Дж. Р. Лэнкфорд

Чёрная мадонна

J.R. Lankford

THE SECRET MADONNA

Copyright © 2012 by Jamilla Rhines Lankford

© Бушуев А. В, перевод на русский язык, 2013

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Глава 1

Центральный парк

Это был трехсотшестидесятитысячный вызов за текущий год. На 101-й улице машина неотложной кардиологической помощи свернула направо и через ворота Бойз-Гейт въехала в Центральный парк. Здесь автомобильная сирена с пронзительного воя перешла на захлебывающееся рыдание. Туманную темноту прорезали оранжевые вспышки мигалки. В парке «скорую» уже поджидал патрульный полицейский автомобиль, который тотчас же повел ее за собой в направлении Вест-Драйв. Проехав мимо высоких фонарных столбов, отбрасывавших тусклый желтоватый свет, машины свернули налево, к пустынному северному квадрату парка.

Вскоре полицейский внедорожник остановился, и следовавшая за ним неотложка тоже дала по тормозам.

– Они вон там! – крикнул полицейский, выбираясь из машины.

Подхватив носилки и дефибриллятор, два медика бросились следом за ним. Тот, что помоложе, спотыкаясь, двинулся по тропинке к арке, отделявшей «Омут», который в действительности был мелким прудом, от «Озера», которое на самом деле было речушкой. Хотя врач и родился в Нью-Йорке, здесь он был всего лишь в третий раз.

Услышав приближение людей, с поверхности воды, хлопая крыльями и недовольно крякая, снялась стайка перепуганных уток. Еще несколько шагов, и медики приблизились к водопаду. Он питал ручей, протекавший под огромными валунами, из которых была сложена арка. Казалось, будто под ее темным сводом обитали призраки.

– Это где-то здесь, – пояснил коп и, включив фонарик и зажав второй рукой нос, шагнул в темноту. Все трое – полицейский впереди, медики вслед за ним – пошли по дорожке, тянувшейся параллельно ручью.

Вскоре и медики почувствовали запах. Специфический, скорее всего он был похож на запах свежевскопанной черной земли, курящейся парком под теплым весенним солнцем.

– Тут где-то только что родился ребенок, – сказал медик постарше. – Роженице нужна помощь, у нее, скорее всего, большая кровопотеря.

Только после этих слов до его молодого коллеги дошло, что это запах последа, исходящий от расстеленных на земле одеял.

– Но женщины нигде не видно. Мы прочесали весь парк.

Полицейский остановился и поводил фонариком. Луч тотчас высветил костистое, пепельно-серое лицо, которое когда-то было красивым.

– Вот ваш пациент. На Вест-Драйв есть еще один. «Скорая» уже там, вместе с моим напарником.

Все трое опустились на колени возле неподвижного тела. Человек был высоким, спортивного телосложения. На груди расплылось огромное кровавое пятно.

– Огнестрельное ранение. Похоже, что он мертв, – произнес молодой медик.

– В любом случае его надо осмотреть.

Молодой наклонился ближе и проверил пульс и дыхание.

– Кровь в дыхательных путях. Не дышит. Пульс отсутствует.

– Давай, приподними его.

Врач отсосал кровь изо рта раненого, повернул ему голову, приподнял подбородок и дважды провентилировал легкие. Прикоснувшись к сонной артерии, проверил пульс. Тот не прощупывался.

– Включай дефибриллятор!

– Понял!

От разряда тело выгнулось дугой над залитой кровью землей.

– Назад! Не мешайте им работать! – произнес полицейский, отгоняя прочь темные фигуры, возникшие по обе стороны арки. Бомжи. От них пахло мочой и грязным, давно не мытым телом.

– Фу! Ну и запашок! Что это? – спросил один из бродяг.

– А ты как думаешь? От того дохлого чувака.

– Не-е-е. Это что-то другое.

– Еще разряд! – велел старший медик.

– Даю!

Тело снова выгнулось дугой, как будто хотело отделиться от земли. В следующую секунду ожил мобильный телефон полицейского. Страж порядка ответил на звонок и выслушал незримого собеседника.

– Хорошо, встречу тебя здесь, – произнес он и отключился. – Кто-нибудь из вас видел, что здесь произошло? – спросил он, обращаясь к бомжам.

– Я слышал, как стреляли, только и всего, – ответил один из бездомных обитателей парка.

Полицейский повернулся к медикам.

– Мой напарник сказал, что вторая жертва тоже мертва.

– Этот, видимо, тоже, – проговорил молодой медик встревоженным голосом.

– Да, пожалуй, ты прав, – отозвался старший и похлопал мертвеца по покрытой шрамами шее. – Извини, дружище, мы старались.

– С такими, как мы, они небось не чикаются, – пьяно пробормотал один из бомжей.

– Заткнись! – оборвал его полицейский. – Поделом ему, нечего болтаться тут по ночам. Сидел бы себе дома, не нарвался бы на пулю.

– Вы с нашим братом не любители возиться! – выкрикнул тот же бродяга.

Чертыхнувшись, молодой медик продолжил процедуру реанимации.

– Ладно, хватит, тут больше ничего не поделаешь. Оставь его, – посоветовал ему старший коллега и наклонился к умирающему.

В тишине, повисшей над аркой, раздался еле слышный вздох.

– Смотри-ка, оживает! – крикнул молодой и вместе с коллегой стал вглядываться в монитор. – Мы добились периферического пульса! Черт, мы добились пульса!

– Святой Моисей! Слабый, но есть… Интубировать?

– Нет. Дадим кислородную маску. Сходи за носилками.

– Хорошо.

– Готов?

– Угу.

– Раз, два, три!

Положив неизвестного мужчину на носилки, они поспешили прочь от места, которое пахло последом, мимо водопада и серых валунов арки Глен-Спэн-Арч.

Молодой медик стоял перед больничной дверью, глядя на того, кому три дня назад он мог и не сохранить жизнь. Человек этот сейчас пребывал в коме, одинокий и беспомощный. О нем никто не спрашивал. Никто не знал его имени. Доктор Льюистон, вторая по значимости фигура в отделении интенсивной терапии, вошел в коридор и увидел врача «скорой помощи», молодого и еще непривычного к печальной изнанке спасения человеческих жизней. Остро чувствуя его отчаяние, Льюистон покачал головой и, подойдя к нему, встал рядом так близко, что они едва не касались плечами. Затем сложил руки на груди и заглянул в палату, где лежал коматозный пациент.

– Вы сделали все, что могли, – произнес он, пытаясь приободрить молодого коллегу. – Вы дважды делали ему дефибрилляцию, затампонировали рану, ввели ксилокаин. Это не ваша вина, что он сейчас в коме, – добавил Льюистон на ухо молодому медику. – Ступайте домой.

– Да, пожалуй, – со слабой улыбкой согласился тот. – Скажите, этот случай пригодится для вашего исследования, как вы думаете?

– Сердечно-легочная травма, повлекшая за собой кислородное голодание мозга? Абсолютно! – ответил Льюистон. Это настолько точно соответствовало теме его исследования, что независимо от того, выживет этот пациент или нет, новое знание, полученное в данном случае, все равно приблизит его еще на шаг к публикации в «Ежегоднике экстренной медицинской помощи». Что, в свою очередь, добавит немного славы, немного признания таким же, как он, чернокожим врачам, работающим в области экстремальной медицины. Но молодой медик «скорой помощи» был еще зеленым новичком и мог по ошибке принять профессиональную маску за толстокожесть и равнодушие.

– Как вы думаете, он выкарабкается?

Льюистон не ответил. Когда прибыла машина «скорой помощи», пациент не подавал признаков жизни, а ксилокаин не стабилизировал его состояние, так как в парке он потерял едва ли не всю кровь. Чтобы не допустить остановки сердца, в травматологическом отделении первым делом ему спешно наложили швы на все крупные кровоточащие сосуды. В хирургическом отделении извлекли пулю 45-го калибра и зашили порванную грудную стенку. Все еще находясь на операционном столе, пострадавший из-за тромба перенес обширный инсульт. Он выжил, но оказался в состоянии глубокого шока. Льюистон приказал поставить капельницу своего собственного изобретения – смесь витамина С и настоя трав, которую разрешалось применять лишь в самых крайних обстоятельствах, вроде этого случая. Таким относительно простым вещам Льюистон научился, изучая медицину африканского племени масаев, и считал их вполне действенными. И все же, по его мнению, шансов на жизнь у неизвестного мужчины не осталось.

Льюистон похлопал молодого коллегу по плечу.

– Невозможно ничего знать заранее, – с этими словами он деликатно подтолкнул его к двери в конце коридора. – Вы ни в чем не виноваты. Отправляйтесь домой.

Когда тот ушел, Льюистон вошел в палату. Пациент был на вид мускулистым и тренированным. Врач встал за ширмой, где его нельзя было увидеть, закрыл глаза и сцепил пальцы.

– Господи, – прошептал он, – ты владеешь тайнами вечности. Направь меня на путь истинный и пожалей этого человека.

В следующую секунду он услышал, как за дверью кто-то деликатно откашлялся, обращая на себя внимание. Выйдя в коридор, Льюистон увидел чернокожего санитара. У них были хорошие рабочие отношения, но во всех прочих случаях оба по возможности вежливо избегали друг друга. Санитар говорил на афроамериканском диалекте, известном как «эбоникс». В речи Льюистона можно было уловить акцент типичного обитателя Род-Айленда. Что неудивительно, ведь их семья жила там уже не первое поколение. В своем доме в Челси он слушал Моцарта, Баха и Бетховена. В машине санитара, на которой тот возвращался к себе в Гарлем, не переставая гремел рэп.

Санитар снова прочистил горло.

– Вас к телефону, доктор Льюистон.

Врач кивнул и широко улыбнулся. Санитар улыбнулся в ответ. Вне работы у них не было абсолютно ничего общего, но в служебное время они прекрасно понимали друг друга.

– Алло! – сказал Льюистон, взяв трубку на медицинском посту.

После короткой паузы незримый собеседник произнес:

– Подождите секунду.

– Алло!

Через мгновение в трубке прозвучал другой голос:

– Доктор Льюистон, у меня к вам просьба.

Тон был отнюдь не просительным. Доктор так растерялся, что на мгновение забыл, где находится. Он не слышал этот голос уже много лет и отчаянно надеялся, что больше никогда его не услышит. Тот принадлежал некоему чрезвычайно богатому филантропу, умевшему всегда оставаться в тени главных событий городской и государственной жизни. Такие обычно участвуют в тайных заседаниях мировой элиты – Трехсторонней комиссии, Бильдербергского клуба, Совета иностранных дел… и то, если сочтут нужным. Лишь немногие знали о его существовании. Еще меньше знали о том, что это крайне опасный человек. Льюистон представил себе его образ: платиновая шевелюра, орлиный нос, решительный подбородок. Крупные руки, как будто грубо высеченные резцом скульптора, столь же властное рукопожатие. При необходимости он легко получал информацию обо всем, что происходит в городе.

– Да, сэр.

– Три дня назад из Центрального парка вам привезли пациента.

– Какого пациента?

– Того, которым вы, Чак, персонально занимаетесь. Не надо играть со мной, – раздраженно произнес голос в трубке.

– Ах, этот… Что в нем особенного?

– Опишите его.

Льюистон приложил руку ко лбу, пытаясь сохранять спокойствие и не впасть в панику. Что за вопрос: как выглядит пациент? И почему тот, кто сейчас говорит с ним по телефону, хочет об этом знать?

– Белый мужчина. Шесть футов два дюйма. Мускулистый. Темный шатен.

– А шея?

– Что?

– Есть у него на шее шрамы?

– Почему вас это интересует?

Мертвая тишина.

– Да. Есть шрамы. Старые. Как будто от уличных драк.

– Как его состояние?

– Он ваш родственник?

И вновь молчание.

Льюистону еще больше стало не по себе. Затем он вспомнил, что пациент безнадежен.

– Он в коме.

– Ваш прогноз?

– Он или останется в коме, или спустя какое-то время умрет от осложнений.

– Привозите его.

От страха колени врача сделались ватными.

– Что?

– Привозите его ко мне.

– Но… – начал Льюистон и тут же замолчал, как будто остановленный холодом, исходящим от человека на другом конце телефонной линии.

Зачем он сказал «но»? Льюистон знал всего двух людей, рискнувших сказать этому человеку «нет». Первой была жена одного сенатора, которая вскоре погибла в автокатастрофе. Вторым был сам Льюистон. Однажды он отказался фальсифицировать медицинскую карту одного пациента. На следующий день сын Льюистона исчез и отсутствовал пять долгих безумных часов, после чего вернулся в чужом лимузине, держа в руках палочку с сахарной ватой, купленную в цирке.

– То есть… да, я имел в виду «да». Отлично. Когда?

– Сегодня вечером. У входа стоит частная машина «скорой помощи». Все необходимое вы найдете в моих апартаментах.

– Я? Но я не могу… его нельзя вернуть к жизни, говорю вам!

Его собеседник положил трубку. Не обращая внимания на любопытный взгляд медсестры, Льюистон присел на край стола и мысленно попрощался с «Ежегодником экстренной медицинской помощи», а заодно и с собственной честью. Может, позвонить в полицию? Но что он им скажет? Что человек, финансирующий фонд помощи вдовам полицейских, потребовал от него нарушить закон? Человек, который помог губернатору штата и мэру выиграть выборы?

Даже будь у него доказательства, никто не стал бы его слушать. Ну почему коматозного пациента доставили именно в эту клинику? Тогда бы с невидимым собеседником сейчас по телефону говорил бы другой врач! Льюистон сокрушенно вздохнул.

– Доктор, с вами все в порядке? – спросила медсестра.

Льюистон почти не слышал ее. Он медленно прошел в приемный покой, с тревогой думая о жене и двенадцатилетнем сыне. Другая часть его сознания уже судорожно разрабатывала план незаконного вывоза из клиники пребывавшего в бессознательном состоянии пациента. Льюистон остановился перед палатой, в которой тот лежал, подключенный к аппарату жизнеобеспечения. Скорее всего, он никогда не выйдет из комы и никогда не узнает о том, что человек по фамилии Браун, умеющий организовать любое дело, пытался тайком вывезти его из больницы, чтобы доставить в Верхний Ист-Сайд.

Глава 2

Пятая авеню

У себя дома, в пентхаусе на девятом этаже дома, выходившего фасадом на Пятую авеню, Теомунд Браун провел рукой по белым, как снег, волосам. В лучах проникавшего с террасы полуденного солнца сверкнуло его единственное украшение – золотое кольцо с надписью на одном из древних языков. Браун находился в библиотеке; сидя за письменным столом, сделанным из редкого ныне американского каштана, вместе с половиной мира он жадно впитывал телевизионные новости.

Ему не давал покоя вопрос: почему это вдруг доктор Феликс Росси решил через полчаса провести в престижном нью-йоркском клубе пресс-конференцию? По идее, Росси давно полагалось быть мертвым. Не успела на экране появиться фотография героя дня, как зазвонил телефон. Даже не глядя на определитель номера, Теомунд Браун понял, кто это.

– Алло! – произнес он, взяв трубку.

Ему ответил недовольный голос его преосвященства кардинала Эваристо Салати.

– Здравствуйте, Теомунд. Черт побери, что там у вас происходит?

Салати был членом Римской курии Ватикана с неясными полномочиями. Благодаря происхождению и полученному образованию он принадлежал к так называемой «Мафии Эмилиана», как неофициально именовали церковников – выходцев из городов, расположенных вдоль древней виа Эмилия, которыми ранее управляли папские легаты. В лоне католической церкви, с ее непотизмом и традиционализмом, лучшее место для появления на свет было трудно себе представить.

– Здравствуйте, ваше высокопреосвященство, – отозвался Теомунд хорошо поставленным спокойным голосом, хотя был не менее зол, чем Салати.

– Как будто нам недостаточно скандала с Робертом Кальви! Вы слышали, что говорилось на открытом судебном процессе в Лондоне? Что через банк этого мертвого негодяя тайно прокручивались миллионы лир мафии и Ватикана?

В Америке этот скандал вызвал гораздо более скромный резонанс, нежели в Европе, однако Теомунд был о нем наслышан. И все, что говорилось, соответствовало истине.

– И вот теперь это! Что это за пресс-конференция в нью-йоркском «Юниверсити Клаб», Теомунд? Разве клонированный младенец остался жив?[1]

Кардинал, несомненно, желал услышать «нет», однако Теомунд не желал ставить под удар добрые отношения с любимым сыном католической церкви.

– Я не уверен, – ответил он.

– Да простит меня Господь за то, что я уповаю на то, что его нет на этом свете, – вздохнул кардинал Салати. – Могу я спросить вас, чем вызвана ваша неуверенность?

– Вы желаете слышать подробности, ваше преосвященство?

– Нет, не желаю, – отрезал кардинал. – Святой Престол оказался в гуще настоящего хаоса, когда агентство «Франс Пресс» опубликовало фотографию, на которой видно, как с Туринской плащаницы срезают несколько нитей. Как такое святотатство вообще могло случиться в помещении, где было полно священнослужителей и ученых?

– Росси очень хитер.

– Зачем ему понадобилось созывать пресс-конференцию?

– Мы скоро об этом узнаем.

– Позаботьтесь об этом, Теомунд, если хотите, чтобы мы и дальше помогали вашему бизнесу.

– Смею ли я спросить вас, кто именно не одобряет появления на свет клона – Папа или «Мафия Эмилиана»? – спросил Браун.

– Если этот смехотворный клон останется жив и будет хотя бы отдаленно похож на Иисуса, христианство окажется в глубоком кризисе.

– Я обязательно закончу то, что начал.

– Благодарю вас, – холодно ответил Салати и положил трубку.

Теомунд Браун улыбнулся и последовал примеру своего незримого собеседника на другом конце линии. Затем посмотрел на фотографию своего отца; одетый, как и положено белому человеку, в костюм, тот стоял на пыльной африканской дороге. Рядом с ним – Уквамби Ипумбуйя Тсилонго, в пиджаке поверх национального костюма. За их спинами виднелась вышка шахты Цумеба. Ее производственные мощности приносили не только миллиарды долларов в виде свинца, цинка, меди и германия, но и 247 видов прочих полезных ископаемых, включая редкоземельные металлы.

Шахта уходила в недра земли на глубину 1716 метров. Главной страстью Теомунда было найти второе такое место, как Цумеба. Это была мечта, а не необходимость. Коммерческое предприятие, занимающееся геологической разведкой, основанное его отцом, было самым преуспевающим в мире и соперничало по влиятельности с католической церковью. Если он поможет кардиналу Салати избавиться от клона, которого церковник так боится, то получит тайную финансовую поддержку Ватикана, что в свою очередь позволит его компании, «Алгонкин инкорпорейтид», существенно снизить налоговое бремя.

Браун залюбовался уникальной друзой идеальных кристаллов темно-голубого лазурита, лежавшей на его письменном столе. Жаль, конечно, что целибат[2] не столь популярен среди католических священнослужителей, как то утверждал Ватикан, однако подмоченная репутация церкви лично ему пошла только на пользу.

Теомунд выделял огромные суммы на поддержание важных церковных приходов. Ватикан и так уже немало задолжал ему, и это дело с клоном уравновесит их взаимные счеты.

Браун добавил громкости.

Росси вошел в конференц-зал. Его темные прямые волосы были аккуратно зачесаны назад, оставляя лоб открытым. Несмотря на утонченную, аристократическую внешность, в движениях ученого была заметна некая нервозность, как будто он стеснялся неподобающей столь торжественному случаю физической привлекательности. Пока он провожал свою сестру и невесту к отведенным им местам в первом ряду, видеокамера неотрывно следовала за ними. Всего девять месяцев назад Росси тихо, не привлекая к себе внимания окружающих, жил этажом ниже в апартаментах в том же доме, где находился и пентхаус Теомунда Брауна. Порой могло показаться, что он решил стать отшельником.

Затем три дня назад стало известно, над чем так упорно работал все это время Росси. Папарацци, ни от кого не прячась, колесили по всему свету, чтобы найти скандально известного ученого. Тем же самым, но тайно, занимались и доверенные люди Брауна. И вот теперь Росси сбросил с себя маску загадочного отшельника и затеял пресс-конференцию. Видеокамера скользнула по залу. Высокие потолки, светлые стены с огромными окнами, задрапированными темно-серыми шторами. Длинные столы. Официанты в белых куртках разливают по бокалам шампанское, раскладывают по тарелкам аппетитные канапе. Под массивными позолоченными люстрами, заняв пять рядов обтянутых бархатом кресел, собрались сливки нью-йоркской прессы. Лишь элита или состоятельные члены общества могли позволить себе такую роскошь, как пресс-конференция в лучшем частном клубе мира. Феликс Росси принадлежал к обеим названным категориям.

Росси поднялся на подиум. Журналисты разом смолкли. Сидя у себя в библиотеке, Теомунд Браун сложил руки «домиком» и впился взглядом в телевизионный экран.

– Добрый день! – произнес Росси, щурясь от яркого света видеоаппаратуры. Его слова разнеслись по всем радио-, теле– и каналам спутниковой связи, которые жаждали заполучить аудиторию. Последние три дня весь мир только и говорил о нем.

– Большинство из вас уже знает меня, – проговорил он, обращаясь к репортерам. – Я доктор Феликс Росси, микробиолог и врач.

– Вы закончили Гарвард, верно, мистер Росси? – бесцеремонно оборвал его какой-то репортер.

Феликс покраснел. Ему явно было неприятно, что именно это прекрасное образование стало причиной того, что его имя теперь запятнано скандалом. Его голос упал едва ли не до шепота.

– Да, вы правы. Я окончил Гарвард. Какое-то время назад. Совсем недавно я принимал участие в третьем научном исследовании Туринской плащаницы.

– Громче, пожалуйста!

Браун услышал, что в библиотеку кто-то вошел, но оглядываться не стал, чтобы не отрывать глаз от телевизора.

– Наконец-то я нашел вас, сэр.

Дворецкий. Остановившись возле стола, он поставил на него поднос с графином и двумя стаканами.

– Только что прибыла Корал, сэр.

– Скажите ей, что я здесь, – ответил Браун.

Тем временем Росси на экране телевизора продолжал.

– Вы слышали сообщение о том, что я похитил несколько нитей Туринской плащаницы, – произнес он и замолчал.

Откуда-то слева от Брауна прозвучал решительный женский голос, как будто ответивший телевизору:

– Какое, однако, стыдливое высказывание! Мы тебя поняли.

Браун повернулся в сторону голоса. В дверях библиотеки стояла Корал: роскошные каштановые волосы каскадом спускались на плечи, достигая ложбинки между грудей, которым позавидовала бы античная Венера.

– Давай послушаем, – произнес Браун и указал ей на кресло.

Корал томно опустилась в кресло. Будь сейчас здесь кто-нибудь из представителей сильной половины человечества, он наверняка не сводил бы с нее глаз. Именно это умение завораживать мужчин и сделало Корал одним из самых ценных приобретений Брауна.

– Не верю, что Росси действовал один, – сказала она. – Разве способен на такое наш святой отшельник с нижнего этажа?

– Тсс, тихо! – шепотом произнес Браун.

Росси тем временем повернулся к объективам видеокамер.

– Сообщения верны.

– Вот это да! – изумленно пробормотала Корал.

– В январе прошлого года я похитил две пропитанные кровью нити, взятые из плащаницы. Прошу прощения у католической церкви за то, что использовал оказанное мне доверие, и готов принять любое осуждение с ее стороны, равно как и любое наказание, определенное соответствующим законом.

– Невероятно, – проговорил Теомунд Браун, решив про себя, что до наказаний дело не дойдет. В тюрьме от Росси не будет никакого толка.

Ученый немного помолчал, а затем заговорил снова:

– Из этих похищенных мною нитей я получил некое количество нейтрофилов, белых кровяных клеток, какие можно обнаружить в свежих ранах. Из этих нейтрофилов я извлек ДНК человека, точнее, мужчины.

Спокойствия участников пресс-конференции как не бывало. Фотографы бросились к подиуму. Видеокамера взяла крупным планом лицо ученого.

– Вы хотите сказать, что получили ДНК Иисуса Христа? – крикнул кто-то.

– Они сейчас сожрут его, Тео, – обеспокоенно произнесла Корал.

Между тем Росси продолжал свой доклад:

– Используя принцип ядерной пересадки, я заменил ДНК в донорской яйцеклетке на ДНК, взятую из крови, оставленной на плащанице, и способствовал делению и росту яйцеклетки…

– Но ведь это клонирование! – прервал его один из репортеров. – Доктор Росси, вы утверждаете, что сделали это?

– Э-э-э… да.

– Вы являетесь специалистом в данной области?

– Нет… но я несколько лет проводил опыты над различными млекопитающими и достиг пятидесятипроцентного успеха…

– Скажите, а разве для получения одного-единственного жизнеспособного эмбриона не приходится совершать сотни неудачных попыток?

– Да, когда-то было именно так. Я произвел некоторые инновации. Они задокументированы в моих личных дневниках, которые я намереваюсь опубликовать. Половина моих попыток привела к созданию жизнеспособных эмбрионов.

Репортеры склонились над блокнотами, лихорадочно делая записи.

– Я внедрил эмбрион, содержащий ДНК из крови, оставленной на плащанице, в матку женщине, ставшей донором яйцеклетки.

Те участники, что еще продолжали сидеть, тут же вскочили с мест. Росси опустил голову и что-то прошептал, как будто молясь, после чего снова посмотрел в объектив камеры – как будто прямо в глаза незримому Брауну.

– Приблизительно в полночь 6 сентября она произвела на свет ребенка.

– Боже всемогущий! – вырвалось у Корал.

– Где же мать и ребенок?

– В какое время точно произошли роды?

– Кто мать, мистер Росси?

Феликс поднял руки, призывая репортеров угомониться:

– Прошу вас успокоиться! Я не могу слушать вас всех одновременно. Ее зовут Мэгги Джонсон.

– Кто она?

– Она была девственницей? – с явной насмешкой прозвучал чей-то голос.

– Да, он… она была… Мэгги Джонсон – афроамериканка тридцати пяти лет. В течение пяти лет она работала моей домоправительницей. Да, когда я имплантировал клона, она была девственницей, как и в тот день, когда появилась на свет, но…

По толпе журналистов пробежал ропот. Росси сжал пальцы с таким видом, будто его охватила ярость.

– Но она умерла.

В конференц-зале воцарился такой невообразимый гам, что Росси могли слышать лишь несколько человек. Они тотчас зашикали на соседей, требуя, чтобы те замолчали. В конечном итоге желание узнать подробности возобладало над эмоциями.

– Роды оказались преждевременными.

– Вы хотите сказать, что у Христа оказались родовые травмы? – спросил тот же насмешливый голос. На шутника тут же злобно зашипели стоявшие рядом.

Росси недобрым взглядом посмотрел в видеокамеру.

– Я пытался спасти их, но роды произошли на два месяца раньше положенного срока. У новорожденного оказались плохие легкие. Кроме того, оборвалась плацента. Мы не успели довезти ее до больницы. Роженица скончалась от кровопотери во время родов.

– Интересно, а где же тела? – вслух удивилась Корал.

– У меня есть пресс-релиз, – как будто услышав ее вопрос, ответил с экрана Росси. – Там можно прочесть подробности, но я охотно предложу все свидетельства и отвечу на все ваши…

– Вы хотите сказать… что все это?.. – спросил какой-то журналист с ярко выраженным британским акцентом.

– Клон Иисуса Христа мертв, – ответил Росси.

В конференц-зале лучшего частного клуба одновременно ожили десятки сотовых телефонов, и десятки голосов тут же принялись диктовать отчеты о происходящем. Несколько человек, до этого стоявших, медленно опустились обратно в кресла. Кто-то, опустив голову, печально прислонился спиной к шелковой обивке стен.

– Извини, Корал, оставь меня на минутку, – попросил Браун.

Та послушно выполнила его просьбу и вышла из комнаты. «Живое воплощение женственности», – подумал ей вслед Браун.

Оставшись один, он нажал на кнопку пульта, и изображение Росси застыло на экране. Браун впился в него глазами. Вид у Росси был усталый, он явно недосыпал в последнее время. На лице также застыло выражение вины, растерянности и глубокой душевной боли. Может, он просто безумец? Или же все-таки искусный лжец? Неужели он знает, как нужно маскировать внешние проявления лжи? У Росси был печальный взгляд человека, который только что погубил себя. Никакое уважающее себя ученое сообщество или религиозные круги больше никогда не примут его.

Чего же он добился своим признанием? Если Росси опасается за собственную жизнь, то подобное публичное выступление нисколько ему не поможет и никак его не обезопасит. Может быть, он наивно полагает вернуть жизнь в нормальную колею? Признание – после того, как все подозревали его, – оно как горькое лекарство. Стоит его принять, и ему все простят. Он должен был знать, что это не так. Сегодняшняя пресс-конференция занесет его имя в учебники истории: безумный ученый, пытавшийся клонировать Иисуса Христа. Возможно, Феликс Росси надеялся, что тем самым избавится от навязчивой прессы. Но это смехотворно! Папарацци теперь ни за что не выпустят его из поля зрения.

Нет, для проведения пресс-конференции могла быть лишь одна причина – если, конечно, исходить из того, что Росси в здравом уме. Клон жив.

Теомунд Браун выключил телевизор, взял в руки телефон и нажал на кнопку.

– Ты все еще смотришь? – спросил он. – Хорошо. Проверь его рассказ, обрати внимание на наличие свидетельства о смерти. Выясни, что случилось с телами. Убедись, что за ним ведется постоянная слежка.

Браун встал и вышел на террасу. Как и сам пентхаус, она тянулась по длине всего дома. Маленькие столики и низкие стулья из литого чугуна с наброшенными на них подушками и полосатые шезлонги были расставлены по всей террасе по соседству с деревьями, кустарниками и цветами в кадках и горшках, создавая нечто вроде уютных островков отдыха. Корал лежала в шезлонге, разметав по подушке волну волос. Не ведая о собственном совершенстве, она согнула ногу и, о чем-то задумавшись, небрежно покачивала ею. Интересно, подумал Браун, чем именно заняты ее мысли? Корал посмотрела на него дымчатыми глазами. Этот взгляд обычно повергал представителей сильной половины человечества в транс. Всех, но не Брауна. На всякий случай он решил проверить ее, для чего, прикоснувшись к впадине на горле, нащупал пульс.

– Я слышал, что Сэм Даффи умер, – сообщил он и тотчас же обнаружил легкий сбой пульса. Впрочем, уже в следующую секунду пульс пришел в норму. Безразличие или жесткий контроль?

– Ужас! Что случилось?

– В него стреляли в Центральном парке. Там, где родился клон. Сэм помогал Росси.

– Понятно. – В ее голосе прозвучало легкое разочарование, но похоже, что она о чем-то думает или вспоминает.

– Когда ты в последний раз видела Сэма, Корал?

Вопросительный взгляд.

– Когда ты велел мне, Тео.

– Ты любила его?

Корал потянулась.

– Сэм был забавный. Хороший любовник. Конечно, я любила его. Как жаль, что он мертв. Он был красавчик.

С этим словами она зевнула, встала и грациозно потянулась. Затем взялась за подол платья и сняла его через голову. Оставшись обнаженной, легла в шезлонг и потянулась за романом Норы Робертс. Браун сел с ней рядом.

Но тут на крышу вышел дворецкий. Обнаженные женщины давно стали привычной частью обстановки этого дома, однако Брауна и Корал от него отделял куст в горшке. Отведя взгляд в сторону, дворецкий прошествовал мимо них на середину террасы. Здесь он щелкнул замком в стене и, вытащив скользящую перегородку, разделил террасу на две части.

– Благодарю вас, – бросил ему Браун.

Проходя мимо них, дворецкий отвесил легкий заговорщический поклон и произнес:

– Рад служить.

– Тео, почему ты отгораживаешься? – спросила Корал.

Браун смерил ее немигающим взглядом. В ее глазах ему почудилась легкая неуверенность. Не иначе как она поняла, что ей лучше не знать того, что окажется по ту сторону перегородки. Браун взял в руку прядь волос Корал и провел ею по горлу, затем сделал это еще раз и вновь проверил пульс. Тот не выдавал никакого волнения. Отлично. Похоже, она уже забыла о смерти Сэма Даффи. Неужели он все-таки ошибся, подозревая ее в том, что она помогала Сэму? Браун провел рукой по восхитительной груди Корал. Девушка откинулась на спину, приоткрыв рот и зажмурив глаза.

– Знаешь, что я сделаю с тобой, если узнаю, что ты предала меня? – спросил Браун.

Она ответила, не открывая глаз:

– Знаю, Тео. Вырвешь мне глаза раскаленными щипцами, а затем убьешь.

Он погладил ее по лицу.

– В первой части ответа ты ошибаешься.

Корал открыла глаза и посмотрела на небо.

– Слава богу, – ответила она и вернула его руки себе на грудь. Теомунд улыбнулся. Секс не был их обоюдной слабостью, но когда у нее возникало желание, Корал всецело отдавалась страсти.

– Извините, сэр, – кашлянув, произнес дворецкий. – Я подумал, вы захотите посмотреть, что творится на улице.

Корал протестующе простонала, но Браун встал и, отойдя в сторону, пронаблюдал за тем, как доктор Феликс Росси, его сестра и невеста вышли из такси и ступили на красную ковровую дорожку лестницы, ведущей в здание. Невероятно, но Росси вместе с родственницами вернулся в свою квартиру на Пятой авеню, как будто ничего не произошло! Неужели им невдомек, чем они при этом рискуют? Из такси и автомашин, следовавших за ними по пятам, выскочила целая армия репортеров.

Кивнув Корал, Браун вернулся в библиотеку, с ее рядами книжных полок из прекрасного красного дерева, изготовленных, между прочим, без единого гвоздя. На досуге он любил изучать книги по искусству, науке, религии и философии. Сев в мягкое, обтянутое кожей кресло, Браун включил телевизор. В течение одиннадцати лет Сэм Даффи был начальником службы безопасности, верно и преданно исполняя свои обязанности, а заодно выступая в роли швейцара этого роскошного дома. Новый привратник, Рэйв, к счастью, не отличался дотошностью Сэма. Сейчас он включил камеры видеонаблюдения и направил изображение на экран расположенного в библиотеке монитора.

Экран ожил, и Браун увидел, как Феликс Росси, ускользнув от навязчивых репортеров благодаря дежурившей у входа в здание охране, вместе с женщинами вошел в квартиру на восьмом этаже. Здесь он прошагал по коридору, мимо увешанных картинами стен, и, опустившись на колени на молельную скамеечку из черного дерева под серебряным распятием, произнес слова сожаления о смерти Сэма Даффи, матери клона Мэгги и самого клона. Впрочем, Браун не поверил ни единому его слову. Не иначе как Росси, зная или подозревая, что его жилище нашпиговано подслушивающей аппаратурой, репетирует фальшивую версию случившегося. Клон жив, Браун был в этом уверен. Тем не менее он пронаблюдал за тем, как Росси и его спутницы разошлись по своим комнатам, где принялись раздеваться. И любимая сестра Феликса Франческа, и его обожаемая невеста Аделина. Теомунд нахмурился. Если Сэм поведал им о «жучках», установленных в комнатах, неужели их не волнует, что за ними кто-то следит?

Мучительная пресс-конференция, должно быть, пробудила в Феликсе Росси похоть, потому что он и его невеста решили заняться любовью. Браун десятки раз видел, как мужчины и женщины предаются недозволенным сексуальным утехам, не ведая о том, что за ними наблюдают. Пленки с такими записями были необходимой мерой предосторожности. Однако это совокупление было фантастическим. Теомунд и раньше видел нечто подобное – отчаянный ритуал продолжения жизни. Так люди поступают, когда кто-нибудь умирает, и они силой своих чресел пытаются бороться со смертью.

Росси как безумный ласкал свою женщину, как будто тело его было кремнем, которым он пытался высечь из нее искру, чтобы воспламенить их обоих и чтобы любые слезы были бессильны погасить этот огонь.

Впрочем, лицо ее в эти минуты действительно было залито слезами. Стоило Росси проникнуть в нее, как их страсть вспыхнула с такой силой, словно они вечность не видели друг друга. Они могли бы стать идеальными натурщиками для великого Родена, столь много было в них неповторимой всесокрушающей нежности и любви. Судя по всему, первым оргазма достиг Росси. Лишь при последнем его яростном рывке Аделина задрожала от страсти, принимая в себя его семя.

Если в эти мгновения Аделина готова к зачатию, а семя Феликса Росси жизнеспособно, то она наверняка забеременеет.

Теомунд Браун проникся сочувствием к ним, по-своему понимая, что такое смерть. В его глазах это была неумолимая логика жизни. Каждый день кто-нибудь умирает. Он представил себе бесконечную череду смертей и рождений – первое дыхание, первый крик, последний вздох. Глаза впервые открываются и смотрят на мир или навсегда закрываются. Сам Браун не боялся смерти. Она была для него слишком привычна. Он будет управлять ею до тех пор, пока она не возьмет над ним верх.

Чувствуя себя хозяином положения, Браун выключил монитор. Росси и его женщины, похоже, даже не догадывались о том, кто он, их сосед сверху. Из чего следовало, что Феликс, по всей вероятности, сказал на пресс-конференции правду. Клон и его мать вполне могут быть мертвы. Если это действительно так, то кардинал Салати будет в восторге.

Однако чтобы окончательно в этом убедиться, придется все-таки понаблюдать за Росси и его женщинами.

В библиотеку вошел дворецкий.

– Машина «скорой помощи» прибыла, сэр.

– Они подъедут к отдельному лифту из моего гаража?

– Я позабочусь об этом, сэр.

Браун встал, чтобы пройти в фойе, и, услышав доносившийся с террасы смех, подошел к скользящей перегородке и задернул штору. Не хотелось, чтобы Корал видела, как к дому подъедет машина «скорой». По всей видимости, она нашла в книге что-то забавное – нечто такое, что заставило ее смеяться до слез. Помахав ей рукой, он вышел в фойе как раз в тот момент, когда открылись двери лифта. Это был старина Чак, который все сделал так, как ему было велено. С того времени, как Браун нашел его, Чак сделал себе неплохое имя в медицине. Даже не верится, что когда-то это был бедный черный юноша без гроша в кармане, зато с высокими показателями отборочного теста, необходимыми для поступления в колледж. Чак рано женился, и у него вот-вот должен был родиться ребенок, но он все равно не желал отступаться от своей мечты стать врачом. Щедрая финансовая поддержка со стороны Брауна пришлась ему весьма кстати.

– Добрый вечер, сэр, – произнес Чак.

Вид у него был в равной степени недовольный и напуганный. Браун намеренно оставил его настроение без внимания. Вместо этого он подошел к каталке, на которой лежал Сэм Даффи, и посмотрел на больного сверху вниз. Рот приоткрыт, глаза закатились, взгляд устремлен куда-то в пространство. Похоже, Чак был прав, когда утверждал, что Сэм вряд ли выживет. Но если такое случится, он сумеет вытянуть из него правду о том, что произошло с клоном. Браун вздохнул.

Почти год назад он дал Сэму задание выяснить, какой именно ученый пытается клонировать Иисуса Христа. Сэм задание выполнил, но вместо того, чтобы сообщить все необходимые сведения, стал тайно помогать Феликсу Росси. Почему? Этот вопрос не давал Брауну покоя последние три дня. Работая здесь, в этом доме, под личиной швейцара, Сэм, по всей видимости, завел дружбу со служанкой Феликса. Если Росси говорил правду и она действительно была матерью клона, то Сэм, возможно, взялся защитить ее. И все же при этом он даже словом не обмолвился ученому о том, что Теомунд задался целью уничтожить клона.

Браун кивнул дворецкому, и тот провел Чака Льюистона в комнату со звукоизоляцией, которую Браун распорядился приготовить для коматозного больного и того, кто будет за ним ухаживать.

Сам Теомунд вернулся в библиотеку, где принялся рассеянно водить пальцем по древнеиндийским символам, выгравированным на золотом кольце, некогда принадлежавшем его отцу. Это была одна из древнейших надписей в истории человечества: Iilavartatе vara, то есть священная река, окружает Ilavrita, мое царство. В случае Брауна этой рекой были океаны.

Он открыл балконную дверь, задернул шторы, кивнул Корал и, вновь включив телевизор, провел большим пальцем по друзе лазурита. Вопреки сказанному Росси на пресс-коференции, перед журналистами выступила некая женщина, уверявшая, что ее ребенок и есть тот самый клон Иисуса Христа, о котором все говорят. Она только что родила, и у нее во второй раз взяли интервью. Находилась эта женщина в больнице центрального Бронкса. Браун ей не поверил, но он был из тех, кто привык доводить любое дело до конца. Он посмотрел на часы. Через час ребенок этой женщины будет мертв.

Глава 3

Десять лет спустя

Арона, Италия

Для местных жителей не было никакого секрета в том, что в предместье, на виа Семпионе, что протянулась вдоль живописного западного берега озера Лаго-Маджоре, живет со своим сыном одна американка, которую они называли Mama Nera, Черная Мама. Мать и сын жили на небольшой вилле, пустовавшей с 1940-х годов, когда там проводила медовый месяц еврейская супружеская пара. Предупрежденные деревенским пекарем о приходе немцев, новобрачные сбежали. Оштукатуренные стены виллы были желтого цвета, а сама она стояла в саду; поблизости находились рыбацкий домик и небольшой навес для лодки.

Обитавшая за желтыми стенами виллы Мэгги Джонсон была встревожена. Открыв Библию и найдя Евангелие от Луки, она отыскала единственное место, в котором говорилось про детство Иисуса. Во второй главе Мэгги нашла следующие строчки: «Через три дня нашли Его в храме, сидящего посреди учителей, слушающего их и спрашивающего их; все слушавшие Его дивились разуму и ответам Его»[3].

В то время Иисусу было двенадцать лет.

Мэгги посмотрела на стопку нетронутых книг рядом с шезлонгом Джесса. Книги – а они были на самые разнообразные темы – прислал Феликс Росси. Мэгги не на шутку испугалась, что книги эти могут отвлечь Джесса от изучения Торы. Вот и этим утром томик «Невиим Рисхоним», «Ранних Пророков», которые мальчику дал равви Диена, был отложен через пять минут после того, как Джесс взял его в руки.

Сидя на стуле на террасе рыбацкого домика, Мэгги наблюдала за тем, как скрытый от нее ветвями плакучей ивы Джесс кормит хлебом своего друга лебедя, которому он дал имя Король-Молчун. Она уже привыкла к тому, что лебеди следуют за Джессом едва ли не по пятам. По утрам они ждут у дверей виллы, когда Джесс проснется и отправится на берег озера. Там они окружают мальчика, когда тот принимается играть у воды. Это были обитающие в Европе «королевские молчуны».

Феликс считал, что Джесс проводит слишком много времени с пернатыми. Мэгги не разделяла его точку зрения. Как можно проводить слишком много времени в обществе лебедя? Кстати, они появились на свет с разницей всего в несколько дней, Джесс и Король-Молчун. Десять лет назад, когда Мэгги в первый раз вышла вместе с Джессом на эту террасу, она увидела несчастного маленького лебедя с неестественно вывернутой перепончатой лапкой, которого трогательно опекали родители. Неспособный выйти на берег или даже построить гнездо и охранять его, изуродованный лебедь навсегда лишился пары. Тем не менее Король-Молчун был вожаком других лебедей. Они всегда следовали за ним, куда бы он ни направился.

Выгнув грациозную шею и открыв черно-оранжевый клюв, лебедь приблизился к Джессу, стоявшему в лучах утреннего солнца. Мэгги пристально посмотрела на сына, любуясь очертаниями идеально сложенного юного тела. У Джесса были крупные черты лица и кожа того самого бронзового оттенка, что и у его далеких предков, евреев первого века от рождества Христова, и такие же карие глаза и курчавые темно-каштановые волосы.

– Не забудь, что сегодня придет равви! – крикнула она Джессу.

Мальчик обернулся и посмотрел на нее широко раскрытыми глазами. Выражение его лица напоминало скорбную маску. Мэгги тотчас сделалось больно на душе.

– Только не это!

– Ты не можешь все время играть, милый. Тебе нужно учиться.

Джесс улыбнулся.

– Мне нравится, как мы учились раньше.

Мэгги в ответ рассмеялась.

Когда ему было пять лет, она сажала его к себе на колени и награждала маленьким подарком за каждую правильно угаданную на книжной странице букву – целовала его, давала оливку или ложку мороженого. Так продолжалось до тех пор, пока мальчик не выучил весь алфавит. Сказки перед сном вскоре сменились уроками чтения. Джесс часто засыпал у нее на руках, произнося слова по слогам. Особого интереса к книгам он не проявлял.

Неожиданно Джесс застыл на месте, глядя на плывущую по озеру лодку.

– Мама! Мама! – закричал он и, подбежав к матери, показал на озеро. Мэгги успела заметить, как лодка врезалась во что-то белое, и по водной глади начало расплываться красное пятно. Как оказалось, лодка убила оторвавшегося от стаи юного лебедя.

Мэгги протянула руки, и Джесс забрался ей на колени. Он весь дрожал, левая щека была мокрой от слез. Со стороны озера тянул легкий ветерок, и, чувствуя его дуновение, Мэгги принялась убаюкивать Джесса. Как и всегда, сердце ее было полно любви к этому юному родному существу.

– Ti voglio bene, – произнес Джесс. Этими словами они выражали свою любовь друг к другу. Итальянцы не говорят своим детям «Ti amo», «я люблю тебя», так же, как и дети родителям. Они выражают свою любовь иначе – словами «желаю тебе всего самого доброго».

Мэгги крепко обняла мальчика. Ей не нужно было объяснять, какого особого ребенка она опекает.

– Ti voglio tanto bene, Джесс.

Мальчик не сводил печальных глаз с той части озера, где погиб юный лебедь.

– Мы успеем сходить на прогулку до прихода равви?

Мэгги очень хотелось ответить ему утвердительно, но она не стала.

– В прошлый раз равви Диена сказал, что ты не приготовил еженедельный отрывок из Торы. – Она погладила мальчика по голове. – Сегодня ты все выучил?

Джесс встал и бросил в воду камешек.

– На этой неделе отрывок такой грустный! Почему ты хочешь, чтобы я учил это наизусть? Почти все рассказы равви такие печальные. – Он повернулся и вопросительно посмотрел на Мэгги. – Думаю, дядя Феликс не станет возражать, если я перестану заучивать отрывки из Торы. Он хочет, чтобы я читал те книги, которые он мне присылает.

Это было сущей правдой. Дядя Феликс хотел, чтобы Джесс получил светское, а не религиозное образование. Желания самой Мэгги для него ничего не значили, он упорно отказывался с ними считаться.

– Рабби объяснил, что история этой недели очень глубокая по смыслу, Джесс. Ты сначала все как следует выучи, а потом обсуди ее с ним. Тогда и получишь понимание этого отрывка.

Джесс взял в руки книгу. Она была на иврите. Благодаря Антонелле он уже довольно бегло умел читать по-итальянски, а благодаря Мэгги – по-английски. Джесс явно не горел желанием читать Тору. Он отложил книгу, взял другую и произнес:

– Они только имитируют жизнь.

Мэгги вздохнула.

– Если мы отправимся на прогулку, ты обещаешь все выучить, когда мы вернемся?

– Синьора! Почта! – услышала Мэгги голос почтальона; тот кричал откуда-то сверху, со стороны виллы.

– Да, обещаю. Обещаю! – торопливо произнес Джесс.

– Спасибо, синьор, – поблагодарила Мэгги и встала со стула. – Хорошо, Джесс. Идем. – Она посмотрела на его грязные ноги. – Я на пару минут зайду в дом, а ты пока вымой ноги.

Джесс вскочил и бросился к небольшой лодке, привязанной к столбу лодочного сарайчика, ялику «Оптимист», длиной всего восемь футов, хотя сарай был рассчитан на лодку больших размеров. В один из редких тайных визитов Феликс научил Джесса управлять лодкой и даже оставил книжку, «Руководство по управлению». Теперь в свое свободное время мальчик читал только ее. Мэгги же не давала покоя мысль, что озеро, пусть и не часто, но штормит.

– Когда мы придем в город, то сядем на паром, дорогой, – сказала она, спускаясь с террасы.

Джесс согласно кивнул в ответ, а Мэгги зашагала вверх по каменной лестнице, почти скрытой от посторонних взглядов зарослями гортензии. Преодолев последнюю ступеньку, она посмотрела на озеро: от берега гордо отплывал Король-Молчун. Мэгги знала, что лебедь направляется в город. Там он проведет пару часов в обществе своих пернатых соплеменников, после чего приведет их всех сюда. Все лебеди, обитающие на озере, стали любимцами Джесса.

Мэгги миновала небольшую лужайку и прошествовала под аркой из вьющихся роз, высаженных здесь очень давно, еще родителями Феликса. Арка была в буквальном смысле усеяна плотными весенними бутонами. Десять лет назад Феликс и его сестра отдали эту виллу в распоряжение Мэгги, чтобы за ее стенами она могла воспитывать Джесса, подальше от любопытных взглядов посторонних глаз.

Почта оказалась там, где ее оставил почтальон, то есть на крыльце. Стопка конвертов и газет лежала возле одной из витых колонн.

Забрав ее, Мэгги вошла в дом, где поднялась по лестнице в свою спальню, на ходу рассматривая огромный конверт. К ее удивлению, письмо было от Феликса, который, судя по всему, отправил его из Милана прежде, чем вчера вылетел самолетом домой.

Мэгги шагнула в комнату. На стене персикового оттенка, над типично итальянской кроватью с изголовьем из причудливой вязи чугунного литья, висела картина, изображавшая вознесение Девы Марии. Широкая двуспальная кровать была застелена белоснежным покрывалом. Рядом стоял деревянный стул, обитый тканью с цветочным орнаментом. Мэгги открыла ящик комода, в котором хранила письма Феликса. Каждое такое письмо содержало множество одобрительных слов и мягких советов, и Мэгги всегда казалось, что они пропитаны виной и нежностью. Своими посланиями Росси пытался компенсировать то, что был вынужден на долгие годы оставить их одних. Обычно Мэгги приберегала письма к позднему вечеру и читала их перед сном, но на этот раз, повинуясь импульсивному порыву, села и открыла конверт. Ей на колени выпал буклет: «Куинн Мэри-2». «Самый большой, самый быстроходный из всех океанских лайнеров». Мэгги эта реклама показалась сродни рекламе «Титаника», который в свое время жестоко поплатился за свою скорость. Зачем Феликс прислал ей это?

Она открыла буклет, и у нее тотчас перехватило дыхание. На один из летних рейсов Феликс забронировал для них двухместную каюту. Пассажирами значились Хетта и Джесс Прайс – те же имена, что и в их фальшивых паспортах.

Мэгги отказывалась верить собственным глазам. Не лучше ли было начать с летнего лагеря? Или Феликсу просто не пришло это в голову? Нет, доктор Феликс Росси, привыкший в этой жизни ко всему первоклассному, заказал для чернокожей матери и ее сына семитской внешности два билета на фешенебельный лайнер «Куинн Мэри-2»! Кстати, он также заказал третью, соседнюю каюту для неназванного взрослого лица.

Океанский круиз? Неужели Феликс думает, что мир уже забыл о них? Ну зачем же напрасно рисковать? И кто этот неназванный взрослый? Явно не сам Феликс. И пусть прошло столько лет, пресса сделает единственно правильный вывод, неожиданно обнаружив в числе прожигателей жизни таких необычных путешественников – чернокожую мать с десятилетним сыном еврейской наружности.

На брошюре рукой Феликса было написано: «чтобы расширить кругозор Джесса». Заглянув в конверт, Мэгги нашла записку.

Дорогая Мэгги!

Извини, что сообщаю об этом в письме, но ты должна признать, что о Джессе во время моих приездов разговаривать с тобой было нелегко. Каждый раз, когда я поднимаю вопрос, который кажется тебе неприятным, ты начинаешь меня перебивать.

Мэгги комично закатила глаза и села на кровать.

Я очень беспокоюсь за тебя и Джесса. Он умный мальчик, но никогда не берет в руки книг и не проявляет интереса к окружающему миру, а круг его общения ограничивается тобой, Мэгги, и домоправительницей Антонеллой. Ты молодая и красивая женщина, но в твоей жизни нет никого, кроме этого мальчика. Очевидно, я в немалой степени несу за это ответственность, и, как мне кажется, настало время исправить эту ситуацию. Хочется надеяться, что круиз пойдет вам обоим на пользу. Я, конечно же, не смогу составить вам компанию, однако в качестве сюрприза отправлю с вами одного человека, вашего дорогого друга, которого вы давно не видели. Я думаю, что вы не только обдумаете мое предложение, но и примете его. Если ты, Мэгги, откажешься, то я сниму заказ, и Джесс сможет отправиться в это путешествие без тебя. Подумай о том, что ему будет полезно попутешествовать этим летом одному.

– Одному? С каким-то незнакомым человеком, которого он никогда в глаза не видел? – возмутилась вслух Мэгги. – Вы что там, с ума, что ли, сошли? – добавила она сердито и принялась читать дальше.

Также прошу тебя употребить твое влияние на Джесса, чтобы он читал книги, присланные мной, в дополнение к заданиям равви Диена; как мне кажется, они имеют достаточно малый объем. Думаю, что Джесс будет делать то, что ты ему скажешь, если ты проявишь настойчивость в этом вопросе. Боюсь, что если ты не будешь побуждать его к чтению, мне придется настоять на прежнем решении и отдать мальчика в школу.

Я питаю вечную благодарность за твою любовь к Джессу и заботу о нем, а также за твои страдания, которые ты вынесла, давая ему жизнь. Однако мне кажется, что я должен приложить все усилия к тому, чтобы ты и он жили полноценной жизнью, особенно если принять во внимание то, что Джесс – самый обычный ребенок.

С глубочайшей любовью и благодарностью,

Феликс.

Мэгги со слезами на глазах опустилась на колени перед образом возносящейся на небеса Девы Марии. Вместо того чтобы воздать ей должное за то, как хорошо она знает своего сына, Феликс отнесся к ней как к какой-нибудь богатой, но чокнутой родственнице, которую прячут с глаз подальше.

Не успела она произнести первые слова молитвы, как на пороге, сияя улыбкой, возник Джесс. Мэгги испытала ставший привычным укол вины. Ее сын не имеет ни малейшего представления о том, кто он такой.

– Извини, мама, я, наверное, помешал, – произнес он.

Мэгги встала, мысленно представив Джесса посреди океана, откуда он не сможет даже дотянуться до нее.

– Все хорошо, мой мальчик.

Убедившись, что мать не сердится, Джесс плюхнулся на ее кровать, как на батут. Мэгги невольно улыбнулась, на миг ей удалось позабыть о малоприятном письме, зажатом в руке. Джесс тем временем перекатился на живот и повернулся к статуэтке Черной Мадонны на прикроватном столике – это была копия знаменитой Богоматери Рокамадурской, созданной во Франции в XII веке. Отец Бартоло, единственный священник, которому было известно о существовании Джесса, прислал ее из Турина, пообещав, если понадобится, хранить секрет Мэгги до самой смерти. Мэгги намеревалась позвонить святому отцу, чтобы тот, когда мальчику исполнится двенадцать лет, помог ей обратить Джесса в христианскую веру. Кроме того, она намеревалась позвонить баптистскому пастору, если таковой здесь найдется. Пока же она предпочитала, чтобы ее сын вел простую жизнь, как когда-то Иисус, и узнал то, чему Спаситель научился в детстве. Письмо Феликса поставило под удар все ее планы.

Джесс мизинцем провел пальцем по короне младенца Иисуса и Богоматери и сказал:

– Я думаю, что тот маленький лебедь уже на небесах.

– Верно, Джесс, – согласилась с ним Мэгги.

Мальчик вскочил с постели и подошел к комоду, обошел рядом стоящий стул. Неторопливо отвернул крышечку ее флакона с лавандовой водой, взял в руки сережки. Мэгги всегда делала вид, будто не замечает того, как он играет с ее вещами, а Джесс притворялся, будто это совершенно пустячное дело. Однако приход сына в комнату со стенами персикового оттенка был своего рода ритуалом, который был очень дорог для них обоих.

Без нее Джесс не проживет и дня. Пока что не проживет. А Мэгги даже представить себе не может свою жизнь без сына.

