как долго льет дождь.

Хоуп хмыкнул.

– К счастью, галерея достаточно широкая, поэтому ни одна из картин не пострадала. Но полюбуйтесь, что стало с обивкой банкеток! А ведь их совсем недавно по моему указанию перетянули этой очаровательной голубой тканью!

– Прискорбно, – согласился Девлин. – Могли бы мы с вами поговорить с глазу на глаз?

– Разумеется, – банкир вперевалку зашагал вместе с визитером в дальний конец галереи. – Насколько я понимаю, вы все еще расследуете смерть Даниэля Эйслера?

– Да. – Себастьян помедлил. Хоуп выказывал такую серьезность и заинтересованность, что выглядело верхом неучтивости обвинять его даже в сокрытии фактов, не говоря уже об  убийстве. – Сегодня утром у меня состоялась любопытная беседа с неким лицом, опровергшим кое-какие ваши утверждения.

– Вот как?

– На самом деле он лишь подтвердил то, что я узнал прежде. – Виконт сделал паузу, потирая крыло носа костяшкой пальца. – Когда мне о чем-то рассказывает один человек, я обычно стараюсь беспристрастно подходить к правдивости его слов. Но когда одинаковые сведения исходят от двух совершенно разных лиц, я склонен им верить.

Хоуп ответил пристальным взглядом. Глаза банкира сузились, лицо отвердело. Хотя этот мужчина производил впечатление любезного и мягкого, не стоило забывать, что он владел компанией, ссужавшей деньги королям и императорам.

– Не понимаю, о чем речь.

– В таком случае позвольте высказаться без обиняков. По моему мнению, бриллиант, находившийся в распоряжении Даниэля Эйслера на момент его смерти – переограненный «Голубой француз», и торговец продавал его по вашему поручению. Обещаю, что постараюсь сохранить эту сделку в секрете, однако не ценою жизни невиновного человека.

Банкир подошел к масштабному полотну Рубенса, запрокинув голову, посмотрел на уходящий к потолку холст и негромко произнес:

– По-моему, вы не вполне осознаете, что стоит на кону. Дело не в вероятности судебного иска от Бурбонов. Если этот бриллиант действительно «Голубой француз» – чего я не подтверждаю, – он был переогранен. Таким образом, при всех умозрительных предположениях связь между камнями никогда не смогут доказать.

– Правда. Однако не думаю, будто вы тревожитесь из-за Бурбонов, не так ли?

Хоуп бросил через плечо быстрый взгляд на рабочих на лесах и покачал головой, еще больше понижая голос:

– Последние восемь лет Наполеон прилагает настойчивые усилия по розыску королевских драгоценностей. Он воспринимает их потерю как удар по чести Франции, причем до такой степени значительный, что возвращение сокровищ стало для Бонапарта навязчивой идеей. А diamant bleu de la Couronne – самый ценный из пропавшего. Вот почему император принял решение захватить Брауншвейгское герцогство и разграбить дворец – он был убежден, что «Голубой француз» отыщется там. И впал в ярость, когда алмаз не нашли.

– Получается, Наполеон знал, что революционное правительство подкупило Карла Вильгельма?

– Сомневаюсь, откроется ли миру когда-нибудь правда о событиях в Вальми в 1792 году. Но слухи ходили… Не забывайте, Наполеон и сам боевой генерал. Поговаривают, он считает подкуп единственным резонным объяснением произошедшему. Все, что мне известно: император каким-то образом проведал о наличии у Эйслера крупного голубого бриллианта на продажу.

– Вам это известно доподлинно?

Банкир кивнул.

– В прошлую субботу утром к торговцу приходил один из французских агентов.

– Кто? – вскинулся Девлин. – Кто это был?

– Эйслер не хотел говорить. По понятным причинам он сильно разнервничался. Когда дело касается разыскиваемых сокровищ французской короны, Наполеон проявляет себя абсолютно… – Хоуп поколебался, будто подбирая подходящее слово, и остановился на: – Неудержимым.

– Если не сказать беспощадным, – заметил Себастьян. – Так почему не пойти навстречу и не продать камень ему?

В груди банкира зарокотал низкий смешок.

– У императора скверная репутация в отношении оплаты за сделанные приобретения. Вы слышали, что именно Эйслер предоставил бриллиантовое колье, которое Бонапарт преподнес императрице Марии-Луизе в качестве свадебного подарка?

– Слышал.

– Окончательный расчет так и не состоялся. Эйслер потерял на сделке целое состояние. Отношение Наполеона таково: честь обслуживать его высокодостойную особу уже сама по себе достаточная награда.

– Это отношение, увы, роднит его с принцем-регентом, – сухо отметил виконт.

– Точно. Но те, кто продает драгоценности Принни, давно усвоили, что оплату следует требовать вперед и наличными.

– Почему не потребовать того же от французского императора?

– Потому что посланцы Георга, как правило, не убивают несговорчивых торговцев и не похищают их товар. А наполеоновские – наоборот.

– Полагаете, именно так и произошло с Эйслером?

Хоуп бросил вокруг себя еще один быстрый взгляд.

– Разве это не логично?

– Так вы говорите, бриллиант пропал?

Черты банкира исказились судорогой беспокойства.

– Да, пропал.

Себастьян всмотрелся в подвижное, выразительное лицо собеседника.

– Кому, кроме вас, было известно, что камень у Эйслера?

– Сложно сказать наверняка. Людям свойственно болтать. Очевидно, кто-то проговорился, иначе зачем французский агент явился бы к торговцу?

– Этот агент знал, кто истинный владелец камня?

– Нет. Откуда? Если только сам Эйслер не сообщил ему.

– А вы уверены, что он не сообщил?

Банкир на мгновение смешался.

– Но с какой стати?

– Возможно, в попытке спасти свою жизнь?

Хоуп закусил нижнюю губу, с невзрачного лица сбежали все краски.

– Если это посланец Наполеона застрелил Эйслера и забрал алмаз, у французов теперь нет никаких причин преследовать вас, – сжалился над банкиром Девлин.

– Да, но что, если у французов камня нет? Что, если кто-то другой прикончил торговца и украл драгоценность? Или если Эйслера убили по какой-то совершенно иной причине, и бриллиант теперь у Самуэля Перлмана?

– Известно ли Перлману, что его дядя занимался продажей алмаза по вашему поручению?

– Разумеется, известно. Я сразу же заявил иск об истребовании его стоимости из имущества покойного.

– Наследник отказывается платить?

Банкир яростно задвигал губами.

– Пытается отказаться. – Он насупился через галерею туда, где рабочие меняли стекло, затем придвинулся ближе и негромко спросил: – Как по-вашему, бриллиантом завладели французы?

– Если честно, очень вряд ли.

Хоуп, похоже, удивился.

– Почему вы так уверены?

– Потому что мне кажется, они по-прежнему его ищут.

ГЛАВА 35

Самуэль Перлман смотрел крикетный матч на площадке возле Слоун-сквер, когда Девлин подошел к нему.

Покосившись на виконта, щеголь с преувеличенным раздражением выдохнул:

– Эти встречи становятся утомительными, не находите?

– Для нас обоих, – поддакнул Себастьян, останавливаясь рядом и устремляя взгляд на бэтсмена. – Позвольте вам намекнуть: когда речь заходит об убийстве, лгать – не лучшая идея. Это, как правило, создает у окружающих впечатление, будто вам есть что скрывать. Вину, например.

Перлман расхохотался.

– Вы что же, до сих пор полагаете, будто я причастен к смерти дяди?

– Может быть. Еще не знаю. Но, между прочим, я имел в виду некий бесследно исчезнувший уникальный драгоценный камень. Помните, тот самый крупный голубой алмаз, про который, по вашему утверждению, вы слышать не слышали, хотя в это самое время уже громогласно возражали против иска Томаса Хоупа о выплате возмещения. Так вот, возможно, тот, кто убил вашего родственника, также украл и бриллиант. Или же вы делаете вид, будто его украли.

Темные локоны щеголя затряслись вокруг по-модному бледных щек.

– Только без оскорблений. Если бы у меня возникло желание завладеть этим бриллиантом, я бы просто-напросто купил его.

– Ага. Итак, вы признаете, что знали о камне.

– Ну хорошо, знал. Но, разумеется, не брал его. Смешно даже предполагать такое. Я состоятельный человек.

Девлин не отводил глаз от крикетного поля.

– Сложность с богатством в том, что видимость может быть обманчива. Торговля – предприятие ненадежное, не так ли? Особенно во время войны. Подозреваю, из-за бесчинств Наполеона и американцев вы в последнее время не преуспеваете.

– С моими активами и вложениями все вполне благополучно, не извольте беспокоиться. Поэтому, чтобы сыскать, на какого бы несчастного навесить это убийство, придется вам обратиться в другое место.

– Если вам угодно так ставить вопрос... Надеюсь, вы привели свои дела в порядок, – медленно, язвительно улыбнулся Девлин и повернулся уходить.

– Обождите! – повысил голос Перлман. – Что это значит? Что вы намерены делать?

Себастьян развернулся обратно.

– А мне не нужно ничего делать. Не удивлюсь, если французы уже заподозрили, что разыскиваемый ими бриллиант сейчас находится в вашем распоряжении. Видите ли, Наполеон придерживается мнения, будто алмаз Хоупа некогда являлся частью сокровищ французской короны. А, как вам известно, император не погнушается прибегнуть к убийству, чтобы заполучить эти драгоценности обратно.

– Но у меня камня нет!

– Мне почему-то кажется, агенты Бонапарта не поверят вам на слово.

Быстро оглядевшись по сторонам, Перлман заговорил тише.

– За мной следят.

– В самом деле?

Племянник Эйслера мрачно кивнул.

– Я раз или два заметил соглядатая. Но обычно это просто… ощущение. Неприятное. Если не сказать тревожное.

– Вы заявили властям?

– Чтобы надо мной посмеялись? Вот уж нет. – Послушайте, – облизнул губы Перлман, – я расскажу вам, что знаю. Но если попытаетесь повторить мои слова в суде, я буду все отрицать.

– Продолжайте.

– Вы правы, дядя продавал этот алмаз по поручению Хоупа. Он даже показывал мне его несколько раз.

– Зачем?

– Что значит «зачем»?

– У меня сложилось впечатление, что старик не особо к вам благоволил. Почему же он показывал вам камень?

– Вы не были знакомы с моим дядей?

– К счастью, нет.

– Он был одержим красотой и невероятно кичился попавшими к нему вещами, даже если они принадлежали кому-то другому. Любил хвастать раритетами.

– Где же бриллиант сейчас?

– Не знаю. Когда дядя показывал мне алмаз, тот лежал в футляре из красной марокканской кожи. Я нашел пустой футляр на полу в передней на следующее утро после трагедии. По-видимому, Йейтс забрал ценность, когда убил старика.

– Вот только Йейтс не убивал.

По лицу собеседника разлилась насмешливая ухмылка:

– Похоже, власти с вами не согласны.

Себастьян проигнорировал колкость.

– Вы искали камень в особняке?

– Конечно же, искал! По-вашему, мне хочется выплачивать затребованную Хоупом сумму?

– А дядины гроссбухи не нашли?

В тоне Перлмана появилась резкая нотка.

– Нет, их я тоже не обнаружил.

– А вам не приходило в голову, что записи и бриллиант могут быть спрятаны в одном и том же месте?

– Приходило. Вы что же, считаете меня за дурака? Говорю вам, я обшарил повсюду. Даже принялся разбирать хлам, который явно годами не трогали.

– Не возражаете, если я самолично осмотрю дом?

– Вы это несерьезно, – рассмеялся Перлман.

– Почему бы нет?

Собеседник на минуту задумчиво уставился вдаль, затем пожал плечами:

– Если вам так угодно, дерзайте. Я пошлю записку Кэмпбеллу, чтобы он ожидал вас. Но не говорите потом, будто я вас не предупреждал.

– Не предупреждали о чем?

– У дяди были несколько своеобразные интересы.

– Какого рода?

Но Перлман только мотнул головой:

– Сами увидите.

– Не пойму, с чего вдруг этот племянничек передумал и решил вроде как нам помогать, – заметил Том, когда Девлин повернул лошадей к Холберну.

– Может потому, что боится, как бы убийца его дяди не покусился и на его жизнь тоже. – Себастьян обогнул фургон из пивоварни, остановившийся возле паба на углу. – А может потому, что сам убил старика и теперь опасается агентов Наполеона. Страх – мощный движущий мотив.

– Считаете, Перлман на очереди? – округлил глаза юный грум.

– Очень даже вероятно. Похоже, мы имеем дело с беспощадно настроенными типами.

Мальчишка погрузился в глубокомысленное молчание и нарушил его только несколько минут спустя, спросив:

– А что вы надеетесь найти в том старом доме? Вы ведь уже два раза там шарили.

– Верно. Но мои предыдущие попытки оба раза прерывали.

– Думаете, что-то недоглядели?

– На данный момент? Слишком многое.

Виконт еще только поднимал руку к потускневшему молотку, когда лучезарно улыбающийся Кэмпбелл рывком распахнул дверь во всю ширь.

– Я только что получил записку от мистера Перлмана, – объявил пожилой дворецкий, отвешивая один из своих трясущихся поклонов. – Смею ли я заметить, милорд, как взволнован тем, что мне дозволено оказывать помощь в вашем расследовании? Я просто в восторге.

– О… замечательно, – отозвался Себастьян, входя в дом и начиная сознавать, что чересчур усердный свидетель может создать не меньше затруднений, чем упрямо неразговорчивый.

Старик просиял.

– Откуда начнем? С чердака? С подвала? С передней?

– Как насчет вот отсюда? – пересекши захламленный холл, Девлин нырнул в низкую арку у лестницы и дернул ручку первой двери слева. Та по-прежнему была заперта.

– У вас есть ключ от этой комнаты?

– К сожалению, нет, милорд. Мистер Эйслер постоянно держал его при себе. Ни миссис Кэмпбелл, ни мне не было дозволено сюда входить.

– А когда мистер Перлман обыскивал особняк, у него был ключ?

– Да, милорд. Кажется, мистер Перлман отыскал его в дядином сейфе. Но, боюсь, он унес ключ с собой.

– Понятно. – Стянув перчатки, Себастьян запихнул их в карман. – Ну что ж, благодарю за участие. Я позвоню, если вы понадобитесь.

Лицо Кэмпбелла разочарованно вытянулось. Однако он покорно поклонился и потрусил прочь.

Виконт подождал, пока старик не скроется из виду, затем выудил из кармана связку металлических стерженьков. Это были отмычки, приспособление, с которым Девлин научился мастерски управляться за время службы в разведке. Для манипуляций требовались лишь острый слух и ловкость рук, а Себастьян обладал и тем, и другим. Просунув подходящую изогнутую железячку в замок, он осторожно разжал пружинки.

Дверь распахнулась.

Внутри стояла почти полная темнота. Прикрыв за собой створку, Себастьян подошел к окну, отдернул плотные шторы и повернулся.

Не считая сундука и длинного стола с аккуратно разложенными на нем несколькими предметами, в комнате было пусто. В отличие от остального дома это помещение выглядело безупречно чистым: свежевыбеленные стены, тщательно вымытый истертый пол. Вместо ковра плиты покрывал странный рисунок, сделанный, похоже, мелом.

Ощущая странное напряжение в мышцах, Девлин медленно приблизился.

Он остановился на краю огромной окружности, в которую был вписан квадрат, а в него – три круга поменьше. В каждом из четырех еще меньших кружков, обозначавших, как показалось Себастьяну, стороны света, находился незнакомый символ. Между вторым и третьим внутренними кругами размещалось еще больше знаков наряду с чем-то вроде стиха, начертанного странными письменами. В самом центре рисунка стоял глиняный сосуд, наполненный сгоревшим древесным углем; в воздухе висел густой запах ладана, алоэ, вербены и мускуса.

Себастьян ощутил, как по спине пробежал слабый, необъяснимый холодок.

Обернувшись, он оглядел предметы на длинном, узком столе. Два ножа – один с белой рукояткой, другой с черной, рядом – короткое копье. Кончики всех трех лезвий окрашивало что-то темное, похожее на кровь. Возле ножей лежал рожок с двумя белыми свечами по бокам.

Нахмурившись, виконт подошел к сундуку, откинул крышку и обнаружил белое льняное одеяние, на груди которого красной шелковой нитью были вышиты странные геометрические фигуры. Под одеянием лежали белые кожаные шлепанцы, покрытые еще более замысловатыми узорами, тоже красного цвета, и квадратный пакет, замотанный в черный шелк.

Себастьян с опаской развернул ткань, открыв стопку белоснежных, новехоньких листов пергамента. Каждый из них содержал по одному изображению, состоявшему из кругов, символов и фигур, которые походили на начертанные на полу, но слегка отличались. Часть рисунков была выполнена ярким синим и красным цветом, часть – золотистым и зеленым или черным и серебристым. Девлин пролистал пергаменты, задержавшись на одном, который одновременно и отталкивал, и привлекал.

В центре листа располагалось нечто, напоминавшее вращающийся диск внутри треугольника. Вокруг треугольника были изображены один в другом два круга, а между ними написаны строчки, выглядевшие как стихи. Поколебавшись, Себастьян свернул листок в трубочку и запихнул добычу в сюртук. Затем вернул на место остальные пергаменты и белую хламиду, опустил крышку сундука и пошел закрывать шторы.

Девлин задался вопросом, о чем подумал Самуэль Перлман, когда впервые заглянул в эту комнату. Или он знал о своеобразных интересах покойного еще до того, как принялся обыскивать особняк на Фаунтин-лейн?

Заперев за собой дверь, Себастьян отправился на поиски дряхлого дворецкого.

В сопровождении чрезвычайно возбужденного Кэмпбелла виконт осмотрел остальные помещения в доме, от чердака и пыльных, захламленных спален до подвальной кухни, но сделал это скорее ради приличия, поскольку не надеялся обнаружить что-либо важное.

Люди, подобные Даниэлю Эйслеру, не так просто расстаются со своими тайнами.

ГЛАВА 36

Девчушка выглядела лет на восемь-девять, но сообщила, что за неделю до Рождества ей исполнится двенадцать. Геро начинала убеждаться, что когда дело доходит до определения возраста детей, она безнадежно ошибается.

Юная подметальщица по имени Элси обладала мелкими, неприметными чертами лица и привычкой задумчиво супиться, прежде чем ответить на вопрос. Невзрачные волосы были неумело заплетены в две торчавшие под разными углами косички, вылинявшее синее платьице вконец износилось, и кто-то крупными, неровными стежками пытался зашить большие треугольные прорехи в ткани. Однако личико девочки выглядело на удивление чистым, а на голове красовался чепчик, завязанный лентами под подбородком. Элси сдвинула чепчик с головы, так что убор подпрыгивал на ее плечах каждый раз, когда она приседала – а это происходило часто.

– Я убираю улицу уже девять месяцев, миледи, – сообщила она с очередным неуклюжим книксеном. – Понимаете, в прошлом году у нас мама померла. Она кружево плела, тем и зарабатывала; теперь вот ее не стало, а отцу в одиночку нас не прокормить. – Элси кивнула на двух малышей за своей спиной: мальчика годиков трех и пятилетнюю девочку, которые сидели на ступеньках, играя с кучкой устричных раковин. – Приходится приводить младшеньких с собой, только все время страх одолевает, как бы они не выскочили на мостовую, едва я отвернусь.

Геро проводила взглядом мчавшую по улице модную коляску, запряженную парой высоко вскидывающих копыта гнедых лошадей, и ощутила отголосок опасений девочки. На лондонских дорогах дети то и дело гибли под колесами. Прочистив горло, виконтесса спросила:

– А чем занимается твой отец?

Элси опять сделала книксен.

– Он ножовщик, миледи. Только спрос на его работу нынче плох. Совсем никудышный.

– Это отец предложил, чтобы ты взялась подметать улицы?

– Ой, нет, миледи. Это была моя придумка. Поначалу я пробовала петь песни. Зарабатывала четыре-пять пенсов в день – а в воскресные вечера на рынке так и побольше.

– Почему же ты оставила это занятие?

– Я ведь песен знаю всего-то пару штук, и людям они, видать, поднадоели, потому что через время мне уже совсем мало перепадало. Умей я читать, купила бы парочку новых баллад, да и разучила бы. Только я и в школу-то никогда не ходила, все с малышней приходилось нянькаться.

– А тебе хотелось бы учиться?

На неказистом маленьком личике появилось мечтательное выражение.

– О да, миледи. Страсть как хотелось бы.

Геро сморгнула и потупила глаза в записную книжку.

– И сколько ты зарабатываешь подметанием?

– Обычно от шести до восьми пенсов. Но я не могу выходить сюда в непогоду – из-за малышей. – По улице в их сторону загромыхала очередная карета, и Элси бросила встревоженный взгляд на братика с сестричкой.

– Как долго у тебя держатся метлы?

– Примерно с неделю. Я посуху-то не мету. Понимаете, в погожие дни платят совсем мало. Так что в вёдро я снова иду петь.

– Ты умница, – заметила впечатленная виконтесса. Все мальчишки, с которыми побеседовала исследовательница, тоже жаловались на плохой доход в сухую погоду. Но Элси была первой из опрошенных подметальщиков, кто додумался в это время заниматься чем-то другим. – А в котором часу ты обычно приступаешь к работе?

– Ну, я стараюсь выходить сюда до восьми утра, чтобы подмести переход раньше, чем выедет много карет и повозок. Я их боюсь. Всегда норовлю держаться подальше.

– И до какой поры ты здесь?

Элси задумчиво насупилась.

– В это время года обычно до четырех или до пяти. Папа велит, чтобы я возвращалась домой до того, как совсем стемнеет.  Потому я не могу оставаться допоздна, как мальчишки.

– Кто дает тебе больше денег, леди или джентльмены?

– Ну, джентльмены почти всегда платят щедрее. Но есть одна старушка, которая держит пивную вон там, – мотнула головой девочка, указывая через дорогу, – так она каждый день выносит мне на ужин кусок хлеба и сыра, а я делюсь угощением с младшенькими.

Исследовательница сверилась со своим перечнем возможных вопросов.

– А кем ты видишь себя через десять лет? По-твоему, ты и дальше будешь подметальщицей?

– Надеюсь, нет. – Элси оглянулась на малышей, которые теперь наблюдали за ползущим по ступенькам жуком. – Как только Мик и Джесси подрастут и смогут сами за собой присматривать, я попробую устроиться служанкой в какой-нибудь дом. Я буду старательно трудиться – честно-пречестно. Только без приличной-то одежи место не получишь, так что прямо не знаю, выйдет ли у меня. – И она озабоченно пригладила ладошкой изодранный подол.

Геро улыбнулась.

– Ты сама чинишь свое платье?

– Нет, миледи, это папа чинит. И заплетает мне косички каждое утро, перед тем как уйти на работу.

«Какие простые слова», – подумалось Геро. Но они превращали незнакомого ей мужчину из некоего бесчувственного монстра, отправляющего малолетнюю дочь мести улицы, в доведенного до нищеты человека, который, оставшись без жены, заботится о детях, как только может.

– Вот, – виконтесса втиснула в ладошку подметальщицы гинею. – Купи себе и сестричке с братом что-нибудь поесть и побудь сегодня дома.

Девчушка округлила глаза от радостного изумления и в очередной раз присела в нескладном книксене.

– Ой, спасибочки, миледи.

Леди Девлин смотрела, как дети, держась за руки, бегут прочь, и вдруг ощутила какой-то волнительный трепет.

Повернув голову, она увидела приближающегося мужа. Послеобеденное солнце озаряло его худощавое, привлекательное лицо, движения были неторопливыми, грациозными и чувственно притягательными. И Геро потрясенно подумала, что в наслаждении от созерцания собственного супруга средь бела дня есть нечто до того восхитительно безнравственное, что Общество по искоренению порока наверняка запретило бы это удовольствие, если бы сумело.

– Ты не в силах спасти всех обездоленных, – заметил Себастьян, останавливаясь рядом с женой и провожая взглядом убегавших ребятишек. – Их слишком много.

– Откуда тебе известно, о чем я думала?

– Я наблюдал за тобой. У тебя на лице все написано.

– А-а. Начинаю задаваться вопросом, уж не беременность ли делает меня столь слезливой и сентиментальной. Как бы там ни было, не рассказывай об этом моему отцу. Он будет шокирован.

Девлин захохотал:

– Я свято сохраню твою тайну.

Супруги направились к ожидавшей виконтессу карете.

– Ты искал меня по какой-то определенной причине?

– Да. Хотел бы показать кое-что твоей приятельнице мисс Макбин. Не желаешь нас познакомить?

– Конечно. А что у тебя? Еще один манускрипт?

Себастьян покачал головой.

– Подозреваю, нечто более зловещее.

– Это называют «магическим кругом», – держа развернутый пергамент не вполне твердой рукой, сказала Абигайль Макбин. Себастьян и Геро сидели в ее тесной утренней столовой, где поднимающиеся до потолка полки были забиты манускриптами и трудами по магии, алхимии и колдовству. – Где вы его взяли?

– Обнаружил вместе с множеством других в сундуке в особняке Даниэля Эйслера, – ответил Девлин.

– Говорите, их там было много? – подняла на него глаза хозяйка дома.

– Да.

– Так почему же вы захватили именно этот, чтобы показать мне?

Геро с удивлением наблюдала, как высокие скулы мужа тронул слабый румянец.

– Боюсь, не смогу внятно объяснить. Рискую показаться смешным, но этот выглядел более могущественным… почти угрожающим.

– Потому что так и есть. Я бы назвала его в высшей степени мерзким. – Поднявшись, Абигайль подошла к полкам, вытащила оттуда какой-то фолиант и раскрыла его на столе перед визитерами. На странице книги было почти идентичное изображение. – Данный круг известен как четвертый пентакль Сатурна.

– Что сие означает? – мотнул головой виконт.

– В магии есть семь небесных тел, каждое из которых правит своим днем и определенными часами в течение дня. Действия – так называют магические заклинания те, кто их практикует, – лучше всего проводить в час и день соответствующей планеты. Солнце руководит сферой мирских благ и милости правителей; Венера управляет дружбой и любовью, в то время как Меркурий посвящен красноречию и уму. Луна – планета путешествий и сообщений. Часы и дни Юпитера лучше всего подходят для получения богатства и исполнения желаний, а Марса – для разорения, кровопролития и смерти.

– А Сатурна?

Мисс Макбин открыто встретила взгляд Себастьяна.

– Часы и дни под знаком Сатурна предназначены для вызова душ и демонов из ада.

– Славно, – обронил Девлин.

Абигайль указала на слова на иврите, начертанные вдоль сторон треугольника.

– Это из Второзакония, глава шестая, стих четвертый: «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть».

– Из Библии? – удивилась Геро. – Хочешь сказать, этот злобный старик налагал колдовские чары, цитируя Священное писание?

Приятельница кивнула.

– Большинство гримуаров содержат библейские строки. Эту книгу издревле считают источником могущественной магии. Видите? – провела она пальцем по странным письменам по ободку круга. – Это из Псалмов. Здесь написано: «Да облечется он проклятием, как ризою, и да войдет оно, как вода, во внутренность его и, как елей, в кости его».

– Что это за письмо? – нахмурился Себастьян.

– Алфавит из двадцати двух букв, называемый transitus fluvii[27]. Встречается в «Третьей книге оккультной философии», гримуаре Генриха Корнелиуса Агриппы[28], написанном в шестнадцатом веке, хотя я не знаю, был ли алфавит создан в одно время с книгой. Собственно, его можно назвать оккультным. – Хозяйка дома опустилась в кресло. – Предметы, которые, по вашему описанию, лежали на столе, используются для различных магических ритуалов и действий. Короткое копье следует смачивать кровью сороки, между тем как нож с белой рукояткой погружают в кровь гусенка и сок первоцвета.

– А с черной? – полюбопытствовала Геро.

Абигайль покосилась на подругу.

– Нож с черной рукояткой используется для призыва сил зла. Его окропляют соком болиголова и кровью черного кота.

– О, Господи, – прошептала виконтесса. – Так вот для чего предназначался кот.

– Это объясняет, почему Эйслер держал всех этих птиц, – добавил Девлин, подбирая пергамент и еще раз всматриваясь в него.

Абигайль кивнула.

– Они тоже использовались для жертвоприношений. Животных и птиц белого цвета обычно приносят в жертву духам добра, а черного – духам зла.

– Старик явно отдавал предпочтение черному, – заметил Себастьян.

Мисс Макбин так крепко переплела пальцы лежавших на коленях рук, что даже костяшки побелели. Рыжеволосая хозяйка дома выглядела заурядной старой девой, чопорной и невзрачной – до тех пор, пока не вспоминалось, что ее окружают книги о магии и темнейших тайнах оккультизма.

– Эйслер не был хорошим человеком, – странно сдавленным, натянутым голосом проговорила она. – Я рада, что он мертв.

– Вы говорите точно, как Геро, – поднял глаза Девлин.

– Он причинил вред и несчастье многим людям. В нашем мире редко встретишь истинную справедливость, но по крайней мере в этом случае мы видим ее воочию.

– Если бы только за убийство Эйслера не вешали невинного человека.

Гнев, казалось, вытек из Абигайль, оставив в ее взгляде тревогу.

– Вам ведь удастся доказать, что этот арестованный, Йейтс, невиновен?

– Не знаю. – Себастьян тщательно свернул белый лист пергамента. – Вы сказали, это четвертый пентакль Сатурна. Для чего он используется?

– Для действий разорения, разрушения и смерти.

– Интересно, чьей смерти пытался добиться ростовщик, – обронила Геро.

Девлин переглянулся с женой.

– Если бы мы знали это, то, вероятно, поняли бы, кто убил его.

ГЛАВА 37

– О, лорд Девлин, – поприветствовал сэр Генри Лавджой Себастьяна, когда тот после обеда заехал на Боу-стрит повидать приятеля. – А я как раз собирался отправить вам весточку. Выяснил некоторые любопытные сведения о типе, к которому вы просили присмотреться.

– Имеете в виду Фоя?

– Его самого.

– Вы нашли его?

– Нет, пока нет. Но, по-моему, вам будет небезынтересно узнать, что этот парень – бывший стрелок.

– Из какого полка?

– Сто четырнадцатого пехотного. Демобилизован по инвалидности в 1809 году.

– Боже милостивый, так это сержант Джуда Фой?

– Точно. – Должно быть, какие-то чувства Себастьяна отразились на его лице, потому что Лавджой прищурил глаза: – Вы с ним знакомы?

– Можно сказать и так.

Бывший лейтенант стрелял по мишеням в тире Ментона, когда Девлин подошел и встал рядом, спокойно наблюдая. Движения Тайсона были плавными и уверенными, а прицел настолько безупречным, насколько можно ожидать от человека, приобретшего свой первый мундир в возрасте шестнадцати лет.

Он сделал еще три выстрела и только потом перевел взгляд на виконта:

– Я так понимаю, вы здесь не развлечения ради?

Скрестив руки на груди, Себастьян улыбнулся.

– Не обращайте на меня внимания.

Привлекательные черты Тайсона оставались бесстрастными. Но Девлин заметил, как потемнели серые глаза. Стрелок передал кремневое ружье служителю тира и снял кожаные нарукавники, защищавшие манжеты рубашки от пороха.

– Я закончил.

Себастьян смотрел, как Тайсон наливает воду в таз и моет руки.

– Расскажите мне о Фое.

На миг запнувшись, лейтенант продолжил намыливать ладони.

– О ком?

– Неужели вы запамятовали сержанта Джуду Фоя? Он служил в вашем полку. Более того, именно он свидетельствовал в вашу пользу на заседании военного трибунала. Если бы не Фой, вас бы повесили.

– Я помню его.

– По правде говоря, – заметил Себастьян, – внешне сержант так разительно изменился, что я его не узнал.

Тайсон стряхнул воду с кистей и потянулся за полотенцем, которое подавал служитель тира.

– Я не удивлен. Фоя лягнул в голову один из мулов, впряженных в интендантскую подводу. С той поры он так и не оправился, а если без обиняков, то ему самое место в сумасшедшем доме.

– Случайно, не знаете, где можно его найти?

– В Бедламе не пробовали?

Девлин покачал головой.

– Фой свободный человек. И, похоже, пребывает в уверенности, будто пострадал от некоей несправедливости. Вам об этом ничего не известно?

Лейтенант отшвырнул полотенце в сторону.

– Насколько мне припоминается, после несчастного случая бедолаге стало сложно отличать свою собственность от собственности других людей. Что за вопрос? Какое отношение все это имеет ко мне?

– Я не знаю, имеет ли.

Тайсон принялся натягивать сюртук.

– Говорю же вам, Фой сумасшедший.

– Он опасен?

– Весьма вероятно, – поправил манжеты собеседник. – Полагаете, он каким-то образом причастен к смерти Эйслера?

– А Фой был знаком с убитым?

– Откуда мне знать? Сержант не входил в число моих закадычных приятелей.

– В отличие от Бересфорда?

– Что вы имеете в виду? – пристально глянул Тайсон.

– Известно ли вам об обыкновении Эйслера собирать, а затем использовать против людей компрометирующие их сведения?

Лейтенант направился к выходу.

– Не скажу, чтобы меня это удивило. А вас?

Себастьян пристроился рядом.

– Мне приходит на ум, что ростовщик мог сыграть свой трюк с вашим ирландским приятелем – угрожая раскрыть его карточные долги перед Хоупом.

– С чего вы взяли, будто у Бересфорда есть карточные долги?

– Он сам мне сказал.

– Этот юный джентльмен не очень-то подходящая мишень для вымогательства. У него нет денег – и Эйслер, несомненно, отлично это знал.

– Насколько мне известно, шантаж ростовщика был более тонким, нежели ваши обычные способы лихоимства.

Что-то мелькнуло на лице лейтенанта, но тут же исчезло.

– Как скажете. Однако не представляю, чем Бересфорд мог привлечь интерес Эйслера. Младший сын мелкого ирландского землевладельца, в Лондоне всего несколько месяцев…

– Кажется не очень подходящим другом для того, кто десять лет воевал по всему миру – от Индии до Испании.

Тайсон остановился на тротуаре перед тиром. Золотистый сентябрьский свет озарил его лицо, оттеняя жесткие линии и глубокие борозды, оставленные десятью годами форсированных маршей, скудных пайков и пребывания под палящим тропическим солнцем.

– К чему вы клоните? Что я должен днями просиживать в «Лисе и борзой», опрокидывая кружку за кружкой и вспоминая с сослуживцами старые добрые деньки? Мне двадцать шесть, не семьдесят шесть. Блэр Бересфорд умный и очень занятный юноша. А еще блестящий поэт. Получил Ньюдигейтскую премию[37] в Оксфорде за одно из своих сочинений. Вы знали?

– Нет.

– Вы многого не знаете. – Тайсон прищурился на солнце: – А теперь прошу меня извинить. Мне назначено к портному.

Глядя вслед лейтенанту, который неторопливо зашагал в сторону Бонд-стрит, Себастьян остановил его вопросом:

– И все же, как вы познакомились с Бересфордом?

Тайсон медленно обернулся. Серые глаза сузились в деланной улыбке, могущей означать что угодно.

– Через Йейтса.

А затем коснулся полей своей шляпы и удалился.

Со времени заключения брака с Расселом Йейтсом Кэт Болейн обитала в просторном городском доме на Кавендиш-сквер. Это был модный адрес, привлекавший знать, богатых коммерсантов и банкиров, и все они, без сомнения, взирали на своих скандально знаменитых новых соседей с возмущенным ужасом. Пускай Кэт гремела на столичной сцене, она все же была актрисой. И, хотя об этом знали немногие, в ранней юности, лишившись дома, подвергшись жестокому обращению, выживала на улицах Лондона, продавая единственное, чем владела тогда: свое тело.

Кэт редко заговаривала о прошлом. Но Себастьян видел, как она смотрела на одетых в обноски молоденьких девушек, слонявшихся по глухим переулкам Ковент-Гардена. Он слишком хорошо понимал, какие отметины оставили те дни в ее душе, и старался хоть немного смягчить вред, причиненный ей теми страшными временами, английскими солдатами, изнасиловавшими и убившими ее мать, похотливым супругом ее родной тетки. Но осознавал, что это ему так и не удалось.  Девлин задумался, почему он вспомнил об этом сейчас, поднимаясь по ступенькам к ее входной двери. Ведь эта женщина была из тех, кто не просит ни сострадания, ни утешения, а сама кует свои победы…

И свое отмщение.

Кэт как раз пересекала просторный мраморный холл, когда ее степенный дворецкий открыл двери перед визитером. Себастьян уловил вздох удивления, тенью набежавшего на ее лицо при виде посетителя. Хотя актриса уже год была замужем, Сен-Сир впервые явился сюда, в дом, который она делила с Йейтсом.

– Девлин, – взяв виконта за обе руки, хозяйка увлекла его в расположенную рядом гостиную. – Что случилось? Ты что-то выяснил?

Кэт была одета в простое платье из белого узорчатого муслина, украшенное бледно-желтыми лентами, изящная нитка жемчуга перевивала темные, с каштановым отблеском локоны, и Себастьян на едва заметное мгновение задержал ее пальцы перед тем, как пожать их и отпустить.

– Пока ничего существенного. Однако мне не нравится, как продолжает всплывать имя Йейтса, чем дальше я углубляюсь в расследование.

Глаза Кэт твердо выдержали его взгляд – глубокие, ярко-голубые, до того похожие на глаза человека, который ей доводился отцом, а Девлину нет, что даже смотреть на нее было по-прежнему больно.

– Он не убивал, Себастьян.

– Может, и не убивал. Но я начинаю подозревать, что твоему мужу известно гораздо больше, нежели он пытается меня убедить. – Виконт усадил Кэт рядом с собой на диван возле окна. – Ты знакома с неким Блэром Бересфордом?

Пускай актриса никогда не получала приглашений на изысканные столичные балы и приемы, но все же общалась с жуирующими приятелями супруга и выступала хозяйкой на его званых ужинах. Поразмыслив минуту, она тряхнула головой:

– Кажется, нет. А что? Кто он такой?

– Кудрявый, голубоглазый ирландский красавчик-поэт, только окончивший Оксфорд.

Кэт издала мягкий смешок:

– По правде, Йейтс не очень-то жалует поэтов – особенно тех, кто только окончил Оксфорд.

– А как насчет армейского лейтенанта по имени Мэтт Тайсон? Двадцати шести лет, темноволосый, тоже привлекательный – хотя не той мальчишеской красотой, что Бересфорд. С залихватским шрамом на подбородке.

– Этого я знаю. Рассел находил его занятным.

«Занятным». То же самое слово употребил Тайсон, описывая юного ирландца.

– Однако тебе он не нравился?

Улыбка Кэт угасла.

– Он был со мною исключительно мил и любезен, но…

– Но?..

– Если коротко, я бы не рискнула повернуться к этому человеку спиной – образно говоря, разумеется.

– Не знаешь, у него… – Сен-Сир замялся, подыскивая способ облечь свой вопрос в слова, – такие же наклонности, как у твоего мужа?

Актриса поняла намек.

– Не знаю. Но могу выяснить. – Кэт склонила голову набок, всматриваясь Себастьяну в лицо, и ему стало любопытно, что она там разглядела. Она всегда слишком хорошо угадывала его мысли. – Зачем ты пришел ко мне, Девлин? Почему не спросил напрямую Йейтса?

– Я не уверен, что он настолько откровенен со мной, как следовало бы.

Поднявшись с дивана, хозяйка дома подошла к смотревшему на площадь окну и принялась поправлять тяжелые атласные шторы.

– Что? – спросил Себастьян, наблюдая за ней.

– Если честно, – протяжно выдохнула она, – я не уверена, что Йейтс и со мной откровенен.

– Но почему? Зачем ему лгать?

– Понятия не имею, – покачала головой Кэт. Но то, как скользнул в сторону ее взгляд, Себастьяну не понравилось.

– Тебе ничего не известно о крупном голубом бриллианте, продажей которого занимался Эйслер? О камне, возможно, составлявшем часть сокровищ французской короны?

Он внимательно следил за собеседницей, но не заметил в ее лице ничего, кроме недоумения и удивления, которые быстро сменились чем-то, очень похожим на испуг.

С другой стороны, напомнил себе Девлин, не стоит забывать, что Кэт актриса. Очень талантливая актриса. До чего же иронично и мучительно: он сомневается в обеих женщинах в своей жизни, хотя по совершенно разным причинам.

– На что ты намекаешь? – спросила она. – Что к убийству Эйслера каким-то образом причастны французы?

– Тебе известно о стремлении Бонапарта вернуть утраченные драгоценности?

– Да.

Из этого простого ответа Себастьян понял, что Кэт, вероятно, осведомлена лучше него. Одно время она работала на французов, передавая секретные сведения агентам Наполеона в стремлении ослабить Англию и помочь освобождению Ирландии. По утверждению актрисы, эти отношения давно прекратились. Но Девлин подозревал, что она до сих пор поддерживает связь со своими бывшими соучастниками – как и Йейтс.

– Кому Наполеон поручил бы добыть бриллиант? Послал бы кого-то нового? Или использовал бы уже внедренного агента?

– Сложно сказать. В прошлом он прибегал к обоим способам.

– А нельзя это выяснить?

Он почти ожидал услышать «нет». Вместо этого Кэт дернула тяжелую драпировку и пригладила ее, хотя штора и так висела ровно.

– Могу попробовать.

Девлин позволил себе обвести взглядом родные черты: опушенные густыми ресницами, слегка раскосые глаза, по-детски вздернутый носик, большой манящий рот. Его чувство к этой женщине по-прежнему оставалось глубоким и сильным, и он знал, что так будет всегда. Он любил ее с тех пор, когда был совсем юным, еще не нюхал пороху и не испытал жесточайшего крушения иллюзий. Даже когда считал, будто она предала его, даже когда пытался ее забыть – все равно любил. Их души соприкасались, как даровано немногим, и Себастьян знал: пусть он никогда не увидит Кэт снова, их жизни переплетены навек.

Но при этом понимал, что с каждым днем они все больше отдаляются друг от друга.

И с тревогой осознавал, до какой степени не доверяет Кэт и не верит ей.

ГЛАВА 38

После того как Девлин ушел, Кэт села, составила, тщательно подбирая слова, записку и послала ее одному знакомому ирландскому джентльмену. Затем велела заложить карету и отправилась в Ньюгейтскую тюрьму.

Йейтс стоял в своей камере возле зарешеченного окошка, выходившего на Пресс-Ярд. В позе узника сквозила нехарактерная напряженность, и Кэт, приблизившись, обняла его за талию и прижалась щекой к закаменевшей спине в молчаливом дружески-утешающем жесте. Двое изгоев, они объединились как против недругов, так и против осуждающего окружения. Во многом Йейтс стал для Кэт словно брат, которого у нее никогда не было. И ей пришлось крепко зажмуриться от внезапного всплеска неожиданных чувств при мысли, что она может потерять этого человека.

– Приятный сюрприз, – заметил он, накрывая ладони Кэт своими и приклоняясь головой к ее голове. – Не ожидал увидеть тебя сегодня снова. Разве тебе не нужно готовиться к спектаклю?

– У меня еще есть время.

Мощный торс в ее объятьях всколыхнулся от вдоха.

– Нынче утром ко мне приходил твой бравый виконт.

– Девлин больше не мой виконт.

– Верно. Но он ведь тебе и не брат? – Когда актриса промолчала, Йейтс выдохнул: – Извини. Мой выпад был совершенно незаслуженным.

– Ничего, – мягко отозвалась она.

Заключенный кивнул в сторону окна, где виднелась древняя кладка надстройки над тюремными воротами.

– Знаешь, что это за помещение прямо над въездом? Называется «кухня Джека Кетча»[29]. Мне рассказывали, якобы там хранили и подготавливали четвертованные тела казненных за измену, прежде чем выставить их по городу на всеобщее обозрение. Расчлененные трупы варили в огромных котлах, наполненных дегтем, смолой и маслом. Дух, должно быть, стоял… ужасный. Головы, понятное дело, подвергали иной обработке: их пропаривали с лавровым листом, солью и тмином. Пожалуй, мне следует быть благодарным, что в наш просвещенный век могу рассчитывать всего лишь станцевать пеньковую джигу для увеселения народа, прежде чем меня передадут хирургам для натаскивания их учеников.

– Тебя не повесят.

Слабая улыбка коснулась губ Йейтса.

– Вердикт коронерского расследования уже подан. Судебное слушание назначено на субботу. Ты не знала?

– О, Боже. Так скоро? – Кэт испытала давящее ощущение безотлагательности, близкое к панике. Теперь ей стало понятно, почему Рассел наблюдает у окна, как угасают лучи солнца на стенах его темницы.

– Известно ли тебе об убитом что-либо, чего не ты сообщил Девлину? – спросила она.

– Вроде бы нет. – Йейтс повернулся к ней лицом: – Думаешь, мне хочется в петлю?

Кэт пристально вгляделась в смуглые, привлекательные черты. Золотая пиратская серьга поблескивала в тускнеющем свете.

– Если честно, не пойму, почему ты до сих пор в тюрьме. Джарвис мог давным-давно снять с тебя все обвинения, однако же он этого не сделал. Барону известно, что ты в силах погубить его – достаточно предать огласке имеющиеся у тебя доказательства. Тем не менее он не боится. Почему?

Йейтс промолчал. Но Кэт прочла ответ на его лице.

– Это из-за меня, да? – прошептала она. – Так вот зачем он приходил к тебе в ночь ареста. Предупредить, что те документы могут защитить либо тебя, либо меня, но не нас обоих.

Узник не шелохнулся.

– Я права, так ведь? Джарвис пригрозил прикончить меня, если ты что-то предпримешь против него.

Йейтс повернулся туда, где стояла бутылка его лучшего бренди.

– К сожалению, стакан только один. Позволишь предложить тебе выпить?

Кэт покачала головой.

– Не возражаешь, тогда выпью я? – Заключенный налил себе щедрую порцию и обронил, отставляя бутылку: – Вот видишь, я заинтересован в сотрудничестве с твоим виконтом даже больше, чем тебе казалось прежде.

Сделав большой, медленный глоток, он окинул взглядом посетительницу:

– Ты приехала не без причины. В чем дело?

– Девлин хотел, чтобы я расспросила тебя о Мэтте Тайсоне.

– Я уже сказал Девлину, что знаю лейтенанта лишь постольку-поскольку, – нахмурился Йейтс. – Чего же еще?

– Где ты с ним познакомился?

– В одном из «домов молли» на Пэлл-Мэлл. А что?

Актриса резко втянула в себя воздух:

– Так Тайсон – «молли»?

– Ну да. Как и Бересфорд.

Остатки света в небе стремительно иссякали.

Кэт понимала, что ей давно пора быть в театре и готовиться к вечернему представлению. Но вместо этого пошла прогуляться по цветочным рядам рынка Ковент-Гарден.

Площадь уже лежала в глубоких сумерках, немногие оставшиеся продавцы овощей и фруктов старались сбыть по дешевке свой увядающий товар перед тем, как закрыться на ночь. Только цветочницы, садовники и разносчицы букетов по-прежнему бойко торговали, продавая цветы в театр, мюзик-холл, управляющим рестораций и джентльменам, которые желали преподнести презент своим возлюбленным. В воздухе витали смех, оклики и знакомое смешение сладких ароматов, всегда переносившее Кэт в иное место, в иное время.

Когда она была маленькой и росла в белом домике с видом на туманную изумрудную полосу дублинских лугов, мать с отчимом часто брали девочку на рынок, который каждую среду разворачивался на мощеной средневековой площади их приходской церкви. Кэт помнила, как в радостном возбуждении перебегала от одного прилавка к другому, восторгаясь разложенными атласными лентами, кружевными воротничками и резными деревянными гребнями. Но любимыми лотками для ее матери всегда были те, где продавались охапки желтых нарциссов и разноцветных тюльпанов, горшки с болотной мятой и рутой или рассада шток-розы и черенки шиповника. Она приносила растения домой и высаживала в узеньком палисаднике рядом с крыльцом их сельского коттеджа. Даже сейчас, спустя все эти годы, закрывая глаза и делая глубокий вдох, Кэт видела сильные материны руки, погруженные в плодородную темную почву, вспоминала легкую, рассеянную улыбку удовольствия на ее губах.

Кэт смутно осознавала, что, будучи ребенком, ревновала мать к радости и умиротворению, которые та обретала в своем садике. Но никак не могла определить, проистекал ли ее эгоизм из желания, чтобы Арабелла находила такую истинную, ничем не омраченную отраду единственно в своей дочери, или же она просто завидовала подмеченной в лице матери безмятежности. И теперь Кэт было стыдно вспоминать, как она злилась на те недолгие минуты материного покоя и счастья.

В короткой жизни Арабеллы Ноланд их было так мало.

Сейчас, вдыхая хмельные запахи сентябринок, папоротника и хризантем, Кэт задавалась вопросом, не материн ли дух привел ее сюда, в это идиллическое место. Или любовь к растениям была чертой, передавшейся по наследству, как темные волосы и актерский талант? Склонностью, которая таилась глубоко в душе все это время, ожидая момента, чтобы проявиться?

От таких мыслей Кэт заулыбалась. Но улыбка угасла, когда актриса почувствовала внезапно возникшую в обстановке напряженность, услышала топот тяжелых ног. Кто-то из торговцев пронзительно взвизгнул:

– Эй! Вы чего это вытворяете?!

Кэт распахнула глаза.

Грубые руки обхватили ее со спины. Она рванулась вперед из крепкого захвата невидимого мужчины, пытаясь закричать. Но мозолистая ладонь впечаталась ей в лицо, придавливая губы к зубам и сплющивая нос, так что пришлось побороться, чтобы сделать вдох. Кэт обдало духом немытого тела, лука и зловонного дыхания, когда неизвестный прижался небритой щетиной к ее щеке и шепнул:

– Топай со мной по-тихому, и я пригляжу, чтоб тебе не сделали больно.

ГЛАВА 39

Дернувшись из цепких рук незнакомца, Кэт почувствовала, как ее сдавило железной хваткой. Злоумышленник потащил пленницу спиной вперед к узкому темному проулку, шедшему вдоль древнего, покрытого пятнами копоти церковного нефа. Она попыталась укусить душившие ее толстые, грязные пальцы, но те нажимали так сильно, что не получалось вцепиться зубами.

– Эй, слышьте-ка, – проблеял один из торговцев цветами, выступая из-за своего прилавка. – Так негоже!

Второй из бандитов – жилистый, черноволосый тип с изрытыми оспой щеками и маленьким, острым носом – развернулся и ткнул цветочнику в лицо мушкетный пистолет:

– Занимайся своим делом, а не то мозги вышибу.

Его английское произношение было чистым и четким, однако Кэт безошибочно распознала едва заметные французские интонации и испытала новый прилив страха.

Торговец с вытянувшимся лицом опустил руки и попятился.

Сердце Кэт неистово колотилось, во рту болезненно пересохло, окрики лоточников отдавались в голове странным эхом, как если бы она находилась на дне колодца. Рыночная площадь завертелась вокруг нее размытыми пятнами испуганных лиц, мокрых булыжников мостовой, разбросанных хризантем. С церковной паперти взметнулась стая голубей, взбивая бледными крыльями прохладный сырой воздух. Пленница попыталась выкрутиться вбок, но похититель впился в нее безжалостными пальцами и горячо дохнул в ухо:

– Хочешь жить, не доставляй мне хлопот. Слышь, девонька? А то ведь мне решать, как с тобой потом обойтись. Поняла?

Актриса заставила себя обмякнуть, безвольно свесив руки вдоль туловища, будто бы в обмороке от страха, и услышала, как налетчик довольно крякнул.

– Пускай твой приятель подгоняет тот чертов фургон, да побыстрее, – бросил он рябому сообщнику. – Давай убираться отсюдова.

Они проходили мимо последнего в ряду грубо сколоченного навеса, где продавалась глиняная посуда. Хозяин лотка, вытаращив глаза, съежился у шаткого каркаса, будто пытался слиться с обшарпанным столбиком за своей спиной. Похититель теперь полутащил, полунес повисшее мертвым грузом тело Кэт, прикладывая больше усилий, чтобы удержать жертву в вертикальном положении, чем чтобы не дать ей вырваться.

Резко выбросив одну руку в сторону, Кэт сдернула с края прилавка за носик увесистый кувшин и грохнула им налетчика по голове. Тот взревел, от неожиданности и боли ослабляя хватку.

Пленница извернулась, не обращая внимания на резь, пронзившую запястье, когда бандит с опозданием попытался ее удержать.

– Ах ты сукин сын! – взвизгнула она, хватая с прилавка тарелку и разбивая ее о физиономию злоумышленника. – Я вырву твою паршивую печень и скормлю ее воронам!

Из порезов на лице похитителя брызнула кровь. Он взвыл и вскинул ладони, защищая голову, поскольку Кэт запустила в него еще и миской.

– Эй, что это вы делаете с моей посудой? – заскулил горшечник.

– С твоей растреклятой посудой?! – заорала актриса, разворачиваясь и швыряя тарелку уже в торговца. – Никчемный, вонючий трус! Торчишь тут и смотришь, как меня убивают!

– Дурень! – прогорланил рябой налетчик своему напарнику, в то время как к ним устремилась шумная, разозленная толпа лоточников, садовников и цветочниц. – Не стой столбом. Хватай ее!

– Руки прочь от леди! – взревел черноволосый здоровяк-носильщик.

– Не суй нос не в свое дело, – огрызнулся рябой, размахивая пистолетом.

Пролетевший над прилавками гнилой помидор багровыми брызгами расплескался об его физиономию.

В воздухе засвистел непроданный за день товар: подпорченная репа и перезрелые дыни, заплесневелые груши и подгнившие яблоки. Какое-то время налетчики не сдавались. Но тут в голову тому бандиту, который был покрупнее, шмякнулась очищенная и выпотрошенная куриная тушка. Он повернулся и припустил прочь, спотыкаясь и поскальзываясь на гнилых овощах, раздавленных фруктах и побитой посуде. Его сообщник какой-то миг поколебался, затем ринулся следом, обогнул ступеньки церкви и нырнул в переулок.

– Протяните еще раз ко мне свои лапы, и я вас прикончу! – бушевала актриса, швыряя последнюю глиняную миску вслед злоумышленникам, убегавшим к фургону. Сейчас она была не Кэт Болейн, любимицей лондонской сцены – она была Кэт Ноланд, задиристой, острой на язык юной сиротой, старавшейся выжить в смрадных закоулках огромного, неприветливого города. – Слышите?! Оттяпаю ваше убогое хозяйство и выброшу бродячим псам на мурфилдском пустыре! А кишками разукрашу Лондонский мост! Я…

Но налетчики уже взбирались в ожидавшую их повозку. Кучер щелкнул бичом, пуская лошадей в бешеный галоп, и фургон, накренившись, исчез за углом.

Кэт опустила руку. Ее пальцы до сих пор крепко сжимали край грубого кувшина, а сердце гулко ухало в груди.

– А ты знаешь басню про мышей и кота? – спросила Эмма, поднимая на Себастьяна большие серые глаза своего отца.

Они сидели у скудного огня в крошечной гостиной Уилкинсонов в Кенсингтоне. Девлин, как и обещал, пришел рассказать малышке историю перед сном. Он ожидал чувства неловкости, поскольку не имел большого опыта общения с детьми. Но когда Эмма поудобнее устроилась у него на руках, и Себастьян ощутил прикосновение к своему подбородку младенчески мягких кудряшек, то с удивлением обнаружил, что его мысли устремились к ребенку, который должен был родиться у Геро всего через несколько коротких месяцев.

– Эта история – моя любимая, – добавила девочка.

– Возможно, я расскажу ее немножко не так, как твой папа.

– Ничего страшного, – уверила Эмма. – Он каждый раз рассказывает чуть-чуть по-другому.

Девлин бросил взгляд туда, где в сумерках дождливого дня сидела Энни, штопая простыню. И по стремительно поднявшейся и опустившейся груди понял, что от вдовы тоже не ускользнуло употребленное малышкой настоящее время.

– Ну что ж, – начал он. – Давным-давно в небольшой деревенской лавке мирно и счастливо жила-поживала мышиная семья. Мыши были сыты и довольны. А вот хозяина лавки вовсе не радовало, что все эти грызуны воруют его зерно и лакомятся его сыром. Поэтому он завел кота, который сторожил лавку и скоро до того запугал несчастных мышей, что те боялись вылезать из своих норок в стенах, даже чтобы перекусить.

– А какой был кот? – поинтересовалась девочка.

– Огромный, черный, с пушистым хвостом.

– А папа всегда говорит: «Усатый-полосатый».

– Извини.

Эмма хихикнула.

– Как бы там ни было, – продолжал Себастьян, – мыши быстро смекнули, что если не сделать что-нибудь с котом, они либо умрут с голоду, либо окажутся съеденными. Вот и собрались все вместе, чтобы попробовать отыскать решение. Было много споров и крика, но никто не смог предложить ничего толкового. Наконец один умный мышонок вскочил и сказал: «Вся беда в том, что кот ходит очень тихо, и мы не слышим, как он подкрадывается. Нужно всего лишь привязать ему на шею колокольчик – так мы всегда будем знать, когда он приближается». Остальные мыши сочли эту мысль отличной. Все радовались, хлопали мышонка по плечу, восклицали, какой же он умница, и называли его героем. Все, кроме одного дряхлого мыша, такого старого, что его шерстка побелела, словно от инея. Старый мыш откашлялся, поднялся и промолвил… – Себастьян заговорил грубым голосом с резким акцентом уроженца Глазго: – «Не спорю, колокольчик на шее этого страшного зверя наверняка предупредит нас о его приближении. Есть только одна ма-а-хонькая загвоздка». Он сделал паузу, обвел взглядом собравшихся обеспокоенных сородичей и спросил…

– «Кто привяжет колокольчик коту?!» – воскликнула Эмма, подпрыгнула, хлопая в ладоши, и упала Себастьяну на грудь, заливаясь смехом.

– Ты уже слышала эту историю, – с притворной серьезностью попенял рассказчик.

– Всего лишь какую-то сотню раз, – подтвердила Энни, откладывая штопку, и подошла взять дочку на руки. Взгляды хозяйки и гостя встретились поверх темноволосой детской головки. – Спасибо.

– Мне самому было в удовольствие. Честно.

На губах вдовы промелькнула слабая улыбка.

– Из тебя получится замечательный отец.

Впоследствии Себастьян раздумывал, было это сказано просто из вежливости или же на его лице отразились какие-то потаенные мысли и чувства.

Позже тем же вечером Девлин просматривал книгу о Французской революции, между тем как Геро изучала добытый у Абигайль Макбин английский перевод «Ключа Соломона». Черный кот лежал возле супругов, свернувшись клубочком у камина.

– Только послушай, – и виконтесса зачитала вслух: – «Заклинаю вас, духи, всеми патриархами, пророками, апостолами, евангелистами, мучениками, исповедниками, девами и вдовицами, святым Господним городом Иерусалимом, небесами и землей, и всем сущим на них, и всеми добродетелями, и элементами мироздания, и Святым Петром, апостолом римским, и терновым венцом с головы Сына Божьего…» – Геро вскинула глаза: – И эту книгу считают написанной царем Соломоном?

– Мелочи, мелочи, – отозвался Себастьян, поднимая голову при донесшемся отдаленном стуке во входную дверь.

– Кого-то ждешь? – спросила Геро.

Девлин отрицательно покачал головой.

Через минуту на пороге появился дворецкий.

– К вам граф Гендон, милорд.

Виконт почувствовал на себе молчаливый взгляд жены. Со времени их свадьбы граф так и не нанес визита на Брук-стрит, равно как и Себастьян не побывал с супругой в просторном отцовском особняке на Гросвенор-сквер. И все же Геро ни разу не задала мужу напрашивающийся вопрос: «Почему?»

Морей прочистил горло:

– Его светлость утверждает, что у него дело чрезвычайной важности. Я взял на себя смелость препроводить графа в библиотеку.

Себастьяна охватило дурное предчувствие. После всех сказанных между ним и Гендоном слов Девлин мог вообразить себе очень немного событий, которые побудили бы графа явиться сюда.

Ни одно из них не было приятным.

– Прошу прощения, – извинился Себастьян перед женой и вышел из комнаты.

Гендон стоял у незажженного камина в библиотеке, сцепив руки за спиной. Тяжелые черты его лица вытянулись от беспокойства.

– Что такое? – без предисловий спросил Девлин. – Что случилось?

– Нынче вечером на Ковент-Гарденском рынке напали на Кэт.

– Она цела? – вопрос прозвучал резче, чем хотелось.

– Да, – кивнул граф. – К счастью, торговцы и владельцы лотков пришли ей на помощь и помогли прогнать налетчиков. Немного повредила руку, но больше ничего.

Не говоря ни слова, Девлин подошел, налил бренди в два бокала и протянул один собеседнику.

Тот принял предложенную выпивку без колебаний.

– Кэт утверждает, будто ей неизвестно, ни кто были эти типы, ни почему они на нее напали.

Себастьян сделал длинный, медленный глоток, ощущая, как бренди прокладывает обжигающую дорожку к желудку.

– Вы не верите ей?

– Я не знаю, чему верить, – хотя, если честно, склонен подозревать, что инцидент имеет отношение к треклятым делишкам Йейтса.

– Если имеет, с какой стати Кэт скрывать это от вас?

– Ума не приложу. Я надеялся, может, ты знаешь ответ.

Девлин покачал головой:

– Боюсь, происходит слишком много такого, в чем я пока не разобрался.

Гендон уставился в свой бокал.

– Кэт говорит, ты взялся доказать невиновность Йейтса.

Когда Себастьян промолчал, граф откашлялся и хрипловато поблагодарил:

– Спасибо.

– Я делаю это не ради вас.

Залегла долгая, мучительная пауза.

– Нет. Конечно же, не ради меня, – наконец произнес Гендон, отставил в сторону нетронутое бренди и потянулся за шляпой. – Передавай супруге мои наилучшие пожелания.

А затем откланялся и ушел.

Виконт немедленно распорядился заложить коляску. В ожидании опираясь одной рукой на каминную полку и глядя на холодный очаг, он витал мыслями где-то далеко, когда почувствовал, как об ногу трется черный кот, а подняв глаза, увидел наблюдавшую за ним Геро.

– Извини, – выпрямился Себастьян. – Я не услышал, как ты вошла.

– Это впервые. – Наклонившись, жена подняла на руки мурлыкавшего кота. – Что-то случилось?

– Сегодня вечером в Ковент-Гардене напали на Кэт Болейн. Она не пострадала, но этот инцидент вызывает… беспокойство.

Между серых глаз появилась морщинка.

– Думаешь, нападение как-то связано с убийством Эйслера?

– Да.

– Почему граф приносит тебе вести о Кэт Болейн?

Взгляды супругов встретились. И Себастьян поймал себя на мысли: «Когда враги становятся друзьями, а затем любовниками, в какой момент рушатся последние преграды? Когда раскрываются сокровенные тайны?» Геро уже почти два месяца как его жена, она каждую ночь делит с ним постель и носит его ребенка. Но они еще столь многого не знают друг о друге, столь о многом он никогда ей не рассказывал, столь многое они никогда не обсуждали.

И ни один из них ни разу не произнес три простых, но могущественных слова: «Я люблю тебя».

– Кэт – родная дочь Гендона, – без обиняков ответил Девлин. – Никто не знал об этом до прошлой осени. Сказать, что обнаружение родства стало для нас потрясением, было бы преуменьшением года.

В глазах жены Сен-Сир увидел ошеломленное осознание и одновременно что-то, чего не ожидал.

– О Боже, – прошептала Геро. – Себастьян… Мне так жаль.

Он допил свое бренди и поставил пустой стакан.

– Если ты воображаешь наш причудливый семейный круг действующими лицами великой трагедии, не стоит. В конечном итоге это открытие – каким бы отталкивающим и скандальным оно ни было – оказалось лишь первым актом спектакля, который с тех пор напоминает не более чем безвкусный фарс.

– Не похоже, чтобы ты веселился.

– Да уж… – он сказал бы больше, поскольку чувствовал потребность еще во многом признаться. Но в этот момент появившийся в дверях Морей объявил:

– Коляска подана, милорд.

Девлин медлил.

Геро легонько дотронулась до его плеча:

– Поезжай, Себастьян. Я понимаю.

И он оставил ее в гостиной, с черным котом, которого жена баюкала на руках, словно ребенка.

ГЛАВА 40

Кэт лежала, свернувшись калачиком, на диване в своей гостиной. Левая рука актрисы покоилась на косыночной повязке.

– Не надо, не вставай, – возразил Девлин, когда хозяйка дома попыталась подняться.

Но Кэт все равно села. Из-под подола муслинового платья выглянули обтянутые чулками маленькие ступни.

– Я просила Гендона не сообщать тебе, но он, очевидно, не послушался.

Себастьян приблизился, положил ладони ей на плечи и пристально посмотрел в приподнятое лицо.

– Как ты? Только честно.

– Гибсон уверил, ничего серьезного – обычное растяжение. Один из нападавших удерживал меня за руку, и я, должно быть, выкрутила ее, стараясь вырваться.

– Что, черт возьми, произошло? И какого дьявола ты обратилась к Гендону, а не ко мне?!

– Перестань злиться, Себастьян. Я не обращалась к Гендону. Он совершенно случайно заехал ко мне сегодня вечером, и я допустила промашку, честно ответив на его вопрос, как повредила запястье.

– А твой ответ действительно был честным?

– По большей части, – улыбнулась актриса. – Я понятия не имею, кто эти злоумышленники. Но, по-моему, в их намерения не входило убивать меня – по крайней мере не сразу. Они пытались затащить меня в ожидавший неподалеку фургон.

Себастьян отошел к окну, смотревшему на темную площадь.

– Ты не занималась вопросом, которым я интересовался сегодня днем?

– Занималась. Но я всего лишь послала кое-кому записку самого общего содержания, с просьбой о встрече. И не вдавалась в подробности, с какой целью.

Девлин бросил на собеседницу быстрый взгляд:

– Им может уже быть известно, с какой целью.

– Не думаю, что этот человек причинил бы мне вред, – мотнула головой Кэт.

– Настолько уверена?

Актриса пригладила свободной рукой платье на коленях и не ответила.

– Мне кажется, люди Наполеона до сих пор ищут алмаз. Если они не убивали Эйслера, но считают, будто это сделал Йейтс, то могли решить, что драгоценность находится у твоего мужа.

– Тогда для чего похищать меня?

– Возможно, чтобы использовать как козырь при переговорах.

– Вроде «Ты отдаешь нам бриллиант, а мы возвращаем тебе жену?» – Немного поразмыслив, Кэт сообщила: – По-моему, один из пытавшихся увезти меня был французом.

Себастьян нахмурился:

– Худощавый? Лицо в оспинах?

–Да. А откуда ты знаешь?

– Сцепился с ним прошлой ночью в Севен-Дайалз. – Девлин помолчал. – У тебя была возможность поговорить с Йейтсом?

Актриса кивнула.

– Ты оказался прав в отношении Бересфорда и Тайсона. Они оба – «молли». – Ее взгляд прикипел к лицу Себастьяна. – Это важно. Почему?

– Эйслер охотно коллекционировал чужие грешки.

– Хочешь сказать, для шантажа?

– Не думаю, чтобы он требовал в обмен на молчание звонкую монету. Ростовщик использовал добытые сведения, чтобы влиять на людей и принуждать их к подчинению.

– Я бы назвала такое шантажом.

– В некотором роде, полагаю, это он и есть.

Кэт задумчиво нахмурилась.

– По словам Рассела, Блэр Бересфорд – младший сын мелкого ирландского землевладельца. Чем он обладает таким, чего желал или что мог использовать Эйслер?

– Я думал не о Бересфорде.

– А о Тайсоне? – Кэт с минуту помолчала, словно взвешивая сказанное. – Но ведь он тоже младший сын.

– Да. Однако у лейтенанта имелись драгоценности, которые он сбывал торговцу. Возможно, покойный попытался припугнуть компрометирующими сведениями, чтобы снизить цену.

– Намекаешь, у Тайсона был мотив для убийства?

– Не исключено. Хотя Эйслер сглупил, если рискнул давить на него угрозами. Мэтт Тайсон из тех, кто перережет глотку, и глазом не моргнув.

– А что говорит лейтенант, где он коротал вечер минувшего воскресенья?

– Бересфорд утверждает, будто они сидели в квартире Тайсона на Сент-Джеймс-стрит.

Актриса откинула локоны со лба, и ее рука, как заметил Себастьян, была нетверда.

– У нас мало времени, Девлин. Суд по делу Йейтса назначен на субботу.

Себастьяну хотелось подсесть к ней, обнять, успокоить. Ему пришло в голову, что, если бы Кэт действительно доводилась ему сестрой, он мог бы так и сделать, и его поступок ни у кого не вызвали бы задних мыслей.

И это осознание внезапно поразило его своей жесточайшей иронией.

– Человек, которому ты послала записку – кто он?

– Ты же понимаешь, я не могу сказать.

– Даже ради спасения собственной жизни?

Но Кэт только покачала головой, и печальная улыбка заиграла на ее полных, красивых губах.

Выйдя из особняка на Кавендиш-сквер, Себастьян ступил в холодную ночь, пахнущую острой смесью угольного дыма, влажного камня и горячего масла. Уличные фонари слегка мерцали, словно качаемые невидимой рукой. Виконт уже начал было забираться в ожидавший его экипаж, но затем передумал и отослал кучера домой.

Повернув в сторону Риджентс-парка, он зашагал по широким мощеным улицам с рядами представительных оштукатуренных кирпичных домов, которые выросли там, где всего двадцать пять лет назад Себастьян с братьями бегали по лугам, золотым от поспевших трав. В те дни здесь под сенью каштанов лежал небольшой пруд, – да, решил Девлин, как раз тут, где нынче извозчичий двор. Ему припомнился случай, когда Сесил, пока они ловили головастиков, отыскал в иле старинную римскую монету, и Ричард, старший и потому отцовский наследник, пытался вытребовать находку себе, несколько преувеличенно трактуя право первородства. Их мать тоже была там. Солнце пригревало ее светлые волосы, а голос звенел смехом, когда она разнимала повздоривших сыновей. И ничто из его прошлого – ничто – не было на самом деле таким, каким тогда казалось.