Она торопливо сунула буклет и письмо Феликса в ящик комода, который намеренно осторожно вернула на место, как будто опасаясь, что от сильного толчка комод развалится. Затем достала из платяного шкафа пару крепких прогулочных туфель и соломенную шляпу.

Заметив, как мать кокетливо посмотрелась в овальное зеркало, чтобы поправить шляпку, Джесс улыбнулся и произнес:

– Bellissima, мама!

Мэгги знала, что ее внешность далека от совершенства: короткая прическа, темная кожа, слишком широкий нос и слишком толстые губы. Единственным своим достоинством она считала лишь глаза – карие, с зеленоватыми крапинками. Впрочем, для своих сорока пяти лет выглядела она очень даже неплохо. Будь она с самого начала хорошенькой, красота ее, возможно, сохранилась бы и по сей день, но Мэгги всегда знала, что обладает самой обычной, если не сказать заурядной, внешностью. Тем не менее по настоянию Феликса она носила только дорогую одежду и спорить с сыном не стала.

– Пойдем, дорогой, – сказала Мэгги.

Джесс поцеловал ее и, метнувшись к выходу, выскочил за порог. Он подождал ее на крыльце, где показал на Анджеру, городок на противоположном берегу озера. Там, на высоком меловом утесе, в окружении леса, возвышался каменный замок.

– Давай съездим туда, мам, в Анджерский замок!

Мэгги посмотрела на белокаменное здание, высившееся в двух километрах от их виллы. Другой берег озера казался ей видом с открытки, которым можно любоваться с расстояния, но не посещать.

– Мы уже столько лет смотрим на него, так что давно пора увидеть его вблизи.

Они вышли за ворота, и первым препятствием для них стала виа Семпионе. На ней не было тротуара, так что мать и сын были вынуждены идти гуськом, друг за дружкой. Мэгги постоянно говорила себе, что итальянцы привыкли объезжать пешеходов на этой узкой дороге XIV века, вымощенной камнем. Хотя Джесс уже дважды самостоятельно совершил поход по этой самой улице, и оба раза едва не кончились для Мэгги сердечным приступом. Вот почему сегодня, стоило впереди показаться какому-нибудь транспортному средству, как Мэгги выходила вперед, грудью заслоняя сына, и пропускала Джесса вперед лишь тогда, когда они переходили на другую сторону.

Вскоре дорога привела их к современному многоэтажному зданию отеля «Конкорд» на берегу озера. Отель высился у подножия высокого утеса, названный местными жителями «Ла Рокка». Точно так же называли они и построенный на его вершине замок. В начале XVI века здесь родился знаменитый епископ Карло Борромео. В ту пору все здешние земли принадлежали его семье. В 1698 году в этом месте воздвигли памятник, массивную статую, изображавшую епископа Борромео. До того, как изваяли статую Свободы, это был самый большой в мире монумент подобного рода.

У Мэгги давно сложилось впечатление, что итальянцы называют все утесы и все возведенные на них замки и крепости словом La Rocca. Нужно лишь знать, о каком месте или замке идет речь: La Rocca di Arona, что возвышался над их головами, или La Rocca di Angera, на другом берегу озера, в который они сейчас направлялись. Это был самый опасный отрезок пути: дорога огибала «Ла Рокка», и встречных машин не было видно. В свою очередь, автомобилисты не видели шагающих за поворотом пешеходов.

– Джесс, держись ближе к обочине и не отходи от меня, – велела сыну Мэгги. Она постоянно оглядывалась на машины, выскакивавшие из-за поворота на полном ходу.

К счастью, они обогнули холм без всяких приключений.

Вскоре перед ними уже раскинулась Арона. Городок словно прилепился к южному краю озера. Здесь волны накатывались на белую каменную стену променада, а над водной гладью лениво парили чайки. Глядя на крытые красной черепицей дома, казалось, будто видишь деревню XIV века в ее первозданном виде.

Перейдя через дорогу, Мэгги и Джесс направились к двум скамейкам посреди лужайки. Мэгги частенько сидела здесь. Для нее это место было связующим звеном между уединенной жизнью на вилле и окружающим миром. Прямо перед ней тянулась зеленая ограда, за которой располагались местные теннисные корты и каменистый общественный пляж. В Италии пляжи открыты для всех, включая и частный пляж их виллы, однако никто не отваживался вторгаться в жизнь обитателей прибрежных особняков.

Мэгги опустилась на скамью, а Джесс, подбежав к ограждению, стал разглядывать пляж. Мэгги сидела, наслаждаясь теплом и созерцая мирную гладь озера. Увы, письмо Феликса не выходило у нее из головы. Когда они только приехали сюда, ею владел ужас и неуверенность. Ей было страшно остаться одной среди людей, языка которых она не знала. Она и сейчас толком не умеет читать по-итальянски. Однако ради сына Мэгги научилась быть смелой. Почему Феликсу никогда не приходило в голову, что она лучше знает, что нужно Джессу? Закрыв глаза, Мэгги попросила Всевышнего дать ей знак, чтобы она поняла, что ей делать. Ведь дал же он знак Марии и Иосифу, о чем повествует Библия.

Внезапно рядом, как будто проплывая мимо в гондоле, кто-то с беззаботной радостью затянул «O Sole Mio». Мэгги сразу поняла, кто это. Так мог петь только Адамо.

– Чао, Хетта! – крикнул он. – Как поживаешь?

Это действительно был Адамо Морелли, ходячее воплощение красавчика-итальянца. Правда, красавец этот не был любитель причесывать волосы и подстригать усы, а пуговицы рубашки всегда застегнуты на груди сикось-накось. Как обычно, Адамо был в подпитии, и по этой причине, вместо того чтобы выйти в лодке ловить рыбу, отправился на прогулку. У него была привычка называть Мэгги по имени, которое значилось в ее фальшивом паспорте, – Хетта Прайс.

Адамо приветливо улыбнулся и, пошатываясь, направился прямиком к ее скамейке. И как только грешный человек может быть настолько счастлив – это было Мэгги неведомо.

– Спасибо, Адамо, прекрасно, – как можно чопорнее ответила Мэгги. – Надеюсь, ты сейчас никуда не поплывешь на лодке. Может, тебе стоит выпить кофе?

Итальянец опустился на колени на траву рядом с ней.

– Джесс, о, Джесс! – театрально воскликнул он. – Скажи своей маме, чтобы она вышла за меня замуж, я люблю ее!

– Чао, синьор Морелли! – бросил через плечо мальчик.

Мэгги не раз видела, как Адамо Морелли громко признавался в любви всем проходящим мимо него женщинам. Ходили слухи, будто он влюблен в свою невестку – безответно, разумеется, – что и объясняло тот факт, что он вечно пребывал в подпитии. Адамо был полной противоположностью своему брату Карло Морелли. В отличие от брата, он бегло говорил по-английски и по-испански. Карло же иностранных языков не знал, зато был категорически не способен напиться посреди дня, поскольку был постоянно занят полезными делами в муниципальном центре или не покладая рук трудился в семейном ресторане. По мнению Мэгги, именно по этой причине синьора Морелли из двух братьев предпочла именно Карло.

Адамо Морелли раскинул руки и закричал:

– Неужели они больше не делают деревянных лошадок с помощью клея?

Джесс повернулся к Адамо и невозмутимым тоном произнес:

– Деревянных лошадок делают при помощи клея, который делают из настоящих лошадей.

Это был любимый пунктик Адамо Морелли. Мэгги не знала почему, но Адамо разразился пьяным хохотом. Джесс тоже засмеялся. Ведь он добрый мальчик.

Мэгги собралась встать.

– Нет, нет. Сиди. Я уйду, – сказала Адамо. – Я должен встретить жену брата и проводить ее домой. – Он поднялся с земли и пошатнулся; ветер раздувал подол его неаккуратно застегнутой рубашки. – Чао, Хетта, bella mia! Чао, Джесс!

– Джесс, я знаю, что синьор Морелли тебе симпатичен, но не забывай то, чему тебя учит равви, – сказала Мэгги, глядя вслед подвыпившему Адамо.

Джесс лукаво улыбнулся ей.

– Не беспокойся, мама. Я никогда не стану пить так, как синьор Морелли.

С этими словами он отвернулся и принялся наблюдать за тем, как Адамо на неверных ногах спускается к пляжу, чтобы встретить невестку. Затем неожиданно объявил:

– У синьоры Морелли скоро будет ребенок!

– Откуда ты это знаешь?

Мальчик повернулся к матери и ответил тоном заговорщика:

– Мне об этом сказала Антонелла. Антонелла мне все рассказывает!

– Все? В самом деле? – спросила Мэгги, подумав о том, знал ли Иисус о таких вещах, будучи в возрасте Джесса. Пожалуй, знал, решила она, потому что в те времена животных держали в домах, в одном помещении с людьми. И все же надо будет поговорить с Антонеллой, их домоправительницей.

В следующее мгновение Мэгги увидела синьору Морелли – в сером купальнике та направлялась к пляжу. Действительно, она была беременна.

– Как ты себя чувствовала, мама, когда я был в твоем животе? – неожиданно спросил Джесс. – Ты так же, как синьора Морелли, всегда улыбалась? Ты была счастлива?

Мэгги вспомнила собственную беременность, и неожиданно ей стало грустно. То были самые счастливые дни ее жизни! Рядом с ней постоянно находился Сэм Даффи. На какие только ухищрения он не шел, чтобы улизнуть от Брауна! Сэм надежно защищал ее, и с ним ей всегда было спокойно. Благодаря Сэму Браун так и не обнаружил ее до самого последнего дня. Мэгги невольно вздрогнула: ей вспомнились мгновения родов, когда она в последний раз видела Сэма. Как смело он ввязался в схватку с наемными убийцами! Сэм сказал те же слова, что и Адамо, хотя, в отличие от итальянца, не был пьян. «Будь моей женой, я люблю тебя». И произнес это абсолютно искренне.

Казалось бы, прошло столько лет, и все же осознание того, что она потеряла его, грозило раздавить ее непомерной волной горя. Она просила Господа явить ей знак и получила его: напоминание о том, что Сэм своей смертью дал Джессу возможность появиться на свет.

По сравнению с этим вмешательство Феликса – ерунда, сущие мелочи.

Джесс, должно быть, почувствовал ее боль. Улыбки на его лице как не бывало. Он подошел к матери, тихо сел рядом с ней и, взяв за руку, прошептал.

– Ti voglio tanto bene, мама.

Мэгги не нашла в себе сил ответить, опасаясь расплакаться. Слишком много слез дрожало в ее глазах при виде того, как смуглая, черноволосая синьора Морелли с ее огромным животом энергично шагает по песку пляжа.

Глава 4

Пятая авеню

Скомкав в руке бумагу, доктор Льюистон посмотрел сквозь белые полупрозрачные занавески на террасу. Теомунд Браун завтракал. Черные салфетки. Столовое серебро. Восточный фарфор. Черная роза в красной хрустальной вазе. На тарелке та же еда, что незадолго до этого была подана самому Льюистону: омлет с зеленым луком и сыром, бекон, горячий французский хлеб, сочные фрукты с Карибских островов, доставленные специальным рейсом с личной плантации Брауна.

За годы работы на Брауна Чак повидал на этой террасе немало влиятельных особ со всего мира. В разгар нефтяного кризиса здесь появились саудовские принцы. Когда в Квебеке были обнаружены богатые месторождения полезных ископаемых, приехал премьер-министр Квебека. Во время последнего экономического кризиса – вице-председатель Федеральной резервной системы. Перед последними выборами в США террасу почтил визитом человек, впоследствии избранный президентом.

Льюистон нередко видел их всех с того места, на котором сейчас стоял. Правда, он никогда не слышал ни единого слова, потому что комната была звуконепроницаема. За его спиной заправляла постель сиделка со щенячьими глазками на лице трупа. В течение десяти лет Льюистон спал возле своего пациента три-четыре ночи в неделю, чередуя с ней ночные дежурства. Соседняя подсобка была отдана в ее распоряжение. Врач никак не мог к этому привыкнуть. Впрочем, хотя в помещении стояло две кровати, здесь оставалось еще много свободного места.

Сам Чак спал в элегантной кровати под балдахином с двойным, ручной работы матрацем. С прикроватного столика на него смотрели фотографии его семьи. У изголовья – светильник с шестью вариантами подсветки. Пациент лежал на механической кровати, оборудованной всеми мыслимыми приспособлениями. На окнах – дорогие шторы, которые при желании всегда можно задернуть. В углу – роскошный диван и несколько кресел. На стенах – дорогие картины. Кроме того, комната была оснащена телевизором и радио. Телефона, правда, не было, хотя доктору Льюистону не возбранялось пользоваться мобильником. Как будто по мановению волшебной палочки Чак получил отпуск из больницы на неопределенный срок. Медицинская карточка пациента загадочным образом куда-то исчезла.

Дважды в месяц Чак проводил здесь круглые сутки, что вынуждало его лгать семье, придумывая ту или иную причину. В ту первую ночь, когда машина «скорой помощи» въехала в частный гараж, Браун встретил их в лифте, чтобы лично взглянуть на человека, лежавшего на каталке. Похоже, что он был в шоке. Льюистон не мог тогда точно сказать, что предпочел бы сделать Браун в те мгновения – обнять впавшего в кому или прикончить.

– Но ведь это может длиться бесконечно, – запротестовал было Льюистон.

Теомунд Браун положил руку ему на плечо и тихо произнес:

– Тогда вы навсегда останетесь моим гостем.

С этими словами он вышел вон.

И все десять лет Браун больше ни разу не вошел в комнату, в которой лежал больной. Льюистон так и не узнал имя пациента, равно как и причину, вынудившую Брауна привезти его сюда. Судя по всему, он вознамерился держать этого человека у себя до тех пор, пока тот не придет в себя или не умрет. Как и было обещано, Льюистону предоставили все, что необходимо врачу для того, чтобы вернуть больного к жизни и оказывать ему необходимое лечение.

Льюистон посмотрел в окно, раздвинув занавески. Сегодня суббота, и его, скорее всего, отпустят на выходные домой, однако Бетти, сиделка, в последний момент пришла и заявила, что ей срочно нужно уехать из города. Не иначе как для того, чтобы попить чьей-то крови.

Чак попытался не думать о скомканной бумаге в его руке. Все эти годы, почти постоянно находясь рядом с полуживым телом, он терзался таким отчаянием от собственной несвободы, что порой его посещали дурные мысли – когда и каким образом избавиться от навязанного ему пациента. Раньше такое ему бы и в голову не пришло. Так поступали лишь немногие врачи, тем более в отношении тех, кого они спасли. Что хорошо, потому что даже самые упорные усилия подчас не способны спасти жизнь, зато врачи прекрасно знают, как легко этой жизни можно лишить.

Несмотря на все ухищрения Льюистона, диагноз оставался прежним: поврежденные механизмы возбуждения ретикулярной системы активации. Больной по-прежнему оставался в коме, реагируя лишь на боль: булавочные уколы или поднесенный к коже сильный источник тепла. Ему по-прежнему приходилось вводить небольшие дозы антиконвульсантов и время от времени ставить капельницу. Если этого не делать, у пациента могут произойти припадки, сопровождающиеся сильными судорогами, – верный признак острого расстройства мозга, который отчаянно пытается восстановить свои функции. Ожидать его исцеления – смехотворно.

Льюистон подошел к кровати и посмотрел на пациента. Тот лежал на спине. Глаза открыты и незряче устремлены в потолок. Мускулистые, когда-то сильные руки лежат неподвижно. Бедняга. С того момента, как его нашли в Центральном парке, пациент даже пальцем не пошевелил.

Таким больным до недавнего времени ставили неутешительный диагноз: постоянное вегетативное состояние. Даже при геркулесовых усилиях врачей для большинства таких больных пребывание в коме заканчивается летальным исходом. Правда, в наши дни медицинской науке известны редкие случаи выхода из продолжительной комы, а при условии интенсивной, частой и продолжительной сенсорной стимуляции – возобновления нормальных функций организма.

Обычно благоприятный исход имел место благодаря усилиям родственников больного. Кто, как не родные, способны пожертвовать собой ради осуществления полной программы по выводу дорогого им человека из комы? Рядом с больным постоянно должен находиться тот, кто менял бы ему подгузники, кто во избежание уринарных инфекций своевременно вынимал бы катетер. Нужен кто-то, кто с любовью в глазах наблюдал бы за состоянием пациента, причем ежечасно. Каждый час обтирал его тело льдом. Издавал громкие звуки, называл его по имени, просил вернуться к нормальной жизни, иначе родные не выдержат вечной разлуки с ним. Это необходимо делать каждый час, круглосуточно и до тех пор, пока требуется. На это могут уйти недели, месяцы, а то и годы. Даже самые любящие семьи отказываются верить: нет, такое просто не может произойти с ними! Неудивительно, что поначалу у людей опускаются руки. Именно такие чувства Льюистон испытал в ту ночь в машине «скорой помощи»: с ним просто не может такого произойти. Когда семейная жизнь распадается, приходят гнев и фрустрация. Почему врачи не могут ничего сделать? Почему пациент, их родной человек, не выходит из комы, чтобы снова радовать их, а вместо этого лежит без чувств и лишь причиняет им страдания и неудобства? И, как только окончательно воцаряется реальность, приходит депрессия: потеря сна, аппетита, непреходящая тревога.

Это долгая, обычная дорога. То же самое бывает, когда умирает близкий человек: отрицание, гнев, горе, а затем постепенное привыкание. Разница состоит лишь в том, что пациент в коме не попадает в могилу. Он лежит не в гробу, а остается на больничной койке. Он здесь, с вами. Он требует к себе внимания и заботы. Ему нужно менять подгузники, делать массаж, кормить, называть по имени. Забудь свою жизнь и верни мне мою. Целых десять лет Льюистон и сиделка делали это каждый день и каждый час. Им удалось восстановить мигательный, глотательный и рвотный рефлексы пациента. Они сохранили тело, уберегли его от смерти, но и только.

В стеклянной двери Льюистон увидел отражение сиделки, которая понесла в стирку испачканные простыни. Он подумал о себе восемнадцатилетнем, вспомнил, как их скромные семейные сбережения были съедены продолжительной болезнью родителей еще до того, как те умерли. Это лишило его заветной мечты стать врачом, жениться и завести ребенка. Он так и не узнал, какой неведомый доброжелатель отправил его школьные оценочные тесты и бессмысленную заявку в Гарвард. Теомунду Брауну каким-то образом удалось узнать о его несчастьях, и он сразу же предложил оплатить его учебу. В результате Чак Льюистон превратился, по сути дела, в лакея Брауна. Его врачебная карьера рухнула, и он оказался в долгу перед человеком, который для достижения своих целей не гнушается запугиванием, не говоря уже о куда более страшных средствах. Впрочем, следует признать: Браун хотя бы хорошо платил ему, что позволяло его семье жить в относительной роскоши. На сегодняшний день единственной реальной потерей Льюистона была его несостоявшаяся научная карьера. Ему придется все начинать заново, если, конечно, он когда-нибудь вырвется отсюда. Да и вообще, если задуматься, выхаживание одного пациента в течение десяти лет вряд ли произведет фурор в медицинском сообществе.

Дворецкий вынес Брауну на террасу небольшой переносной телевизор, и память об утреннем омлете вернулась к Льюистону подобно яду. Он горестно поднес к глазам бумагу, которую сжимал в руке: повестку в суд по делу о разводе.

Глава 5

Арона, Италия

Мысленно представляя себя вместе с Сэмом, Мэгги наблюдала за синьорой Морелли и Адамо до тех пор, пока те не скрылись из вида. После чего встала со скамьи и последовала за Джессом, который уже шагал к виа Поли, что вела к городу. Он еще слишком юн, подумала она, чтобы знать историю ее беременности, трагедии и чуда собственного появления на свет.

Он пока еще ребенок: тоненький длинноногий мальчишка, который никогда не ходил прямыми путями, а вечно сворачивал в ту или иную сторону, забирался на любую поверхность, способную его выдержать, карабкался на первые попавшиеся деревья, изучал и ощупывал все, к чему только мог прикоснуться. Обычный маленький непоседа.

Вскоре узкая улица вывела их в сердце города, на древнюю пьяцца дель Пополо, Площадь Народа. Мэгги очень любила это место. Любила брусчатку мостовой, выложенную узорами в виде причудливых дуг, переходящих одна в другую. Любила уличные кафе, украшенные стоящими рядом красными керамическими горшками с цветами. Вскоре они подошли к отелю «Флорида». Пусть он не такой внушительный, как расположенный на холме «Конкорд», зато более уютный, почти домашний. Напротив него местные жители ежедневно встречались под фонарями на набережной озера: старики, выгуливающие собак, хозяева магазинчиков во время обеденного перерыва, пара африканских рабочих из Сьерра-Леоне.

Церковь, в которую обычно ходила Мэгги, храм Святой Марты, располагалась на правой стороне площади. Вообще-то Мэгги принадлежала к баптистской церкви и никак не могла свыкнуться с тем, что храм католический. Но такими были, похоже, все церкви в Италии. Эта была построена в 1592 году. Мэгги вспомнилось, как Сэм, бывавший в церкви разве только в Рождество или на Пасху, поклялся ей, что перестанет сквернословить и забудет про гулящих женщин и драки в портовых барах. В молодости он был моряком и никак не мог избавиться от старых привычек.

Рядом с церковью на той же правой стороне площади начиналась мощенная булыжником Корсо Кавур, пешеходная улица; вдоль нее тянулись ряды сувенирных лавок. В выходные дни площадь, да и вся Арона были полны туристов. Вместе с местными жителями они толпами бродили по берегу озера и соседним холмам.

Беспечно размахивая руками, Джесс принялся перепрыгивать через каменные скамьи, тянувшиеся под черными стволами лип, в изобилии высаженных вдоль берегов озера. Он был быстр, как ветер, свободен, как птицы в небе, и так же юрок, как озерные рыбы. Двигался мальчик с неповторимой грацией и изяществом… Он мог, стоя на одной ноге, словно цапля, надолго застыть на одном месте, но когда он двигался, то был неуловим и стремителен, как ветер.

Выйдя с пьяцца дель Пополо, мать и сын зашагали к главному променаду. Днем и ночью здесь под липами бродили влюбленные парочки, целуясь и обнимаясь на виду у всех куда более страстно, нежели большинство американцев сочло бы приличным. Однако итальянцам, похоже, до этого нет никакого дела. Родители приводили сюда детей. Старики прогуливались, опираясь на трости, красивые молодые итальянки расхаживали в соблазнительно обтягивающих платьях, смело сверкая темными глазами.

До лодочной пристани, в которую упиралась Корсо Кавур, Мэгги и Джесс добрались как раз к половине одиннадцатого, успев к отправлению судна на воздушной подушке. Через пять минут они уже были на другом берегу озера, где сели в туристический автобус, отправлявшийся в La Rocca di Angera. В автобусе, кроме них, сидела лишь пара подростков. Вскоре они добрались до вершины холма, и водитель, остановившись перед главными воротами, выпустил пассажиров. Юная парочка, держась за руки, тут же скрылась за стенами замка. Мэгги очень не хотелось, чтобы Джесс видел, как они торопливо укладываются в траве. Вполне возможно, юные итальянцы начнут заниматься тем, на что ему вовсе нет необходимости смотреть.

Остановившись возле желтой таблички-указателя, Мэгги сделала вид, что внимательно ее изучает.

– Джесс, подскажи, что тут написано?

Стоя под аркой в мощной каменной стене, сын разглядывал высокие двойные двери.

– Тут говорится, что крепость Борромео открыта с 27 марта по 31 октября. Время посещений с 9.30 до 6 часов вечера.

Джесс переводил надпись, даже не глядя на нее, удостоив табличку лишь беглого взгляда. Странно для ребенка, не слишком-то увлекающегося чтением. Стараясь не отставать от сына, Мэгги торопливо зашагала по мощенной камнем дорожке. Вскоре они оказались во внутреннем дворике.

– Когда-то по верху этих стен ходили хозяева замка и их женщины, надзирая за своими владениями, – произнес Джесс, глядя вниз на город, раскинувшийся у подножия холма.

Мэгги проследила за его взглядом: далеко внизу раскинулось целое море красных черепичных крыш средневековых домов, разбросанных, словно детские кубики, по всему зеленому ландшафту Анджеры. В идиллической бухте на глади озера покачивались белые лодки. Прямо посередине него виднелся одинокий лесистый островок, а на противоположном берегу озера – Арона. Казалось, высокие шпили ее церквей тянутся в безмятежное лазурное небо.

Джесс повернулся к матери.

– Наверно, это самое красивое место на земле, мама. Спасибо, что мы с тобой живем здесь, хотя это и довольно далеко от твоего родного дома. Чья это была идея – переехать сюда? Дяди Феликса? Моего отца? Или твоя? В любом случае, это так здорово!

Мэгги поспешила отвести взгляд. Джесс почему-то решил, что его отец был братом Феликса и умер до его рождения. Мысль о том, что она его обманывает, была Мэгги ненавистна.

– Это была идея Симона, дяди Феликса, – ответила она и в следующую секунду заметила юную парочку. Страстно целуясь на ходу, юные влюбленные направлялись в сад, разбитый у подножия замка. Заметив их, Джесс как будто застыл на месте.

– Они любят друг друга! – прошептал он. – Мама, они любят друг друга. Это совсем как в Шир Хаширим, «Песни Песней» Соломона из кетувима[4], который, по словам равви Диены, читали в синагогах в шаббат. Для этого парня его девушка подобна лилии долины. Он целует ее поцелуями в губы. Он возляжет между грудей ее.

Мэгги испуганно посмотрела на сына. Тот с улыбкой наблюдал за влюбленной парочкой.

– Джесс! – одернула она его. – Разве равви Диена не говорил тебе, что «Песнь Песней» – это метафора любви Бога и людей?

– Да, говорил, но я думаю, это нечто большее, верно, мама? Она думает: мой возлюбленный принадлежит мне, а я – ему. – Джесс повернулся к матери. – Ты так же любила моего отца?

Почему он спрашивает об этом?

– Да, конечно, – ответил сам себе мальчик, прежде чем мать успела что-либо сказать. – Все эти годы у тебя не было никого, кому ты могла бы дарить любовь и называть своим возлюбленным. Ты грустила из-за этого?

– Видишь ли…

На глаза Джесса навернулись слезы.

– Грустила, – продолжил он. – Я только сейчас об этом подумал. Ты была так печальна, так одинока, и с тобой не было того, кого ты могла бы целовать в губы. Но еще не поздно, мама. Ты еще кого-нибудь полюбишь. Равви Диена слишком стар. Дядя Феликс женат. Что ты скажешь про Адамо Морелли?

Мэгги удивленно моргнула и прочистила горло.

– Знаешь, Джесс, Адамо выпивает. Кроме того, он нечист на руку.

– Он честный человек, мама, я в этом уверен.

– Я как-то раз видела, как он взял у торговки яблоко и не заплатил за него.

Джесс нахмурился.

– Может быть, ради тебя он перестанет воровать.

– Но я не люблю Адамо.

Мальчик снова нахмурился.

– Ну, хорошо, я помогу тебе найти того, кого ты полюбишь, мама. Точно найду!

– Джесс! Мой мальчик!

Не найдя от волнения подходящих слов, Мэгги обняла сына. Ее не слишком удивило, что Джесс считает правильным для своего возраста найти для матери мужчину. Вот и сейчас он готов расплакаться только потому, что решил, что она одинока. Но это не так. Она не одинока, ведь у нее есть он…

– Давай оставим эту тему и продолжим экскурсию, хорошо?

Джесс пытливо посмотрел ей в лицо, как будто хотел убедиться в том, что она действительно счастлива. Мэгги решительно вытерла слезы. Если она и должна что-то сделать, так это выбросить из головы пустые мысли о Сэме и сосредоточиться на долге и радостях материнства. Джесс – дар божий, в будущем он послужит целому человечеству, станет новым мессией для всех народов.

– Что ты хотел бы увидеть прежде всего? – спросила она. – Тут, кажется, есть винодельня и…

– Здание суда, мама. Я покажу тебе его.

– Откуда ты о нем знаешь?

– На прошлой неделе Антонелла дала мне путеводитель по островам Борромео. В нем рассказывалось и об этой крепости.

Удивленная Мэгги последовала за сыном вверх по каменной лестнице. Вскоре они вошли в комнату с высоким сводом, каждый дюйм поверхности которой был украшен старинными изображениями. Фрески были тех же естественных цветов, что и большинство домов в Ароне. На них можно было увидеть изображения рыцарей, конных и пеших. Кто-то держал в руках щит или флаг, кто-то восседал на колеснице. А еще здесь были странные существа с крыльями и рогами, наполовину люди, наполовину козлы или рыбы.

– Это как раз то, что я думал, – сказал Джесс, указывая на арку. – Это Сатурн на своем троне между Водолеем и Козерогом. А вот Солнце между Львом и Раком.

Мэгги растерянно огляделась по сторонам.

– Лев? Рак?

Джесс подошел ближе к стене.

– Интерес к астрологии возродился в XII и XIII веках. Именно тогда в этом зале и появились эти изображения. Интересно, для чего они служили? Чтобы рассчитать благоприятный момент для сражений или просто…

Мэгги с тревогой посмотрела на сына.

– Откуда ты об этом узнал?

– Из путеводителя, что дала мне Антонелла, и одной из тех книг, что прислал дядя Феликс. Я читал их по ночам. Днем некогда. Днем у меня другие дела.

– Но ведь ты не любишь читать, – нахмурив брови, заметила Мэгги.

– Дядя Феликс хочет, чтобы я прочитал все эти книги. – Джесс печально поник головой и дрогнувшим голосом добавил: – Если я не буду читать, он заберет меня у тебя.

– Нет! – воскликнула Мэгги. – Он этого не сделает! Я ему не позволю!

В третий раз за день Джесс расплакался. Он хорошо изучил Феликса и пришел к наихудшему выводу.

– Поверь мне, – продолжила Мэгги. – Никто не посмеет забрать тебя!

– Правда?

Она снова смахнула нечаянные слезы.

– Обещаю тебе, мой мальчик. Этого никогда не случится.

Джесс улыбнулся ее словам и, взяв мать за руку, зашагал вместе с ней дальше. У Мэгги все клокотало внутри. Боже, с каким удовольствием она бы заперла Феликса в какой-нибудь темнице замка, лишь бы тот не пугал ее мальчика подобными вещами! И ни за что не приехала бы в эту Анджеру, знай она, что изображено на стенах замка. Астрология! Как объяснить Джессу ее суть? Слава богу, что им нужно успеть к автобусу!

Вновь оказавшись внизу, они доехали к пристани, где сели на паром, чтобы переправиться на другой берег озера.

– Когда-то люди верили во многие странные вещи, – сказала Мэгги, – но это было до того, как они узнали для себя много другого.

Джесс достал из кармана кусок хлеба и кинул его одинокому лебедю.

– Я тоже начинаю это понимать. Я уже прочитал четыре книги дяди Феликса. Он будет удивлен.

Мимо них с криками пролетела чайка.

Мэгги не поверила собственным ушам. Джесс прочитал за неделю четыре книги? Разве такое возможно?

Она заговорила, осторожно подбирая слова, чувствуя, что в ее сердце прочно поселилось не знакомое доселе чувство опасности, источник которой ей по-прежнему был непонятен.

– В книге пророка Исаии, в стихе 47:13 – говорят, что в Торе эти строки изложены иначе, при случае равви Диена тебе это подтвердит, – но в Библии про астрологию и астрологов, «наблюдателей неба и звездочетов», говорится так: «Вот они, как солома: огонь сжег их, – не избавили души своей от пламени; не осталось угля, чтобы погреться, ни огня, чтобы посидеть перед ним».

Джесс радостно рассмеялся.

– Знаешь, мама, единственный огонь, возле которого я сижу, – это ты! – Он поцеловал мать в щеку и бросился к носу судна, весело крикнув, точнее пропев: – Ti voglio bene, мама! Ti voglio tanto tanto bene!

Мэгги не нашлась, что на это сказать. Вскоре они причалили к берегу и зашагали в сторону дома. По дороге она обратила внимание на то, что Джесс внимательно разглядывает всех мужчин, попадавшихся им на пути. Когда они прошли мимо одного из них, мальчик шепнул на ухо Мэгги:

– Как, по-твоему, он красивый? Ты могла бы поцеловать его в губы?

Мэгги отрицательно покачала головой. Она была готова на этом самом месте упасть в обморок.

Как будто заметив ее состояние, Джесс остановился возле скамей у подножия Ла Рокка ди Арона, чтобы мать могла присесть. Немного отдохнув, они гуськом – Джесс впереди, Мэгги за ним – двинулись дальше, по виа Семпионе, шагнули под арку ворот и оказались на вилле. Разумеется, Джесс вошел первым.

Еще пара секунд, и он уже был на террасе лодочного домика. Придя туда, Мэгги увидела, что сын ее с головой ушел в чтение одной из присланных Феликсом книг. Как оказалось, «Бхагавад-гиты». Это еще что такое? Мэгги сняла шляпу и, вытянувшись в соседнем шезлонге, задумалась о странных вещах, о которых говорил Джесс, о его внезапном интересе к чтению. Она лежала и прислушивалась, ожидая, что в любой момент придет Антонелла и начнет готовить обед.

– Ты сказал, что любишь читать по ночам, верно? – спросила она Джесса и погладила сына по голове.

– Да, мама, но эта книга – особенная.

– А ты не забыл о своем обещании? Ты сказал, что, когда мы вернемся домой, ты возьмешься учить отрывок из Торы.

Джесс бросил на мать вопросительный взгляд.

– Я выучу, мама. Но ты только послушай это.

Он показал место на странице и протянул ей книгу. Затем встал и с чувством продекламировал:

Кришна, Кришна,

Теперь, когда я гляжу

На моих воинов, приготовившихся к битве,

Мои руки слабы,

Во рту у меня пересохло.

Все мое тело трепещет.

Волосы встают дыбом.

Кожа моя как будто горит.

Стрела Гандивы

Выскальзывает из моей руки.

Мой разум в смятении,

Я не могу устоять на ногах.

Кришна, я вижу зловещие предзнаменования!

На что мы можем надеяться

После убийства воинов?

Мэгги потрясенно слушала сына. К ее удивлению, он неожиданно взорвался хохотом.

– Разве это не чудесно, мама? Ну, скажи, разве это не так? Почему равви Диена не учит меня вот таким интересным вещам? В этой книге рассказывается о принце Арджуне и его колесничем Кришне, а на самом деле он был переодетым богом.

Мэгги в панике посмотрела на книгу.

– Джесс, откуда это у тебя?

– «Гита» означает «песня». «Бхагавад» означает «Бог». Это самая важная книга для всех индусов.

– Индусов?

– Да, мама. В ней рассказывается о великой битве; точнее, она начинается с ее описания. Арджуна не знает, как ему следует поступать, потому что с обеих сторон его окружают родственники. Когда Кришна отвечает Арджуне, он разъясняет ему основы индуизма. Он говорит прекрасные вещи. Вот, например, такие:

Тот, кто сгорает от блаженства

И страдает болью

Каждого страждущего живого существа,

Создает собственное блаженство и страдание,

Тому говорю я высочайшие…

Мэгги растерянно посмотрела на сына. Откуда этот интерес? Ведь гены Джесса не от Будды, не от Мухаммеда или Кришны, а от Иисуса Христа. И пусть горение блаженством и страданием других людей в чем-то перекликается с призывом возлюбить врагов своих, однако в Нагорной проповеди нет ничего общего с астрологией, Кришной или поиском мужчины для собственной матери!

По мнению Мэгги, для Джесса вернее всего было бы начать с иудаизма, который зиждется главным образом на Ветхом Завете, и с основ учения Христа. Ведь, в конце концов, он был евреем. Об индуизме не может быть и речи. Если Джесс не станет приверженцем религии, которую он сам, как потомок Иисуса, должен подпитывать и вдохновлять, разве это не станет великой катастрофой? Интересно, сколько страниц этой вредной книги он успел прочесть? Зачем Феликс подсунул ему ее еще до того, как мальчик успел крепко усвоить собственные традиции? Мэгги мысленно отругала себя за то, что потратила утро на ненужные мысли о Сэме, когда Господь возложил на нее ответственность за сына. Неужели она все испортила?

– Подойди ко мне, пожалуйста, – сказала она.

Джесс бросил на мать неуверенный взгляд, видимо, предполагая, что та сердится на него, однако тут же бросился к ней и обнял за шею. Мэгги обняла его в ответ и принялась медленно, как будто убаюкивая, раскачиваться вперед и назад.

– Мама, согласись, ведь то, что сказал Кришна, прекрасно!

– По-своему, да, но только по-своему.

На какое-то время Мэгги замолчала, наслаждаясь солнцем, легким ветерком, близостью сына. Сколько раз она пыталась сдерживать свои чувства, но это плохо ей удавалось. Ведь Джесс – ее родное существо и она до безумия его любит.

– Послушай, дорогой, – начала она. – Я хочу, чтобы ты посмотрел на меня.

Сын опустился рядом с ней на колени. Его глаза лучились доверием к матери. Он поверит всему, что она скажет. Боже, с какой силой на нее давит мучительный груз ответственности!

– Существуют вещи правильные и неправильные.

Мальчик кивнул.

– Да, я знаю, мама. Ты мне говорила об этом. Я помню.

Мэгги взяла в руки «Бхагавад-гиту».

– В том, что касается религии, это – неправильно.

Глаза Джесса тотчас вспыхнули обидой, а ее собственное сердце пронзила душевая боль. Но нет, она должна отмести прочь сомнения. Господь никогда не простит ей того, что она допустила неверие сына.

– Джесс, истинная вера приходит к нам, прежде всего, в виде Ветхого Завета, которому тебя учит равви Диена. Но с человечеством Бог говорит чрез Новый Завет. Христианство – это правильная религия, Джесс.

Мальчик ответил ей удивленным взглядом.

– Ты не считаешь «Бхагавад-гиту» прекрасной?

– Даже если что-то прекрасно, то это вовсе не значит, что оно правильно или хорошо для тебя.

Джесс посмотрел на книгу и тихо спросил:

– Ты можешь назвать мне пример?

Мэгги на мгновение закрыла глаза, мысленно упрекнув Господа, что тот допустил существование многих религий, и задумалась. Что же было прекрасным, но нехорошим? А когда вновь открыла глаза, то обратила взгляд на бескрайнюю гладь озера.

– Озеро прекрасно. Но если ты окажешься на его середине без лодки, то оно убьет тебя, то есть ты утонешь; так что в каком-то смысле оно плохое.

Сказав эти слова, она тотчас исполнилась гордостью за то, что нашла удачный, по ее мнению, пример. Но в следующее мгновение Джесс произнес.

– Мам, так что же мне делать?

Этот вопрос вселил в нее новое беспокойство; тем не менее она спокойно ответила:

– Я не хочу, чтобы ты читал эту книгу, Джесс.

Мальчик молча встал и бросил книгу в озеро.

– И еще я не хочу, чтобы ты увлекался астрологией.

– Не буду, – торжественно пообещал Джесс. – Ti voglio bene.

От его голоса, исполненного глубокой и искренней любовью, у Мэгги перехватило дыхание. Нет, конечно, Джессу было жаль расставаться с книгой. Без единого признака сопротивления или сожаления он разделся до купальных трусов и произнес: «Ti voglio tanto bene, мама!» Его любимая книга тем временем намокала и погружалась на дно озера. Кто еще мог бы так любить ее? Кто еще, кроме Иисуса?

Джесс соскочил с веранды на землю и крикнул:

– Ti voglio tanto tanto bene!

Мэгги поняла, что может расплакаться в любую секунду.

– Ti voglio tanto bene, Джесс.

Сын натянул на себя спасательный жилет, оттолкнул лодку от берега и, запрыгнув в нее, поднял небольшой парус.

– Мама, ti voglio proprio bene![5] – радостно крикнул он.

Эти слова прозвучали с взрывной интонацией итальянских мальчишек, живущих по соседству. Джесс слышал, как они говорят, и успешно имитировал их голоса. Порой он даже употреблял некоторые выражения, которые считались непристойными. Однажды Антонелла сказала ему, что они означают. Сам Джесс никогда не просился за пределы виллы и не высказывал желания играть с ровесниками, как будто понимал, что его судьба не похожа на судьбу этих мальчишек.

– Ti voglio proprio bene, – прошептала в ответ Мэгги, хотя внутри ее терзали сомнения.

Господи, как же это трудно – будучи взращенной в баптистской вере, посещать церковь католическую, воспитывать ребенка-еврея и столкнуться с учением Кришны! Господь как будто недоглядел, допустив наличие такого огромного количества книг, когда даже глупцу достаточно только одной, самой правильной. Какой именно, задался бы вопросом кто-то, но только не Мэгги. Ведь у нее имелось доказательство в лице собственного сына. Только глупец усомнился бы в том, что он – истинный агнец Божий. Сострадательный дух. Простой ум. Послушный. Неземной в своей любви.

Не сводя глаз с сына, Мэгги встала и направилась в лодочный домик. Там она взяла телефон и, набрав номер Антонеллы, принялась ждать, постукивая мыском ноги по полу, когда та ответит.

– Слушаю! – раздался в трубке голос Антонелла.

– Антонелла, это я.

– Mi dispiace, signora. Vengo subito[6].

– Все в порядке. Ты не опоздала. Я попрошу тебя, позвони Симону.

– Да, что ему передать?

– Пусть позвонит Феликсу и попросит его прямо сейчас перезвонить мне.

Глава 6

Пятая авеню

Портативный телевизор на террасе был настроен на канал Си-эн-эн и в данный момент вещал на самую популярную тему – клонирование Иисуса Христа. Льюистон угадал это по логотипу, пробежавшему по всему экрану: восходящее над облаками солнце, длинноволосый человек в длинных одеждах, попирающий обутыми в сандалии ногами слова «клонирование Иисуса». Какая чушь.

Видеокамера показала крупным планом репортера, стоящего в Центральном парке на фоне давно ставшей привычной очереди паломников. Затем он приблизился к женщине, державшей в руках табличку с надписью ОЛИВ, – представительнице движения «Объединенная Лига Иисусова Воскресения». Врач усилил звук, чтобы лучше расслышать, о чем журналист будет расспрашивать ее.

Вот уже десять лет подряд ОЛИВ устраивала пикеты и сидячие акции протеста, занималась сбором подписей для петиций в Конгресс США с требованием отменить запрет на клонирование Иисуса. Собственно говоря, особого смысла в этом не было. Ученый, имевший к этому отношение, еще десять лет назад созвал пресс-конференцию и публично заявил о том, что предполагаемый клон вместе с матерью умер при родах.

Тем не менее практически каждый день хотя бы один фанатик из ОЛИВ оказывался в очереди, змеившейся вдоль всей Ист-Драйв в направлении арки Глен-Спэн-Арч. Представители организации утверждали, что помогли клону и его матери сразу после родов в Центральном парке бежать в некое тайное место. В тот же знаменательный день их сайт подвергся атаке хакеров, а в дома активистов кто-то тайно проник. Во всяком случае, так утверждала сама ОЛИВ.

Разумеется, это не более чем рекламный трюк.

Затем видеокамера взяла в объектив нишу под аркой. До нее можно было добраться, лишь сойдя с пешеходной дорожки и перебравшись через небольшой ручей. В нише стояла статуя богоматери с младенцем на руках, заваленная цветами. Ходили слухи, что десять лет назад возле этого места полиция нашла окровавленное одеяло, оставшееся после родов. Мэр провел пресс-конференцию, в которой опроверг подобные слухи. Однако это не остановило толпы людей, приходивших сюда каждый день с цветами, прижимая к груди крестики и перебирая четки.

Согласно заявлениям ОЛИВ, грот в Центральном парке, где предположительно повторно явился в этот мир Иисус, стал местом массового паломничества. И неважно, что никто из представителей этой организации не видел даже волоска, упавшего с головы клона. Нью-Йорк научился спокойно воспринимать подобные вещи. Это был местный аналог давно ставшего легендарным городка Розуэлл в штате Нью-Мексико, куда толпами стекались чудаки, свихнувшиеся на инопланетянах и НЛО.

Льюистон заметил, что Браун иногда наблюдает за паломниками с террасы. Разглядывает в бинокль, как будто отслеживает возвращение муравьев в муравейник. Почему он так интересуется ими? Льюистон услышал, как сиделка вернулась и прощается. Браун еще в самом начале недвусмысленно дал понять, что в этой комнате она с Льюистоном на равных и ей поручена негласная роль: докладывать хозяину о любых, подозрительных с медицинской точки зрения, изменениях в состоянии больного.

– До свидания, мэм, – сказал он в ответ, внезапно рассерженный тем, что своим уходом эта женщина лишает его законного отдыха. А ведь у нее, насколько ему известно, нет мужа, которого ее постоянное отсутствие вынудило бы с ней развестись.

Льюистон посмотрел на часы, взял в руки фонарик и механически привычным движением посветил в зрачки пациенту. Затем взял больного за правую руку и принялся массировать вялые пальцы, отслеживая поступление залитого в капельницу антиконвульсанта. Медикаментозную терапию пришлось возобновить по причине недавних судорог.

Кап-кап-кап.

Льюистон еще не звонил домой, чтобы сообщить, что сегодня не придет. Сын не будет долго ждать его, как раньше, когда был маленьким, вслушиваясь в отцовские шаги, чтобы затем встретить его печальным взглядом. Пап, почему тебя больше не бывает дома? Когда-то жена старалась сохранить завтрак теплым, нетерпеливо поглядывая на часы. А когда нервы не выдерживали, отправлялась на задний двор, чтобы заняться грядками и клумбами, прополкой и посадкой семян. Дорогой, в чем дело? Неужели у тебя появилась другая женщина? Почему тебя не бывает дома? Чак знал, что она не верит в его полуложь: фонд, оплативший мне стипендию, взял с меня обещание работать на него, когда это потребуется. Об этом никто не должен знать, и я не могу ни с кем это обсуждать. Три или четыре ночи в неделю и каждый уик-энд дважды в месяц я должен там работать. По сотовому телефону со мной можно связаться в любое время. «Можно ли зайти к тебе на работу?» Нет.

Почему она не ушла от него раньше, Чак не знал. Знал лишь то, почему ничего не сделал сам – потому что боялся Брауна. Как-то раз Льюистон попытался освободиться от рабства тем, что просто не вернулся после выходных. Тогда к нему домой явились двое громил и до смерти запугали его жену. Новых попыток он больше не предпринимал. После этого Чак попробовал отправить семью за границу и даже подал документы на получение паспорта для сына. Почту с паспортом в их дом принес один из двух уже знакомых громил. С тех пор жена стала задавать меньше вопросов.

Понимая, что есть один-единственный способ вновь вернуть жизнь в нормальное русло, Льюистон сунул судебную повестку в карман. Да, но хватит ли ему смелости?

Чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, он посмотрел на своего пациента. Надежды не было никакой, хотя Чак так и не перестал ждать лучшего исхода.

– Кто же ты такой? – в отчаянии спросил он и принялся массировать пациенту другую руку. Это был один из элементов программы по выведению пациента из комы, мучительно осуществляемую Чаком или сиделкой каждый час под музыку Моцарта или Шопена – ее она ненавидела, – исполняемую в фоновом режиме. Они делали это раз за разом в надежде на ответную реакцию: движение лицевых мускулов, сокращение зрачков, вздрагивание от шума. – Кто же, черт побери, ты такой?

Массируя больному руки, Льюистон добрался до некогда крепких плеч. В этот момент в комнате негромко звучала единственная запись, не относившаяся к классической музыке: воркование южноафриканских горлиц. Чак записал их во время своего последнего путешествия в Африку, и ему нравилось слушать эти удивительные звуки природы.

– Явно не балетный танцор, это точно. Больше похож на… Дай подумать. Что мы решили в последний раз? Профессиональный борец?

И Льюистон с удвоенным усердием принялся массировать шею со следами застарелых шрамов.

– Может, боксер? – предположил он, глядя на руки больного. Никаких следов травм. – Нет, не боксер.

Он автоматически выполнил привычную процедуру – контрастные похлопывания, то сильные, то слабые, удары ребром ладони по ногам больного. Результат, в сущности, был нулевой, зато руки самого Льюистона за эти годы изрядно окрепли.

– Хорошо, допустим, ты штангист. Когда-то был им. Давно утратил сноровку и показатели, но развитая мускулатура никуда не делась. Когда-то ты был штангистом. – Врач немного помолчал, затем заговорил снова: – Мы сошлись на том, что ты не был женат. Обручального кольца у тебя не было, да и внешне ты не похож на ухоженного, семейного человека. Впрочем, ты явно имел успех у женщин. Тебе было чем вызвать их благосклонность, было чем похвастать. Я и сам не плох… Как же тебя звали в ту пору, когда ты был «качком»? Красавчик Джонс? – Это было любимое прозвище, которым Льюистон награждал мужчин. – Нет, лучше Рок. Рок «Красавчик» Джонс, штангист и качок. Ты гастролировал по всему миру. Мы решили, что это были именно дамы, а не мужчины. – Льюистон вспомнил первый осмотр, подкрепивший его предположение. Рок «Красавчик» Джонс, бодибилдер. Предмет обожания женщин всего мира.

Льюистон закончил массаж и выпрямился.

– Вот ты кто такой. Вот почему тебя никто не искал, дружище. Слишком много женщин. Ты никогда не жил долго на одном месте. Родители умерли или слишком стары, чтобы постоянно поддерживать с тобой связь. Как-то так. Мать в доме престарелых для больных Альцгеймером. Она даже не помнит твоего имени. – Чак остановился и вновь перечитал повестку в суд в связи с предстоящим разводом. – Что же я делаю? – Вздохнув, он похлопал пациента по плечу и, попросив у Всевышнего прощения, отключил капельницу с физраствором.

Его удивила собственная реакция: он содрогнулся от страха, хотя и знал, что человек этот все равно умрет. Его действие носило чисто технический характер. Он надеялся на остановку сердца, быструю и безболезненную. Это могла бы быть послеприпадочная остановка дыхания или, если припадок продлится довольно долго, отек легких. В любом случае либо одно, либо другое. Льюистон не стал отворачиваться, хотя и понимал, что физраствор покинет кровоток больного еще не скоро.

Держа его за руку, врач повторял:

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Затем он замолчал, неожиданно подумав о том, что окружной прокурор наверняка найдет в его действиях состав преступления и признает убийцей. Ведь чем, как не убийством, называется неспособность врача сохранить больному жизнь?

Его взгляд упал на отключенную капельницу.

– Все, что у тебя осталось в нашем мире, – это мистер Браун. Он не слишком добр и слишком загадочен. Он тебе не родственник, это уж точно. Он никогда не заходил сюда, чтобы взглянуть на тебя. Ни разу не спросил, удобно ли тебе здесь лежать. У тебя есть что-то, что ему нужно. Должно быть так. У тебя есть что-то, что ему нужно, и только по этой причине он хочет сохранить тебе жизнь. У тебя есть что-то, или ты знаешь что-то. Что же именно, Джонс? Что, черт побери?

Чак не знал, таилась ли за этим некая незримая власть над миром. Если это так, то Браун либо принадлежал к тайной власти, либо оказывал на нее влияние. Но между ним и властью находился этот самый Красавчик Джонс? Почему?

Льюистон посмотрел на настенные часы. Прошло всего несколько секунд. Если начать с солевого раствора, то антиконвульсант будет вымыт из крови гораздо быстрее. Холодная мысль, да, но ведь Чак не был убийцей. Он всего лишь позволяет природе вернуться в то русло, в котором та двигалась много лет назад, если бы не вмешательство Брауна. Льюистон поменял емкости и начал быстрое прокапывание, не опасаясь, что кто-то может войти в комнату. Сюда никто никогда не входил.

Не зная, чем себя занять, он принялся мерить шагами комнату. Он не ел. Не читал. Время тянулось ужасно медленно. Неожиданно ему вспомнился чернокожий санитар, слушающий рэп и говорящий на афроанглийском. У них было мало общего, но Льюистон чувствовал, что скучает по тому, как они обменивались ничего не значащими улыбками, но в то же время означавшими многое. Чак посмотрел на пациента и прислушался, ожидая изменений в его состоянии. В следующую секунду до его слуха неожиданно донесся странный звук. Это был сдавленный горловой хрип.

Стоя у окна, Льюистон сначала бросил взгляд на включенный телевизор на террасе, затем перевел взгляд вниз, на ставшую привычной очередь в Центральном парке. В руках у людей были библии, многие несли на плечах маленьких детей. Услышав странный звук, он тут же обернулся. Лицо Красавчика Джонса по-прежнему представляло собой застывшую маску, с той лишь разницей, что губы слегка раздвинулись. Конечности по-прежнему были неподвижны. Затем доктор заметил слабую дрожь в ноге. Спустя какое-то время ему показалось, что обычно бледное лицо больного слегка розовеет, как будто «Джонсу» не хватало воздуха.

Мониторы замигали и запищали. Льюистон машинально едва не позвал на помощь реаниматоров, однако тотчас же напомнил себе, что спасать собственно некого, ведь пациент постоянно пребывает в бессознательном состоянии.

Чак с трудом удержался от того, чтобы не броситься к пациенту, чьи щеки заметно порозовели, а конечности напряглись. Затем все тело начало судорожно дергаться. У Красавчика Джонса начинался очередной припадок. В такие мгновения мозг не в состоянии функционировать нормально: он посылает пульсирующие сигналы, пронзающие позвоночник, подобно грозовым разрядам. Тело больного выгнулось дугой, как будто внутри него бушевала буря. Сейчас у него либо мерцание предсердий, которое он сумеет пережить, либо фибрилляция сердечных желудочков, и она неизбежно должна была завершиться летальным исходом. Испытывая ненависть к самому себе, врач мысленно пожелал, чтобы все поскорее закончилось. Он не стал проверять показания мониторов, однако взгляд в сторону не отвел. Он должен видеть смерть Красавчика Джонса. Тем временем шея больного напряглась, глаза широко открылись, и Льюистон прочел в них то, чего не видел все эти годы. Перед ним был живой человек.

Невероятно!

На него смотрели не те, обычные, пустые глаза. Теперь их взгляд был осмыслен, в них был свет понимания и мольба.

Я здесь!

С криком «О, Боже!» Чак Льюистон, дипломированный врач, бросился через всю комнату. Попискивание монитора, на которое до этого он старался не обращать внимания, превратилось в вой сирены. В дверях неожиданно возник Теомунд Браун. В смокинге. На шее болтается галстук-бабочка, как будто он не успел его завязать.

Не удостоив Брауна даже взглядом, Льюистон продолжал выкрикивать:

– О, Боже! О, Боже!

Автоматическим движением врача отделения экстренной помощи он обнажил пациенту грудь и, быстро приложив к ней электроды дефибриллятора, разрядом тока заставил биться сердце этого загадочного человека. Вой сирены прекратился, монитор вновь перешел на пиканье. Льюистон на всякий случай вколол Красавчику Джонсу, чудом восставшему из мертвых, полную дозу антиконвульсанта.

Глава 7

Квартира Росси,

Пятая авеню

Зазвонил телефон, и Феликс Росси досадливо поморщился. Он только что вернулся из Италии, куда ездил проведать Мэгги и Джесса. Вместе с восьмилетней дочкой Эриэл они играли в лошадку на персидском ковре, устилавшем пол длинного коридора. Феликс, разумеется, исполнял роль лошадки и ползал на коленях, тогда как Эриэл осторожно похлопывала его по бедру хлыстиком для верховой езды.

– Вперед, папа, вперед! Ты такая ленивая лошадка!

Феликс лег на ковер и опустил девочку на пол.

– Эриэл, дорогая! Да ты настоящий тиран! – шутливым тоном произнес он и принялся щекотать дочь.

– Папа, ну, пожалуйста, покатай еще! – со смехом взмолилась Эриэл.

Росси поцеловал ее в лоб и встал.

– Достаточно. Папа устал. Он еще не отошел от полета.

Девочка, балуясь, раскинула руки, и Феликс был вынужден поднять ее с пола.

– Ты уже так выросла, дорогая моя!

– Ну, когда мы отправимся за город кататься верхом?

– В эти выходные, – ответил Феликс и снова поцеловал дочь. – Обещаю тебе. Возьмем лошадок и на весь уик-энд останемся в Вермонте. Ты рада?

Эриэл обняла отца за шею.

– Конечно, рада! Но, папа, знаешь что, я потеряла перчатки для верховой езды!

– Не расстраивайся, мы купим тебе новую пару.