«В какой момент? – подумал он снова. – В какой момент рушатся последние преграды? Когда раскрываются сокровенные тайны?»

Но вернувшись на Брук-стрит, Себастьян увидел, что в спальне Геро темно. Он постоял с минуту на пороге, глядя, как мягко поднимается и опускается от дыхания ее грудь. А затем ушел.

Когда утром он проснулся, жена уже уехала на очередное опрашивание.

Четверг, 24 сентября 1812 года

Ровно без пяти одиннадцать утра виконт Девлин вошел в полицейский участок на Ламбет-стрит, где Бертрам Ли-Джонс в съехавшем набекрень парике и развевающейся мантии суетился, перебирая стопку папок.

– Раньше одиннадцати мы не открываемся, – грубо бросил магистрат. – Что вам угодно?

– Хочу узнать, располагаете ли вы списком тех, кто брал взаймы у Даниэля Эйслера?

Не отрываясь от своих бумаг, Ли-Джонс фыркнул:

– С какой стати мне понадобился бы этот список?

– Судя по тому, что я слышал, Эйслер промышлял много чем: от шантажа и черной магии до преступного разврата. Такие, как он, обычно наживают уйму врагов.

Магистрат поднял глаза.

– Вполне вероятно. Но это не меняет того факта, что старика прикончил именно Рассел Йейтс. И он предстанет перед судом в субботу.

– Несколько поспешно, вам не кажется?

– Коль уж на то пошло, нет, не кажется. Этот тип явно виновен. К чему содержать преступника за решеткой за счет королевской казны, когда он может повеселить народ, сплясав на конце веревки?

Себастьян всмотрелся в раздобревшее, самодовольное лицо собеседника.

– Я слышал, когда король Георг был еще в здравом уме, то имел обыкновение лично рассматривать дело каждого приговоренного к смерти в Лондоне. Говорят, он часто засиживался допоздна, взвешивая доказательства вины арестованных, а во время их казни  удалялся в личные покои молиться со своим духовником.

– Да? – Ли-Джонс хлопнул своими папками и сгреб их под мясистую руку. – Ну, тогда неудивительно, что он спятил, разве нет? Если желаете знать мое мнение, полюбоваться с утречка на то, как вешают полдюжины негодяев, почти так же развлекательно, как охота на лис. – Он грубовато подмигнул виконту. – Могли бы потом заглянуть к нам в сторожку да позавтракать пряными почками. Это, знаете, чуть ли не традиция. А теперь прошу извинить, мне надобно присутствовать на слушании. – Магистрат вскинул руку, поправляя парик. – Доброго вам дня, милорд.

ГЛАВА 41

Большую часть утра леди Девлин провела в тени Нортумберленд-хауса[30], опрашивая ватагу юных подметальщиков с перекрестка Чаринг-Кросс. На этом неправильной формы открытом пространстве в конце Стрэнда, где встречались улицы Уайтчепел, Кокспер-стрит и Сент-Мартин-лейн, всегда было оживленно. Мальчишки сошлись на том, что тут «здоровское место», где прогуливается «куча богачей». Вот только подметальщиков здесь собиралось слишком много, чтобы прилично зарабатывать.

Беседуя с высоким, долговязым рыжим парнишкой по имени Мерфи, исследовательница почувствовала, что за ней наблюдают. Она осмотрелась, окидывая внимательным взглядом огороженную конную статую[31] посреди перекрестка, классический фасад Королевских конюшен, стайку оборванных, босоногих мальчишек с метлами. Геро никогда не считала себя мнительной. Однако тревожная уверенность в слежке не исчезала.

– Вон тамочки тот тип, – обронил Мерфи, когда виконтесса в третий или четвертый раз огляделась по сторонам. – За тележкой старьевщика, прямо возле каретного двора. Он давно уже на вас пялится.

Тележка проехала вперед, и Геро наконец увидела соглядатая: растрепанное страшилище с запавшими глазами, шрамом на щеке и бессмысленной улыбкой умалишенного.

Бросив записную книжку в ридикюль, она щедро заплатила парнишке за уделенное время.

– Спасибо.

По-прежнему держа одну руку в ридикюле, Геро целеустремленно зашагала через дорогу к наблюдателю, почти ожидая, что тот бросится наутек. Но Джад Фой просто стоял, ухмыляясь, пока она приближалась.

– Почему вы сегодня следите за мной? – требовательно спросила виконтесса.

Рот Фоя открылся, грудь затряслась, словно он смеялся, но при этом не раздалось ни звука.

– Да я уже не один день за вами хожу, так-то вот. А вы только сегодня заметили? Я видел, как вы говорили с той девчушкой в Холбурне.

– Зачем?

– Зачем? – повторил Фой с затуманенными глазами, словно вопрос вызвал у него замешательство.

– Зачем вам следить за мной?

– Когда следишь за человеком, можно узнать о нем много чего интересного.

– Увяжитесь за мной еще раз, – пригрозила Геро, – и я позабочусь, чтобы вас арестовали.

Чудаковатый тип издал очередной из своих странных беззвучных смешков.

– Если углядите.

Она уже начала отворачиваться, но остановилась, когда Фой добавил:

– Видел, вы кота завели. А знаете, черные коты приносят несчастье.

Геро медленно развернулась обратно:

– Что вы хотите этим сказать?

– Были времена, такого зверя утопили бы. А не то…

Выхватив из ридикюля свой пистолетик, виконтесса нацелила его собеседнику прямо промеж глаз:

– Лучше уповайте, чтобы мой кот оказался долгожителем, ведь если с ним что-либо – хоть что-то – случится, вы пожалеете, что не пали геройской смертью на полях сражений. Я ясно выражаюсь?

Она смутно уловила, как усатый прохожий в старомодном сюртуке уставился на нее, открыв рот; какая-то вдова, восседающая в паланкине, испуганно вскрикнула. Фой застыл, идиотская улыбка исчезла с его блеклого лица.

– Вы что же, порешите человека из-за какой-то животины?!

– Без угрызений совести.

– Матерь Божья! Вы такая же сумасшедшая, как и ваш муж.

Геро мотнула головой:

– Разница между Девлином и мной состоит в том, что он, скорее всего, не станет на самом деле в вас стрелять. А вот я выстрелю. – Она ткнула дулом пистолета в небо и отступила на шаг назад. – Держитесь подальше от моего кота.

Вернувшись домой, Девлин нашел жену на ступеньках террасы, которая выходила в партерный сад. Виконтесса по-прежнему была одета в серо-голубое платье для выездов с бледно-розовой отделкой. Но розовую бархатную шляпку с плюмажем и лайковые перчатки она сняла и положила вместе с ридикюлем на каменные плиты рядом с собой. Когда Себастьян приблизился, Геро почесывала под мордочкой черного кота, лежавшего на ее коленях.

– Член парламента от Южного Уайтклиффа сообщил мне, якобы моя супруга нынче утром на Чаринг-Кросс застрелила трех человек. Хотя мальчишка булочника божился, что всего одного.

Жена зарылась лицом в мягкий кошачий мех.

– Тебе ли не знать: не следует верить всему услышанному. Я снова поймала Джада Фоя на слежке за мной. А еще он угрожал нашему коту. Ни то, ни другое не пришлось мне по душе. Но я не стреляла в него, хотя сдержалась с трудом.

Девлин передвинул ее ридикюль, чтобы присесть рядом, и услышал, как внутри тяжело брякнул пистолет.

– Фоя впечатлила твоя прямота?

– По-моему, да.

Протянув руку, Себастьян тыльной стороной пальцев погладил Геро по щеке.

– Прости.

Подняв голову, она посмотрела на мужа:

– Наверное, я чересчур бурно отреагировала.

– Мне так не кажется.

Геро тихонько хмыкнула, но улыбка быстро угасла.

– Не пойму, зачем он это делает – чего добивается.

– Мэтт Тайсон утверждает, будто несчастного брыкнул в голову мул.

– Тайсон? Он знаком с этим типом?

– Фой свидетельствовал в защиту лейтенанта на военно-полевом суде. Он был сержантом в его полку. Стрелком.

Геро перевернула кота на спину, чтобы почесать ему брюшко.

– Джейми Нокс ведь тоже служил в стрелках?

– В другом полку.

Она подняла голову, встречаясь взглядом с Себастьяном.

– Полагаешь, в Лондоне так много бывших стрелков, что они не знают друг друга?

Джейми Нокс сидел за столиком в глубине закусочной неподалеку от Хаундсдитч[32]. Отодвинув стул, Себастьян устроился напротив.

– Пожалуйста, располагайтесь, – бросил трактирщик, отрезая ломоть жареной баранины.

– Я ищу отставного стрелка по имени Джад Фой.

Нокс взмахнул вилкой, широким жестом обводя людный зал с простыми деревянными панелями и весело пылающим очагом.

– Его здесь не видать, верно?

– Однако же вы его знаете.

– Я знаю кучу народу. Когда держишь таверну, по-другому не бывает.

Девлин всмотрелся в худощавое, с высокими скулами лицо собеседника. Между двумя мужчинами наблюдалось поразительное сходство: те же глубоко посаженные янтарные глаза под прямыми темными бровями, тот же изгиб губ. Однако Сен-Сира больше интриговали именно различия. Нос у Нокса был скорее орлиным, а на подбородке виднелась небольшая ямочка. Черты, унаследованные от матери-барменши? Или от неизвестного – возможно, их общего – отца?

– По-прежнему землю роете из-за Эйслера? – поинтересовался трактирщик, накалывая вилкой картофелину.

– Да, я продолжаю расследовать его смерть.

Нокс неторопливо прожевал, затем проглотил.

– А к Фою это каким боком?

– Не знаю, имеет ли убийство ростовщика отношение к Фою. Но этот тип запугивает мою жену.

От веселых искорок янтарный цвет во взгляде собеседника сделался гуще.

– Угу, слышал я об утреннем перепуге на Чаринг-Кросс.

– Вот как?

Нокс потянулся за пивом.

– У бедолаги малость не в порядке с головой.

– Говорят, его лягнул мул.

– Это история для публики.

Положив руки на столешницу, Девлин подался вперед:

– Не желаете ли пояснить?

Нокс двинул плечом:

– По слухам, Фоя нашли возле конюшен с проломленным черепом. А уж чем ему по маковке досталось… Может, копытом мула. А может, и ружейным прикладом.

– Зачем кому-то могло понадобиться разбивать Фою голову?

– Так вроде он как раз перед этим давал показания на трибунале.

– Дело было после Талаверы?

– Возможно, – пожал плечами бывший стрелок. – Подробности я запамятовал. Этот парень не доводится мне закадычным приятелем. Разве вы не заметили, что он чуток не в своем уме?

– Знаете, где его найти?

Нокс отрезал еще ломтик баранины, прожевал, проглотил.

– Ведь знаете же, да?

– Если и так, с чего мне выбалтывать вам?

– Мне кажется, Фою грозит опасность.

Владелец таверны негромко фыркнул:

– От рук лорда и леди Девлин?

– Нет. От рук убийцы – или убийц Даниэля Эйслера.

Собеседник отодвинул свою тарелку и потянулся за элем. Обхватив ладонями кружку, он просто молча сидел, уставившись на пиво.

Себастьян ждал.

– Я слышал, Фой снимает угол в «Трех лунах» в Холбурне, возле церкви Гроба Господнего. – Осушив кружку до дна, Нокс поднялся на ноги. – Глядите, чтобы я не пожалел, что распустил с вами язык.

ГЛАВА 42

Вытянув губы трубочкой и фальшиво насвистывая, Джад Фой спускался по расшатанной черной лестнице постоялого двора, когда Себастьян сгреб его за лацканы засаленного, рваного сюртука и развернул, припечатывая спиной к ближней стене.

– Эй-эй, потише, – заскулил Фой. Его шляпа сбилась набекрень, водянистые глаза расширились. – За что это вы так со мной?

Себастьян попытался отыскать в безумных, изможденных чертах хоть слабую тень того крепкого, нагловатого сержанта, который три года тому назад давал показания в пользу Мэтта Тайсона. Но Фой изменился поистине до неузнаваемости.

– У меня огромные претензии к тем, кто запугивает мою жену.

– Ко мне? Я не запугивал вашу жену. Наоборот, это она меня запугивала. Тыкала в лицо своим пистолетом и грозилась отстрелить мне башку.

– Вы ходили за ней. Следили за ней.

– Я бы ничего плохого ей не сделал. Клянусь, не сделал бы.

– Вы угрожали ее коту.

– Так черные коты не к добру. Кого хошь спросите. От них одно несчастье.

– Троньте на нем хоть шерстинку, и я вас прикончу.

– Из-за кота?

– Именно.

– И люди еще болтают, будто это я на голову ушибленный.

– Расскажите, что случилось с вами после Талаверы.

Лицо Фоя недоуменно вытянулось.

– Это вы о чем?

– Как вы получили увечье?

– Толком и не знаю. Меня нашли возле конюшен с проломленной черепушкой, аж кости наружу торчали. Решили, я не жилец, вон оно как. Но я обдурил их, разве нет? – Бывший сержант зажмурил глаза и зашелся своим диким, беззвучным смехом.

– Вы не помните, что с вами случилось?

– И что было до того, тоже не помню.

– Незадолго до несчастного случая вы свидетельствовали на военно-полевом трибунале. Имя подсудимого не запамятовали?

– Не-а. Это я не забыл. Тайсоном его звали. Лейтенант Мэтт Тайсон.

Девлин отпустил потрепанный сюртук и отступил на шаг.

– Когда вы упомянули, что видели меня выходившим из «его дома», чей дом вы имели в виду?

Фой сгреб свою поношенную шляпу, начавшую съезжать по стене.

– Торговца бриллиантами, который жил на Фаунтин-лейн. Только имя его из головы вон.

– Эйслера?

Собеседник аккуратно водрузил шляпу обратно на макушку.

– Угу, точно. Даниэля Эйслера.

– Почему вы следили за его жилищем?

– Старикан прихватил кое-что из того, что причитается мне.

– Что же?

Тощая грудь полоумного затряслась от беззвучного смеха.

– А вы как думаете? – Он подался вперед и, обдавая Себастьяна несвежим дыханием, прошептал, словно сообщал секрет: – Бриллианты.

– У Эйслера были ваши бриллианты?

– Да.

– Как они у него оказались?

– Кто-то продал мои камушки ему.

– Уточните.

– А мне положенную долю не отдал, вон оно как.

– Кто? Кто не отдал вашу долю?

– Не могу вспомнить.

Себастьян пристально вгляделся в худющее лицо, впалые, заросшие щетиной щеки, водянисто-серые глаза, озаренные жутковатым блеском. И поймал себя на мысли – уже не в первый раз, – сколько в безумии Фоя подлинного и сколько для вида.

– Так говорите, вы следили за особняком Эйслера в понедельник?

– Да.

– Старик к тому времени был уже мертв.

– Я знаю.

– А вечером в воскресенье вы наблюдали за его домом?

– Наблюдал.

– И видели, кто входил и выходил?

– Ага.

– Расскажите, кого вы видели.

– С чего это вдруг?

Девлин угрожающе шагнул ближе.

Вскинув ладони, Фой бочком отодвинулся по стене.

– Ладно, ладно!

– Кого вы видели? – требовательно повторил Себастьян.

Сержант облизнул сухие, потрескавшиеся губы:

– Ну, первым был джентльмен.

– Кто?

– Откуда мне знать? Я раньше его не встречал.

– Какого возраста?

– Лет сорока. Или пятидесяти, – пожал плечами Фой. – Порою трудно определить, разве нет?

– Как он выглядел?

– Думаете, я могу удержать такое в голове?

– Высокий? Худой? Низенький? Толстый?

Лицо собеседника исказила нахмуренная гримаса.

– Довольно высокий, по-моему. Одет франтом. Говорю же вам, точно не помню. Мне до него дела не было. С какой стати?

– Как долго он пробыл в доме?

– Недолго. Минут десять. Может, и меньше.

– В котором часу это было?

– Уже темнело. Я толком-то его и не разглядел.

Девлин подавил всколыхнувшееся разочарование.

– Кого еще вы видели?

Фой снова задумчиво наморщился.

– Следующей, кажись, была девица.

– Женщина? Когда она появилась?

– Пожалуй, часом позже.

– Помните, как она выглядела?

Фой покачал головой:

– К тому времени совсем смерклось. Кто ж впотьмах-то разберет?

– Как она прибыла?

– Ее привез в наемном экипаже один джентльмен из благородных. Подождал, пока она вошла в дом, затем уехал. Его я тоже не разглядел, так что без толку меня расспрашивать, каков он из себя.

– Если вы не видели этого мужчину, откуда взяли, что он из благородных?

– По силуэту в окошке кареты, когда тот тип наклонился вперед. Шляпа на нем была модная.

– Шляпа? Вы заключили, будто это джентльмен, по очертаниям его головного убора?

– Угу. Такая складывающаяся штука из тех, что господа надевают в оперу.

– Имеете в виду складную треуголку?

– Думаете, мне есть дело, как эта ерундовина называется?

– И что случилось потом?

Фой дернул тощим, обтрепанным плечом.

– Не знаю. Я вскорости ушел.

– И не видели, чтобы та женщина покинула особняк?

– Нет.

– А никто не слонялся поблизости, пока вы следили за домом?

– Нет. Там окрест сейчас одни склады да пакгаузы, вы разве не заметили? – На левой стороне рта бывшего сержанта начался тик, зернистая, грязная кожа задергалась в мелких, неуправляемых судорогах

– Мне кажется, Фой, вы что-то скрываете от меня. Что-то недоговариваете.

Тот уставился на виконта пустыми, слезящимися глазами.

Хотя трудно было определить, сколько в душевном расстройстве отставного стрелка притворного, сколько приобретенного, а сколько заложено от рождения, однако Себастьян считал ошибочным отнести Фоя к безобидным чудакам. Безумие всегда опасно, особенно в сочетании с крайним эгоизмом. Впрочем, Девлин подозревал, что сержант не сравнится в злокозненности с теми, в чьем кругу он теперь оказался.

– Не знаю, что из вашего рассказа правда, а что – чистейшей воды бред… – заговорил виконт.

– Очень обидно такое слышать.

– Но полагаю, вы случайно наткнулись на то, чего пока не осознаете. То, из-за чего вас могут убить.

Фой осклабился, округлил глаза и насмешливо выдохнул воздух сквозь вытянутые трубочкой губы:

– У-у-у. Считаете, я должен бояться? У меня череп с мозгами располовинены, а я все живой, верно? Видать, трудненько меня отправить на тот свет.

– Любого из нас нетрудно отправить на тот свет, – ответил Себастьян, оставляя у подножия лестницы худющую как скелет фигуру в рваных обносках, которые болтались, словно саван на остове давно умершего человека.

В своих покоях в Карлтон-хаусе лорд Чарльз Джарвис, вытянув ноги к камину и откинувшись на спинку кресла, изучал стоявшего перед ним мужчину. Бертрам Ли-Джонс показался ему грубым и неряшливым, зато преисполненным бахвальства и важничанья, приправленных, как подозревал барон, изрядной толикой пороков.

Поднеся понюшку табаку к ноздре, Джарвис вдохнул.

– Надеюсь, вы поняли данные вам указания?

– Да, милорд, однако…

– Отлично, – шумно захлопнул табакерку вельможа. – Это все.

– Но…

Джарвис поднял бровь.

Полные щеки Ли-Джонса потемнели. Он стиснул зубы, выдавил:

– Как прикажете, милорд, – и откланялся.

Барон, задумчиво хмурясь, смотрел ему вслед, когда на пороге появился один из состоявших на службе Джарвиса бывших военных, стягивая с плеч темный, забрызганный дождем плащ.

– А, Арчер, – улыбнулся Джарвис. – Входите и закройте дверь. У меня есть для вас задание.

ГЛАВА 43

Хотя и Перлман, и Бересфорд отрицали это, Себастьян подозревал, что оперная треуголка, очертания которой разглядел Фой в окне наемного экипажа в ночь убийства, по всей вероятности, принадлежала одному из них.

Он решил начать с юного ирландского поэта.

Поиски заняли некоторое время, но в конце концов виконт нашел Бересфорда бродившим среди надгробных плит на погосте маленькой часовни восемнадцатого века, расположенной к северо-востоку от Кавендиш-сквер. Задержавшись под аркой кладбищенских ворот, Девлин наблюдал, как ирландец остановился у одного из более новых памятников, снял шляпу и склонил голову в беззвучной молитве.

Через несколько минут Бересфорд вернул головной убор на место и направился в сторону улицы, но, завидев Себастьяна, резко остановился, и его щеки пошли пятнами гневного румянца.

– Что?! Человеку невозможно даже помолиться за свою усопшую сестру, чтобы за ним не шпионили?

– У вас здесь похоронена сестра? – удивился Девлин.

– Младшая, Элизабет. Два года назад Луиза пригласила ее на лондонский сезон. Для сестры это было исполнением заветных мечтаний. Я никогда прежде не видел, чтобы она так радовалась.

Ветер зашелестел желтеющими листьями боярышника на церковном дворе, обдал мужчин запахом сырой земли и увядающей травы.

– И что же случилось?

– Всего через пять недель после приезда сюда Элизабет скончалась от лихорадки.

– Сочувствую.

На щеке ирландца дернулся желвак, но он промолчал.

Себастьян повернулся уходить.

– Насколько я понимаю, вы хотели со мной о чем-то поговорить? – остановил его Бересфорд.

Девлин покачал головой:

– Разговор может подождать до более подходящего момента.

– Почему? Из уважения к моей сестре? Она мертва. Если у вас есть что сказать мне, выкладывайте, да и дело с концом.

Себастьян покосился на громоздкий неоклассический фасад часовни.

– Есть свидетель, утверждающий, что он своими глазами видел, как в ночь убийства Эйслера, примерно через час после захода солнца, у дома ростовщика какой-то мужчина высадил из наемной кареты уличную женщину. Мужчина в складной треуголке.

Лицо собеседника отвердело, отчего он стал выглядеть значительно старше – и не таким кротким.

– Если вы спрашиваете, был ли этим мужчиной я, мой ответ – нет. Я ведь уже говорил вам.

– Действительно, говорили. Тогда скажите вот что: когда вы в последний раз встречали Эйслера?

– В субботу, накануне его смерти.

Готовность ответа стала для Себастьяна неожиданностью.

– Тогда вы в последний раз привозили ему женщину?

– Вообще-то, нет. Я встретил Эйслера здесь.

– Здесь? – Девлин сомневался, верно ли расслышал. – У Портлендской часовни?

– Именно так.

Себастьян обвел взглядом сереющие ряды замшелых надгробий. Часовню возвели меньше ста лет тому назад, а погост уже был переполнен.

– Когда это было?

– Поздним вечером в субботу.

– Что Эйслер тут делал?

– Я не спрашивал.

– Вы разговаривали с ним?

– Разговаривал. Я не собирался этого делать, но он сам подошел ко мне. Обвинил меня в слежке. Если хотите знать, старик был выпивши. Нес всякую чушь – утверждал, будто ему известно, что «они» наблюдают за ним. Даже обвинил меня в работе на «них». Но когда я поинтересовался, кто такие «они», разразился возмущенной тирадой о каком-то французе по имени Колло.

– О Жаке Колло? – резко переспросил Девлин. – И что насчет Колло?

– Говорю же вам, старый хрыч здорово набрался. Бормотал почти бессвязно. В его словах не было смысла. Он твердил, что это Колло во всем виноват.

– В чем виноват?

Бересфорд пожал плечами.

– Наверное, Эйслер имел в виду слежку за ним. Я действительно не понял – говорю же, он был пьян в стельку.

Ветер дунул снова, погнал по заросшей тропинке опавшие листья и растрепал золотые кудри юного ирландца. Через какое-то мгновение тот сказал:

– Послушайте… Знаю, вы считаете, будто ростовщика застрелил я, но это не так. Не стану утверждать, что не желал убить его. Откровенно говоря, я несколько раз всерьез задумывался о том, как это сделать. Но я слишком труслив, чтобы решиться на подобный поступок. – Черты Бересфорда исказились, словно от презрения к самому себе. – Я позволил этому куску дерьма использовать меня в качестве инструмента для удовлетворения его извращенных пристрастий. Он разговаривал со мной так, словно я мразь. Угрожал мне. И я поддался. Потому что был слишком слаб и боялся что-либо предпринять.

– Порою, чтобы признать свою слабость, нужно больше отваги, чем чтобы прийти к недругу домой и всадить ему в сердце пулю.

Бересфорд невесело хмыкнул, мотнул головой:

– Нет, – и тут черты его лица напряглись.

– Что? – переспросил Себастьян, наблюдавший за собеседником.

– Припомнил слова Эйслера – про того француза, Колло.

– И какие же?

– Что у него слишком длинный язык.

Когда Себастьян отправился разыскивать Жака Колло по узким улочкам и аллеям района Сент-Джайлз, только начинало темнеть. В небе гасли остатки дневного света, воздух полнился гарью зажженных факелов и сальных свечей, мешавшейся с запахами жареной баранины, пролитого эля и дешевого джина.

Первым делом виконт наведался в «Пилигрим», затем прошелся по пивным вдоль Куин-стрит, потом заглянул в таверну, где накануне засек француза совещавшимся с тремя сообщниками.

Тщетно.

Девлин как раз шагал мимо задымленных руин, по всей видимости, старого заезжего двора, когда из темноты ему приглушенно, опасливо свистнули:

– Пст…

Обернувшись, Себастьян увидел Колло, топтавшегося в полумраке засыпанной мусором арки сгоревшего строения. Француз низко надвинул шляпу на лоб и поднял воротник пальто, хотя вечер не был холодным.

– Почему это вы прячетесь по подворотням? – поинтересовался Сен-Сир, подходя ближе, но не вплотную.

– Почему? Потому что нервничаю! А вы как думали? – Колло бросил окрест быстрый обеспокоенный взгляд. – Многие сейчас высматривают меня, расспрашивают обо мне. Зачем вы будите лихо, снова меня разыскивая?

Себастьян присмотрелся сквозь проем к заброшенному двору за аркой. Он казался безлюдным, только груды почерневших бревен и обломков мирно высились в сгущающихся сумерках.

– Чтобы поговорить с вами.

– В наш последний разговор вы порвали мне пальто. Видите? Вот, полюбуйтесь. – Француз повернулся, демонстрируя изрядную прореху на плече.

– Мои извинения, – отозвался Девлин. – Хотелось бы знать, как вы выяснили, что в распоряжении Эйслера оказался крупный голубой бриллиант.

– А с какой стати мне откровенничать? А? Назовите хоть одну причину, почему я должен вам все выкладывать?

– Чтобы уберечь свое пальто?

Косящий глаз француза поехал в сторону.

– У меня много знакомств. Я многое слышу. Кто может сказать, откуда я узнаю всякую всячину?

– Думаю, вы и можете сказать, откуда, – блеснул зубастой ухмылкой Себастьян.– Если альтернатива окажется достаточно неприятной.

– Monsieur, – Колло вскинул ладони, словно человек, отгоняющий нечистую силу. – Лучше обойтись без неприятностей.

– Как вы узнали, что у Эйслера есть голубой бриллиант?

– Старик показывал камень женщине, с которой я знаком. Одной putain. А она рассказала мне.

– Проститутке? Зачем было Эйслеру показывать бесценное сокровище уличной девке?

– Зачем? Затем, что он больной извращенец, вот зачем. – Отхаркнув полный рот слюны, француз отвернулся и сплюнул. – Вы не поверите кой-чему из того, что я могу о нем рассказать.

– А вы попробуйте.

Но Колло только покачал головой.

– А как Эйслер узнал, что вам известно о бриллианте? – поинтересовался Девлин.

– С чего вы взяли, будто он узнал?

Себастьян усмехнулся:

– Вы не единственный, кто многое слышит.

Француз фыркнул.

– Эйслер узнал, потому что я хотел, чтобы он узнал. Он ведь обжулил меня тогда, в Амстердаме. Пускай это было двадцать лет назад, но Колло такого не забывает. Я принес ему свою долю драгоценностей из Гард-Мёбль. Мы условились о цене. Но после того как я отдал камушки, каналья заплатил лишь треть обещанного. И пригрозил, что если подниму шум, заявит властям, будто я пытался ограбить его. Он был уважаемым торговцем, я был известным вором. Что я мог сделать? «Тебе вообще повезло, – сказал он, – получить за свой товар хоть сколько-нибудь». Надо было прикончить его на месте.

– Почему же не прикончили?

– Я вор, а не убийца, – с какой-то странной гордостью расправил плечи Колло.

– Чего же вы надеялись добиться, явившись к обманщику сейчас, после стольких лет?

– Я сказал Эйслеру, что хочу получить остаток причитающихся мне денег, а если он не заплатит, сообщу французам, что diamant bleu de la Couronne у него.

С улицы за спиной Себастьяна донесся взрыв хохота от кучки пьяных мужчин. Последний свет исчез с вечернего неба, оставив продуваемый всеми ветрами переулок в темноте.

– Ну и? Каков был ответ?

– Старый мерзавец рассмеялся. Рассмеялся! А потом вдруг переменился в лице и затрясся от бешенства, словно в него вселился дьявол. Заявил, что если я хоть помыслю шепнуть словцо наполеоновским шпионам, он позаботится, чтобы меня зарыли живьем в безымянной могиле. Как вам такое? А?

– Когда это было?

– В пятницу.

– И что же вы сделали?

Колло передернул плечами с экспансивностью истинного галла.

– Взял да и рассказал.

– Кому? Кому рассказали?

– Агенту французов, разумеется, кому же еще? Эйслер думал, я не сделаю этого. Не верил, что я осмелюсь. А я взял да и посмел. Нечего было молоть мне всякие гадости.

Себастьян всмотрелся в затененное щетиной подвижное лицо бывшего парижанина.

– Хотите сказать, вам известна личность одного из наполеоновских агентов в Лондоне?

– Я ведь говорил, мне многое известно, – изогнулись в ухмылке губы Колло.

– И кто же это?

Старый вор издал хриплый горловой смешок.

– Поверьте, вы не хотите знать.

– Напротив, хочу.

Колло, по-прежнему широко улыбаясь, с довольным блеском в глазах покачал головой.

– Я мог бы сказать вам, что это кое-кто, с кем вы знакомы. Даже больше: тот, кому вы доверяете. – Он громко рассмеялся: – Но я не скажу.

Виконт подавил желание ухватить француза и хорошенько его встряхнуть.

– Тогда скажите вот что: щедро ли вас вознаградили за предоставленные сведения?

Физиономия Колло расстроено вытянулась.

– Нет? – удивился Девлин. – Почему?

– Они заявили, что уже знали это. Несколько недель знали.

– Вы понимаете, что, по всей вероятности, за вами следят как раз агенты Наполеона? Они прикончили Эйслера, а теперь собираются убить и вас.

– Non.

– Да. Назовите мне имя.

Колло начал пятиться, мотая головой, дико вращая косящим глазом.

– Non. Вы хотите моей смерти! За кого вы меня держите?! За ду… – он запнулся, выразительное лицо потрясенно вытянулось, между тем как по узкой улочке гулко прокатился треск ружейного выстрела, и на пальто француза спереди расплылось блестящее пятно.

– Проклятье! – ругнулся Себастьян, стремительно увлекая оседающего собеседника в спасительную темноту зловонной арки. Он подхватил падающего Колло под руки, поддерживая, чтобы тот не захлебнулся собственной кровью. Но было уже поздно.

Девлин увидел, как закатились глаза раненого, услышал бульканье в горле, почувствовал, как жизнь покидает тело француза, оставляя безмолвную, пустую оболочку, которая съеживалась, казалось, прямо на глазах.

ГЛАВА 44

Несколькими часами позже, после взвинченного и малоприятного общения с местными констеблями, Себастьян вошел в гримерку Кэт Болейн в театре Ковент-Гарден. Представление только что окончилось. Виконт по-прежнему был заляпан кровью и пребывал не в лучшем расположении духа.

– Девлин! – воскликнула Кэт, вскакивая из-за туалетного столика. – Ты ранен!

Актриса еще не сняла сценический костюм – бархатное платье с богато расшитым корсажем, и Себастьян остановил ее, прежде чем она успела приблизиться.

– Осторожно, а то испортишь свой наряд. Со мной все хорошо. Это не моя кровь.

Кэт отпрянула, всматриваясь ему в лицо:

– А чья?

– Одного парижского вора по имени Жак Колло. Он входил в шайку, которая выкрала сокровища французской короны из Гард-Мёбль. Колло разузнал, что Даниэль Эйслер взялся продать бриллиант Хоупа, и попытался воспользоваться этим, чтобы выудить из торговца деньги.

– Каким образом?

– Угрожая известить наполеоновских агентов, где следует искать «Голубого француза». Эйслер допустил ошибку, посмеявшись над угрозами.

– Колло пошел к французам?

– Да.

Кэт отвернулась, перебирая разбросанные на столике гребни и шпильки, и тяжелые каштановые волосы заслонили ее лицо. С небрежностью, показавшейся Себастьяну нарочитой, актриса поинтересовалась:

– И он сообщил тебе имя человека, которому Бонапарт поручил вернуть камень?

Девлин задержал взгляд на ее полуотвернутом профиле.

– Нет. Прежде чем я успел вытянуть из него это имя, Колло был убит. Вероятно, тем же самым стрелком, который в понедельник вечером уложил юного воришку в проулке за домом Эйслера.

Себастьян подождал ответной реплики, а когда актриса промолчала, негромко спросил:

– Это ты, Кэт? Ты работаешь в этом деле на французов?

Ирландка клялась, что прекратила сотрудничество с французами более года назад. Но это было прежде. До того, как их жизни и общее будущее рухнули в трясину давних тайн и эгоистичной лжи Гендона. До того, как Кэт вышла замуж за Рассела Йейтса, а Себастьян женился на дочери лорда Джарвиса, того самого человека, который обещал вражеской шпионке страшную, мучительную смерть.

Кэт вскинула голову. Глаза распахнулись, приоткрытые губы округлились в стремительном от удивления  и обиды вдохе.

– Не могу поверить, что ты задаешь мне такой вопрос.

Себастьян глянул в ее прекрасное, любимое лицо и увидел в нем боль, от которой напряглись изящные черты и затуманился взгляд.

– Прости.

Актриса мотнула головой и быстро заморгала, словно сдерживая слезы.

– Наверное, мне должно льстить, что ты по-прежнему доверяешь мне достаточно, чтобы счесть мой ответ правдивым.

– Кэт… – потянулся к ней Девлин, но она отодвинулась.

– Нет. Позволь мне договорить. Моя любовь к Ирландии неизменна. Я готова сделать все, чтобы увидеть свою родину свободной от жестоких захватчиков – все, кроме как нарушить данное тебе обещание.

Он чувствовал себя так, словно только что рассек собственную грудь и вырвал из нее сердце.

– Я не должен был сомневаться в тебе.

– Нет. – К удивлению Себастьяна, Кэт протянула руку и приложила кончики пальцев к его губам. –  Гибнут люди. Я понимаю, почему ты счел себя обязанным спросить. Я скрывала от тебя правду о своих связях с французами, хотя мне не следовало умалчивать, и это всегда будет стоять между нами. Нет ничего хорошего, когда мужчина и женщина таятся друг от друга. Секреты уничтожают доверие. А без искренности и доверия любовь всего лишь… зыбкий мираж.

Девлин взял ее за руку, прижался губами к ладони, охватил ее пальцы своими.

– Моя любовь к тебе никогда не была миражом.

Они стояли лицом к лицу, соприкасаясь только руками. Себастьян чувствовал, как по телу Кэт пробегает мелкая дрожь. Он вдохнул знакомые театральные запахи грима и апельсинов, заглянул в глубокие голубые глаза, такие же, как у ее отца, и спросил:

– Ты когда-нибудь думала, что сталось бы с нами, если бы годы назад ты не послушалась Гендона? Если бы послушалась своего сердца и вышла за меня?

– Я постоянно думаю об этом.

Девлин приклонился лбом к ее лбу и глубоко втянул воздух.

– Я поступила правильно, Себастьян. Ради твоего и своего блага.

– И ты по-прежнему утверждаешь это? Несмотря на все, что с тех пор произошло?

– Да. Поженившись, мы бы уничтожили друг друга. В качестве леди Девлин я не смогла бы продолжать выступать на сцене, но и в обществе меня никогда бы не приняли. И чем бы я тогда занималась? Сидела в четырех стенах и вышивала диванные подушечки? Я стала бы несчастной и в итоге сделала бы несчастным тебя.

– Мы бы справились, – упорствовал Себастьян.

Хотя впервые услышал в глубине души шепоток сомнения.

Едва заметный, но все же…

Ночью с севера налетела новая буря. Ураганный ветер стучал ветвями вязов в саду и гнал по улице опавшие листья. Геро видела, как вспарывают небо зигзаги молний, слышала, как бьется в окно порывистый дождь. Она лежала одна в своей постели, вперив глаза в голубой шелк балдахина над головой, положив ладони на выпуклость живота, где рос ребенок от мужчины, которого она едва знала, но который теперь был ее мужем.

В самый разгар грозы Геро услышала, что Девлин вернулся домой, но как ни старалась, не уловила, чтобы он поднимался по лестнице наверх. Поэтому через какое-то время накинула пеньюар и отправилась его искать.

Виконтесса нашла мужа в столовой, перед высокими окнами, выходившими в разлохмаченный ветром сад. Он стоял спиной к двери и не повернулся, когда Геро остановилась на пороге. Себастьян уже стащил с себя мокрый сюртук и жилет, и под тонкой тканью рубашки проступала напряженная линия плеч. В сыром воздухе висел запах дождя, острый дух крови и еще какой-то неуловимый аромат. «Очищенных апельсинов», – вдруг поняла Геро, испытывая муки женщины, которая отдала сердце мужчине, давным-давно подарившему свое сердце другой.

Но сказала только:

– Надеюсь, это пахнет не твоей кровью.

Повернув голову, Себастьян посмотрел через плечо на жену.

– Не моей. Жак Колло погиб. Только он признался мне, откуда узнал о голубом бриллианте у Эйслера, как  выстрел из ружья пробил ему грудь.

– Ты не разглядел, кто это сделал?

– Я был слишком занят тем, как бы самому не угодить под пулю.

Геро направилась через комнату к столику у гаснущего огня, налила бренди и подошла к мужу:

– Вот, возьми.

Девлин принял бокал из ее руки, на мгновение накрыв ее пальцы своими.

– Я должен кое-что тебе рассказать.

– Расскажешь позже. Тебе следует лечь в постель. Ты промок и замерз.

– Нет. – Себастьян поставил бренди и привлек жену в объятья.  – Я и так слишком долго откладывал.

Геро ощутила, как ладони мужа скользнули по ее спине, легли на бедра, удерживая ее – но не слишком близко.

– Я влюбился в Кэт Болейн, – начал Девлин, – когда ей было шестнадцать, а я только-только закончил Оксфорд. Гендон ворчал, хотя, по большому счету, думаю, ожидал чего-то подобного. Для молодого аристократа вполне обыденно иметь на содержании танцовщицу или актрису. Чего граф не ожидал, так это того, что я захочу прожить с ней всю оставшуюся жизнь.

– Ты не обязан рассказывать мне…

– Нет, пожалуйста, выслушай. Когда я известил Гендона о своем намерении жениться на Кэт, граф пришел в бешенство и пригрозил, что я больше не увижу ни пенни из его денег, пока он жив. Я заявил, что мне плевать. – На губах рассказчика промелькнула печальная улыбка. – Целый мир за любовь и все такое…

Вспышка молнии озарила комнату пульсирующим синим сиянием, следом пророкотал гром. Геро ждала.

Через минуту муж продолжил:

– А чего не знал я, так это того, что Гендон втайне от меня отправился к Кэт. Убеждал ее, что такой неравный брак разрушит мою жизнь, и предлагал двадцать тысяч фунтов отступного. Кэт вышвырнула графа прочь, однако его слова возымели действие. Моя избранница рассудила, что Гендон прав: если она по-настоящему любит меня, то отпустит ради моего же блага. Поэтому заявила мне, будто не намерена выходить замуж за нищего, а поскольку мой отец твердо решил исполнить свою угрозу и лишить меня наследства, она больше не желает иметь со мной дела.

– О, Себастьян, – прошептала Геро. – Как невероятно… благородно с ее стороны.

Он глубоко втянул  воздух, раздувая ноздри.

– Вот тогда я купил офицерский патент и покинул Англию. Не то чтобы я искал смерти, однако был вовсе не прочь оказаться убитым.  А когда шесть лет спустя вернулся в Лондон, то думал, что сумел оставить прошлое позади.

– Пока не встретил мисс Болейн снова, – мягко продолжила Геро, хотя на самом деле ей хотелось воскликнуть: «Зачем? Зачем ты рассказываешь мне это сейчас?»

Девлин кивнул.

– Со временем я выяснил правду – о том, как Кэт солгала, чтобы отдалить меня. Я снова сделал ей предложение, но она снова его отвергла. Сказала, что ничего не изменилось, что она любит меня слишком сильно, чтобы позволить погубить себя женитьбой на актрисе. В своей самонадеянности я был убежден, будто со временем смогу ее уговорить. И тут…

– Тут тебе стало известно, что она – дочь Гендона.

Геро смотрела, как Себастьян потянулся за своим бренди и одним длинным глотком опустошил полбокала. В воздухе гудела странная напряженность, не имевшая ничего общего с грозой за окнами.

– Я понимал, что, по совести говоря, нельзя винить Гендона за их родство – в конце концов, он все эти годы старался разлучить нас с Кэт. Но мне понадобилось немало времени, чтобы простить то нескрываемое удовлетворение, которое выказал граф, когда все же добился желанной цели.

Геро хотелось спросить: «Если ты простил отца, почему же вы с ним до сих пор в размолвке?» Однако что-то в лице мужа вынудило ее промолчать.

Девлин осушил бокал до дна и пошел налить себе еще бренди, как если бы ощутил необходимость немного отстраниться.

– А потом, в минувшем мае, я узнал, что в декабре 1781 года Гендон по поручению короля отправился в Америку с тайной миссией.

Геро изумленно глянула на мужа. Ее отец тоже участвовал в той миссии. Она попыталась припомнить, известна ли ей дата отплытия, знает ли она, когда…

– В следующем месяце мне исполнится тридцать, – обронил Себастьян. – Вот и посчитай.

Наблюдая, как Девлин ставит графин с бренди, как аккуратно возвращает на место пробку, Геро наконец сообразила, что он пытается ей втолковать.

– Ты уверен, что Гендон не…

– Уверен. Поначалу он пытался отрицать, но в конце концов был вынужден признать правду.

– Тебе известно, кто…

– Нет. Мать никогда даже не намекала. – Себастьян через комнату пристально посмотрел на жену.

Леди София пропала без вести в море много лет назад, когда Девлин был еще мальчишкой.

Неожиданно Геро ощутила всю ярость бури, услышала ветер, громыхающий оконными стеклами, и дождь, барабанящий по плитам террасы.

– При других обстоятельствах я бы открылся тебе до того, как мы поженились. Но так уж сложилось…

– Мой отец знал, – выдохнула Геро. – Он ведь плыл на одном судне с Гендоном. Выходит, он все это время знал.

– Да.

Но дочери не сказал. «Почему?» – задалась вопросом она. А вслух произнесла:

– А тот владелец таверны в Бишопсгейте? Джейми Нокс? Как он вписывается во все это?

– Не представляю, честно. Допускаю, он приходится мне сводным братом. А может, двоюродным. Сложно поверить, будто разительное сходство между нами – всего лишь совпадение. К сожалению, происхождение Нокса по отцу… туманно.

Когда жена промолчала, Девлин добавил:

– Я пойму, если это признание изменит твое мнение обо мне.

– Мое мнение не стало хуже, если ты это имеешь в виду. – Она глубоко вдохнула, вздрогнув всей грудью. – Но почему сейчас? Почему ты решил рассказать мне именно сейчас?

– Осознал, что больше не хочу, чтобы эта тайна стояла между нами.

Геро внезапно почувствовала и робость, и странную, радостную надежду.

– Я ведь тоже утаивала от тебя некоторые секреты, – тихо сказала она.

– Ты хранила секреты своего отца. Это другое.

И тут на нее обрушилось полное осознание сказанного Себастьяном.

– Значит, Кэт Болейн не приходится тебе единокровной сестрой?

– Нет. И Гендон знал это давным-давно, будь проклята его скрытность. Знал и молчал, поскольку понимал, что заполучил вернейший способ разлучить нас.

Именно это, догадалась Геро, и стало причиной недавнего непреодолимого отчуждения между мужчинами.

– Граф мог отказаться признать тебя годы назад, но он этого не сделал, – заметила она. – Единственная возможная причина: он печется о тебе – любит тебя – как отец. Он поступал так, как полагал лучшим для тебя.

– Он поступал так, как полагал лучшим для имени Сен-Сиров. Для Гендона нет ничего важнее, чем то, что он считает своим долгом перед собственным  родом. Ничего.

– Но следующий в очереди на титул…

– Дальний родственник, который стал бы виконтом Девлином вместо меня, на самом деле незаконный сын какого-то викария, в то время как моя мать из Сен-Сиров – по бабушке. Так что кровь Сен-Сиров все же течет в моих жилах,  хоть и не от Гендона.

– Думаю, ты несправедлив к графу. Кэт Болейн его дочь. Если бы вы поженились, то ваш ребенок – твой наследник – был бы ему родным внуком.

Девлин негромко, невесело хохотнул.

– Сын актриски – будущий граф Гендон? Алистер Сен-Сир не остановился бы ни перед чем, кроме разве что убийства, лишь бы избежать такого кощунства.

Геро отвернулась, устремляя взгляд за окно, на грозовой сад.

– Тем не менее, если Йейтса повесят за  убийство ростовщика, ты мог бы жениться на Кэт… не будь ты женат на мне.

– Геро… – Себастьян подошел и встал у нее за спиной. Его ладони на миг нерешительно застыли над ее плечами, не касаясь их. Затем он развернул ее и привлек к себе. Она ощутила теплое дыхание мужа на своей щеке, биение его сердца напротив своего. – Я любил Кэт с той поры, как мне исполнился двадцать один год. Одно время я бы поклялся, что больше никогда никого не смогу полюбить.  Но я… был неправ.

Геро приложила кончики пальцев к его губам.

– Ты не обязан говорить мне слова, которые, по твоему мнению, я желаю услышать.

Муж одарил ее странной кривоватой улыбкой.

– Надеюсь, тебе захочется послушать, ведь я расскажу тебе о своих чувствах.

– Да, это мне хочется послушать.

Себастьян взял ее за руку и прижался поцелуем к ладони:

– Встань, возлюбленная моя, – негромко продекламировал он с напряженным лицом и жарким взглядом полуприкрытых глаз, – прекрасная моя, выйди! Вот, зима уже прошла; дождь миновал, перестал…

Оглушительный громовой раскат сотряс комнату, и супруги одновременно прыснули смехом.

Геро взяла мужа за другую руку, переплетаясь с ним пальцами.

– Цветы показались на земле, – прошептала она, – время пения настало, и виноградные лозы, расцветая, издают благовоние. Встань, возлюбленный мой, прекрасный мой, выйди!

– Кажется, ты пропустила пару строк, – заметил Девлин, прижимая ее спиной к стене и дотягиваясь до завязок пеньюара.

Геро закинула обнаженную ногу ему на талию и медленно, дразняще провела ею вниз по мускулистому бедру.

– Я торопилась, – призналась она и закрыла смешок Себастьяна поцелуем.

ГЛАВА 45

Пятница, 25 сентября 1812 года

Рано утром на следующий день леди Девлин вошла в столовую родительского особняка на Беркли-сквер, где и застала отца, просматривавшего за уединенным завтраком кипу каких-то отчетов. Не произнося ни слова, виконтесса перед носом у лакея захлопнула дверь и спиной налегла на створки.

– Угрожающе, – заметил Джарвис, не сводя взгляда с бумаг в своей руке.

Оттолкнувшись от двери, Геро подошла и остановилась напротив него.

– Вы знали, что Девлин не сын графу Гендону, но предпочли не сообщать мне. Почему?

С непроницаемым, как и всегда, выражением лица барон поднял глаза:

– При сложившихся обстоятельствах не видел в том никакого смысла. Хочешь сказать, ты переменила бы решение выйти замуж, если бы знала подробности происхождения своего избранника?

– Нет.

– Я думал иначе. – Бросив доклад рядом с тарелкой, Джарвис откинулся на спинку сиденья. – Итак, Девлин наконец-то сам тебе рассказал?

– Да. – Подтянув стул, Геро села рядом. – Он утверждает, что не знает, кто его отец. А вы знаете?

– К сожалению, нет. Веришь, я долгие годы пытался выяснить личность того мужчины. Никогда не угадаешь, в какой момент могут пригодиться подобные сведения. Однако на сегодняшний день ни одна из моих попыток не увенчалась успехом. – Джарвис сложил пальцы домиком перед собой. – Сообщил ли тебе супруг заодно, что его матушка жива?

– Она… что?!

– Значит, сию несущественную подробность он опустил? – Вельможа вытащил табакерку и спокойно открыл ее одним движением пальца. – О, да, графиня по-прежнему пребывает во здравии. Хотя так уж случилось, что сыну неизвестно, где именно.

Геро наблюдала, как отец подносит к ноздре щепотку табака.

– Зато вам известно, не правда ли?

Резко вдохнув, барон ухмыльнулся:

– Пожалуй, я не стану отвечать на этот вопрос.

Дочь перехватила его взгляд.

– А вы уже ответили.

Себастьяну пришло в голову, что чем больше он разузнает о Даниэле Эйслере, тем сильнее недоумевает, каким чудом этого мерзкого ублюдка не прикончили гораздо раньше.

Всю жизнь ростовщика сопровождал нескончаемый поток отчаявшихся мужчин и женщин, изведавших по его вине разорение, бесчестье и нестерпимое унижение. Девлин выяснил имена некоторых его жертв – но только некоторых. Желавших негодяю смерти, вероятно, было не счесть. И у Сен-Сира оставалось меньше суток на поиски того – или той, – кто в конце концов поддался кровожадному порыву.

И Блэр Бересфорд, и Жак Колло сознались, что хотели убить торговца. Разве станет человек, воплотивший в жизнь свой смертоносный замысел, распространяться о нем? Себастьян так не считал. Хотя, с другой стороны, он давно уяснил, насколько ошибочно предполагать, будто все устроены одинаково.

А еще Девлин ловил себя на мысли: «Почему сейчас?» После десятилетий сходившего с рук обмана, шантажа и помыкания несчастными, угодившими в его сети, почему Эйслер именно сейчас заплатил полной мерой за свои алчные махинации? Недооценил очередную жертву? Или столкнулся с силами, слишком могущественными, чтобы подчинить их себе?

Себастьян сидел за завтраком, раздумывая над этими вопросами, когда от входной двери донесся звонок. Появившийся минуту спустя дворецкий Морей прокашлялся и отвесил поклон.

– К вам джентльмен, милорд. Полковник Отто фон Ридезель приносит извинения за неучтивость визита к вашей милости в столь ранний час, однако просит принять во  внимание важность своего дела.

– Проведите полковника сюда и принесите ему кружку эля. – Себастьян глянул на черного кота, сидевшего на коврике у его ног: – А ты изволь вести себя прилично.

Кот сверкнул зелеными глазами и со смутно злонамеренным видом дернул хвостом.

Визитер вошел стремительным шагом, от которого звенели шпоры на его сапогах и развевался накинутый на плечи черный плащ.

– Пожалуйста, не вставайте. Простите, что прерываю вашу трапезу.

– Позволите предложить вам что-нибудь, полковник?

– Спасибо, но нет. – Брауншвейгец держал свой черный кивер под рукой; на кончиках усов и на высоком синем воротнике черного доломана подрагивали капли дождя. – Мне нужна всего лишь минута вашего времени.

– Прошу вас, садитесь.

– Благодарю.

От усевшегося визитера повеяло запахами дождливого утра, смешанными с теплым лошадиным духом, словно полковник только что вернулся с выездки в парке. Растопыренными пальцами одной руки фон Ридезель провел вниз по лицу, вытирая влагу с усов. Он медлил, явно не зная, с чего начать.

– Как я понимаю, вы услышали о смерти Жака Колло? – поинтересовался Себастьян.

Брауншвейгец кивнул, и его обычно румяные щеки побледнели.

– Вы знали покойного?

– Я? Нет. Однако слышал о нем – о его причастности к ограблению в Гард-Мёбль. – Голос визитера звучал напряженно, акцент стал заметнее. – Почему Колло убили? Вы не в курсе?

– Предположительно, кто-то опасался, как бы француз не разболтал лишнего.

Положив руки на стол, полковник подался вперед:

– Но что он мог знать?

– К примеру, что покойный герцог Брауншвейгский одно время владел неким крупным голубым бриллиантом.

– Сэр! – резко выпрямился фон Ридезель. – Если вы намекаете…

– Что у вас были причины застрелить Колло? Но ведь были же, разве нет?

Брауншвейгец вскочил.

– Я отказываюсь оставаться тут и…

– Сядьте, – бросил Девлин. – Раз уж вы здесь, могли бы заодно ответить на несколько моих вопросов. Разумеется, если только не предпочитаете, чтобы я адресовал их принцессе Каролине.

– За такие речи мне следует вызвать вас на дуэль!

Себастьян неторопливо прожевал и проглотил.

– Но вы не вызовете, поскольку это привлечет внимание света – не говоря уже о принце-регенте – к вещам, огласка которых весьма для вас нежелательна. Садитесь.

Фон Ридезель сел.

Виконт отрезал еще ломтик ветчины.

– Даниэль Эйслер имел мерзкую привычку собирать компрометирующие сведения о людях – особенно о высокопоставленных и уязвимых людях. – Сделав паузу, Девлин окинул взглядом полковника, который застыл, устремивши взгляд прямо перед собой. – Мне приходит в голову, что он мог обнаружить некие факты, которые принцессе Каролине не хотелось выносить на публику. Вроде подробностей о продаже драгоценностей ее отца, например? Или это были доказательства ее внебрачных интрижек?

– Кто бы ни наболтал вам, будто у Эйслера имелись компрометирующие принцессу сведения, он лгал.

– Вообще-то, я узнал об этом от вас.

– От меня?! Но я никогда…

– А иначе зачем вы здесь?

На полных щеках брауншвейгца снова заблестели бусинки влаги. Только теперь не дождя, а испарины.

– Эйслер не был заурядным вымогателем, – продолжал Себастьян. – Он использовал добытые сведения, чтобы тиранить людей и подчинять их своей воле. Итак, чего же он хотел от принцессы?

– Я не могу вам этого сказать!

– Получил ли он желаемое?

Фон Ридезель сжал губы в ровную линию и коротко кивнул:

– Да.

Девлин отодвинул свой завтрак и откинулся на спинку стула.

– Вы служили герцогской дочери и защищали ее больше десяти лет. Не представляю, чтобы вы сложа руки наблюдали, как ей угрожает какой-то подлый торгаш.

– К чему вы клоните? Воображаете, это я заявился к Эйслеру и всадил в него пулю? – Если прежде лицо собеседника было бледным, теперь оно налилось багрянцем. – Между прочим, я провел вечер минувшего воскресенья в компании одной знакомой дамы – и нет, я не намерен сообщать вам ее имя. – Фон Ридезель так резко поднялся на ноги, что опрокинул стул, испугав кота. – Доброго вам дня, сэр!

Полковник уже почти дошел до двери, когда Себастьян спросил:

– А скажите, принц знал о том, что Эйслера интересуют дела его супруги?

Задержавшись на пороге, фон Ридезель оглянулся:

– Нет. Но я скажу вам, кто знал.

– Кто?

Карие глазки брауншвейгца блеснули злобным торжеством.

– Джарвис. Лорд Джарвис был в курсе.

Получасом позже Себастьян уже стоял на пороге, собираясь нанести официальный визит своему тестю, когда получил записку от сэра Генри Лавджоя. Джада Фоя нашли на погосте церкви Святой Анны.

Мертвым.

ГЛАВА 46

Девлин отыскал сэра Генри под покрытыми копотью стенами церкви из красного кирпича. Магистрат стоял, сгорбив плечи и подняв воротник пальто от моросящего утреннего дождя.

Джад Фой по-прежнему лежал там, где его обнаружили, полуприслоненный к мшистому надгробию, словно растянулся вздремнуть. Вот только глаза были широко, невидяще открыты и голова разбита в кровавое месиво.

– Учитывая ваш интерес к его особе, я подумал, вы захотите знать, – произнес Лавджой, когда Себастьян приблизился.

– Кто его нашел?

– Церковный сторож. Утверждает, будто вчера поздно вечером услышал какой-то шум, но, когда пошел посмотреть, ничего подозрительного не увидел. И только утром заметил труп.

Девлин присел на корточки рядом с телом. В смерти бывший сержант съежился еще сильнее и казался не более чем кучкой тряпья, вбитого в грязь ночным дождем. После минутного колебания виконт протянул руку и коснулся впалой щеки мертвеца.

Ледяная.

Подняв глаза, Себастьян прищурился сквозь изморось на пару констеблей, рыскающих по заросшему погосту.

– Обнаружили что-нибудь?

– Боюсь, ничего. – Сэр Генри помолчал. – Слышал о вчерашней пальбе в Сент-Джайлз. Вы не пострадали?

Виконт покачал головой.

– Стреляли не в меня.

Лавджой кивнул на покойника:

– Вы понимаете суть происходящего?

– Совершенно не понимаю.

Магистрат нахмурился.

– Можно только гадать, что этот Фой делал на кладбище.

– Должно быть, с кем-то встречался.

– В какой-нибудь таверне встречаться сподручнее… не говоря уж о том, что теплее и суше.

– Но и больше на виду.

– Ваша правда. – Достав платок, сэр Генри со шмыганьем вытер нос.

– Вы будете отправлять труп Гибсону? – поинтересовался Себастьян.

Лавджой прищурил глаза и задумчиво нахмурился, но сказал только:

– Безусловно. Я как раз послал одного из своих парней в морг на Маунт-стрит за носилками.

Девлин начал подниматься на ноги, и в этот момент его внимание привлек наполовину скрытый под засаленным, рваным сюртуком убитого предмет. Потянувшись за ним, Себастьян выудил небольшой кожаный мешочек с тиснеными стилизованными инициалами «Д.Э.». Ему уже попадалась такая монограмма – она принадлежала Даниэлю Эйслеру.

Ослабив завязку из сыромятной кожи, виконт вытряхнул на ладонь примерно с полдюжины прозрачных камушков. Те подмигнули, удивительным образом извлекая из тоскливого, пасмурного дня свет и превращая его в сверкающие радужные блики.

– Что это? – спросил Лавджой, подаваясь вперед, чтобы рассмотреть находку.

– Бриллианты, – отозвался Себастьян. – Думаю, это бриллианты.

После того как служащие морга унесли останки Джада Фоя на Тауэр-Хилл, виконт угостил сэра Генри чашкой горячего шоколада в кофейне на Лестер-сквер.

– Так это Фой был тем грубияном, который вчера на Чаринг-Кросс досаждал леди Девлин? – обхватив ладонями исходящую паром кружку, полюбопытствовал Лавджой. Нос у него покраснел, и Себастьян заметил, что приятель продолжает пошмыгивать.

– Да.

Магистрат достал носовой платок.

– Необыкновенная женщина ее милость. Совершенно необыкновенная. Порою даже устрашающе.

– Но голову Фою она не разбивала.

– Боже правый… – вытаращил глаза поверх платка сэр Генри. – Надеюсь, вы не думаете, будто я намекал на что-либо подобное?

Себастьян с улыбкой покачал головой, затем посерьезнел:

– Я слышал, суд по делу Йейтса назначен на завтра.

– Да, на завтра. Говорят, уверенность в обвинительном приговоре настолько велика, что начальник тюрьмы уже приказал до утра понедельника возвести виселицу.

Девлин глотнул кофе, едва не ошпарив язык.

– Гибель еще двоих связанных с делом Эйслера людей может заставить власти пересмотреть свое мнение.

– Могла бы, имей мы дело с кем угодно, кроме Бертрама Ли-Джонса. – Лавджой снова поднес к носу платок. – Хотя нельзя отрицать, найденный у Фоя мешочек с бриллиантами определенно наводит на размышления.

– Не думаю, будто Фой и есть разыскиваемый нами убийца. Однако подозреваю, что ему была известна личность настоящего преступника.

– Этот человек нищенствовал. Откуда тогда у него драгоценные камни?

– Не знаю, – пожал плечами Себастьян. Но его ответ был лишь наполовину честным, поскольку Девлину приходили на ум по меньшей мере два вероятных сценария событий. Первый включал в себя неизвестного наполеоновского агента.

А второй – Мэтта Тайсона.

Следующие часа два Сен-Сир провел, опрашивая нескольких ветеранов Пиренейской войны, в том числе шарманщика на Рассел-сквер, потерявшего ногу при Бароссе, и сержанта, который жил в одной из богаделен, финансируемых Бенджамином Блумсфилдом.

К тому времени, когда Девлин добрался до квартиры Мэтта Тайсона на Сент-Джеймс-стрит, утренний дождь стих и низкие, тяжелые тучи начали рассеиваться. На перекрестке босоногий мальчишка в обрезанном мужском пиджаке, подпоясанном бечевкой, старательно сгребал истертой метлой грязь и навоз. Переходя дорогу, виконт отблагодарил подметальщика двухпенсовиком и заметил, как округлились детские глаза. Себастьяну стало стыдно при мысли, что пока Геро не занялась исследованиями для своей статьи, армия полуголодных ребятишек, зарабатывавших жалкие гроши уборкой улиц, была для него по большому счету невидимой – некоей досадной неизбежностью, существование которой признаешь, особо не задаваясь вопросами.

Девлин как раз ступил на край тротуара, когда на улицу вышел Тайсон и остановился, закрывая за собой дверь. Его наряд выглядел, как и всегда, безукоризненно: темно-желтые бриджи, военного кроя синий сюртук. Взгляды мужчин встретились, и привлекательное лицо бывшего лейтенанта отвердело.

– Надо поговорить, – обратился к нему Себастьян.

– Мне больше нечего вам сказать.

– А я склонен считать иначе. Видите ли, у меня только что состоялась интересная беседа с парочкой ветеранов Сто четырнадцатого пехотного полка.

Тайсон провел языком по безупречным верхним зубам.

– Ладно. Входите.

Квартира на втором этаже оказалась просторной и элегантно обставленной с тем же утонченным вкусом и роскошью, с которыми лейтенант наряжал собственную персону: занавеси из узорчатого бордового атласа, мебель из  блестящего палисандра. Хозяин не предложил виконту сесть, а прислонился спиной к закрытой двери, скрестив руки на груди.

– Говорите, что вам надо, и убирайтесь.

Себастьян обвел взглядом полки с книгами в кожаных переплетах, картины в позолоченных рамах, мраморный бюст римского мальчика. Для младшего сына, только что продавшего свой офицерский патент, Тайсон явно преуспевал.

Словно угадав направление мыслей визитера, тот обронил:

– Одна из моих незамужних теток недавно умерла, завещав мне свое состояние.

– А еще, разумеется, нельзя забывать выручку от продажи трофеев из Бадахоса.

Тайсон стиснул зубы, но промолчал.

Себастьян подошел к картине, изображавшей охоту на лис.

– По вашему утверждению, Джад Фой получил увечье из-за мула. Но ведь это не было установлено доподлинно, не так ли? На самом деле больше похоже, что кто-то раскроил сержанту череп ружейным прикладом.

– И по какой же причине?

Девлин продолжил осматривать комнату.

– Полагаю, вы заплатили Фою за ложные показания. А затем попытались убить, дабы устранить всякую вероятность того, что свидетеля когда-либо посетит мысль открыть правду – а, возможно, чтобы забрать обратно то, чем вы его подкупили.

– Не сомневайтесь, если бы я хотел убить Фоя, он был бы мертв.

– Ну, так он и мертв. Минувшей ночью на погосте церкви Святой Анны ему размозжили голову – на этот раз со смертельным исходом.

Себастьян внимательно следил за лицом собеседника.

Однако черты Тайсона оставались бесстрастными, только губы слегка напряглись в намеке на усмешку.

– Следовало бы ответить: «Как трагично». Но поскольку на сегодняшний день жизнь этого пьянчужки не представляла особой ценности, пожалуй, уместнее будет «Как иронично». Или, может, «Как поэтично»?

Себастьян не почувствовал ни малейшего желания ответить собеседнику улыбкой.

– Весьма любопытно, что в кармане убитого нашли мешочек с неоправленными бриллиантами.

– Должен ли я понимать ваши слова как намек, будто эта находка неким образом свидетельствует о моей причастности? Прежде вы приписывали мне обыкновение присваивать драгоценности, а не украшать ими тела моих предполагаемых жертв.

– Думаю, первая попытка убить Фоя, после Талаверы, вам не до конца удалась. Но поскольку сержант ничего не мог вспомнить, своей цели она достигла. Вот только со временем к свидетелю начала возвращаться память, не так ли? Пусть не полностью, но достаточно, чтобы понимать, что вы – его должник. Фой принялся разыскивать вас, и вы решили окончательно заткнуть ему рот. Выманили на кладбище под предлогом, якобы желаете расплатиться, а затем размозжили несчастному череп, пока он отвлекся на бриллианты.

Усмешка Тайсона стала жестче.

– И оставил их на трупе? Весьма нелогичный поступок.

– Мне на ум приходят два логичных объяснения. Возможно, Фой держал камни в руке, когда упал, и в темноте вы не смогли сразу их найти. Тут на услышанный шум выглянул сторож, и вам пришлось прекратить поиски и попросту сбежать.

– А второе объяснение?

– Вы намеренно подложили бриллианты Фою, чтобы придать вид, словно это он застрелил Эйслера.

– К чему вы клоните? Будто я и торговца убил? Вы шутите.

– Вовсе нет. Видите ли, ростовщик увлеченно коллекционировал дискредитирующие сведения об окружающих, а у вас есть опасная тайна. Такая же, как у Бересфорда. Или у Йейтса.

Тайсон расхохотался.

– Вы – единственный известный мне человек, у которого имелся мотив убить обоих: и Эйслера, и Фоя, – обронил Девлин.

Собеседник больше не смеялся.

– Но это не означает, будто я их убил. Фой был сумасшедшим. Узнал, что я недавно продал несколько драгоценных камней, и почему-то внушил себе, якобы они по праву принадлежат ему. Эйслер жаловался, что однажды вечером  к нему цеплялся этот безумец, требуя вернуть «его» собственность. И угрожал прикончить, если старик не отдаст.

– В чем вы хотите меня убедить? Что Фой застрелил торговца и украл у него бриллианты? А затем?.. Стал жертвой уличных грабителей?

– Весьма вероятно.

«Да, вероятно», – подумал Девлин. Фой сам признался, что следил за домом Эйслера, и к тому же был достаточно безумен, чтобы убить ростовщика и забрать драгоценности, которые полагал своими. Однако Себастьян не считал эту версию правильной.

Он задержал взгляд на жестких чертах бывшего лейтенанта.

– Мы оба знаем, что вы способны на убийство.

Тайсон ухмыльнулся:

– Эта способность у нас с вами общая, не так ли, капитан?

ГЛАВА 47

В этот же день после полудня Кэт Болейн направилась в своем высоком фаэтоне к Аптекарскому саду[33] в Челси. Оставив лошадь на попечении грума, она поспешно зашагала по влажной, окутанной туманом дорожке к уединенному пруду. В погожие дни актриса могла на несколько часов затеряться среди буйных клумб и широких грядок. Но нынче она была не в настроении задерживаться.

Человек, на встречу с которым явилась Кэт, уже ждал ее у самой кромки воды. Когда актриса подошла, он развернулся: высокая, мощная фигура в начищенных сапогах для верховой езды, бежевых бриджах и ладно скроенном темном сюртуке.

– Доброго утречка, – нарочито подчеркивая свой акцент, поздоровался мужчина. Его звали Эйден О'Коннелл, и он был младшим сыном графа Раткейла, из древнего ирландского рода, давно пользовавшегося недоброй славой за рьяное сотрудничество с английскими захватчиками. Кэт по-прежнему с трудом верилось, что этот аристократ – молодой, красивый, богатый – предпочел рискнуть всем ради тайной деятельности на благо независимости Ирландии. Как когда-то и сама актриса, он решил, что один из лучших способов помочь своей родине и ослабить англичан состоит в оказании помощи их врагам, французам.

О'Коннелл приподнял шляпу, и две обаятельнейшие ямочки на его худощавых щеках углубились от ленивой улыбки.

– Не чересчур ли самонадеянно с моей стороны предположить, что вы переменили  свое решение и готовы снова работать с нами?

– Для подобного предположения вы слишком хорошо меня знаете, – обронила Кэт. Собеседники развернулись и пошли вдоль берега. Туман веял им в лицо холодом и сыростью.

– Ах, такого ответа я и опасался, – скорбно вздохнул О'Коннелл. – Тогда почему, скажите на милость, мы встречаемся, бросая вызов одному из самых промозглых сентябрьских дней на моей памяти?

– Потому что Рассела Йейтса собираются повесить за убийство, которого он не совершал, и с каждым днем гибнет все больше людей.

Когда спутник промолчал, актриса спросила:

– Вам известно о «Голубом французе»?

Ирландец прищурился на призрачные очертания каштанов на противоположном берегу пруда.

– Да, известно.

– Мне необходимо выяснить, кому Наполеон поручил вернуть бриллиант.

– А вот этого я не знаю.