Не успел он это сказать, как зазвонил телефон. Феликс, держа на руках дочь, решил не отвечать на звонок, кто бы это ни был, но через пару секунд в холле появилась Шармина. За последние десять лет он привык к ее присутствию в доме. Ей, конечно, далеко до усердия Мэгги, зато она была в равной степени доброй и приветливой. Эриэл ее обожала.

– Шармина! – позвала девочка горничную. – Папа возьмет нас на эти выходные в Вермонт, кататься на лошадках! Поедешь с нами? Ну, пожалуйста!

– Я? На лошадке? – рассмеялась Шармина. – Иди ко мне, моя пышечка! Сегодня утром привезли твое новое платье. Через минуту твоя мама принесет его сюда. Доктор Росси, вас к телефону ваш дядя из Италии, – добавила она, обращаясь к Феликсу.

Тот ожидал звонка дяди Симона – правда, часом позже.

– Скажите ему, что я сейчас подойду к телефону.

Эриэл снова обняла отца за шею и произнесла:

– Спасибо, папочка, за то, что возьмешь меня в Вермонт. Звездочка будет счастлива.

Звездочкой звали лошадку – точнее, шетлендского пони. На другой стороне Центрального парка находилась конюшня, в которой они держали других лошадей: андалузскую кобылицу Ночку, принадлежавшую Аделине, и Царя, арабского скакуна, владелицей которого была Франческа. Феликс верхом не катался. В верховых прогулках он сопровождал их на велосипеде, хотя в последнее время часто чувствовал боль в коленях. Однако ему нравилось наблюдать за тем, как его женщины получают удовольствие от верховой езды.

Шармина вышла в коридор, а он отнес Эриэл в спальню, чтобы взглянуть на ее новое платье. Когда-то это была гостевая комната, в которой до того, как они поженились, часто останавливалась Аделина. Сейчас комнату отремонтировали, причем не только для того, чтобы переоборудовать ее под детскую.

Незадолго до своей трагической смерти Сэм рассказал им все про Брауна, обитавшего в пентхаусе на верхнем этаже дома. Феликс содрогнулся при мысли о том, на какие ухищрения он был вынужден идти, чтобы защитить Мэгги и ее ребенка – долгие месяцы жизни под недреманным оком скрытых мониторов, лишь бы только убедить Брауна в том, что клон умер.

Однажды в приступе отчаяния Феликс придумал следующее: в квартире необходимо сделать ремонт и поменять интерьер. К тому времени Аделина была беременна. Необходимость обустройства детской комнаты стала удобным предлогом для переделки и других комнат.

Когда строительные рабочие ободрали со стен обои и сняли электропроводку, обнаружились спрятанные «жучки», совсем крошечные и такого невинного вида, что их было невозможно распознать. Росси нанял специалиста, умеющего находить и обезвреживать подслушивающие устройства. Он пришел в дом под видом электрика. «Жучки» были извлечены из всех ванных комнат, оставили их только в туалете холла. Их удалили также из всех спален, за исключением спальни Франчески, которая героически на это согласилась, чтобы не вызвать подозрений у Брауна. Скорее всего, тот решил, что ремонтники повредили или удалили шпионскую аппаратуру случайно, когда меняли начинку квартиры.

Феликс посадил свою драгоценную дочь на кровать от Лоры Эшли, предмет ее гордости. Когда Эриэл по ночам лежала в постели под ярко-зелеными простынями с рисунком в звездочку – она не только его сама придумала, но и нарисовала для дизайнера цветными карандашами, – когда его дочь принимала душ за занавеской, украшенной теми же звездочками, к ней не мог вторгнуться ничей любопытный взгляд. Когда Феликс занимался любовью с Аделиной, ничьи глаза не следили за ними. Кухня, гостиная, столовая, библиотека, холл все еще оставались под наблюдением, но не имей Феликс возможности уединиться в самые интимные мгновения, он бы просто сошел с ума.

Они с Аделиной не раз обсуждали тему переезда, но затем отказались от этой затеи. Браун все равно нашел бы способ выследить их и установить за ними наблюдение. Вот тогда он точно спрятал бы «жучки» так, чтобы их никто никогда не обнаружил.

За дверью раздался голос сестры Феликса, Франчески. Брат и сестра были очень похожи: одинаковый нос и каштановые волосы, такие же, как у родственников по матери из итальянского Турина. Правда, у Феликса была смуглая отцовская кожа. Ради брата, а также ради Аделины и Эриэл, Франческа за это время отказала многим мужчинам, делавшим ей предложения руки и сердца. Она знала, что каким бы мирным и уютным ни казался окружающий мир, жизни брата, да и ее собственной, угрожает опасность. Впрочем, она давно привыкла к тому, что за ними постоянно наблюдают.

Феликс не раз становился свидетелем тому, как сестра встает в длинную очередь паломников, пришедших в Центральный парк, чтобы побывать возле арки, под сводами которой родился Джесс. Время от времени так поступал и сам Феликс. Он опускался на колени перед статуей мадонны с младенцем и просил у Всевышнего прощения за то, что пытался клонировать Иисуса. Он знал, что отчасти причиной тому его собственное «эго», отчасти – импульсивная реакция на пугающее открытие, что они с Франческой, воспитанные в лоне католической церкви, имели родителей-евреев. Опасаясь репрессий со стороны нацистов, отец скрыл этот факт даже от собственных детей. Феликс узнал семейный секрет незадолго до того, как занялся изучением Туринской плащаницы.

В тот день, когда Росси развернул плащаницу, ему в голову пришла безумная мысль: воссоздать Иисуса и тем самым раз и навсегда положить конец несправедливым гонениям на еврейский народ. Теперь у Мэгги есть ребенок, от которого он, Феликс, никогда не откажется, хотя давно установил истину: Джесс не является генетической копией Христа.

– Эриэл, дорогая, я слышала, что у тебя появилось новое платье? – спросила Франческа. – Ты такая счастливая! Боюсь, что тебе вряд ли понадобится то, что сейчас у меня за спиной.

Эриэл подбежала к двери и попыталась заглянуть Франческе за спину.

– У тебя подарок для меня, тетя Фран? Не отпирайся!

Франческа уворачивалась от племянницы до тех пор, пока та не сдалась. После чего преподнесла ей коробку с красными и белыми сердечками и надписью «Москино».

– Я подумала, что к парижскому платью тебе понадобятся туфельки, – пояснила она.

Эриэл запищала от восторга. Тогда к ней подошла Аделина и взяла девочку на руки, чтобы поцеловать ее в щеку. Та ответила ей нежным поцелуем. Светлые волосы матери резко контрастировали с темными волосами дочери. Феликс невольно залюбовался ими, однако вспомнил, что дядя Симон все еще ждет его ответа, и отправился в кухню, где в квартире стоял телефонный аппарат.

У них давно вошло в привычку вести подобные разговоры попеременно – то в «чистых» комнатах, то в тех, в которых оставались «жучки». Феликс ожидал этих еженедельных звонков: их с дядей связывали не просто обычные родственные узы. Именно дядя Симон спас Мэгги и Джесса, предоставив в их распоряжение виллу на берегу озера Маджоре. Когда-то, до того, как они были вынуждены бежать из Европы от преследований нацистов, вилла принадлежала родителям Феликса и Франчески.

Сейчас ее хозяином был дядя Симон. Благодаря ему Мэгги получила добрых помощников: домоправительницу Антонеллу, равви Диену, обучающего Джесса, и банкира, который незаметно, не привлекая к себе внимания, переводил деньги из Нью-Йорка в Арону. Разумеется, были и другие люди, помогавшие Мэгги по просьбе Симона. Когда Феликс впервые привез Мэгги с Джессом на берега Маджоре, его дядя поклялся, что если в годы Второй мировой войны итальянцы-католики смогли прятать от немцев соотечественников-евреев, то он, еврей, просто обязан спрятать женщину, считавшую своего ребенка потомком Иисуса Христа. Многим евреям в Италии в годы войны удалось выжить, сказал он. В этой стране знают, как спасать людей.

Феликс взял телефонную трубку.

– Привет, дядя Симон. Извини, что заставил тебя ждать.

– Привет, Феликс. Я звоню от имени моей жены, которая уже заскучала по тебе.

Феликс Росси напрягся. Слова «я звоню от имени моей жены» были кодовой фразой. Имелось в виду, что Симон звонит от имени Мэгги. Феликс заставил себя рассмеяться.

– Симон, непременно передай Сильвии, что теперь у меня есть собственная женушка и ребенок. Я не могу постоянно летать в Италию, чтобы она меня кормила!

– Ха! Она говорит, что дом достаточно велик, чтобы вместить все ваше семейство. Имей она возможность видеть вас в нашем доме, особенно свою внучатую племянницу, то, возможно, на какое-то время осталась бы довольна.

Слова «на какое-то время» и «осталась бы довольна» означали, что он должен как можно скорее позвонить Мэгги.

– Конечно, дядя, – ответил Феликс и подозвал к телефону дочь.

Та уже успела надеть новые туфельки. Вбежав в кухню, девочка схватила трубку, сказала «привет» своим итальянским zio и zia и сообщила дедушке Симону о предстоящей поездке в Вермонт. Затем на параллельном аппарате трубку взяли Аделина и Франческа, и тоже поговорили с итальянским родственником.

– Пока, Симон, – попрощался Феликс, когда женщины закончили разговор. – Звони в любое время.

С этими словами он положил трубку. Симон передаст Мэгги, чтобы та ждала его звонка. Теперь ему нужно придумать, как уйти из дома, чтобы не вызвать никаких подозрений у его незримых соглядатаев. Вспомнив о потерянных перчатках для верховой езды, Феликс позвонил вниз, чтобы заказать лимузин, которым пользовались все жители дома, кроме Теомунда Брауна.

Через несколько секунд он уже был в фойе, где Рэйв, швейцар, проводил его до машины. Водитель уже заранее распахнул дверь. Росси отчетливо, чтобы его услышал Рэйв, назвал нужный ему адрес:

– На 24-ю Восточную улицу, «Миллер Харнесс Кампани», пожалуйста.

Судя по нахальным щенячьим глазкам швейцара, адрес тот запомнил. У Рэйва была сестра, сиделка, с точно такими же странными, неприятными глазами. Феликс пару раз видел ее в доме.

Они отъехали от тротуара и покатили на юг по фешенебельной Парк-авеню в направлении вокзала Гранд-сентрал, вскоре обогнув по дороге корпус библиотеки имени Пирпонта Моргана, хранившей одну из лучших в мире коллекций редких манускриптов. Теперь Феликс лишился возможности заниматься их изучением. Среди всех прочих унижений именно это ранило его больнее всего, как будто клонирование поставило на нем клеймо неудачника, не способного к серьезным научным исследованиям.

Лимузин поехал дальше на юг, затем свернул налево, на 24-ю улицу. Всего в нескольких кварталах отсюда располагался прославленный Грэмерси-парк. Его ворота были закрыты, а ключи имелись лишь у тех, кто проживал по соседству. Тем не менее прогуливаться вокруг парка, за оградой, было столь же приятно, что и внутри него. Феликс достал цифровой телефон с частотой 2.4 гигагерца, специально приобретенный для того, чтобы звонить Мэгги, не опасаясь быть подслушанным. На тот случай, если Браун попытается вычислить номер, телефон был приобретен и зарегистрирован на другое имя: одной из подруг-прихожанок Шармины. Размышляя над тем, что там могло произойти после вчерашнего дня, Феликс набрал номер Мэгги в Ароне.

Трубку взял Джесс.

– Pronto? – произнес он.

– Это дядя Феликс, Джесс. Как поживаешь?

– Отлично, дядя. Вы хорошо доехали?

– Да, прекрасно. Могу я поговорить с твоей мамой?

– У меня для тебя сюрприз, дядя, – ответил мальчик.

– Сюрприз? Какой?

– Я прочитал четыре из оставленных тобой книг, почти пять. Теперь я лучше читаю, чем раньше.

– Четыре? Не может быть!

– Да, четыре.

– Отлично, Джесс. Мы скоро обсудим их с тобой. И все-таки могу я поговорить с твоей мамой?

В трубке что-то щелкнуло, и он услышал крик Джесса:

– Мама, дядя Феликс на телефоне!

Через мгновение трубку взяла Мэгги.

– Феликс, я рада, что ты позвонил. Послушай, нам нужно серьезно поговорить… – На пару секунд в трубке воцарилось молчание. – Хочу убедиться, что Джесс ушел и не слышит меня. Феликс, я знаю, что у тебя есть сомнения…

– Сомнения в отношении Джесса?

– Именно.

Феликс вздохнул.

– Вообще-то, это более чем сомнения.

– Как ты можешь так говорить? – возмутилась его собеседница. – Кто, как не ты сам, создал его из ДНК плащаницы? Кто, как не ты, поместил его в мое чрево? Кто присутствовал при рождении Джесса?

Феликс посмотрел сквозь чугунную ограду на мать, гуляющую с ребенком. На него тотчас накатила волна раскаяния по поводу того, что он сделал с Мэгги и ее сыном. В свой последний приезд в Италию он должен был сказать ей всю правду. Не трусить, а набраться мужества.

– Мэгги, послушай меня. Мне следовало бы рассказать тебе о том, что я узнал…

– Нет! Нет, я ничего не желаю слышать! Это ты должен меня выслушать!

– Ну, хорошо. Я весь внимание.

– Прежде всего, мы не поедем ни в какое путешествие! Представь, что будет, если кто-нибудь заинтересуется явным несовпадением – откуда у чернокожей американки сын с типично семитскими чертами? Неизбежно возникнет вопрос: кто его отец?

Феликс в душе надеялся, что Мэгги понравится идея с круизом.

– Тогда пусть это будет Шармина. Твоя подруга. Пусть поедет она, пусть это станет для нее сюрпризом.

– Это весьма любезно с твоей стороны, Феликс, и мне было бы приятно сделать приятное для Шармины. Но Джесс еще не готов к подобной поездке. Лично я не собираюсь ни в какое путешествие, и Джесс тоже. Так что ты можешь вернуть билеты и забрать назад деньги.

Феликс снова вздохнул.

– Ну, хорошо. Я больше не буду предлагать тебе никакого путешествия, больше не буду спорить, но…

– Спасибо хотя бы на этом. Дальше обсудим вот что. Ты точно знаешь, какие именно книги оставил Джессу?

– Джесс сказал, что прочитал четыре из них. Это ты велела ему доложить мне об этом?

– Нет, я здесь ни при чем.

– В таком случае, поговори с ним о том, чтобы он не слишком фантазировал. Я подобрал в книжном магазине лучшие книги из нескольких областей знаний. Лучшие романы, биографии, исторические исследования. Я беседовал с равви Диеной. Да, он превосходный учитель и свое дело знает прекрасно, но, к сожалению, страшно отстал от жизни. У Джесса слишком живой ум, и мальчика никак нельзя ограничивать, но мне кажется, что в том, что касается четырех уже прочитанных книг, он, мягко говоря, преувеличивает.

– Ты хочешь сказать, что, по-твоему, Джесс лжет? К твоему сведению – это не так, Феликс. Он никогда не лжет! Но ты сам хотя бы заглядывал в коробку с книгами, оставленную тобой?

– Ну, я, конечно, не все эти книги пересмотрел… в общем… нет.

– Ты знаешь, что одна из книг была по астрологии?

– Нет, не знал. Наверно, я не слишком точно изложил свои пожелания продавцу книжного магазина. Мой заказ включал книги на тему религии, но я не уточнял, какой именно. Придется поговорить с ними еще раз.

– Боюсь, – произнесла Мэгги тоном, в котором угадывалось чувство собственного превосходства, – что уже поздно. Слишком поздно. Тебе известно, что среди книг была «Гита»?

– Какая «Гита»?

– Какая-то «Бхага».

– «Бхагавад-гита», может быть?

– Да, точно. Она самая.

– И в чем проблема? Джессу не повредит знать…

– Иудаизм его больше не интересует, Феликс. Его не интересует христианство. Мой сын интересуется Кришной, хотя несет в себе гены Иисуса Христа.

– Это не так. Не несет.

Оба как по команде замолчали. Феликс дошел до фонтана на юго-восточном углу Грэмерси-парка, где жирафы работы скульптора Грегга Уайатта танцевали вокруг улыбающегося солнца и луны. Феликс мог поклясться, что слышит в трубке дыхание Мэгги. До него донесся смех малыша, гуляющего по парку вместе с матерью. Время настало. Сейчас или никогда.

– Мэгги, я знаю, кто отец Джесса.

– Я тоже, – мгновенно отозвалась Мэгги.

– Джесс – клон Макса Сегра.

– Кого?

– Макс – еврейский ученый, которого я включил в исследовательскую группу. Перед тем как я обрезал нити, он голой рукой прикасался к плащанице, а накануне вечером поранил палец. У Джесса типично семитские черты лица потому, что он клон Макса.

– Но это же курам на смех! – возмутилась Мэгги. – С какой стати кому-то разрешили голыми руками прикасаться к плащанице?

– Сотни людей прикасались к ней. Она никогда не находилась в абсолютно стерильной среде.

– Но ты сказал…

– Мэгги, нейтрофилы из ран Иисуса не могли сохраниться до наших дней.

– Но тогда ты считал совсем иначе! Ты говорил, что энергия Воскресения Христова сохранила Его кровь!

– Это было благое пожелание. Я совершил ошибку. Ужасную ошибку. Я попросил отца Бартоло отыскать фотографии, и вот к чему это привело. Макс порезанным, кровоточащим пальцем прикоснулся к волокнам.

– На тот момент, Феликс, ты настолько уверился в подлинности ДНК, что был готов поставить под удар мою жизнь и жизнь твоей сестры! Сэм умер из-за того, что ты был уверен в ДНК, Феликс! Сэм умер!

– Разве не благодаря Сэму мы узнали правду? Разве не так, Мэгги?

– Нет, Феликс. Не так. – Ему показалось, что женщина вот-вот расплачется. – Нет, не нужно этих объяснений! Ты нужен Джессу! Ему нужно, чтобы ты верил в него, чтобы ты помог ему выполнить его божественную миссию!

Феликс прислонился спиной к ограде и посмотрел на коринфские колонны у входа в особняк, носивший имя Грэмерси. Особняк был построен в 1883 году, и одним из его жильцов некогда был знаменитый актер Джеймс Кэгни.

– Хорошо, давай раз и навсегда решим этот вопрос, – снова заговорила Мэгги. – Приезжай и сделай анализ ДНК!

Увы, Феликс не мог этого сделать. После того дня, когда он публично опозорился на пресс-конференции, Макс просто перестал отвечать на его телефонные звонки. Он ни за что не согласится на анализ ДНК, даже если Феликс будет слезно умолять его об этом.

– Мне очень жаль, но это невозможно, – ответил он.

– Подожди! О чем мы говорим? Нам не нужно никаких анализов, Феликс. Мы все и так знаем. Я знаю, и ты знаешь. Доказательством служит мое тело. Ведь, Феликс, хотя я и родила ребенка, я осталась девственницей! Ты не можешь этого не знать! Ты сам осматривал меня в ту ночь, когда мы улетали в Италию!

Феликс вспомнил ту ночь в Центральном парке, когда родился Джесс. Тогда, в темноте, в состоянии, близком к беспамятству из-за страха за жизнь Мэгги, он посчитал, что ее девственность осталась нетронутой. Нелепейшее предположение, но какое-то время он искренне в него верил.

– Ничего не могу сказать. Ты была вся в крови, Мэгги, у меня же не было с собой нужных инструментов. Да и вообще, салон самолета – это не смотровой кабинет больницы. Если все так, как ты говоришь, этому наверняка есть физиологические объяснения. После родовой травмы вульва и вагинальный канал могли зажить сами собой. Впрочем, если бы ты позволила мне еще раз осмотреть тебя, то…

– Нет, спасибо, не надо! Я уже при помощи зеркала сама себя осмотрела. В любом случае… – Мэгги расплакалась. – У тебя всегда найдутся отговорки и твои заумные медицинские термины!

– Прошу тебя, Мэгги, успокойся!..

– Ты предаешь Джесса, а не меня! Впрочем, здесь нечему удивляться. Я его мать. Я сама со всем справлюсь. Я сейчас позвоню отцу Бартоло. На тебя рассчитывать не приходится, но на него я могу положиться. Надеяться на то, что Джесс – Иисус. Я обязана сказать Джессу, кто он такой, прежде чем он собьется с пути истинного и начнет верить в Кришну!

– Ты этого не сделаешь.

– Не разговаривай со мной так, будто я по-прежнему твоя прислуга! Кто бы ни был отцом Джесса, я его мать! Я его мать, и мне решать, что делать!..

– Хватит, Мэгги! Или ты забыла, что есть человек, который хочет убить Джесса? Он непременно сделает это, если узнает, что мальчик жив. Неужели ты хочешь, чтобы все наши усилия по сохранению тайны пошли прахом?

– Ты думаешь, я забыла? – зарыдала Мэгги. – Разве такое забудешь? Можно подумать, я не понимаю, что нам нужно проявлять осторожность. Но мы должны спокойно, без всякой спешки объяснить Джессу, что ему нельзя никому рассказывать о себе. Кто знает, как он отреагирует, когда узнает правду? Вдруг он сорвется, или расскажет еще кому-нибудь и тем самым поставит себя под удар. Мы…

– Мэгги, прекрати!

Феликс закрыл глаза. Ему было стыдно. Он испортил жизнь не только себе, но и собственной сестре и Мэгги, и на долгие годы обрек их на страдания. А ведь ему полагалось стать их защитником. Франческа вынуждена вести такую же жизнь, что и он, и Мэгги, судя по всему, измучилась настолько, что оказалась на грани отчаяния.

При мысли о том, что он собирается сейчас сказать, Феликс почувствовал себя последним ничтожеством. Увы, выбора у него не было:

– Тебе просто очень тяжело, потому что ты одна несешь груз ответственности за Джесса. Он очень одарен, и ему необходимо учиться. А еще ему нужно общество сверстников. Учитывая его способности к иностранным языкам, мальчику следует как можно больше читать, гораздо больше, чем сейчас. Я приготовил… кое-какие брошюры и собираюсь выслать их вам в самое ближайшее время. Можно будет поговорить, когда я приеду к вам в следующий раз.

– Какие брошюры? О чем они? – моментально насторожилась Мэгги.

– Я думал, как бы получше это сделать. Пожалуйста, выслушай меня всего минуту. Это… эти брошюры имеют благую цель… Я хочу сказать… в общем, в них идет речь о хороших школах-интернатах.

Феликса передернуло от отвращения к самому себе.

Мэгги со злостью бросила трубку.

Мэгги, девочка моя… Мэгги, девочка моя. Здесь, где я ищу и не могу найти тебя, так темно…

…Проснись, засранец! Просыпайся, черт тебя побери! Они пытаются убить тебя. Какой-то подонок собирается убить тебя… Проснись, схвати его за глотку и придуши эту мразь! Черт, как же здесь темно! Где я? Мне хочется есть… я ужасно проголодался. Мне нужна еда… нужен свет, нужны прикосновения… прикосновения… Нужно тепло, огонь, жаркий огонь. Куда исчез окружающий мир?

Мэгги, скажи, с тобой все в порядке? Они тебе ничего не сделали? Клянусь, я сам убью этого Брауна, если только он сделал тебе больно. Ты только оставайся живой!

Мэгги?.. Черт побери, ты идиот! Это тебя они пытаются убить!

Глава 8

Пентхаус Брауна, Пятая авеню

– Жалко, Чак, что вы не попытались убить его раньше!

Мужской голос.

Льюистон принял сидячее положение. Комната была залита солнечным светом. Утомленный недавними событиями, он уснул не раздеваясь, и забыл задернуть на окнах шторы. Руки, шея и спина отчаянно ныли после вчерашних усилий по спасению человека, которого он едва не убил. В ногах кровати Красавчика Джонса стоял Теомунд Браун. На нем была темная холщовая куртка и летняя шляпа с мягкими полями. Накануне вечером он не произнес ни слова, лишь бесстрастно наблюдал за происходящим, и когда главные жизненные показатели больного стабилизировались, ушел. Теперь он не сводил взгляда с пациента. Глаза последнего были широко открыты и устремлены на него.

– Что вы хотите этим сказать? – испуганно спросил Чак.

Браун не ответил, продолжая рассматривать Красавчика Джонса. Дважды за эту ночь тот просыпался и бессмысленным взором оглядывался по сторонам. Теперь пациент спал. Он все еще пребывал в состоянии легкой комы, но если принять во внимание его случай, это было удивительное выздоровление, хотя наука еще не нашла объяснений процессам восстановления когнитивной функции. Оно могло происходить как быстро, так и медленно или вообще не произойти. И родственники больных, и врачи были вынуждены терпеливо ждать результата.

У его пациента было диффузное поражение мозговых тканей вследствие острой нехватки кислорода. Применение антиконвульсантов подавляло аномальную активность. Но не подавляло ли это и попытки мозга исцелиться? Льюистон был не прочь заняться изучением этой проблемы. Может даже, написать научную статью… Увы, в случае с Красавчиком Джонсом это исключено. Чак посмотрел на Брауна, а затем огляделся по сторонам. До него впервые дошло, что все это время он находился под видеонаблюдением.

– Кто он? – спросил он.

Браун выгнул брови. Удивительно, подумал Льюистон, как может человек обладать таким взглядом – безжалостным, проницательным, магнетическим, непреклонным. Этот взгляд заставлял робеть гостей, что время от времени появлялись здесь, на террасе. Помнится, в первый раз Чак тоже его испугался. Честно говоря, Браун и сегодня наводил на него страх. Будь у врача возможность вернуться в прошлое и начать жизнь сначала, он ни за что не согласился бы брать деньги у Брауна. Увы, когда Льюистон наконец понял, с кем связался, было уже поздно – Браун цепко держал его в своих руках.

– Сделайте это еще раз.

– Что? Что сделать? – не понял Льюистон.

– Еще раз отключите капельницу.

– Но это же убьет его!

Взгляд Брауна сделался ледяным.

– Нет, Чак, вы этого не допустите, – произнес Браун. Сняв шляпу и куртку, он присел на край дивана и положил ногу на ногу с таким видом, будто решил поудобнее устроиться, как человек, абсолютно уверенный в том, что сидеть здесь ему еще достаточно долго.

Спорить было бессмысленно. Похоже, именно вероятность пробуждения Красавчика Джонса заставила Брауна впервые переступить порог этой комнаты.

Дверь открылась, и вошла сиделка Бетти.

– Вы можете взять сегодня выходной, доктор, я готова… – Ее взгляд упал на Брауна, и щенячьи глазки удивленно округлились. – Доброе утро, сэр!

Браун указал ей на дверь:

– Сегодня вы мне больше не нужны. Скажите, чтобы зашел дворецкий.

Бетти смерила Чака ненавидящим взглядом, как будто тот неким неведомым образом ее предал.

– Но, сэр, если вы…

– Вы прекрасно поработали. Ступайте, – произнес Браун и взглядом указал ей на дверь.

Бетти замешкалась лишь на мгновение. Льюистон облегченно вздохнул: он устал ощущать за своей спиной вечного тюремщика и соглядатая.

– Вы же знаете, что мне нужна помощь, – тем не менее сказал он, обращаясь к Брауну. Тот достал из кармана небольшой кожаный портсигар и извлек из него сигару.

– Придет еще кое-кто, – сообщил он и кивнул на капельницу. – Ну, действуйте!

Льюистон предпринял последнюю попытку оттянуть время. Он уже спас Джонса, хотя и вопреки собственному желанию.

– Наверно, вам не стоит здесь курить.

– Вы хотите сказать, что пациент будет против? – спросил Браун и достал позолоченную зажигалку. – По-моему, лишний раздражитель пойдет ему только на пользу.

– Его уже нельзя считать безнадежным, так что не хотелось бы подвергать его риску.

– Неужели? Так вот, значит, почему вы это сделали? Потому что считали безнадежным? А вовсе не потому, что ваша жена потребовала развода?

При упоминании жены по спине Льюистона пробежал неприятный холодок. Он поежился.

Браун улыбнулся и закурил сигару, явно дорогую, изготовленную на заказ из отборного табака. Как показалось Чаку, курил он вульгарно – с неким непристойным, нарочитым и надменным сладострастием, как будто затягивался не только дымом, но и всем растением, с которого был сорван табачный лист, руками, свернувшими его в сигару, спинами нагибавшимися, чтобы вырастить и сорвать его, почвой, на которой вырос табачный куст… Но как он узнал о повестке в суд?

– Я врач. Я не убиваю людей, – произнес Льюистон, однако, вспомнив, что именно это и намеревался сделать с Красавчиком Джонсом какое-то время назад, добавил: – То есть я хочу сказать…

– Любой врач убивает; любой врач бывает виновен в смерти своих пациентов, – презрительно фыркнул в ответ Теомунд Браун.

Льюистон не нашел, что на это ответить. Перед мысленным взором тотчас возникли три мертвых лица из далеких дней в самом начале его медицинской карьеры. Неверный диагноз – несварение вместо инфаркта – свел в могилу человека с избыточным весом, переевшего накануне тяжелой пищи. Пенициллин, впрыснутый подростку, страдавшему аллергией. Незамеченное внутреннее кровотечение у ребенка, упавшего с лестницы. Да, верно, в начале врачебной карьеры на его совести были три этих смерти. У большинства врачей бывали случаи с летальным исходом по причине ошибки в диагнозе, но эскулапы всегда утешали себя тем, что спасли сотни других жизней. Разница лишь в том, что лица спасенных постепенно стираются из памяти, в отличие от лиц тех, кого не удалось спасти.

– Я никого никогда намеренно не убивал…

Закрыв глаза, Браун выпустил кольцо дыма.

– Чак, скажите, каковы ваши дальнейшие планы?

– Планы?

– Когда вы здесь со всем управитесь.

– Я… я не знаю. Я провел здесь десять лет.

– Что будет, если опубликовать результаты вашей работы? Уверен, что это можно устроить. Вы совершили ряд научных открытий, воистину новаторских. Что будет, если найдется финансирование для ваших исследований на тему острой сердечно-легочной недостаточности? Впрочем, если вы предпочтете продолжить медицинскую карьеру, это тоже можно устроить.

Дверь открылась, и на пороге, толкая перед собой серебряный столик на колесиках, появился дворецкий. На столике стояли две корзинки: одна – с французскими багетами, другая – со свежими тропическими фруктами, только что доставленными самолетом; яичница, зажаренная так, как любил Браун, ветчина для Льюистона, канадская копченая грудинка для Брауна, кофе, чай, стеклянный кувшин с только что выжатым соком. Столик проехал мимо кроватей пациента и Льюистона прямо к роскошному угловому дивану, на котором сидел Браун. Открыв дверь, ведущую на террасу, дворецкий выкатил столик туда, предлагая позавтракать на открытом воздухе.

– Я не голоден, – признался Льюистон, удивляясь самому себе. И как он только поддался на уловку Брауна, приняв за чистую монету его предложение продолжить прерванную карьеру и – предмет его давних мечтаний – опубликовать результаты исследований в «Ежегоднике экстренной медицинской помощи»?

– Отлично, тогда отключите вот это, – сказал Браун и кивнул на капельницу.

В следующий миг раздался стук в дверь. Собравшийся было уйти дворецкий впустил гостя. Льюистон не сразу отреагировал, кто это такой. Вернее, такая. В комнату вошла ослепительной красоты женщина, Чак время от времени встречал ее у входа в дом. Прекрасные каштановые волосы закрывали половину лица. Льюистон впервые оказался так близко к ней.

Незнакомка убрала от лица волосы, и зоркий глаз Льюистона успел заметить, что над ее внешностью потрудились лучшие пластические хирурги, – подрезано здесь, подтянуто там… В общем, все было сделано для того, чтобы это прекрасное лицо оставалось в столь же прекрасном состоянии, как и безупречное тело. Женщина выглядела лет на двадцать пять, максимум тридцать. Хотя на самом деле ей наверняка под сорок. Сказать точно было невозможно. И, тем не менее, нельзя было не признать, что она прекрасна. Взору Льюистона предстало истинное воплощение женственности, идеальный образ, о котором он всегда мечтал и какой верному мужу и нормальному семьянину никогда не встретить.

Скользнув глазами по врачу, незнакомка коротко поздоровалась. Льюистон же испытал непонятную слабость.

– Входи, Корал, – сказал женщине Браун и повернулся к Чаку. – Она будет заменять сиделку. Она знает вашего пациента. – Улыбнувшись гостье, он добавил: – Верно, Корал?

Вместо ответа та вошла в комнату и, приблизившись к кровати пациента, застыла как вкопанная. Было видно, что она в шоке.

– Боже, да это же Сэм Даффи!

Вот значит, как тебя зовут, дружище, подумал Льюистон.

Увы, ей никто не ответил, и тогда она шагнула к дивану, где сидел Браун, и заняла место рядом с ним. Тот взял ее руку и поцеловал. Затем бесцеремонно положил руку ей на колени, словно это был подлокотник кресла.

– Он находился в коме, но доктор Льюистон нашел способ вернуть его к жизни, – пояснил он.

Льюистон откашлялся.

– Если я это сделаю, вам следует быть готовым ко всему – от изменений личности до постоянного вегетативного состояния.

Услышав голос Льюистона, Корал подняла голову и посмотрела на доктора. Рука Брауна тем временем поползла вверх и легла на полуобнаженную грудь.

– Мы попробуем дать вашему пациенту хороший повод для возвращения к нормальной жизни, – попытался пошутить Браун.

Из его слов и вульгарного поведения Льюистон сделал вывод, что эта женщина всего лишь проститутка, но даже если и так, она – непревзойденный образец этой профессии. Немало мужчин выложили бы огромные деньги за возможность провести с ней ночь.

– Корал, ты сможешь побыть с Сэмом? Кстати, если кто-то проголодался, на террасе подан завтрак.

Браун раздвинул прозрачные занавески, повернулся к Льюистону и тоном, не допускающим возражений, повторил:

– Отключите капельницу, доктор!

С этими словами он вышел на террасу и закрыл за собой стеклянную дверь.

Льюистон подошел к капельнице и перекрыл вентиль. Но уходить не стал. Он покинет эту комнату лишь после того, как убедится, что жизни его пациента ничто не угрожает. Подойдя ближе к постели человека, которого женщина назвала Сэмом, Корал посмотрела на стеклянные двери, как будто желая удостовериться, что они закрыты, после чего повернулась к Льюистону и прошептала ему на ухо:

– Сколько он здесь лежит?

Тот, почти касаясь губами ее уха, ответил:

– Десять лет.

Корал удивленно ахнула и нежно прикоснулась к лицу Сэма. Льюистон не ожидал столь откровенного проявления чувств. Каково же было его удивление, когда Корал наклонилась и потерлась носом о нос Сэма, причем так, как будто делала это не в первый раз. Глаза ее были полны нежностью, что никак не вязалось с поведением обычной проститутки. От Льюистона не скрылось, что она вздрогнула, а по ее щеке скатилась слезинка.

– Сэм, это я, Корал, – прошептала она и, как будто обезумев от радости, принялась осыпать лицо Красавчика Джонса поцелуями.

Глава 9

Пентхаус Брауна

Сэм Даффи лежал с открытыми глазами. Корал сидела рядом, держа его за руку. Капельницу отключили два часа назад. В соответствии с указаниями Брауна Льюистон с помощью физраствора вымыл из крови пациента остатки антиконвульсанта. До сих пор никаких судорог больше не наблюдалось.

– Он так похудел, – тихо заметила Корал, проводя рукой по плечу Сэма. Льюистон решил, что она произнесла эти слова едва ли не шепотом для того, чтобы ее не услышал Браун. А еще ему показалось, что она, так же как и он сам, тяготится присутствием этого человека.

– Похудел? – рассмеялся Льюистон, вытаскивая из уха пациента кончик термометра. Температура нормальная, тридцать шесть и пять. – Можете угадать, откуда у меня появились такие мускулы? – Он показал на свои бицепсы. – Я их наработал, делая ежедневно сто пятьдесят самых разных движений. Десять лет подряд по несколько раз в день я массировал этому парню суставы, руки и ноги. Вы просто не видели, что случается с больными, вынужденными месяцами лежать без движения в постели, – добавил Льюистон и покачал головой. – Ваш Сэм Даффи практически не похудел.

Корал моргнула и, не сводя глаз с террасы, заговорила чуть громче:

– Просто я знала, каким он был раньше. Знала каждый его мускул. Вы понимаете, что я имею в виду?

Льюистон почувствовал, что краснеет. Он отошел от кровати и вернулся со столиком, пройдя мимо Брауна, устроившегося на угловом диване с газетой.

– Почему он не узнает нас? – спросила Корал. – Он смотрит на меня, но как на чужого человека.

– Дайте ему время. Он идет на поправку. Вы даже не поверите, как быстро это происходит. А сейчас мне нужно кое-что проверить.

С этими словами Льюистон задействовал свой коронный набор стимуляторов, проверенных на Сэме в течение десяти лет.

Первым делом он направил ему в лицо луч яркого света. Больной заморгал. Тогда Чак отошел в сторону и хлопнул двумя деревянными брусками возле его уха. Сэм вздрогнул. После этого врач поднес к его носу смоченную в нашатыре ватку. Лицо Сэма порозовело. Когда же Льюистон провел по его ступне медицинским шпателем, пациент дернул ногой.

Каждая новая реакция вселяла в Чака все большую надежду. У Корал же всякий раз вырывались радостные восклицания. Наверно, эта женщина действительно любила Сэма Даффи. Льюистону очень хотелось на это надеяться. Это стало бы пусть малой, но все же компенсацией за его самоотверженный труд. Приятно осознавать, что благодаря тебе кто-то вновь обрел счастье. Врач подумал о своей жене, о сыне – теперь он учится в колледже, по окончании которого станет инженером, – о том, как сильно он по ним соскучился. Сын наотрез отказался даже думать о профессии врача. «Я не хочу стать таким, как ты, папа», – твердо заявил он. Если Красавчик Джонс, он же Сэм Даффи, выйдет из комы, то он, Льюистон, вернется к своей прежней жизни и, может быть, вновь обретет семейное счастье.

– Просто замечательно! – произнес Льюистон. – Он реагирует на раздражители. Мы не знаем, что случилось с его мозгом, но его периферийная нервная система, судя по всему, нисколько не пострадала.

– Вот и воспользуйтесь этим, – донесся голос со стороны дивана.

Льюистон отодвинул штору и посмотрел на Брауна. Тот оторвал глаза от газеты и теперь пристально смотрел на него.

– Простите?

– Его нервная система, как вы говорите, не пострадала. Вы пытаетесь ее стимулировать. Перестаньте ходить вокруг да около и заведите ее. Давай-ка, Корал, займись этим.

На мгновение в комнате стало тихо.

– Послушайте… – первым нарушил тишину Льюистон, когда до него дошла неприглядная суть затеи.

– Неужели существует какая-то серьезная опасность, Чак? – поинтересовался Браун.

Льюистон попытался взять себя в руки. Обычная в таких случаях вещь – остеопороз, хрупкость костей, но ему, похоже, удалось избежать проблем со скелетом пациента. Он применял при кормлении Сэма биологические добавки, а плоскость кровати держал под углом – с тем, чтобы сила тяжести способствовала укреплению костей.

– Опасности для тела нет, но я опасаюсь, что излишне быстрая стимуляция может неблагоприятно отразиться на мозге.

Браун встал и подошел к двери, чтобы выйти на террасу, но, взявшись за ручку, обернулся:

– Тогда, доктор Льюистон, вам лучше еще какое-то время побыть с этим человеком, чтобы с ним ничего не случилось.

С этими словами он вышел и закрыл за собой дверь.

Чувствуя надвигающийся приступ паники, Льюистон повернулся к Корал. Но та лишь театрально закатила глаза, по всей видимости, выражая тем самым свое сочувствие доктору и соглашаясь с тем, что предложение Брауна просто ужасно. Что, в свою очередь, побудило Чака задать вопросы, мучившие его долгие десять лет.

– Кто он, этот Браун? Зачем ему нужно, чтобы Сэм вышел из комы? – прошептал он, шагнув к ней ближе.

– На вашем месте, док, я бы поостереглась задавать в этих стенах подобные вопросы, – прошептала в ответ Корал.

Не иначе как она знала, что все вокруг нашпиговано «жучками». Корал виновато посмотрела на врача и выразительно поджала губы, давая понять, что нельзя болтать лишнего. Затем подошла к кровати, подняла руку Сэма, поцеловала ее и опытным взглядом принялась разглядывать тело. Изрядно смутившись, Льюистон отошел в сторону. Он уже обратил внимание на красивую грудь, превосходную кожу и роскошные каштановые волосы этой женщины. Она была в золотистых босоножках на высоком каблуке, ногти на ногах покрыты розовым лаком.

Вместо того чтобы возбудиться самому, чего он немало опасался, Льюистон поймал себя на том, что его мысли неожиданно вернулись в профессиональное русло, и пришел к выводу, что план Брауна может оказаться действенным. Сначала у Корал ничего не получалось, но она упорно не оставляла попыток. Она что-то шептала на ухо человеку, которого, судя по всему, когда-то сильно любила. Прошло еще несколько минут, но Льюистон не заметил в состоянии больного никаких изменений. Как говорится, ноль эмоций, что, по его скромному медицинскому мнению, было плохим знаком. Такая мощная стимуляция подняла бы из могилы покойника. Похоже, Корал вознамерилась вернуть Сэма к жизни прикосновениями рук и губ, однако пока он никак не реагировал на ее ласки.

Льюистон уже собрался было предложить ей остановиться, когда Корал неожиданно произнесла:

– Отлично, малыш. Отлично! Молодец! – Повернувшись к доктору, она изобразила неприличный жест. – Вы только взгляните, док!

Увидев, что у Сэма возникает эрекция, Льюистон бросился к его постели.

– Называйте его по имени, встряхните его, напомните, кто вы такая!

С этими слова он стал готовить шприц.

– Сэм! Сэм! Проснись, малыш! Это я, Корал! Если ты проснешься, я подарю тебе то, что ты никогда не забудешь!

Льюистон вытаращил глаза: невероятная женщина предлагала потрясающий секс мужчине, десять лет пролежавшему в коме.

– О, черт!

Оба с легким испугом посмотрели на лицо Сэма. Губы Красавчика Джонса растянулись в улыбке.

– Эй, детка! – еле слышно, каким-то скрипучим голосом, прошептал он. – Эй, детка…

– Не пытайтесь много говорить, – предупредил его Льюистон. – Не торопитесь. Говорите медленно.

Неожиданно Сэм закашлялся. Казалось, глаза его были готовы вот-вот вылезти из орбит, как будто жили своей собственной жизнью. Тем не менее он снова перевел взгляд на Корал.

– Детка… кто бы ты там… ни была, – прошептал он, – тащи… свою киску сюда… хорошо?

На лице Корал на миг появилась растерянность, однако затем она весело рассмеялась и, приподнявшись, обняла Сэма за шею.

– Привет, Сэм! Как хорошо, что ты, лучший в мире самец, вернулся ко мне!

Она поцеловала его, но Сэм, тяжело дыша, отвернулся. Льюистон быстро надел ему кислородную маску, проверил пульс и послушал сердце, довольно отметив, что основные жизненные показатели пациента возвращаются в норму, а значит, что он сам скоро вернется домой.

– Пока что этого более чем достаточно, – произнес он. – Главное – терпение.

Сэм потянулся к кислородной маске, чтобы снять ее, но Корал шлепнула его по руке.

– Не торопись, Сэм. Тебе абсолютно некуда торопиться, – произнесла она и выразительным жестом обвела комнату. – Мистер Браун дал тебе все это от всего своего щедрого сердца. И с удовольствием подарит тебе еще несколько восхитительных дней.

Сэм не сводил взгляда с ложбинки между ее грудей. Стянув с лица кислородную маску, он прохрипел:

– Где… где я?

Корал и Льюистон переглянулись.

– Ты дома у Теомунда Брауна, – ответила она.

– Это еще что за Браун?

– Ты разве не помнишь? – нахмурилась Корал.

– Нет, – снова прохрипел Сэм и попытался потянуться всем телом. – Черт, – закашлялся он. – Я стал настоящим доходягой!

Льюистон растрогался, глядя на некогда сильное, крепкое тело, которое ему удалось сохранить в довольно сносном состоянии, живым и здоровым. Главное, что Красавчик Джонс пробудился к жизни и с ним все будет хорошо.

– Вы долгое время провели в коме, – пояснил он. – В вас стреляли. Врачи «скорой помощи» нашли вас в Центральном парке.

– Когда это было? – уточнил Сэм.

Льюистон поспешил отвести взгляд в сторону.

– Десять лет назад, Сэм, – ответила за него Корал.

Похоже, смысл сказанного до Сэма не доходил. Он огляделся по сторонам, и его взгляд скользнул по врачу.

– А вы кто такой? Моя сиделка? – с нарочитым пренебрежением поинтересовался он.

Льюистон почувствовал себя уязвленным.

– Сэм, это доктор Льюистон. Он все это время ухаживал за тобой.

– Да ты что? – бросил в ответ Сэм и, откашлявшись, повернулся к Корал. – Вот это да! А ты кто… ангелочек?

Корал медленно опустилась на табурет. Радость в ее глазах погасла.

– Я Корал. Мы с тобой когда-то были знакомы, мой дорогой.

Сэм вновь попытался приподняться, и Льюистон и Корал поспешили помочь ему, подложив под голову подушку. Затем Льюистон принес ему стакан воды и трубочку. Он знал: его пациенту еще придется учиться пить глотками. Как знал и то, что еще не скоро этот странный человек ощутит благодарность за то, что его в буквальном смысле вытащили с того света. Увы, для этого потребуется время.

– Так где же я? – выпив воды, спросил Сэм уже чуть более окрепшим голосом.

– В пентхаусе на Пятой авеню. Он принадлежит Теомунду Брауну. Предполагаю, вы когда-то служили у этого человека. Это все, что мне известно. Верно, Корал? – спросил Чак у своей прекрасной напарницы.

– Дорогой мой, я ведь говорила вам, что я здесь не для того, чтобы служить источником информации, – ответила та, покачав головой.

Сэм тихонько присвистнул и еще раз огляделся по сторонам.

– Круто… шикарное местечко!

– Лучше не бывает, – согласилась Корал.

Льюистон не понял ее. На чьей она стороне – этого парня или Брауна? Интуитивно он чувствовал, что их интересы не должны совпадать.

– Еще… еще один вопрос, – произнес Сэм. Голос повиновался ему уже заметно лучше.

– Да. Какой?

– Кто я такой?

В комнате воцарилось молчание. Не говоря ни слова, Льюистон подошел к прикроватному столику и, выдвинув ящик, извлек из него какой-то предмет, который протянул Сэму.

– Это ваша вещь. Единственная ваша личная вещь, которую мы нашли, помимо вашей одежды. Я сберег ее для вас.

Сэм посмотрел на перочинный ножик с костяной ручкой.

– На нем есть резные узоры, похоже, эскимосские, – пояснил Льюистон.

– Эскимосский нож? – удивился Сэм. – Это должно мне о чем-то говорить?

Неожиданно раздался скрип дверной ручки. В комнату вернулся Браун, но не один, а вместе с охранником, закрывшим за ними дверь и вставшим позади хозяина. Льюистон знал, что охранники пентхауса всегда вооружены. Он ничуть не удивился бы, если бы узнал, что они послушно выполняют все приказания своего хозяина.

– Ух, ты! – прошептал Сэм. – Этот еще здесь зачем? Не впускать людей или не выпускать меня?

– И то, и другое, – ответил Браун и, подойдя к Корал, пошлепал ее по заду. – Молодец, хорошая работа. Подожди меня за дверью, но никуда не уходи.

– Да, мой ангел, – проговорил Сэм. – Даже думать не смей о том, что бросишь меня валяться здесь одного.

В ответ Корал молча прикоснулась к его руке и вышла из комнаты.

– Не буду вам мешать, – произнес Льюистон и направился вслед за ней.

– Нет, доктор, останьтесь и сядьте, – остановил его Браун.

Чак не горел желанием иметь с ним больше никаких дел. И пусть он еще провел не все тесты, однако был вполне уверен в том, что Сэм Даффи довольно скоро встанет на ноги.

Свою работу он, можно считать, сделал. Что еще хочет от него Браун? Чак опустился на табурет, на котором до этого сидела Корал. Браун облокотился на спинку в ногах кровати и посмотрел на Сэма Даффи так, будто пытался проникнуть в его мысли.

– Это очень хорошо, что ты ничего не помнишь.

Так вот почему Браун хочет, чтобы он остался!

– Насколько я понимаю, вы – мистер Браун, – произнес Сэм – в отличие от других, без особого страха, скорее всего, по причине искреннего неведения.

– Да.

– Я работаю на вас?

– Да.

– Вы мне хорошо платите?

– Очень хорошо.

Браун не произнес ничего такого, что выдавало бы его намерения, однако Льюистон уловил, что он явно чего-то ждет. Ждет, что Сэм скажет что-то крайне важное для него.

Сэм вновь оглядел стены роскошно обставленной комнаты.

– Да, пожалуй, вы и впрямь можете позволить себе платить мне хорошие деньги. Вот только за что именно?

Браун внимательно посмотрел на Сэма, как будто в эти мгновения что-то мысленно подсчитывал.

– Ты был частным детективом, когда я встретил тебя двадцать один год тому назад. А до этого – моряком торгового флота. Это была твоя идея – устроиться ко мне на работу швейцаром, чтобы руководить службой безопасности этого дома и оберегать мой покой. Неужели ты этого не помнишь?

Сэм ответил ему таким же пристальным взглядом.

– Вообще-то, очень смутно.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я не знаю, кто вы и что это за служба безопасности, о которой вы сказали. Я не помню это место. Я не помню доктора.

– Это не провал в памяти, – вступил в разговор Льюистон. – До этого… до вашего ранения мы с вами никогда не встречались.

– В любом случае, я даже не помню этой красотки с роскошной попкой, которая только что вышла отсюда. Она что, была когда-то моей девушкой?

– Она проститутка, – ответил Браун.

– Крутая телка!

– Так ты точно ничего не помнишь? – спросил Браун и, жестом подозвав охранника, выхватил из его кобуры пистолет и принялся выразительно вертеть в руках. – Совсем ничего?

Сэм, похоже, слегка напуганный этим зрелищем, уставился в потолок, как будто пытался что-то вспомнить.

– Нет. Ничего. Видать, память отшибло. Помню только, как проснулся, а мой член то ли во рту, то ли в «мохнатке» у этого ангелочка, – ответил он и усмехнулся. – Черт! Уж если помирать, то только так!

– Раньше ты был осторожнее в словах, – заметил Браун и, вернув пистолет охраннику, посмотрел на Льюистона. – Что вы на это скажете как медик?

– Очевидно, посттравматическая амнезия, – усмехнулся врач. – Вы должны молиться и благодарить небеса за то, что он уже в состоянии самостоятельно сидеть в постели и отвечать на ваши вопросы.

– Я не молюсь, – ответил Браун. – Вы можете, как врач, констатировать у него потерю памяти?

– Слушайте, приятель, – произнес Сэм, – неужели вы думаете, что я тут дурака валяю? Что я брехун или закосил под дебила?

На лице Брауна не отразилось никаких чувств.

– А что вы скажете относительно личностных изменений? – повернулся он к Льюистону.

В этом момент Сэм зевнул, и его веки сомкнулись.

– Они вполне возможны, – ответил Льюистон. – Нельзя совершенно исключать того, что произошли незначительные нарушения личности, что находит свое отражение в асоциальном поведении. Причина – первоначальное кислородное голодание, негативно сказавшееся на кровоснабжении мозга. Равно как и то, что мозг этого человека в течение десяти лет пребывал в спящем состоянии.

Браун легонько дернул Сэма за ногу.

– Ты чересчур долго спал.

Даффи приоткрыл один глаз.

– Не будете ли вы так любезны и не назовете мое имя? Если вам, конечно, не трудно.

– Даффи, – ответил Браун. – Сэм Даффи.

– Это меня так зовут?

Браун подозрительно посмотрел на Льюистона и отвел его в сторону.

– Вы говорите правду? Он действительно не помнит своего имени?

– Амнезия всегда носит индивидуальный характер, и ее трудно определить медицинскими методами, но я думаю, что в данном случае она настоящая. Это ретроградная амнезия, когда больной не помнит событий, предшествующих травме.

– Что нужно для того, что бы он смог все вспомнить?

– Вы хотите сказать, сможет ли память вернуться к нему? Это не моя сфера компетенции. Вы хотите, чтобы он что-то вам рассказал? Думается, что люди и вещи из его старой жизни помогут ему только в том случае, если у него с ними существовала сильная эмоциональная связь.

– А если я, наоборот, не хочу, чтобы он вспоминал все слишком быстро? – скептически хмыкнул Браун.

С этими словами он подошел к Сэму с другой стороны и, словно сына, погладил по плечу.

– Я спас тебе жизнь, Сэм Даффи. Без меня ты был бы мертв.

Сэм вопросительно посмотрел на Льюистона, и тот кивнул – мол, да, это так.

– Когда ты поправишься и окрепнешь, я попрошу от тебя ответную услугу.

Хотя вид у Сэма был измученный, он ответил Брауну довольно смелым взглядом.

– Обязательно. Одну услугу. Может быть, даже две. Все будет зависеть от цены, которую вы предложите.

– Называй цену, – усмехнулся Браун.

– Какой порядок цифр можно обсуждать? Сотни, тысячи, сотни тысяч?

– Бери выше.

– Миллион?

– Точно.

Сэм бессильно откинул голову на подушку. Льюистон шагнул к нему, но Браун жестом его остановил.

– Вы серьезно? – прошептал Сэм, и его лицо расплылось в блаженной улыбке, как будто он оказался в раю.

– Я всегда серьезен.

Сэм повернул голову в сторону стоявшего в дверях охранника.

– Если я скажу «нет», он случайно не пристрелит меня?

– У него приказ силой удержать тебя, если ты попробуешь без разрешения отсюда уйти, – самым будничным тоном ответил Браун. – Убивать тебя он не станет.

Сэм закрыл глаза и откинулся на подушку. Затем зевнул и улыбнулся.

– Черт побери, да я за миллион баксов укокошу самого Иисуса Христа.

– Хорошо сказано, – похвалил Браун. – Очень хорошо. Новый Сэм мне нравится даже больше прежнего.

Отойдя от кровати, он кивком велел Льюистону заняться больным.

Глава 10

Арона, Италия

Мэгги разложила на кухонном столе новую пачку присланных Феликсом буклетов. Они пришли всего месяц назад, однако их страницы уже были изрядно потрепаны, ведь она слишком усердно их изучала. Теперь Феликс звонил ей почти каждый день. В какую школу-интернат она хотела бы отдать Джесса?

Ни в какую.

Феликс пригрозил принять решение самостоятельно, поскольку их контракт давал ему право самостоятельно решать вопросы образования Джесса. Таким образом, то, что он советовался с ней, было лишь любезностью с его стороны. Копии самого контракта Мэгги больше не имела. Да она толком и не удосужилась в свое время внимательно прочесть его, поскольку была уверена, что Феликс Росси прав во всем. Чтобы выиграть время, она сделала вид, будто внимательно обдумывает его предложение.

Она вновь, одну за другой, просмотрела все брошюры, разглядывая яркие фотоснимки: Итон, Гордонстаун, Хэрроу, Винчестер. Значит, мальчики в британских школах носят гольфы, короткие штанишки, рубашки с длинным рукавом, галстуки, пиджачки и кепки в тон. В одной из школ ученики носили забавные плащи и шляпы. В другой – только пиджачки и свитера с черной отделкой. Некоторые мальчики приходили в класс во фраках. И все, как один, будто никогда не снимали галстуков. Американские школы отличались от британских: Томас Джефферсон, Сент-Эндрюс, Филипп-Эксетер, Гротон. Здесь мальчики обычно одевались так, как им нравится. В одной школе, например, любимым нарядом учеников были огромного размера свободные штаны и рубашки до колен. А еще Мэгги нигде не заметила лебедей, за исключением разве что буклета, рассказывающего об Итоне. А также особого упора на религию.

Нет, она не откажется от своего долга перед Джессом, ведь он – смысл всей ее жизни. Иначе зачем Господу было хранить ее девственность до тех пор, пока Феликс не имплантировал в ее лоно клетки клона Иисуса? И почему после рождения Джесса она вновь стала девственницей? Почему ни в кого не влюблялась, пока не встретила Сэма, человека, отдавшего свою жизнь ради того, чтобы ее сын мог появиться на свет?

Мэгги собрала буклеты и направилась к задней двери, из которой через огород можно было пройти к площадке перед домом. Заглянув по пути в кабинет, она увидела Джесса. Под руководством равви Диены ее сын постигал иудейскую премудрость. Антонелла на первом этаже занималась стиркой.

Пройдя под увитой розами аркой, Мэгги на ходу сорвала цветок и по лужайке спустилась к берегу озера. Рядом с портичиолло – миниатюрной гаванью, которая была почти полностью огорожена невысокими бетонными стенками – на легких волнах мирно покачивалась красная деревянная моторка с небольшой кабинкой и зеленым кранцем под планширем. У входа в портичиолло высились два фонарных столба; на них были устроены смотровые корзины, так называемые «вороньи гнезда». Отсюда Джесс выезжал на открытое пространство озера и возвращался обратно. По верху стен тянулись белые перила, за которые было удобно держаться, прогуливаясь вокруг искусственной бухточки.

Мэгги поднялась на стену. К фонарному столбу была привязана лодка. Стоило ей посмотреть вниз, как у нее упало сердце. На ее дне лежал притворяющийся спящим Адамо Морелли. Впрочем, ей следовало бы заранее догадаться.

– Привет, Хетта! – неожиданно рассмеялся итальянец – он обожал подобного рода шутки – и выпрямился в лодке во весь рост. Его длинное тело было худым – видимо, потому что он больше пил, чем ел. – Я никогда не разочарую тебя, – заявил он, однако Мэгги позволила себе в этом усомниться.

Адамо подтянул лодку ближе к причалу, чтобы женщина смогла в нее сесть. Как только она заняла свое место, итальянец подогнал лодку к дальнему краю портичиолло, где их нельзя было увидеть из окон виллы. Всего несколько недель назад Мэгги и в голову не могло прийти, что она будет встречаться с городским пьяницей.

– Спасибо, что пришел, Адамо, – поблагодарила она и, смутившись, перевела взгляд на брошюры, зажатые в руке.

– Ты точно знаешь, что дядя Джесса отправит его в одно из этих мест?

– Еще как! Именно так он и поступит.

– Но как такое возможно? Ты ведь его мать!

На глаза Мэгги навернулись слезы – так же, как и три недели назад, когда Адамо в первый раз проплыл мимо нее в своей лодке. Она тогда стояла на причале и читала длинное письмо, в котором Феликс выговаривал ей за то, что она подолгу висит на телефоне. По его словам, он предпочитает общаться с ней в письмах, а не по телефону, но она не оставляет ему выбора. В письме также упоминался коллега Феликса, Макс Сегр, поранивший палец во время церемонии наречения его дочери. Торжество это состоялось за день до того, как они осматривали плащаницу.

На следующий день Макс случайно дотронулся до того места плащаницы, с которого Феликс позднее срезал пару волокон. Чтобы у Мэгги не оставалось сомнений, Феликс связался с отцом Бартоло, который присутствовал при исследовании бесценной реликвии. Феликс попросил священника внимательно изучить фотосвидетельства, запечатлевшие весь процесс работы ученых. В ответ пришла фотография, изображающая Макса Сегра, прикасающегося к плащанице. Мэгги внимательно рассмотрела фото вместе с прилагавшимся крупным снимком Макса.

Да, кое в чем действительно можно усмотреть сходство. У Макса и у Джесса одинаковые, густые вьющиеся волосы, похожие брови, но вот глаза совершенно разные. Разными были и губы, и линия рта. Однако Феликс отметил лишь сходство, на основании чего сделал вывод о том, что Джесс – клон Макса, а вовсе не Иисуса Христа. И потому решил, что Джесс, как и любой обычный мальчишка, должен вести обычную мальчишескую жизнь. По его словам, учеба в школе-интернате Джессу ничем не грозит, поскольку тот всегда жил под своим настоящим именем. Им в свое время удалось убедить Теомунда Брауна в том, что младенец умер при родах. Главный аргумент Феликса состоял в том, что если принцы королевской крови спокойно учатся в таких школах, то же самое сможет делать и ее сын. В редких случаях за детьми в таких школах присматривают телохранители. При необходимости можно будет нанять телохранителя и для Джесса.

Помнится, тогда, сидя одна на причале, Мэгги не смогла сдержать слез. Именно в тот момент мимо нее в лодке проплывал Адамо. Он причалил к берегу, привязал лодку и нетвердой походкой подошел к Мэгги. Увидев, что она безутешно плачет, сел рядом и погладил ее по плечу. На следующий день итальянец приплыл снова, затем еще и еще раз. Теперь он появлялся трезвым. В конечном итоге Адамо сумел убедить Мэгги, чтобы та поведала ему о том, что ее так расстроило. Она не удержалась и все рассказала, правда, умолчав о том, кем на самом деле является Джесс.

И вот теперь она, чувствуя, что вся дрожит, вновь сидела в лодке Адамо. У нее не было ни малейших сомнений в том, какая судьба уготована ее сыну. Даже если никто его не найдет и не сделает ему ничего дурного, Джесс все равно будет в опасности, потому что ни за что не останется в школе. Он поступит точно так же, как и в тот раз, когда она попыталась записать его в местную итальянскую школу. Он сбежит домой, невзирая ни на какие преграды. Если же его силой заставят остаться, он откажется от еды и сна. Он просто не сможет жить без нее и своих любимых лебедей. По крайней мере, пока. Да и она не сможет жить без Джесса!

– Если ты будешь вечно плакать, cara mia[7], нам придется вырыть еще одно озеро.

Мэгги, хотя и была расстроена, рассмеялась. Адамо осторожно взял у нее из рук буклеты и перелистал их.

– О, мадонна! – воскликнул он. Американцы в подобных случаях говорят «боже мой». Эта привычка вызывала у Мэгги особую симпатию к итальянцам и их стране.

– По правде говоря, – начал Адамо и встряхнул головой, – я никогда не понимал англичан и американцев. Они отрывают малолетних детишек от материнской груди и отдают в руки чужих людей. Итальянцы так не поступают.

– Разве?

– Посмотри на меня, – ответил Адамо. – Моя мама каждый день готовит для меня пасту.

– Что-то по тебе этого не видно, – пошутила Мэгги и указала на его тощую фигуру.

– При чем тут это? Хотя, сказать по правде, ты говоришь точно как моя мама. Я тебе все объясню. В Италии до женитьбы никто не уезжает из семьи. Даже отправляясь на учебу в колледж, мы всегда возвращаемся домой. Cazzata![8]

– Не богохульствуй!

– Да, верно, прости меня, Хетта. Я всего лишь хочу помочь тебе. Я знаю, что это такое, потерять любимого человека. – Адамо задумчиво посмотрел на водную гладь. Не иначе как в эти мгновения он думал о жене своего брата. – Но я представить себе не могу, каково это – отпустить от себя такого малыша!

– Вот и я не могу, – ответила Мэгги дрогнувшим голосом.

– Знаешь, что в Ароне говорят про твою виллу?

– Нет, а что?

– То, что она слишком долго пустовала после того, как еврейская пара, новобрачные, спешно покинули ее в годы войны. Все эти годы старый дом ожидал, что в его стены вновь возвратится любовь.

– Красиво говорят.

– Иногда я проплываю возле твоего дома и слышу счастливые голоса, твой и Джесса. Да и не я один их слышу.

Мэгги пристально посмотрела на Адамо и вздохнула.

– Как знать, может, вскоре вилла вновь опустеет. У меня достаточно денег, чтобы купить еще один дом, правда, небольшой. В каком-нибудь городке как можно дальше отсюда. Мне понадобится помощь, если переезжать придется неожиданно, поздней ночью.

Денег у Мэгги действительно было много. В течение десяти лет Феликс не только оплачивал ее домашние расходы, но и регулярно выплачивал оговоренную в контракте сумму, из которой Мэгги не потратила еще ни гроша.

– И этот самый помощник должен быть пронырливым, я правильно понял? – улыбнулся Адамо.

Мэгги кивнула.

– И никто не должен его заподозрить, потому что он постоянно пьян?

Мэгги снова кивнула.

Адамо принялся выгребать обратно к причалу. Когда Мэгги вышла из лодки на берег, он сказал:

– Постараюсь найти такого надежного человека для нашей дорогой Хетты. Может, он подыщет для нее новое местечко, тихое и уютное. Естественно, моему брату Карло об этом ни слова. Потому что он всегда на стороне la autorità, власти и мужчин. Я же всегда на стороне любви и женщин.

Растроганная Мэгги расцеловала его в обе щеки и крепко обняла.

– Не бери в голову, Хетта. Я никому не дам расплавить нашу Черную Маму и превратить ее в клей, чтобы склеить из нее деревянную мадонну. Это все равно как на клей растапливают жир настоящих лошадей, чтобы затем склеить части деревянной лошадки.

Мэгги не нашлась, что сказать на эту витиеватую фразу, и ограничилась лишь коротким «спасибо». Адамо всегда говорит странные вещи.

Оглядевшись по сторонам, как будто желая удостовериться, что за ней никто не следит, она вернулась в дом и, пройдя к себе в комнату, опустилась на колени перед распятием. Ее немного пугало то, что она собралась сделать, однако была полна решимости. Стоя, преклонив колени перед распятием, она повторила слова, ставшие ее ежедневной молитвой:

– Отче наш, если Адамо действительно собрался помочь нам, если ты за этим прислал его к нам, прошу Тебя, дай ему силы, чтобы одолеть зло, склоняющее его к пьянству, и пусть они пребывают с ним до тех пор, пока исполняет волю Твою!

Глава 11

Утро четверга

Пентхаус Брауна

Сэм Даффи сосредоточил взгляд на шторах, полный решимости дойти сегодня до них без помощи доктора Льюистона. В течение месяца он упражнялся в отдельных компонентах ходьбы: учился заново переставлять ноги, переносить вес тела с одной на другую, слегка наклоняться вперед. Нога вверх, переносим вес, нога вниз. Самая большая трудность заключалась в том, чтобы не сбиться с ритма.

В его сознании промелькнула мысль: стань шторами. Он сам не знал, где раньше слышал эту чушь, однако решил попробовать. Сэм внимательно рассмотрел дорогие занавеси, вышитые золотой нитью, как если бы они предназначались для принца. Я принц, а это мои чертовы шторы. Он представил себе, как срывает их с окон, как заворачивается в них, как сверкают на солнце золотые нити, которые никогда больше не позволят ему провалиться во тьму.

Он отпустил руку Льюистона.

– Я попробую сам.

– Ты устал.

– Я сказал, что попробую.

– Ну, хорошо, главное, осторожнее, – согласился врач тоном, полным отеческого снисхождения, каким обычно говорят с придурками и который неизменно выводил Сэма из себя. Пропустив мимо ушей его слова, Сэм сдвинулся с места. Шаг, переносим вес, шаг, наклоняемся вперед.

Стань шторами. Он почувствовал, что заваливается в сторону. Стань шторами.

Поднимаем ногу. Он качнулся. Переносим вес. Он почувствовал, что падает. Стань чертовыми шторами. Ногу вниз, ногу вниз, ногу вниз, скомандовал он себе. Делаем шаг. Переносим вес. Наклоняемся. Ура, он пошел! Поднимаем ногу, переносим вес, смотри не упади, Даффи, сохраняй равновесие, чтобы не впаяться носом! Ногу вниз, вниз, вниз. Стань шторами. Стань шторами. Он шел!

Золотые нити на шторах переливались, словно лучи восходящего солнца. Все, больше никакой тьмы. Годы, проведенные в темноте, остались позади. Он больше не пленник тела, оно не то чтобы мертво, но и живым его тоже назвать было нельзя. Исполненный ликования, Сэм ухватился на шторы и рухнул на кровать, срывая их вниз.

Льюистон тотчас подбежал к нему.

– С тобой все в порядке?

– Все нормально, – ответил Сэм, заворачиваясь в штору, словно в тогу. – Я принц, черт подери!

Он встал и повторил свою победу, – прошелся по комнате еще и еще раз, пока наконец не почувствовал, что твердо держится на ногах, – да что там! Теперь он мог ходить, бегать, скакать, прыгать – сам, без посторонней помощи, на своих собственных двух ногах.

Даффи решительным шагом подошел к стеклянным дверям террасы и, пошатываясь, остановился. Он устал, но это не главное. Главное то, что теперь он вновь может ходить. За его спиной раздались аплодисменты – это Льюистон демонстрировал восхищение его успехами. Врач также добавил, что Браун тоже будет им гордиться. Этого он мог и не говорить. Потому что практически каждый день Браун приходил к Сэму, чтобы набить ему голову странными фактами, чтобы затем еще пару часов мучить его вопросами. Разумеется, он будет доволен, что Сэм научился ходить. В некотором смысле этот мужик ему даже нравился. Если ему не перечить, он щедрый и терпеливый. А стоит сказать хотя бы слово против, и он раздавит тебя в лепешку.

А вот Льюистон ему решительно не нравился. Слишком самоуверенный тип. Сэм не был ни в чем уверен, кроме того, что остался жив; что дышит, что в его груди бьется сердце. Однако хуже всего то, что этот Льюистон – настоящий пижон, носит дорогие очки и дурацкие строгие костюмы, которые почему-то так обожают выпускники частных элитных школ. Сэм был уверен, что при желании этот тип мог бы иметь любую телку. А в этом ничего хорошего, потому что Сэм был большой любитель женщин.

Они, и только они, могли заполнить зияющую пустоту, возникшую и заполнившую его доверху. Теперь же ему предстояло наверстать упущенное за целых десять лет. И чем скорее он избавится от этого пижона-доктора, тем скорее приступит к этому делу. Присутствие Льюистона теперь раздражало его вдвойне, потому что внимание Сэма было приковано к женщине на террасе. Она уж точно вернет его к жизни. Было довольно необычно видеть ее там вместе с Брауном, потому что обычно, если на террасе кто-то был, то выходившая на нее дверь оставалась закрытой. На этот же раз стеклянная перегородка отъехала назад, как будто кто-то об нее стукнулся, и Сэм увидел за растениями какого-то японца в дорогущем костюме. Выпучив глаза, он блаженно пялился куда-то вниз, как будто это был самый потрясающий минет в его жизни. Женщину Сэм не видел. Интересно, это Корал? Черт, как же он ее хочет!

Еще месяц назад в волосах Сэма блестела седина. Теперь же, благодаря усилиям чертова Льюистона и непонятной греческой формуле, она исчезла. Нет, конечно, Сэм был слишком худ, гораздо тощее, чем ему хотелось, да и мускулатура тоже сдулась, но в целом его тело было по-настоящему мужским. Уже в самый первый день ему принесли гантели и заставили делать упражнения. Он был готов упражняться день и ночь. Тем не менее Сэм был вынужден умерить свое рвение, хотя ему до смерти хотелось понравиться этой телке.

И вот теперь она была на террасе рядом с Брауном. Завтракала, одетая лишь в короткий, золотистый прозрачный халатик, накинутый на такую же прозрачную ночную рубашку. Сэма так и подмывало распахнуть стеклянную дверь, чтобы лучше рассмотреть видневшиеся сквозь тонкую ткань соски. От одного их вида он был готов сойти с ума. Как будто нарочно, Браун протянул из-под газеты руку и потрогал ее бедро. Интересно, подумал Сэм, каково оно, оказаться с ней в одной постели? Прикажет ли ей Браун это сделать или же она придет сама, и должен ли он будет ей за это заплатить? Глядя на Корал, Сэм так возбудился, что был вынужден крикнуть Льюистону:

– Скажите, вам обязательно здесь все время торчать, или как?

– В принципе, нет, – холодно ответил врач. – Если вы сами дойдете до кровати. Я же составлю остальным компанию за завтраком.

– Дойду, никуда не денусь, – ответил Сэм, глядя на отражение Льюистона в стекле. – А вы идите, если вам надо.

Как только дверь за доктором закрылась, Сэм посмотрел на эрекцию, которую была бессильна скрыть даже пижама. Слава богу, что они поставили снаружи охранника. Потому что – дьявол, как он хочет эту женщину! Как она возбуждает его! Но, черт возьми, как же ему заманить ее сюда? Не дрочить же ему прямо сейчас, когда она завтракает, совсем рядом, за стеклянной перегородкой?

Как будто прочитав его мысли, она обернулась и посмотрела в его сторону. Интересно, разглядела ли она сквозь прозрачные занавески, что у него стоит? Ему было видно, что она наклонилась к Брауну и что-то ему сказала. Правда, что именно, Сэм не расслышал. Ага, догадался он, его комната звуконепроницаемая. Корал встала. Неужели она сейчас войдет к нему? Он и без того едва контролировал желание, но сейчас это чувство превратилось в безумную похоть. Полный предвкушения, Сэм подошел к двери. Он представил себе ее приближающееся тело, и тотчас стал твердым, как камень. Она даст ему то, что он пропустил за все эти годы. Женщина с улыбкой открыла дверь и, шагнув внутрь, спросила:

– Тебе, наверное, скучно одному?

Сэм не ответил, продолжая таращиться на нее. Сиськи у нее были просто фантастические. Он не мог припомнить, встречал ли когда-либо телку, у которой они были бы лучше. Впрочем, какая разница. Люби то, что есть в наличии. Эта грудь была пределом его мечтаний и предназначалась только ему. На правой огромными буквами было написано «Сэм», на левой «Даффи». А темный треугольник у нее между бедер говорил: «Трахни меня».

Корал подошла к нему и, прикоснувшись губами к его уху, что-то прошептала. Правда, он не расслышал, что. Кажется, что-то про Брауна, но в данный момент тот был Сэму до фонаря.

Даффи протянул руки и схватил ее за грудь, тем более что та была рядом, и большими пальцами провел по соскам.

– Ой! – сказала она. – Не так сильно, они настоящие.

Сэм дрожащими руками снял с нее халатик и бросил его на пол. Затем взялся за подол ночной рубашки и, дрожа еще больше, стянул ее через голову.

– Обойдемся без разговоров? – спросила она. – Ладно, давай, Сэм. Подозреваю, ты изголодался за эти годы.

Сэм жадно взял в рот ее грудь – столько, сколько смог – и даже застонал от удовольствия, ощущая губами вкус женского тела, ноздрями – его пьянящий запах, ладонями – шелковистую кожу. Он сосал, вдыхал, гладил и не мог насытиться. Сэм не знал, почему она плачет, потому что сам был весь словно в огне, и, черт, как ему было хорошо, пусть даже при этом кружилась голова и он не мог разобрать, что она говорит ему. Что-то вроде «давай» или, наоборот, «кончай». А потом они свалились на пол, и он даже не помнил, как они там оказались. Он крепко сжимал ее грудь, как будто это был спасательный круг. Ему казалось, что стоит ему ее отпустить, как она тотчас исчезнет, а он вновь погрузится во тьму. Он стискивал ей соски, чтобы они посильнее торчали, чтобы ему было удобнее их сосать.

На какой-то момент картина перед его глазами прояснилась, и он увидел, что лицо ее стало влажным от слез. Она плакала. Правда, быстро затихла и стиснула зубы, так что, похоже, все в порядке. Кстати, когда это его руки успели побывать у нее между ног и намокнуть? Потому что пальцы у него мокрые. Она что, помочилась прямо ему на руку? Впрочем, какая разница, потому что он наконец проник в ее горящее влагалище и получил то, о чем мечтал.

Он трахал ее, трахал, что было сил, хватал, сжимал, тискал. Казалось, этот кайф продлится вечно и он будет и дальше сжимать эти потрясающие сиськи, на которых написано его имя; тискать ее ягодицы, путаться пальцами в ее волосах, засовывать ей в рот руку и пальцем ковырять ей горло, и трахать, и трахать, и трахать, пока сам не окажется на самом краешке раскаленного добела утеса, но не сорвется вниз, а повиснет, дрожа в ослепительном свете блаженства. И больше не будет никакой тьмы. Он имел ее, как только мог, и никак не мог насытиться.

Сэм услышал что-то вроде «брошу тебя» или «прошу тебя», но не знал, откуда доносятся эти слова. И вообще, какое ему дело, откуда… Сэм достиг вершины утеса и завис над ним, словно птица, глядя в лицо прекрасным демонам, продолжавшим подзуживать его, нашептывая: давай, давай. Оттрахай ее по самое не могу.

Дыхание вырывалось из его груди надрывными всхлипами, а демоны все пели и пели. Или нет, скорее, выли. Он не мог остановиться и посмотреть, почему это так. Он должен был трахать и трахать, и трахать, проникать еще глубже, кусать влажные соски, мять, хватать, сжимать, засовывать свой член в любое отверстие, в какое тот мог проникнуть, и трахать, удерживая ее на месте, чтобы она кусала его, сосала, помогала ему сорваться вниз с раскаленного добела утеса.

Но вместо этого кто-то кричал. Он же не мог отдышаться, и утес куда-то исчез, и его мир неожиданно задрожал наплывающими со всех сторон волнами боли.

Когда Сэм проснулся, головокружение прошло, но страшно болела голова. У изножья его кровати стояли люди, мистер Браун и доктор Льюистон.

– Привет! – сказал Сэм, пытаясь как можно дальше запрятать свой страх. Когда он говорил, голова просто раскалывалась от боли. Интересно, и надолго он вырубился на этот раз? – Я что, снова того? И сколько я проспал? Надеюсь, что не десять лет? – он вымучил смешок. – Кстати, аспирина у вас не найдется?

Оба молча, в упор, смотрели на него.

– Ну, хорошо, не хотите давать бесплатно, давайте я у вас его куплю.

Не говоря ни слова, Льюистон принес две таблетки и стакан воды.

– А в чем, собственно, дело? – спросил Сэм, проглотив таблетку.

– Думаю, с ним все в порядке, – сказал Льюистон, обращаясь к Брауну. – Возможно, мне придется прописать ему курс лече…

– Войди к нам, – перебил его Браун, обращаясь к кому-то, кто не был ему виден.

Сэму стало не по себе, а затем и вообще он едва не наложил в штаны, увидев, как в комнату, с пистолетом в руке, вошел охранник и приставил пушку прямо к его виску.

– Пока ты работаешь на меня, – ледяным тоном произнес Браун, с презрением глядя на Сэма, – не вздумай сделать это еще раз. Ты меня слышал?

Сэм понятия не имел, о чем он, однако ответ был понятен и прост.

– Конечно. Все понял. Если что не так, прошу меня извинить.

Взгляд Брауна сделался холодным, как сталь.

– Если только я тебе не прикажу.

Льюистон стоял, прижав руки к животу, как будто его вот-вот вытошнит.

– Понял, если вы не отдадите приказ, а так ни-ни.

Браун кивнул.

К великому облегчению Сэма, охранник убрал от его виска пистолет и вышел из комнаты.

Льюистон вышел вслед за ним. Даффи не осмелился спросить у Брауна, чего ему приказано не делать, но, в конце концов, задал мучивший его вопрос:

– Вы, часом, не скажете мне, и надолго я вырубился?

– Ненадолго, – на этот раз ледяной взгляд Брауна сменился чем-то вроде улыбки. – И чтобы ты понял, что я не слишком сержусь… – С этими словами Браун повернулся и крикнул: – Корал!

Она появилась из-за штор, которые за это время вернулись на свое место, в прозрачном золотом халатике и золотой сорочке. Вся ее шея была в синяках. Вдоль одной руки протянулась длинная царапина. Господи, и кто ее так? Неужели он сам? Быть того не может! Или как? Он отчаянно внушал себе, что это не он, потому что ему хотелось еще. Жуть как хотелось.

– Эй, если это я такое натворил, ты уж, киска, меня извини.

– Корал, – сказал Браун, – дай Сэму то, о чем он был должен тебя попросить.

Она посмотрела на Брауна так, будто не поверила собственным ушам, однако Браун смотрел на нее строгим немигающим взглядом. Затем шагнул к ней и, проведя рукой вдоль ее спины, сказал Сэму:

– Сделай хоть что-нибудь, не спросив у нее разрешения, и ты пожалеешь, что родился.

– Он это серьезно, – сказала Корал сдавленным голосом.

Сэм мысленно с ней согласился.

– Все понял. Как скажете.

Браун ушел, но Корал не торопилась подойти к его кровати. Красные кровоподтеки резко выделялись на ее светлой коже. Но даже с ними она была жуть как хороша! Неудивительно, что в первый раз он был сам себе не хозяин.

– Честное слово, я не знаю, что на меня нашло, – произнес он. – Я ничего не помню, клянусь тебе, ничего.

Корал вздохнула, лицо ее как будто слегка разгладилось. Она молча подошла и осторожно легла рядом с ним на кровать. Когда он к ней даже не придвинулся, она проговорила:

– Я сразу поняла, что ты не отдавал себе отчет в том, что делаешь.

– И на том спасибо, – взгляд его был устремлен к ее бедрам и тому, что находится между ними. – Мне можно тебя потрогать?

Было видно, что она колеблется.

– Ну, пожалуйся, прошу тебя, всего разок.

Ее губы дрогнули, и она закрыла глаза, что, по всей видимости, означало «да». Сэм пробежал пальцами по шелковистой коже ее руки, отметив про себя, что она не стала его отталкивать.

– Эй, честное слово, извини. Я не хотел. Ей-богу, извини.

– Ты теперь не такой, Сэм, – сказала она и, дотронувшись пальцем до его подбородка, посмотрела ему в глаза; в ее собственных застыл упрек. – Ты был таким славным парнем. Ты никому не делал больно, Сэм. Ты никого не обижал. Никогда.

Она говорила едва слышным шепотом. Он не знал, что ему на это ответить. А вот некая часть его тела прекрасно знала. Потому что поднялась во весь рост и требовала к себе внимания. Увидев это, Корал сказала:

– Ну, хорошо, я составлю тебе компанию, ради нашей старой дружбы. Но после этого даже не проси, пока не вспомнишь, кто я такая.

Сэм же не мог оторвать взгляда от ложбинки между ее грудей.

– Понял.

Боясь совершить новую ошибку, он позволил ей взять всю работу на себя, и Корал, несмотря на все синяки, сдержала слово. Впрочем, было видно, что делает она это без особой охоты, как будто на самом деле в последний раз. Впрочем, Сэм вновь вернулся на раскаленный добела обрыв и довольно долго оставался там. Вскоре она тоже присоединилась к нему. Вид у нее был одновременно и полный блаженства, и печальный. А затем он сорвался с обрыва и с криком устремился вниз, упиваясь оргазмом, как подросток, которому неожиданно привалила удача. Корал положила ему на рот ладонь, чтобы другие ничего не услышали. Она то ли не знала, то ли забыла о том, что его комната звуконепроницаемая. Сэм обрушился сверху на нее и мгновенно погрузился в сон. Когда же проснулся, то оказалось, что он снова один, в панике, вспоминая все тот же повторяющийся сон.

Водопад. Ленивые летние дни. Какой-то тип. Странный такой. По всей видимости, дурак, которому до всего есть дело. Еще один водопад. Повсюду опасность. Этот тип умирает, как пес, поздно ночью в парке, чтобы помочь кому-то еще. Кто он, этот тип? И главное, какой идиот…

Сэм поднялся, стряхивая с себя сон. К его великому удивлению, Корал рядом не оказалось, зато его поджидал поднос с завтраком. Он подошел к нему и снял серебряную крышку с тончайшей, – не толще яичной скорлупы – черной фарфоровой тарелки. В доме у Брауна все было только самое лучшее. В нос Сэму тотчас ударил запах жареного бекона, такой пьянящий, что он закрыл глаза и шумно втянул его в себя, после чего положил ломтик в рот и принялся медленно жевать, давая возможность рецепторам на языке сполна насладиться вкусом. По идее, он всю свою жизнь ел жареный бекон, яичницу, масло, сахар, соль – и все же его вкусовые ощущения отличала какая-то удивительная новизна. То же самое касалось и Корал.

Проглотив первый ломтик, Сэм потянулся за вторым, но в следующий миг заметил рядом с вазой бумажник. И еще чемодан – на полу, рядом с подносом. Сгорая от любопытства, он откинул крышку и тотчас увидел на ворохе одежды перочинный нож с ручкой из кости кита, который, как ему сказали, был его собственностью, хотя где и когда этот нож попал к нему в руки, он вспомнить не мог. Нож лежал рядом с внушительных размеров «пушкой». Сэм взял в руки пистолет. Интересно проверить, заряжен тот или нет. Как оказалось, заряжен, хотя и стоял на предохранителе. Но поразило его не это, поразило другое – то, что он знал, как с ним обращаться. Сэм открыл бумажник. Тот оказался набит деньгами, а вот удостоверение личности отсутствовало. Сэм насчитал десять тысяч долларов. Лишь потом он заметил приклеенную к бумажнику записку, сообщавшей ему, что это «деньги на личные расходы». Хороши себе расходы! Такие крупные купюры перестали выпускать еще в шестидесятые годы.

Интересно, как такое он помнит, а собственное имя – нет? Впрочем, какая разница, если теперь это все его? А главное, он снова жив. Подумаешь, мозги слегка набекрень. Зато теперь он при деньгах. И потратит их на то, чтобы вновь сполна изведать все радости этой жизни.

На софе была разложена одежда, рядом стояла пара туфель. Сэм все внимательно осмотрел. А когда осмотрел, фыркнул, потому что туфли явно были из дешевого магазина, костюм приобретен на распродаже, а часики – электронная дешевка. Этикетка на хлопчатобумажном белье гласила «Fruit of the Loom». К трусам булавкой была приколота записка.

Время приступать к делу. В качестве праздничного мероприятия у тебя состоится встреча с одним другом. Запомни содержание следующей страницы. Поешь, прими душ, побрейся, оденься. Выйди из дома в полдень, возьми такси. Слушай, смотри. Не пытайся трахать всех женщин подряд. Шевели мозгами. Помни все, что я тебе сказал. Запомни номер и, когда никто не видит, позвони мне, если будет что доложить. Предательство будет иметь последствия. 888 672 7696

P.S. Оставь записку. Возьми чемодан и не возвращайся, пока не получишь от меня разрешение это сделать.

Что это, начало какой-то секретной миссии? Сэм усмехнулся, внимательно глядя на телефонный номер. Не иначе, что он когда-то был частным детективом. Иначе откуда у него такая привычка? На клавиатуре телефона цифры после кода высветятся словами «мистер Браун». Запомнить легко. Вычислить трудно. Точно так же, как и владельца телефона.

Как ему было велено, Сэм внимательно прочел вторую страницу оставленных инструкций. В конце концов, амнезия не такая уж и страшная вещь, потому что пока все было довольно легко. Будем надеяться, что так будет и дальше. После завтрака он купит себе приличную одежду, остановится в лучшем отеле города и будет жить в полном комфорте, выполняя то, что прикажет ему Браун.

Сэм попробовал дверную ручку. Дверь оказалась не заперта. Он вышел в фойе, уставленное стеклянными витринами, в которых чарующе переливались кристаллы и драгоценные камни. С чемоданом в руке он вошел в лифт и вскоре оказался в гараже – скорее всего, это был частный гараж Брауна, – горя желанием поскорее приступить к делу. Кто-то вызвал для него такси, потому что оно подъехало, как только он вышел на улицу. Правда, вид у машины был какой-то странный. Таких Сэм не мог припомнить: машина вся какая-то обтекаемая, никаких острых углов. Наверно, за десять лет внешний вид автомобилей сильно изменился. Сэм сел в такси, но машина сразу с места не сдвинулась: поток транспорта был столь велик и двигался с такой черепашьей скоростью, что им пришлось выждать какое-то время, прежде чем в него влиться.

Пока они ждали, он увидел, как из лифта вышла женщина и направилась к другой машине. Это точно был «Роллс-Ройс». Похоже, шофер сейчас доставит ее туда, куда ей нужно. Каково же было его удивление, когда он узнал в женщине Корал; правда, она была слегка не такая, как обычно. Походка другая, никакого покачивания бедами. В глазах никакого блеска. Неужели это все из-за него? Она заметила Сэма. Ее взгляд, брошенный на него, казалось, стал тяжелее камня. Сэм опустил окно, желая извиниться. Кто знает, вдруг ему еще раз подвернется случай залезть в ней в трусики?

– Не вырубись ты вовремя, ты бы точно меня доконал, – сказала она.

– Я?

– Да.

Она явно была не в себе. Горяча, как вулкан, но с головой у нее точно не все в порядке. Сэм откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, вспоминая запах жареного бекона.

Глава 12

Пентхаус Брауна

В вестибюле пентхауса Теомунд Браун улыбнулся доктору Чаку Льюистону, ждавшему, когда же наконец прибудет лифт, чтобы отвезти его вниз. В эти минуты он пытался скрыть свое нетерпение.

– Не могу сказать, Теомунд, что эти десять лет были мне приятны, – признался Льюистон, – но я благодарен, что о моей семье позаботились.

Чак уже давно решил для себя, что в свой последний день рабства назовет Брауна по имени.

– Это был мой долг, – ответил Теомунд, – ты прекрасно выполнил свою работу. Сделал все, о чем я тебя просил. Теперь ты свободен, Чак. Жди, когда тебе позвонят из твоей больницы. Хотелось бы, чтобы ты продолжил свою карьеру.

– Спасибо. Но я предпочел бы сделать все сам. Так что если вы не против, то никаких телефонных звонков. Тем не менее спасибо за предложение.

Браун похлопал его по плечу.

– Я не удивлен. Что ж, тогда всего хорошего.

Льюистон кивнул. В присутствии Брауна он чувствовал себя неловко, хотя и пытался убедить себя самого, что тот лишь человек, простой смертный, как и он сам.

Подошел лифт. Льюистон шагнул внутрь, отдал дружеский салют и нажал код первого этажа. Он знал Брауна, его паранойю о мерах безопасности. Как только он покинет здание, Теомунд наверняка сменит код.

Двери наконец закрылись, и доктор Чак Льюистон устало привалился к стене лифта. Казалось, тяжкий груз десяти лет наконец свалился с его плеч. Ему хотелось кричать от радости, однако он сдержался. Вместо того чтобы покинуть здание через частный гараж Брауна, он шагнул в вестибюль первого этажа. Швейцар по фамилии Рэйв оскалился, пытаясь изобразить улыбку, и спросил, не желает ли он лимузин.

– Нет, благодарю вас, Рэйв, – ответил Льюистон и быстро зашагал вперед. – Я как-нибудь сам.

Выйдя на Пятую авеню, Чак набрал полную грудь утреннего воздуха и зашагал в сторону 96-й улицы. Свернув за угол, он высоко подпрыгнул и стукнул кулаком по открытой ладони. Свободен! Сжав кулаки, Льюистон потрусил в сторону Мэдисон-авеню, а перейдя ее, – к Парк-авеню. С каждый новым шагом он шел все быстрее и быстрее, пока не перешел на бег, огромными скачками, словно лев, преодолевая саванну. На Лексингтон-авеню он вошел в подземку и, перепрыгивая через две ступени, спустился вниз. Потом сел в поезд, и колеса выбивали в такт его мыслям: «Свободен, свободен, свободен!»

Чак вышел из подземки в Челси, на перекрестке 23-й улицы и Восьмой авеню, и едва ли не вскачь преодолел несколько кварталов. Глаза с жадностью рассматривали красные кирпичные дома, кованые решетки, ограды, ступеньки лестниц. Перед дверью его дома стояли зеленый «Порше» и серебряный «Астон-Мартин», хотя обычно там был припаркован «Вольво» его жены. Судя по всему, машины принадлежали какому-нибудь толстосуму, из числа тех, что скупали дома в исторической части города.

Чак Льюистон взбежал по ступенькам и воспользовался собственным ключом. Дверь открылась. Он замер на месте. В прихожей стояли его жена и сын и вопросительно смотрели на него. Неужели они видели, как он идет домой? На какой-то миг Льюистон застыл, глядя на них. Вот оно, самое дорогое, что есть в его жизни. Его красавица жена, волосы слегка тронутые сединой, модная стрижка в стиле «афро», в ушах золотые серьги, которые он привез ей из Намибии. И его сын – высокий, в элегантном деловом костюме.

– Все! – крикнул он. – Я свободен! Мы можем снова жить прежней жизнью. Я свободен!

Затем он увидел в их руках ключи.

– Чак, – сказала жена. – Если ты считаешь, что способен компенсировать все эти годы двумя дорогими машинами…

– Чем?

– Хорошо, отец, – сказал сын, – я возьму себе машину, но это ничего не меняет.

– Какие машины? О чем вы?

– Сегодня утром, как ты и велел ему, позвонил дилер и сказал, что машины будут доставлены.

– Какой еще дилер?

– О, Чак! – Жена повернулась и пошла в гостиную, полную сувениров, привезенных им из африканских поездок. Маска из черного дерева. Кресло, в котором сидели вожди различных племен. Взяв с обтянутого кожей столика две карточки, она протянула их Чаку. Он взял их и прочел: «Только не сорвись в пропасть. С приветом, Чак. С приветом, отец».

Это не он прислал их. Это не он купил обе машины. Только не сорвитесь в пропасть… Как та жена сенатора? Льюистон был на дежурстве, когда ее привезли. Прежде чем умереть, она успела кое-что сказать ему. Браун знал, что он будет в это время на дежурстве. Браун лично выбрал место, где машина сорвется в пропасть.

Чак опустился в кресло вождя африканского племени и разрыдался. В конце концов, жена и сын были вынуждены извиниться перед ним, что не оценили по достоинству его подарки. Жена поцеловала его. Сын похлопал по плечу. Они сказали, что благодарны ему, просто его слишком давно не было дома.

В свое время Льюистон изучал историю рабства в Америке. Он видел африканские застенки, откуда закованных в цепи чернокожих рабов грузили на корабли. И вот сейчас он испытал примерно то же чувство, как и тогда, стоя среди голых каменных стен. Не глядя на жену и сына, он поднялся с кресла и вышел из дома, ругая себя за то, что вел себя как турист на сафари, разгуливая среди диких зверей, будто это зоопарк. А ведь ему давно следовало понять, что это не зоопарк, а африканский буш, и во главе пищевой цепи здесь стоит Браун. Сам же он позволил себе расслабиться, вместо того чтобы быть настороже.

Чак вернулся к дому Брауна. Рэйв встретил его своим привычным оскалом. Как Льюистон и предполагал, коды лифта изменились. Тогда он зашагал вверх по лестнице пешком. Камердинер проводил врача в библиотеку, где его терпеливо поджидал Теомунд Браун.

Льюистон сел на стул перед ним. Ему хотелось кричать: что ты хотел сказать, говоря моей любимой женщине и моему сыну: «Только не сорвитесь в пропасть»?

Вместо этого он посмотрел Брауну в глаза и смело выдержал его взгляд.

– Чего мне будет стоить вернуться вновь к прежней жизни? – спросил он.

Ответ не заставил себя ждать. Льюистон выслушал его, спокойно глядя Брауну в глаза, каким бы жутким ни было новое поручение.

Теомунд Браун снял телефонную трубку и услышал на том конце своей личной линии взволнованный голос кардинала Салати:

– Теомунд!

– Слушаю, ваше высокопреосвященство.

– Месяц назад один из наших священников внезапно заинтересовался фотографиями Росси и его команды, когда они изучали плащаницу. Его имя Бартоло. Я узнал об этом вчера. И тотчас велел заново прослушать все его телефонные разговоры. До того, как он взялся изучать эти фотографии, он провел один телефонный разговор.

– С кем?

– Звонок был сделан с американского мобильного номера. Сейчас мы устанавливаем, кому тот принадлежит.

– У меня тоже есть для вас новость, – ответил Браун. – Сэм Даффи проснулся. И с его помощью я надеюсь узнать правду. Если клон выжил и теперь ему десять лет, то…

– Мои предыдущие инструкции остаются без изменений, – ответил Салати и, вздохнув, положил трубку.

Браун позволил себе довольную улыбку. Десять лет назад он расстроился исключительно по финансовым причинам, когда пришел к выводу, что клон погиб. Для него это означало лишь одно: утрату доступа к счетам Ватиканского банка, а значит, конец легкому отмыванию денег. Теомунду этот доступ был нужен позарез; именно по этой причине, в качестве подстраховки, он и сохранил Сэму жизнь.

И неважно, что за эти годы он так и не нашел ничего равного по выгоде руднику Цумеб в Намибии, чья уникальная полость обнажала пласты скальных пород, которые образовались два с половиной миллиарда лет назад. Браун сделал себе новое состояние на марганцевых залежах Калахари и других, менее известных месторождениях, в Африке и обеих Америках. Так что теперь потребность в хорошем банке для него только возросла. А вот что касается личных причин, то он предпочел бы видеть клона мертвым.

Браун вернул на место телефонную трубку и, открыв ящик стола, вынул из него кожаную папку, на которой золотом было вытеснено «Гороскопы Смерти». Это название изобрел один астролог, составивший их много лет назад по заказу его отца. Браун открыл папку и посмотрел на самый первый лист, на котором все еще виднелись следы слез – единственных, пролитых им слез за всю его жизнь в тот день, когда умер его отец.

Выйдя на террасу с папкой в руках, он посмотрел на спящую в шезлонге Корал. Сэм в буквальном смысле истерзал ее. Нет, конечно, Корал была привычна к грубому жесткому сексу – разумеется, не с его стороны, а со стороны тех мужчин, что искали силы и власти, хотя не имели их внутри себя; трусов, могущих самоутвердиться, лишь сделав женщине больно. Браун презирал их и использовал в своих целях. Корал знала, как вести себя с ними. И они никогда не позволяли себе то, что сделал с ней Сэм.

Он мог легко погубить ее, как для нее самой, так и для Брауна. Именно по этой причине Теомунд и отправил ее назад к Сэму. Оставь он ее носить в себе боль и шок, и она была бы для него потеряна. Браун подошел к шезлонгу и, с грустью посмотрев на синяки, пятнавшие ее шею, принялся гладить ей волосы, пока она не проснулась. Корал привстала и посмотрела на него. В глазах ее читалась покорность, но никакого тепла, никакого огня. Браун протянул ей кожаную папку, а сам сел у ее ног.

– Почитай, пожалуйста.

– Ну, хорошо Тео, – сказала Корал и принялась читать вслух своим грудным, соблазнительным голосом. – Солнце и Марс в созвездии Льва в Четвертом Доме. Ты король, смело правящий из-за неприступных стен своего замка. Поскольку все планеты, кроме двух, находятся за линией горизонта, мир не догадывается о твоей деятельности.

Корал подняла глаза.

– Тео, это о тебе?

– Да, можешь пропустить астрологические части.

– Ты найдешь себе утешение, близкое к любви, среди тех, кто работает на тебя, и почувствуешь потребность быть справедливым к ним. Угроза национальной безопасности будет восприниматься тобой как личная. Ты не раз поможешь своей стране. – Даже больше, чем всё правительство, вместо взятое, – добавила от себя Корал. – Однако тебе нелегко устанавливать искренние отношения с другими, – она умолкла, как будто только что оскорбила его.

– Это так, и мы оба это прекрасно знаем.

Корал вновь посмотрела на лист бумаги.

– Тео, наверно, я должна прочесть вот это.

Когда ты родился, Звезда Вифлеемская только что взошла над горизонтом. Это соединение Юпитера и Сатурна. Мудрецы с востока увидели в нем символ рождения царя. Для тебя это земной знак Тельца. В некотором смысле здесь, на земле, ты хочешь быть единственным богом. И ты до известной степени преуспеешь в этом своем стремлении.

Корал вопросительно посмотрела на Брауна.

– Читай дальше.

– Однако эта связь также правит твоим Восьмым Домом Смерти из Двенадцатого Дома спрятанных вещей, включая наемных убийц. Вполне возможно, что ты умрешь на открытом воздухе на сухой земле. Остерегайся того, кто заслуживает уважения, ибо им руководит рождение царя. Поскольку Двенадцатый Дом – это естественный дом Рыб, знака Евреев; наемный убийца может – в прямом или переносном смысле – действовать по поручению этого самого царя, к которому приходили мудрецы.

– Господи, что за чушь! – воскликнула Корал и отшвырнула папку.

– Там еще есть второй лист, – сказал Браун, протягивая ей бумагу. – Это гороскоп моего отца. Прочти последний абзац.

– Уран, приносящий с собой резкие повороты событий, занимает водный знак и правит твоим Восьмым Домом Смерти из Девятого Дома чужеземцев и чужеземных стран. По всей видимости, ты утонешь во время шторма в чужой стране.

Корал умолкла.

– Мой отец утонул, когда его яхта попала в сильный шторм у побережья Мальты.

Браун не стал уточнять, что это произошло, когда его отец помогал католической церкви избавиться от банкира-шантажиста по имени Роберто Кальви.

– О Господи! – негромко воскликнула Корал. – Но ведь это еще не значит, что…

Браун поднялся с места. Женщина увязалась за ним. Он остановился у края террасы и окинул глазами Центральный парк. Корал подошла к нему сзади и обняла.

– Когда я был ребенком, у меня случались видения.

– Расскажи мне о них, – попросила Корал, разворачивая его к себе лицом.

– Мне снился ребенок. Звезды вырывались из его рта. Небеса ликовали, когда он родился; я же ощущал себя в кромешной тьме.

– О, Тео, ты до сих пор видишь этот сон?

– Иногда, – признался он.

– И что, по-твоему, он значит?

– То, что клон, по всей видимости, жив.

Корал нахмурилась.

– Это что еще за клон? Неужели ты хочешь сказать, что Феликс Росси…

– Да. Поначалу я искал клона Иисуса. Я следил за каждым шагом этого Росси. За всей его семьей – сестрой, женой, даже ребенком.

Если Росси прятал их, думал Браун, то делал это виртуозно. Каждый дом, каждая комната, в которой побывал Росси, подвергалась тщательнейшему обыску, кроме семейного особняка в Турине. Это объяснялось тем, что дядя Феликса был настороже и имел связи. Было невозможно нашпиговать дом подслушивающими устройствами. И люди Брауна были вынуждены слушать, находясь по ту сторону стен, через сверхчувствительные микрофоны. Когда Феликс приезжал туда, они следили за каждым окном, за каждой дверью. Ничего.

– Вот это да! – воскликнула Корал. – Но что, если это значит, что никакого…

– Внутренний голос подсказывает мне, что клон до сих пор существует.

– Если ты так говоришь, значит, так оно и есть. – Корал прищурила глаза и задумалась. – Скажи, Тео, именно поэтому ты и хранил жизнь Сэма все эти годы? Ты считаешь, что он…

– Я сказал тебе, что Сэм помогал Росси.

– И ты считаешь, что он поможет тебе найти клона?

Браун не ответил. Он и так рассказал ей слишком многое, а значит, стал уязвим, хотя это и не сравнить с тем риском, какому она подвергала себя в постели с Сэмом. Корал обняла его за шею рукой – той самой, на которой теперь красовалась длинная царапина. Они молча стояли на краю террасы. Сверху на них светило солнце, снизу доносился нескончаемый шум уличного движения, и он чувствовал, как она прижимается к нему всем телом.

Глава 13

Бродвей

Сидящему в такси Сэму казалось, будто здание само завернуло за угол 80-й улицы и Бродвея и протянулось еще на полквартала. На Даффи смотрели ряды огромных окон и красный кирпичный фасад, поверх которого тянулась вывеска. Всего два слова – «Забарс» и «Ярмарка Товаров», начертанные огромными наклонными буквами. По крайней мере, это было нечто такое, что он помнил. Да и как не помнить, если все в Нью-Йорке знают этот магазин деликатесных продуктов. Заплатив по счетчику астрономическую сумму в четыре доллара и сорок центов, Сэм добавил щедрые чаевые. Поскольку он прибыл на встречу рано, то прошел мимо ресторана на углу, где, собственно, та и должна была состояться.

Вместо этого он проследовал дальше по Бродвею ко входу в рынок, дивясь на странные, обтекаемые машины, что катили мимо него по проезжей части, и тому, как странно были одеты люди. Никаких завивок, никаких пышных причесок и накладных плечиков у женщин. Никаких перетянутых талий. И одежда, и прически были простыми, прямыми, плоскими; концы волос либо подстрижены ровно, либо зубцами. Никаких тонких галстуков у мужчин. Представители сильного пола расхаживали в ярких нарядах. Воротники были больше, намного больше, чем раньше. Некоторые бы здорово смотрелись на пиратских рубашках.

Покачав головой, Сэм Даффи с чемоданом в руке шагнул под своды рынка и прошелся туда-сюда, присвистывая, глядя на сыры, подвешенные к потолку гирлянды колбас, оливки, вина. Искать продавца не было нужды – обслуживающий персонал был везде, готовый откликнуться на любую просьбу. Узнать их было легко по белоснежным халатам и небольшим шапочкам.

Что бы там Браун ни имел в виду, он явно знал заранее, что Сэм не станет скупиться. Даффи остановился перед небольшой черной доской – а они, надо сказать, здесь были повсюду, – на которой мелом от руки были написаны цены. Специальные предложения дня на копченую рыбу и икру. Две унции русской осетровой икры за семьдесят долларов с гаком? Невероятно!

Сэм решил направить стопы к отделу готовой еды и слегка подкрепиться, потому что начал ощущать в ногах слабость. Услышав за спиной шум, он обернулся и увидел, что к нему торопится какая-то женщина, крича с таким видом, будто только что увидела гусыню, несущую золотые яйца: она налетала на людей, махала руками, глядя на что-то или кого-то за его спиной.

Сэм шагнул в сторону. Женщина метнулась туда же и врезалась в него, едва не сбив с ног. Сэм почувствовал прикосновение ее тела, ощутил запах духов на каштановых волосах, увидел слезы в глазах и, не удержавшись, запечатлел на ее губах поцелуй, прямо перед витриной с красной рыбой и икрой.

Вместо того чтобы удивиться, она ответила на его поцелуй, пусть даже всего на миг. Затем отступила назад и, держа Сэма на расстоянии вытянутой руки, осмотрела его с головы до ног.

– Сэм, ты не изменился, благослови Господь твою гнилую душу! О Боже, даже не верится, что это ты! Живой. Ты действительно живой? Ты так похудел! С тобой все в порядке? Где, скажи, тебя все это время носило?

Сэм смотрел на нее, не зная, что сказать. Ее одежда, косметика, бриллианты в ушах – все это свидетельствовало о том, что она богата. И все же он наверняка ее знал, причем довольно близко. Может, это и есть его компаньон за обедом?

– Сэм, это же я, Франческа! – воскликнула она и даже слегка встряхнула его.

Значит, это Франческа, сестра Феликса. Все в ней было ему незнакомо. Ни прическа, волосок к волоску, ни наманикюренные ногти, ни шикарная кожаная юбка, ни хорошо подобранная блузка. Он точно знал, что одежда на ней не из дешевого универмага. И хотя ей было далеко до Корал, все-таки она женщина. Причем из той породы – Сэм в этом не сомневался, – что наверняка доставит ему немало приятных минут.

– Привет, Франческа! – произнес он, стараясь изобразить радость по поводу случайной встречи.

Женщина отпустила его и сделала шаг назад. Вокруг них, надо сказать, уже собралась кучка хорошо одетых зевак.

– Ты ведь понятия не имеешь, кто я такая? – спросила она. В ее глазах теперь читалась растерянность.

– Я бы так не сказал.

– Но ты ведь меня совершенно не помнишь! – настаивала она. – Но ведь ты Сэм Даффи, не так ли?

Сэм вспомнил ту часть наставлений Брауна, где говорилось «шевели мозгами».

– Если ты так говоришь, значит, так оно и есть.

– А ты сам не уверен? – спросила она, нахмурив брови.

– У меня амнезия, киска. Я всего месяц назад вышел из комы, в которой провалялся десять лет, – сказал Сэм и тотчас поймал себя на том, что, наверно, ляпнул лишнее. Может, ему не следовало называть ее «киской»?

Франческа в ужасе прикрыла ладонью рот и схватила его за рукав.

– Ты непременно поедешь со мной! Я не выпущу тебя из поля зрения. Пойдем! Здесь есть кто-то еще, кого ты должен знать.

С этими словами она в буквальном смысле выволокла его на улицу и потащила к тому самому ресторану, в котором у него была назначена встреча.

– Какое, однако, совпадение, что мы натолкнулись друг на друга, – сказал Сэм.

– Просто удивительное! Я редко бываю на рынке. Но сегодня утром мы с Аделиной договорились встретиться здесь в обеденный перерыв.

Теперь Сэм был окончательно сбит с толку. И как ни силился, не мог припомнить, говорил ли ему Браун о женщинах и их планах встретиться во время ленча. А если да, то как?

– А кто такая Аделина? – поинтересовался он, хотя она в принципе уже сказала ему.

Франческа открыла стеклянную дверь ресторана на углу. Это было небольшое, переполненное посетителями заведение, с двумя рядами узких столов и табуретов. Почти все они были заняты любителями подаваемых здесь супов, сэндвичей и десертов, разнообразных сортов кофе, чая и шербетов. Сэм не поверил собственным глазам, когда увидел, кто сидит на одном таком табурете, то и дело поглядывая в сторону двери. Это был доктор Льюистон. Зачем Брауну понадобилось присылать его сюда? Но Франческа направилась к другому человеку, точнее, блондинке, причем такой худой, что, казалось, вздумай какой-нибудь мужчина сжать ее в объятиях, как она переломится пополам.

Это были две женщины, которых Браун ему строго-настрого запретил трахать. Правда, в записке ничего не говорилось о том, что он не должен обращать внимания на других представительниц прекрасного пола. Проститутки не в счет. Нельзя сказать, что такой расклад его напрягал. Наоборот, скорее приятно щекотал нервы. Он даже задумался о том, кого предпочитал раньше – «честных» или шлюх.

– Сэм! – воскликнула блондинка, вставая с табурета, и направилась ему навстречу. Подойдя, она взяла в свои обе его руки, точно так же, как и первая телка. – Сэм Даффи! – воскликнула она со слезами на глазах и поцеловала его в щеку. – Слава богу, слава богу!

– Сэм, я не могу поверить, что это ты! – произнесла Франческа, целуя его тем временем в другую щеку.

Льюистон встал с места и направился к ним. Было видно, что он зол, раздражен, однако настроен решительно. Между тем уже почти весь ресторан глазел в их сторону.

– Боб! А вот и ты! Я ждал тебя!

Женщины обернулись и посмотрели на Льюистона. Сэм заметил, как в глазах Франчески вспыхнул огонек. Казалось бы, ничего особенного, но Сэм – настроенный на секс – его заметил. И тотчас подумал: принесла же тебя нелегкая, Льюистон…

– Франческа, Аделина, это… – начал было он.

Но Льюистон не дал ему договорить.

– Привет! Я доктор Чак Льюистон. Боб – мой пациент.

Франческа вопросительно посмотрела на него.

– Неправда, его зовут Сэм Даффи, и никакой он не Боб. Он что, болен?

Льюистон изобразил удивление.

– Лишь незначительная потеря памяти. Он был в коме. Месяц назад вышел из нее, и это его первый день на свободе. Что мы и намереваемся отпраздновать. – Чак повернулся к Сэму. – Теперь мы знаем, что твое имя Сэм Даффи.

Тот со злостью посмотрел на врача. Черт, ведь как он хотел от него отделаться… И вот на тебе… И все же Браун велел ему не делать глупостей, а поступать логично.

– Это точно. Похоже, я обязан доктору Льюистону своей жизнью.

– О господи! – прощебетала Аделина. – С тобой все в порядке? Как ты себя чувствуешь? Ты так похудел!

– Нормально. Правда, ослаб чуток, а так все нормально.

Сэм посмотрел на Франческу; женщина, в свою очередь, повернулась к Льюистону.

– И вы заботились о нем целых десять лет? Но почему? – недоверчиво спросила она.

– Сэма нашли в Центральном парке, – ответил Чак. – Его уже не надеялись спасти, но реаниматологам удалось стабилизировать его состояние, после чего он перенес операцию. Мы понятия не имели, кто он такой. Когда же стало ясно, что ему потребуется длительная госпитализация, я перевез его в специальную клинику, где выхаживают таких, как он. Причем на благотворительной основе. – Льюистон изобразил приятную, однако фальшивую улыбку. Сэм же вспомнил данные ему инструкции: завоевать симпатии этих двух телок и, главное, чтобы они узнали, что у него имелись контакты с Брауном.

– Как, однако, великодушно с вашей стороны! Мы так благодарны вам! – заявила Аделина. – Давайте немного посидим вместе, если вы не против.

Сэм отметил про себя, что недоверчивого взгляда Франчески как не бывало. Теперь вид у нее был слащаво-игривый, что для Сэма означало, что она спит и видит, как бы затащить его к себе в постель. А раз так, то для него самое главное – поскорее отделаться от Льюистона.