Кэт так резко развернулась к собеседнику лицом, что тяжелые шерстяные юбки ее платья взвихрились вокруг лодыжек.

– Не знаю – или не скажу?

В прикрытых веками зеленых глазах блеснул веселый огонек.

– Не знаю… но не сказал бы, если б знал.

– Тогда хоть намекните: это англичанин?

– По правде говоря, мне неведомо. Насколько я слышал, это может быть даже женщина. Но одно известно точно: Наполеон недоволен результатами работы своего агента. Для возвращения бриллианта император послал из Парижа в помощь еще кого-то. Кого-то, кто, по слухам, ловок, умен и очень опасен.

– Мужчина с изрытым оспой лицом?

– Понятия не имею. Я его не видел.

– Зато я видела. Он пытался похитить меня на рынке Ковент-Гарден.

Губы О’Коннела сжались в тонкую линию.

– Да, я слышал.

– От своих французских хозяев?

Ирландец вскинул голову, раздувая ноздри:

– Проклятье! Так вот что вы думаете? Будто я замешан в этом?

– А что еще мне остается думать?

– Я узнал об инциденте так же, как и остальные жители Лондона – новость носится по всему городу! Кроме того, какого дьявола агентам Наполеона стараться заполучить вас в свои руки?

– В этом есть резон, если они считают, будто Йейтс убил Эйслера и забрал «Голубого француза». Тогда напрашивается идея выкрасть жену Йейтса и предложить обмен.

О’Коннел молчал.

– А разве нет?

Ирландец длинно, прерывисто вдохнул:

– Полагаю, такое не исключено. Но если ваше предположение и верно, я ничего об этом не знаю. – Протянув руку, он тыльной стороной ладони мягко, очень коротко прикоснулся к щеке Кэт. – И запомните: французы хозяева мне не больше, чем недавно были вам. Я работаю с ними – не на них.

Актриса пытливо вгляделась в обманчиво открытое, привлекательное лицо собеседника. Однако он, подобно самой Кэт, играл в опасные игры и давным-давно научился не выдавать себя.

– Можете ли вы сообщить мне хоть что-нибудь дельное?

О’Коннел покачал головой:

– Лишь одно: не завидую тем, кто получил это задание. Им наверняка обещано высокое вознаграждение. Но если они не сумеют вернуть бриллиант, Наполеон заподозрит предательство – что его люди просто-напросто решили оставить камень себе.

– Другими словами, в случае неудачи их убьют, – уточнила Кэт.

– Скорее всего, да. И посланцы императора понимают это. А значит, те, с кем вы столкнулись, опасны вдвойне, поскольку от успешного выполнения миссии зависят их собственные жизни. Встаньте на их пути, и весьма вероятно погибнете.

Помедлив минуту, ирландец добавил:

– Возможно, вы сочтете нелишним передать такое же предупреждение лорду Девлину.

ГЛАВА 48

Это была та стадия расследования, которой Сен-Сир всегда страшился: когда трупы свидетелей и подозреваемых начинали громоздиться один на другой, а на каждый найденный ответ возникало два новых вопроса. Все острее ощущая, как поджимает время, виконт из квартиры Тайсона на Сент-Джеймс-стрит направился на Тауэр-Хилл.

Хотя дождь и прекратился, дувший от реки ветер был леденяще холодным, напоминая скорее декабрь, чем конец сентября. Девлин застал хирурга насвистывавшим старинную ирландскую застольную песенку над гранитной плитой посреди небольшого флигелька. В слабом утреннем свете обнаженное и наполовину распотрошенное иссохшее тело Джада Фоя отливало синевой.

– О, вот и ты, – поднял глаза Гибсон, со звоном отложил скальпель и потянулся за тряпкой, чтобы вытереть окровавленные руки. – А я собирался тебя повидать, попозже.

– Как я понимаю, Фой скончался из-за этого? – кивнул Себастьян на раскроенный череп покойника.

– Ясное дело, из-за этого. Весьма действенный способ.

– Что еще скажешь?

– Ну… Удар, похоже, нанесли слева. Это свидетельствует, что злоумышленник был правшой.

– Если только на жертву не напали сзади.

Гибсон покачал головой.

– Судя по углу, Фой стоял к убийце лицом.

Себастьян наклонился, присматриваясь к кровавой каше.

– Есть предположения, чем его ударили?

– Чем-то длинным и тяжелым, причем с огромной силой. Я бы сказал, намерением было именно убить, а не оглушить.

– Любопытный выбор оружия. В смысле, зачем использовать дубинку? Гораздо проще – и надежнее – всадить под ребра нож.

– Дубинка – обычное орудие уличного ворья.

– То-то и оно. Возможно, замысел состоял в том, чтобы придать вид, будто Фой стал жертвой заурядных грабителей.

Доктор бросил тряпку на ближнюю полку.

– Ты ведь знаешь, что этому бедолаге уже проламывали голову? Насколько я разглядел, в прошлый раз он чудом остался жив.

Девлин выпрямился.

– Мне говорили, будто в Испании его лягнул мул.

– Мул? – мотнул головой хирург. – Мула там и близко не было.

– Вот как?

– Я видел людей, угодивших под копыто, однако видел и то, что может сотворить с человеческим черепом приклад ружья, если орудовать им с определенной силой и умением.

Себастьян кивнул на зияющую рану:

– Это сделано ружейным прикладом?

– Нет. Скорее, отрезком свинцовой трубы.

– Славно. – Девлин вышел на порог открытой двери и втянул в легкие сырой, холодный воздух.

– Давеча, заскочив перекусить в паб, услышал любопытные пересуды, – подковыляв к нему, сообщил Гибсон. – Говорят, власти решили освободить Рассела Йейтса.

– Что?! – уставился на хирурга Себастьян.

– Угу. Вроде как из-за мешочка с бриллиантами, найденного на нашем покойнике. Полагают, вероятней всего, Фой и убил Эйслера.

– Но… я так не считаю.

Доктор, прищурившись, вгляделся в лицо приятеля:

– А я-то думал, ты будешь прыгать от радости, услышав, что Йейтса того гляди выпустят.

Девлин покачал головой, припоминая, как Кэт рассказывала о визите лорда Джарвиса в камеру к арестованному в первую же ночь – и какими встревоженными были при этом ее глаза.

– Заключение Йейтса в тюрьму с самого начала казалось странным. И освобождение почему-то выглядит частью всей этой головоломки.

– Может, это просто пустая болтовня.

– Есть только один верный способ выяснить, – оттолкнулся от дверного косяка Себастьян.

Высокомерный клерк в участке на Ламбет-стрит уведомил виконта, что по пятницам Бертрам Ли-Джонс в присутствие не ходит.

– Он здесь по вторникам, средам, четвергам и субботам, – объяснил служащий, бросая кислый взгляд в глубину коридора, где растрепанная проститутка в драном платье из пурпурного атласа и с неестественно рыжими волосами на визгливом кокни препиралась с констеблем.

– Ничем я не промышляла! – выкрикивала она. – Я приличная девушка, так-то вот!

Себастьян не отводил взгляда от узкого, костлявого лица собеседника.

– Так вы говорите, мистер Ли-Джонс в минувший понедельник не находился при исполнении служебных обязанностей?

– Не находился.

– Тогда каким образом он принял участие в поимке Рассела Йейтса?

– Так получилось, что мистер Ли-Джонс оказался в непосредственной близости от Фаунтин-лейн, когда там поднялся крик. Посему взял на себя руководство преследованием и задержанием подозреваемого и свидетелей опросил, после чего официально препроводил злоумышленника в Ньюгейт. Провел здесь всю ночь до утра.

– Похвально.

Служащий засопел. На вид ему было лет сорок, рельефный череп облепляли сальные темные волосы, а выдающийся нос мог соперничать с носом самого Веллингтона.

– Мистер Ли-Джонс чрезвычайно добросовестный магистрат.

– И где я могу его найти?

Из недр участка донеслись жалобные вопли проститутки:

– Да говорю же, я таким ни в жисть! Все эти поклепы – бред сивой кобылы!

Клерку пришлось повысить голос, чтобы перекричать задержанную.

– Мистер Ли-Джонс не любит, когда его беспокоят в выходной день. Если вам угодно, приходите в субботу. Мы открываемся в одиннадцать.

– Боюсь, дело безотлагательное.

– В таком случае, увы, – вернулся к своим записям служащий. – Можете обратиться к магистрату Диксону, который в настоящее время при исполнении. Или приходите в субботу. Выбор за вами.

– А мне показалось, вы только что утверждали, будто мистер Ли-Джонс чрезвычайно добросовестный магистрат. Вряд ли он будет признателен вам за усердную защиту от посланца королевского двора.

– Королевского двора? – вскинулся клерк, по лицу которого прокатилась волна борющихся чувств: сомнения, нерешительности, досады и огорчения.

Себастьян оттолкнулся от стола:

– Я передам его высочеству…

– Нет! Секундочку, прошу вас!

Виконт помедлил.

Служащий бросил быстрый взгляд по сторонам, затем, подавшись вперед, облизнул тонкие губы и шепнул:

– Магистрат проживает на Кресент, сразу возле Минориз. Дом номер четыре.

– Благодарю, – отозвался Девлин под пронзительный, сокрушающий уши визг рыжеволосой девицы:

– О-о-о! Брякни такое еще раз, шлюхино отродье, и я выдеру твои бесстыжие зенки и выброшу их курам!

Бертрам Ли-Джонс обитал в уютном городском доме постройки восемнадцатого века: из добротного коричневого кирпича, с окрашенными в белый цвет оконными рамами и блестящей зеленой дверью. Девлин почти ожидал, что магистрат откажется его принять. Однако через несколько минут после того, как виконт послал свою карточку с худенькой юной служанкой, открывшей на его стук, девушка появилась снова и кротко пригласила:

– Пожалуйте за мной, милорд.

Себастьян нашел Ли-Джонса в комнатке, выходившей на Кресент. Помещение было обставлено как мастерская: большой, крепкий стол в центре и множество полок, заваленных красками, горшочками, инструментами и лотками с кусочками дерева. В воздух стоял густой дух льняной олифы и горячего мездрового клея. Сам магистрат сидел на высоком табурете и, сдвинув очки на кончик носа, сосредоточенно прилаживал крохотную деталь оснастки к недостроенной модели испанского галеона.

Бросив на визитера быстрый взгляд, Ли-Джонс перевел глаза обратно на корабль.

– Хватило же вам наглости явиться сюда. – Большие, толстые пальцы магистрата удивительно ловко справлялись со своей задачей.

– Слышал, вы уверены, будто алмазы, найденные на теле Джада Фоя, принадлежали Даниэлю Эйслеру.

– Вот как? И от кого же вы это слышали?

– Так это правда?

– Вообще-то, да.

– Что дает вам такую уверенность?

– Инициалы на мешочке, конечно. Разве вы их не заметили? Кроме того, женщина из зеленной лавки на углу припомнила, как Фой следил за особняком торговца. – Ли-Джонс вздохнул и выпрямился, складывая руки на краю стола. – Мне казалось, вы обрадуетесь, раз всплыли доказательства того, что ваш дружок Йейтс не является убийцей мистера Эйслера.

– Хотите сказать, убийцей является Джуд Фой?

– Являлся, – поправил виконта Ли-Джонс, поднимаясь и неторопливо огибая стол. – В случае с Фоем самое правильное «являлся».

– И вы освободите Йейтса?

Все внимание магистрата было сосредоточено на модели парусника.

– Да, думаю, освободим. Как только дождемся еще кой-каких уточнений.

– А именно?

Ли-Джонс взглянул на Себастьяна поверх очков:

– Вы сможете прочесть об этом в газетах, наравне с остальной публикой.

– И кто же, по-вашему, убил Фоя?

– Скорее всего, уличные грабители. К счастью, церковный сторож спугнул их, прежде чем они успели стащить у мертвого негодяя добытые преступным путем ценности.

– А Колло? Кто убил его?

– Кого?

– Жака Колло. Которого застрелили прошлой ночью неподалеку от Севен-Дайалз.

– А, вы об этом французском проходимце. Какое он имеет отношение к делу?

– Вообще-то, довольно значительное.

– Я так не считаю. – Выпирающее брюхо Ли-Джонса всколыхнулось от хриплого смеха, хотя на его лице Себастьян не увидел настоящего веселья. – Не сомневаюсь, это удар по вашей гордости: простой магистрат из Ист-Энда распутал дело, поставившее вас в тупик. Хотя, если вас утешит, я ведь тоже ошибался в отношении Йейтса. Главное, что убийство Эйслера раскрыто, виновник мертв и честные лондонцы могут спать в своих постелях, не тревожась из-за шныряющего в толпе полоумного.

Себастьян пытливо всмотрелся в мясистое, с красными прожилками лицо собеседника: водянистые, моргающие светло-карие глаза, маленький рот растянут в самодовольной ухмылке. Девлин давно усвоил, что очень многим людям на самом деле не важно, свершится ли правосудие. Пока лично их это никак не затрагивает, большинство мало волнует, не повесят ли невиновного. Главное, чтобы выглядело так, будто власти успешно выполнили свой долг, отведя от обывателей очередную угрозу, полнившую страхом их жизни. С этой точки зрения мертвый Джад Фой был гораздо предпочтительнее живого. Покойники ничего не рассказывают и не отвечают на вопросы.

– А если на самом деле виновен не Фой?

Щеки Ли-Джонса внезапно сердито побагровели, запачканный клеем палец пронзил воздух. Магистрат больше не улыбался.

– За такие речи никто не скажет вам «спасибо». Слышите меня? Никто!

– Боюсь, не могу согласиться, будто это соображение должно здесь учитываться, – ответил Себастьян и оставил хозяина дома с его деревянными детальками, пенькой и кастрюлькой с кипящим клеем.

ГЛАВА 49

Себастьян пересекал Пэлл-Мэлл, направляясь к Карлтон-хаусу, когда услышал, как его окликает мистер Томас Хоуп.

– Милорд… – от торопливого подъема по улице банкир с непривычки слегка запыхался. – Как удачно я вас увидел. Позволите перемолвиться с вами парой слов?

– Разумеется, – отозвался Девлин, замедляя шаг до не столь быстрой поступи спутника. – Что-то случилось?

Губы Хоупа неистово задвигались.

– Полагаю, вы уже слышали, что Йейтса собираются выпустить из тюрьмы?

– Да, слышал. А вы находите эту новость тревожной?

– Что? О, нет. Меня тревожит вовсе не освобождение Йейтса. Меня беспокоит гибель этого бродяги, Джада Фоя. И прочие смерти, связанные с голубым бриллиантом! Словно он несет на себе проклятье. Сначала король Людовик и Мария-Антуанетта, затем герцог Брауншвейгский, а теперь Эйслер, Фой и тот французский вор, чье имя я запамятовал. Признаться, я волнуюсь за Луизу.

Себастьян пристально посмотрел в осунувшееся, неказистое лицо банкира. Интересно, понял ли Хоуп, что сию минуту проговорился о своей осведомленности насчет истинного происхождения редкостного алмаза?

– А разве бриллиант у вас?

– Нет, но ведь его уже не было и у французского короля с королевой, когда их обезглавили. И у Брауншвейга, когда его смертельно ранили в бою. Или…

– Люди то и дело умирают. Изучи вы подробную историю любого крупного драгоценного камня, не сомневаюсь, обнаружили бы множество связанных с ним лиц, которые погибли насильственной смертью. Кроме того, я не считаю, будто Джуд Фой имел какое-либо отношение к этому алмазу.

– Нет? Но… Говорят, именно он убил Эйслера! Хотите сказать, теперь вы считаете Йейтса…

– Нет. Если честно, я до сих пор не знаю, кто застрелил старика. И почему.

Прикусив верхними зубами губу, Хоуп терзал ее, словно собираясь с духом.

– Боюсь, я был не до конца откровенен с вами.

– Вот как?

– Я сказал вам, будто не знаю, имелся ли у Эйслера покупатель, заинтересованный в моем бриллианте. Это не совсем так.

Себастьян ждал.

Сделав глубокий вдох, банкир выпалил:

– Принни. Принни интересовался этим камнем. Чрезвычайно интересовался.

– Я подозревал это.

– Да?

– Приобрести столь ценную вещь могут позволить себе очень немногие.

– Верно, верно. Однако есть один момент, о котором вы, наверное, не знаете: у представителя принца была назначена встреча с Эйслером на Фаунтин-лейн в тот самый вечер, когда старика убили.

– Вам известна личность представителя?

– К сожалению, нет, – покачал головой банкир. – Но, полагаю, это не так уж сложно выяснить. По-моему, лорд Джарвис также принимал участие в обсуждении условий.

– Джарвис?!

Хоуп несколько раз быстро моргнул, и Себастьян задался вопросом, что собеседник увидел в его лице.

– Да, милорд.

История отношений виконта Девлина с его тестем характеризовалась определенным уровнем враждебности, включавшим – не ограничиваясь перечисленным – применение физической силы, кражу, покушение на убийство и пресловутый инцидент с похищением Геро.

Отчасти Себастьян не мог не восхищаться преданностью этого крупного вельможи делу сохранения Англии и монархии. Но он не питал никаких иллюзий в отношении степени жестокости Джарвиса. Могущественный королевский родственник мог бы преподать самому Макиавелли парочку уроков двуличия, коварства и неколебимого верховенства целесообразности над такими сентиментальными понятиями, как чувства, принципы и мораль.

В представлении Себастьяна Джарвису была присуща только одна очеловечивающая черта: привязанность к Геро, его единственному выжившему ребенку. Барон презирал своих глуповатых сестер и престарелую алчную мать и, скорее всего, обрек бы на Бедлам свою слабоумную супругу, если бы не Геро.

Но когда Сен-Сир добрался до Карлтон-хауса, оказалось, что лорда Джарвиса там нет.

Негромко чертыхаясь себе под нос, Девлин направился к городскому дому барона на Гросвенор-сквер.

На звонок дверь открыл вылощенный каменнолицый дворецкий по имени Гришем. Как подозревал виконт, Гришем еще не простил его за произошедший несколько недель назад инцидент, когда Себастьян внес по винтовой лестнице мертвое тело и бросил его на ковер в хозяйской гостиной.

– Милорд, – профессиональная маска крепко держалась на лице дворецкого, – боюсь, леди Девлин здесь уже нет, она ушла вскоре после разговора с его милостью сегодня утром.

– Вообще-то, мне хотелось увидеться с лордом Джарвисом.

На бесстрастные черты слуги набежала тучка настороженности.

– К сожалению, его милость сейчас не принимает, поскольку удалился в гардеробную, дабы подготовиться к важной аудиенции…

– Ничего страшного, – обронил Себастьян, проскальзывая мимо дворецкого и направляясь к лестнице. – Я на минутку.

В прежние времена подобное вторжение побудило бы Гришема вызвать констеблей. Теперь же он был вынужден удовольствоваться нарочито громким захлопыванием парадной двери.

Шагая через ступеньку, Себастьян поднялся к гардеробной и вошел туда без стука.

Джарвис стоял перед туалетным столиком спиной к двери. Запнувшись посреди процедуры застегивания запонок, он поднял глаза, встретился с Девлином взглядами в зеркале, спокойно поправил манжеты и покосился на своего камердинера:

– Оставьте нас.

Поклонившись, слуга бережно положил на ближайшую кушетку несколько льняных полос.

– Слушаюсь, милорд.

Барон подождал, пока камердинер закроет дверь, затем повернулся выбрать один из галстуков.

– Итак?

– Представитель принца, который должен был встретиться с Эйслером в тот вечер, когда торговца убили, – кто он?

Джарвис аккуратно обернул накрахмаленную ткань вокруг шеи.

– Прослышали-таки?

– Прослышал.

– Признаться, я несколько удивлен, что вы не выяснили этого гораздо раньше.

Себастьян одарил тестя жесткой, решительной улыбкой.

– Его имя?

– Личность упомянутого джентльмена несущественна – ювелир-любитель, хоть и весьма сведущий, который согласился осмотреть камень перед тем, как Эйслер официально передаст его принцу во дворце.

– И на какой день была назначена передача?

– На вторник.

– В расследовании убийства ни одна личность вероятного свидетеля – или подозреваемого – не может считаться «несущественной».

Барон расправил складки галстука, вглядываясь в свое отражение в зеркале.

– Упомянутый джентльмен прибыл на место происшествия почти через час после стрельбы и, обнаружив суматоху, тихо удалился. Он отказался объявлять о себе следствию, поскольку не располагает никакими дополнительными существенными сведениями и поскольку крайне важно не вмешивать его высочество в дела такого рода.

– Интересно, принц знает, что приобретаемый им бриллиант – бывший «Голубой француз»?

– Как оказалось, да. Оправа, которую он распорядился изготовить для камня, задумана в виде знака ордена Золотого руна.

– Но ведь Георг не является кавалером этого ордена.

– Он уверен, что скоро таковым станет. – Джарвис отвернулся от зеркала. – Не вижу для вас резона и далее интересоваться этим делом. Власти установили, что Даниэля Эйслера убил какой-то невменяемый бывший солдат. Насколько мне известно, есть свидетели, показавшие, что он следил за домом торговца.

– Да, Джад Фой действительно наблюдал за домом. Но Эйслера он не убивал.

Полные губы барона изогнулись в легкой усмешке:

– Столь уверены?

Себастьян всмотрелся в полуповернутый профиль собеседника. Виконт не мог избавиться от подозрения, что за этой тонкой игрой и контригрой ареста, грозящей виселицы и внезапного освобождения кроется продолжительная вендетта Джарвиса против Рассела Йейтса и Кэт Болейн.

– А знает ли принц, что вожделенным алмазом некогда владела его собственная супруга?

– Этого он не знает.

– Но вы-то знаете?

Джарвис повернулся с ничего не выражающим лицом.

– Семнадцать лет назад его королевское высочество с первого взгляда досадно невзлюбил свою невесту. С тех пор его нелюбовь переросла в стойкую антипатию…

– По правде, я бы назвал его отношение к принцессе иррациональной, но ярой ненавистью, подкрашенной мелочной жаждой мести.

– … и решимость, – продолжал барон, игнорируя реплику собеседника, – избавиться от супруги. Однако такой шаг возымеет катастрофические последствия для стабильности государства и будущего британской монархии.

– Отсюда вытекает необходимость скрывать от принца подробности истории алмаза? – уточнил Себастьян. – Если память мне не изменяет, Георг являлся душеприказчиком Брауншвейга, а это означает, что формально принцесса Каролина была обязана передать мужу все драгоценности старого герцога, находившиеся в ее распоряжении. Она же явно этого не сделала.

– Каролина, может, и глупа, но не до такой степени, – обронил Джарвис. – К счастью, она хотя бы воздержалась от публичных обвинений Принни в махинациях с имуществом ее покойного отца.

– В отличие от ее брата, нынешнего герцога.

– Именно.

– По-моему, Даниэль Эйслер выведал, каким путем камень перешел в собственность Хоупа, и использовал эти сведения, чтобы оказать давление на принцессу и получить от нее нечто желаемое. Вы, случайно, не знаете, чего он хотел?

– Нет.

Девлин пытливо всмотрелся в самодовольное орлиное лицо:

– Не верю.

Джарвис умел улыбаться с неотразимым обаянием, чем весьма действенно пользовался, чтобы очаровать и задобрить неосмотрительных и доверчивых. Вот и сейчас вельможа сверкнул коронной улыбкой, и стальные серые глаза осветились искорками неподдельного веселья.

– Стал бы я лгать вам?

– Запросто.

Смех барона сопровождал Себастьяна вниз по лестнице до самого выхода.

ГЛАВА 50

– Не знаю, смогу ли я когда-нибудь должным образом вас отблагодарить, – произнес Йейтс.

Мужчины прогуливались в Гайд-парке вдоль Серпентайна. Вечернее солнце поблескивало на рябившей под ветром водной шири, заливало щедрым золотым сиянием высокую траву и прибитые морозцем листья растущих неподалеку дубов и ореховых деревьев. Себастьян заметил, как бывший капер запрокидывает лицо к заходящему солнцу и глубоко вдыхает бодрящий свежий воздух, словно смакуя малейший вкус вновь обретенной свободы.

– На самом деле вам вовсе не за что меня благодарить, – возразил виконт. – Я не имею никакого касательства к решению властей освободить вас. Этому поспособствовал Джад Фой – хотя и невольно.

– Говорят, Даниэля Эйслера убил он.

– Не исключено.

– Но вы в это не верите? – покосился на спутника Йейтс.

– Нет, не верю.

– Тогда как вы объясняете найденный у Фоя мешочек с бриллиантами?

– Довольно просто подкинуть улики мертвецу, тем самым направив подозрение в его сторону. Покойник ведь не в состоянии защитить себя от обвинений, верно?

– Да, но… зачем? Ведь власти были убеждены, что убийца – то есть я – арестован.

– Вы не находите смерть Фоя весьма своевременной, учитывая, когда принималось решение выпустить вас?

Йейтс глянул искоса, обеспокоенно сведя брови:

– И вы намерены продолжать поиски?

Девлин остановился, провожая взглядом поднявшуюся с канала утку. В тихом вечернем воздухе захлопали крылья, над водой разнеслось кряканье.

– Мне хотелось бы думать, что все закончилось, – через некоторое время сказал он. – Но я так не думаю.

Бывший капер остановился рядом, наблюдая, как и виконт, за неуклюжим полетом утки.

– Кэт не доверяет Джарвису.

Себастьян покачал головой и протяжно выдохнул:

– Я тоже.

Девлин шел по Брук-стрит, когда заметил высокого темноволосого мужчину, шагавшего в его сторону размашистой поступью солдата, за плечами которого многие, многие мили.

Держа руку в кармане пальто, Себастьян остановился, позволил Джейми Ноксу подойти ближе и спокойно поинтересовался:

– Меня разыскиваете?

Нокс встал как вкопанный. Желтые глаза сузились до тонких щелочек, челюсть напряглась.

– Джад Фой мертв.

– Я знаю.

– Ваших рук дело?

– Нет.

Владелец «Черного дьявола» пожевал щеку.

– Думаю, он убит, потому что я разболтал вам, где его найти.

– Я так не считаю. Но я могу ошибаться.

Нокс кивнул.

– Помните, вы когда-то грозились, что если вдруг выяснится, будто это я застрелил того французского лейтенанта, то вы позаботитесь, чтобы меня вздернули?

– Помню.

– Значит, вы поймете мои слова: ежели узнаю, что это вы прикончили Фоя, считайте, вы труп, – начал отворачиваться Нокс.

– Я не знал, что Фой доводился вам другом, – окликнул его виконт.

Запнувшись, хозяин таверны оглянулся:

– Еще чего! Этот парень был сумасшедшим, черт подери.

Себастьян рассмеялся. И через мгновение Нокс присоединился к нему.

Войдя в дом, виконт налил себе стакан бургундского и встал у окна столовой, задумчиво глядя на черного кота, который разлегся на верхней ступеньке террасы, погрузившись в нескончаемое и дотошное вылизывание своей длинной, шелковистой шерстки. В голове Себастьяна вызревала некая мысль, подозрение, порожденное рядом едва заметных расхождений и нестыковок, слишком неопределенных, чтобы четко их сформулировать.

Он допил вино и послал за Жюлем Калхоуном.

– Что можешь сообщить мне о Бертраме Ли-Джонсе? – спросил Девлин камердинера, когда тот появился.

Калхоун выглядел слегка удивленным.

– Имеете в виду главного магистрата участка на Ламбет-стрит?

– Да, его.

Слуга широко распахнул глаза и протяжно выдохнул:

– Нечего и сомневаться, он тот еще фрукт.

– В смысле?

– Ли-Джонс заправляет приходом, как своей вотчиной. Трактирщики должны отстегивать ему долю от выручки, если хотят, чтобы магистрат продлил их разрешения. И подозреваю, его обращение с приходской благотворительной кассой также не выдержало бы дотошной проверки.

– Другими словами, Ли-Джонса не назовешь честным человеком.

– На самом деле, я бы сказал, он примерно такой же, как и все ист-эндские магистраты.

– Я слышал, кому-то на Ламбет-стрит вдруг пришло в голову допросить торговку из зеленной лавки на углу Фаунтин-лейн. Желательно узнать, когда состоялся этот разговор.

– Я посмотрю, что удастся выяснить, милорд.

Девлин кивнул.

– Только будь осторожен. Ли-Джонс из тех магистратов, для кого повесить полдюжины людей перед завтраком – неплохое развлечение.

ГЛАВА 51

Вечером, пока Кэт собиралась в театр, от реки поднялся сильный туман. Город поглотила густая белая пелена.

Актриса стояла в холле, накидывая капюшон плаща, когда в дверях библиотеки с бокалом бренди в руке появился Йейтс. С момента освобождения из Ньюгейта он  пил не переставая, хотя Кэт не сказала бы, что осуждает его.

– Пожалуй, будет лучше, если сегодня я съезжу с тобой, – обронил он.

– Бог мой, но почему?

Муж встретил ее взгляд и удержал его.

– Ты знаешь, почему.

Негромкий смешок Кэт прозвучал деланно даже для ее собственных ушей.

– Никогда не слышала, чтобы посреди Лондона нападали на кареты, если ты переживаешь из-за этого.

– Все когда-нибудь случается впервые.

– Коль на то пошло, со мной для защиты лакей и кучер.

Осушив бокал, Йейтс отставил его в сторону.

– Сделай дураку приятность.

Кэт улыбнулась, на этот раз искренне:

– Ладно.

Они ехали по улицам, затянутым белой мглой и непривычно малолюдным.

– Девлин заявил мне, что намерен продолжать поиски убийцы Эйслера, – заговорил Йейтс.

– Тебя это удивляет?

– В определенном смысле, да. Эйслер был мерзким образчиком человеческой породы. Разве имеет значение, кто его пристрелил? Мир ничего не потерял с его смертью.

– Возможно. Но теперь гибнут другие люди.

– Подтоптанный французский вор и полоумный бывший солдат?

– Ты считаешь, с их смертью мир тоже ничего не потерял? Подозреваю, многие выразятся точно так же и о ковент-гарденской актриске – или о бывшем пирате, имеющем склонность наведываться в самые скандальные «дома молли».

Губы Йейтса дернулись в кривоватой усмешке.

– Пожалуй, ты права. Но все же… – Он запнулся, внезапно подавшись вперед.

Они как раз въехали в длинный, пологий поворот с Оксфорд-стрит на Брод-стрит. Здесь, у реки, туман был гуще, среди его мути призрачно маячили темные деревья и приземистая колокольня Святого Джайлса.

– Что такое? – спросила Кэт, и в этот момент из узкого переулка слева от них вылетела четверка вороных лошадей: дикие глаза, мелькающие копыта, широко раздувающиеся в холодной ночи ноздри. За упряжкой из стороны в сторону мотался тяжелый, старомодный рыдван, его возница правил прямо на изящную городскую карету актрисы.

– Что за дьявольщина? – ругнулся Йейтс на встревоженный окрик их собственного кучера. Лошади пронзительно заржали, экипаж опасно накренился, когда кучер резко принял вправо. Перед глазами Кэт покачнулись покосившиеся серые надгробия и ржавые шпили, венчавшие  кладбищенскую ограду.

Карета, вздрогнув, остановилась.

– Ты в порядке? – поинтересовался муж.

– Да, но…

Ночь прорезал испуганный возглас их слуги, следом раздался неприятный звук глухого удара.

– Йейтс… – негромко, настойчиво начала Кэт, и в этот момент дверцу кареты распахнул мужчина в лакейской ливрее и напудренном парике, державший в руке мушкетный пистолет.

– Какого черта?! – рявкнул Йейтс.

Ухватив Кэт за запястье, незнакомец дернул ее к себе.

– Если вы умны, то не станете вмешиваться, – предостерег он Йейтса неожиданно культурной речью.

– Это какое-то сумасшествие, – выдохнула актриса, тяжело наваливаясь на налетчика, который вытаскивал ее сквозь дверной проем на тротуар. Воздух обдавал лицо холодом и  сыростью, землистый дух кладбищенского тлена забивал ноздри. – При нас нет ничего ценного!

Неизвестный вжал ледяную сталь пистолетного дула ей в висок и сдержанно ухмыльнулся:

– Мне от вас нужно только одно.

Паника бешено заколотилась в ее сердце, перехватила дыхание в горле, когда Кэт услышала мягкий щелчок взводимого курка. Она яростно дернулась из рук незнакомца, но тот безжалостно ужесточил хватку, крепко удерживая жертву.

В открытую дверцу кареты с небольшим пистолетом в руке высунулся Йейтс. Ночь наполнилась ревущей вспышкой и едким смрадом горелого пороха, и на груди державшего Кэт мужчины расплылись теплые, влажные брызги крови.

Он гулко рухнул наземь.

– Мэйсон! – вскрикнул второй из налетчиков, приставлявший оружие к голове перепуганного лакея актрисы.

– Йейтс! Берегись! – воскликнула Кэт в то самое мгновение, как злоумышленник развернулся, навел свой двуствольный пистолет на карету и выстрелил.

– Йейтс!..

Бывший капер повалился лицом вперед на мостовую.

Стрелок, не сгибая руки, спокойно взвел второй курок и направил дуло на актрису.

Та застыла.

– Нет! Оставь ее! – окликнул высокий, закутанный в темный плащ кучер рыдвана. – Ты, дурень, только что убил Рассела Йейтса. Тебе известен приказ. Хватай Мэйсона и убираемся отсюда.

– Йейтс? – подбежав, склонилась над мужем Кэт, лишь смутно замечая, как темный возница подстегивает своих лошадей и старый рыдван уносится прочь.

– О, Рассел, – прошептала она, обнимая дрожащими руками обмякшее, окровавленное тело.

Часом позже Кэт пересекала пустынный холл своего дома на Кавендиш-сквер, когда у парадного входа прозвучал требовательный звонок.

Она ожидала Пола Гибсона, поскольку пригласила хирурга осмотреть пострадавшего кучера. Вместо этого дворецкий открыл дверь лорду Чарльзу Джарвису.

Кэт замерла, вцепившись в крайнюю стойку лестничных перил. На лифе и юбке ее вечернего шелкового платья еще не высохла кровь мужа.

Джарвис аккуратно снял сырую от тумана шляпу и с едва заметной усмешкой на губах встретил разъяренный взгляд актрисы.

– Думаю, нам надобно поговорить. Вы не против?

ГЛАВА 52

В тот вечер Геро отправилась вместе с матерью на какой-то концерт, а Себастьян с бокалом бренди и английским переводом «Ключа Соломона» устроился в библиотеке. Несколько часов спустя виконт по-прежнему сидел за книгой, когда из прихода Сент-Ботольф-Олдгейт вернулся Жюль Калхоун.

– Раскопал что-нибудь? – поинтересовался Девлин, с облегчением откладывая в сторону древний гримуар.

– Вообще-то, да, – ответил камердинер. – Похоже, сразу после убийства на Ламбет-стрит не особо рвались опрашивать местных жителей.

– Когда взяли под стражу Йейтса.

– Именно. Шастать по округе, задавая всевозможные вопросы, констебли начали только в среду.