Пока они шли к своим местам, Сэм по привычке зорким глазом подмечал особенности посетителей. Две азиатки, которые исподтишка разглядывали окружающих; их длинные волосы ниспадали им на колени. Пухлый мальчишка со светлыми волосами и его такой же пухлый папаша, оба в костюмах от «Армани» или «Прада», что предполагало – во избежание разного рода конфликтов – почтительное отношение к ним со стороны окружающих. Женщина в сари. Эта никого не замечала, потому что с головой ушла в книгу. Чернокожий мужчина с волосами, собранными в конский хвостик, в одной руке камера, надпись на черной футболке гласит: «Весь мир – наш». В общем, как бы интеллектуал. Затем пожилой мужчина с аккуратной седой бородкой, в красной ветровке, мятых брюках цвета хаки и начищенных ботинках «Докерс». Видно, что силится выглядеть бедным и неприметным, на тот случай если Льюистон или черный фотограф вдруг вздумают начать вымогать у кого-нибудь кошелек. Сэм же был готов спорить на что угодно: тип с бородкой – самый богатенький среди всех посетителей.

Наконец все четверо уселись на табуреты. Сэм едва удержался от смешка. Вряд ли Аделина и Франческа привыкли обедать в заведениях типа этого. В их глазах оно явно из разряда для бедных. Но Сэм тотчас вспомнил настоящие бедные кварталы, как в Америке, так и в других странах. Вот где они уж точно позеленели бы от ужаса, и никакая косметика им не помогла бы. Но почему он сам видел такое? Этого Даффи вспомнить не мог.

Франческа тем временем села напротив Льюистона.

– Значит, вы спасли нашего Сэма… – проворковала она. Аделина, сидевшая напротив Сэма, принялась объяснять, кто он такой. Даффи уже знал, что был их швейцаром. Осталось разузнать, когда это было.

Из их слов он понял, что они жили в том же самом здании, что и Браун. Так вот почему Брауну было известно, где они сегодня будут обедать? Не иначе как он нашпиговал их квартиру «жучками». Пока шел разговор, Сэм то и дело стрелял глазами то на небольшие, острые груди Аделины, то на округлые – Франчески. Интересно, может, у Брауна в их квартире установлены камеры? А если да, он наверняка знал, какие лакомства ожидают Сэма.

– Да-да, именно им ты и был, – произнесла Аделина, когда он вновь посмотрел на нее. Сэм попробовал по выражению ее лица определить, говорит она правду или нет. Выходило, что он их друг. Что он им помогал.

– И чем я вам помогал? – спросил он, не скрывая своего любопытства. Браун почему-то предпочел не распространяться на эту тему.

Аделина залилась краской и ушла от ответа. Франческа достала мобильный телефон и нажала кнопку адресной книжки.

– Позвоню Феликсу, – сказала она, вставая с места, вышла на улицу и, прислоняясь к витринному стеклу, заговорила в трубку.

Сэм извинился, сказал, что сейчас вернется, и направился в туалет. Здесь он достал из чемодана свой мобильник и набрал на трубке: 1888 Мистер Браун.

Глава 14

Арона

Вместо того чтобы проводить время в саду или на берегу озера, Мэгги всю вторую половину дня просидела в спальне, у окна, и с тревогой наблюдала за Джессом. Антонелла носилась взад-вперед по лестнице, принося за один раз по одной выстиранной вещи. Это давало ей повод всякий раз, когда она открывала дверь, подсмотреть, что там делает Мэгги.

– Scusi, signora, va tutto bene?[9] – услышала Мэгги за своей спиной ее голос.

Антонелла была невысокой женщиной с коротко стриженными, курчавыми от природы волосами. Украшений она не носила, лишь темные платья, а поверх них – сувенирные фартуки; казалось, что она привозила их из всех мест, где бывала. Сегодня ее грудь украшал римский Колизей. В руках у Антонеллы было одно-единственное полотенце, хотя Мэгги была уверена, что та перестирала их как минимум дюжину. Кстати, эти полотенца пришлось специально заказывать, так как итальянцы не привыкли использовать в данном качестве лоскутки махровой ткани.

– Si, Antonella. Мне хорошо, bene.

На самом деле это была ложь. С того самого дня, как Мэгги познакомилась с Адамо, она стала замечать в поведении Джесса немалые странности. Он каждый день изучал Тору, потому что она велела ему это делать, но как только прочел то, что от него требовалось, тотчас брался за другой отрывок. Если раньше он читал без особой охоты, то теперь буквально проглатывал страницу за страницей. Например, «Энеида» Вергилия. Четыреста сорок две страницы. Когда Джесс наконец закончил читать, Мэгги дала себе слово, что тоже ее прочтет. И сколько же она осилила за два дня, уделяя чтению по два часа на ночь? Двести сорок страниц. Джесс же проглотил целиком всю книгу за два часа.

Антонелла сказала, как видела, что так же быстро читают глухие дети из школы при местном монастыре, потому что им нет необходимости озвучивать каждое слово. По крайней мере, Мэгги поняла Джесса, когда он завел речь о разграблении Трои, а потом принялся скакать по веранде, выкрикивая: «Бойтесь данайцев, дары приносящих». Правда, в последнюю неделю она почти перестала его понимать. Что он там упоминал? Кварки, если она правильно помнит… Когда же Мэгги попросила его объяснить, что это такое, он крикнул только одно слово: «физика», как будто это могло ей помочь. За один день он проглотил «Новый вид науки» Стивена Уолфрама – более тысячи страниц про какие-то клеточные автоматы, или как они там называются. А прочитав, заявил, что это книга изменит мир.

И вот теперь, столкнувшись лицом к лицу с правдой, Мэгги прекратила их многочасовые сидения в саду или на веранде. Феликс явно выбрал в матери Джессу не ту женщину. И хотя она вряд ли назвала бы себя тупой, ей было страшно оттого, что ее сын, похоже, гений. Он воплотил в себе все те таланты, напрочь отсутствующие у нее самой. Физическая ловкость. Она наблюдала, как он перевешивается через перила портичиолло, как бросает крошки хлеба Королю-Молчуну и другим лебедям – обе ноги в воздухе, балансирует на перилах, лежа на животе. И никакое падение ему не грозит.

Сострадание. Ничто из того, что он видел или слышал, не могло поколебать его отношение к людям. Джесс их любил. Он любил Адамо, даже когда тот бывал пьян. Соседского мальчишку, бросавшего камни через стену. Мошенника, о котором в газетах писали, будто он сколотил себе приличное состояние на махинациях с пенсиями вдов. Убийцу, которого вот-вот должны были казнить в США. Несмотря на их нечестность, обман, подлость, на то, что их руки по локоть в крови, он все равно их любил.

Интеллект. Джесс был на несколько голов выше ее. Более того, в последние дни он превзошел даже равви Диену – старик не смог ответить на некоторые его вопросы. Выходит, Феликс прав? Может, Джессу и впрямь нужны наставники, интеллектуально превосходящие его нынешних? Больше всего Мэгги пугало, с какой быстротой развивается ее сын. Он всегда был подвижным и ловким, но если бы сегодня он прошел по воде аки посуху, она бы не удивилась. Впрочем, напомнила она себе, чему здесь удивляться. В конце концов, он ведь Христос. И все же ей было тревожно видеть, как он меняется буквально на глазах.

Уж слишком стремительными были эти перемены. Мэгги вспомнила, о чем предупреждал ее Феликс. Что-то про стремительный рост и быстрое старение. Она весь день пыталась вспомнить, что именно он сказал. Что-то про его митохондриальную ДНК, которой уже в начале его жизни было тридцать пять лет. Это было единственное, что Джесс получил от нее самой.

– Синьора, ступайте к нему, – раздался за ее спиной голос. До Мэгги дошло, что Антонелла по-прежнему стоит в дверях с полотенцем в руках. Служанка чихнула, машинально воспользовалась полотенцем в качестве носового платка и лишь потом сообразила, что делает.

– Non importa[10], – сказала Мэгги.

– Ступайте к нему, – повторила Антонелла.

Мэгги вздохнула.

– И что я ему скажу, когда он начнет задавать мне вопросы, на которые я не могу ответить? Вскоре он поймет, что я… полная дура, – эти слова Мэгги сопроводила выразительным жестом руки, который позаимствовала у итальянцев. – Stupida! Non interessante! Brutta![11]

– Non brutta, signora; non stupida[12], – возразила Антонелла.

– В таком случае ignorante[13], – упиралась Мэгги.

– Нет, нет! Что вы!

Мэгги прекратила махать руками и, зарывшись лицом в ладони, глухо произнесла:

– Нет, я круглая дура, Антонелла, и с этим не поспоришь. Господи, что мне теперь делать?

Антонелла подошла к ней и обняла за плечи.

Обнявшись, обе женщины принялись вместе смотреть в окно. Внезапно до Мэгги дошло, что все это время Джесс балансировал на животе, перегнувшись через перила. Он не просто кидал крошки хлеба лебедям, а разговаривал с ними, как будто просил о чем-то. Мэгги не помнила, как она спустилась с лестницы, однако уже в следующее мгновение она была на улице и бросилась к озеру. А когда вступила на стену портичиолло, то услышала, что, собственно, говорит ее сын:

– Прошу тебя, Король-Молчун, иди к синьоре Морелли и сделай так, чтобы с ней было все в порядке. Чтобы ее ребенок родился живым и здоровым.

– Мой хороший, в чем дело? – спросила Мэгги, останавливаясь рядом с Джессом. Он соскользнул с перил и проводил взглядом Короля-Молчуна, который уплыл прочь.

– Я беспокоюсь за синьору Морелли.

– Синьору Морелли? Но почему?

Джесс повернул к ней лицо: глаза его были исполнены печалью, щеки пылали. Он протянул руки; Мэгги наклонилась и, обняв его, погладила по лбу. У него явно была температура. Сердце в материнской груди гулко застучало от страха.

– Антонелла! – крикнула Мэгги и, подхватив Джесса на руки, попыталась нести его вдоль узкой стены. – Антонелла! Антонелла!

Служанка бросилась на ее зов и, войдя в воду со стороны открытой части портичиолло, протянула руки, чтобы взять Джесса. Мэгги бережно передала ей сына, после чего тоже спрыгнула в воду. Вместе они отнесли мальчика сначала на берег, затем в его комнату в доме. Здесь Мэгги сняла с него мокрую одежду и уложила в постель. Антонелла тем временем нашла теплые одеяла, в которые они закутались, чтобы согреться.

Джесс не протестовал, лишь продолжал повторять:

– Мама, Антонелла, со мной все в порядке.

Однако взгляд его был каким-то туманным, щеки пылали. Было видно, что с ним далеко не все в порядке. Его била дрожь, и он постоянно водил глазами туда-сюда. Антонелла принесла детский аспирин, градусник, мешок со льдом, позвонила доктору и крикнула Мэгги, что сейчас приготовит куриный бульон.

Мэгги сидела на кровати, обнимая сына. Она всегда поступала так, когда он бывал болен. Лишь убедившись, что температура не так уж и высока, а Джесс проглотил таблетку, она наконец задумалась. Может, он вовсе не болен, может, причина в чем-то другом?

По-прежнему молча обнимая сына – сказать по правде, ей было страшно заговорить, да что там – молиться! – она обвела взглядом комнату. Типичная мальчишеская комната, набитая всякой всячиной, которую Джессу покупал Феликс. Бейсбольная бита и перчатка кетчера. Железная дорога. Конструкторы. Используя один из них, Джесс построил модель хромосомы. Наборы для химических и физических опытов. Модели судов и самолетов, с пультами управления. Игрушечные фигурки солдат – правда, все безоружные.

На столе – компьютер, с клавиатурой и джойстиком для компьютерных игр. Самокат, на котором он носился по подъездной дорожке. И повсюду книги. Феликс специально создал для него аккаунт, чтобы Джесс мог заказывать их через Интернет. В общем, типичная комната мальчишка, который, увы, отнюдь не был типичным.

– Когда доктор будет здесь? – спросила Мэгги у Антонеллы, когда та вошла с супом.

– Скоро, – ответила та. – Жена доктора сказала, что он отправился посмотреть синьору Морелли, и она сейчас ему туда позвонит.

Услышав такой ответ, Мэгги посмотрела на Джесса. Мальчик к этому времени уже сладко спал, словно херувим на небесах.

– Только не говори мне, что с синьорой Морелли что-то серьезное!

Внизу звякнул входной звонок. Антонелла отправилась вниз, чтобы открыть дверь. Мэгги обняла сына еще сильнее, напевая при этом «Пусть Иисус всегда идет со мною рядом». В следующий миг врач стоял в дверном проеме детской. Это был доктор Чекагаллина. Когда первый раз Джесс его увидел, он заметил, что волосы обрамляют благородное лицо доктора наподобие римского шлема. Доктор смотрел на Джесса, тяжело дыша, как будто взбежал по лестнице или же был чем-то напуган.

– Синьора Прайс, могу я задать вам один вопрос? – спросил он. – Скажите, Джесс был здесь все это время?

Мэгги задрожала и еще сильнее прижала к себе сына.

– Да, а почему вы спрашиваете?

– Синьора Морелли…

– Что с ней?

– Нам показалось… вернее, им показалось. Я не слишком хорошо говорю по-английски, и мне трудно объяснить, что к чему. Ей было плохо, очень, очень плохо, как вдруг…

В следующий миг в комнате вырос Адамо Морелли, который, как ни странно, почти твердо стоял на ногах. Мэгги почувствовала, как Джесс пошевелился. Затем он сел, с улыбкой, как будто никакой лихорадки не было и в помине.

– Мама! Кришна взял меня на свою колесницу, к синьоре Морелли. Теперь она здорова!

– Джесс, Джесс, милый мой… – Не зная, что сказать дальше, Мэгги поцеловала сына в лоб. – Что ты такое говоришь?

Доктор облокотился на край компьютерного стола.

– Мама! Зря тебя там не было! Это было так здорово! Кришна провел усыпанным драгоценным камнями рукавом над синьорой Морелли и сказал мне:

Не было такого времени, когда не было бы ни меня, ни тебя, ни синьоры Морелли, Джесс. И не будет такого будущего, в котором нас не было бы. Не плачь. Это что еще за слабость? Она тебя не украшает. «Просветленный дух принимает удовольствие и боль одинаково, и равнодушен и к тому, и к другому».

Буквально онемев от ужаса, Мэгги сглотнула застрявший в горле комок.

– Что случилось? – выдавила она наконец. – Что именно?

– Она очень больна, я имею в виду синьору Морелли. Вернее, была больна, а потом вдруг излечилась. Вернее, она упала на берегу. Синьор Морелли и его брат принесли ее домой, уверенные в том, что все обойдется. Но ей становилось все хуже и хуже. И тогда вызвали меня. И я пришел. И вижу, как она держится за… – Доктор повернулся к Антонелле и спросил по-итальянски: – Come dite lo stomaco?[14]

– Живот, – подсказала Антонелла.

– А да, да!

– Давайте я лучше буду переводить, – предложил Адамо, глядя на Джесса.

Доктор Чекагаллина быстро заговорил по-итальянски, а Адамо начал переводить за ним.

– Она держалась за живот и кричала от боли, а затем – просто! – Адамо даже щелкнул пальцами. – Перестала кричать, сказала, что ничего не болит. Снова была здорова. И она, и ребенок. Синьора Морелли сказала мне, – Адамо вопросительно посмотрел на доктора Чекагаллину, как будто не совсем понял, что тот сказал.

– Ну а дальше что? – нетерпеливо спросила Мэгги.

– Ну, вы должны понимать, что она была немного не в себе, – продолжил Адамо, – но синьора Морелли сказала, что на самом деле с ней всегда было все в порядке и она не болела. Она так и заявила, что, мол, всегда была здорова, и вообще она была не в постели, где ее застал доктор Чекагаллина. То есть ее муж говорит, что в постели, а она утверждает, что нет.

– И я тоже говорю, что нет, – добавил от себя Адамо, – потому что я был на берегу и попытался поймать ее, прежде чем она упала.

Глаза его были темны от отчаяния.

– Она сказала доктору, – продолжил Адамо, – что не падала, не кричала он боли, хотя – синьора Прайс, поверьте мне – я собственными ушами слышал ее крики. Она кричала как резаная. Я видел, что ей было больно. Но синьора Морелли сказала мне, что, когда я вошел, она вовсе не лежала в постели.

Доктор Чекагаллина встал и, подойдя к Джессу, что-то сказал по-итальянски. Адамо и Антонелла короткое время посовещались, как правильнее перевести его слова. Наконец Адамо нахмурился и произнес с уверенным видом:

– Синьора Морелли утверждает, что она была на воде вместе с лебедями, а лебеди были с вашим сыном.

Глава 15

Квартира Росси

Феликс закончил с упаковкой вещей для поездки в Италию. Мэгги отказывалась разговаривать с ним вот уже целый месяц, так что пора навести в этом деле порядок. Росси сидел за письменным столом в своей спальне и писал длинное письмо, полное разного рода историй, шуток и загадок, способных развлечь Эриэл, пока его не будет дома. Написав письмо, он спрятал его в ее комнате. Она найдет его там, когда сам Феликс будет далеко от дома, один, без нее. До сих пор это случилось всего один раз, когда он ездил в Арону. Увы, Росси больше не получал приглашений выступить с речью на пленарном заседании – да что там, даже просто поучаствовать в качестве рядового члена – на какой-нибудь престижной медицинской конференции.

Больницы и частные клиники больше не обращались к нему за советом. Если бы не его богатство, имя Росси давно было бы вычеркнуто из списка уважаемых семейств Нью-Йорка. Никто не спешил сфотографироваться с сумасшедшим ученым. Правда, Аделину и Франческу до сих пор принимали на разного рода благотворительных мероприятиях, но, скорее всего, из жалости. Просто светский Нью-Йорк решил, что не их вина, что Феликс безумец.

Не считая работы в лаборатории, Росси с головой ушел в отцовство, в котором находил неисчерпаемое удовольствие. Часто ему казалось, что есть в этом рука судьбы – опустошить его жизнь, чтобы потом заполнить эту пустоту дочерью. Когда зазвонил телефон, он заканчивал смешной рисунок – маленькая девочка верхом на пони и подпись: «Эриэл в Вермонте». Это была чудная поездка, этакая идиллия, которая запомнится на всю жизнь. Вместо выходных они с Эриэл задержались там на целую неделю.

Единственным черным пятном из десяти дней райского блаженства было понимание того, что ему придется разлучить Мэгги и Джесса. Больше тянуть с этим нельзя. Мэгги вбила себе в голову, что Джесс – клон Иисуса Христа. Она негативно влияет на психику ребенка и наверняка погубит его, если не предпринять решительных мер.

Феликс ответил на звонок. Выслушав взволнованный голос Франчески, он ответил:

– Сейчас приеду.

Повесив трубку, он, шатаясь, вышел к небольшой молельной скамеечке из черного дерева, стоявшей в коридоре, и покаялся в своем самом страшном грехе. Сэм Даффи жив.

Опустившись на колени под серебряным распятием, он шептал слова молитв. Отче наш, сущий на небесах, да святится имя твое. Дух мудрости и понимания, просвети наши умы, дабы мы постигли загадки вселенной в отношении к вечности.

Феликс перекрестился и склонил голову. Он всеми силами пытался не выдать волнения – кто знает, вдруг Рэйв наблюдает за ним в какую-нибудь скрытую камеру. Сэм жив, его все-таки не убили те, кто был готов уничтожить Джесса еще во чреве Мэгги, и пролили его кровь. Даффи остался жив благодаря одержимости Феликса создать клон Иисуса Христа. Сколько раз после той ночи в Центральном парке Феликс пытался понять, почему Браун, богатый и влиятельный человек, так боится ребенка, пусть даже этот ребенок предположительно несет в себе гены Христа.

Ночь, когда Джесс появился на свет, была поистине библейской как в своем ужасе, так и безмерной радости. Мэгги была Марией, даровавшей жизнь Спасителю под сводами арки, в которой они нашли убежище от своих преследователей. Браун же был Иродом, вознамерившимся во что бы то ни стало уничтожить ни в чем не повинного младенца.

Помешанный на идее создать клон Иисуса Христа, Феликс принес в этот мир клон Макса Сегра.

Он встал с колен и позвонил вниз, чтобы ему подали лимузин, однако остановился. Машины и их водители принадлежали жилищному комплексу, а все, кто здесь работал, подчинялись Брауну. Так что к Сэму он поедет не на лимузине. У Джесса нет генов Христа, но Браун об этом не знает. Стоит ему узнать, что Сэм жив, как он наверняка захочет допросить его, чтобы удостовериться, что клон действительно мертв.

Феликс схватил легкую куртку, ключи и на лифте спустился в вестибюль. Дверь открыл Рэйв. Лицо швейцара являло собой непроницаемую маску – если не считать едва заметной улыбочки, в которой вечно кривились его губы и которая, как казалось Феликсу, намекала: «Я видел твою сестру голой, приятель».

– Вызвать для вас лимузин, сэр? – спросил Рэйв, когда Феликс шагнул из стеклянной двери на ковровую дорожку под входным козырьком.

– Нет, спасибо. – Феликс посмотрел направо, затем налево и вздохнул. – Сегодня такой прекрасный день. Думаю, немного пройдусь, а потом, если устану, поймаю такси.

Рэйв отдал честь.

– Разумеется, сэр. Приятной вам прогулки.

Феликс заставил себя двинуться вдоль Пятой авеню. На 90-й улице он свернул налево, пробежал один квартал в направлении Мэдисон-авеню и подозвал такси. Пара минут, и он уже подъезжал к кирпичному фасаду «Забара».

Не успел Росси выйти из такси и расплатиться с водителем, как услышал свое семейное прозвище.

– Фликс! Это он! Это действительно он! – С этими возгласами к нему подбежали Франческа и Аделина. Одна принялась взволнованно потирать ему спину, другая – тянуть за рукав.

Сказав водителю, что сдачи не надо, Феликс повернулся к ним и, как только закончились взволнованные объятия, спросил:

– Ты точно уверена?

– Абсолютно! Фликс, это Сэм, – не закрывала рот Франческа.

– И он ничего не помнит?

– Ничего! – ответила Аделина, и по ее растерянному лицу он понял, что у нее в этом нет ни малейших сомнений.

Феликс открыл дверь ресторана и вошел. В следующий момент с одного из табуретов поднялся какой-то мужчина. Нет, это, вне всяких сомнений, был Сэм. Похудел – да. Постарел – да. Но это был тот самый человек, который в свое время сделал для них невозможное: в течение нескольких месяцев денно и нощно охранял Мэгги, несколько месяцев оберегал их покой в летнем домике в Клиффс-Лэндинг, сбивая Брауна со следа. Помнится, когда Сэм впервые шагнул под крышу их летнего дома, они с Феликсом затеяли драку.

И вот теперь Росси, не замечая толпы посетителей, подошел к Сэму и обнял его за плечи, похлопал по спине, прижал к себе. Это было все, что он мог сделать: обнять того, кого все эти годы считал мертвым. Когда Феликс наконец отпустил его, Сэм, похоже, остался доволен. Расплывшись в улыбке от уха до уха, он протянул руку и сказал:

– Наверно, мне нет смысла спрашивать тебя, были ли мы друзьями. Привет, Феликс. Честное слово, приятель, я хотел бы вспомнить, кто ты такой.

Ученый сел на табурет.

– То есть ты ничего не помнишь? Ты даже не помнишь, как?.. – Он недоговорил, поймав себя на том, что едва не произнес имя Мэгги. Для этого еще не подошло время. Для их же собственной безопасности, Мэгги и Джесс мертвы для всего остального мира. Феликс не мог говорить о них, пока не узнает, где Сэм пропадал все эти годы.

Даффи тем временем довольно странно улыбался.

– Ты что-то хотел сказать? – спросил он.

– Ничего. Так, ерунда. А вот ты расскажи мне всё. Что с тобой случилось?

Сэм представил ему доктора Льюистона, и Феликс тотчас проникся к нему симпатией. Они обменялись информацией о том, какое у каждого медицинское образование. У Феликса было две степени – доктора медицины и доктора философии, полученные в Гарварде в 1976 году. Льюистон также имел степень доктора медицины, полученную в том же Гарварде четырьмя годами позже. От Льюистона Феликс узнал историю о героической борьбе бригады кардиологов за жизнь Сэма, о том, как его доставили в отделение неотложной помощи, как потом поместили в специальную клинику для коматозных больных, где он провел все эти годы. И Феликс был благодарен Льюистону за такую заботу.

– Но тогда почему в газете появился некролог? – спросил он.

– В ту ночь в парке нашли еще одного мертвого мужчину, – ответил Льюистон. – У него, судя по всему, при себе оказался бумажник Сэма. Может, Сэм, он в тебя стрелял, а затем украл у тебя бумажник… Кстати, я слышал, что тот был набит деньгами.

Феликс не стал комментировать этот факт. В ту ночь у Сэма при себе действительно было много денег. Феликс тогда снял со счета крупную сумму, чтобы они могли куда-нибудь переселиться, прежде чем их обнаружит Браун, а потом и вообще, как говорится, исчезнуть из кадра. Он дал Сэму приличную сумму, чтобы тот раздобыл фальшивые удостоверения личности, микроавтобус и прочие необходимые вещи.

– Похоже, там было двое воров, – сказал Сэм, – просто один напал на другого. Интересно, что случилось с моим бумажником? Лишние деньжата мне не помешали бы.

Льюистон пожал плечами.

– Тебе не придется беспокоиться о деньгах, Сэм, – сказал Феликс.

Они сидели рядом, как компания добрых друзей – Франческа и Льюистон по одну сторону стола, Аделина, Феликс и Сэм – по другую. Но разговор не клеился, и вскоре начали возникать неловкие паузы. Что же им делать теперь? И, главное, что теперь будет делать Сэм? По его словам, он сам этого толком не знал. Поскольку он лишь недавно вышел из комы и это был его первый день на свободе, каких-то конкретных планов у него не было.

По идее, неловкие паузы в разговоре должен был заполнять Феликс. Но это у него получалось плохо. Забрать Сэма домой они не могли, там его мог увидеть Браун. Ведь Сэм, как известно, предал Брауна, а тот не привык забывать такие вещи. Поселить Даффи на другом берегу Гудзона, в Клиффс-Лэндинг, они тоже не могли, потому что Брауну было известно про их летний домик. По мнению Феликса, пусть уж лучше тот думает, что Сэм по-прежнему мертв. Хотя бы первое время. А потом они что-нибудь придумают.

Затем Феликс вспомнил Мэгги. Вот кто в первую очередь должен знать, что Сэм жив. Это ради нее, а не ради других, Даффи рисковал жизнью. Кроме того, появление в ее жизни Сэма, возможно, слегка смягчит ее привязанность к Джессу.

Во время одной из этих неловких пауз Феликс поднялся с места и взял в руки мобильный телефон.

– Одну минутку, мне нужно кое-кому позвонить, – сказал он, и все понимающе закивали, мол, да, конечно, как будто обрадовались возможности сказать хотя бы что-то. Выйдя на угол 80-й улицы и Бродвея, он набрал номер Мэгги в Ароне, думая о том, как сделать так, чтобы она не рассердилась и не дала отбой.

– Pronto[15].

– Come sta, Antonella[16].

– Molto bene, signor Rossi! Grazie[17].

– Posso parlare a Maggie? È importante[18].

– Si, Signore. Un attimo[19].

– Grazie[20].

Феликс принялся нервно расхаживать по тротуару.

– Феликс, о господи, я так рада, что ты позвонил!

– В чем дело, Мэгги?

– В Джессе.

Феликс как вкопанный замер на месте.

– Феликс, и все-таки я была права. Мы больше не можем ждать. Джесс совершил свое первое чудо.

– Что?

– Он избавил синьору Морелли от страшной боли.

– Что? Каким образом?

– Тем же, что и Иисус, Феликс, каким же еще? – В ее голосе ему послышались нотки отчаяния.

– Успокойся, Мэгги. Просто постарайся взять себя в руки. Ну вот, а теперь расскажи мне, что случилось.

Росси слушал, насупив брови, не видя перед собой ни прохожих на тротуаре, не слыша гудков желтых нью-йоркских такси.

– Мэгги, а теперь подумай хорошенько, – сказал он. – Синьора Морелли раньше видела, как Джесс кормит лебедей?

– Ну, разумеется. Да, конечно, видела. Ты хочешь сказать, что она всего лишь увидела во сне, как он это делает, или это просто игра ее воображения. Но как ты объяснишь то, что Джесс знал, что она больна?

– Скажи, Мэгги, Джесс плавал или выходил в озеро на лодке? Если он отплыл довольно далеко, то мог видеть берег и суматоху, вызванную обмороком беременной женщины. Он знает синьору Морелли настолько близко, чтобы ее узнать?

– Да.

– Тогда он мог видеть, как она упала, и расстроиться по этому поводу.

– Что ж, логично, – согласилась Мэгги, помолчав с минуту. – Да, пожалуй, ты прав, Феликс. Скорее всего, так оно и было. Но я на всякий случай отправила Антонеллу поговорить с синьорой Морелли, а сама поговорила с доктором и попросила их обоих никому ничего не рассказывать, особенно посторонним людям. Не хотелось бы подвергать Джесса опасности. И они со мной согласились.

– Ты хочешь сказать, что они оба считают, что Джесс сотворил чудо?

– А что еще они могли подумать?

– Это опасно для Джесса.

– Знаю. Именно поэтому я взяла с них слово.

– Мы не можем полагаться на двух людей из крошечного городка…

– Четверых. Карло Морелли, ее муж, она сама, его брат Адамо и доктор. И я могу на них положиться. Они не станут никому ничего рассказывать, тем более что знают, что могут подставить нас под удар. Я хорошо знаю этих людей. Куда больше меня беспокоит Кришна. Я тебя уже об этом предупреждала.

– Мы поговорим об этом, когда я приеду, – со вздохом ответил Феликс.

– И что ты там говорил про ускоренное старе…

– Мэгги, я должен тебе кое-что сказать. Кстати, ты сидишь или стоишь?

– А что, мне лучше сесть?

– Да.

На том конце линии возникла пауза, которую он использовал, чтобы перейти улицу.

– Ну, хорошо, Феликс, выкладывай, что у тебя.

– В общем… – начал Росси, сглотнув комок. Он посмотрел на светофор – на нем зажегся желтый свет, – повертел розовую кнопку автомата по продаже газет и попытался подыскать нужные слова. – Мэгги, наберись спокойствия.

– Набралась, Феликс, а теперь выкладывай.

– Сэм не умер.

Он услышал, как она выронила трубку.

– Мэгги! Мэгги!

– Я здесь. Что ты сказал?

– Я только что его видел. Сэм жив.

После чего он рассказал ей все. Она слушала его, не прерывая, а когда он закончил, прошептала:

– Привози его сюда.

– Что ты, Мэгги, упаси боже! Он потерял память и ничего не помнит. Так что ни на что не надейся. Он не знает, кто мы такие.

– Привези его сюда, Феликс.

– Извини, Мэгги. Но я не могу это сделать. И не сделаю. Еще слишком рано.

– Привези его! – твердила Мэгги. – Слышишь, привези! – В ее голосе слышались умоляющие нотки.

– Я сказал нет, так что даже не проси.

– А я говорю, привези! – Теперь голос Мэгги звучал сердито. – Привези его ко мне, Феликс Росси, иначе, клянусь, я до конца своих дней не буду разговаривать с тобой. Привози Сэма, привози, ты слышишь меня? И никаких «если», и никаких «но». Даже не пытайся давить на меня своей якобы научной логикой, я все равно не стану тебя слушать. Можно подумать, она имеет к нам какое-то отношение. Это чудо. Место Сэма рядом с нами. Джесс сотворил чудо, и вот теперь у нас есть Сэм, а это чудо второе. Говорю тебе, это с нами говорит сам Господь. Феликс, ты можешь заткнуть уши, если не хочешь этого слышать. Но я – я слушаю сердцем. Я вижу глазами моей души. Привози Сэма Даффи сюда, Господом Богом прошу тебя, привози. И не надо ни о чем раздумывать, ни в чем сомневаться. Просто привези его сюда. Боже милостивый, если…

Феликс выслушал ее и сделал для себя вывод: самое разумное в этой ситуации – как можно быстрее поместить Джесса в интернат. Будет совсем плохо, если жители городка станут обращать на него чересчур пристальное внимание. А пока Мэгги и Джессу нужен кто-то помимо Антонеллы, кто-то такой, кто направил бы мысли Мэгги назад, в реальный мир.

Феликс поднял глаза и посмотрел на другую сторону улицы. В окне ресторана он увидел Сэма. Тот махнул ему рукой.

Глава 16

Как только такси Сэма въехало в личный гараж Брауна, он вышел и, велев водителю подождать, направился к лифту. Из «Забара» Сэм позвонил Брауну, и тот велел ему немедленно возвращаться в пентхаус. Дворецкий провел его в библиотеку. Эта комната показалась Сэму смутно знакомой. Книжные полки красного дерева, резной письменный стол, явно антикварный, огромный кристалл на нем, компьютеры с доступом к таким базам данных, какими, по мнению Сэма, располагал далеко не каждый.

На столе лежала больших размеров черная книга, чем-то похожая на фотоальбом. Сэм не стал садиться на кожаный диван. Вместо этого он подошел к столу и открыл фолиант. И каково же было его удивление, когда он увидел, что там внутри. Под обложкой оказались газетные вырезки десятилетней давности. Про эксперименты клонирования в Америке. Из «Таймс». Он перевернул страницу, затем другую. Теперь это были американские газеты, канадские, итальянские, французские. И во всех заметках говорилось о клоне Иисуса Христа. Черт, как это понимать?

Взяв со стола альбом, Сэм перешел к дивану и принялся читать. История была просто невероятной! Феликс Росси, с которым он только что расстался, пытался создать клон Иисуса Христа. Эта новость взбудоражила весь мир. Затем клон бесследно исчез. Или умер.

– Смотрю, в тебе сейчас любопытства даже больше, чем раньше.

Сэм поднял глаза. В библиотеку откуда-то из-за полок с книгами шагнул Браун. Похоже, он находился здесь с самого начала.

– Это правда? – спросил Сэм, указывая на альбом. – Офигенная история.

– Верно, – согласился Браун, садясь за стол. Он был в белой рубашке и серых хлопчатобумажных брюках. На пальце – довольно странного вида золотое кольцо.

– Что было после нашего последнего разговора?

– Как я уже сказал, Феликс хочет отправить меня в какую-то поездку. Он не сказал, куда.

– Что же он в таком случае сказал?

– Сейчас вспомню. Ага. «Я хочу, чтобы мы с тобой кое-куда вместе съездили. У меня до сих пор имеется твой старый паспорт на имя Чака О’Малли».

Браун закатил глаза.

– И что ты ему на это ответил?

– Ну, что-то типа: «Фальшивый паспорт? Что ты такого хочешь замутить, Феликс?»

– Что еще?

– Он сказал, что скажет мне позднее; лишь добавил, что человек, который когда-то сделал для него этот паспорт, обновит его. Еще он сказал, что эту часть дела он берет на себя, ну а я должен держать язык за зубами и никому об этом не рассказывать. Я в ответ: «Честное скаутское. Никому. Ни единой душе». Я правильно сделал?

– Абсолютно. А теперь выкладывай, что это за план.

Сэм посмотрел на часы.

– Через три часа я должен быть в аэропорту в Нью-Джерси, оттуда мы с Феликсом частным рейсом куда-то полетим. Ну, так как, лететь мне с ним или нет?

– Лететь. Попытайся также выяснить, под каким именем путешествует Росси, своим или вымышленным.

Сэм закрыл альбом и вернул его Брауну на стол.

– То есть вы считаете, что клон жив?

– Я не знаю, – ответил Браун.

Похоже, задача выяснить, так это или нет, возлагалась на Сэма.

– И вот тут-то вам нужен я. Я ваш пропуск к Росси, а тот знает правду о клоне. Если клон жив, то ему сейчас десять лет. Как я понимаю, это десятилетний мальчишка. Дайте-ка подумать. Ага, вы хотите, чтобы я похитил его и привез сюда, чтобы вы могли воспользоваться его чудесными способностями.

Браун улыбнулся Сэму улыбкой, от которого у того по спине пробежали мурашки.

– Если мальчишка жив, я хочу, чтобы ты его убил.

– Вот это да! – воскликнул Сэм. – Ну, вы, что называется, сразили меня наповал. – Он задумчиво потер дорогую кожу диванной обивки. – И не боитесь же вы продавать душу дьяволу, как я погляжу.

– Дьявола не существует.

Сэм посмотрел наверх, вспомнив тех, кто ему пел.

– Я смотрю, вы в этом уверены.

Браун откинулся на спинку кресла и пристально посмотрел на Сэма.

– Это все Чарльз Мэнсон.

– Кто? – не понял Даффи. – Тот самый тип, которого на убийство людей якобы вдохновила битловская песня «Helter Skelter»? Но при чем здесь он?

– Он – доказательство того, что дьявола не существует. Отец бросил семью еще до того, как Мэнсон родился у матери-проститутки. Мать, если не пыталась сбыть его с рук, то била его смертным боем. Его детство прошло в приемных семьях, в центрах содержания малолетних преступников и тюрьмах. И все же Мэнсон был наделен харизмой, как Ганди или Черчилль. И никакой дьявол не понадобился, чтобы искорежить его таланты. Достаточно было обыкновенной человеческой слабости.

– Как я понимаю, в Бога вы тоже не верите? Раз вы готовы убить клона Сына Божия.

Браун посмотрел на Сэма непроницаемым взглядом.

– Отчего же. В Бога я верю.

От удивления у Даффи отвисла челюсть.

– Кроме шуток?

– Любой, кто наделен разумом, понимает, что Бог есть, хотя и не такой, какому поклоняются в мечетях, синагогах или церквях. Он тот, кто сотворил этот мир, творец алгоритмов и вероятностей. Он, она или оно сотворил феномены, противоположности, сознание, личность, систему причин и следствий, которая в свою очередь приводит в движение мир во взаимодействии с человеческим разумом. Мы же лишь тени в машине Господа Бога.

– Вот оно как! А что, если он разгневается на вас за то, что вы убили клона? Что тогда?

– Не исключаю такой возможности, хотя она крайне маловероятна. Ты хочешь сказать, что у тебя есть возражения религиозного характера?

Сэм презрительно фыркнул.

– Черт, нет, конечно. Если меня что-то и интересует, так это мои денежки. Уж если и гореть мне в аду, то хотя бы гореть богатым. Думаю, что миллион баксов меня устроит.

Браун поднялся с места.

– На твое имя в банке «Чейз Манхэттен» уже открыт счет, на котором лежит миллион долларов. Смотри не вздумай убежать с этими деньгами. Достану даже из-под земли. Последствия же будут самыми малоприятными. Еще один миллион ляжет на твой счет, когда мальчишка будет мертв.

Сэм встал и протянул руку.

– Тогда считайте, что мы договорились.

– Пистолет я беру на себя. Тебе все равно не пронести его через таможенный контроль, – сказал Браун.

– А если дела вдруг пойдут наперекосяк?

– Как только прилетишь на место, тотчас мне позвони и доложи, где ты. Я передам тебе пистолет. Отчитывайся каждые сорок восемь часов. Если тебе вдруг понадобится поддержка, я буду рядом, – Браун открыл ящик стола и вытащил оттуда лист бумаги. – Это оставшаяся часть инструкций. Прочти и верни их мне. Кстати, как ты себя чувствуешь?

Сэм поднял взгляд. Это был серьезный вопрос. Браун хотел убедиться, что здоровье не подведет его подручного. И хотя Даффи валился с ног от усталости, упустить такие деньги он никак не мог. Так что признаваться не стал.

– По сравнению с тем, как я чувствовал себя последние десять лет, – нормально.

– Вот и хорошо. – Браун поднялся с места. – Кстати, Сэм, я обнаружил в Сибири новое месторождение.

– Вот как?

– Первые образцы намного превосходят колумбийские изумруды, а они лучшие в мире. Впрочем, то, что обнаружишь ты, гораздо важнее.

С этими словами Браун вышел из библиотеки. Сэм прочел инструкции и покачал головой, пораженный хладнокровием этого человека. С другой стороны, решил он, какая разница. Вернувшись к поджидавшему его такси, он велел водителю отвезти его в Центральный парк. Выйдя из такси на 101-й улице, вошел в парк через ворота Бойз-Гейт и пристроился в хвост к «христанутым», направлявшимся к арке Гленн-Спэн-Арч. Именно здесь, если верить слухам, десять лет назад появился на свет клон Иисуса Христа. Здесь десять лет назад стреляли в него самого. Очередь вилась вокруг пруда, в котором плавали утки. Под пешеходным мостиком по массивным валунам каскадом сбегала вода, образуя ручей, протекавший под аркой. Эти огромные валуны образовывали что-то вроде собора естественного происхождения, где во второй раз якобы пришел в этот мир Иисус.

Все это, конечно, чушь собачья, и все же, когда очередь достигла арки, Сэма уже мучило любопытство. Пройдя под аркой, он увидел дешевую статую Девы Марии с голубоглазым ребенком на руках, стоявшую в небольшом гроте. Если ребенок действительно появился на свет в этом месте, его мать должна была сначала вброд перейти ручей и лечь на каменном выступе. Посмотрев вниз, на тротуар, на котором стоял, Сэм решил, что будь у него право голоса в этом деле, то он положил бы ее на землю прямо здесь, рядом с небольшим углублением в стене.

Может, он действительно в этом участвовал? А если да, то на чьей стороне? Феликса или Брауна? Феликс утверждал, что Сэм его друг. Так ли это? Если так, то кто тогда в него стрелял? Грабитель или кто-то другой? Судя по всему, Браун сейчас не представлял для него угрозы, а как обстояли дела десять лет назад? Впрочем, какая разница… Потому что он точно знает, на чьей стороне сегодня. Браун предложил ему два миллиона долларов. А Росси? Ни гроша.

И все-таки Сэму не давал покоя вопрос, кто же в него стрелял. Вокруг него люди опускались на колени, перебирали четки, шептали молитвы, как будто это действительно был некий священный грот. И хотя второе рождение Иисуса в этом месте не вписывалось ни в какие логические рамки, они все равно свято в это верили. Вот и Браун тоже верил, пусть даже каким-то своим извращенным образом. Что было причиной существования гигантской машины Господа Бога, в которой, по мнению Брауна, все люди были тенями? Ведь, по идее, его хозяин человек умный. Хотя, если задуматься, мало чем отличается от всех этих чокнутых, окружавших его со всех сторон.

Сэм попятился прочь и прислонился к стене напротив огороженной канатом статуи Марии с младенцем. Нет, раньше он здесь точно никогда не был. Внутри ничего не шевельнулось, не проснулось даже крупицы памяти. Сэм посмотрел на водопад слева от себя, на валуны, на заросли справа и, чтобы убедиться, тихонько присвистнул себе под нос. Тю-ра-лю-ра-лю-ра. Нет, конечно, место красивое, приятное во всех отношениях, особенно журчание воды. Сэм легко мог представить здесь себя одного, без всякой толпы. Никто не обратил внимания на него, стоящего в сторонке, за исключением пары голубей. Они вразвалочку подошли к нему и, поклевав тротуар, расположились у его ног.

– Чертовы птицы, – буркнул Сэм и посмотрел на часы.

Он вышел из парка и подозвал другое такси, чтобы съездить в Тетерборо. Когда они ехали через Гудзон, он оглянулся назад. В силуэте города чего-то явно не хватало. Вот только чего?

– Интересно, куда подевались башни-близнецы? – спросил он.

– Ну, ты прикольный парень, – ответил водитель. – Или ты с Марса? Где тебя носило целых десять лет?

– У меня амнезия или типа того.

– Это террористы постарались. Угнали пару самолетов и протаранили ими башни, отправив на тот свет несколько тысяч человек.

– Вот дерьмо! – вырвалось у Сэма. – И куда только катится этот мир?!

Вскоре впереди замаячили утесы на другом берегу Гудзона, а колеса застучали по стыкам моста, и Сэм выбросил из головы не существующую больше пару небоскребов, потому что вновь ощутил под собой пространство воды. Его тотчас охватили волнение и щемящая ностальгия. Ностальгия по чему – этого он сказать не мог. Сэм посмотрел на доки на другом берегу реки и пожалел, что в руке у него нет кружки холодного пива. Браун сказал ему, что он когда-то ходил в море на торговых судах. Может, именно поэтому?

– Эй, водитель, а в доках не найдется, случаем, хорошего бара?

– В доках Джерси?

– Ну, должно же здесь быть хоть какое-то место, в котором собираются моряки.

– Есть, как не быть. Знаю парочку таких мест. Отвезти тебя туда?

– Нет, сейчас у меня нет времени, но если бы ты мне показал…

Водитель постучал по приборной доске.

– Главное, приятель, плати по счетчику, и я отвезу тебя куда угодно.

– Спасибо, – ответил Сэм и откинулся на спинку сиденья в приятном предвкушении. Предвкушении чего, он сам пока толком не знал.

Вскоре они катили по берегу Нью-Джерси вдоль каких-то складов и огромных контейнеровозов, пришвартованных у пирсов. Водитель свернул в небольшой переулок, в котором оказался бар. Стоило им слегка сбросить скорость, как в их сторону, поправляя на ходу коротенькую юбчонку и слегка покачиваясь на высоченных каблуках, направилась портовая проститутка.

– Порадуй меня, красотка, – прошептал Сэм.

– Мне остановиться? – поинтересовался водитель.

– Непременно, – ответил Даффи.

Такси подкатило к тротуару и остановилось рядом с девушкой. Та улыбнулась, наклонилась к окну, и Сэм тотчас опустил его вниз. Перед его носом, выкатившись из глубокого выреза, как два надувных шарика, наполненных водой, тотчас замаячила ее грудь.

– Хотим малость развлечься? – спросила девица с местным акцентом. Любые сиськи лучше, чем никакие, подумал Сэм – вернее, его руки, которые уже сжимали вожделенные прелести.

– Эй, только не здесь, не в машине, – рявкнул водитель. – Валяй наружу. Если что, я тебя подожду.

– Нет, времени в обрез, – ответил Сэм, а девица шагнула прочь от машины. – Послушай, красотка, сколько стоит, если ты покажешь мне, что там у тебя под юбкой?

Девица выплюнула жвачку, окинула Сэма оценивающим взглядом и с решительным видом произнесла:

– Гони тридцатник, красавчик.

Сэм протянул ей в окно тридцать долларов. Проститутка сначала стянула вверх лифчик, затем задрала юбку, под которой у нее ничего не было.

– Не на улице же, мать твою! – заорал водитель. – Идите в переулок, если невтерпеж!

Сэм протянул руку и коснулся того места, куда не мог попасть другой частью тела.

– Все, с меня хватит! – крикнул им водитель.

– Ну ладно, поехали, – согласился Сэм и постарался зафиксировать в памяти то, что только что видел.

Мэгги отлично понимала, как глупо будет смотреться в глазах посторонних людей, если кто-то догадается, что она ведет себя как оперный персонаж. В данном случае, мадам Баттерфляй из «Чио-Чио-сан», ее самой любимой оперы. Все итальянцы, судя по всему, знали все итальянские оперы, и благодаря Антонелле Мэгги узнала, что эта – самая лучшая, особенно ария «Un Bel Di», «В один прекрасный день», и знаменитая песня без слов. Сюжет оперы был следующий: Чио-Чио-сан, японская девушка из уважаемой семьи, выходит замуж за американского морского офицера. Брачная церемония совершается по японскому обряду, а когда офицер вновь уходит в море, у нее появляется его ребенок. Чио-Чио-сан верно ждет мужа домой все эти годы. В один прекрасный день, Un Bel Di, она видит на горизонте корабль, который называется «Авраам Линкольн». Чио-Чио-сан одевается в самое нарядное платье и ждет. В этом месте звучит песня без слов.

На следующее утро к ней является муж, но не один. С ним американская женщина. Он хочет забрать их сына в Америку, чтобы мальчика воспитывала его настоящая, американская жена. Естественно, Чио-Чио-сан убивает себя, потому что в те времена для японцев это был единственный способ сохранить свое доброе имя. Особенно Мэгги нравилось то место, где Чио-Чио-сан срывает в саду все цветы и разбрасывает их по дому, чтобы ноги ее мужа ступали по их лепесткам. Здесь столько нежности и столько печали. Бедняжка ради мужа оборвала с сакуры все цветы, все, до последнего лепестка!

Слава богу, Мэгги хватило ума не последовать примеру оперной героини. Да и сакуры в ее саду нет, зато есть гортензии и розы. И те и другие остались на своих местах, радуя глаз рядом с каменными ступенями и над стеной сада. Но в том, что касается всего остального, – Мэгги повторила все, что сделала Чио-Чио-сан. Наверно, такова женская сущность. Она отправила Антонеллу купить свежих фруктов, овощей, рыбы, ароматных сыров, самых вкусных колбас. Холодильник был забит вкусностями, ожидавшими, когда их запекут, зажарят, потушат или съедят в охлажденном виде. Сияющие чистотой стеклянные кувшины ждали свежих соков, а машинка для изготовления пасты – сырых яиц и муки. Вместе с Антонеллой они выскребли и отмыли дом до блеска, пока у обеих не заболели руки. Они сменили постельное белье на всех кроватях, заменили все полотенца, выбили все ковры, вымыли окна.

Тем временем Джесс полностью поправился и вел себя как обычный десятилетний мальчишка. Например, засыпал мать и экономку вопросами:

– Кто к нам едет, мама? Это только дядя Феликс или кто-то еще? Кто к нам едет, Антонелла?

Джесс знал, что еще ни к чьему приезду в доме не готовились столь тщательно.

Сначала Мэгги уклонялась от ответов, однако Джесс в буквальном смысле ходил за ними хвостом, пытаясь помочь, а на самом деле лишь путаясь под ногами. Наконец, перед тем как ему надо было отправляться спать, Мэгги призналась, что утром приедет Феликс, но приедет не один. Увы, ее ответ лишь повлек за собой другие вопросы, потому что до этого посторонние люди к ним в гости не наведывались. Мэгги с великим трудом удалось уложить Джесса в постель и выключить свет.

Как только сын угомонился, Мэгги позволила себе понежиться в ванне с ароматическими солями, обработала лицо скрабом из абрикосовых косточек, наложила грязевую маску. Затем вымыла голову и закрутила волосы на горячие бигуди – хотелось, чтобы прическа продержалась как можно дольше. Перед тем как ей лечь спать, Антонелла густо намазала ей руки кремом и надела нитяные перчатки. За ночь кожа должна была сделаться мягкой и нежной, как шелк. Их гостю, синьору Даффи, наверняка нравится, когда у женщин мягкие руки, сказала Антонелла и улыбнулась. Мэгги слишком смутилась, чтобы подтвердить то, что служанка и без того знала.

Под подушкой у Мэгги лежала прекрасная шелковая ночная рубашка, которую год назад ей на день рождения подарила Франческа. Но наденет она ее не раньше, чем собственными глазами увидит того, кого не видела целых десять лет. Когда настанет нужный момент, она поведет себя как настоящая леди, что, собственно, и делала всю свою жизнь. Ее разум и ее принципы останутся при ней.

Если кто-то и вел себя глупо, так это ее сердце. Бигуди, ванна с ароматическими солями, шелковая ночная рубашка, арии из «Чио-Чио-сан»… Но с другой стороны, к ней едет тот единственный, кого она когда-то любила – как раз вовремя, чтобы уберечь ее от потери Джесса. Сэм наверняка не позволит Феликсу отнять у нее сына. Он заступится за нее, как делал это раньше.

Как и Чио-Чио-сан, Мэгги не могла уснуть. В полночь она вышла из дома и, захватив с собой магнитофон и кассету, тайком прокралась к озеру.

Вместо того чтобы устроиться на веранде пляжного домика, Мэгги подтащила раскладной стул к самой воде и поставила рядом с плакучей ивой, ветки которой свисали в воду подобного пологу. И в те минуты, когда она не расхаживала по берегу, то слушала «Чио-Чио-сан», хотя, сказать по правде, нажимать кнопки затянутыми в перчатки пальцами было нелегко.

Un bel dì, vedremo

Levarsi un fil di fumo

Sull’estremo confin del mare

E poi la nave appare[21].

Мэгги была несказанно удивлена, когда Антонелла сказала ей, что на пленке записан голос певицы-негритянки по имени Леонтина Прайс. Не иначе как Антонелла сама выбрала именно эту запись. Это помогло Мэгги сильнее прочувствовать музыку, ведь роль Чио-Чио-сан исполняла такая же чернокожая женщина, как и она сама. Голос Леонтины Прайс был полон тоски, и даже не знай она, что означают слова Un Bel Di, их смысл можно было легко угадать из музыки. Так могла петь только женщина, мечтающая о завтрашнем дне. Женщина, которая все ждала, и ждала, и ждала.

Мэгги тоже ждала. Она расхаживала вдоль берега под фонарями портичиолло, глядя, как на горах мерцают огни, бросая взгляд куда-то к северу от Голы, откуда появятся Феликс и Сэм, и слушала вокализ из «Чио-Чио-сан». Тишину ночи нарушали лишь скрипки, арфа и нежные, чарующие голоса.

И все. Никаких громких арий, никаких слов. Даже если не знать, что Чио-Чио-сан ждала всю ночь, это вам все равно скажет музыка. Трогательная и нежная, она задевала самые сокровенные струны души, сравниться с ней мог разве что голос Джесса и его смех. Именно такую музыку написал Пуччини, чтобы показать всю силу любви Чио-Чио-сан. Эта музыка напоминала Мэгги прекрасную «Песнь песней» и то, как прав был Джесс в своей интерпретации древнего текста.

На ложе моем ночью искала я того, которого любит душа моя, искала его и не нашла его. Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, кого любит душа моя; искала я его и не нашла его.

Мэгги провела всю ночь вдали от своих белоснежных простыней. Сидя на берегу озера, она раз за разом включала «Песню без слов», благодарная ночному воздуху, звездам и ночи за то, что те были рядом с ней. Тот, кого любит ее душа, уже почти здесь. Мэгги посмотрела на небо: растущий месяц увлекал за собой звезды, освобождая место для восходящего солнца.

Глава 17

Сэм сидел в кожаном кресле, сидел прямо, с улыбкой глядя на Феликса, или, по крайней мере, старался улыбаться, до тех пор пока частный самолет не поднялся в воздух. Сэм не просто устал, он валился с ног от усталости. Но выдать этого никак не мог, потому что тогда Феликс может совершить какую-нибудь глупость – например, задержит вылет или вообще отвезет его, как недавно вышедшего из комы, назад, к доктору Льюистону или вообще в клинику, в которой он, согласно липовым документам Брауна, провел все эти годы.

Феликс без особого энтузиазма отнесся к путешествию, хотя Льюистон, как врач, и дал на него добро. И вот теперь, сидя в частном самолете, где их было всего двое, Сэм впервые подумал, что Феликс наверняка чертовски богатый тип. Он везде держал себя с таким видом, как будто он лорд Байрон, и это не было игрой. Глядя на него, можно было подумать, что он считает себя властелином мира. В принципе, он был на него похож: черные волосы немного длинноваты, но ухожены. Костюмы сидят слегка свободно, как это принято у толстосумов – мол, я могу позволить себе немного небрежности.

Даже самолет вписывался в этот образ. Хотя Сэм был выше шести футов ростом, ему не нужно было пригибаться, когда он ступил на борт. Он думал, что как только войдет, так сразу рухнет в кресло, однако сначала ему пришлось пройти вслед за Феликсом вдоль длинного комода и стола, вокруг которого стояли четыре обтянутых плюшем кресла. Лишь после этого они оказались в той части салона, где стояла настоящая длинная дизайнерская софа. Сэм не отказался бы, будь у него такая возможность, вытянуться на ней в полный рост. Вместо этого он сел напротив Феликса в голубое кожаное кресло, превышающее размерами настоящий шезлонг, и, как и Росси, неспешно попивал предложенный ему напиток. Потому что стоит ему выпить стакан залпом, как он тотчас вырубится.

Сэм кивнул Феликсу и обвел взглядом чертов самолет. Салон был рассчитан на двенадцать персон. Четырнадцать – если усадить людей на диване поплотнее. Он подождал, когда самолет поднимется за облака, выше туч и коммерческих воздушных трасс, и увидел изгиб линии горизонта. После чего позволил себе зевнуть во весь рот и, чтобы не кружилась голова, пошлепал себя ладонями по щекам.