– Любопытно, учитывая, что Ли-Джонс на ту пору по-прежнему убежденно настаивал на виновности задержанного.

– И впрямь, милорд. Более того, магистрат самолично беседовал с торговкой из зеленной лавки вчера утром.

– Не сегодня?

– Нет, милорд. Определенно вчера.

– То есть, до гибели Фоя. Интересно, что…

– Хозяин! – разнесся по всему дому голос Тома.

Девлин умолк. Было слышно, как по мраморному полу холла топочут бегущие ноги мальчишки.

– Хозяин! – грум влетел в комнату, тараща глаза и хватая открытым ртом воздух.

– Что такое?

– Рассел Йейтс! Он мертв!

Бывший пират лежал, укрытый простыней, на постели в своем доме на Кавендиш-сквер. Темные, чересчур длинные волосы резко контрастировали с белизной льняной наволочки. Руки Йейтса были сложены на груди, глаза закрыты, а черты лица до того безмятежны, словно он спал. Но Себастьян сразу узнавал смерть, когда видел ее.

Вдова стояла на коленях рядом с кроватью, склонив голову в молитве. Меж ее пальцев скользили бусины четок. Девлин удивленно запнулся на пороге. Он знал, что Кэт воспитывали в католической вере, но почему-то полагал, будто она больше не соблюдает обряды своей религии. Теперь же понял, что ошибался.

Актриса подняла глаза, осенила себя крестным знамением и встала с колен.

Приблизившись, Себастьян заключил ее в объятья, и она без колебаний, дрожа от потребности в утешении, прильнула к нему. На щеках виднелись следы слез, и, когда Кэт склонила голову Девлину на плечо, едва слышное рыдание сотрясло ее тело. Какое-то долгое, застывшее мгновение он просто поддерживал ее. Затем актриса отступила, устанавливая между ними дистанцию.

– Расскажи мне, что случилось, – попросил Себастьян.

Кэт вытерла ладонью мокрую щеку.

– Мы ехали в театр. Йейтс настоял на том, чтобы сопровождать меня. Обычно он этого не делал, но нападение на рынке обеспокоило его. Только мы начали поворачивать возле церкви Святого Джайлза, как из переулка вылетел какой-то старый рыдван и припер нашу карету к церковной ограде. Там были двое мужчин в лакейских ливреях и еще возница, но, судя по их разговору, они не те, кем притворялись. Возница длинной палицей сшиб с козел нашего кучера. У слуги сотрясение, но Гибсон уверяет, что он поправится.

Девлин ощутил глубокую тревогу. Хотя некоторые пустоши вокруг города по-прежнему оставались небезопасными, нападение на карету на улицах Лондона было неслыханным.

Кэт судорожно втянула в себя воздух.

– Один из налетчиков выволок меня из кареты, намереваясь прикончить. Но Йейтс его застрелил. И тогда… – ее голос надломился. Она сглотнула, но все равно смогла заговорить только через какой-то миг. – И тогда второй из бандитов убил его. А потом… случилась престранная вещь. Как только Рассел погиб, они отпустили меня и уехали.

– Думаешь, те же, кто напал на тебя на рынке?

Актриса покачала головой.

– Нет. Эти хоть и оделись слугами, но говорили, как образованные. – Ее подбородок отвердел, ноздри затрепетали от стремительного вдоха. – Думаю, они – люди Джарвиса.

– Ты узнала их?

– Нет. Но барон приходил повидаться со мной. Сюда. Сегодня.

– Джарвис приходил сюда?!

Кэт кивнула.

– Меньше чем через два часа после смерти Йейтса. Хотел удостовериться, ясно ли я осознаю ситуацию, которая теперь сложилась между нами.

– А именно?

– Если я храню его тайну, то сохраняю свою жизнь. Предпочту погубить его – погублю себя.

Девлин оглядел напряженные черты собеседницы, подмечая вокруг ее рта отсутствовавшие прежде складки гнева и решительности. Сен-Сир так и не выяснил сути документов, которыми располагал Йейтс, однако нисколько не сомневался, что они действительно убийственные.

– Джарвис признался, что за сегодняшним нападением стоял он?

– Нет. Но какое здесь может быть иное объяснение? Очевидно, что перед теми типами ставилась задача прикончить меня. Не Йейтса. Меня. Но как только Рассела застрелили, мне позволили жить. Я слышала слова одного из них: «Тебе известен приказ». Думаю, Джарвис дал строгие указания устранить либо меня, либо Йейтса, но не обоих.

– Если французы по-прежнему убеждены, что это Йейтс убил Эйслера и украл голубой бриллиант, они бы тоже поостереглись устранять обоих людей, которым может быть известно, где камень сейчас.

– Правда. Но тогда почему не похитить меня, как пытались те бандиты на рынке? Почему не увезти, заставить отдать алмаз, а потом убить?

Себастьян пристально всмотрелся в красивое, бледное лицо.

– Не знаю. Тебе удалось что-нибудь выяснить насчет агента, которому Наполеон поручил вернуть «Голубого француза»?

Кэт покачала головой.

– Мой знакомый утверждает, будто он не в курсе. Но из оброненных им слов я подозреваю, что означенный агент – англичанин, хотя недавно из Парижа ему в помощь отправили еще кого-то.

– Ему?

– Или ей. Мой источник не уточнил.

Она замолчала, возвращаясь взглядом к бледному лицу покойного.

– Мне очень жаль, Кэт, – взял ее за руку Себастьян. – Я знаю, как много Йейтс стал значить для тебя.

Вздрогнув всей грудью, актриса глубоко вдохнула:

– В прошлом я никогда не позволяла себе бояться. Но теперь… мне страшно.

– Я всегда останусь твоим другом, – крепче сжал ее пальцы Девлин. – Всегда. Что бы ни случилось.

Кэт встретилась с ним глазами:

– Правда, Себастьян? Даже если за этим стоит Джарвис?

– Год назад я пообещал барону убить его, если хоть один волосок упадет с твоей головы. Ничего не изменилось.

– И как ты думаешь, что станет с твоим браком, если ты убьешь отца своей жены?

Себастьян ничего не сказал, но в том и не было нужды. Они оба знали ответ на этот вопрос.

ГЛАВА 53

Лорд Чарльз Джарвис составлял компанию принцу-регенту в игорном заведении неподалеку Портленд-плейс. Барон скучающим взглядом следил за колесом рулетки, когда Себастьян подошел к нему и, приклонившись ближе, заговорил:

– Насколько мне известно, сегодня вечером вы побывали на Кавендиш-сквер.

Джарвис покосился на принца.

– Имеете в виду мой визит соболезнования к безутешной молодой вдове Рассела Йейтса?

– Визит соболезнования? Вы так это называете?

– А вы бы назвали как-то иначе?

Девлин вперился в дородное, высокомерное лицо вельможи:

– Год назад я предупреждал: если вы предпримете что-либо во вред Кэт Болейн, я убью вас. Учтите, моя женитьба на вашей дочери ничего не меняет. Если выясню, что сегодняшнее нападение ваших рук дело, вы покойник.

Повернувшись, Джарвис посмотрел на зятя в упор прищуренными, жесткими серыми глазами, столь похожими на глаза его дочери.

– Надеюсь, вы в свою очередь учитываете, что брак с Геро никоим образом вас не защищает. Попытаетесь помешать тем действиям, которые я считаю необходимыми для сохранения и процветания нашего государства, и я уничтожу вас. Без колебаний и сожаления.

Их взгляды встретились, схлестнулись.

Себастьян неторопливо, сдержанно кивнул  и пошел прочь.

Вернувшись на Брук-стрит, леди Девлин обнаружила, что супруг сидит в потертом кожаном кресле возле библиотечного камина, глядя на раскаленные угли. Рядом с ним растянулся на коврике черный кот.

Когда она остановилась в дверях, Себастьян поднял голову. Стоявший рядом подсвечник отбросил резкие линии света и тени на его худощавые черты.

– Ты видела своего отца?

– Нет, а что? Вы с ним снова на ножах?

– Вроде того.

Приблизившись, Геро неловким утешающим жестом положила руку на плечо мужа.

– Слышала про Йейтса. Очень сожалею; знаю, ты симпатизировал ему.

Себастьян накрыл ее ладонь своею.

– Йейтс был интересным человеком. Мне хотелось бы узнать его получше. А теперь… он мертв.

– Кэт Болейн не пострадала при нападении?

– Нет.

– Благодарение Богу хотя бы за это. – Геро помедлила. – Надеюсь, ты не считаешь, будто мой отец имеет отношение к сегодняшнему происшествию?

– Честно? – Девлин откинул голову, встречаясь глазами с женой. – Не уверен.

Геро чувствовала звеневшие в нем гнев и решимость. И ее сердце пронзила боль и тревога женщины, которая любит двух ненавидящих друг друга мужчин – отца и мужа.

Ее голос был тихим, однако твердым.

– Он мой отец, Девлин. Я не питаю иллюзий относительно его человеческих качеств. И все же люблю его всем сердцем.

– Я знаю.

– Только это не имеет значения, да?

– Имеет. Но…

– Но недостаточное. – Подхватив с коврика черного кота, Геро долгую молчаливую минуту качала его на руках, затем подняла глаза. – Я иду спать. Ты со мной?

Внезапную тишину в комнате нарушил мягкий шорох упавшей на каминную решетку золы.

– А ты хочешь?

– Да.

Этой ночью в их любовных ласках чувствовалось острое, обжигающее отчаяние, какого не было прежде.

Никто из супругов больше не заговорил ни о событиях минувшего дня, ни о тени, которую случившееся бросило между ними. Но ощущение этой тени осталось, как и понимание, что та, кому Себастьян давным-давно отдал свое сердце, теперь стала свободной.

Суббота, 26 сентября 1812 года

Сны уносили Себастьяна в самые разные места. На дикие, продуваемые всеми ветрами склоны корнуоллских холмов с видом на скалистую бухту; в жаркие, горячечные ночи под вест-индским небом, мерцающим мириадами незнакомых звезд; в сухую, выжженную солнцем землю почерневших от дыма стен, невидящих взглядов женщин и высохших до белизны костей давно погибших мужчин.

Но сегодня ему снились степенные дамы в нарядах из тяжелого бархата и парчи и белеющих на весеннем солнце наголовных покрывалах. Себастьян бродил по гравийным дорожкам, затененным листвой каштанов, вдыхал аромат лаванды и галльских роз, вербены и мелиссы. Взобравшись по ступенькам на широкую, только что выметенную террасу, он вошел в ладный дом из песчаника, освинцованные окна которого не были затянуты ни плющом, ни паутиной, ни вековечной грязью.

Плиты под его ногами лежали ровные и тщательно вымытые, на свежепобеленных стенах висели дорогие гобелены и скрещенные клинки. Шагая по коридору, Себастьян слышал в отдалении переливчатые трели дудочки, детский смех, мужское пение, которое внезапно смолкло… И тут, вздрогнув, проснулся, резко схватился, свесив ноги с постели. Обнаженное тело обожгло ледяным воздухом бледного утра.

– Что случилось? – сонно спросила Геро, перекатившись на бок и положив ладонь мужу на плечо.

– Мне вот уже несколько дней не дает покоя особняк Эйслера.

Геро села, укутываясь покрывалом от холода. Темные волосы рассыпались по ее оголенным плечам.

– И что не так с этим особняком?

Девлин поднялся с кровати.

– В пропорциях комнат какое-то несоответствие. Не могу разобраться, какое именно. Осмотреть бы еще разок. – Он оглянулся на жену. – Не хочешь поехать со мной?

– Думаешь, Перлман позволит тебе снова обыскивать дом?

– А я не намерен его спрашивать.

Двери в ветхое тюдоровское строение на Фаунтин-лейн открыла кислолицая женщина в черном бомбазиновом платье и пожелтевшем чепчике. Она была настолько же дородной, насколько ее супруг был тощим, на добрых пятнадцать-двадцать лет моложе него, с густыми, кустистыми седыми бровями, носом картошкой и маленькими темными глазками, наполовину скрытыми под набрякшими веками.

– Доброе утро, – бодро поздоровался виконт. – Я…

– Да знаю я, кто вы… – фыркнула старуха. – Кэмпбелл сегодня с утра подался на рынок – и слава Богу. С тех пор как вы давеча здесь побывали, он только то и делает, что талдычит, как «помогал» самому лорду Девлину в его «расследовании». Пфф…

Себастьян и Геро переглянулись.

– Мы приехали еще раз осмотреть дом, – заявила виконтесса и проскользнула мимо экономки, не давая той возможности возразить. Но едва шагнув внутрь, с нескрываемым изумлением остановилась:

– Бог мой…

– Оно, конечно, здесь не так чисто и опрятно, как следовало бы, – заблеяла миссис Кэмпбелл, мгновенно меняя тон с вызывающего на заискивающий. – Только мистер Эйслер страх как трясся над своими вещами: пусть, мол, лучше совсем скроются под пылью и паутиной, лишь бы я к ним не притрагивалась.

– А к полам у него было такое же отношение? – сухо поинтересовалась Геро, устремляя взгляд на древние каменные плиты, наполовину погребенные под многолетними наслоениями сухих листьев, грязи и мусора.

– Знаете, я ведь тут одна на все про все. И уже не такая молоденькая, как…

– Спасибо, миссис Кэмпбелл, – вмешался Себастьян. – Пока это все.

Экономка засопела и удалилась в сторону кухни, ворча себе под нос.

Геро медленно повернулась вокруг своей оси, округляя глаза при виде завалов запыленной мебели и бесконечных рядов полотен великих мастеров, массивные золоченые рамы которых были испятнаны плесенью и засижены мухами.

– Причем так выглядит весь дом, – отметил Себастьян.

– И ты считаешь, что пропорции комнат нарушены? Как тебе только удалось разглядеть их в таком беспорядке?

Девлин провел ее через отделанную камнем арку в коридор.

– Во-первых, посмотри на размер помещения, которое Эйслер использовал в качестве кабинета.

Геро глянула сквозь проем двери на хаос, оставленный Самуэлем Перлманом после настойчивых поисков бухгалтерских книг его дяди.

– А теперь вернись вот сюда, – Себастьян размашисто шагнул к передней и отдернул штору, закрывавшую вторую дверь, – и посмотри, где заканчивается эта комната.

Нахмурившись, виконтесса несколько раз прошлась туда-сюда между двумя комнатами, затем задумчиво уставилась на стену передней:

– Я понимаю, о чем ты. Выглядит так, словно между ними находится еще одна небольшая каморка. Часть пространства наверняка занимает дымоход этого массивного старого камина. Но он смещен от центра, и с противоположной стороны нет топки, как можно было ожидать. – Она оглянулась на мужа: – Что ты предполагаешь?

Себастьян подошел к резной каминной полке и начал методично нажимать, тянуть и поворачивать затейливые изображения зверей и фруктовых гирлянд.

– Мой брат Ричард заметил подобное несоответствие в нашем корнуоллском поместье. В итоге выяснилось, что там была древняя «патерская нора», про которую все давно позабыли.

Геро пришла мужу на помощь, сосредоточившись на вертикальных брусках, средниках и поперечинах обшитой панелями стенки слева от очага. Но через минуту остановилась и принюхалась.

– Что такое? – посмотрел на нее Девлин.

– Разве ты не чувствуешь?

Он покачал головой.

– Плесень? Сухая гниль? Кости мертвецов? Что?

– А я-то считала, что все твои органы чувств необычайно восприимчивы.

– Только не обоняние. Как раз оно, к сожалению, довольно слабое.

– Правда? – обернулась к мужу Геро. – Мне приходит на ум множество ситуаций, когда слабый нюх имеет определенные преимущества.

– Сейчас явно не такая ситуация. Что ты учуяла?

– Запах мочи. Очень сильный – и воняет вот отсюда. – Виконтесса для пробы постучала по панели. – Тебе этот звук не кажется полым?

– Кажется. – Себастьян отступил, пристальным взглядом оценивая стыки потемневших от времени панелей. Теперь, когда он знал, где искать, контуры одной из секций виделись отчетливее. Виконт потянулся к сапогу за кинжалом.

– Нож? – удивилась наблюдавшая за ним жена. – Ты собираешься использовать свой нож? Для чего?

Девлин просунул кончик лезвия в ближайший к каминной топке стык.

– Если удастся найти защелку… – Он замолчал, почувствовав, как острие кинжала уткнулось в металл. Себастьян медленно и осторожно производил манипуляции с замком сначала в одном направлении, затем в другом. Передвинув лезвие под язычок, он нажал вверх и услышал негромкое «клац».

Панель скользнула в сторону.

– Полагаю, это жульнический прием, но все равно впечатляет, – отметила Геро.

– Спасибо.

Сунув кинжал обратно в ножны, Девлин толкнул панель, открывая пошире.

Помещение, размером примерно шесть на восемь футов, было пыльным и пустым, не считая двух окованных железом деревянных сундуков, корзины с маленькими стеклянными пузырьками, закупоренными пробкой, и сыроватого пятна, до сих пор заметного на плитах сразу за порогом древней каморки. В спертом воздухе замкнутого пространства запах мочи ощущался острее.

Геро наморщила нос:

– Думаешь, кого-то закрыли здесь так надолго, что он не смог утерпеть?

Внимание Девлина привлекла скомканная тряпица, лежавшая сбоку от проема. Подняв ее, он обнаружил, что держит дешевое изделие из пожелтевшего муслина и китового уса, с растрепанными от длительной носки завязками.

– Благие небеса, – охнула Геро. – Это же женский корсет.

Себастьян передал одежку ей.

– Такой маленький… – Виконтесса подняла глаза, встречаясь взглядом с мужем: – Думаешь, он принадлежит хозяйке синих атласных туфелек?

Девлин, развернувшись, посмотрел на длинную старомодную переднюю. Человек, запертый в «патерской норе», отлично мог бы видеть все происходившее в комнате… если имелся глазок.

Найти отверстие, искусно проделанное в узоре панельной обшивки, заняло не больше минуты.

– Подозреваю, Эйслер запихнул сюда свою гостью – и большую часть ее одежды, когда их прервал чей-то стук в парадную дверь, – предположил Себастьян. – Девушка, вероятно, подсматривала в глазок, когда посетитель застрелил старика, и так перетрусила, что даже обмочилась. Йейтс утверждал, что ворвался в дом, как только услышал выстрел, и Перлман явился буквально следом за ним.

– А куда же подевался убийца?

– Мог тут же выскочить через черный ход. Или спрятаться за шторой, пока Йейтс и Перлман не ушли, а потом сбежать.

– А за ним и твоя синеатласная Золушка, которая уронила корсет и не посмела задержаться, даже чтобы захватить свою обувь. Вероятно, она очень испугалась.

– А кто бы не испугался?

Геро кивнула. Она сложила маленький, поношенный корсет так бережно, словно изысканную и дорогую вещь.

– Выходит, ей известно, кто убийца.

– Пускай она не знает его имени, но наверняка сумеет опознать внешность.

Жена с посерьезневшим лицом подняла глаза:

– Вопрос в том, известно ли про Золушку преступнику?

– Надеюсь, нет.

ГЛАВА 54

В большем из двух сундуков обнаружились стопки журналов в потертых кожаных переплетах.

– Недостающие бухгалтерские книги? – заглянула Геро через плечо мужу, листавшему верхнюю из них.

Он кивнул.

– Красноречивый факт, правда? Бесценные полотна итальянских художников пятнадцатого века и великолепные греческие статуи пылятся по всему дому, зато гроссбухи припрятаны подальше.

Девлин перешел к меньшему сундуку. В нем содержался странный набор предметов, каждый из которых был тщательно замотан в лоскут белого или черного шелка и перевязан бечевкой. Виконт развернул табакерку, флакон с нюхательной солью и золотую цепочку с медальоном, из тех, какие мужчины преподносят своим избранницам в качестве свадебного подарка. Только в этом случае эмалевый узор на крышечке изображал золотую корону и три белых пера принца Уэльского.

Себастьян поднял находку.

– Взгляни.

– Принни? – потянувшись к медальону, Геро открыла его. Внутри лежал золотисто- рыжий локон.

– Кажется, теперь мы знаем, что было нужно Эйслеру от принцессы Каролины.

– Медальон с прядью волос принца-регента? Но… зачем? Эта вещица не имеет большой ценности.

– Для того, кто увлекается магическими «действиями» с целью увеличить свое богатство и снискать королевское благоволение, еще как имеет.

Виконтесса заглянула в сундук:

– Так вот что здесь такое? Личные вещи могущественных людей, на которых Эйслер надеялся повлиять, наложив заклятия?

– Повлиять или погубить.

Геро присела на корточки возле корзины.

– А там что? – спросил Себастьян, наблюдая, как она берет одну из небольших склянок.

– Похоже на флаконы, наполненные… – жена открыла пробку и принюхалась, – землей. Очень любопытно, – повернула она пузырек к свету. – На каждом ярлык с именем. Вот на этом написано «Альфред Донсей».

– Я знавал Донсея. В прошлом году он вышиб себе мозги. Говорят, был в долгах как в шелках.

Виконтесса подняла еще один флакон.

– А здесь указано «Стенли Бенсон». Не тот ли сын баронета, который минувшей зимой перерезал себе горло?

Себастьян кивнул.

– Ходили слухи, будто Бенсон попал в лапы какого-то ростовщика.

– Бог мой, – уставилась Геро на горку склянок. – Полагаешь, все эти люди покончили с собой из-за Эйслера?

– Боюсь, да.

Геро потянулась за следующим пузырьком:

– А на этом написано…

– Что? – переспросил Девин, когда она вдруг умолкла.

Взгляды супругов встретились.

– На этом написано «Ребекка Риджуэй».

Себастьян всмотрелся в напряженное, внезапно побледневшее лицо жены:

– Это важно. Почему?

– Ребекка Риджуэй – сестра Абигайль Макбин. Она умерла минувшей весной.

Мисс Макбин со склоненной головой сидела на потертом диванчике в своей уютной гостиной, держа наполненный землей флакон. На подушке рядом с ней лежал один из гроссбухов Даниэля Эйслера, открытый на странице, где третья запись снизу гласила: «Маркус Риджуэй, две тысячи фунтов». Рядом было нацарапано: «Выплачено полностью 2 апреля 1812 года».

Геро устроилась в кресле у огня, Себастьян стоял в дальнем конце комнаты.

Через какое-то время Абигайль, вымученно прокашлявшись, заговорила:

– Ребекка – моя младшая сестра. Она была совершенно на меня не похожа. Хорошенькая. Восхитительно жизнерадостная. Всегда больше интересовалась балами, чем книгами. Вышла замуж за Маркуса, едва ей исполнилось девятнадцать. К несчастью, мой красивый и обаятельный зять оказался человеком с прискорбными недостатками: слабовольным, безответственным и до крайности эгоистичным. Он то и дело влезал в долги, но умудрялся как-то выпутываться.

– Что произошло весной? – мягко спросила Геро.

– Как раз перед Пасхой Ребекка явилась ко мне в слезах. Сообщила, что Маркус увяз в когтях одного ростовщика из Сент-Ботольф-Олдгейт и находится на грани разорения. Я выручала зятя и прежде, но он никогда не возвращал занятых денег, а я… я живу на весьма скромный доход.

– Ты сказала сестре, что не сможешь помочь?

– Да, – кивнула Абигайль, не поднимая глаз. – А через неделю они оба умерли.

– Как?

Шотландка дрожащими пальцами провела по имени своей сестры на ярлычке флакона.

– Маркуса нашли в Темзе ниже причала Уоппинг.

– Полагаешь, он покончил с собой?

– Маркус? – Абигайль покачала головой. – Из моего опыта для самоубийства обычно требуется определенная степень либо вины, либо отчаяния. А мой зять обладал талантом убеждать самого себя, будто он ни в чем не виноват. И какой бы безвыходной ни казалась ситуация, всегда был уверен, что выкрутится.

– Очевидно, он и выкрутился, – кивнула на открытый журнал Геро. – Каким-то образом.

Брови Абигайль сдвинулись в хмурую складку.

– А ваша сестра? – негромко спросил Себастьян.

– Тело Ребекки вытащили из реки на следующий день.

В комнате залегла гнетущая тишина, нарушаемая только отдаленным детским пением: «Апельсинчики как мед, в колокол Сент-Клементс бьет…»[34].

– Как думаешь, что случилось с твоими родными? – спросила Геро.

– По правде? – вскинула голову Абигайль. Ее лицо пошло пятнами и опухло от невыплаканных слез. – Думаю, Ребекка убила мужа. А затем и себя. Хотя я могу и ошибаться. Коронерский суд вынес вердикт о смерти в результате несчастного случая.

– Почему Эйслер хранил флакон с землей с написанным на нем именем твоей сестры?

– Вряд ли он знал, что мы с ней родственницы, – тихо пробормотала подруга.

– А Олд-Бейли, ох, сердит. Возвращай должок! – гудит, – распевал детский голос в саду.

– Как долго Эйслер обращался к вам за консультациями по поводу гримуаров, прежде чем погиб? – спросил Девлин.

– Несколько лет.

– Так наверное, когда ваша сестра рассказала про некоего ростовщика из Сент-Ботольф-Олдгейт, вы заподозрили, о ком идет речь?

– Да.

Почувствовав на себе жесткий взгляд серых глаз Геро, Себастьян сказал только:

– У Эйслера была целая коллекция таких флаконов. Я узнал имена нескольких джентльменов, недавно покончивших с собой.

Шотландка сжала пузырек в ладони.

– Некоторые верят, что сведшие счеты с жизнью станут преследовать любого, кого считают виновным в доведении их до смертного греха. В различных гримуарах описываются многочисленные обряды для удержания душ самоубийц в подчинении. Большинство ритуалов действеннее всего проводить с землей с их могил.

– Вот возьму я острый меч – и твоя головка с плеч!

Взрыв детского смеха привлек внимание Себастьяна к выходившему в сад окну, где светловолосая девочка и ее братик покатывались от хохота. Виконт припомнил слова Джона Франсийона про страх Эйслера перед мертвецами. Теперь он понимал, что имел в виду ювелир.

– Там был флакон с именем Маркуса? – спросила Абигайль.

Девлин покачал головой. Они переписали все имена со склянок и унесли с собой учетные книги ростовщика, но все остальное оставили в том же виде, как и нашли, тщательно закрыв за собой панель.

– Нет.

Мисс Макбин со странным звуком выдохнула:

– Эйслер, видимо, понимал, что мой зять не их тех, кто кончает с собой. – Взгляд шотландки вернулся к имени Риджуэя в лежавшем рядом гроссбухе, и ее брови обеспокоенно сдвинулись. – Хотелось бы мне знать, как он ухитрился выплатить такую сумму.

Себастьян и Геро обменялись молчаливыми взглядами.

Если Абигайль Макбин до сих пор не ведала горькую правду, незачем было ее просвещать.

– Признайся, – обратилась виконтесса к мужу позже, когда они отъехали от скромного домика на Камден-плейс, – ты считаешь, это Абигайль застрелила Эйслера.

– А ты нет? – взглянул на нее Себастьян.

Он ожидал, что жена бросится защищать подругу и настаивать, будто та неспособна на убийство. Вместо этого Геро спросила:

– Как по-твоему, Абигайль знала, что Маркус Риджуэй принуждал жену отдаваться Эйслеру, чтобы погасить свой долг?

– Подозреваю, знала – если это она убила ростовщика. В противном случае… надеюсь, что нет. Ни к чему ей на душе еще и эта тяжесть.

– У меня из головы не выходят все те стеклянные флаконы, – призналась Геро. – Столько людей было доведено до смерти этим омерзительным типом.

– И своими собственными слабостями.

Когда жена промолчала, Себастьян добавил:

– Подумай вот о чем: твоей подруге последние пять месяцев было известно, что Эйслер причастен к смерти ее сестры и зятя. Тем не менее она продолжала помогать ему с толкованием старинных гримуаров и магических обрядов. Почему?

– Понятия не имею, – покачала головой Геро. – В этом нет смысла.

– Есть, если учесть, что Эйслер панически боялся душ мертвецов.

– Считаешь, Абигайль умышленно подогревала в нем страх? Чтобы мучить ростовщика?

– Да.

– Тогда зачем было убивать его? Почему просто не продолжать изводить негодяя, если уж она избрала этот способ мести?

Девлин уставился в окно кареты на разлогие мглистые холмы Грин-парка, пустынные в такой холод и сырость.

– Может, она узнала об очередной жертве, о ком-то, хорошо ей знакомом и небезразличном. И потому решила, что Эйслера нужно остановить – навсегда.

– Какой жертве?

Но Себастьян только покачал головой, не сводя взгляда с окутанной туманом дубовой рощи.

В то время как муж расположился в библиотеке с бухгалтерскими книгами Эйслера, Геро переоделась в более теплое платье из мягкой розовой шерсти и отправилась на поиски подметальщика по имени Драммер.

Паренек убирал на своем углу кучу свежего навоза и не хотел отрываться от работы. Однако обещание серебряной монеты заманило его на ступеньки церкви Святого Джайлза, где он и уселся, засунув голые руки под мышки и раскачиваясь взад-вперед, чтобы согреться. Геро заметила, что Драммер уже приобрел пару прочных кожаных ботинок, лишь слегка поношенных предыдущим владельцем.

– Хотите еще чего-то разузнать про подметальщиков? – поднял глаза мальчишка.

– Не сегодня. Я тут припомнила, как ты рассказывал, что вы с друзьями по вечерам частенько ходите на Хеймаркет.

– Д-да, – медленно подтвердил он, в явном замешательстве от нового направления расспросов.

– Вы когда-нибудь приводили девушек джентльмену, который затем отвозил их старику, жившему в ветхом доме возле Минориз, в Сент-Ботольф-Олдгейт?

Драммер замер. Худенькое тело напряглось, словно он готовился броситься наутек.

– Не бойся, – мягко успокоила его Геро. – Тебе не грозят никакие неприятности. Я пытаюсь отыскать девушку, которая была в том доме вечером в прошлое воскресенье. Знаешь, кто она?

Мальчишка быстро осмотрелся по сторонам, словно чтобы удостовериться, не подслушал ли кто прозвучавший вопрос.

А затем с круглыми от страха глазами серьезно кивнул.

ГЛАВА 55

Себастьян нашел имя, которое искал, в записях за июнь 1812 года.

Долг майора Риса Уилкинсона составлял пятьсот фунтов и был погашен частично.

Девлин отложил в сторону бухгалтерскую книгу, подошел к окну и, опершись ладонями о подоконник, невидяще уставился на туманную улицу. Он пытался убедить себя, что смерть Эйслера и Уилкинсона в одну и ту же ночь может оказаться совпадением. Рис не принадлежал к тем, кто из-за пятисот фунтов пойдет на хладнокровное убийство. Но Себастьяна преследовали воспоминания о девушке с брызгами коричных веснушек на загорелом носу, когда-то застрелившей в упор испанского партизана.

Несколько минут спустя виконт все еще размышлял у окна, когда перед домом остановилась модная желтая городская карета его супруги. Он  смотрел, как Геро сходит с подножки экипажа, крепко удерживая за руку оборванного, грязного ребенка с изумленно разинутым ртом.

– Подайте нам в библиотеку как можно скорее бутерброды, пирожные и горячий шоколад, – донеслись до Себастьяна  распоряжения жены и ее торопливые шаги, пересекавшие мраморный холл. Комната наполнилась запахами угольного дыма, свежего навоза и чумазого мальчишки.

– Это Драммер, – сообщила Геро, отпустив ладошку своего спутника, чтобы развязать ленты шляпки и стянуть перчатки. – Он подметает перекресток возле церкви Святого Джайлза, но по вечерам промышляет еще и на Хеймаркете, помогая джентльменам, которые слишком стеснительны, чтобы самим выйти из экипажа и подыскать себе девицу. – Виконтесса подтолкнула паренька: – Поклонись его милости и расскажи про Дженни.

Подметальщик качнулся вперед, сжимая обеими руками поношенную кепку. Щуплая грудь ходила ходуном от взволнованного дыхания.

– Дженни? – переспросил Себастьян, когда Драммер остался безмолвным.

– Дженни Дэви, – уточнила Геро. – Ей семнадцать лет, и вечером в прошлое воскресенье ее нанял джентльмен, который обычно снабжал барышнями мерзкого старого козла из Сент-Ботольф-Олдгейт.

Виконт подвел мальчика ближе к огню, где черный кот поднял голову, недовольно прищурившись на их вторжение.

– Как выглядел этот джентльмен?

Драммер пренебрежительно дернул плечом, словно все представители высшего общества были ему на одно лицо.

– Как барин.

– Моего возраста? Старше? Моложе?

От мысленных усилий паренек насупился.

– По мне, так моложе – и порядочно.

Супруги переглянулись. Значит, Дженни привозил не Самуэль Перлман.

– Светлый? – уточнил Себастьян. – Или темноволосый?

– У него кудри золотые, словно новенькая гинея. Цыпочки тут же соглашаются идти с таким-то красавчиком. Да только он ни с одной из них ни-ни. Просто отвозит к тому старому хрычу.

«Блэр Бересфорд», – понял Себастьян. А вслух попросил:

– Расскажи мне про Дженни.

И снова пожатие плечами. Видимо, обстоятельства давно приучили Драммера принимать жизнь и людей, как они есть, не тратя времени на рассуждения и оценку.

– А чего про нее рассказывать? Шлюха она.

– Где она живет?

Взгляд паренька скользнул в сторону.

– Раньше снимала угол в меблирашках на Роуз-корт.

– Но теперь ее там нет?

Драммер мотнул головой.

– Ее столько народу спрашивало…

– Вот как? И кто же?

– Ну, первым делом тот кудрявый, который ее нанимал.

«Любопытно», – подумал Себастьян.

– Кто еще?

– Один француз, – дернул плечом подметальщик. – Этому прям загорелось Дженни найти. Даже деньги сулил тому, кто подскажет, куда она подевалась.

Девлин заметил, как сузились глаза жены, и понял, что этой части истории она еще не слышала.

– Как он выглядел?

– Как француз.

– Высокий? Низкий? Старый? Молодой?

Драммер насупился.

– Постарше вас и чуток пониже – но не так чтобы сильно старый и не коротышка. Сдается, физиономия у того типа жутко рябая, но я к нему особо не приглядывался. В смысле, я ведь не собирался болтать, так зачем это мне? Дженни велела, вдруг кто ее будет искать, держать язык за зубами.

– Получается, тебе известно, где она.

Осознав допущенную промашку, паренек стремительно втянул в себя воздух и бочком пододвинулся к двери, но был остановлен появлением Морея, который тащил тяжелый поднос, нагруженный бутербродами, пирожными и кувшином с горячим шоколадом.

– Давай я положу тебе сандвичей, – предложила Геро. – Предпочитаешь с ветчиной или с ростбифом?

Мальчишка тяжело сглотнул и робко, с надеждой в голосе спросил:

– А можно и с тем, и с тем?

– Ну конечно, можно. – Виконтесса щедро нагрузила его тарелку крохотными бутербродиками. – А Дженни родилась и выросла в Лондоне?