– Я смотрю, ты устал, – произнес Феликс, опуская газету и пристально глядя на Сэма.

– Это точно.

Росси тотчас поднялся на ноги.

– В таком случае тебе лучше лечь, а я тебя осмотрю.

– А вы врач?

– Да. А теперь давай на осмотр.

Слава богу, подумал Сэм и, встав с кресла, с благодарностью растянулся на серой софе. Феликс помог ему снять дешевого вида пиджак и рубашку, после чего откуда-то вытащил и открыл внушительный медицинский баул.

– Черт, и что там у вас? – спросил Сэм, глядя вниз. Это был черный кожаный чемоданчик, в котором имелись два верхних отделения и одно, основное, нижнее.

Феликс улыбнулся.

– Да, в наше время такие чемоданчики можно увидеть лишь у медиков «скорой помощи» или у сельских врачей. Я приобрел его специально для…

Сэм сделал вид, будто не заметил, что Росси не договорил фразы и даже слегка покраснел.

Для клона, подумал Сэм. Твой набитый лекарствами чемодан предназначался для клона. Потому что при каждом визите ты был готов к худшему. Интересно, задался вопросом Даффи, а у клона те же самые болезни, что и у нормальных людей? Впрочем, какое ему до этого дело…

Феликс прочистил горло и приступил к осмотру Сэма. Тот покашлял, когда врач попросил его об этом, прижав стетоскоп сначала к груди, затем к спине. Когда же Росси наконец снова сел и сказал, что с ним все в порядке, у Даффи отлегло от сердца. Ему меньше всего хотелось бы снова очутиться в коме. Десять лет пустоты пугали его. Пугала амнезия, хотя он и старался не показывать вида. Он не мог сказать, что Феликс ему симпатичен, уж слишком он странный тип. Пытался клонировать Иисуса Христа и все такое прочее… Но с другой стороны, не лез в душу – в отличие от Льюистона. Сэм лежал на диване, потягивая виски, глядя на черный космос вверху, синее небо внизу и боролся со сном. Хотелось все-таки сообразить, что к чему.

Если Браун прав, то существует мальчишка, пребывающий в уверенности, что он Сын Божий. И должна быть еще телка, возомнившая себя Девой Марией. Если Браун прав, то Феликс туп, как слоновья задница, раз взял его с собой в самолет. Сэму Даффи же очень хотелось надеяться, что Феликс не так уж прост, что у него явно заготовлен какой-то подвох. Потому что уж слишком гладко пока все идет. У Сэма же было такое чувство, что ему в любой момент нужно ждать от жизни какого-то подвоха. Пока что ему вроде как доверяли. Может, доверяют и сейчас. Даффи задумался, прокрутил эту мысль в голове и так, и этак. Странно. Доверие. Что это вообще за штука? Правильнее назвать это дело недостаточной информацией. Потому что ты либо что-то знаешь, либо нет. Доверься кому-нибудь, и поставишь себя под удар.

На барной стойке в передней части салона появились фрукты и сыр. Их подал второй пилот, выполнявший по совместительству обязанности стюарда. Ну и работенка! Сэм представил себе объявление. Требуется: пилот сверхзвукового лайнера, умеющий делать бутерброды. Феликс наложил тарелку с горкой и поднес ее Сэму. Тот отправил в рот несколько кусков сыра. В нос ударил специфический мускусный аромат, и он тотчас взбодрился. Вкус сыра во рту можно было сравнить разве что с сексом. В мозгу моментально всплыла последняя картина: задранная юбка портовой шлюшки и то, что под ней. Сэм извинился и направился в туалет, чтобы снять напряжение. Черт, не хватало ему дрочить на борту самолета! Почему-то у него было такое чувство, что в той своей жизни он не испытывал недостатка в уступчивых телках.

И все же Сэм был рад, когда самолет сбросил высоту и они наконец приземлились в Турине. Его уважение к Феликсу только возросло, когда тот поймал такси и отвез Сэма в небольшой отель «Виктория» в самом сердце города, а не к себе домой, в родовое гнездо, которое, по словам Брауна, располагалось на холме, на другом берегу реки По. Позвонив Брауну и сообщив ему свои координаты, Сэм принялся распаковывать чемодан, а когда закончил, принялся ждать. Не прошло и часа, как раздался стук в дверь. Как оказалось, это был коридорный со свертком. Сэм дал мальчишке чаевые и снял упаковку.

Под толстым слоем оберточной бумаги оказались две коробки. В первой – флаконы с медицинскими препаратами. Один для Сэма – это план «А». Второй – для мальчишки, если план «А» провалится. Во второй коробке, как и обещал Браун, лежал пистолет. Еще во время перелета Сэм, хорошенько подумав, понял, почему Браун отправил в «Забар» Льюистона – чтобы тот познакомился с Феликсом. И все же Даффи был не в восторге от того, что ему вновь придется встретиться с врачом, и надеялся, что, в конце концов, придумает способ, как этого избежать. А еще он надеялся на то, что сможет выманить у Феликса как можно больше деньжат, в придачу к тем, что уже получил от Брауна. Не выключая света и отдернув шторы, Сэм сонно лежал на мягком матрасе в уютном номере отеля «Виктория» и вспоминал Корал и портовую шлюху.

Такси Феликса въехало под аркаду пьяцца Виктория. На зеленом холме замаячил купол церкви Девы Марии. Затем такси пересекло реку По и спустилось позади церкви к страда Сей Вилле – частной дороге, вдоль которой на изумрудно-зеленых склонах холма располагались особняки.

Такси остановилось перед черными железными воротами, являвшими собой подлинное произведение искусства. Тонкие железные прутья извивались и переплетались между собой, образуя причудливые узоры. Казалось, будто стая птиц пыталась пробиться сквозь них и в результате оставила здесь свои крылья. Феликс высунулся из окна, вставил в прорезь замка карточку, и ворота открылись. Проехав вдоль короткой подъездной дороги, такси остановилось перед фамильным особняком Фубини – здесь когда-то жили давно ушедшие в мир иной его родители. Если бы не нацисты и Вторая мировая война, они с Франческой наверняка бы появились на свет на этой шикарной вилле и были бы воспитаны как итальянские евреи, а не как нью-йоркские католики.

В ту ночь, когда сюда нагрянули нацисты, тети и родителей не было дома. Они уехали на небольшую виллу в Ароне, где сейчас жили Мэгги и Джесс. Предупрежденные добрым пекарем, они холодной, ветреной ночью пешком бежали в леса. Мать, на седьмом месяце беременности, потеряла ребенка. Убитый горем отец поклялся, что никогда не допустит, чтобы его семья подвергалась опасности, тем более что сделать это было нетрудно. В ту ночь он перестал быть евреем, и они эмигрировали в Америку как итальянцы-католики. Но, даже сбежав за океан, свои крылья, так сказать, они оставили здесь.

Симон и Сильвия были в числе тех редких счастливчиков, которые, прячась, пережили войну и сумели после ее окончания вернуть довоенную собственность. За этими чудными коваными воротами сохранились еврейские корни семьи Фубини. Феликс вышел из такси и посмотрел на массивную виллу, где дядя Симон все эти годы ждал возвращения брата. Но тот так и не вернулся. Родители Феликса погибли в автомобильной аварии. И дядя Симон заменил Феликсу и Франческе отца.

Двери распахнулись, и на крыльцо, широко раскинув руки, вышла тетушка Сильвия.

– Феликс, мой дорогой! Как я рада тебя видеть! – воскликнула она по-итальянски, спускаясь ему навстречу.

Они обнялись прямо на ступеньках лестницы. Сильвия расцеловала Росси в обе щеки. Тот отметил про себя, что тетушка пахла розами и оливками.

– Я тоже рад видеть тебя, Сильвия. Симон дома?

В огромных двойных дверях показался мужчина с аккуратной седой бородкой и веселыми глазами. Внешне он был очень похож на отца Феликса.

– И где же мне еще быть, как не у себя дома, дорогой племянник?

Он протянул руки, и Феликс обнял его. Сильвия же, не обращая внимания на протесты племянника, подхватила его чемодан и внесла в дом. Симон и Феликс вошли вслед за ней. Огромные двойные двери закрылись за ними. Не успели они войти в вестибюль, как Феликс шепнул дяде на ухо:

– Скажи, дядя, как скоро мы можем уехать отсюда?

– Уехать? – обернулась к ним Сильвия. – Неужели ты хотя бы не отведаешь моей пасты?

Симон с хитрой улыбкой развел руками, как будто собрался сказать что-то очевидное.

– Моя добрая женушка, не переживай. Наша Мэгги накормит его так, что он не сможет сдвинуться с места!

Сильвия рассмеялась. Она протянула Феликсу чемодан и на прощанье чмокнула его в щеку.

В подвале дома Симон открыл потайную дверь и повел племянника по теперь уже знакомому коридору, который – пока Феликс не привез в Италию Мэгги – не использовался с самого конца войны.

Они остановились рядом с магнитофоном, лежавшим на небольшом столе. Феликс взял лист бумаги, протянутый ему Симоном, и записал часть напечатанного на нем диалога. В отсутствие Феликса его родственники будут проигрывать эту запись для возможных соглядатаев Брауна, если, конечно, те все еще следят за ними. А если следят и хотят слышать все, что говорится в этом доме, им придется навести на окна специальные лазерные микрофоны, чтобы подслушивать снаружи, ибо Симон сделал все для того, чтобы в его доме не установили ни одного «жучка».

Именно благодаря этой уловке все эти годы Феликс навещал Мэгги, но Браун этого так и не смог отследить.

Как только Росси закончил, они прошли в конец коридора, где Симон постучал в деревянную стену. Та открылась, и Симон обменялся рукопожатием с человеком, который жил в другом доме на холме. Он был примерно того же роста, что и Феликс, и такой же темноволосый. Человек передал Симону ключи, поменялся с Феликсом одеждой, затем вошел в коридор, соединявшийся с домом Симона. Спустя несколько минут Феликс и Симон уже сидели в принадлежащем соседу фургоне и катили по Страда Сей Вилле. Проезжая мимо виллы Фубини, Феликс увидел, что Сильвия разговаривает в окне с каким-то мужчиной. Для любого, кто наблюдал за домом, он по-прежнему гостил у дяди.

Путь до Ароны занял примерно час. Феликс вышел из фургона и открыл ворота желтой виллы. Дядя въехал внутрь на машине. Как только фургон проехал ворота, Росси закрыл их и проследовал вслед за фургоном к парадному крыльцу виллы, выходившему прямо к озеру. Мэгги уже ждала их, и как только машина остановилась, посмотрела на Феликса, затем пристальным взглядом впилась в машину. Росси отметил про себя, что на ногтях у нее лак, на губах – помада, и она явно что-то сотворила со своей прической. Подойдя ближе, Росси глубоко втянул в себя воздух. Он мог поклясться, что от нее пахло лавандой. Мэгги бросилась к машине, заглянула в кабину и когда увидела там одного Симона, вопросительно посмотрела на Феликса. На лице ее было написано такое горькое разочарование, что у того защемило сердце. Что ж, придется с ней поговорить, подготовить ее, чтобы она сохраняла голову на плечах.

– Привет, Симон, – сказала она. – Добро пожаловать.

После чего повернулась к Феликсу.

– Привет, Феликс. Нам с тобой нужно поговорить. Но, прежде всего, где Сэм?

Симон вопросительно посмотрел на племянника.

– А кто такой Сэм?

– Тот самый парень, который спас Мэгги в ту ночь, – ответил Феликс.

– Но мне почему-то казалось… – начал было Симон.

– Нет, как оказалось, он жив. Мы случайно с ним встретились. Он потерял память. Он не узнает нас.

– Этакая незадача! – покачал головой дядя Симон.

Мэгги застыла на месте, скрестив на груди руки.

– Где он, Феликс?

– Я оставил его в гостинице, в Турине.

– Прекрасно, – заявила Мэгги, хватаясь на ручку дверцы фургона. – Отвези меня к нему.

– Дядя Феликс! Дядя Симон! – раздался голос Джесса. Сам он появился на верхней ступеньке лестницы, что вела к озеру. – Дядя Феликс!

И он со всех ног бросился им навстречу. Росси подхватил его на руки.

– О господи, какой же ты большой! Прошло всего лишь несколько недель, а тебя не узнать!

Симон усмехнулся и покачал головой.

– Эх, а на меня уже никто не обращает внимания!

– Ну, ничего удивительного, – возразил Феликс. – В мое отсутствие ты, в отличие от меня, видишься с ним постоянно.

– Тоже верно, – согласился тот.

– Чао, дядя Симон! – крикнул ему Джесс.

– Чао, Джесс, – ответил тот и повернулся к Мэгги: – Может, нам лучше пойти внутрь, а эта парочка влюбленных пусть побудет наедине? Кстати, у тебя не найдется стаканчика лимонада? Что-то мне, старику, хочется пить.

– Джесс, – произнес Феликс, – у меня такое подозрение, что в данный момент в направлении портичиолло движется новый парусник.

– Ой, дядя Феликс! – воскликнул Джесс и горячо расцеловал его в обе щеки.

Мэгги посмотрела сначала на Росси, затем на Симона, как будто пыталась понять, что у них на уме. Затем плотно сжала губы и, ничего не сказав, повела за собой Симона.

Джесс же, шагая рука об руку с Феликсом, вернулся к озеру. И верно, в их сторону направлялась лодка. Два красных паруса, на ветру колышется синий флаг. Одиннадцать футов в длину, крепкая и остойчивая, она была длиннее, чем старый «Оптимист» Джесса, в котором было всего восемь футов. В ней можно было грести, ходить под парусом и даже крепить к корме мотор. Для начинающего морехода она была пределом мечтаний.

Когда лодка подплыла к портичиолло, из нее с улыбкой вышел мужчина и уступил ее Джессу. Тот сразу же шагнул в нее, Феликс последовал за ним. Джесс не нуждался ни в каких инструкциях. Не успел Феликс и глазом моргнуть, как мальчик уже вывел лодку в воды озера Маджоре, где плавали лебеди и охотились за рыбой чайки. Здесь Феликс из первых уст узнал про то, как индийский бог Кришна спас жизнь синьоры Морелли.

Это наверняка бы переполошило Феликса, не знай он, кто такой Джесс. Вместо этого он с любовью посмотрел в честное лицо мальчика. Перед ним был двойник Макса Сегра, он создал его собственными руками. В результате чего Мэгги едва не умерла во время родов; Сэм, получив смертельное ранение, потерял память и десять лет жизни; его собственная сестра, Франческа, чудом избежала смерти от рук подручных Брауна, а сам он почти утратил любовь Аделины, женщины, которую любил сильнее всех на свете.

Теперь же боги стали Феликсу безразличны, зато куда важнее – те, кого он любил. Что бы ни случилось, он не бросит этого ребенка в беде. Взяв в свои руки управление лодкой, Росси прижал Джесса к груди и взъерошил ему волосы. И они поплыли по волнам прекрасного, прохладного озера, в окружении зеленых холмов и белых лебедей, что гордо скользили вслед за ними по водной глади, словно пернатая свита.

– Что ты думаешь о Кришне, Джесс? – спросил он.

– Сложный вопрос, дядя Феликс, – ответил тот, – потому что это великая тайна.

– Все боги – великая тайна, – заметил Феликс.

– Да, но Кришна в особенности. Именно поэтому он мне так нравится. Он предостерегает нас тем, что его слава сияет через наши слезы и через наш смех; более того, одно порождает другое. Он поясняет, что он есть смерть и, одновременно, жизнь. Он – наша ненависть и наша тьма, а не только нежность и свет.

Интересно, подумал Феликс, неужели книги, присланные им, уже возвели в сердце мальчика защитную стену от убеждений Мэгги?

– А что ты думаешь о Христе? – как бы невзначай спросил он. – Что бы ты сказал о нем?

Джесс выпрямился.

– Я не слишком хорошо его знаю. Но мне почему-то кажется, что в целом он очень даже хороший. Хотя ростовщикам наверняка не понравилось то, как он крушил их лавки, и я считаю, что это не слишком хороший пример для других. А ты как думаешь?

Феликс улыбнулся, и Джесс залился краской.

– Ну, я, конечно, не уверен. Наверно, мне стоит лучше изучить Иисуса. А пока… – Он не договорил.

– А пока что?

– Когда я повзрослею, мы с мамой совершим поездку в Индию. Я хотел бы заняться йогой. А еще я хочу изучить ранние веды и все упанишады. Я хотел бы пойти по стопам великих индийских мудрецов.

С этими словами Джесс воздел к небу руки и, подставив лицо солнцу, процитировал Рамакришну:

– Ветры благодати божьей дуют вечно, чтобы мы поднимали наши паруса.

Феликс на минуту притих, затем спросил:

– Скажи, Джесс, а твоя мама про все это знает?

Мальчик с озабоченным видом повернулся к нему.

– Что вы, дядя Феликс, нет, конечно. Я пока ей ничего не говорил. Она и Кришна не слишком хорошо ладят друг с другом. Я надеялся, что вы поговорите с ней. Ведь я никак не могу поехать в Индию без ее разрешения.

Интересно, задался про себя вопросом Феликс, откажется ли Джесс от интерната, если мать не даст на то согласия.

– Дело в том, Джесс, – произнес он, – что родители всегда волнуются, когда их дети впервые идут в школу. Особенно переживают матери.

Вид у мальчика был озадаченный.

– Ты хочешь сказать, что родители отпускают их одних?

Феликс рассмеялся, пытаясь превратить разговор в шутку.

– Разумеется, Джесс, а как же иначе?

– А детям при этом не грустно? Разве они не плачут по ночам?

– Кто-то плачет, – согласился Феликс. – Но, как правило, недолго.

– Дядя Феликс, – произнес Джесс, – я бы плакал целую вечность.

– Неправда, – возразил Росси, ласково взъерошив волосы мальчика, и поспешил сменить тему разговора.

Когда они вернулись на виллу, Симон уже уехал, пообещав вернуться, как только понадобится. Феликс с Мэгги закрылись в гостиной и, расположившись на диване с обивкой в цветочек, имели долгий разговор, правда, не о школе. Феликс решил, что такое серьезное дело лучше отложить до утра.

Вместо этого он набрал туринский номер и пригласил к телефону отца Бартоло. Это был тот самый священник, который стал присматривать за ними одиннадцать лет назад, когда Феликс со своей командой изучал плащаницу. Бартоло тогда разгадал их секрет и перед самым рождением Джесса нанес визит Мэгги. Если он согласится приехать снова, то вполне сможет объяснить Мэгги, кто такой на самом деле Джесс.

Правда, самой Мэгги он про это не сказал. Она решила, что Росси звонит Бартоло лишь потому, что встретил Сэма, страдающего амнезией. Оставив Джесса не попечение Антонеллы, Мэгги и Феликс взяли такси и покатили в город – сначала по виа Семпионе, затем вокруг скалы под названием Ла Рокка, затем мимо общественного пляжа и теннисных кортов. Приехав в Арону, они сели на поезд до Турина, где снова взяли такси, планируя сначала заглянуть в отель «Виктория», а затем захватить по пути назад и отца Бартоло.

Глава 18

Сэм шагнул к себе в номер. В лицо тотчас больно ударило солнце. Он прищурился и не сразу увидел тех, кто был в комнате. В первые мгновения глаза различили лишь белый потолок и белые колонны, зеленые стены, белые занавески на огромном, во весь рост, окне у них за спиной, через которое в комнату лился поток солнечных лучей. Он прошел по бледным лилиям на темно-зеленом ковре и встал рядом с креслом, обтянутым тканью в розовую и желтую полоску. Они смотрели на него пристальным взглядом, но никто не проронил ни слова. Затем какая-то женщина поднялась и шагнула ему навстречу. Только тогда он смог ее рассмотреть. Чернокожая. Феликс про это умолчал. Глядя на нее, трудно было сказать, кто она. Не такая соблазнительная, как Корал, не такая изнеженная, как Франческа и Аделина, не такая вульгарная, как какая-нибудь портовая шлюха. Пока Феликса не было, Сэм немного прогулялся городу и во время этой прогулки выяснил, что говорит по-итальянски. И сделал вывод, что Турин просто кишит проститутками из Африки. Почему, этого он не знал. Но Мэгги не имела с ними ничего общего.

Для Сэма она была чистым листом бумаги. Он ничего не мог сказать о ней. Единственное, что он знал: это та самая женщина, про которую на второй странице инструкций Брауна было сказано, чтобы он даже не пытался ее трахнуть. А жаль, потому что стоило ему увидеть ее лицо, как он с трудом подавил в себе желание сгрести ее в охапку и утащить в спальню. Ибо она была прекрасна. Вернее, ее глаза. А вот черты лица самые заурядные. Даже та проститутка в Джерси дала бы ей сто очков вперед. И все-таки он хотел ее.

Мэгги подошла к нему и потрогала его лицо, как будто желала убедиться, что это не наваждение. На какой-то миг у него возникло ощущение, будто все эти годы ему страшно хотелось домой – и вот наконец он вернулся. Странная мысль, подумал Даффи.

– Сэм? – спросила она.

– Привет, – отозвался он.

В следующее мгновение она уже целовала его, целовала так, как будто была при смерти, и ничто другое не могло ее спасти.

Не будь рядом посторонних людей, не будь Феликса, – честное слово, Сэм за себя не поручился бы. Однако он тотчас вспомнил наставления Брауна и, неохотно отступив назад, сунул руки в карманы. Только круглый дурак профукает миллион баксов. Когда же Феликс заговорил, Сэм с трудом заставил себя сосредоточиться. Более того, он понятия не имел, о чем тот говорит. Лишь кивал, не в силах оторвать глаз от женщины, которую, будь у него такая возможность, он взял бы прямо здесь и сейчас.

Она не сделала даже шага назад и лишь спросила:

– Разве ты не помнишь меня, Сэм?

В самолете Феликс сказал, что они летят к женщине, на которой он когда-то собирался жениться, и к ее сыну. Однако когда Сэм поинтересовался, откуда сын, Феликс заверил его, что ребенок не его. Причем сделал это с таким жаром, что Сэм тотчас понял, что этот ребенок – клон. Помнится, в газетах что-то писали по этому поводу. И если эта женщина – новоявленная мать Иисуса Христа, интересно, была ли между ними интимная связь? Хотя, возможно, это не главное. Было видно, что она хочет его, причем не меньше, чем он ее.

Впрочем, показывать это Сэм не стал. Он продолжал стоять, сунув руку в карман и удерживая вставший член. Женщина шагнула вперед и положила голову ему на плечо. Он тотчас ощутил исходящий от нее запах лаванды. Затем она обвила его за шею руками, такими теплыми, такими нежными. Черт, как же ему совладать с собой и не облапить ее прямо сейчас?

– Мэгги, – произнес Феликс. Сэм даже вздрогнул. Он успел позабыть о том, что Феликс тоже здесь. – Мэгги, ему нужно время. Сэм не помнит тебя.

Господи, кому есть до этого какое-то дело?

Феликс взял ее за плечо, и она была вынуждена сделать шаг назад. В глазах ее блестели слезы. Похоже, он своего добился. Потому что первым пунктом в записке Брауна было сказано, что он должен добиться ее доверия.

– Мэгги, – сказал он. – Я очень хочу тебя вспомнить. Клянусь. Честное слово.

Она вся дрожала. Сэму ни разу не доводилось видеть, как женщина падает в обморок. Глаза Мэгги закатились, и если бы они с Феликсом не подхватили ее, она бы непременно рухнула на пол. Сэм взял Мэгги на руки и отнес на диван. Он точно знал, что сделал бы в эти минуты, останься они наедине. Однако здесь был Феликс, а Браун оставил однозначные инструкции на этот счет. Кстати, Сэм позвонит Брауну при первой же возможности, как только рядом никого не будет. Хотелось бы проверить, нет ли здесь какой-то ошибки. Вдруг окажется, что ему все-таки можно трахнуть эту бабенку.

Он сидел рядом с ней, держа ее за руку, и хотя она была без сознания, казалось, будто вокруг ее руки трепещут огни Святого Эльма. Когда же она наконец открыла глаза, то едва слышно – так, чтобы ее не услышал Феликс – прошептала:

– Сэм, неужели ты не помнишь, что мы любили друг друга?

– Не помню, – прошептал он в ответ, нагнувшись к ней, – но я это чувствую, Мэгги. Я чувствую, что любил тебя когда-то.

Похоже, его слова сделали свое дело.

Мэгги и Феликс извинились и вышли на улицу. Там они сели на скамейку перед гостиницей. В окно Сэму было видно, что они о чем-то спорят. Затем Мэгги расплакалась, а Феликс покраснел. Затем Росси растерялся и, наконец, разозлился. Тогда Мэгги расплакалась вновь. Сэм почему-то подумал, что Феликс наверняка спит с нею. Если он окажется прав в подобном предположении, то это существенно осложнит ситуацию. Феликс наверняка сделает все для того, чтобы Сэм не смог залезть к ней в трусы, потому что привык к тому, что сам имеет на это право.

После они вызвали такси и, сказав, что скоро вернутся, куда-то уехали. Сэм тотчас ощутил пустоту и, в ожидании возвращения Мэгги, принялся нервно расхаживать туда-сюда по вестибюлю гостиницы. На его счастье, они с Феликсом вернулись уже через несколько минут, на этот раз со священником. Сэм не мог сказать, зачем им понадобилось это делать, но, с другой стороны, какая разница. Будь такое возможно, он не раздумывая женился бы на Мэгги прямо сейчас. Для него она была важнее всего на свете, хотя он и не мог сказать, почему.

Сначала все вчетвером сидели в вестибюле, затем, чтобы никто не помешал их разговору, перешли в номер.

Священник Сэму не понравился. Звали его отец Бартоло, и, похоже, ему было известно как все хорошее, так и все плохое из прошлого Сэма. Он то и дело задавал вопросы типа: Вы помните меня? Где вы были? Вы помните, что веровали в Бога?

На что Сэм неизменно отвечал: Нет, я не помню. Разумеется, не помню.

Затем священник благословил Сэма. Все опустились на колени и попросили Господа направить их на путь истинный. Бартоло, в свою очередь, попросил Всевышнего простить им все, что они утаили, хотя и не сказал, что именно. Похоже, церемония повергла в растерянность всех, кроме Мэгги.

В какой-то момент она решительно поднялась с колен и, глядя ему в глаза, поведала историю, которую он уже знал. Феликс сотворил клон Иисуса. Она стала его матерью, потому что на тот момент была девственницей, что, впрочем, неудивительно. Если подумать хорошенько, то иначе и не могло быть – Феликс наверняка выбрал бы девственницу. Более того, сказала Мэгги, Господь сотворил чудо – он вновь сделал ее девственницей, как и Марию. Это, как и многое другое, служит подтверждением того, что ее сын – воплощение Бога.

Сэм пытался внимательно ее слушать, хотя это было нелегко. Уж слишком соблазнительные образы возникали в его сознании. Кроме того, он получил информацию, которую ему приказал раздобыть Браун. Клон жив.

Затем Феликс заговорил о каком-то Максе, и священник, похоже, согласился с ним, что этот самый Макс – важная фигура. А еще Бартоло сказал, что был вынужден приехать сюда тайком, потому что вот уже десять лет как Ватикан зорко следит за передвижением священников и монахинь, в чьем присутствии Феликс изучал плащаницу. Судя по всему, кто-то в Церкви сильно сомневается в том, что клон умер.

Примерно половину времени Мэгги спорила с Феликсом, вторую половину – в упор смотрела на Сэма. Наконец она сказала, что Господь вернул Сэма из могилы, чтобы он защитил ее сына. Ага, значит, он заручился ее доверием.

Они подождали, пока Даффи собрал вещи и покинул номер, после чего все сели в такси и поехали на вокзал, откуда, сев в поезд, отправлявшийся в 5:22 вечера, взяли курс на Арону.

В поезде Мэгги сидела рядом с Сэмом и про себя благодарила Бога за то, что к ней вернулся тот, кто любил ее. Об этом она не могла даже мечтать. Сердце гулко стучало в груди, стремительно разгоняя кровь по жилам. Она вновь видела знакомую хитрую улыбку, видела, как ходит вверх-вниз кадык, когда он говорит, как пальцы машинально ерошат волосы на голове. Видеть все это было выше ее сил, и через несколько минут она испугалась, что ей сделается дурно и она опять упадет в обморок.

Почувствовав, как его пальцы сжали ей руку, она подняла на него полные слез глаза. За эти годы Сэм похудел и осунулся, но она все равно ощущала исходившую от него силу. И тоже сжала в ответ руку.

Она точно знала: Сэм ее не помнит. Его чувство юмора куда-то исчезло, он больше не называл ее Мэгги, девочка моя, однако некая незримая связь, существовавшая между ними, сохранилась. Мэгги ощущала ее в его прикосновении, видела в его глазах.

– Скажи, где мы познакомились? – спросил он.

– Я работала у Феликса в Нью-Йорке, горничной. А ты – швейцаром. Тогда меня звали Мэгги Кларисса Джонсон. Здесь же местные жители называют меня Хетта Прайс.

Сэм пристально посмотрел ей в глаза.

– Хетта Прайс. Мэгги мне нравится больше. И сколько лет мы были знакомы?

– Пять.

– И все это время мы были обручены?

К глазам Мэгги подступили слезы.

– Нет, мы обручились с тобой в тот день, когда мы подумали, что ты… умер.

– То есть в тот день, когда родился твой сын?

– Да.

– В Центральном парке?

– Да, Сэм.

Выражение его лица тотчас изменилось, и она поняла, что он задумался о чем-то своем.

– Ты хочешь узнать, кто стрелял в тебя? – спросила Мэгги.

– Именно.

– Те же самые люди, которые хотели убить меня и Джесса, моего сына.

– Что за люди?

– Не знаю. Знаю только, что они работали на мистера Брауна. Феликс рассказал тебе о нем?

Она почувствовала, как Сэм слегка разжал пальцы.

– На Брауна?

– Он жил в пентхаусе, в том же доме, где мы работали. Как оказалось, это был злой, очень злой человек. Ты выполнял для него какие-то личные поручения, а потом и вообще ушел с работы. И остался со мной, чтобы защищать меня. Когда в тебя стреляли, у меня уже начались роды. Вряд ли ты это помнишь.

Сэм ничего не ответил. Он смотрел в окно на проплывающий мимо пейзаж. Интересно, задалась мысленным вопросом Мэгги, о чем он сейчас думает? Сэм молчал до самой Ароны, пока за окном не показались зелень горных склонов, облака, гладь озера и симпатичная набережная небольшого городка.

– Нет, не помню, – произнес он наконец, и было видно, что это не дает ему покоя.

Затем он машинально придвинулся ближе и погладил ей руку. Мэгги мысленно поблагодарила Антонеллу за нитяные перчатки и крем.

Выйдя из вокзала, они поймали такси, и к тому моменту, когда машина вырулила на Виа Семпионе, Мэгги была готова петь от радости. Здесь, на этом прекрасном озере, сотворенном по мановению самого Господа, она будет жить с Джессом и Сэмом, жить в любви, какой никогда раньше не знала. Все их дни и ночи будут наполнены любовью: она будет знать любовь, видеть любовь, ощущать, дарить, получать, источать ее. Благодаря Сэму и Джессу все ее существо исполнится радостью и счастьем.

Ничего страшного, если память к Сэму вернется не сразу, если понадобится время, чтобы вновь обрести силы. Даже если он всего до конца не вспомнит, все равно в этом нет ничего страшного. Главное, у нее снова есть его любовь. И пока они держали друг друга за руки, даже стук сердца был бессилен заглушить эту любовь. Мэгги все ждала, что он ее поцелует, но Сэм лишь смотрел ей в глаза и продолжал сжимать ей руку.

Когда такси остановилось перед виллой, ворота, к великому удивлению Мэгги, стояли открытыми, а на подъездной дорожке была припаркована машина. Странно, потому что ворота всегда были на замке.

Она бросилась к дому, впереди всех.

– Джесс? Антонелла? – Ответа не последовало.

– Наверно, они пошли прогуляться у озера, – предположил Феликс.

Отец Бартоло опустился на садовую скамью. Мэгги бросилась бегом через лужайку, Сэм и Феликс – вслед за ней. Она добежала до верхней ступеньки лестницы, обрамленной кустами розовой и фиолетовой гортензии, и тотчас застыла на месте. Увиденное поразило ее.

Антонелла и Джесс стояли на стене портичиолло. Антонелла впереди, Джесс – за ее спиной, обняв за ее талию. Он не осмелился посмотреть Мэгги в глаза, но она поняла, что он плачет.

– О, мадонна, о Господи! – запричитала Антонелла по-итальянски. – Падре, падре! О Святой дух!

Перед портичиолло стояла раскрашенная лодка Адамо Морелли. В лодке стоял ее хозяин и орал благим матом, словно ненормальный:

– О, мадонна! О, мадонна!

Лишь тогда Мэгги увидела Карло Морелли. Вместо того чтобы трудиться в ресторане или в муниципальном центре на благо города, он стоял на берегу, держа на руках безжизненное тело беременной жены.

Казалось, его причитаниям не хватало логики – до тех пор, пока Мэгги не разобрала его слова:

– Fategli radunare i cigni! Lasciate che il ragazzo la tocchi! Appena una volta! Appena una volta![22]

– Что он делает? – вскрикнула Мэгги и бросилась было вниз по ступенькам к сыну, однако Сэм поймал ее за руку.

– Не ходи туда, – произнес он. – Это небезопасно. Этот идиот считает, что твой сын наделен некой магической силой и способен воскрешать мертвых.

– Сэм! – вскрикнула Мэгги. – Только не говори мне, что она мертва.

– Мертва, как дверная ручка. Это видно по цвету ее кожи, – сказал Феликс. – Приведи мальчика, Сэм. Я же позову священника.

– О Боже! Давай, Сэм, приведи моего сына, прошу тебя!

Даффи еще с полмгновения наблюдал эту сцену. Свою миссию он почти выполнил. Теперь можно звонить Брауну и докладывать, что клон нашелся.

Даффи бросился вниз по ступенькам к воде и, не скрывая своего отвращения, зашагал по берегу мимо Карло Морелли. Этого глупца и его мертвую жену он не удостоил даже кивком. Решительно шагнув к портичиолло, снял мальчика со стены. Тот не стал сопротивляться – наоборот, крепко обнял Сэма за шею. Он был легок, как перышко. Стоило Сэму ощутить его в своих руках, как ему тотчас сделалось хорошо, пока он не вспомнил, что именно этого ребенка ему поручено убить. Он пронес мальчика вдоль берега, затем вверх по ступенькам позади гортензий и, наконец, вручил матери.

Феликс, священник и женщина по имени Антонелла остались на берегу вместе с Карло и его мертвой женой. Сэм направился вслед за Мэгги и ее сыном в сад. Неожиданно, глядя, как ребенок обхватил ее руками за шею, он ощутил что-то вроде укола ревности. Мальчик все еще плакал, не в силах успокоиться, и его плечи при этом подрагивали. Уткнувшись лицом матери в грудь, он что-то бормотал насчет Кришны, который не захотел спасти синьору Морелли, и то и дело повторял что-то вроде:

– Ti voglio bene Mamma!

Сэм с мрачным видом наблюдал, с какой нежностью руки Мэгги гладят голову и лицо мальчика. Боже, с каким удовольствием он ощутил бы прикосновения этих рук к собственному телу! Однако знал, что торопиться не следует. И все-таки он предпочел бы, чтобы Мэгги разговаривала с ним, а не с ребенком, когда ангельским голосом шептала Джессу на ухо:

– Ti voglio bene. Ti voglio tanto bene, Джесс, ты ни в чем не виноват.

Глава 19

Мэгги услышала шаги под окном комнаты сына. Она поцеловала мальчика в лоб и встала. Джесс уснул. Феликс дал ему легкое успокоительное.

Выглянув в окно, она увидела, что к дому приближаются мужчины. Один держал передние ручки носилок, второй – задние. На носилках лежало тело синьоры Морелли. Мэгги был виден ее огромный живот, в котором все еще находился ребенок, погибший вместе с матерью. За носилками шагал, как сомнамбула, убитый горем Карло, за ним – доктор Чекагаллина, отец Бартоло, Феликс и хлюпавший носом Адамо.

Антонелла была на кухне. Она сказала, что ей нужно что-то приготовить, чтобы у всех остальных были силы хотя бы плакать.

Сэм не принимал участия в направляющейся от озера процессии. Он, словно часовой, застыл на крыльце, охраняя входную дверь. Мэгги спустилась и встала с ним рядом. Ею двигало уважение – ей казалось, что она должна выйти из дома, когда мимо пронесут тело мертвой женщины.

– Тебе лучше вернуться внутрь! – рявкнул на нее Сэм. – Кто знает, что могут выкинуть эти идиоты?

Но они ничего не сделали – лишь, не поднимая глаз и не посмотрев в их сторону, прошли мимо виллы к поджидавшей машине «скорой помощи». Чем продемонстрировали типично итальянское отношение к смерти. Женщина умерла, ее тело следует убрать.

Мэгги направилась было внутрь, но Адамо неожиданно откололся от небольшой процессии. Подбежав к садовым воротам, он принялся потрясать кулаком:

– È un diavolo! – кричал он. – È un diavolo![23]

– Я сейчас с ним разберусь, – сказал Сэм и направился вниз по ступенькам, однако Мэгги удалось схватить его за руку.

– Не надо.

С этими словами она шагнула мимо него и направилась к Адамо Морелли.

– О, Хетта, Хетта! – запричитал он, когда она подошла ближе.

Мэгги обняла Адамо за шею.

– Sono così spiacente[24], – произнесла она. – Прими мои соболезнования.

Несчастный Адамо прижался к ней. Он любил синьору Морелли слишком долго и безнадежно, чтобы теперь заботиться о каких-то там приличиях.

Когда Адамо и «скорая помощь» уехали, дом, казалось, погрузился в молчаливое отчаяние, прерываемое лишь поминками, устроенными Антонеллой.

Джесс проснулся и вышел к столу, однако вместо того, чтобы, как обычно, обнять каждого из присутствующих, лишь поцеловал мать и молча сел за стол. Феликс никогда не садился во главе стола, как будто не был здесь полновластным хозяином, хотя именно из его кармана была оплачена каждая нитка их одежды, каждая крошка на тарелке. Он сел по правую руку от Мэгги, рядом с Джессом. Места по обоим концам стола заняли Мэгги и отец Бартоло.

Восставший из мертвых Сэм занимал место слева, зажатый между Мэгги и Антонеллой, которая сидела ближе всех остальных к кухне и накладывала им на тарелки еду. Смерть синьоры Морелли набросила на желтую виллу серую тень как раз в тот момент, когда Мэгги так хотелось любить. Увы, вид мертвой женщины с мертвым ребенком в чреве отравил всю радость встречи. Более того, в уголках дома, в саду и на озере уже начались пересуды. Впрочем, Мэгги было безразлично, что там говорят.

В течение нескольких недель она размышляла о том, что делать с Джессом и с Феликсом. И, в конце концов, приняла решение. События этого вечера лишь укрепили ее в этой мысли.

Тем временем половина приготовленных Антонеллой кушаний были отнесены в дом Морелли. Ну кто бы мог подумать, что пир, который предполагалось устроить в честь возвращения Сэма, обернется поминками… В качестве закусок были поданы разнообразные вкусные блюда – маринованные, тушеные, запеченные, обильно сдобренные нежнейшим оливковым маслом первого отжима.

Итальянцы такие же непревзойденные мастера делать оливковое масло, как и вино. Мэгги отведала баклажаны, грибы, артишоки, булочки с анчоусами, кальмары, пока, наконец перепробовав все, не сдалась. От нее не скрылось, что Сэм отведал всего, причем, пробуя первый кусочек, несколько мгновений сидел, закрыв глаза, как будто на него снизошло неземное блаженство.

Что не скрылось от зоркого глаза Антонеллы, продолжавшей подкладывать ему в тарелку новые угощения.

– Buono?[25] – спрашивала она, и он отвечал:

– Non buono. Eccelente[26].

И тогда она говорила:

– Mangi! Mangi! Ешьте!

И Сэм с радостью выполнял ее приказ. Мэгги же подумала, что Сэм проснулся, терзаемый волчьим голодом.

После закусок было подано нежное ризотто, затем бифштекс, рыба, паста маринара, фрукты и козий сыр. В качестве десерта – дульча доместика: финики, фаршированные орехами, сваренные в подслащенном медом вине. Это блюдо подавалось еще в Древнем Риме. За столом было выпито две бутылки «Барбареско» из престижного сорта «Ниббиоло», выращиваемого на солнечных склонах Пьемонта. Антонелла выбрала старое «Марчиано Аббона», «Винья Фасет», со знаменитой этикеткой, изображавшей сидящую на ветке колибри. По словам Феликса, вино отличал тонкий, изысканный вкус. Сэм почти единолично выпил целую бутылку, как будто это была газировка. Мэгги позволила Джессу сделать несколько глотков вина, разбавленного водой. Для тех же, кому столь обильная трапеза грозила проблемами с пищеварением, Антонелла приготовила ликер из Абруццо, так называемый Centerbe di Tocco Casauria.

Все дружно поглощали пищу, что позволило развеять царившую до этого меланхолию, однако разговор в основном велся через голову Мэгги – Феликс, отец Бартоло и даже Джесс обсуждали такие вещи, о которых она ничего не знала. Затем Феликс на минуту умолк и подался вперед. Глядя на него, можно было подумать, что он собрался продекламировать Геттисбергскую речь[27].

– Джесс, – произнес он. – Ты не мог бы оставить нас на минутку одних?

– Да, дядя, – ответил мальчик.

Антонелла встала из-за стола и увела с собой Джесса. Когда они ушли, Феликс сказал, обращаясь к Мэгги:

– Думаю, нам пора поговорить о тебе и Джессе. Отец Бартоло предложил вам обоим временное пристанище в монастыре кларитинок. До тех пор, пока мы не решим, что делать с Джессом… – Феликс умолк, ожидая, как она отреагирует на его слова.

– Карло Морелли – христианин, – ответила Мэгги. – Думаю, он проявит благоразумие. Меня больше беспокоит Адамо. Мы с Антонеллой поможем ему пережить свалившееся на него горе.

Феликс вспыхнул.

– Но…

Мэгги закатила глаза.

– Здесь мы в полной безопасности. Как и в Клифф-Лэндинг, когда я была беременна.

– Мне кажется, – встрял в их разговор Сэм, – последнее слово должно быть за Мэгги. Кроме того, теперь здесь есть я.

Феликс бросил в его сторону хмурый взгляд.

– Думаю, Мэгги по достоинству оценит твое благородство, но тебя здесь не было, Сэм. И потому ты не можешь судить. Все далеко не так просто.

– Зато я мог бы охранять их. Это очень просто сделать, наверху… – Сэм так и не смог договорить предложение.

– Ты имеешь в виду пистолет? – спросил Феликс ровным тоном. – Ты ничуть не изменился, Сэм. Должен тебя разочаровать: в этой стране требуется разрешение на ношение оружия. А у тебя, насколько мне известно, его нет. Или ты тайком провез пистолет под носом у таможенников?

Даффи скривил рот, но ничего не ответил.

За время беременности Мэгги привыкла к тому, что Сэм всегда вооружен. В принципе она этого не одобряла, однако заговорила с большей уверенностью:

– Феликс, мы с Джессом не покинем дом, в котором прошло все его детство. Мы не поедем ни в какой монастырь.

– В монастырь? – уточнил Сэм и нахмурился. – Не вижу причин, зачем вам туда вообще нужно переселяться.

– И я не вижу, – согласилась Мэгги.

От нее не скрылось, как Сэм торжествующе выгнул бровь. В свою очередь, Феликс бросил на них обоих ледяной взгляд, как будто вновь дало о себе знать старое соперничество, когда он хотел, чтобы Мэгги выносила клона, Сэм же был категорически против. Впрочем, теперь у них нет причин ревновать друг друга.

Затем заговорил отец Бартоло. В его голосе прозвучала озабоченность:

– Италия – христианская страна, Мэгги. Впрочем, ты это наверняка и сама заметила. В любом небольшом католическом городке для Джесса было бы опасно, реши кто-то, будто он наводит чары во имя Кришны, тем более по просьбе кого-то, кто, в конце концов, умер, и тем более здесь, в Ароне, где высится Святой Карл.

Отец Бартоло имел в виду бронзовую статую местного святого, высотой в сто пятьдесят футов, стоящую на вершине Ла Рокка. Епископ Борромео родился здесь, в замке, и прославился своим благочестием, однако Мэгги ни разу не брала с собой сына, чтобы посмотреть статую поближе. Ей хотелось, чтобы Джесс благоговел перед богом, а не перед святым Карло Борромео.

– Если вы останетесь в Ароне, – продолжал Бартоло, – Джессу нужно будет принять христианство.

– Я знаю, – ответила Мэгги.

Когда Антонелла и Джесс вернулись к столу, все умолкли и обменялись выразительными взглядами.

– Lo perdoni, per favore, Padre Bartolo[28], – произнес Джесс. – Вы католический священник. Мы можем поговорить о религии? Смерть синьоры Морелли заставила меня задуматься на эту тему.

– Разумеется, – ответил Бартоло.

– Джесс, – заговорил Феликс, – по-моему, самое главное в христианстве – это Христос. Его послание миру.

– Верно, – поддержал его Бартоло.

– И ты, дядя Феликс, тоже веришь, что послание Иисуса единственно верное?

– Да, нехилое послание, – буркнул Сэм. – И посмотрите, чем все закончилось: его самого прибили гвоздями к кресту.

– В этом и заключалось послание, Сэм, – сердито оборвал его Феликс. – Христос пострадал за наши грехи. Однако, в конечном итоге, все равно остается вопрос – надеюсь, вы простите его мне, отец Бартоло, – как мы можем быть уверены, что одна религия истинна, а другая – нет?

– Лично я не собираюсь следовать за тем, кто позволил пригвоздить себя к кресту, – съязвил Сэм.

– Сэм, так говорить некрасиво! – укоризненно воскликнула Мэгги. Феликс же пропустил его реплику мимо ушей.

– Джесс, в отличие от индуизма, с его многочисленными богами…

– Неправда! – перебил его Джесс, явно оскорбленный в лучших чувствах. – Индуизм знает лишь одного Бога, умеющего принимать разные формы. Индуизму все равно, в каком обличье вы поклоняетесь Богу – как Кришне, Шиве, Иисусу и кому-то еще. Индуизм учит, что все дороги ведут к Богу. Просто некоторые из них короче и быстрее других.

– А вот это, на мой взгляд, разумно, – согласился Феликс, и Мэгги поняла, к чему он клонит: пытается увести Джесса от Иисуса.

– Все дороги ведут к Богу? – расхохотался Сэм.

– Именно так, – возразил Джесс и принялся цитировать строки, которых Мэгги от него ни разу не слышала:

О, мой Бог, я вижу всех богов, заключенных в твоем теле

Каждого в его образе, множестве созданий

Я вижу Брахму, восседающего в лотосе

Я вижу всех мудрецов и священных змеев

Вселенскую форму, я вижу тебя без границ

Бессчетные руки, глаза, рты и животы

Вижу и не нахожу им конца, середины или начала

Нерожденные, бессмертные, ваша сила безгранична,

Многорукие, солнце и луна есть ваши глаза

Огненнолицые, вы превращаете миры в пепел

– Господи, Джесс, что это такое? – изумилась Мэгги.

– Это из откровения «Бхагавад-гиты».

– Но ведь ты обещал мне…

– Да, я помню мама, и я тебя не ослушался. Просто, когда обещал, я уже выучил это наизусть, – Джесс посмотрел на Росси. – Дядя Феликс, вам не стоит переживать из-за меня потому, что Бог имеет миллион рук.

С этими словами Джесс поднялся и повернулся к матери.

– Мама, не переживай. Я не могу утратить Бога. Ни я, ни ты, ни дядя Феликс, ни Антонелла, ни семья Морелли, – мальчик повернулся к Сэму и почти шепотом добавил: – Никто не может.

Мэгги положила вилку. Феликс встал из-за стола. В глазах Джесса стояли слезы.

– Кришна не спас бы синьору Морелли, потому что она не потеряна.

Мэгги увидела, как Феликс протянул руку, но Джесс отступил назад.

– Мама, дядя Феликс, в моей голове живут голоса. Стоит мне закрыть глаза, как я вижу людей, которых ни разу не встречал. И все же я уверен, что они знают меня, а я знаю их. Я видел, как Кришна спас синьору Морелли, но затем она отвернулась и умерла по какой-то своей причине.

Все как один повернули головы в его сторону.

– Кто я? – спросил Джесс.

– Мisericordia! – воскликнула Антонелла. – Ты Джесс Прайс.

– Да, Джесс Прайс. Это американское имя. Но разве я американец? – Он повернулся к Мэгги. В его голосе звучала неподдельная боль. – Ты на самом деле, моя… моя…

– Джесс! – одернула его Антонелла.

Мэгги вздрогнула. Джесс подошел к ней и обнял за плечи. Его тоже била дрожь. Как долго его мучил этот вопрос?

– Кроме родинок, мы с тобой совершенно не похожи, мама. Не похож я и на дядю Феликса. Так кто я такой? – В его голосе слышался неподдельный ужас.

Что ж, все верно. Как ни странно, у обоих имелись одинаковые родинки – небольшой полумесяц под подбородком, – однако проведенные Феликсом тесты ДНК показали отсутствие какой-либо генетической связи. В целом Джесс внешне походил на красивого арапчонка.

Движимый отцовским инстинктом, Феликс обошел вокруг стола, поднял Джесса и прижал к себе. Мэгги подумала, что точно так же он держал и Эриэл – сложив руки в некое подобие колыбели, усадил в нее девочку, и та, болтая ногами, положила голову ему на плечо и обхватила руками за шею.

Феликс несколько раз прошелся взад-вперед с Джессом на руках. Антонелла тем временем убрала со стола, а Мэгги, прося Всевышнего помочь ей, поднялась наверх в персиковую комнату и открыла платяной шкаф.

Завтра в Милане, в «Ла Скала», будут давать «Страсти по Матфею» Баха. Мэгги узнала об этом в одном из оперных журналов, которые так обожала Антонелла. Там было написано, что произведение такое сложное, что требует два хора и два оркестра. Длится же оратория около трех часов. Ставят ее редко, как правило, на Пасху, но завтра вечером в «Ла Скала» состоится спектакль.

Мэгги порылась в шкафу в поисках длинного трикотажного платья, уверенная, что ее ведет рука самого Господа. Она купила билеты в надежде на то, что музыка сможет разбудить нечто в душе Джесса, приготовит его к правде о том, кто он на самом деле. И что бы там ни говорили Феликс, Бартоло или кто угодно, именно туда они отправятся завтра вечером. Это был первый шаг ее плана, призванный сообщить Джессу правду о том, кто он такой.

Платье вскоре нашлось, и Мэгги, вздохнув с облегчением, повесила его на дверцу шкафа.

Нет, она прекрасно понимала, что нельзя просто так войти в детскую и заявить ребенку: «Кстати, я давно собираюсь сказать тебе, что ты клон сына Божьего. А если нет, то мы не знаем, кому принадлежит твоя ДНК. Понятия не имеем. Наверное, одному типу по имени Макс Сегр, но точно сказать мы не можем». Но в одном у нее не было сомнений: Джесс должен знать обстоятельства своего рождения.

Мэгги выбрала жакет, который наденет к платью, и, облегченно вздохнув, зашагала вниз по лестнице. Сэм с восхищением наблюдал за тем, как она отдавала распоряжения. Поцеловав на ночь сына, женщина сказала, что скоро тоже отправится спать, а пока велела Антонелле уложить мальчика в постель.

Затем Мэгги повернулась к Феликсу и объявила, что завтра вечером они едут в театр. В «Ла Скала». Феликс спросил, зачем. На что Мэгги ответила, что едут, и все тут – она, Джесс, Феликс и любой, кто захочет присоединиться к ним. Она заказала целую ложу, так что места хватит всем. В общем, не будет ли он так добр, чтобы завтра утром съездить в город и купить Джессу новый костюм?

– И что идет завтра в «Ла Скала»? – поинтересовался Феликс.

– «Страсти по Матфею», – ответила Мэгги.

Росси побагровел и высказал все, что думает по этому поводу. Мэгги спокойно его выслушала и, не говоря ни слова, пошла наверх.

Затем Феликс и отец Бартоло, не обращая внимания на Сэма, принялись вместе расхаживать взад-вперед по комнате и, понизив голос почти до шепота, разговаривали о Джессе. Безусловно, при любых обстоятельствах такое поведение было бы сочтено верхом грубости.

Но Сэму было наплевать. Пусть себе шушукаются, если им так нравится. Пусть себе ездят в оперу. Потому что это ничего не меняет. Он уже позвонил Брауну и доложил про Джесса.

Увы, худшая часть этого спектакля началась для Сэма тогда, когда все разошлись по своим комнатам. Выяснилось, что Антонелла ночевать на вилле не будет, что вселило в Сэма надежду, что когда Мэгги уйдет из детской, то будет в своей комнате одна. Ему хотелось быть рядом с ней, видеть ее глаза, сияющие точно так же, как в тот, самый первый раз.

Увы, от его надежды не осталось камня на камне, когда он узнал, что Феликс будет спать на раскладушке в одной комнате с Джессом, а Сэму придется спать в одной комнате с отцом Бартоло.

В темноте Даффи несколько раз пытался незаметно выскользнуть из комнаты. Увы, безуспешно, потому что всякий раз, когда он крадучись, на цыпочках подходил к двери, отец Бартоло, полусонный, отрывал голову от подушки, чтобы благословить его.

Глава 20

На следующий день Феликс послушно отправился в город и купил Джессу элегантный черный костюм, пару туфель и прекрасную рубашку оливкового цвета, которая прекрасно гармонировала с вечерним нарядом Мэгги: длинным черным трикотажным платьем и расшитым золотой, розовой и оливковой нитью жакетом.

Увидев Джесса в костюме, Мэгги воскликнула, что все женщины Милана позавидуют ей, ибо ни у одной из них не будет столь элегантного кавалера. Пока они на такси ехали в Милан, она всю дорогу держала его за руку, а ее сумочка была набита носовыми платками и его любимыми конфетами. Выйдя из машины на Пьяцца делла Скала, она зашагала рядом с ним. И пока они шли к зданию театра, Мэгги смотрела на статую Леонардо да Винчи на противоположной стороне площади.

Во время своих визитов в их дом доктор Чекагаллина неизменно разражался восторженными восклицаниями в адрес знаменитого театра:

– О, это было превосходно, это insuperabile. Если певец не пел на его сцене, значит, это не певец. «Ла Скала» – это magnifica![29]

Внутри они поднялись по красному ковру к себе в ложу. За дверью, обитой красным атласом, располагалась кабинка, украшенная красными бархатными драпировками с золотой тесьмой, свисавшими над обтянутыми красным бархатом перилами. Изнутри ложа, как и двери, была обита красным атласом с цветочным орнаментом. Мэгги и Джесс сели впереди в обитые бархатом позолоченные кресла. Феликс, отец Бартоло и Сэм расположились позади на атласной банкетке.

Поначалу Сэм не спешил входить в ложу, как будто ее темный интерьер пугал его. Наверное, сказываются долгие годы, проведенные в коме, решила Мэгги. Что ж, это не его вина. В конце концов, стиснув зубы, Сэм все-таки вошел в ложу и занял место рядом с отцом Бартоло.

Феликс нехотя проявил инициативу – раздал всем программки. Раскрыв свою, Мэгги сокрушенно вздохнула: текст слева был на немецком – его в свое время написал сам Бах с помощью либреттиста. Справа был напечатан этот же самый текст, но уже по-итальянски, который она могла прочесть лишь с большим трудом. Так что ей была понятна лишь небольшая часть того, что исполнялось на сцене.

Джесс был так взволнован, что постоянно ерзал, не в силах усидеть на одном месте. Он то перегибался через перила, то смотрел на потолок, то вниз, на четыре нижних яруса. Над ними, выгнутые подковой, располагались еще два ряда галерей. Первые три ряда лож украшали причудливые светильники. Сверху свисала огромная хрустальная люстра.

Доктор Чекагаллина сообщил им, что театр «Ла Скала» знаменит своей акустикой. На сцене театра состоялись премьеры таких великих опер, как «Турандот», «Набукко», «Ля Джоконда» и любимой оперы Мэгги, «Мадам Баттерфляй» Пуччини. А еще Мэгги, к великому своему восторгу, узнала, что на этой сцене пела сама Леонтина Прайс. Именно здесь, в этом театре узнает правду о себе и Джесс.

Мэгги заглянула через перила. Внизу, занимая почти половину площади зала, протянулись ряды партера, перед ними высилась сцена и зияла внушительных размеров оркестровая яма.

Феликс принялся зачитывать пояснения из программки.

– Театр открылся в 1778 году. Первоначально ложи принадлежали частным владельцам, а интерьеры разрешалось отделывать лишь с тем условием, что внешние занавеси и позолоченные колонны оставались при этом неименными. Так, что у нас дальше. Ага, у них здесь 365 лампочек, по одной на каждый день в году. Многие из оригинальных хрустальных ламп и дверных ручек были украдены ворами и…

– Какой ужас! – воскликнула Мэгги.

Джесс тут же посмотрел на мать.

– Мама, правда здорово? Мы в «Ла Скала». Ты можешь в это поверить? Ты только представь, кто побывал здесь до нас начиная с 1778 года! Наверное, сам Махатма Ганди!

– Практически все монархи Европы, я в этом уверен, – заметил Феликс.

– А еще много всяких римских пап, – добавил Бартоло.

– И маленьких мальчиков, – внесла свою лепту Мэгги. Глядя на Джесса, сидевшего в элегантном костюме в бархатном кресле, она ощущала, как ее переполняют любовь и гордость.

– Ораторию открывает мотет[30] с фигурным басом, – прошептал на ухо Джессу Феликс. Мальчик кивнул, как будто понял, что тот сказал.

Наконец лампы потухли, занавес поднялся, и зал заполнили аплодисменты. Над сценой, в лучах софитов, парил огромный абстрактный крест. Задник представлял собой лабиринт из органных труб, как будто некие невидимые трубачи смотрели в разные стороны. Друг напротив друга расположились два оркестра, а на ступеньках позади них – два хора. Хористы были в перепоясанных вервием балахонах, то есть одеты примерно так же, как и современники Христа. Затем под вежливые аплодисменты на сцену вышел дирижер, повернулся спиной к публике, постучал по пюпитру и вскинул руки.

Когда же он их опустил, воздух взорвался звуками. Флейты, скрипки, за ними гобои и валторны, затем виолы, виолончели и двойной орган. Звуки с каждой минутой нарастали, обрушивались на зрителей, подминая их под себя. Если кто-то в этот момент кашлянул или моргнул, то так и застыл в середине своего движения. Затем, устремляясь ввысь, зазвучали голоса, причем каждый хор был хорошо различим. Один – исполнял строки текста, второй – отвечал на них. В тусклом свете приглушенных светильников, Мэгги принялась переводить.

– Придите, дочери, помогите мне оплакать…

– Узрите!

– Кого?

– Жениха.

– Узрите его…

– Но как?

– …подобен Агнцу,

Невинному Агнцу Божьему,

Убиенному на кресте.

Сопрано в унисон исторгали к небесам скорбь, рыдали басы, лили слезы альты, взбивая водоворот звуков потрясающей красоты, от которых по щекам Мэгги катились слезы. Нет, такое произведение мог написать только гений. Мэгги сидела, как зачарованная, слушая, как вступают детские голоса, а затем оба хора слились в небесной гармонии. Это было просто невероятно. Она даже не заметила, как пролетело время. Когда же кончился пролог, аплодисментов не было. Зал словно окаменел, заколдованный музыкой.

Нет, они были не в оперном театре. Казалось, между ними и певцами и музыкантами на сцене установилась некая невидимая связь, и они все вместе переживали распятие Христа так, как оно описано у Матфея.

Во время пролога Джесс даже не шелохнулся. Теперь же он придвинул кресло ближе к Мэгги и, широко открыв глаза, положил голову ей на колени. Она погладила ему лоб и спросила:

– Ну, как, нравится? Что ты чувствуешь?

– Не знаю, мама.

Затем музыка возобновилась, и Мэгги вновь подняла глаза на сцену. Там уже появились солисты. Один пел партию Христа, другой – Иуды, третий – Петра, четвертый – Иоанна. Затем поочередно вперед выходили другие певцы. Джесс поднял голову, когда зазвучал один тенор, воистину прекрасный голос, и делал это всякий раз, когда певец исполнял свою партию.

После сцены предательства Иуды в Гефсиманском саду был антракт. Мэгги даже не заметила, что просидела в ложе почти без движения более часа. Об этом ей напомнили лишь затекшие ноги.

Зрители, которые до этого момента не проронили ни звука, поднялись со своих мест, и в следующий миг зал наполнился громом аплодисментов и криками «Браво!». Мэгги было слышно, как в соседних ложах люди рыдали от избытка чувств.

Затем в зале вновь зажегся свет, и за спиной у Мэгги Сэм облегченно вздохнул. Мэгги обернулась на Феликса. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: они оба забыли, зачем сюда пришли.

– Мне нужно в туалет, – как ни в чем не бывало произнес Джесс. Мэгги встала было с места, чтобы его проводить, но Феликс шепнул ей на ухо:

– Ему уже не два года, а десять.

И Джесс ушел без нее.

Пока его не было, Мэгги задумалась о том, как сын воспринял спектакль. Для большинства зрителей распятие было далеким от них событием, рутинным компонентом христианской религии. Но только не для Джесса. Он должен осознать, что произошло, прочувствовать каждой клеточкой тела.

– Думаю, зря мы приехали сюда, – произнес Феликс.

Сэм наклонился к ней ближе.

– Извините, что вмешиваюсь в ваш разговор, Мэгги, но даже если твой сын и несет в себе гены Христа, неужели ты и впрямь считаешь, что он и есть Христос? В лучшем случае он его близнец, не более того. Скажи, Феликс, я прав?

Мэгги в его голосе послышалась некая бравада, как будто Сэму до сих пор было неприятно сидеть в темной ложе.

«Может, ему стоит пересесть к нам, – подумала Мэгги. – Впрочем, нет, откажется».

Она вновь повернулась лицом к залу и принялась изучать либретто. Феликс вздохнул и нервно постучал подошвой по полу. Тем временем публика уже начала возвращаться в зал в ожидании второго действия.

– И принесла меня сюда нелегкая, – пробормотал Сэм.

Вскоре вернулся Джесс. Занавес снова поднялся. Оба оркестра и оба хора снова заняли места на сцене.

– С тобой все в порядке? Может, нам лучше уйти? – спросила Мэгги у сына.

– Нет, что ты, мама. Давай останемся до конца. Я раньше не слышал всю эту историю целиком, и теперь узнал много нового. А какая прекрасная музыка! Иоганн Себастьян Бах наверняка всем сердцем любил Христа. И певцы его тоже любят. Я слышу это по их голосам.

После таких слов Мэгги решила, что правильно сделала, взяв сына в оперу.

Музыка возобновилась с арии альтов, которую исполнял второй хор. Голоса раз за разом вопрошали: «Куда пропал мой Иисус?»

Затем Матфей рассказал, как первосвященники нашли фальшивого свидетеля, предавшего Христа, и о том, как Петр молча наблюдал это предательство.

Во время второго действия Джесс то и дело ерзал в кресле. Он то клал голову на обтянутые бархатом перила, то на колени Мэгги, то прислонялся к Феликсу. А затем и вообще съехал на пол и сидел, задрав ноги и прислонившись спиной к заграждению ложи. В общем, вел себя как самый обыкновенный мальчишка, уставший от слишком длинного спектакля. И так было до тех пор, пока не запел его любимый тенор. Мэгги наклонилась, чтобы напомнить ему об этом, но сына на месте не оказалось. Она обвела глазами темную ложу. Увы, Джесса нигде не было. Куда же он исчез?

– В очередной раз отправился в уборную, – шепотом пояснил Феликс.

Тем временем тенор под аккомпанемент органа пел:

Мой Иисус спокоен перед лицом лжи,

Дабы показать нам, что ради нас

Готов терпеть страдания и муки.

Певец, белокурый молодой человек, был худ, и сценический костюм болтался на нем, как на вешалке. По сравнению с исполняемой арией он казался совсем крохотным. Он пел про обвинения, пел так, будто пережил все это сам.

Мэгги обернулась, чтобы проверить, вернулся ли Джесс. Но нет, сына в ложе не было. Она обвела глазами зрительный зал, а про себя подумала: может, стоит отправиться на его поиски? И тогда она увидела его. Джесс исхитрился пробраться за оркестровую яму и теперь сидел на самом краю сцены прямо перед тенором с прекрасным голосом. Если кто-то другой это и заметил, то не подал виду.

Мэгги поднялась с места. Неужели это и есть то самое чудо, на которое она так надеялась?

– Феликс, посмотри, – шепнула она.

Увы, в следующий момент ее сумочка со стуком упала на пол. Со всех сторон на Мэгги зашикали, в том числе и Феликс; похоже, он так и не понял, куда подевался Джесс. Мэгги медленно села. Сын ее тем временем качал головой, как будто подпевал солистам. Следующее соло сопровождала басовая виола. Водя рукой, как будто в ней был зажат смычок, Джесс улегся прямо у ног музыкантов.

Похоже, это никому не мешало, никто не пытался его остановить. Более того, сидевшие на задних рядах начали потихоньку подниматься со своих мест, чтобы переместиться ближе. Те же, кто сидели впереди, отодвигались, уступая им место. Так продолжалось до тех пор, пока первые ряды не были забиты вплотную.

В своем новом элегантном костюме Джесс то лежал, то стоял на коленях, то ползал по сцене. В какой-то момент он свернулся клубочком у ног скрипачки, и когда та кивнула, он перевернул ей на пюпитре страницу. Мэгги же задумалась о том, каким же долготерпением по отношению к детям должны обладать итальянцы. Или, может, сейчас на сцене творится нечто из ряда вон выходящее?

Ни дирижеру, ни обоим оркестрам и хорам, похоже, ничуть не мешал ползающий возле их ног мальчик. Как ни в чем не бывало они продолжали играть и вскоре дошли до Смерти Иисуса.

Мэгги сделала вывод, что они просто собрали в кулак последнее мужество, чтобы довести до конца начатое, как спортсмены, приближающиеся к финишу. Все знали, что они на Голгофе, и готовились к смерти Спасителя.

Мэгги тоже была на Голгофе.

Боже, какая музыка!

Ей больше не было необходимости смотреть в программку. Евангелист речитативом объявил девятый час.

– О, мой Бог, мой Бог, зачем ты меня покинул? – выкрикнул Иисус.

Мэгги не сводила глаз с Джесса. Тот стоял на коленях, покачиваясь в такт музыке.

– Когда я умру, о, Господи, не покидай меня, – зазвучал хорал.

Затем земля содрогнулась, камни пошли трещинами, могилы разверзлись. Вперед вышла толпа людей и солдаты.

– Истинно это был Сын Божий! – пели они.

Полная трагической красоты, музыка кружилась над ними, подобно стае раненых птиц. Все, кто сидел в их ложе, все, кто был виден Мэгги, словно окаменели, превратившись, подобно жене Лота, в соляные столбы, завороженные финальным хором, когда в прощальном порыве вступили все инструменты. Флейта, виолончели, басоны, скрипки. Сопрано то взлетали, то падали с небес вниз – это стенали стоявшие на Голгофе женщины – Мария Магдалина, Дева Мария, мать сыновей Зеведеевых.

Если кто-то когда-то и пожалел о том, что в те минуты его не было там, рядом с Христом, дабы оплакать его смерть, эта сцена давала, пожалуй, самое прекрасное представление о том, как все было, подумала Мэгги. И если последними звуками в чьей-то жизни были бы заключительные ноты сочиненного Бахом хорала, этот человек наверняка покинул бы этот мир ликуя.

Музыка смолкла. Зал разразился овацией. Мэгги поднялась, пытаясь отыскать глазами Джесса, и против людского потока направилась к оркестру. Сына она обнаружила сидящим на приставном стуле, в обществе молодого тенора с прекрасным голосом. Проходящие мимо люди похлопывали Джесса по плечу, ерошили ему волосы. Какая-то женщина, которая видела их вместе, остановилась и что-то сказала по-итальянски.

– У вас прекрасный сын.

Джесс и тенор продолжали свой разговор.

– Возьмем, к примеру, льва, – рассуждал Джесс. – Должен ли он стыдиться своего рыка, избегать самок в своем прайде, должны ли львицы выпустить из лап свою добычу? Или медведя. Неужели он должен отказаться от лосося, когда тот приходит в реку метать икру? Должны ли пчелы перестать жалить или же сделать свой мед пресным и безвкусным? – Джесс дотронулся до руки тенора. – Ты такое же творение природы, как и они.

Когда он закончил свою фразу, Мэгги легонько потрепала его по плечу, гордая мудростью его слов, хотя и не совсем понимая, по какому поводу те сказаны.

– Пойдем, Джесс. Уже поздно. Феликс ждет нас. И все остальные тоже. Нам пора возвращаться домой.

Джесс встал и зашагал вместе с ней из зала.

– Почему ты разговаривал с ним? – поинтересовалась она у сына.

– Он переживает потому, что он гей.

И где только Джесс об этом узнал, и почему это его так заботит? Но в следующий миг она поняла: Иисус тоже водил дружбу с теми, от кого отворачивалось общество. Так что это очень даже в духе Христа – сказать что-то такое мудрое, полное сочувствия и одновременно бросающее вызов общественным устоям.

Джесс взял ее за руку и прошептал:

– Мама, как ты думаешь, меня распнут, если я буду и дальше просить Кришну совершать чудеса?

Мэгги присела на корточки и прижала к себе сына:

– Нет, пока я буду с тобой, – никогда.

С этими словами она открыла сумочку и вынула конфету. Джесс взял ее за руку и зашагал рядом – в элегантном черном костюме, оливковой рубашке и с конфетой в руке. Мэгги знала: Джесс так и не понял, что оба хора пели о нем. Они вновь вышли на площадь, и Мэгги подумала: как только Джесс узнает, что висящее на крестах по всему миру тело принадлежит ему, ему понадобится нечто более прочное, нежели наука Феликса и религия Бартоло.

Она сама ему все расскажет, когда они останутся одни. Тогда она посадит его себе на колени, прижмет к груди и расскажет.

Глава 21

Вернувшись на виллу, Мэгги отвела Джесса к себе в комнату и, как только он закончил ритуал прыганья на кровати, когда перекопал все ее вещи, она велела ему открыть ящик комода. Джесс знал, что там лежит Библия, и когда он вынул книгу, Мэгги сказала:

– Возьми ее, Джесс. Теперь она твоя.

– Но, мама, ведь это твоя любимая книга. Неужели ты больше не хочешь ее читать?

Мэгги обняла сына и шепнула ему на ушко:

– Я знаю наизусть каждое слово. Думаю, тебе она тоже понравится.

Джесс забрал Библию к себе в комнату и, как только мать уложила его в постель, принялся за чтение. Мэгги заметила, что он начал с Нового Завета, и у нее отлегло от сердца. Потому что Новый Завет не длиннее любого современного романа, и Джесс проглотит его за час-полтора. И вскоре узнает все, что ему нужно знать, о человеке, чьи гены он в себе носит. Пока она укладывала Джесса в постель, Феликс поджидал ее в коридоре, и как только она вышла из детской, из соседней, гостевой комнаты, появился Сэм.

– Итак, Мэгги, – сказал последний. – Я тут подумал, может, ты захочешь прогуляться вдоль озера… Если что, можно взять с собой фонарик, чтобы освещать дорогу. Такая прекрасная ночь. Что ты скажешь?

В следующий миг между ними вырос Феликс и взял Мэгги за руку.

– Сэм, нам с ней нужно поговорить о Джессе. Надеюсь, ты нас поймешь.

Лицо Даффи в эти мгновения сделалось похоже на античную маску – одна его половина с любовью смотрела на Мэгги, другая была готова испепелить Феликса взглядом. Мэгги поспешила взять его за руку.

– Давай лучше завтра? Договорились?

– Ну, хорошо, завтра так завтра, – нехотя согласился Сэм.

Все трое спустились вниз. От Мэгги не скрылось, как Сэм показал за спиной Феликса средний палец, и она едва не расхохоталась. Ни время, ни амнезия ничуть не остудили горячей ирландской крови. Боже, как ей хотелось обнять его! Завтра, Сэм, завтра, мой дорогой, мысленно пообещала она.

– И куда ты хотела бы пройтись? – спросил ее Феликс.

Мэгги посмотрела на входную дверь. Не говоря ни слова, они вышли на крыльцо, миновали сад и зашагали к веранде над озером. Именно здесь они с Феликсом расстались, когда впервые приехали сюда десять лет назад. Именно здесь неплохо поговорить о будущем.

Мэгги положила руки на перила и бросила взгляд в сторону Голы. Хотя была полночь, она легко могла различить предгорья Альп – по странному, тусклому свету, что всегда оставался на водной глади озера.

– Я хочу рассказать Джессу правду, – сказала она. – Это должна сделать только я, и никто другой. Ведь он мой сын.

– Что именно ты намерена ему сказать? – уточнил Феликс.

Мэгги понимала, что под внешним спокойствием в нем клокочет едва сдерживаемая ярость. Она обернулась и посмотрела на него.

– Я расскажу ему историю его рождения. Одни лишь факты. А он пусть сам решает, что они значат.

– И ничто не заставит тебя переменить это решение?

– Феликс, ты даже не заметил, что половину спектакля Джесс провел на сцене. А я заметила. В конце концов, в отличие от меня ты не был с ним каждый день и каждую ночь его жизни.

Феликс, который до этого расхаживал по веранде, встал рядом с Мэгги.

– Мэгги, я не хотел бы начинать этот разговор, но мне кажется, ты забыла, что у нас с тобой контракт. У меня есть средства юридического воздействия. Я этого не допущу. Я завтра же заберу Джесса отсюда.

Мэгги лишь кротко улыбнулась в ответ. Она предвидела такую реакцию с его стороны, когда бессонными ночами думала, как ей жить дальше.

– Ты ничего не сможешь сделать, Феликс. У тебя нет таких прав. Если, конечно, ты не хочешь, чтобы Джесс оказался в опасности. Стоит тебе довести это дело до суда, как Теомунд Браун узнает, что мы живы. Этим ты только навредишь моему сыну, а может, и вообще убьешь. И, главное, ты сам это знаешь.

Эта мысль пришла ей в голову, когда она увидела Джесса на сцене «Ла Скала». Если только в его планы не входит похитить Джесса – а Сэм наверняка этому воспрепятствует, – Феликс над ними больше не властен.

К ее великому удивлению, он подошел к ней и встал рядом у перил. Они вместе наблюдали за Королем-Молчуном и двумя его пернатыми друзьями, спавшими на берегу.

– Тебя не обманешь, – произнес Феликс.

Женщина улыбнулась. Ему понятно, что в данном случае его контракт бесполезен.

– Ну, хорошо, Мэгги. Здесь я сдаюсь. Но и ты должна кое в чем уступить. Вы с мальчиком должны уехать отсюда. До тех пор, пока я не подыщу другое место, вы оба временно поселитесь в монастыре кларитинок – и, пожалуйста, никаких возражений. Если понадобится, я попрошу дядю Симона потребовать назад виллу. И он это сделает, стоит мне сказать ему, зачем это нужно.

Мэгги сглотнула застрявший в горле комок. Как это, однако, похоже на Феликса – не замечать очевидных вещей. Сэм не сможет поселиться в монастыре. Феликс же требовал от нее выбирать между сыном и любимым мужчиной. Наверно, ему просто не приходило в голову, что они с Джессом просто могут исчезнуть.

В два часа ночи, перед тем как лечь спать, Мэгги заглянула в комнату сына, где застала его за чтением Нового Завета. Ей показалось, будто он ищет в книге какую-то важную для себя вещь. Она сказала ему, что пора спать, забрала у него книгу, поцеловала и выключила свет. Ночью ей приснился Сэм.

Когда она проснулась, солнце уже выглядывало из-за Ла Рокка Анджера, отчего озеро переливалось бликами, словно драгоценный камень. Вскоре через щели в ставнях начнут просачиваться солнечные лучи. Мэгги зажмурилась, чувствуя на веках оранжевое тепло дневного светила. Она лежала в постели, думая о Сэме и ожидая, когда окончательно рассветет. Услышав снаружи какой-то звук, встала и распахнула ставни. Джесс уже вышел в сад и теперь сидел, согнувшись над чем-то рядом со стеной.

– В чем дело, Джесс? – крикнула она ему.

Мальчик не ответил, однако было в его поведении нечто такое, что заставило Мэгги тотчас выскочить из постели. Она пулей бросилась вниз по лестнице и сбежала в сад по ступенькам крыльца. Джесс встал ей навстречу, держа в руках мертвую птичку, одного из многочисленных воробьев, что обитали вокруг их дома. По всей видимости, этот упал с дерева. В следующий миг Мэгги увидела, что к его лапке ниткой привязан клочок бумаги.

Джесс протянул ей птицу и дрожащим голосом спросил:

– Chi sono io? Chi sono io?[31]

Стоя под кустом роз, Мэгги взяла из рук сына мертвую птицу и попыталась прочесть написанные корявым почерком итальянские слова: Riporta quest’uccello in vita. Hai bisogno di far pratica. В вольном переводе с итальянского это было нечто вроде предложения практиковаться в воскрешении из мертвых на дохлых птицах. Кто подбросил эту записку? Адамо? Нет, скорее всего, кто-то еще. Феликс прав. Они должны уехать отсюда, и как можно скорее. Мэгги опустилась на колени и обняла сына.

– Мама, скажи мне, – прошептал он. – Я уже не маленький и хочу знать правду, какая бы она ни была. Иногда мне кажется, что я всегда был взрослым. – Джесс на миг отстранился, чтобы погладить ее по щеке. – Ты, наверное, боишься, что я перестану тебя любить? Скажи, это все из-за этого? Не переживай. Даже если ты на самом деле не моя мама. Когда я думаю о любви, я думаю о тебе. Ты такая чистая, такая прекрасная; я скорее разлюблю луну, возненавижу звезды, чем разлюблю тебя. Ti voglio bene, мама. Всегда. Пойдем с тобой к озеру, там так хорошо, и ты мне все расскажешь.

С замиранием сердца Мэгги слушала это детское признание в любви.

– Джесс, я всей душой желаю тебе добра, – сказала она. – Только самого-самого лучшего.

Казалось, даже солнце не спешило вставать из-за гор, птицы как будто примолкли, а горы загородили путь облакам, пока Мэгги набиралась смелости сказать сыну, кто он такой. Это было время цветения кизила, того самого дерева, из которого был сделан крест Иисуса[32]. Веранда была вся в белых цветах – в центре соцветия колючей короны, по краям лепестков красно-коричневые крапинки, похожие на капли крови. Они сидели вместе на веранде, там, где Джесс впервые припал к материнской груди, где сделал свои первые шаги.

– Джесс, дорогой мой мальчик, ты когда-нибудь слышал о Туринской плащанице?

Джесс задумчиво нахмурил лоб.

– Да, говорят, что это саван, в котором похоронили Иисуса.

– Верно. Это его саван.

На лице Джесса читалось недоверие.

– Ты это точно знаешь?

– Точно. Ученые обнаружили на ткани мужскую кровь группы АВ.

– Как интересно! Но откуда им известно, что это кровь Христа?

– Феликс тогда был в этом уверен. Так же, как и я.

– Вот это здорово, мама! А ты знаешь, что индусы считают Иисуса воплощением Вишну? Так же, как и Кришну.

Мэгги вздохнула.

– Это правда?

– Да, но давай, рассказывай дальше, мама.

Мэгги протянула руки.

– Иди ко мне.

Джесс придвинулся к ней и лег ей на колени. Уместив голову в изгиб локтя, он смотрел на нее, гладил ее лицо. Она в свою очередь взъерошила его непослушные локоны.

– Джесс, Феликс украл немного крови, полученной с плащаницы. Он привез ее домой и извлек из нее ДНК. Затем взял мою яйцеклетку и заменил мою ДНК на ДНК с плащаницы, после чего вернул яйцеклетку в мое тело.

Джесс притих. Все, что он знал о себе, рушилось буквально на глазах.

– Спустя девять месяцев, – прошептала Мэгги, закрыв глаза, – родился ты.

Ей было слышно, как Джесс шумно втянул в себя воздух.

Мэгги так разнервничалась, что продолжала говорить, что-то объяснять, хотя ни разу при этом не посмотрела на Джесса. Она рассказала ему о лабораториях Феликса в Нью-Йорке и Клиффс-Лэндинге, о Сэме, который спас жизни им обоим, потому что любил ее.

Она говорила, и воды озера играли солнечными бликами, словно бриллианты. Король-Молчун, изуродованный лебедь, проплыл мимо один, без пары, зато вслед за ним, казалось, тянулась вся лебединая стая. Утренний ветерок шевелил ветвями плакучей ивы. Джесс играл цветами кизила, однако не проронил ни слова.

Мэгги тоже умолкла и посмотрела на сына. Он поднялся с ее колен и теперь с непроницаемым лицом наблюдал за лебедями. Глядя на него, было невозможно угадать его мысли. Пытался ли он скрыть разочарование, переживал ли по поводу того, что утратил многорукого Кришну? Или же боялся быть распятым, как и Христос?

– Джесс, дорогой мой, почему ты молчишь? – обратилась к нему Мэгги. – Скажи что-нибудь мне, а не то я сойду с ума.

Джесс обернулся к ней. Его лицо озарилось улыбкой, которая тотчас развеяла худшие опасения Мэгги.

– Это лишь история, мама, – произнес он. – Я слышал каждое слово, но это лишь история.

Мэгги никак не ожидала, что он отмахнется от ее рассказа, как от сказки.

– Но она правдивая. От начала и до конца.

Джесс рассмеялся.

– Ты знаешь ирландский миф о Святом Патрике и лебедях?

– Нет. Расскажи.

Джесс вернулся в шезлонг и посмотрел в небо.

– Вождь по имени Лир женился на Еве и имел четверых детей. Ева умерла. Тогда Лир женился снова, на Аойве. Его новая жена ревновала его к детям, потому что тот их очень любил. Она навела на них чары и превратила в лебедей. Прошло девятьсот лет. В Ирландию прибыл Святой Патрик и принес с собой христианство. Его дети рассказали ему про лебедей, и когда он помолился за них, перья опали, и на месте лебедей возникла старуха и три старика. Когда они умерли, Патрик похоронил их и, пока он молился на их могиле, к небесам взмыли четыре белых лебедя.

Мэгги не поняла, что Джесс хотел этим сказать. Перед ней сидел сын Божий, прекрасный и телом и душой, обитающий в Италии вот уже десять лет, а Мэгги так и не научилась читать на местном языке.

Джесс поднялся на ноги и уронил в озеро пригоршню цветков кизила, которые сорвал с ближайшего куста.

– Мой друг, кто он – лебедь или заколдованное дитя? Как нам это узнать? Для индусов, быть лебедем – это предназначение души.

– Во что ты веришь, Джесс? – с тревогой в голосе поинтересовалась Мэгги.

– Во все. Если выбирать между верой и неверием, то я выбираю веру. Она ближе к истине.

– Дорогой, или ты меня не слушал? – спросила Мэгги. – Я только что рассказала тебе очень важные вещи о том, кто ты такой. Феликс сотворил тебя из ДНК, полученной с Туринской плащаницы.

Она опустила голову, но затем вскинулась, полная решимости рассказать ему все, без утайки.

– Феликс считает, что на самом деле эта ДНК происходит из капли крови одного из его коллег, случайно порезавшего палец перед началом эксперимента. Это ученый-еврей по имени Макс Сегр. Но я считаю, что эта ДНК принадлежит Христу.

Джесс вновь рассмеялся.

– Не переживай, я никакой не клон Макса Сегра. И Феликс не клонировал меня из ДНК, полученной с Туринской плащаницы.

– Ну, конечно же, клонировал! Я сама видела.

– Мама, это глупость. Та ДНК была бы слишком старой.

– Но это два единственных объяснения.

Джесс прислонился спиной к перилам и посмотрел на нее.

– Спасибо, что ты дала мне Библию, мама. Она многое мне объяснила. Ночью я проснулся и разговаривал с Богом. И теперь, после того как ты рассказала мне свою историю, я, кажется, начинаю понимать.

В следующее мгновение Мэгги показалось, что колдовские чары этого утра исчезли. Солнце поднялось из-за горы, и теперь ее сын был омыт потоками света.

– So che sono[33], мама, – произнес Джесс.

– О, мой мальчик!

– Мама, меня сотворило твое сердце. И сердце Феликса. Я родился, потому что ты позвала меня. Другого способа появиться на свет у меня не было. Для тебя я тот, кто умер на кресте.

Солнце вставало за спиной Джесса, и Мэгги не было видно его лица. Лишь цветки кизила у его ног.

– Что ты хочешь этим сказать, Джесс?

– Жизнь – это история, которую мы пишем нашей верой.

Его следующие слова, казалось, исходили от окружавшего его света.

– Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам. Ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят.

Это было Евангелие от Матфея, глава седьмая, стихи седьмой и восьмой. Джесс цитировал слова Иисуса Христа.

– Скажи, что ты пытаешься донести до меня?

– Тогда ученики, приступивши к Иисусу наедине, – ответил Джесс, – сказали: почему мы не смогли изгнать его? – Он вновь принялся цитировать Библию: – Иисус же сказал им: по неверию вашему; ибо истинно говорю вам: если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: «перейди отсюда туда», и она перейдет, и ничего не будет невозможного для вас[34].

Мэгги знала, что Христос произносил все эти слова, но кто их сегодня понимает буквально? Никого, кроме нее и Джесса, в данный момент на берегу озера не было, и ни одна душа в мире не слышит его, кроме нее самой. Вряд ли он это серьезно. Как можно сотворить что-то одной только верой? Будь это так, потребовалась бы еще одна Нагорная проповедь. Потребовались бы толпы народа, чтобы ее услышать, писцы, чтобы ее записать. Внезапно Мэгги поняла: ведь это уже произошло. Джесс повторял слова, дошедшие до нас через века, но никто – если человек этот в своем уме – не стал бы в них верить, по крайней мере, воспринимать буквально. Мэгги всю свою жизнь читала Библию, но ей и в голову не могло прийти, что Иисус имел в виду именно то, что говорил. Неужели это и есть новое послание? То, что старое, – истинно?

– Сие сказал Я вам, – произнес Джесс, – да радость Моя в вас пребудет, и радость ваша будет совершенна[35].

Не веря собственным глазам, Мэгги посмотрела на сына.

– Джесс, ты хочешь сказать, что теперь ты знаешь, что ты Иисус? Что помнишь, как ты произносил эти слова?

– Нет, точно я этого не помню. Но мне показали, кто я такой. Я узнал об этом всего лишь мгновение назад. Во мне живет личность Иисуса, частица его души. Индусы сказали бы, что я был Иисусом в своей прошлой жизни, а теперь я его реинкарнация.

– Реинкарнация?

– Мама, какая разница, как это назвать. Я та самая гора, которую ты передвинула с места, как и обещал Христос. Я и есть то самое великое дело, которое ты сделала. Ты и дядя Феликс просили, искали, стучали в двери, веря в то, что это произойдет. И вам ответили, и вы нашли, и вам открыли. Я вернулся.

Мэгги была готова разрыдаться. Боже, неужели это он сам говорит? Она ведь сейчас не представляет важности. Все это прекрасно знают. Особенно она сама. У нее не было сил сотворить такое чудо.

– Нет, Джесс. Мы всего лишь инструменты воли Божьей, иначе бы он этого просто не допустил. Ты пришел в этот мир. Значит, так было угодно Господу.

Джесс вновь принялся цитировать Библию:

– Есть ли между вами такой человек, который, когда сын его попросит у него хлеба, подал бы ему камень? и когда попросит рыбы, подал бы ему змею?[36] Ты и Феликс просили меня, и я родился.

Мэгги покачала головой.

– Просите, ищите, стучите и затем верьте. Этот и есть тот самый секрет, преподнесенный нам Иисусом в нашей повседневной жизни, – произнес Джесс. – На земле Бог хочет для нас того, чего мы хотим для самих себя.

Мэгги встала.

– Нет, Джесс! В головах у людей постоянно рождаются черные замыслы. Так что ты не прав. Это… это неверное толкование. Более того, половина мира молится Иисусу вот уже две тысячи лет. Что такого особенно в Феликсе и во мне, что мы…

Джесс подобрал цветы кизила, открыл ладонь Мэгги и ссыпал их в нее.

– Мир не хотел моего физического возвращения, – негромко произнес он. – Люди не верили, что можно открыть глаза и увидеть меня во плоти и крови. А ты поверила. Ты и дядя Феликс. Благодаря вам я и появился на свет.

Солнце встало. Джесс рассмеялся и вновь превратился просто в мальчика. Он обнял мать, которая лишилась дара речи, и зашагал с веранды к берегу, чтобы поприветствовать Короля-Молчуна.

Глава 22

Сэм прошел вдоль виа Семпионе в город, к пьяцца дель Пополо и нырнул в фойе отеля «Флорида». Внутри гостиница скорее напоминала дом какой-нибудь не слишком богатой семьи. В целях экономии лампы в пустой гостиной были погашены, коридоры – тускло освещены. Убедившись, что за конторкой никого нет, Сэм, перешагивая через две ступени, поднялся по старой деревянной лестнице на третий этаж, где, пройдя по коридору до нужного номера, постучал. За дверью послышались шаркающие шаги, и она открылась.

– Значит, ты приехал, – сказал Сэм, входя в комнату.

Доктор Льюистон зевнул.

– Я здесь. Устраивайся поудобнее.

С этими словами врач направился в ванную. Сэм подошел к двуспальной кровати, накрытой лоскутным одеялом, точно таким, как любила его бабушка. Кроме двуспальной, в номере была еще односпальная кровать, на которой никто не спал, рядом с ней столик. Сэм подошел к окну, открыл ставни и высунулся как можно дальше, чтобы увидеть озеро Маджоре. Затем он услышал звук смываемой в унитазе воды.

– Ну, и какие новости? – Доктор Льюистон в пижаме вышел из туалета. – Почему ты еще не начал?

Сэм обернулся и, вытащив из кармана пистолет, направил его на Льюистона. И тотчас заметил, как у того по штанине пижамы начало расплываться влажное пятно.

– Мне нужны ответы! – сказал он.

Льюистон задрожал.

– Ты собираешься меня пристрелить? Здесь, в номере? В гостинице в центре города? При открытых окнах?

– Никто не видел, как я сюда пришел. Так что при желании могу сделать все, что угодно.

Ему почти стало жалко Льюистона. Перед ним стоял изможденный, издерганный человек, за ним вот уже много лет день и ночь следят, и Чак уже догадался, что жить ему осталось недолго. Тем не менее врачу хватило мужества выдержать взгляд Сэма.

– Что, скажи, я мог бы сообщить тебе? Я ничего не знаю!

– Когда я последний раз оказался зажатым между Брауном и этой компанией, в меня стреляли, а потом бросили, приняв за мертвого. Скажи, Браун именно на это и рассчитывает? Хочет моими руками убрать этого мальчишку, чтобы потом ты меня прикончил?

Льюистон опустил руки.

– Разумеется, нет. Я у тебя на подхвате, так сказать, запасной вариант. Ты притворяешься больным, не подпускаешь к себе местных врачей, требуешь, чтобы Феликс вызвал меня. Я прихожу, и если первоначальный план пойдет наперекосяк, даю мальчишке яд. В любом случае я объявляю мальчишку мертвым и делаю все для того, чтобы при вскрытии никто ни о чем не догадался. Феликса, так или иначе, тоже потом уберут.

– Но почему? Зачем тебе это понадобилось?

– Меня не слишком прельщает идея, что над моей семьей занесен дамоклов меч. И чтобы убрать его, я готов на все.

– Понятно.

Даффи поверил Льюистону. Тот был слишком напуган, чтобы солгать. Сэм опустил пистолет и повернулся к окну.

– Мне не дает покоя лишь один вопрос: чем этот ребенок насолил Брауну? – задумчиво произнес Чак.

– Ничем, просто своим существованием.

– И как ты это сделаешь? – поинтересовался Льюистон.

– Проще простого. Возьму его покататься в лодке. Поплыву на север мимо Голы, подальше от посторонних глаз. Я бы давно уже все сделал, но вечно что-то мешает. Не одно, так другое. Думаю, сегодня подходящий день. Самое позднее, завтра. Обойдусь без тебя. Можешь не приезжать.

– А если что-то пойдет не так, как запланировано, потому что ты не сделал того, что велел тебе Браун?

Сэм посмотрел на Льюистона.

– Ну-ну.

– Тебе как будто все равно. Скажи, почему ты хочешь сделать это с невинным ребенком?

Сэм открыл бумажник и, вытащив пачку купюр, помахал ими перед носом Льюистона.

– У меня нет семьи, – произнес он с издевкой и направился к двери.

– Да, видно зря я спас твою поганую задницу!.. – крикнул Льюистон ему вслед.

Сэм даже не обернулся. В его голове созрел гениальный план. Как получить от Феликса денег и заодно избавиться от врача. В его планы не входило, чтобы Льюистон, этот чернокожий красавчик, остался на вилле и вертелся вокруг Мэгги. Сэм сделает все, как ему велел Браун. Он вернется, выпьет содержимое первого флакона, от которого ему станет дурно. Феликсу ничего не останется, как вызвать Льюистона, который был личным врачом Сэма все эти годы. Феликс не в курсе, что Чак уже здесь. Но как только тот появится, Сэм убедит этого замороченного ученого, что память частично вернулась к нему и он знает что-то крайне важное про Мэгги и ее сына. Правда, добавит при этом, что стоит ему проболтаться, как всю оставшуюся жизнь будет вынужден прятаться, а за душой у него ни гроша. Естественно, Феликс отслюнит ему приличную сумму.

Тогда он сам скажет, что Льюистон находится здесь для того, чтобы убрать мальчишку, что, между прочим, сущая правда. Но вместо этого он убьет самого Льюистона, если, конечно, это первым не сделает Феликс. И все, больше никаких Льюистонов. Сэм же будет героем. Что касается Брауна, тому на это будет наплевать. Для него главное, чтобы он убрал мальчишку.

Даффи сделал вывод, что именно по этой причине в него и стреляли в тот раз – за то, что не последовал инструкциям Брауна. Он сделает все для того, чтобы представить смерть мальчишки как несчастный случай – именно так и велел ему хозяин. И тогда миллионер осыплет его деньгами. Так что при любом раскладе он, Сэм, будет в выигрыше.

А вот на мнение Льюистона ему наплевать – пусть что хочет, то и думает. Главное, чтобы он приехал на виллу, когда его позовут, и не лапал Мэгги. Вскоре ей потребуется утешение. Сэм уже не мог дождаться этого момента. Предыдущие два дня на вилле стали для него истинной пыткой. Все это время он только и делал, что предавался фантазиям, представляя, что сделает с ней. Прошлой ночью он проскользнул мимо Бартоло и стоял, прислушиваясь, у ее двери. Когда до него донеслось ее мерное дыхание и он понял, что она спит, то на цыпочках прошел в ее спальню и, аккуратно оттянув в сторону край одеяла, любовался ее телом. Нет, она не спала обнаженной, но ее ночная рубашка была тонкой и полупрозрачной. У нее были округлые формы, она напоминала ему мед, и главное, не знала мужчины – ждала его. Он с трудом удержался, чтобы не лечь в постель рядом с ней.

Возвращаясь на виллу, Сэм всю дорогу думал о Мэгги. Он представлял ее слезы, как она будет их лить, когда узнает, что Джесс мертв. Жаль, конечно, хороший мальчишка, смышленый. Но, увы, с этим ничего не поделаешь. Раз Браун сказал убрать, значит, придется убрать. Браун не привык отступаться и, если Сэм не выполнит поручения, наймет кого-то другого.

Когда Даффи подошел к вилле, Антонелла уже поджидала его на крыльце. Это была невысокая женщина с пронзительным взглядом, пухленькая, но не толстая. Ему нравились ее фартуки. Сегодня грудь и живот кухарки украшало изображение Венеции, Моста Вздохов.

– Я давно поджидаю вас, синьор Даффи.

– Вот как? В чем дело, Антонелла?

По-итальянски она поведала ему, что отец Бартоло отправился в Турин, договариваться с монастырем; Феликс дома, разговаривает по телефону, но скоро тоже уедет; Джесс и Мэгги пошли прогуляться к озеру. Так что, поскольку Сэм вернулся, ее рабочий день закончен и она может с чистой совестью уйти домой.

– Чао, синьор Даффи, – попрощалась она.

Сэм улыбнулся. Он сам не знал, почему, но Антонелла ему нравилась, и, похоже, эта симпатия была взаимной. Может, все дело в ее отменной стряпне? Антонелла умела и любила готовить, он же любил вкусно поесть.

– Чао, Антонелла.

Как только она ушла, Сэм встал в коридоре рядом с дверью, ведущей в гостиную, стараясь не задеть при этом шнур звонка. Потому что тогда Феликс узнает, что он вернулся.

– Я тоже скучаю по тебе, дорогая. Обещаю, что скоро вернусь домой, – услышал он.

Пауза.

– Не плачь, Эриэл, слышишь, не плачь. Это просто дурной сон. С папочкой все в порядке. Здесь нет никаких гоблинов, никаких монстров, а если вдруг какой-нибудь урод и встретится, то я… Я сделаю ему укол, чтобы вырубился, и он тотчас уснет. Как тебе это?

Пауза.

– Ну, конечно же, дорогая моя, я так и сделаю. Ведь я люблю тебя. Думай обо мне, когда ложишься спать, а я буду думать о тебе. И позови к телефону маму. Пока, Эриэл, я люблю тебя.

Сэм был зол на себя, что ненароком подслушал этот дурацкий разговор. Зачем ему ведать, как Феликс разговаривает с женой, как дает ей советы по поводу кошмаров дочери?

Даффи шагнул в гостиную, как будто только сейчас вернулся на виллу, и удивленно поднял брови.

– Все в порядке? – поинтересовался он, когда Феликс положил трубку.

– Да, все хорошо, – ответил Росси и принялся мерить шагами комнату. Затем остановился и повернулся к Сэму. – Послушай, я тут должен кое о чем договориться по поводу Мэгги и Джесса. Мне нужно… ладно, потом. Кстати, Джесс знает, как он появился на свет. Мэгги ему рассказала. Странные вещи он, однако, сказал по этому поводу.

– Что? – удивился Сэм, но в еще большей степени поразился тому, что Феликс какой-то совершенно растерянный, как будто сбитый с толку.

– Ничего особенного, судя по всему. Думаю, однако, будет проще, если я съезжу в город и кое-что улажу. Чем раньше они переедут, тем лучше будет для всех. Ты не побудешь здесь в мое отсутствие?

– Вы хотите перевезти их прямо сегодня?

– Нет, самое раннее, завтра или послезавтра. Нужно договориться с транспортом, вывезти вещи.

Сэм кивнул.

– Понятно. А если в ваше отсутствие кто-то подбросит сюда еще одну дохлую птицу, честное слово, я пристрелю гада.

Феликс поморщился, но затем со вздохом ответил:

– Может, оно и впрямь того стоит.

Затем похлопал себя по карманам, проверяя, что ничего не забыл. Почему-то обычно высокомерное выражение его лица исчезло, как будто он запихнул его в карман дорогого костюма. Интересно, задумался Сэм, что должно было произойти, чтобы у нашего боевого петуха неожиданно поник гребень?

– Ну, хорошо, пройдусь немного. Схожу в город пешком, лишняя физическая нагрузка мне не повредит. Назад вернусь через пару часов. Предупреди Мэгги, хорошо?

Это уж обязательно, подумал Сэм.

Как только Феликс ушел, он бегом бросился к себе в комнату и приоткрыл ставни, чтобы было видно озеро. Джесс был в одних плавках и плескался в воде в огороженной заводи. Мэгги была в купальнике, но вокруг бедер, наподобие юбки, обмотала широкий платок. Время от времени ветер поднимал его край, и тогда Сэму были видны ее ноги. По большому счету, ноги как ноги, но Сэм не мог оторвать от них глаз.

Ну почему он так ее хочет? День и ночь она не выходила у него из головы. Что касается убийства Джесса, его пугало одно: вдруг она обо всем узнает и будет держаться от него как можно дальше? Сейчас же был идеальный момент – кроме них, на вилле никого нет. Ему ничего не стоит выйти из дома и пригласить Джесса покататься с ним на лодке, пока сама она будет плавать. Но Браун велел ему сначала притвориться больным и вызвать Льюистона. Сэм решил, что выпьет содержимое пузырька, когда они будут возвращаться домой.

Тем временем она развернула и сняла шарф, коснулась пальцами ноги воды, затем нагнулась и попробовала ее рукой. Мэгги уже сказала ему, что вода в озере часто бывает теплее, чем воздух, и поэтому здесь можно купаться даже весной. Вид ее попки привел его в восторг, хотя попка и была прикрыта купальником.

Мэгги вошла в воду и, опершись спиной о стену портичиолло, начала бить по воде ногами. Джесс плавал перед ней. Сэм испытал укол ревности – в отличие от него, мальчишка может ее трогать, целовать, виснуть у нее на шее. Такое впечатление, что он пытался ее утешить. Впрочем, напомнил себе Сэм, делать это ему осталось недолго. Но боже, как он ее хотел! И как ненавидел Брауна за то, что тот велел ему держаться от нее как можно дальше… В результате чего вот уже два дня он вынужден сидеть на собственных руках, лишь бы не давать им волю.

Сэм посмотрел вниз, на свой член, который успел уже встать. Тогда он расстегнул молнию и, не сводя глаз с Мэгги, со сдавленным стоном вытащил его наружу. Мэгги тем временем зашла чуть дальше в озеро. Вода уже плескалась на уровне ее груди. У Сэма перехватило дыхание. Он не мог сдержать стон, радуясь тому, что сейчас в доме один. Сэм представлял, что он тоже там, у причала; представлял, как он водит членом по ее груди, как находит то, что у нее между ног, где до него якобы не побывал ни один мужчина, – и трахает, трахает, трахает… Но нет, ему это строго-настрого запрещено. Но боже, как это было бы здорово! Он взял бы ее прямо в воде, он заставил бы ее ублажать его… Черт, вот это был бы кайф!

Он быстро повис над раскаленным добела утесом, и прекрасный демон звал его по имени. И пока он парил над ним, демон начал петь, и он, лишенный возможности заключить в свои объятия реальную женщину, сорвался и начал стремительно падать вниз. Он пытался не сводить с Мэгги глаз, пока она далеко внизу плескалась в заводи, но вместо этого он рухнул на колени и, воскликнув: «Черт, ну еще чуть-чуть!» – кончил себе на руки самым позорным образом.

Раздосадованный, Сэм выглянул из окна за очередной порцией вдохновения, но Мэгги уже шагала к дому, как будто почувствовала, что он в ней нуждается. Он тотчас возбудился снова. К черту Брауна с его инструкциями! Он больше не в силах терпеть. Она сама идет к нему, она вернет его на раскаленный добела утес.

Подходя к дому, Мэгги с трудом сдерживала слезы. Джесс только что объявил, что его любимой песней месяца была «Иисус мой лучший друг». А ведь до этой недели он ее никогда раньше не слышал. Мэгги пела ее ему, когда он рос у нее в животе, однако перестала в ту ночь, когда погиб Сэм. И вот теперь Сэм вернулся – другой, и умом, и телом, но только не душой, – и она вновь запела ту самую старую песню «Иисус мой лучший друг».

Правда, теперь из нее исчезла радость, и она звучала скорее скорбно. А все потому, что Мэгги боролась с депрессией, что незаметно подкралась к ней, и той давящей неопределенностью, которую прочла в глазах Феликса, когда рассказала ему про реакцию Джесса.

Но если Джесс действительно сын Макса Сегра, то почему он тогда так странно говорит? Откуда эти слова, что Бог избрал их, чтобы вернуть в мир своего Сына? Что, если они вернули к жизни Христа лишь для того, чтобы удовлетворить свои собственные амбиции, собственные иллюзии? И Джесс нужен был только им двоим, и больше никому? А если это так, то какую страшную вещь они совершили!

И вот теперь у нее есть сын, живущий в этом темном, полном угроз мире, и он вынужден иметь дело с умирающей беременной женщиной и дохлыми птицами. Кто знал, что из этого выйдет? И ради чего? Ради Феликса, который, насколько ей было известно, – всегда был безумцем, и ради глупой, глупой женщины по имени Мэгги. Недалекой женщины, которая сделала то, что делают все недалекие женщины. Ей казалось, что, даже отправься она в самое чистое, самое святое место на земле, это паломничество не очистит ее душу.

Этим утром, когда она говорила с Феликсом, тот ей тоже кое в чем признался. Джесс хотел бы учиться в Индии. Когда она спросила у сына, так ли это, он ответил, что да. Потому что есть сведения, что Иисус тоже побывал там. Когда же Мэгги задала ему вопрос, готов ли он спасти мир, Джесс ответил, что не может, потому что мир не нужно спасать. Наличие самых разных религий не смущало его, так же как и постоянные войны.

Он сказал, что мир – это некая цель, которая превосходит человеческое понимание. Оно доступно лишь единицам, но не большинству. И чтобы найти свой путь в этом сложном, неспокойном мире, мы должны следовать дорогой любви. Когда он вернется из Индии, то хотел бы прожить остаток своих дней вместе с ней, исполняя предназначение своей реинкарнации. И единственная миссия его жизни – сделать счастливыми ее и Феликса.

Напевая старый христианский гимн, Мэгги поднялась на крыльцо. Правда, в душе у нее поселилось какое-то нехорошее чувство. Если учесть, что сказал Джесс, песня как будто насмехалась над ней. Ради него она пыталась не поддаваться унынию, хотя на самом деле ей хотелось одного – убежать в дом и спрятаться. Она открыла дверь, и в следующее мгновение услышала странный крик, как будто кому-то вдруг стало больно. Нет, это кто-то позвал ее по имени:

– Мэгги!

Это был Сэм.

С легкой опаской она откликнулась:

– Сэм? В чем дело? Где ты?

Она нашла его по голосу, а когда увидела, то тотчас замерла как вкопанная и вопросительно посмотрела на него. Он лежал на ее белоснежной постели, под изображением вознесения Девы Марии, и его наготу обрамляли лишь персикового цвета стены. Причем пребывал в таком состоянии, в каком бы вряд ли согласился предстать на всеобщее обозрение. Поначалу он как будто ее и не заметил.

– О, господи, что происходит? Что с тобой?

Схватив из стенного шкафа одеяло, она бросилась к кровати, чтобы прикрыть им Сэма.

– Мэгги! Мэгги!

Его голос звучал примерно так же, как и голос Джесса, когда тот звал ее. Его тело содрогнулось, его руки прикоснулись к ее лицу, его губы попытались найти ее губы. Мэгги даже не стала сопротивляться. Ей просто стало жаль себя. Казалось, будто ее жизнь рушится на глазах.

Но что происходит с Сэмом? Что случилось с тем, кого она так любила? Станет ли он вновь самим собой, посмотрит ли ей в глаза и скажет: «Мэгги, девочка моя, моя любимая, моя хорошая», станет ли насвистывать веселую мелодию, как когда-то делал, когда ей становилось страшно? Ведь ей сейчас тоже страшно.

Она позволила ему открыть ей рот. Сэм, как ребенок, тотчас просунул туда пальцы. Она осторожно попыталась убрать его руку, но он не позволил ей это сделать. Его пальцы свершали у нее во рту какие-то неприличные движения. Мэгги в ужасе попыталась оттолкнуть его, но он грубо подмял ее под себя и всем своим весом навалился сверху.

– Мэгги! – простонал он, и на этот раз в его голосе не было ничего мальчишеского.

Его член упирался ей в живот, глаза подернулись поволокой похоти. В следующий миг его рука оставила ее рот в покое, зато прижала ее плечи к белому покрывалу. Одновременно другая начала стаскивать бретельки купальника.

В ее сознании тотчас промелькнуло воспоминание. Мейкон, штат Джорджия. Место, где она родилась. Три белых мужчины окружили ее в лесу. И что они пытались с ней сделать, пока не подоспел ее отец…

– Сэм, прекрати! Не смей, слышишь, Сэм! – крикнула Мэгги, однако он, не обращая внимания, запустил пятерню под лифчик ее купальника. – Сэм, не надо, прошу тебя! – умоляла она.

Но тут на пороге вырос Джесс. С него стекала вода, как будто ее крик в мгновение ока перенес его сюда из озера. Мэгги испуганно посмотрела на него. На лице сына застыл ужас: он понял, что происходит с его матерью. Здесь, в комнате с персиковыми стенами, куда мужчинам вход был строго заказан. И вот теперь…

Опасаясь не столько за себя, сколько за сына, Мэгги крикнула:

– Джесс, уйди!

Но вместо этого он бросился вперед – как один из тех рыцарей, что были изображены на стенах Ла Рокка ди Анджера. Как Арджуна в своей колеснице, он бросился на Сэма и потянул его за ногу. В конце концов, это был просто маленький мальчик, который, как мог, пытался вызволить мать из беды. Сэм отдернул ногу.

– Прошу тебя, Джесс, уйди! – умоляла Мэгги.

Но Джесс вновь схватил Сэма за ногу.

– Прекрати! Ты делаешь моей маме больно!

– Я сказала тебе, уйди, – крикнула Мэгги и, когда Джесс не послушался, закричала во весь голос: – Кому сказано, уйди отсюда!

Мальчик бросился к двери. У порога он остановился и с перекошенным от гнева и боли лицом произнес:

– Она ведь твоя любимая! Ты ведь любил ее!

После этих слов он захлопнул за собой дверь и бросился вниз по лестнице.

– Чертов ублюдок! – выругался Сэм и, резко выпустив Мэгги, откатился на другую сторону кровати.

Мэгги лежала не пошелохнувшись. Ей казалось, что стоит ей пошевелиться, как он снова набросится на нее. Сэм смотрел на ее голую грудь.

– Что случилось? – спросил он, похоже, совершенно искренне. – Что-то случилось?

Мэгги медленным движением вернула купальник на место.

– Я сделал что-то не… то? – спросил Сэм. Произнося эти слова, он бесстыдно играл своим членом. – То есть что произошло?

Мэгги села на кровати, вспоминая ночь на берегу, когда она все ждала и ждала. Она ждала его, но только не этого. Как и Чио-Чио-сан, она ощущала себя преданной.

– Извини, – продолжал оправдываться Сэм. – Если что-то произошло, извини. Я уважаю тебя. Я ничего не сделал бы. То есть сделал бы, поверь мне, но только если ты сама не против.

Пока он говорил, Мэгги осторожно поднялась с кровати. Глаза Сэма были полны отчаяния.

– Не уходи… Я… мне просто хочется прикасаться к тебе, мне это нужно. Ты позволишь мне? Я ведь попросил у тебя прощения.

Он продолжал бормотать что-то несвязное.

– Я буду лежать тихо, – с этими словами он откинулся на спину, как будто демонстрируя, как это будет выглядеть. – Я не сделаю тебе больно. Ты можешь делать все, что угодно, главное, позволь мне прикасаться к тебе. Ну, совсем немножечко.

– Не могу, – прошептала Мэгги. Ей хотелось молить Господа, чтобы тот ей помог, – нет, и Сэму тоже, – но ее губы отказывались произносить слова молитвы. Ее переполнял стыд и чувство вины по поводу того, что они с Феликсом наделали.

– Ну ладно. Я все понимаю. То есть у меня там, внизу, как ты сама видишь, небольшая проблема. И ты мне нравишься, Мэгги.

Готовая в любой миг расплакаться, Мэгги застыла на месте. Ей было страшно пошелохнуться. Сэм? Это не мой Сэм. Это кто-то другой.

Он указал на нее.

– Когда-то мы с тобой были вместе. Мне тут рассказали, будто раньше я охранял вас, тебя и твоего сына. Мы ведь наверняка целовались. Или, по крайней мере, ты позволяла мне тебя целовать… Неужели тебе больше не хочется? И вот этого тоже? – он выразительно посмотрел вдоль собственного тела, а затем вновь на нее. – Честное слово, тебе понравится. Если хочешь, я буду держать руки по швам. Я сделаю все, о чем ты меня попросишь. Ни больше ни меньше. Как тебе мое предложение?