Запихнув сандвич в рот, Драммер покачал головой:

– Они с Джереми – ейным братом – выросли в Бермондси, в Саутворке. Помню, Джереми рассказывал, что их семья жила там в сторожке какого-то старого аббатства. Только ихние папка с мамкой померли пару лет назад от кровавого поноса, а другой родни нету никакой, вот они и подались в город, чтоб работу сыскать.

– И теперь Дженни вернулась обратно? – поинтересовался Себастьян. – В Саутворк?

– Не-а, – проглотил очередной бутерброд подметальщик. – А если бы и так, я б вам не сказал.

Геро налила ему чашку горячего шоколада.

– Мы хотим помочь твоей знакомой, а не навредить. Ей очень нужна помощь, Драммер. Боюсь, что типы, о которых ты упоминал, убьют Дженни, если найдут. А они не успокоятся, пока ее не отыщут. Ты должен сказать нам, где она.

Паренек перестал жевать, перебегая взглядом с Геро на Себастьяна и обратно.

– Трудно разобраться, кому можно доверять, я понимаю, – заметила виконтесса.

Драммер с усилием сглотнул.

– Скажи нам, – негромко, но настойчиво добавил Себастьян.

– Уайт-Хорс-Ярд, – выпалил подметальщик, взволнованно дергая грудью. – Она снимает комнату в «Голове Папы», возле Друри-лейн.

Девлин взял мальчика с собой, прихватив корзинку с весомой порцией бутербродов и пирожных и теплое пальто, которое Тому в последнее время стало тесновато. Геро раздосадовалась из-за невозможности отправиться с ними, но ей все же пришлось признать, что ажиотаж от появления знатной дамы в таверне на Друри-лейн вряд ли поможет делу.

Лабиринт узких, извилистых аллей и грязных, темных двориков вокруг театров Друри-Лейн и Ковент-Гарден давным-давно превратился в район притонов, таверн самого низкого пошиба и кишащих крысами домов, где в каждой тесной, душной комнатке ютились семьи из десяти и более человек. Удостоверившись, что кучер и лакей вооружились, виконт и себе в карман сунул небольшой двуствольный кремневый пистолет.

До наступления темноты оставалось еще несколько часов, но узкая мощеная улочка, ведшая к Уайт-Хорс-Ярд, уже заполнялась грубой, полупьяной толпой и густым туманом, который плотной, удушливой пеленой колыхался на ветру между скученными домами.

– Почему Дженни укрылась здесь? Не знаешь? – поинтересовался Себастьян, когда карета остановилась в конце улочки.

Драммер, набивший рот пирожным, покачал головой.

– Может, работала где-нибудь в округе, когда попала в Лондон.

– Откуда тебе известно, что она тут? Дженни сама тебе сказала?

– Не, ее братишка, Джереми, ходит с нашей компанией кувыркаться. Она хотела, чтоб Джереми принес ей кой-какие вещички, а тот попросил меня подсобить. Только Дженни, как меня увидела, здорово осерчала. И велела не трепаться про то, где прячется.

– Она правильно делает, что осторожничает.

Парнишка глянул нерешительно, но задержался, чтобы запихнуть в карман еще пару сандвичей, прежде чем спуститься вслед за виконтом с подножки кареты.

Девлин крепко ухватил его за руку и не отпускал все то время, пока они прокладывали себе путь сквозь бурлящую, шумную толпу. В сыром туманном воздухе висел запах жареного мяса, дух немытых тел и вездесущее гнилостное зловоние.

Строение, в котором находился постоялый двор «Голова Папы», выглядело как бывший каретный сарай исчезнувшей величественной резиденции. Фасад из красного кирпича обветшал и почернел от копоти, по боку треснувшего водосточного желоба струйкой стекала зеленая слизь. Когда виконт с мальчиком приблизились ко входу, дверь распахнулась и оттуда вывалились два пьяных солдата, которые, обняв друг друга за плечи и запрокинув головы, горланили: «Король Георг нас шлет в пожар...»

Драммер, взволнованно дыша, с широко распахнутыми глазами и приоткрытым ртом попятился:

– А мне точно надо с вами туда? Ну, вы понимаете…

– А как же, – Себастьян увлек спутника сквозь входную дверь на темную, узкую лестницу. – Ты нужен мне, чтобы убедить Дженни, что я пришел помочь ей.

– Не шибко-то она обрадуется, что я вас привел.

Ступеньки, освещенные единственным коптящим масляным фонарем, скрипели и стонали под весом поднимавшихся. Но звуки, выдававшие их приближение, терялись в застольном реве из пивной, громком смехе из комнаты в конце коридора и гневном мужском крике за первой дверью наверху лестницы:

– Где он, черт тебя дери? Я знаю, это ты его стащила! Где бриллиант? Или ты…

Окончание фразы заглушил испуганный женский визг.

ГЛАВА 56

– Помогите! – кричала женщина. – Убивают! Спасите, кто-нибудь!

Девлин саданул в дверь с такой силой, что тонкие деревянные створки хрустнули и распахнулись, грохнув о стену.

Комната за дверью оказалась небольшой, темной, со спертым, тяжелым воздухом. Единственная сальная свеча на обшарпанном столике рядом с узкой кроватью ярко вспыхнула на внезапно возникшем сквозняке, отбрасывая длинные тени на голые доски пола и обшитые панелями древние стены. Блэр Бересфорд, чья шляпа слетела, а привлекательное лицо исказилось от мрачной решимости, прижимал к высокому шкафу миниатюрную девушку, захватив одной рукой ее хрупкие запястья и выкручивая их у жертвы над головой.

– Ах ты, сукин сын! – ругнулся виконт, налетая на ирландца.

Оба с грохотом повалились на пол. Дженни Дэви, нежданно обретшая свободу, метнулась к выходу.

– Задержи ее, получишь гинею! – крикнул Себастьян юному подметальщику, пригибая голову от летящего в лицо кулака Бересфорда. Он приподнялся, хватая противника за запястья, и застонал, когда тот заехал коленом ему в пах и попытался на локтях отползти назад. Краем уха виконт слышал крики девушки, в юбки которой крепко вцепился Драммер:

– Отпусти меня, ты, паршивец!

Ирландец лихорадочно нанес еще один удар, зацепив Себастьяна по челюсти. Крякнув, Девлин ухватил его за борта жилета, рванул вверх, впечатал спиной в ближайшую стену и, тяжело дыша, ругнулся:

– Черт подери, кого-кого, но тебя я никогда не представлял убийцей.

Противник задергался в руках виконта, затем обреченно затих. Из уголка его рта сочилась струйка крови.

– Дьявольщина, о чем это вы? Я никого не убивал.

– Тогда какого лешего ты здесь?

– Из-за бриллианта. – Бересфорд мотнул головой в сторону проститутки: – Это она унесла камень, не иначе! Я подумал, что если верну драгоценность, то отблагодарю Хоупа за все оказанные мне одолжения.

Себастьян оглянулся через плечо на Дженни, которая внезапно сделалась тише воды, ниже травы.

– Что заставляет тебя полагать, будто алмаз у нее?

– Потому что больше ни у кого нет, а эта девка была там. Я высадил ее на Фаунтин-лейн меньше чем за полчаса до убийства Эйслера. Послушайте – да, я солгал вам, когда заявил, будто в ту ночь никого не привозил старику. Но остальные мои слова – чистая правда, клянусь!

Себастьян усилил захват, ощеривая зубы в жесткой усмешке.

– С какой стати я должен тебе верить? По-моему, ты застрелил Эйслера, а теперь явился избавиться от свидетельницы.

– Ой, да о чем вы тут толкуете? – насмешливо бросила Дженни Дэви. – И вовсе не он грохнул того старого козла. – Затем, словно осознав, что привлекла всеобщее внимание, метнулась взглядом от одного мужчины к другому и попыталась попятиться. – Что? Чего вы все на меня так вылупились?

Девин впервые пристально оглядел ту, кого Геро прозвала «синеатласной Золушкой». Девушка смотрелась скорее лет на пятнадцать, чем на семнадцать: миниатюрная, тонкокостная фигурка, волосы, которые, будь они чистыми, имели бы медовый оттенок, изящные и нежные черты лица, лучистые серые глаза, маленький острый подбородок.

– Ты видела, кто стрелял? – выпрямился Себастьян, отпуская Блэра Бересфорда. Ирландец сполз по стене и остался сидеть, привалившись спиной к панели и вытянув ноги.

– А то как же. Не успел тот старый хрыч на меня влезть, как в дверь забарабанили, а он возьми да и запихни меня в какой-то мерзкий чулан. Я все видела, но вот этого, – презрительно дернула она подбородком в сторону Бересфорда, – там и в помине не было.

– Ну, и кто убил старика? – требовательно спросил Девлин.

– Откудова мне знать?!

– Ты же утверждаешь, что видела убийцу.

– Видеть-то видела, а кто таков, не знаю!

Виконт подавил всплеск нетерпения.

– Но ты можешь описать, как он выглядел?

Дженни откинула с лица спутанные волосы.

– Знамо дело, могу. Ходячие мощи, вот как он выглядел.

– Что? – непонимающе уставился на нее Девлин.

Проститутка фыркнула, закатывая глаза.

– Ну, знаете, высокий такой, тощий, и по всему видать, что на этом свете не жилец. А еще усы, как у кавалериста.

Себастьян не сводил взгляда с рассказчицы. Его худшее опасение только что подтвердилось, и на сердце потяжелело.

– И коли вам так интересно, – продолжала Дженни, – так он еще был и малость тронутый. Ворвался и ну пистолетом размахивать да твердить, что пришел повесить колокольчик коту.

– А что случилось потом? – спросил Себастьян, с трудом сохраняя ровный тон.

– Дедуган стал насмехаться над ним, спрашивать, что за ерунду он удумал. А тут в дверь опять загромыхали со всей мочи. Доходяга всполошился, оглянулся, а старик на него ка-ак бросится. Пистолет-то и пальнул.

– И что же этот… доходяга сделал дальше?

– Ну, он выскочил через черный ход, а сразу после этого в дом друг за дружкой вбежали еще двое, и тот из них, который кучерявый и без подбородка, завопил «Убийство!»

– А бриллиант? – со своего места на полу спросил Блэр Бересфорд.  На грязный от пыли лоб ирландца свесился золотистый локон. – Куда подевался бриллиант?

Выпятив губы и округлив глаза, Дженни Дэви покачала головой:

– Говорю же вам, ни о каком таком бриллианте я знать не знаю.

– Тогда почему ты прячешься здесь, в Ковент-Гардене? – поинтересовался Девлин. – Почему не пойдешь и не расскажешь магистратам все, что тебе известно?

Он заметил, как в широко раскрытых серых глазах плеснулся страх, как решительно выпятился остренький подбородок, и осознал свою ошибку на секунду позже, чем следовало.

– Держи ее! – крикнул виконт Драммеру, и в этот самый миг Дженни, размахнувшись, стукнула мальчишку кулаком по носу.

– Ой-й! – взвыл паренек. Глаза его налились слезами, из ноздрей хлынула кровь, и он отпустил пленницу, закрывая руками лицо.

– Остановите ее! – воскликнул Себастьян, когда Дженни выскочила на лестницу. – Проклятье!

Он бросился следом, полусбежав, полуслетев по крутым, узким ступенькам, но, достигнув выхода, успел только увидеть, как беглянка протискивается сквозь шумную ватагу гуртовщиков, двигавшихся в пивную.

Пока Девлин проложил себе путь на улицу, Дженни Дэви уже исчезла в проглотившем ее тумане.

ГЛАВА 57

Вернувшись в «Голову Папы», Себастьян обнаружил, что и Драммер, и Блэр Бересфорд исчезли оттуда.

Однако подметальщик просто вернулся в конец улочки к карете и дожидался виконта там. Запрокинув голову и прижав переносицу двумя пальцами, мальчишка пытался остановить до сих пор сочившуюся из ноздрей кровь.

– А я получу свою гинею? – приглушенно спросил он из-под широкого не по размеру рукава. – Хоть Дженни от меня и удрала?

Девлин протянул ему свой носовой платок и подтолкнул паренька к ступенькам экипажа.

– Учитывая твое боевое ранение, полагаю, сегодня ты заслужил целых две гинеи.

– Ух ты, – округлились глаза Драммера поверх пышных батистовых складок.

Виконт втиснул в ладонь подметальщика монеты и повернулся к кучеру:

– Отвезите мальчика обратно на Брук-стрит и попросите леди Девлин присмотреть, чтобы о нем позаботились.

Драммер высунул голову в проем:

– А вы не едете?

– Буду следом, – захлопывая дверцу, пообещал Себастьян, кивнул кучеру и отправился на поиски извозчика до Кенсингтона.

Шторы в квартирке Уилкинсонов на Йоменс-Роу еще не были задернуты, и теплое золотистое сияние, лившееся из окон гостиной, освещало холодную туманную ночь. Девлин ненадолго задержался на тротуаре под домом. Видневшийся в конце улочки огороженный садик на Кенсингтон-сквер лежал темный и молчаливый. Но Себастьяну на какой-то миг почудилось, будто оттуда доносится отголосок детской песенки: «А Олд-Бейли, ох, сердит. Возвращай должок! – гудит».

– Подождите меня здесь, – велел виконт извозчику и с мучительной тоской на сердце позвонил в дверь давнишнего приятеля.

– Девлин! – Черты шедшей ему навстречу Энни Уилкинсон озарились радостной улыбкой. – Какой приятный сюрприз. Джули, – повернулась вдова к служанке, сопроводившей визитера наверх, – поставь чайник и подай его милости того пирога, что мы…

– Спасибо, ничего не нужно, – пожал и отпустил ладони хозяйки Себастьян.

Она потянулась к графину с вином, который стоял на подносе вместе с бокалами на столике у окна.

– Тогда хотя бы позволь угостить тебя бургундским.

– Энни… Нам нужно поговорить.

Вдова, наливавшая вино, подняла глаза. Должно быть, что-то в голосе визитера насторожило ее, поскольку она опустила графин на поднос и натянуто улыбнулась:

– У тебя очень серьезный тон, Девлин.

Подойдя к камину, Себастьян повернулся спиной к горевшему в нем скудному огню.

– Нынче вечером у меня состоялась небезынтересная беседа с одной юной девицей по имени Дженни Дэви.

– Не думаю, что знаю это имя, – с недоумением глянула собеседница. – А должна?

– Вряд ли. Она из тех, кого порядочное общество презрительно называет «хеймаркетским товаром». Неделю назад ее услугами пользовался некий мерзкий торговец из Сент-Ботольф-Олдгейт, Даниэль Эйслер. – Себастьян сделал паузу. – А вот это имя  тебе знакомо, не правда ли?

Энни держалась очень спокойно.

– К чему ты клонишь, Девлин?

– В прошлое воскресенье, примерно в полдевятого вечера, Даниэля Эйслера застрелил высокий, болезненного вида мужчина с кавалеристскими усами. Да, полагаю, в Лондоне найдется немало людей, подходящих под такое описание. Но упомянутый мужчина к тому же был неравнодушен к старинным басням. Он заявил Эйслеру, что пришел привязать колокольчик коту.

– Это довольно известная история, – выдавила хриплый смешок хозяйка дома.

– Верно. Но я видел гроссбухи Эйслера, Энни.

Вдова подошла к окну, вцепилась одной рукой в потертую штору, словно собираясь ее задернуть, и замерла с болезненно напрягшейся спиной.

– Ты знала, правда? Ты знала, что это Рис убил ростовщика.

Она замотала головой, дернув горлом, сглотнула:

– Нет.

– Энни, ты утверждала, будто Рис в полвосьмого вышел прогуляться и больше не вернулся. Но Эмма упомянула, что тем вечером отец не пришел домой вовремя, чтобы рассказать ей сказку. Когда девочка ложится спать, Энни? В семь? В восемь? Ведь сейчас она уже в постели, да?

–  В  семь, –  повернулась к нему вдова с осунувшимся лицом. – Я не знала, что он наделал. Клянусь. Да, я подозревала, но не была уверена. До сегодняшнего дня.

– Почему до сегодняшнего?

– Я покажу тебе. – Она поспешно вышла из комнаты и через минуту вернулась, неся в руках кремневый пистолет, небрежно завернутый в кусок старой фланели. Когда Энни протянула сверток Себастьяну, он учуял серный запах сгоревшего пороха.

– Ты же помнишь, каким был Рис. Он половину своей жизни провел в армии и знал, насколько важно заботиться о своем оружии. Никогда не оставлял его после стрельбы не вычищенным.  Поэтому, как только я увидела пистолет, то поняла.

Девлин осторожно развернул ткань. Это был старый кремневый пистолет системы Эллиота с девятидюймовым дулом и слегка изогнутой рукояткой, пользовавшийся популярностью среди легких драгунов.

– Я и не подозревала о долге до тех пор, пока платеж процентов не был уже просрочен. Именно тогда Эйслер заявил, что слышал, будто у майора Уилкинсона хорошенькая жена, и что согласен простить проценты, если я… если Рис…

– Я знаю о том, как Эйслер обращался с задолжавшими ему женщинами, – мягко заметил Себастьян. – Ты согласилась, Энни?

Она отпрянула, словно от пощечины:

– Нет!

– Но ты склонялась к этому?

Вдова прижала ко рту кулак и, крепко зажмурившись, кивнула:

– Мы очень нуждались.

– Энни… Ты же могла в любое время обратиться ко мне. Я был бы более чем рад вам помочь. И говорил тебе об этом.

Уронив руку вдоль тела, она сжала губы в тонкую линию и хмыкнула:

– Я никогда бы на такое не пошла, и Рис тоже.

– Что же случилось дальше? – пытливо всмотрелся Себастьян в сдержанные черты собеседницы.

– Риса до того возмутило подобное предложение, что он начал присматриваться к ростовщику. Ты говоришь, тебе известно, как Эйслер использовал должников, но мы-то не имели об этом ни малейшего представления. И вот однажды ночью, когда муж поделился со мной добытыми сведениями, я сказала: «С этим негодяем нужно что-то делать. Должен же быть какой-то способ предупредить других людей, чтобы они не попадали в его когти». Я ничего конкретного не имела в виду – просто размышляла вслух. Но Рис мне ответил, что у мышей нет ни одного способа привязать колокольчик коту. И единственный путь остановить такого типа, как Эйслер, – убить его.

Взгляд вдовы упал на оружие в руках Себастьяна, и у нее перехватило дыхание.

– В последнее время Рис часто рассуждал, насколько лучше станет мне и Эмме после его смерти: Эйслер не сможет взыскать долг, мы с дочерью уедем жить к моей бабушке, у меня будет шанс снова выйти замуж. – Она сглотнула. – Я умоляла его не говорить такого, но…

–  Когда ты в последний раз видела мужа, Энни?

Она сморгнула, и слезы, переполнявшие глаза, выплеснулись через край, неудержимо заструились по щекам.

– Было, наверное, полдевятого. Он… он вернулся домой, закрылся на несколько минут в спальне, затем ушел, сказав, что прогуляется. Я знала о бутылочке лауданума, которую Рис держал в прикроватной тумбочке. После его ухода я проверила. Там был совсем новый пузырек – Рис отыскал какого-то аптекаря, согласившегося сделать настойку особо крепкой, исключительно для него. И этот пузырек исчез.

– Именно тогда ты послала за мной и попросила помощи в поисках?

Вдова молча кивнула.

– Энни, Энни… Почему ты не рассказала мне всего этого сразу?

– Мне было страшно… и стыдно. Наверное, даже больше стыдно, чем страшно.

– А когда прочла в понедельничных газетах, что Эйслера убили?

– Не знаю. Я… я надеялась, это совпадение. Понимаешь, все ведь твердили, что над трупом застали Рассела Йейтса. Я тогда не знала о пистолете. До сегодняшнего дня.

– Отчего же ты решила взглянуть на него сегодня?

Она вытерла тыльной стороной кисти мокрую щеку.

– Ко мне явился главный магистрат из участка на Ламбет-стрит.

– Бертрам Ли-Джонс? – Девин ощутил, как начинает частить сердце. – Чего он хотел?

– Хотел знать, когда я в последний раз видела мужа. Я сказала ему то же, что и всем остальным: якобы Рис отправился на прогулку в полдевятого и больше не возвращался.  Но как только магистрат ушел, я побежала в спальню и посмотрела в ящик комода, где муж хранил оружие. И когда увидела пистолет, то догадалась.

Энни отвернулась, обхватывая себя руками.

– Я тогда не могла понять, с чего вдруг Ли-Джонс заподозрил Риса. Должно быть, эта девушка, о которой ты говорил, – Дженни Дэви – рассказала магистрату то же, что и тебе.

– Нет, – покачал головой Себастьян. – Думаю, Ли-Джонс выудил сведения из Джада Фоя, прежде чем прикончил беднягу.

Собеседница недоуменно мотнула головой:

– Кто такой Фой?

– Полусумасшедший бывший стрелок, который следил за домом Эйслера в ночь смерти торговца.

– Но… зачем Ли-Джонсу убивать этого Фоя?

– По той же причине, по которой он застрелил старого французского вора Жака Колло: у главного магистрата с Ламбет-стрит имеется опасная тайна, и ради ее сохранения он пойдет на все.

Энни непонимающе уставилась на Себастьяна.

– Мне кажется, – объяснил он, – Бертрам Ли-Джонс работает на Наполеона. Ему было поручено вернуть драгоценность, находившуюся в распоряжении Эйслера, – редкий голубой бриллиант, который когда-то принадлежал к сокровищам французской короны и теперь бесследно исчез. Предполагалось, что алмаз украл тот же, кто застрелил торговца. Сперва Ли-Джонс думал, что убийца Эйслера – Йейтс – в тюрьме. Но, похоже, какие-то факты убедили магистрата, что схватили не того человека. Он начал задавать вопросы, и расследование привело его к Фою. Думаю, Фой рассказал Ли-Джонсу о твоем муже, вот почему он и явился к вам сегодня.

– Ты утверждаешь, будто Рис украл какой-то бриллиант? Но он никогда бы не поступил так! Ты же его знаешь!

– Знаю. По-моему, драгоценность у Дженни Дэви. И если мне не удастся помешать Ли-Джонсу, девчонка станет его следующей жертвой.

По ощущениям Себастьяна, извозчику потребовалась целая вечность, чтобы пробиться через городскую толчею субботнего вечера в Сент-Ботольф-Олдгейт к дому Бертрама Ли-Джонса. Горничная, открывшая дверь на отрывистый стук визитера, присела в реверансе и произнесла извиняющимся тоном:

– Прошу прощения вашей милости, но мистера Ли-Джонса нет дома.

– Дело очень важное, – заявил Девлин, испытывая нарастающее ощущение безотлагательности. – Часом, не знаете, куда он отправился?

– Боюсь, нет, милорд, хозяин не сказал. С полчаса тому назад к нему зашел какой-то француз, и они все уехали в его коляске.

– Все? С ними был еще кто-то?

– Ну да, милорд, – кивнула служанка. – Француз притащил с собой девчонку. Махонькая такая росточком и вся тряслась со страха.

«Дженни, – подумал Себастьян. – Черт, черт, черт!»

А вслух поинтересовался:

– Не знаете, куда они могли направиться?

Лицо горничной наморщилось от мысленного усилия.

– Кажется, они обмолвились насчет Саутворка, но больше я ничего не могу вам сказать.

– Саутворка?!

– Да, милорд.

Но Девлин уже мчался к наемному экипажу.

ГЛАВА 58

Когда-то старинное аббатство Святого Спасителя в Бермондси, на южном берегу Темзы, входило в число самых величественных монашеских обителей Англии, которым покровительствовали короли и благоволили овдовевшие королевы, нуждавшиеся в убежище. Теперь же от него остались только приходская церковь, полуразрушенная надвратная сторожка и ряд заброшенных, наполовину снесенных жилых помещений. Их потрепанные временем каменные стены и побитая сланцевая кровля влажно поблескивали в мерцающем, туманном свете луны.

Можно было только гадать, зачем Ли-Джонс и его рябой французский напарник притащили Дженни Дэви сюда, к дому ее детства. Но когда наемный экипаж завернул за поворот старинной насыпной дороги, в давние времена ведшей к монастырю, Себастьян заметил у нынешней приходской церкви Святой Марии Магдалины коляску. Та стояла пустая, гнедой конь в упряжке мирно грыз буйную траву на обочине. Позади, на мрачном, затянутом мглою погосте между замшелых серых могил и покосившихся надгробий петлял узкий лучик света, будто из прикрытого фонаря.

– Остановите здесь, – приказал виконт.

Извозчик подчинился.

– Желаете, ваше лордство, чтобы я опять вас обождал? – с надеждой спросил он, явно предпочитая мирно подремывать на облучке, а не мотаться вечер напролет, подбирая новых седоков.

– Только держитесь с глаз подальше. – Бесшумно спрыгнув на землю, Себастьян протянул извозчику свою визитку: – Если со мной вдруг что-нибудь случится, отвезите карточку на Боу-стрит сэру Генри Лавджою и расскажите про сегодняшнюю поездку все, что сможете.

– Будет исполнено, милорд.

Оставив наемный экипаж в укрытии ряда темных, обветшалых лавок, виконт спустился по улице. В сыром и тяжелом воздухе висели острые запахи с близлежащих кожевенных заводов, клеевых цехов и пивоварен. Поравнявшись со средневековой церковной башней, Девлин остановился на тротуаре. Холодный ветер колыхал вокруг него клубами тумана.

Теперь Себастьян мог рассмотреть три окутанные дымкой фигуры, двигавшиеся между осевших могил: высокую и дородную – магистрата, маленькую, подвижную – француза; девушка, чью хрупкую руку сжимала мясистая ладонь Ли-Джонса, плелась следом. Густые, кучистые облака совершенно закрывали луну.

Сложенная из камня ограда кладбища была невысокой и полуобвалившейся; Девлин перелез через нее без труда. Пригнувшись, он осторожно проскальзывал от одного надгробия к другому, когда его остановил неожиданно звучный девичий голос.

– Туточки.

– В этот раз точно? – рявкнул Ли-Джонс, поднимая фонарь и рассматривая могилу перед ними.

– Навроде точно.

Француз издевательски фыркнул.

– Она говорила то же самое перед тем, как впустую потратила десять минут, копая у предыдущей и настаивая, будто спрятала камень именно там.

– Так впотьмах-то ни зги не видать! Вот если б нам воротиться сюда завтра днем, я бы при свете …

– Заткнись и рой, – велел магистрат.

Вытащив из-за пояса пистолет, рябой приставил дуло к виску пленницы.

– Только на сей раз убедись, что могилка та, которая надо, ma petite[35]… Больше никаких игр, ясно?

Девушка замерла. Сырой ветер развевал вокруг ее личика медовые волосы и прижимал к ногам драные юбки. В отличие от мужчин, одетых в пальто и шляпы, Дженни стояла простоволосая, в одном тоненьком платье, обхватывая себя руками, чтобы согреться. Она посмотрела на француза, словно оценивая серьезность угрозы, и, по-видимому, решила, что он не шутит, потому что дернула головой в сторону могилы, расположенной ближе к длинной стене церковного нефа:

– Спутала я, кажись. Тамочки она.

Рябой раздраженно застонал.

Дженни подвела спутников к надгробию столь древнему, что его выветренные, поросшие мхом камни трескались и разваливались, а верхушка изрядно покосилась. Присев у одной из сторон могилы, девушка начала рыть. В туманной ночи шорох осыпающегося щебня звучал неестественно громко.

Должно быть, в какой-то из дней воришка принесла алмаз сюда, в место, где играла еще ребенком, и припрятала. Себастьян заметил, как Дженни приостановила раскопки. Погрузив левую руку в россыпь щебня, она что-то сжала в ладони, а правой в это же время ухватила обломок камня размером с кулак. Виконт видел напряженность в каждой линии хрупкого тела, наблюдал, как девушка подбирается, словно готовящийся к забегу атлет.

Ли-Джонс пристроил фонарь на верхушку гробницы и теперь стоял немного в стороне, в то время как француз расположился рядом с пленницей, небрежно держа пистолет. На глазах у Себастьяна Дженни размахнулась и швырнула обломок камня в голову рябому.

– Mon Dieu! – воскликнул тот, стараясь увернуться, поскользнулся и со стоном шмякнулся наземь.

Дженни сорвалась с места и помчала через темное кладбище в сторону окутанной туманом разрушенной сторожки.

– Не стой столбом, дурень! – заорал француз напарнику, вскарабкиваясь на ноги. – Скорей за девкой! Бриллиант у нее!

Ли-Джонс неуклюжей трусцой припустил по склону.

– Да пристрели ты ее, Бога ради!

Тщательно прицелившись в бегущую фигурку, рябой уже напрягал палец на спусковом крючке, когда Себастьян наскочил на него.

Сила столкновения опрокинула злоумышленника на спину, пистолет пальнул в воздух, не причинив никому вреда, вылетел у стрелка из руки и исчез в высокой траве.

Проворно откатившись из захвата Девлина, француз принял низкую стойку, и в его ладони сверкнуло лезвие.

– Опять ты, – прошипел он.

Вскочив на ноги, Себастьян дернул с обветшалого надгробия фонарь в тот самый миг, когда агент, блеснув клинком, ринулся вперед.

Девлин с разворота огрел противника фонарем по руке. Все вокруг погрузилось во мрак, отлетевший нож звякнул о камень. Когда француз отшатнулся назад, Себастьян снова замахнулся, на этот раз целясь в голову.

Пригнувшись, рябой саданул Девлину каблуком в правое колено.

Нога, пронзенная молнией боли, подкосилась, Себастьян рухнул, а противник снова наскочил на него, теперь метя в висок.

Вскинув обе руки, Девлин ухватил врага за сапог и крутанул.

Тот потерял равновесие, завалился на спину и с неприятным «чвак» приложился головой к углу надгробия. Распластавшись по замшелому памятнику, француз соскользнул вниз и затих. На выветренном камне остался зловещий темный след.

Стиснув зубы, виконт поднялся и неуклюже зарысил к древней монастырской сторожке, расположенной в начале погоста. Каждый шаг мучительной агонией отдавался в поврежденном колене, так что пока Себастьян достиг захламленного мощеного двора перед полуразваленным строением, он весь покрылся холодным потом и прерывисто, часто дышал.

Сложенная из бутового камня сторожка возвышалась на полтора этажа над центральным входом. Когда-то углубление арки было щедро украшено резными узорами, а сводчатые окна над ним обвивали ажурные каменные лозы. Но по прошествии столетий декор разрушился и осыпался, а чудом уцелевшие фрагменты стали едва различимы под многовековой копотью и грязью.

К западу от сторожки тянулось длинное, двухэтажное каменное здание, должно быть, некогда служившее пансионом или монастырской школой, но позже превращенное в убогие меблированные комнаты. Теперь строение стояло заброшенным: зияющие проемы дверей и окон, побитая, а то и отсутствующая черепица, покосившиеся стропила. Остальные следы аббатства давно исчезли; за уцелевшими руинами простирались только огороды и поля, пустынные под гонимыми ветром по черному небу тучами

Дженни Дэви и Бертрам Ли-Джонс куда-то подевались.

Себастьян остановился в укрытии арочного прохода под сторожкой и прислушался. Над его головой раздалась тяжелая поступь, испуганный девичий вдох, затем голос Ли-Джонса, приглушенный до вкрадчивого воркования, которое плохо маскировало клокочущий в магистрате гнев.

– Я тебя не трону, девочка. Все, что мне нужно, это бриллиант. Отдай камушек и ступай подобру-поздорову.

– Вы чего, за дуру меня держите?! – взвинченный крик Дженни звенел страхом и протестом. – Не подходите!

Виконт неслышно подобрался к крутой винтовой лестнице, уходившей с одной стороны сводчатого прохода наверх. Древние каменные ступени посередине были протоптаны до таких глубоких выемок, что от неловкого шага то и дело подворачивалось поврежденное колено и перехватывало дыхание. Когда Девлин наконец доковылял до комнаты наверху, та оказалась пустой.

В свое время это помещение с обшитыми дубом стенами и встроенным камином из песчаника выглядело представительно. Но с тех пор добрую половину обшивки содрали, по-видимому, на растопку, а часть дымохода обвалилась, засыпав грудой каменных обломков выщербленный деревянный пол. Грубая лестница в дальнем конце комнаты вела на чердак. Себастьян только поставил ногу на первую ступеньку, как Дженни снова взвизгнула.

– Не подходите! Кому говорю!

– Ты что вытворяешь, дуреха? – зло прорычал Ли-Джонс. – Не лезь туда! Поскользнешься и расшибешься насмерть.

– Я сказала, держитесь подальше!

– Вот же дурная девка! Слезай! Ну, только попадись мне в руки, беспременно тебя прикончу!

Вскарабкавшись по лестнице, виконт оказался на низком чердаке, где отдавало ветхостью, сыростью и гнилью. Сквозь зазубренную дыру в крыше виднелся клочок черного неба; в большинстве распашных окон на заостренном фронтоне не было стекол, и их рамы зияли пустотой в сырую, ветреную ночь.

Себастьян поспешно пересек чердак и в проем ему открылся вид на крышу прилегающего строения. Оседлав коньковую балку, словно лошадь, магистрат стащил с себя громоздкое пальто и теперь осторожно подвигался вперед. Дженни Дэви опережала преследователя футов на десять-пятнадцать. Миниатюрная и легкая, она карабкалась по крыше на ногах, хотя согнулась чуть ли не вдвое, помогая себе руками удерживать равновесие на влажных, мшистых сланцевых плитках.

– Иди сюда, ты, дрянная шлюха! – рявкнул Ли-Джонс.

– Отстаньте от меня! – отозвалась та, достигнув торца и нерешительно остановившись.

К этому зданию примыкало еще одно, поменьше, но его крыша лежала фута на три-четыре ниже того места, где находилась Дженни, а скат был более крутым. Себастьян видел, как беглянка подобралась ближе к краю и заколебалась.

– Дженни, не прыгай! – крикнул он. – Стой, где стоишь!

Дернувшись, Ли-Джонс уставился на виконта, в раздраженном бешенстве выпячивая челюсть, а Дженни взвизгнула:

– Проваливайте и оставьте меня в покое! Оба!

Если бы она легла на живот и осторожно сползла по фронтону, ей, наверное, удалось бы спуститься. Вместо этого упрямица разогнулась и прыгнула.

Раздался грохот падающих, бьющихся кровельных плиток. Дженни приземлилась, потеряла равновесие и с громким криком сорвалась вниз, исчезнув из виду. У Себастьяна перехватило дыхание. Но девушка, должно быть, сумела за что-то зацепиться и остановить падение, потому что было слышно, как она охнула, а потом притихла.

– Дженни! – окликнул Себастьян, перелезая через разломанный подоконник на крышу. – Держись!

– Ты, чертов настырный ублюдок! – прорычал магистрат. Ухватившись за гребень крыши, он перебросил через него ноги и с удивительным проворством развернулся к Девлину лицом. – Надо было пристрелить тебя, когда выпала такая возможность.

– Сдавайтесь, Ли-Джонс, – Себастьян присел на корточки, чтобы сместить вниз центр тяжести. – До сих пор вам везло, но теперь игра окончена.

Подобрав разбитую сланцевую плитку, магистрат швырнул ее Девлину в голову:

– Увидимся в аду.

От первых двух черепичин виконту удалось увернуться, острый край третьей пропорол длинную царапину на лбу.

– Проклятье, – ругнулся Себастьян, делая шаг вперед.

И ощутил, как правая нога проваливается сквозь прогнившую кровлю.

ГЛАВА 59

Девлин покачнулся на проломившейся крыше и, чтобы не упасть, ухватился левой рукой за край черепицы на гребне. Но теперь его ушибленная правая нога застряла в дыре, левая неуклюже вывернулась в сторону и только одна рука оставалась свободной.

– У вас, никак, сложности? – ехидно заметил магистрат. Отбив от ближайшей плитки длинный, зазубренный кусок, он начал пододвигаться к Себастьяну, сжимая острый осколок сланца в правой руке, словно нож.

Шквалистый ветер принес дождь, капли которого барабанили по мшистой кровле и обжигали брызгами лицо. Ли-Джонс с ухмылкой рубнул своим оружием сверху вниз, метя Себастьяну прямо в сердце.

Виконт свободной рукой перехватил запястье противника, останавливая приближение острия.

Все так же ухмыляясь, магистрат взялся за запястье другой ладонью и перенес свой немалый вес на руки. Импровизированный клинок медленно пошел вниз.

Себастьян ощущал, как бухает в висках кровь, слышал свое прерывистое, шумное дыхание. Из пореза на лбу сочилась теплая влага, заливая глаза. Он лихорадочно шарил левой ногой по сланцевым плитам, пытаясь найти точку опоры. И тут кровля под его каблуком подалась, и вторая нога провалилась в пустоту.

На мгновение Девлину показалось, будто под их с Ли-Джонсом тяжестью рушится вся крыша, но затем он понял, что коньковая балка по-прежнему устойчива и что теперь он, в сущности, сидит на ней верхом.

Себастьян для равновесия крепко сцепил ноги в щиколотках, отпустил черепицу, за которую держался левой рукой, и, ощерившись, заехал кулаком снизу вверх в дородную физиономию магистрата:

– Ах ты алчный, продажный мерзавец!

Тот отшатнулся и перестал весом своей туши налегать на зазубренный обломок сланца, направленный к сердцу Себастьяна. Стиснув зубы, виконт ухватил обеими руками запястья противника и вогнал смертельное острие самому Ли-Джонсу прямо в брюхо.

Он увидел, как выпучились глаза магистрата, как раздулись от потрясения и ярости его полные щеки. Здоровяк повалился набок, тяжелое тело набирало разгон, круша сланцевую плитку и хрупкую древесину. Пальцы его вытянутых рук скребли, неистово пытаясь за что-нибудь ухватиться, но скорость падения была слишком высокой. Съехав до края крыши, Ли-Джонс рухнул в пустоту.

Из его рта вылетел пронзительный вопль, который прервался глухим ударом тела о булыжники далеко внизу.

Все еще судорожно хватая воздух, Себастьян вытер предплечьем пот и кровь с лица. Затем расцепил лодыжки и, старательно балансируя руками, высвободил ноги из отверстий, пробитых им в гнилой кровле.

– Дженни! – позвал он, осторожно продвигаясь к торцу здания

Теперь он уже мог видеть беглянку. Та лежала лицом вниз на свесе соседней крыши среди вороха оборванных, сбившихся нижних юбок.

– Держись, – подбодрил Себастьян, перелезая на меньшую и более крутую крышу. – Я здесь, чтобы помочь тебе.

Взявшись за щербатую кирпичную трубу на стыке двух зданий, Девлин, насколько получалось, подался к распластанной на краю девушке. Но дотянуться до нее не смог.

– Хватайся за мою руку, – предложил он, молясь, чтобы древний дымоход выдержал их общий вес.

Налетевший ветер отнес в сторону выкрик Дженни:

– Почему я должна вам верить?!

– Если бы мне был нужен только этот проклятый бриллиант, я бы просто-напросто позволил тебе свалиться с крыши и забрал бы камень с твоего трупа. Вот почему.

Дженни, с застывшим в белую маску страха и нерешительности лицом, лежала неподвижно. А затем медленно-медленно протянула дрожащую руку к Себастьяну.

Миниатюрные пальчики птичьими коготками вцепились в его предплечье. Девлин обхватил хрупкое девичье запястье и мягко уверил:

– Я держу. Теперь давай, подползай ко мне потихоньку.

Она медленно полезла вверх по крутому, мшистому скату. Ветер трепал ее юбки; дождь лил как из ведра. В какой-то момент под ее ногой отломился кусок сланцевой плитки и улетел, вертясь, в темноту. Девушка негромко заскулила, но продолжала ползти.

Когда Дженни подобралась достаточно близко, Девлин крепче обхватил дымоход и рывком подтащил ее к себе. Они уселись бок о бок, привалившись спиной к шершавым кирпичам. Дыхание со свистом вырывалось из их легких, ветер бросал в лицо холодный дождь.

Немного погодя Дженни, тяжело сглотнув, спросила:

– И как мы отсюда слезем?

Покосившись на нее, Себастьян ухмыльнулся:

– Очень осторожно.

ГЛАВА 60

Воскресенье, 27 сентября 1812 года

На столе сэра Генри Лавджоя в бархатном гнезде футляра сверкал умопомрачительно прекрасный сапфирного цвета бриллиант.

Сэр Генри какое-то время нахмуренно созерцал драгоценность, затем поднял глаза на Девлина:

– Вы уверены, что не хотите лично вернуть камень мистеру Хоупу?

– Уверен.

Магистрат прочистил горло:

– А девица, о которой вы рассказывали, ну, та, что украла алмаз из особняка Эйслера… Как там ее звали?

Себастьян старательно сохранял невозмутимый вид.

– Дженни.

– Дженни… и только?

– Боюсь, да.

– Понятно… И эта Дженни скрылась в ночи, прежде чем вы успели задержать ее для предъявления обвинений в воровстве?

– Совершенно верно.

Сэр Генри подошел к окну, из которого открывался вид на утреннюю суету Боу-стрит.

– Итак, вы утверждаете, будто Эйслера застрелил майор Уилкинсон, а Жака Колло убил Бертрам Ли-Джонс, поскольку француз узнал, что магистрат работал на Наполеона?

– Да.

– И Джада Фоя Ли-Джонс устранил, главным образом, по той же причине – чтобы сохранить в тайне свой интерес к местонахождению бриллианта?

– По этой, а также для того, чтобы подбросить на тело бывшего стрелка улики и тем создать видимость, будто именно Фой убил торговца.

– Однако же у магистрата имелись веские свидетельства против Йейтса.

Девлин пожал плечами.

– Если он разобрался, что Йейтс не убийца, его, вероятно, беспокоило, как бы обвинение не развалилось. Чего Ли-Джонсу хотелось меньше всего, так это нового всплеска внимания публики к данному делу. – Кроме того, Себастьян подозревал, что магистрат освободил арестованного под давлением лорда Джарвиса, однако эти подозрения он придержал при себе.

– Да, объяснение логичное, – после короткой паузы признал Лавджой. – Но без показаний свидетельницы ваше толкование событий, предположительно произошедших в ночь убийства Эйслера, хоть и весьма правдоподобное, остается недоказуемым. Поэтому не вижу смысла возобновлять расследование, которое официально уже закрыто. – Магистрат сделал паузу и оглянулся, приподняв бровь: – Если только, конечно, вам неизвестно, где можно отыскать улизнувшую девицу.

– Увы, – покачал головой Себастьян. – Неизвестно.

Это утверждение, по крайней мере, было правдой. Он не видел необходимости уточнять, что его неведение умышленное или что леди Девлин совершенно точно знает, где Дженни Дэви обрела убежище.

– Жаль. – Сэр Генри провел большим и указательным пальцами вверх-вниз по цепочке от часов и пожевал губу. – Со мною связывались из дворца. Похоже, советники регента решили, что жителям города лучше не знать, как видный лондонский магистрат на самом деле работал на Наполеона. Поэтому публике огласят, якобы Ли-Джонс погиб при задержании опасного французского агента.

– Кстати, как дела у опасного французского агента?

– Он еще жив, но, говорят, долго не протянет. Сознание к нему так и не возвращалось. – Поколебавшись, Лавджой добавил: – Ли-Джонсу устроят геройские похороны. По слухам, церемонию посетит сам принц-регент.

– Весьма… иронично.

– Да-да. Однако необходимо.

– Интересно, как долго этот изменник сотрудничал с французами.

– Судя по его банковскому счету, достаточно долго. Не правда ли, поневоле задумаешься: сколько среди нас таких, как Ли-Джонс? Известных и уважаемых членов общества, верность которых не принадлежит родной стране?

– Полагаю, нам никогда этого не узнать, – отозвался Себастьян и, слегка прихрамывая, направился к двери.

– Лорд Девлин…

Запнувшись, Сен-Сир оглянулся на магистрата.

– Сожалею о смерти вашего друга.

Себастьян кивнул, чувствуя, что не в силах заговорить.

Покинув Боу-стрит, виконт направился в юго-западную часть Гайд-парка. Там он оставил лошадей под присмотром Тома и пошел через некошеный луг к каналу, возле которого было найдено тело Риса Уилкинсона.

Ливший всю ночь дождь пропитал влагой высокую траву и сбил последние прихваченные морозцем листья с окрестных деревьев. Здесь витало проникающее глубоко в душу одиночество, томительная тоска, кажущаяся неотъемлемой частью пустого белого неба, ажурного сплетения ветвей и тревожного крика взлетающих с канала гусей. Себастьян немного постоял возле подмерзшего камыша, глядя на оловянную гладь водной шири. Он думал о смешливом, бесшабашном офицере, которого когда-то знал, и об отчаянии, которое должен был испытывать Рис, бросая последний взгляд на этот пейзаж.

Отогнав от себя мрачное видение, Девлин целеустремленно зашагал взад-вперед по краю водоема, всматриваясь в холодную, жидкую грязь, проступавшую между камышей. Да, констебли Лавджоя обшарили место происшествия до него, но виконт подозревал, что делалось это без особого усердия, поскольку объяснения смерти офицера-инвалида сводились к удару или сердечному приступу.

Прошло несколько минут, прежде чем он нашел то, что искал: голубоватую бутылочку высотой дюйма четыре, без пробки, но с почти не пострадавшей темно-желтой этикеткой, гласившей «ЛАУДАНУМ – ЯД». Себастьян потянулся за ней, и мутная вода плеснула холодом на его сомкнувшиеся вокруг находки пальцы. Бутылочка была пуста, только в одном уголке виднелось едва заметное красновато-коричневое пятно.

Невозможно было определить, сколько эта склянка здесь пролежала: час, день, неделю? Она давала пищу для предположений, но ничего не доказывала. Пальцы Девлина непроизвольно стиснули толстое стекло в неожиданном приливе гнева. Размахнувшись, он зашвырнул пузырек далеко от берега.

Бутылочка звучно плюхнулась в воду и тут же исчезла из виду. Себастьян стоял и смотрел, пока не улеглась рябь на канале.

А затем повернулся и ушел.

– Осуждаешь его? – спросила Геро.

Виконтесса сидела в кресле возле камина в своих покоях, муж расположился на коврике у ее ног.

– Ты про Уилкинсона? – Откинув голову ей на колени, он глубоко втянул воздух. – Я по-прежнему не уверен, что Рис шел убивать Эйслера. Он мог задумать какой-то иной план.

– Способ повесить колокольчик коту?

– Не исключено. Но события вышли из его подчинения – есть у них такое досадное обыкновение.

– И тогда майор покончил с собой, – негромко продолжила Геро. – Чтобы избавить семью от позора судебного слушания и чтобы дать жене и ребенку шанс на лучшую жизнь. – Себастьян чувствовал, как ее пальцы играют завитками волос на его затылке. – Разве мы достойно заботимся о мужчинах, от которых требуем рисковать за нас своей жизнью и здоровьем? Просто используем их, а затем, когда они больше не годятся для войны, вышвыриваем прочь.

– Через холмы и в шум морской, фламандский дождь, испанский зной, – продекламировал Себастьян, – король Георг нас шлет в пожар, вдали, за синею грядой[36]… – Повернувшись к жене лицом, он положил ладони на растущую выпуклость ее живота. – В последнее время я ловлю себя на мысли, каким будет мир, когда наша дочь станет взрослой.

– Наш сын, – твердо поправила Геро.

Девлин захохотал:

– Ты настолько уверена?

Губы жены медленно сложились в улыбку, и Себастьяну подумалось, что еще никогда она не выглядела такой красивой.

– Да.

ОТ АВТОРА

Похищение сокровищ французской короны из Гард-Мёбль в Париже в сентябре 1792 года произошло в основном как описано в книге, правда, причастность к нему Дантона и Роланда хоть и предполагалась, но никогда не была доказана. Решимость Наполеона вернуть утраченные драгоценности, как и беспринципность используемых императором методов точно так же реальны.

Тождество бриллианта Хоупа с переограненным «Голубым французом» в настоящее время общепризнано. Недавно в запасниках Французского национального исторического музея в Париже обнаружили старую свинцовую копию знаменитого алмаза с ярлыком, указывающим, что она принадлежала «господину Хоппе из Лондона». Копию передал музею в 1850 году потомок семьи Арчардов. Любопытно, что Чарльз Арчард был не только деловым партнером Хоупов, но и одним из тех ювелиров, кому Наполеон поручил восстановить сокровища французской короны. Как именно Хоуп заполучил бриллиант, доподлинно неизвестно, хотя версий существует множество. Я выбрала ту, которая лучше всего подходила для моей истории. Следует отметить, что сам Наполеон, наверняка знавший больше нас с вами о событиях сентября 1792 года, всегда считал, будто герцога Брауншвейгского (отца Каролины, принцессы Уэльской) подкупили « Голубым французом», чтобы он не захватывал Париж. Существует немало свидетельств в пользу предположения, что из-за посягательств Наполеона на владения герцога тот отослал свои драгоценности дочери, а Каролина после смерти отца распродала их.

Банк «Хоуп энд Компани» действительно в результате войны столкнулся с финансовыми трудностями и в 1813 году был продан Бэрингсам.

Переограненный голубой бриллиант на короткое время всплыл в Лондоне в сентябре 1812 года, ровно через двадцать лет после парижской кражи, когда ювелир-гугенот Франсийон составлял проспект для лондонского торговца по имени Даниэль Элиасон. Так как  упомянутый торговец не погиб насильственной смертью (и, насколько мне известно, ничуть не походил на мерзкого типа, изображенного в книге), прежде чем сделать его жертвой убийства, я изменила его имя на Даниэль Эйслер. Что случилось с алмазом после сентября 1812 года, неизвестно, хотя имеются убедительные свидетельства, что он был приобретен принцем-регентом и оставался в руках Георга до самой его смерти в 1830 году. После этого камень появился уже как собственность Генри Филиппа Хоупа, однако владелец не разглашал его происхождение.

Об истории алмаза Хоупа написано много книг; пожалуй, наиболее современные и полные из них – «Голубая тайна» Сюзанны Пэтч, «Алмаз Хоупа» Ричарда Курина и «Надежда: приключения бриллианта» Мариан Фаулер.

Блэр Бересфорд – плод моей фантазии. А вот брак Томаса Хоупа и Луизы де ла Поэр Бересфорд по сути был таким, как описано здесь. После смерти первого супруга Луиза повторно вышла замуж за своего двоюродного брата Уильяма Карра Бересфорда, незаконнорожденного сына ее дяди, маркиза Уотерфорда. Уильяму, генералу армии Веллингтона, впоследствии был пожалован титул виконта. Кстати, именно Бересфорд командовал провальным вторжением в испанскую колонию Рио-де-ла-Плата в Аргентине, которое сыграло свою роль в романе «Где таятся змеи».

Как Вальхеренская экспедиция, так и положившая ей конец эпидемия смертельной лихорадки реальны.

Гримуар, известный под названием «Ключ Соломона», существует в действительности. Созданный, скорее всего, в четырнадцатом или пятнадцатом веке, он пользовался огромной популярностью, хотя продолжал ходить в рукописях до самого конца девятнадцатого века, когда его наконец-то напечатали. В девятнадцатом веке интерес к гримуарам или пособиям по магии пережил настоящий подъем. Большинство из ставших популярными колдовских трудов датировались эпохой Возрождения по причинам, которые Абигайль Макбин изложила своей подруге Геро.

Тайный мирок лондонских «молли» – под постоянной угрозой шантажа и уголовного преследования – по существу был таким, как изображено в книге, правда, более оживленным в восемнадцатом веке, а не в начале девятнадцатого.

«Черные брауншвейгцы» – реально существовавший добровольческий корпус, который сражался в наполеоновских войнах. Был создан братом принцессы Каролины герцогом Фридрихом-Вильгельмом, после того как французы оккупировали его владения.

Жизнь лондонских подметальщиков улиц была такой, как описано здесь. Биографические портреты персонажей созданы по мотивам заметок Генри Мэйхью. Труд Мэйхью, появившийся в середине века, также послужил прототипом для сборника статей, над которым работает Геро. Некоторые из подметальщиков действительно промышляли после наступления темноты на Хеймаркете, где подводили проституток к джентльменам в экипажах.

Аббатство Святого Спасителя в Бермондси, Саутворк, к началу девятнадцатого века разрушилось почти полностью. Кроме приходской церкви (которая стоит до сих пор), все остальные его следы исчезли где-то между 1804 и 1812 годами. Поскольку существуют разногласия относительно того, когда именно снесли сторожку и прилегающие к ней строения, я взяла на себя смелость использовать их в романе.

Перевод осуществлен на сайте http://lady.webnice.ru.

Перевод: lesya-lin

Редактура: codeburger

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Вальхерен - самый западный и самый главный остров в нидерландской провинции Зееландии, между обоими устьями Шельды и Северным морем.

В конце июля 1809 г. Англия попыталась открыть "второй фронт" против Наполеона, высадив на Вальхерен 40 тысяч солдат (больше, чем воевало тогда на Пиренеях!). Перед экспедиционным корпусом ставилась цель захватить французский флот, стоявший в Флиссингене, лишить Наполеона голландских портов и оттянуть на себя французские войска из союзной Австрии. Особых боевых действий не получилось, так как французы флот успели вывести, а  австрийцы уже начали с Францией переговоры о мире. Экспедиция, стоившая британской казне астрономической суммы в 8 млн. фунтов, в этих условиях потеряла всякий смысл.

Лишь 106 британских солдат погибли в боях, зато около 4 тысяч (каждый 10-й!) умерли от болезни, получившей название "вальхеренская лихорадка".

Современные врачи, анализируя дошедшие до наших времен сведения об эпидемии, предполагают, что вальхеренская лихорадка была смертельной комбинацией малярии, тифа и дизентерии.

Вот как описывал ее течение один из армейских врачей экспедиции:

"Болезнь начинается с озноба, настолько сильного, что пациент не ощущает никакого проку от наваленных на него одеял, но с бледными щеками и стучащими зубами продолжает дрожать, словно его обложили льдом. Озноб продолжается некоторое время, затем сменяется противоположно высоким жаром, так что пульс за короткое время учащается до 100 ударов. Лицо краснеет, зрачки расширяются, но большой жажды нет. Жар спадает, потом приступ повторяется, и так до тех пор, пока силы пациента совершенно истощаются, и он погружается в объятия смерти".

2

Минориз - улица в Лондоне, получившая свое название от находившегося тут аббатства Святой Марии и монастыря минориток (так называли монахинь францисканского ордена, от «ordo fratrum minorum», «минориты», «меньшие братья»). Поскольку монастырь был католическим, добрейший Генрих VIII, естественно, разогнал его в 1539 году, земли и строения перешли в собственность английской короны.

3

Ян ван Эйк (ок. 1385 или 1390 —1441) — нидерландский живописец раннего Возрождения, мастер портрета, автор более 100 композиций на религиозные сюжеты, один из первых художников, освоивших технику живописи масляными красками.

Жан Фуке ( ок. 1420—1481) — французский живописец, первый мастер французского Возрождения, выдающийся портретист и миниатюрист.

Тинторетто (настоящее имя  Якопо Робусти, 1518 или 1519—1594) — живописец венецианской школы позднего Ренессанса. "Тинторетто" - с итальянского "маленький красильщик".

4

Фра Филиппо Липпи (1406—1469) — флорентийский живописец, один из виднейших мастеров раннего итальянского Возрождения.

5

Исфахан является одной из старейших столиц ковроткачества в Иране.  Особенность ковров Исфахана – это симметрия и сбалансированность узора: в центре рисунка располагается медальон, окруженный замысловатым растительным орнаментом. В XVI веке персидские ковры стали очень популярны среди королевских семей и аристократов Европы. За ними снаряжались специальные торговые экспедиции. Франция, например, тратила на закупку ковров огромные средства, что существенно подорвало ее экономику. Чтобы остановить отток денег из Франции, Генрих IV даже основал собственное ковровое производство.

6

Добрая королева Бесс - одно из прозвищ английской королевы Елизаветы I (1533-1603), последней из династии Тюдоров, дочери Генриха VIII и его второй жены Анны Болейн.

7

Покупка Луизианы — сделка по приобретению Соединенными Штатами французских владений в Северной Америке в 1803 году. Размер приобретенной территории, по приблизительным оценкам, равнялся  210 млн. га. Окончательная цена сделки, включая проценты по кредиту, составила чуть больше 23 миллионов американских долларов. Таким образом цена составила меньше 10 центов за гектар.

Эта покупка вот уже более двухсот лет остается крупнейшей сделкой с недвижимостью в истории. Финансировали ее банки Барингов (старейший торговый банк Англии) и Хоупов. И это в то время, когда Британия воевала с Францией, да и со Штатами не ладила... Как говорится, патриотизм патриотизмом, а денежки врозь.

8

Птолемеевский период — согласно периодизации истории Древнего Египта длился с 323 по 30 г. до н.э.

9

Ин-фолио (лат. in folio, букв. — в лист) — самый крупный формат книги, когда размер страницы равен половине типографского листа. Отсюда название «фолиант» для изданий большого формата.

10

Ханна Мор (1745—1833) — английская писательница, поэтесса и драматург, автор большого количества трудов и художественных произведений — от трактатов о нравственности до пасторальных поэм и детских сказок, филантроп.

11

Le diamant bleu de la Couronne (фр.)  – Голубой алмаз короны.

12

В Версаль камень привез не кто иной, как Жан-Батист Тавернье – знаменитый охотник за драгоценностями, французский купец, который держал в своих руках европейскую торговлю бриллиантами с Индией. Он приобрел (по другим источникам  – выкрал) этот алмаз поблизости от копей Голконды. Считается, что алмаз одно время украшал статую богини Ситы. После того, как Тавернье продал свой алмаз Людовику XIV, королевский ювелир изготовил из него несколько меньших по размеру бриллиантов. Самым крупным из них был "Голубой француз". Один из камней помельче, некогда украшавший перстень российской императрицы Марии Федоровны, ныне хранится в Алмазном фонде.

13

Сефардами называют  потомков  евреев,  живших  в   Испании  с античных времен  до  конца  XV  в.,  когда они, будучи изгнанными, расселились по странам Средиземноморья, на Балканах и, в меньшей степени,  по  Западной Европе. Язык сефардов, "ладино", близок к испанскому. Средневековые еврейские рукописи сефардского региона (Испания, Португалия, юг Франции, Северная Африка) отличаются характерными типами письма, беглая скоропись напоминает арабскую вязь.

14

Objets d’art (фр.) – произведения искусства.

15

Тридцатилетняя война – продолжавшийся с 1618 по 1648 военный конфликт, затронувший в той или иной степени практически все европейские страны. Война началась как религиозное столкновение между протестантами и католиками Священной Римской империи, но затем переросла в борьбу против главенства династии Габсбургов в Европе. Конфликт был последней значимой религиозной войной в Европе.

16

Слова из заклинания для вызова «ангелов, председательствующих на семи планетах и управляющих семью днями недели, металлами и семью цветами». Вот перевод с латыни, предлагаемый на «специализированных» сайтах: «О, вы, великие ангелы, придите ко мне на помощь, поддержите мои желания и способствуйте их исполнению. Заклинаю вас всех и призываю вас престолом Адонаи: Аджиос, Отеос, Ишикос, Атанатос, Параклетус, Альфа и Омега, и тремя святыми именами — Агла, Он, Тетраграмматон, явиться немедленно для исполнения моей воли».

17

Пьетро д’Абано (1250-1316) – итальянский врач, философ и астролог. Изучал медицину и философию в Париже, греческий язык в Константинополе. Преподавал медицину, профессор Падуанского университета. Считается основателем Падуанской школы в философии. Составил большое руководство по астрономии. Одним из первых в истории европейской натурфилософии сделал попытку поставить в зависимость от движения небесных светил процессы природы и события человеческой жизни, включая изменения в области религии, за что был предан в руки инквизиции и умер в тюрьме до вынесения приговора.

18

Нантский эдикт – закон, составленный по приказу французского короля Генриха IV и утвержденный парламентом в 1598 г. По данному эдикту католицизм оставался господствующей религией, но за протестантами-гугенотами признавались права свободы вероисповедания и богослужения. Отменен Людовиком XIV в 1685 году.

19

Кот-де-Бретань (фр. Côte-de-Bretagne, дословно «Побережье Бретани») – самая старинная из дошедших до наших дней драгоценность сокровищницы французских королей, весом в 107 карат, в виде свернувшегося дракона. Сейчас хранится в Лувре. Долгое время камень, из которого вырезан дракон, считали рубином, хотя на самом деле это оказалась шпинель – не менее редкий, но относящийся к полудрагоценным минерал.

20

Рука славы (англ. Hand of Glory) – амулет в заклинаниях черной магии. Изготавливается из правой руки убийцы, отрезанной, когда труп еще висел на виселице или во время затмения луны. Руку заворачивали в саван, смоченный кровью и выдержанный в течение двух недель в глиняном кувшине с солевым раствором и разными видами перца. Затем все это либо сушили в печке с вербеной, травой, которая, по поверью, отгоняла демонов, либо высушивали на солнце, предпочтительно в самые жаркие дни августа. Затем между пальцами руки вставляли особые свечи, прозванные «свечами мертвеца» –  из жира убийцы, с фитилем из его волос. Другой метод изготовления состоит в том, что из «руки славы» выпускают кровь, сушат ее, погружают в воск, чтобы сами пальцы можно было жечь, словно свечи. Считалось, что горящие свечи или пальцы имели силу замораживать людей на ходу и лишать их дара речи. Взломщики зажигали «руку славы» перед тем, как влезть в дом, уверенные, что амулет не даст обитателям проснуться, пока они будут грабить.

21

Антонис Ван Дейк (1599 – 1641) – фламандский живописец и график, мастер придворного портрета и религиозных сюжетов в стиле барокко.

22

Отель дю Гард-Мёбль (фр. Garde-meuble — мебельный склад) — одно из двух идентичных каменных зданий, разделенных Королевской улицей, расположенных на парижской площади Согласия (до революции — площадь Людовика XV, затем площадь Революции). Было построено в 1758 году архитектором Луи Франсуа Труаром по заказу короля Людовика XV. Использовалось для хранения королевского имущества: украшений, доспехов монархов, гобеленов и предметов обстановки, в том числе мебели, откуда и получило свое название.

23

Mon Dieu! (фр.) – Боже мой!

24

Bête! Batard! (фр.) – Скотина! Ублюдок!

25

Дантон, Жорж Жак (1759 – 1794) – французский революционер, один из отцов-основателей Первой французской республики, на момент пропаж сокровищ французской короны был министром юстиции. В 1794 г. Дантона наряду с другими обвинили  в заговоре с целью низвергнуть национальное представительство и республику и гильотинировали. Об этой сильной, харизматичной и весьма неординарной личности много написано, в частности, в серии «ЖЗЛ» выходила книга Левандовского «Дантон», но было и еще более раннее жизнеописание Дантона – автор Г.С.Фридлянд, первый декан исторического факультета МГУ. Книга 1934 года издания после расстрела Фридлянда в 1937 была, понятное дело, изъята и запрещена, но затем в 1965 переиздана.

26

Qu’est ce que c’est? (фр.) – Что это?

27

Каллиграфический Transitus Fluvii («пересекающий реку»), несмотря на свое латинское название, является одним из самых популярных оккультных алфавитов, созданным в средние века на основе иврита. Это еврейский шрифт, выполненный в традиции «орнаментированных оккультных знаков», которая задействует основные еврейские буквы, видоизменяя их. Он использовался для записи и произнесения заклинаний, создания амулетов, а также в качестве шифра во избежание преследований церковью.

28

Генрих Корнелиус, более известный под псевдонимом Агриппа Неттесгеймский (1486 – 1535) – ученый-алхимик, писатель, врач, натурфилософ, оккультист, астролог и адвокат. Имя взял в честь основателя своего родного Кельна, Марка Випсания Агриппы, полководца римского императора Августа. Агриппа вел жизнь, полную приключений, скитаясь в поисках обеспеченного положения и щедрого покровителя по разным городам Италии, Франции, Германии, Фландрии и Англии, будучи попеременно военным, профессором, юристом, практикующим врачом (без соответствующего диплома), историографом и т. д. Воображение современников видело в нём «чернокнижника» и колдуна и разукрасило его жизнь измышлениями, подобными тому, что рассказывалось о докторе Фаусте. Например, утверждалось, что некоторые из написанных им книг по демонологии обладали собственным разумом и сознательно доводили до смерти своих владельцев, к которым попадали после смерти автора.

29

Джек Кетч – знаменитый палач ирландского происхождения, который служил английским королям Карлу II и Якову II. Кетч работал в 1663—1686 годах; одно время его даже отстранили от службы и заключили в тюрьму, но после казни его преемника освободили и снова назначили палачом. Казнил ряд известных персон, в том числе герцога Монмута в 1685 году. Известен своим умышленно садистским методом отсечения головы. Имя Джека Кетча в английском языке стало нарицательным и в переносном смысле означает любого палача.

30

Нортумберленд-хаус – не сохранившийся до наших дней огромный городской дом яковетинского стиля в Лондоне. Получил это название оттого, что большую часть своего существования служил лондонской резиденцией семьи Перси, графов, а позже – герцогов Нортумберлендских, одной из самых богатых и известных аристократических династий Англии на протяжении многих веков. Дом стоял в дальнем западном конце Стрэнда примерно с 1605 г. до снесения в 1874 году. Сейчас на его месте проходит Нортумберленд-стрит.

31

Это памятник королю Карлу I, казненному в ходе Английской революции в 1649 году. Установили конную статую на том месте, где она находится и поныне, в 1675 году. Однако монумент был выполнен еще при жизни короля, в 1633 году, французским скульптором-гугенотом Юбером Ле Сюером по заказу лорда-казначея Ричарда Уэстона, и изначально располагался в парке лондонской резиденции министра. После казни Карла памятник был продан меднику Риветту, который собирался переплавить бронзового всадника. По крайней мере так он заявил продавцам. На самом деле, медник зарыл статую в своем саду, а дабы не быть заподозренным в симпатиях к роялистам, продал ножи и другие сувениры, якобы отлитые из той самой бронзы. В 1660 году Риветт отрыл статую и продал ее Карлу II, выручив за нее сумму, в несколько раз превышавшую ту, за которую он ее приобрел. Кстати, статуя стоит на том самом месте, где во времена Реставрации были казнены члены парламента, подписавшие смертный приговор королю.

32

Хаундсдитч (дословно "собачья канава) – улица на месте оборонительного рва, который вырыли за городской стеной еще римляне. Позже он был засыпан. В 1211 году ров как часть оборонительных сооружений был вырыт повторно и имел в ширину примерно 75 футов (23 метра). Для городских властей чистить и углублять ров было постоянной проблемой, поскольку жители близлежащих домов сваливали туда мусор, отходы и даже дохлых собак - отсюда и название. Однако решение окончательно засыпать его было принято только в 1595 году.

33

Аптекарский сад в Челси - второй по возрасту ботанический сад Великобритании после Ботанического сада Оксфордского университета.

Основанный в 1673 году Почетным обществом аптекарей Лондона для образовательных целей (аптекарские подмастерья изучали здесь медицинские свойства растений), он не принадлежал ни одному университету. Когда финансирование растущего сада стало проблемой, доктор Ханс Слоун, чьим именем названы площадь и улица, расположенные неподалеку, выкупил особняк и землю, на которой расположился сад, и сдал ее в бессрочную аренду Обществу аптекарей за пять фунтов в год. Именно столько до сих пор ежегодно выплачивает наследникам Слоуна благотворительная организация, занимающаяся Аптекарским садом.

В XVIII веке Аптекарский сад стал одним из ведущих мировых центров ботаники и обмена растениями. В 1730-е годы сюда приезжали ученые со всего мира, включая знаменитого Карла Линнея, который лично классифицировал ряд местных растений. Постепенно здесь были созданы условия для самых разных представителей мировой флоры. Например, альпинарий у пруда расположился на смеси из дробленых кирпичей, камней, привезенных из лондонского Тауэра, и исландской лавы. Он датируется 1773 годом и является самой древним в своем роде по стране.

34

Наверное, самая известная английская детская считалочка (перевод В.П. Голышева).

35

Ma petite (фр.) – детка, крошка.

36

Себастьян цитирует строки из солдатской песни, которую многие помнят по сериалу "Приключения королевского стрелка Шарпа". Хотя как раз эта версия самая современная, написанная специально для фильма английским актером и композитором-песенником Джоном Тэмсом. Сама же песня очень старинная, датируется как минимум концом XVII века. За это время ее слова менялись множество раз и только название и мелодия оставались неизменными. В одной из версий рассказывалось о  незадачливом сыне волынщика, который знал одну-единственную мелодию и доводил этим своих сельчан до белого каления, в другой - о влюбленном Джоки и коварной Дженни, которая разбила парню сердце, после чего он отправился далеко за холмы, играя на своей волынке. "Военная" же версия слов впервые появилась в 1706 году в комедии ирландского драматурга Джорджа Фаркера "Офицер-вербовщик". Правда, там речь шла не о короле Георге, а о королеве Анне, ведь именно она правила в то время.

37

Ньюдигейтская премия – премия, учрежденная в 1806 г. для студентов Оксфордского университета антикваром Роджером Ньюдигейтом. Присуждается ежегодно за лучшую поэму на английском языке. К поэме выдвигаются определенные требования: не допускается драматическая форма, а количество строк ограничено (не более 300). Этой премией в свое время были награждены Джон Рёскин и Оскар Уайльд.

Content

К. С. Харрис
Что приносит тьма

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

ГЛАВА 41

ГЛАВА 42

ГЛАВА 43

ГЛАВА 44

ГЛАВА 45

ГЛАВА 46

ГЛАВА 47

ГЛАВА 48

ГЛАВА 49

ГЛАВА 50

ГЛАВА 51

ГЛАВА 52

ГЛАВА 53

ГЛАВА 54

ГЛАВА 55

ГЛАВА 56

ГЛАВА 57

ГЛАВА 58

ГЛАВА 59

ГЛАВА 60

ОТ АВТОРА

Примечания