Мэгги попятилась и села на мягкий стул, обтянутый тканью в цветочек. Сэм, тот, кого она любила, наконец-то в ее спальне, в доме у прекрасного озера. Он, обнаженный, лежал на ее кровати, и это не раз бывало в ее снах на протяжении десяти лет. Только это был не Сэм. Это была лишь оболочка человека, которого она знала десять лет назад. Похоть в нем возросла вдвое, а вот от чести осталась разве что половинка. Ей хотелось бежать, но ноги словно налились свинцом и приросли к полу.

– Если ты действительно девственница и в этом вся загвоздка, мы можем и не доводить это дело до конца. Ты могла бы, если на то пошло, воспользоваться собственной рукой. Я бы, со своей стороны, тоже сделал бы тебе приятно, честное слово.

Мэгги была не в силах сдерживать слезы. Происходящее было похоже на кошмар, о котором ей было стыдно кому-нибудь рассказать. А кошмары, надо сказать, посещали ее постоянно, с тех пор как на свет появился Джесс. Она видела, как перед ней и Феликсом разверзаются врата ада, вместо того чтобы им вознестись к небесам, как они когда-то мечтали. Ее девственность украдут и надругаются над ней безликие демоны. Даже в этой прекрасной комнате ее посещали кошмары. А этот, наяву, не имел ничего общего с ее мечтаниями о любви. Потому что те были похожи на «Песнь Песней», как сказал Джесс. Сэм поцеловал бы ее в губы и сказал: «О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! Глаза твои голубиные под кудрями твоими; живот твой – круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!..»[37]

Не выпуская из рук член, Сэм поднялся с белоснежной постели, затем остановился, как будто испугался, что она убежит.

– Не плачь! Я не нарочно. То есть нарочно, но я не виноват. Это все твой Бог, о котором ты вечно твердишь. – Он посмотрел на себя, затем на ее бедра. – Это он, твой Бог, а не я, придумал место, куда можно засунуть вот это… – Он сжал кулаки. – Как, скажи, я могу не обращать внимания на то, что во рту у меня привкус железа, и я знаю, что вот-вот взорвусь? Что я могу с этим поделать, если создан таким?

Мэгги словно окаменела. Она сидела на стуле и продолжала лить слезы. Казалось, это сам Бог наказывает ее за ее глупость – за то, что она в своем тщеславии спала под изображением Пречистой Девы и вообразила себя подобной ей. Сэм, похоже, устал ждать от нее ответа.

– Черт! Ну ладно. Я неправ. Я знал, что этим все кончится. Не плачь, ради бога, Мэгги, девочка моя, не плачь.

Что он сказал? Мэгги вытерла слезы.

– Что ты сказал?

– Что? Ну, я извинился.

– Нет, не это. Ты сказал что-то еще, – неожиданно она ощутила себя безумно счастливой. Он сказал: Мэгги, девочка моя. Ведь если он произнес эти слова, значит, к нему возвращается память. Значит, перед ней все-таки Сэм, пусть пока и не полностью прежний.

Он обитал в этом терзаемом страстями теле, которого ей так хотелось. Какая-то его часть знала, кто она такая. В прошлый раз она отвернулась от него, чтобы потешить собственное тщеславие, за что настоящий Бог покарал ее десятью годами одиночества и вины, которая с головой поглотила ее сейчас.

Куда только подевался ее страх? Она подошла к Сэму и, встав на цыпочки, потянулась к нему и жадно поцеловала его в губы. Его щетина кольнула ей щеку, совсем как в ту ночь, много лет назад. Тогда в Клиффс-Лэндинг он перелез через стену и пробрался в сад, пытаясь спасти ее, чтобы не дать Феликсу сделать из нее подопытного кролика.

Как и в ту ночь, Мэгги втянула в себя его запах. Сэм сдержал обещание. Он не придвинулся к ней ни на дюйм, хотя она едва ли не кожей чувствовала, как он пытается сдержать себя. И если бы она постаралась, то могла бы его понять. Ведь она сама целых десять лет жила со своим неосуществимым желанием этого человека.

– Мэгги, Мэгги, – простонал Сэм, и она, тяжело дыша, отстранилась от него.

Слезы ее высохли. Она опустила бретельки купальника и, сняв его с себя, встала перед ним. Почему бы нет? В конце концов, она ведь не Мария, избранная самим Богом. Джесс сказал ей это открытым текстом. Она просто глупая и наивная женщина, которую не желал ни один мужчина, кроме Сэма. Она хотела протянуть руку под подушку, чтобы достать свою прекрасную шелковую ночную сорочку, – ей хотелось отдаться ему так, как она не раз мечтала, все эти десять лет. Впрочем, какая разница…

– О, черт! – выдохнул Сэм.

– Только не делай мне больно. Ты ведь обещал.

Дрожа всем телом, он лег на спину, подложив под себя руки, и пожирал глазами ее с головы до ног, восторгаясь каждым изгибом ее тела.

– Прикоснись ко мне. Мэгги, прикоснись так, как тебе самой хочется.

Она прикоснулась. Затем стала осыпать его страстными поцелуями. Позволила ему зарыться лицом между ее грудей. Она прикоснулась языком к его языку, поцеловала его кожу, положила его пенис себе между ног, где до этого не бывал ни один мужчина. Она шумно втянула в себя воздух, когда он вошел в нее, и на ее белоснежную простыню вытекли первые капельки крови. Для нее он был чем-то вроде косули или юного оленя в горах, как в строчках «Песни Песней».

Мэгги прижалась к Сэму, а он в свою очередь вознес ее туда, где она ни разу не бывала, к раскаленной добела вершине утеса, где они услышали хор ангельских голосов. Она знала, что ему не хочется лишиться этого блаженства, впрочем, и ей тоже. Дрожа, они сжимали друг друга в объятиях, паря над раскаленной вершиной, и он учил ее, как оставаться в этом месте и слушать пение ангелов.

Это длилось целую вечность – так долго, что Мэгги подумала, что ее сердце сгорит дотла, но затем он произнес:

– Мэгги, девочка моя, о боже!

Мэгги воспарила еще выше к небесам, но, как оказалось, одна. Сэма с ней не было. Безумие вернулось к нему. Он нарушил обещание. Он вновь навалился на нее всем телом, грубо лапал ее, больно тискал, с силой входил в нее. Страсть, которую она только что чувствовала, вновь сменилась ужасом и болью. Боже, что он делает?

– Сэм, прекрати!

Но он не обращал внимания. Она пыталась закричать, но он ладонью зажал ей рот. Мэгги, как могла, отбивалась. Господи, ну почему он не остановится?

Увы, их силы были неравны, и Сэм делал с ее телом все, что считал нужным. Нет, это была не любовь. Его тело пыталось подчинить ее, вот и все. Она кричала в его руку, прижатую к ее рту, пока Мэгги не показалось, что ее сейчас стошнит или же она потеряет сознание. Казалось, эта пытка длилась целую вечность. Ее душа пыталась вырваться на свободу из его хватки. Сэм же брал ее так, как будто это была не она, а какой-то бездушный кусок мяса, в котором имелись нужные ему отверстия.

В конце концов, он приподнялся над ней, раз за разом входя в нее, подобно кузнечному молоту. Взгляд его был устремлен в ее полные слез глаза, дыхание вырывалось надрывными стонами. Впервые за всю свою жизнь Мэгги Джонсон ощутила, как в ее лоно вливается горячая струя мужского семени. Нет, он ничего не сказал ей, не признался в любви. Он лишь навис над ней, закатив глаза, одной рукой сжимая ей горло, другой больно стискивая ее грудь.

– Сука! – кричал он. – Похотливая сука, давай, трахай меня!

Небо темное, звезд не видно, ночь пуста, за исключением одного-единственного звука. Из магнитофона лилась оперная ария. Ее слабые ноты воспаряли к беззвездному небу над озером. Их плачущая красота лилась с подоконника, на который, распахнув ставни, облокотилась Мэгги – на этот раз в своей прекрасной шелковой ночной сорочке. До этого она почти не понимала заключительной арии Чио-Чио-сан, а вот теперь наконец поняла. И знала, почему Леонтина Прайс исполняет ее именно так. Она пела, полная горя, которое были бессильны облегчить слезы. Такая музыка заставляла умолкнуть ночные звуки. Лебеди неподвижно застыли на водной глади озера. Луна померкла.

Каждая нота была столь прекрасна, что любой, кто ее услышал бы, закрыл бы глаза или поник головой. В комнате храпел Сэм, вернее, легонько посвистывал. На прикроватном столике стояла, повернутая лицом к стене, статуэтка Богоматери Рокамадурской, Черной Мадонны с младенцем. Всякий раз, когда Мэгги хотела уйти, Сэм просыпался и не давал ей этого сделать, как будто она была его добычей, с которой он еще не расправился до конца. Ему было все равно, что она чувствует, и он, словно хищник, снова и снова причинял ей невыносимую боль.

Джесс не вернулся, равно как Феликс и Антонелла, хотя Мэгги знала, что они дома. Возвратившись, они услышали или даже увидели ее с Сэмом, после чего вновь покинули дом, чтобы не быть свидетелями ее грехопадения.

Дрожащей рукой Мэгги сжимала перочинной нож – любимый нож Джесса; она была готова постоять за себя, если Сэм вновь начнет домогаться ее. Опера подошла к своей самой трогательной сцене, где сын Чио-Чио-сан входит в комнату и она поет: «Ты? Ты? Ты? Мой маленький идол, моя любовь, моя лилия, моя роза. Этого ты не должен знать!»

Она посмотрела вниз, на пустой портичиолло. Куда же подевалась подаренная Феликсом лодка? Где Джесс? Где ее сын? Где ее лилия и роза? Как ей искать его, как, найдя, положить руку ему на голову после того, что с ней случилось? Как ей теперь посмотреть в глаза женщин на рынке? Как войти в церковь Святой Девы Марии? Ведь где теперь ее целомудрие? Где ее честь?

Она слушала, как мадам Баттерфляй оплакивает свою судьбу, свою смерть, свою любовь, когда-то это чувство было для нее дороже жизни. Теперь Мэгги понимала ее. Теперь это была и ее судьба.

Глава 23

На следующее утро Феликс Росси встал раньше Джесса и Антонеллы. Они все спали в ее доме, не желая ночевать под одной крышей с Сэмом и Мэгги. Когда Феликс вернулся на виллу, он застал мальчика сжавшимся в комок под окном спальни Мэгги. Ребенок сквозь слезы читал строки «Песни Песней» и молил о явлении ангелов. Даже увидев Феликса, он не перестал молиться и плакать, повторяя, что, будь он и вправду Иисусом, он бы точно знал, как помочь матери. Феликс ворвался в дом, готовый перерезать Сэму горло. Однако, услышав доносившиеся из спальни Мэгги звуки, застыл на месте, не в силах поверить, что та, кто родила Джесса, будучи девственницей, отдалась первому встречному проходимцу. Звуки ее страсти показались ему омерзительными; он повернулся, сгреб Джесса в охапку и отвез его в дом к Антонелле.

Джесс проплакал половину ночи. Феликс не ложился спать, стараясь утешить его, но Джесс остался безутешен, убежденный в том, что его матери сделали больно. Росси ни разу не видел, чтобы ребенок испытывал такие душевные муки. Он так рассердился на Мэгги, что все равно не смог бы уснуть.

Встал он рано утром, с первыми лучами солнца, исполненный решимости высказать Мэгги все, что думает по этому поводу. Что касается Сэма, в его глазах тот всегда был отъявленным подонком. Да, какое-то время он пытался вести себя прилично, но затем попытался затащить Мэгги в постель. Когда же она отказала ему, он переключился на его сестру Франческу, и нельзя сказать, чтобы та оказала ему решительное сопротивление. Нет, конечно, когда головорезы устроили за Мэгги настоящую охоту, он ее спас, но это единственный благородный поступок, совершенный за всю его пустую жизнь. Так что поведение Сэма Даффи его ничуть не удивило. Иное дело – поступок Мэгги. Она бросила Джесса одного, напугав его, чтобы самой удовлетворить свою похоть с Сэмом.

Феликс на цыпочках спустился вниз и вышел из дома. Через пять минут он уже был у ворот желтой виллы. Открыв ворота, прошел сквозь утренний туман по подъездной дорожке в сад, а затем и в дом. Из кухни доносились какие-то звуки. Он пошел проверить, что происходит, и был поражен, да что там! – взбешен при виде того, что предстало его взгляду. Эта парочка занималась любовью. Мэгги была прижата спиной к стене, она стонала, закрыв глаза. Сэм же в своей безудержной похоти напоминал безумца. Стоп! Может, это она рыдает?

Сэм был гол и стоял к нему спиной. В отличие от Сэма Мэгги была одета, как будто собралась в город. Одной рукой Даффи сжимал ей запястья, другой – остервенело лапал и мял ее тело. У их ног на полу лежал окровавленный нож. Из левого плеча Сэма сочилась струйка крови. Из горла Мэгги рвались сдавленные рыдания. Пригвожденная его телом к стене, она горько плакала. Феликс тотчас вспомнил наивное утверждение Джесса, что мир не нужно спасать. В этот момент он ни за что бы с этим не согласился.

Росси увидел бутылку коронного вина Антонеллы – «Барбареско», «Марциано Аббона». На этикетке, под названием, красовалось изображение колибри на ветке. Бутылка явно осталась со вчерашнего ужина. Не говоря ни слова, Феликс подобрал ее – вообще-то, он предпочел бы что-то дешевое и грязное, – и на цыпочках подошел к Сэму. Тот уже принялся рвать на Мэгги одежду и, задыхаясь, приговаривал:

– Ну, давай, моя конфетка, хватит ломаться, впусти меня…

Феликс размахнулся бутылкой, в которой еще оставалось дорогое вино, и со злорадным удовлетворением огрел ею Сэма по затылку.

Тот как подкошенный рухнул на пол, откатился набок и затих. Феликс даже не посмотрел в его сторону. Он склонился над дрожащей Мэгги. Она, поправляя на себе одежду, соскользнула на пол и принялся вытирать мокрое от слез лицо.

– Не смотри на меня, Феликс, – прошептала она. – Забери Джесса и уезжай. Уезжай, я больше не достойна здесь находиться. Если я для тебя хотя бы что-то значу, поскорее увези его отсюда.

Росси заметил синяки на ее шее, царапину на руке. Это его вина. Это он подпустил Сэма к самым дорогим для него людям.

– Конечно, я не брошу тебя в беде, – прошептал он, сглотнув комок. – Я не брошу тебя. И никуда не уеду. Я твой друг, и я люблю тебя. Я тебе помогу.

Но тут застонал Сэм, и Феликс с трудом подавил в себе желание со всей силы пнуть его в бок. Тем более что Мэгги в его объятиях лишилась чувств. Довольный тем, что на какое-то время вырубил Сэма, Росси поднялся и отнес женщину на второй этаж, в ее скромную спальню. Убрав с кровати испачканные простыни, он положил ее на постель. От него не укрылось, что Черная Мадонна на прикроватном столике, Богоматерь Рокамадурская, известная во Франции с XII века, повернута лицом к стене.

– Мэгги, проснись, – прошептал он, прикоснувшись к ее щеке, но она даже не пошевелилась. Боже, что с ней сделал Сэм?

Феликс утратил над собой контроль. Обхватив Мэгги за талию, он зарылся лицом в ее живот и, рыдая, повторял слова молитвы, как и в ту ночь, когда родился Джесс:

– Пресвятая царица, мать сострадания, наша жизнь, наше утешение и наша надежда. К тебе обращаемся мы, бедные изгнанные дети Евы, тебе мы направляем свои вздохи, свою скорбь и свои стенания в этой юдоли слез.

Мэгги приоткрыла глаза и скользнула по нему взглядом. Увы, его старания оказались бессильны. Ее веки сомкнулись снова, и она отвернулась от него. Казалось, будто душа ее рвалась прочь из этой комнаты.

Беглого взгляда хватило, чтобы понять, что с ней сделал Сэм. Кожа Мэгги была в ссадинах и синяках. Какой ангел-хранитель не допустил, чтобы Сэм причинил ей еще больше страданий, Феликс не знал.

Но, даже обрабатывая ей синяки и порезы, Феликс не мог представить себе, как кто-то мог сделать такое с женщиной, занявшей в его сердце почти такое же место, что дочь, сестра и жена. Росси стало стыдно за свой пол, хотя вряд ли найдется такой мужчина, который искренне осудит насилие. Разве не то же самое делают солдаты во время войны? Феликс не просил Мэгги открыть глаза: свои он предпочел бы тоже держать закрытыми. Он наклонился почти к самому ее лицу и, погладив волосы, прошептал:

– Я вернусь, Мэгги. Лежи тихо. Здесь ты в безопасности. Я сейчас вернусь.

Он зашел в комнату Сэма и нашел пистолет. Взяв его, вернулся вниз и встал над Даффи, являя собой одновременно и ангела и демона. Он отстраненно глядел на засохшую кровь на мошонке и свежую жидкость, что стекла на бедро Сэма.

– Будь ты проклят! – крикнул он и, сняв пистолет с предохранителя, направил дуло Даффи в затылок, затем в сердце, затем, дрожащей рукой, еще ниже.

Впрочем, стрелять он не стал, лишь вытащил обойму и выщелкнул из нее патроны, после чего вышел в сад и спрятал пистолет в компостной куче.

Вернувшись в дом, Росси, все еще объятый гневом, посмотрел на голого Сэма, по-прежнему валявшегося без сознания на кухонном полу в доме, где его приняли, где дали ему кров, где были готовы любить до конца его дней. Затем Феликс подумал, не взять ли ему кухонный нож, – а они у Антонеллы острые, – и хирургическим путем лишить Сэма возможности в будущем повторить свои подвиги. Вместо этого он вытащил его из дома и отволок к озеру, где, с трудом поборов в себе желание бросить его в воду, положил в лодочном домике. Затем вернулся в дом, взял вещи Сэма, отнес их в домик и разбросал по полу. Его так и подмывало поднести к ним спичку и оставить Даффи валяться без чувств, пока тот не задохнется от дыма.

Вместо этого он сделал то, что положено врачу: осмотрел раненого. Удостоверившись, что тому ничего не угрожает и он будет жить, вкатил ему снотворное, чтобы Сэм как можно дольше провалялся без сознания, пока он сам, насколько это возможно, постарается ликвидировать последствия того, что наделал этот мерзавец.

К тому времени, когда Сэм наконец придет в себя, Мэгги и Джесс будут в Турине, в монастыре кларитинок. Идеальное место для Черной Мадонны и ее сына, чье сердце обливается кровью, когда он смотрит на обожаемую, но обесчещенную мать.

Глава 24

Доктор Чак Льюистон устал от ожидания в отеле «Флорида». С момента визита Сэма прошли уже почти сутки, но он так и не позвонил. На душе у доктора было тревожно. Сказать по правде, он предпочел как можно быстрее спихнуть с себя это малоприятное дельце.

Сидя в фойе отеля, Чак наблюдал за восхитительной пьяцца дель Пополо, на которой под зажженными фонарями собрались жители небольшого городка. Все эти люди вели простую жизнь – официанты, продавцы, лодочники, рыбаки. Сначала их было двое, затем какой-то прохожий остановился, чтобы поболтать с ними, затем еще один, и еще.

Женщины были в юбках и блузках. Волосы короткие, завитые, никакой косметики или украшений, кроме обруча в волосах или висячих сережек – в Италии их носят со времен Римской империи. Мужчины в хлопчатобумажных брюках, в теннисках с короткими рукавами, пуговицы на вороте расстегнуты. Здесь нет никаких гарвардских дипломов, никаких бассейнов возле вилл на склонах гор. Никого моложе сорока. Это были истинные столпы городка, чье самое большое достояние – чудесное озеро и их крепкая дружба.

Вскоре они все отошли в сторону, чтобы продолжить разговор в другом месте. Льюистон, с мобильником в руке, перешел булыжную мостовую, в надежде на то, что они направились в местное питейное заведение. Как оказалось, так оно и было.

Он вошел в помещение с деревянными столами и стульями, белым потолком и бежевыми оштукатуренными стенами, украшенными росписями с изображением средневековой Ароны. Сел за столик и прислушался. Со своим куцым школьным запасом итальянского и короткой практикой во время перелета и в отеле, он мог понять лишь обрывки разговора. Так, ничего особенного, деревенские сплетни. Они повторяли одни и те же довольно неожиданные слова – morta, morte, morire. Явно обсуждалась чья-то смерть.

Воспользовавшись фразой из разговорника, он заказал себе пива:

– Vorrei una birra, per piacere[38].

Он даже не заметил, когда ему принесли заказ, потому что сосредоточился на том, что говорят местные жители. Стоя над ним, официант прочистил горло, обращая к себе внимание:

– Con permesso, signore[39].

Льюистон убрал руки с деревянной столешницы, чтобы официант мог поставить перед ним стакан.

– Scusi, grazie[40], – поблагодарил Чак и, притворившись, что смотрит в окно, отхлебнул пива.

– La Madonna Nera[41], – донеслось до него.

Он совершенно позабыл о таинственных статуях черных мадонн, столь популярных в Европе, и потому даже не предполагал, что и в этом городке она тоже имеется. Интересно было бы на нее взглянуть, подумал Чак, однако затем вспомнил, что вообще-то он наемный убийца и именно за этим сюда и прибыл.

Неожиданно местные жители умолкли. В дверях, глядя перед собой отсутствующим взглядом, появился какой-то мужчина. Они встретили его веселыми, громкими возгласами «Чао, Карло!», а один похлопал по сиденью стула – мол, давай, приятель, присоединяйся.

Мужчина подошел и сел. Из того, как изменилось поведение присутствующих, Льюистон сделал вывод, что Карло – фигура уважаемая и является родственником умершего. Они вели себя с ним как с человеком, недавно утратившим кого-то из близких. Кто-то снова произнес слово morte, остальные согласно кивали. Они приносили Карло свои соболезнования по поводу смерти его жены. Тот, в свою очередь, отблагодарил их:

– Grazie, cari amici[42].

Правда, особой благодарности на его лице Льюистон так и не заметил. Глядя на Карло, можно было предположить, что он лишь потому нашел дорогу в эту таверну, что приходил сюда всю свою жизнь, и знал имена друзей потому, что постоянно произносил их. Кто-то предложил заказать ему еды, однако вид у него был растерянный, как будто единственная еда, которую он ел до сих пор, готовилась руками его ныне покойной супруги с первого дня их знакомства. По всей видимости, так оно и было.

Карло отказался, а когда предложение было сделано вторично, заметно разозлился. Кто-то налил ему стакан вина, и он, запрокинув голову назад, залпом опустошил его. Затем в дверях возник еще один мужчина, но ему, в отличие от Карло, вина не требовалось.

– Е Adamo! – воскликнул кто-то.

Карло раскрыл объятия, и Адамо, пошатнувшись, шагнул в них. Они оба без всякого стеснения расплакались по поводу смерти супруги Карло. Затем Адамо с яростью грохнул кулаком по столу и закричал заплетающимся языком:

– Eravamo errati! E un diavolo! E un diavolo![43]

– Chi?[44]

– Il ragazzo nella villa gialla vicino a La Rocca[45].

– Е Adamo! – произнес кто-то.

Затем разговор перешел в пьяную перебранку. Этот ребенок святой. Этот ребенок сам дьявол. Он сын Черной матери. Они так любят друг друга. На этом свете так никто друг друга не любит. Адамо пьяным голосом заявил, что Бог накажет этого мальчишку.

Льюистон заплатил по счету и оставил мужчину, у которого умерла жена, рыдать в объятиях Адамо. Выйдя из таверны, он поймал такси и спросил шофера, знает ли тот, где расположена желтая вилла, что рядом с Ла Рокка, занимаемая черной женщиной и ее сыном.

Спустя час Чак уже стоял под утесом, который венчали развалины старого замка. Согласно карте, с которой он сверился, это и была Ла Рокка ди Арона. Доктор был вынужден воспользоваться ею, потому что шофер такси сначала направил его к Ла Рокка ди Анджера, расположенной на другой стороне озера. Когда Льюистон вернулся, обнаружив, что Ла Рокка ди Анджера была слишком далеко от виа Семпионе, он увидел того самого шофера в очереди машин такси. Когда же Льюистон пожаловался, что он привез его не туда, тот просто взял и уехал, бросив его одного и не снабдив никакой информацией. Сказал лишь, что в Ароне нет никакой черной женщины с сыном, а если такая и была, то уже уехала.

Льюистон почему-то подумал, что местные жители в таверне, спроси он их, сказали бы то же самое, даже несмотря на то, что он услышал о ней в их разговорах. Чужакам, сующим нос не в свои дела, здесь явно не рады. Эти люди были верны друг другу. До скалы Льюистон добрался пешком, и теперь, обойдя Ла Рокка ли Арона, шагал по виа Семпионе, выискивая глазами желтую виллу.

Увидев ее, он на мгновение остановился, прижавшись к воротам, пока мимо него проносились машины. Неужели здесь жили Мэгги и ее сын? Черная женщина, как и его жена? Льюистон задрожал, прижавшись к воротам. Во рту у него пересохло, стоило ему вспомнить зеленый «Порше» и серебристый «Астон-Мартин» и одинаковые записки. «Смотри, не сорвись в пропасть. С приветом, Чак. С приветом, отец». Стоя у ворот под стенами желтой виллы, Льюистон с болью вспоминал свою прошлую жизнь, дом, гордость за то, что он спасает чьи-то жизни. Тем, что он делал сейчас, вряд ли можно было гордиться.

Чак толкнул ворота. Те оказались не заперты, и он вошел внутрь. Ему не давал покоя вопрос, что с Сэмом и почему тот задерживается. Почти сразу же он споткнулся о брошенный детский двухколесный самокат. Такие самокаты вошли в моду десяток лет назад, когда Льюистону был поручен уход за Красавчиком Джонсом. Он хорошо помнил переломы, вывихнутые локти и разбитые коленки, заполнившие их приемное отделение, а также сотрясения мозга, ссадины, растяжения и вывихи.

Интересно, задумался Льюистон, надевает ли мальчишка, которого он пришел убить, шлем, наколенники и налокотники, когда катается на самокате? С этими мыслями он тяжело опустился на траву, сел, подтянув колени под подбородок, опустил голову и попытался отдышаться.

– Chi è là fuori?[46] – услышал он строгий мужской голос, который тотчас заставил его вскочить на ноги. Стараясь не дрожать, он поднял взгляд и увидел перед собой Феликса Росси, человека, с которым у него, как выяснилось при первой их встрече, было так много общего – и одновременно так мало. Росси смотрел на него сквозь распахнутые ставни. Глаза его были широко открыты от ужаса, как будто он только что стал свидетелем конца света.

– Доктор Росси, это я, – сказал Льюистон.

– Кто такой «я»?

– Доктор Льюистон. Чак Льюистон. Я ухаживал за Сэмом.

– Вы приехали в Арону? – Росси бросил взгляд на дорогу. – Как? И зачем?

Льюистон почувствовал, как у него взмокло под мышками.

– Сэм позвонил мне и сказал, что он здесь…

– Сказал вам, что он здесь? Невероятно! С другой стороны, почему это должно меня удивлять?

«Может, Даффи уже убил мальчишку?» – подумал Льюистон.

– Сэм сказал мне, что плохо себя чувствует; может, у него снова начались припадки… И поскольку я, так или иначе, планировал эту поездку…

– Припадки? О господи! Впрочем, да, припадки у него были, да еще какие…

«Господи, что же случилось с Сэмом?» – подумал Льюистон, а вслух спросил:

– С ним все в порядке?

– С ним все в порядке? – неприязненно передразнил его Росси, как будто здоровье Даффи заботило его меньше всего на свете. Из чего Льюистон заключил, что тот либо мертв, либо сотворил что-то ужасное.

– Мне можно войти, доктор Росси?

Феликс окинул его взглядом с головы до ног, затем нервным жестом пригладил волосы.

– Вы когда-нибудь имели дело с изнасилованием?

Льюистон на мгновение закрыл глаза. Вот оно что! И кого же Сэм изнасиловал на этот раз?

– Да.

– Тогда ваша помощь могла бы нам пригодиться, – ответил Росси и захлопнул ставни.

Ноги сами понесли Льюистона вдоль подъездной дорожки к кустам роз. Его глазам открылось фантастической красоты озеро. Он вошел в сад и взбежал по ступенькам крыльца, украшенного витыми колоннами. Он, Льюистон, гарвардский выпускник 1980 года, сейчас должен увидеть еще одного выпускника медицинской школы Гарварда 1976 года.

Джесс лежал, свернувшись калачиком, в чулане под лестницей в доме Антонеллы, что находился на склоне холма позади главной площади Ароны. Он слышал, как Антонелла ищет его, как зовет к обеду, однако встать не мог. Он то выныривал из тьмы к свету, то вновь погружался во тьму, и оба эти состояния были неотделимы друг от друга. Мыслей в голове не было. Единственным, что он знал, было следующее.

Когда ему хотелось, он мог чувствовать сердца других – людей, животных, пульсацию земли. Иногда ему в голову приходила какая-нибудь мысль, какое-то желание, и оно исполнялось. Однажды он увидел, как из гнезда вывалился птенец, и пожелал, чтобы с ним ничего не случилось. Он пожелал, чтобы неминуемая смерть отступила, и птенец – еще неоперившийся птенец! – взлетел.

Ну почему тогда он не смог помочь Королю-Молчуну, своему самому дорогому другу? Этого Джесс не знал. Когда они плыли вместе, Джесс ласкал его изувеченную лапку и лил слезы прямо в озеро. Король-Молчун все так же забавно ковылял, и Джессу стало смешно. Но лапка как была, так и оставалась изуродованной. В своей молитве Джесс спросил почему. И голос из тьмы ответил, что он уже и сам знает ответ.

Боже, как он молил Всевышнего, чтобы Сэм оставил в покое его мать! Увы, его мольбы не были услышаны. Спрятавшись в чулане в доме Антонеллы, Джесс словно повис в вышине, пойманный между реальным и вымышленным миром. В конце концов, он встал и пошел на кухню, откуда доносился голос Антонеллы. Однако сердце его осталось в темноте, вместе с матерью и Сэмом.

Глава 25

Во сне Сэму привиделись волны. Они бесконечно накатывались одна за другой. Казалось, будто он задыхается от ужаса посреди вздымающегося океана одиночества, пустоты и испепеляющей похоти. Он не мог сказать, сколько жила каждая такая волна – пять секунд или пять столетий. Потому что время для него остановилось. Иногда он слышал – или же ему это только казалось – какие-то голоса, которые были частью этих волн. Это моя женщина, Сэм. Она принадлежит мне, и никому еще. Иногда он слышал детский плач. Теперь он явственно его слышал. Ребенок плакал, и у него изо рта вылетали звезды. Я сама себе хозяйка, Сэм, я принадлежу самой себе, и никому больше.

Теперь волна переливалась калейдоскопом сцен из его собственной жизни. Он служил моряком на торговом судне, он ходил по морям, изучал мир, читал местные газеты, смотрел местные телеканалы, разговаривал в каждом порту с полицейскими, набирался мудрости. Он был моряком и обожал женщин, особенно шлюх, и чтобы снять очередную девку, частенько наведывался в портовые бары.

Они всегда были рады видеть Сэма Даффи – с карманами, полными денег, с его шутками и веселым смехом. Он был не похож на обычных клиентов, с ним последняя портовая шлюха чувствовала себя едва ли не королевой, пусть даже всего на одну ночь. Если случались пьяные потасовки, он всегда вмешивался, выходя из них без единой царапины. У него был зоркий глаз, и он продавал свое знание о мире тем, кто больше за это заплатит. На него можно было положиться, что он достанет нужную вам вещь даже из-под земли, при условии, что от этого не пострадают те, кто не может за себя постоять. А еще он трахал шикарную красотку по имени Корал, и это был лучший секс в его жизни. А еще он оберегал женщину, которая значила для него все на свете. Ту, ради которой он был готов пожертвовать жизнью…

Сэм ощутил холодный свет. Вздрогнув, он поднял руку и был крайне удивлен, что еще владеет своим телом. И тотчас застонал, потому что легкие обожгло огнем. Сон остался прежним. Сэм открыл глаза, и тотчас испугался, что голова его вот-вот взорвется от боли. Он был гол, а свет оказался лишь солнечными лучами. Затем в ноздри ударил запах, и он подавил спазм, сжавший его внутренности. Он лежал посреди блевотины и испражнений – по всей видимости, своих собственных.

Затем он услышал лай. Лаяло какое-то животное, скорее щенок, чем взрослая собака. Сэм выполз из омерзительной грязи, оставленной собственным телом, но снова рухнул без сил, на этот раз перед широкими воротами, что преграждали ему путь. Он толкнул створки ворот и увидел веранду, всю в цветах кизила. За верандой открывался вид на потрясающе красивое озеро, на скалы на другом берегу и зеленые холмы.

Плечо болело, голова пульсировала болью, сам он не знал, где находится и куда ему нужно, солнечный свет больно резал глаза. Но одно он знал точно: это не Центральный парк. Но, черт побери, где же он? Сэм Даффи заставил себя подняться на ноги и, пошатываясь, ступил на веранду. Но в этот момент на него накатила новая волна тошноты. Он перегнулся через перила и, не удержавшись на ногах, скатился на усеянный галькой берег.

Он остался лежать там же, где и упал, чувствуя, как пульсирует боль в плече и внутри глазных яблок. Перед ним проплывал лебедь, черный, с оранжевым клювом, с изогнутой в виде буквы «S» шеей. На редкость умный, если не сказать мудрый для птицы вид. Сэм не удивился бы, если бы лебедь вдруг заговорил. Вместо этого он продолжал издавать звуки, похожие на лай, пока к нему не приплыли другие лебеди. Затем они гуськом вышли из озера и окружили Сэма.

Сэм знал: обычно лебеди так себя не ведут. Они обитают в воде и на суше. В редких случаях они могли подружиться с человеком, но чаще всего проявляли враждебность, особенно в период спаривания. В таких случаях птицы могли первыми напасть на того, кто вторгся в их владения. Кормились они отнюдь не рыбой, а подводной растительностью, и, тем не менее, Сэму стало не по себе, когда его со всех сторон окружила птичья стая. Некоторые птицы в высоту достигали четырех футов. Их сильные крылья переломают любые кости.

Борясь с тошнотой, он вскинул голову и поднялся на колени. Лебеди тотчас же выпрямили шеи и захлопали крыльями, как будто потягиваясь. Не зная, что ожидать, Сэм попятился от них в воду. Он не знал, что с ним происходит, и эта неопределенность наполнила его ужасом.

Один лебедь оставался в воде и, когда Сэм вошел в озеро, тут же отплыл от него. Другие птицы последовали за своим собратом. Сэм решил воспользоваться моментом, чтобы смыть с себя грязь, стараясь не делать при этом резких движений, чтобы не вернулось головокружение. Плечо болело, как будто его пырнули ножом. На кожу налипла сперма. Интересно, подумал Сэм, как это его угораздило не только перемазаться в собственном дерьме и блевотине, но и кончить на самого себя. Смывая с себя грязь, он ощутил нечто вроде приятного волнения, некий мимолетный фантом страсти, хотя он так и не смог ничего вспомнить, однако продолжал желать женщину, с которой, наверное, был до этого. По крайней мере, надеясь на то, что это была настоящая женщина, а не плод его воображения.

Вскоре Сэм почувствовал, как что-то коснулось его кожи, и понял, что это первый лебедь сунул голову ему под мышку и, словно щенок, потерся носом. В этот момент Даффи заметил черную неестественно вывернутую перепончатую лапку и понял, что птица изуродована. Так вот почему этот лебедь не смог выйти на берег! Он остался в воде, потому что не может ходить. Это была крупная, благородная и какая-то на редкость кроткая птица, и, несмотря на свое увечье, именно этот лебедь, похоже, был вожаком стаи.

Сэм погладил ему шею, по-прежнему не понимая, где находится и как оказался в этом месте. Другие лебеди плавали вокруг него, словно часовые, выписывая на воде восьмерки. Неужели они наблюдают за ним и этим калекой? И, тем не менее, эта птица, однако, является их королем? Может, он уже на небесах? Наверно, сорвался с утеса, с пистолетом в руке, пытаясь защитить женщину, которая давала новую жизнь. Мэгги, вот как ее звали. По всей видимости, он умер, защищая Мэгги, – и вот теперь оказался на небесах вместе с этими лебедями. Все логично. Ведь он ирландец. И святой Патрик, как известно, водил с лебедями дружбу.

Или, может быть, он в раю, но только в индусском? У индусов те, кому открылась истина, – их еще называют брахманами, – будучи живыми, достигают высшей стадии просветления и обращаются в лебедей. По всей Индии полным-полно изображений священных птиц. Особенно сердце Сэма тронула искалеченная птица. Этот лебедь был великолепен. И все же Бог, известный своими капризами, оставил его увечным.

В прохладной воде, под холодным солнцем, Сэм протянул руку к изувеченной лапке лебедя и погладил ее. Тот опустил голову, как будто устыдившись своего несовершенства. Сэму было больно это видеть, хотя он и знал, что это ни к чему. В конце концов, он на небесах, в раю, на прекрасном озере, полном красоты и света, где всем правит одно лишь блаженство. По какой-то непонятной причине к его глазам подступили слезы, как если бы несовершенство лебедя символизировало собой всю боль этого мира и Сэм каким-то образом нес на себе за него ответственность. Он нежно гладил черную изувеченную перепончатую лапку царственной и прекрасной птицы. Король. Увечный, но король.

Вместе с лебедем Сэм покачивался в воде, и постепенно внутренняя боль стала отступать. Он начал различать иные звуки, видеть иные вещи. Например, плеск воды о берег. Пронзительные крики чаек. Он поплыл к берегу и, когда оглянулся, увидел озеро словно иными глазами. На противоположном берегу, на утесе, высился замок. Затем Сэм увидел на воде катер, взбивавший позади себя пенный след. Он даже пожалел, что у него нет бинокля, потому что он был готов поклясться, что разглядел на его борту надпись «Navigazione Lago Maggiore»[47]. С какой стати в раю название кораблей пишут по-итальянски?

Когда Сэм Даффи вернулся в крошечный домик, то он увидел то, чего не заметил раньше. Чемодан, набитый одеждой. Бумажник с деньгами. Водительские права, паспорт. В паспорте была его фотография, хотя владельцем документа значился некий Чак О’Малли. Это был фальшивый паспорт, выданный ему, чтобы он мог бежать из Нью-Йорка вместе с Мэгги и Феликсом, но даты в нем были какие-то неправильные. Что происходит?

Сэм вытерся, пытаясь припомнить женщину, с которой испытал такое блаженство. Он точно знал, что ему будет ее не хватать. Не будь у него необходимости выяснить, где он находится и почему, он бы наверняка задумался, почему это так. Вместо этого Даффи надел чистое белье, летние брюки, выглаженную рубашку, носки и вычищенные до блеска ботинки – все свежее и готовое к носке, как будто ему нужно было куда-то вырядиться и поскорее убраться отсюда. Он направился к каменным ступеням, что поднимались за кустами, усеянными розовыми и фиолетовыми цветами. Дойдя до верха, повернулся, чтобы на прощанье помахать лебедям, но увидел лишь вожака. Заманив Сэма в воду, тот больше не проронил ни звука, хотя Даффи и пытался имитировать его крик.

– Прощай, Король-Молчун, – прошептал Сэм, и лебедь заскользил прочь. Он сам не мог сказать, откуда ему в голову пришло это имя, но оно показалось ему правильным.

Феликс стоял рядом с кроватью, пока доктор Льюистон с серьезным лицом склонился над Мэгги. Впрочем, удивленным назвать его было нельзя, как будто подобные вещи он уже видел раньше, причем не раз. На комоде стояли два открытых медицинских чемоданчика – один Феликса, другой Льюистона. Чак захватил свой чемоданчик из-за Сэма. Феликс тоже никогда не расставался со своим.

Закончив осмотр, Льюистон взял Мэгги за руку, но она никак не отреагировала на его присутствие. Глаза ее по-прежнему были закрыты. В таком состоянии она находилась уже целый день. Феликс пытался разбудить ее, чтобы отвезти в Турин, к монахиням. Он молился у ее постели, разговаривал с ней, держал за руку, но, увы, безрезультатно. Он пытался завернуть Мэгги в одеяло, чтобы перенести в поджидавшее у ворот такси, но она прошептала: «Нет, нет!» И Феликс не смог не внять ее мольбе, тем более что ее желания были растоптаны столь жестоким образом.

Льюистон был с ней сама внимательность. Он пожал ей руку и кивком попросил Феликса отойти в сторонку. Выйдя в коридор, устало потер глаза.

– У нее диссоциативное расстройство; это защитный механизм, вызванный сильнейшим стрессом и… – он не договорил.

Впрочем, Феликс вполне мог завершить его фразу «и сильнейшим горем по причине разбитого сердца».

– Вы уверены? – уточнил он. – Это все натворил ваш пациент, Сэм Даффи. Почему вы меня не предупредили?

– Я не был уверен, – пробормотал Льюистон.

– Что он страдает чем-то вроде парафилии?

– Да, наверное. Это связано с поражением лимбической системы. По всей видимости, его преследуют сильные повторяющиеся фантазии, – доктор покосился на Мэгги, – которые предполагают причинение боли женщине, оказывающей сопротивление.

– Раньше за ним такого не наблюдалось, – заметил Феликс, расхаживая из угла в угол.

– Нет, не наблюдалось, – согласился Чак. – Потому что его бы давно кто-нибудь за это убил.

Он вновь покосился на постель, в которой лежала Мэгги. Белое запачканное покрывало Антонелла забрала в стирку, заменив его чистым. Над железным изголовьем кровати в завитках облаков по персикового цвета стене к небесам возносилась Дева Мария. С трудом верилось, что кто-то мог надругаться над Мэгги в этой комнате.

– Она была здесь одна, с этим Даффи?

– Сын тоже был здесь, – со вздохом ответил Феликс.

– Нехорошо, – растерянно заморгал Льюистон. – Значит, его тоже нужно осмотреть. Кстати, где он?

Феликс заметил, что Льюистон то и дело смотрит на статуэтку Черной Мадонны на ночном столике. Ее мудрое, умиротворенное лицо взирало на комнату из-под усыпанной драгоценными камнями короны. Феликс пожалел, что не убрал ее, но теперь уже поздно. Льюистон ее заметил. С другой стороны, вряд ли он придаст этому какое-то особое значение.

– Мальчик у друзей, – ответил Феликс.

– Если мы приведем к ней сына, то не исключено, что это поможет, – возразил Льюистон. – Подчас разбитое сердце способно свести человека в могилу.

Феликс не стал бы облекать эту мысль в такие слова, но подобные случаи он видел: когда тело, казалось, всеми силами пыталось исторгнуть из себя душу, стремившуюся поскорее перейти в мир иной.

– Я этого не допущу, – ответил Феликс и вернулся к постели Мэгги.

Присев рядом с ней, он гладил ей лоб, в надежде на то, что она не оттолкнет его руку. Протестовать Мэгги не стала, что, однако, не означало согласия. Синяки на ее шее потемнели, и один их вид наполнял Феликса яростью. Боже, с каким удовольствием он придушил бы этого подонка!

Росси представил свои руки вокруг шеи Сэма, как он сжимает ее до тех пор, пока тот не задохнется. Чтобы отогнать эту навязчивую картину, он глубоко вздохнул.

Но что, если это действительно наказание Божье, как Мэгги бормотала во сне? Был ли Джесс горой, которую они сдвинули с места, той великой работой, совершенной лишь своим умом? Спрашивали ли они, искали, стучали ли в двери, чтобы Сын Божий появился на свет в ответ на их мольбы?

Накануне Феликс попросил Мэгги повторить сказанные Джессом слова. Он был поражен буквальной интерпретацией Писания. Вряд ли кто-то когда-либо воспринимал Евангелие от Матфея буквально, ведь оно было создано примерно полвека спустя после смерти Иисуса. Джесс не только не считал себя клоном Макса, ему была безразлична важность ДНК плащаницы, равно как и «вклад» Феликса в генетику и клонирование. Он считал, что достаточно просить о чем-либо, а потом ждать исполнения желания, как будто реальность – вещь пластичная и способная меняться в ответ на наши мольбы и капризы.

Увы, как бы сильно ни желал Джесс безопасности своей матери, Господь не услышал его молитв. Если принять во внимание этот факт, а также его увлечение Кришной, то его вряд ли можно считать новым воплощением Христа. И все же его интерпретация Евангелия от Матфея не могла не поражать. Но как бы то ни было, Феликс искренне переживал по поводу постигшего Мэгги несчастья.

– Как врач, вы оказали ей ту же помощь, какую оказал бы и я, – произнес Льюистон. – Теперь остается лишь ждать, пока время сделает свое дело.

Внезапно поблизости что-то звякнуло. Феликс поднялся от постели Мэгги: не иначе как под дверью кто-то или что-то есть. То ли со шнуром звонка решила поиграть белка, или порыв ветра… или же там кто-то прячется.

– Если это Сэм, – сказал Феликс, – клянусь, что я… – Зайдя в пустую комнату Джесса, он взял стоящую в углу бейсбольную биту.

– Постойте, доктор Росси, – остановил его Льюистон.

Но тот его не слышал. Он спустился на первый этаж и распахнул дверь.

– Сhi è là? Fatevi vedere![48] – крикнул он.

Льюистон тоже спустился вниз и попытался вырвать у него биту, однако Феликс отдернул руку и, выйдя на крыльцо, обвел глазами сад. До него донеслись шаги по гравийной дорожке, затем из-за угла виллы выглянула чья-то голова. Это был Сэм.

– Феликс Росси! – крикнул он. – Феликс, это ты? Какого черта? – Он изобразил искреннее недоумение, и это при том, что Мэгги лежала в бессознательном состоянии на втором этаже.

– Подойди ближе, чтобы я мог тебя прибить! – крикнул ему Феликс.

Брови Сэма удивленно поднялись, и он расхохотался. Зажав в руках биту, словно дубинку, разъяренный ученый бросился на него, целясь в голову. Нагловатой улыбки Сэма как не бывало. Он на всякий случай попятился. Феликс продолжал наступать.

– Да, женщин избивать ты горазд! Так что теперь будешь иметь дело со мной. Ну-ка, посмотри на меня!

И вновь на физиономии Сэма появилась та же дурашливая улыбочка.

– Какую чушь ты несешь!

Феликс размахнулся, однако Сэм, словно боксер, ловко ушел из-под удара и, хохоча, попытался заключить Феликса в медвежьи объятия. Увы, он потерял равновесие как раз в тот момент, когда Росси вновь ударил его. На этот раз бита пришлась Сэму по бедру.

Тот взвыл от боли и, крикнув: «Ты с ума сошел?», проворно поднялся и заковылял прочь. Льюистон подбежал к Феликсу, чтобы вырвать у него биту, но тот размахнулся снова. Тогда Чак крикнул:

– Сэм, убирайся отсюда!

Но тот уже отбежал к дереву и принялся на него карабкаться. Когда он залез довольно высоко, где Феликс не мог его достать, то остановился и посмотрел вниз, как будто собрался вновь расхохотаться. Льюистон встал между Феликсом и деревом, пытаясь удержать Росси на месте, для чего ему, кстати, пришлось применить изрядную физическую силу. Впрочем, опыт у него имелся – с того времени, когда он ухаживал за Сэмом.

– Убирайся отсюда, Сэм, ты меня слышишь? – вновь крикнул Феликс.

Улыбки на лице Даффи как не бывало. Он продолжал потирать ушибленное бедро.

– Эй, а ты кто такой? – крикнул он Льюистону.

На этом все и закончилось. Феликс опустил биту. Чак повернулся лицом к дереву.

– Сэм, это я. Доктор Льюистон!

– Какой такой Льюистон? Феликс, какая муха тебя укусила? Ты совсем рехнулся? И где мы? Это что, Италия? Как мы сюда попали? Где Мэгги? Объясните, какого дьявола здесь происходит!

Феликс почувствовал, что ветер усилился. С веток дикой розы, которыми был обвит садовый павильон, на них полетел ворох белых лепестков.

– Если он помнит прошлое, – сказал Феликсу Льюистон, – значит, потеря кратковременной памяти – явление истерического порядка. Он блокирует то, что совершил, и все, что этому предшествовало.

Затем до них донесся какой-то глухой стук. Феликс моментально понял, что это такое. Разбилось что-то хрупкое, стакан или красивая статуэтка. Или женское сердце.

– Мэгги! – крикнул он и со всех ног бросился вверх по ступенькам крыльца, украшенного витыми колоннами.

Глава 26

Сэм быстро слез с дерева и бросился бегом вслед за Феликсом и Льюистоном. Сердце в груди стучало как бешеное. Феликс сказал, что Мэгги здесь… Его Мэгги? Казалось, он буквально вчера сжимал ее в объятиях, исполненный такой огромной любви, что не обиделся даже тогда, когда она отказалась стать его женщиной до тех пор, пока не родит ребенка. И это он, Сэм Даффи, который при желании мог иметь половину всех женщин в Нью-Йорке! Он даже на несколько месяцев отказался от секса – и все ради Мэгги.

Это нисколько его не напрягало, ведь он ее обожал. Да что там! Он всем сердцем и душой любил ее все пять лет, пока она работала у Феликса. Он с чувством собственного достоинства вращался среди богатых жильцов, не позволяя никому из них даже словом унизить ее. Когда же он узнал, что она согласилась принять участие в эксперименте Росси по клонированию, то послал к чертовой бабушке Брауна, чтобы денно и нощно охранять ее.

Когда она и Феликс в последние минуты ее родов лежали, спрятавшись под аркой Глен-Спэн-Арч, он по собственной инициативе бросился вслед за вооруженными бандитами, а они наверняка лишили бы ее жизни. Последнее, что он помнил, были ее прекрасные глаза, умолявшие его остаться. Так как же она могла ни с того ни с сего вдруг здесь оказаться?

Перепрыгивая через ступени, Даффи вскочил на крыльцо, украшенное витыми колоннами. Феликс и Льюистон уже бежали вверх по голубым плиткам лестницы. Объятый тревогой, Сэм бросился вслед за ними. Он не знал, что происходит, хотя и понимал: что-то не так. Но если Мэгги здесь, то все будет прекрасно. Он выпьет ее взглядом, словно солнечный свет. Он осыплет ее поцелуями и больше не отпустит от себя. И если сегодня она впустит его к себе в постель, он распахнет окно, чтобы видеть ее в лунном свете. Ему хотелось заниматься любовью с ней при свете звезд.

Сэм добежал до второго этажа, Феликс и Льюистон стояли рядом с какой-то дверью и вертели ручку. Похоже, дверь была заперта изнутри, и они принялись колотить по ней кулаками. Сэму сделалось страшно.

– Мэгги! – крикнул Феликс. – Открой дверь!

Даффи почувствовал, как его желудок скрутило в тугой узел. Он знал, что уже видел эту дверь раньше. Его переполнял ужас. Казалось, из всех пор его тела сочился холодный пот. Он отшатнулся, увидел, как Феликс привалился плечом к двери и с силой надавил на нее. Если там Мэгги, то почему она не отвечает? И почему заперлась изнутри?

Затем он услышал треск дерева. Дверь поддалась. Феликс крикнул, Льюистон последовал его примеру. Сэм словно окаменел. Он утратил дар речи. Он ничего не чувствовал, не слышал, не ощущал ни вкуса, ни запаха. Осталось только зрение. И то, что он увидел, наполнило его сердце ужасом. Мэгги лежала на полу в шелковой ночной сорочке, вокруг нее были раскиданы пустые пузырьки из-под лекарств. Сама она корчилась в судорогах и надрывно дышала; грудь ее вздымалась и опускалась, словно кузнечные мехи. Изо рта тянулся жгут густой слюны. Глаза были открыты, но Сэм был готов поклясться, что она ничего не видит.

Не переступая порога, Сэм рухнул на колени. В сознании промелькнуло видение, наполнившее его ужасом. Кто-то взял ее силой. Кто-то упивался ее болью. Ему были видны синяки на ее шее. Он чувствовал наполнявший ее ужас, понимал, как этот ужас подстегивал чье-то наслаждение. Нет, это не мог быть он сам… Боже, только не это! Мэгги была права, когда говорила, что он всю свою жизнь был негодяем. Да, он любил женщин, всех до одной. Он скорее отказался бы от денег, чем от хорошего перепихона где-нибудь на сеновале. Но это?

Мэгги лежала на спине, раскинув руки, одна из них была вытянута в его сторону. Рядом с ней уже трудились Феликс и Льюистон – пытались влить ей в рот что-то густое и черное, но оно лилось мимо, пачкая ей щеку. Сэм подполз ближе, протянул руку и потрогал кончики ее пальцев. Он никогда не отличался набожностью, но в эти мгновения губы сами стали шептать слова молитвы:

– Иисус, Мария, Господь Всевышний, прошу вас, пошлите к ней ангелов! А если нужно, возьмите мою душу и отправьте в ад, где мне самое место!

Пока Льюистон пытался влить в горло Мэгги раствор активированного угля, Феликс собрал разбросанные по полу пузырьки.

– Господи, она выпила все, что только можно. Проглотила все таблетки! – в ужасе воскликнул он.

– В этом и заключается разница между жестом на публику и реальным самоубийством, – пробормотал Чак. Когда же Феликс метнул в его сторону колючий взгляд, он пояснил: – Я долгие годы проработал в отделении экстренной помощи. Послушайте, Росси, не сидите как статуя, а доставайте трубку. Я знаю, что она у вас есть. Придется сделать ей промывание желудка.

Феликс, шатаясь, подошел к комоду, где они с Чаком оставили свои чемоданчики. Оба стояли открытыми. Правда, чемоданчик Льюистона был гораздо меньше и вмещал разве что аптечку первой помощи. Чемоданчик Феликса был куда внушительнее на вид.

– Ладно, будем надеяться, что все обойдется, – сказал Льюистон, с отвращением глядя на чужой чемоданчик.

– Вы ведь у нас спец по изнасилованиям! – бросил ему Феликс.

Лишь потом он понял, что они оба в незавидном положении. Потому что перед ними – кошмар любого врача: им предстояло сделать нечто такое, что могло ухудшить состояние больного. Врачи же, как известно, считают себя небожителями, хотя на самом деле до богов им очень далеко. Но они продолжают притворяться – пока не наступает момент вроде этого.

Феликс повернулся, чтобы вручить Льюистону трубку, и нечаянно задел что-то, что валялось под любимым креслом Мэгги. Как оказалось, это был пустой пузырек из-под жидкости для удаления кутикул.

– Льюистон! – крикнул он.

– Что? – стремительно обернулся тот. Взгляд его упал на пустой пузырек. – Черт! Боже! Гидроксид калия! Помнится, один мой пациент отправился на тот свет, выпив этой дряни. Сколько там ее было?

– Понятия не имею. О господи!

– Черт, эта гадость разъедает ее изнутри. Вот почему она так корчится. Эта штука убьет ее еще до того, как растворятся барбитураты. Если она придет в себя, то будет вопить от боли. У вас есть опиаты? Морфин?

– Да. По крайней мере, были.

Льюистон перестал вливать в рот Мэгги раствор активированного угля. Вместе с Феликсом они просунули ей в горло резиновую трубку, после чего Росси бросился к телефону и вызвал «скорую». Ему ни разу не приходилось иметь дело с отравлениями вроде этого, и он опасался за жизнь Мэгги. Тот же страх он прочел и в глазах Льюистона, но врачи отделения экстренной помощи привыкли делать закрытый массаж сердца, изображая из себя кудесников или даже богов.

– Нам нужно молоко! – крикнул Льюистон. – Сэм! Сэм!

Даффи молчал, словно окаменев. Он продолжал держать Мэгги за руку, как будто они оба принадлежали иному миру. Губы его беззвучно шевелились. Ему тоже казалось, что она умирает. Ну почему память не вернулась к нему раньше, чтобы он успел сделать ей что-то хорошее?

Феликс бросился к двери и услышал на лестнице легкие шаги.

– Мэгги, нет! – воскликнул у него за спиной Льюистон.

Росси обернулся. Мэгги внезапно прекратила извиваться. У них на глазах страдальческая гримаса покинула ее лицо, мышцы расслабились, как будто все ее существо перестало цепляться за жизнь.

– Синьора! Синьора!

Это кричала Антонелла.

– Молока, – крикнул Льюистон. – Принесите ей молока! Эй, женщина, пошевеливайся!

Антонелла тотчас же бросилась вниз, в кухню. Феликс опустился на колени рядом с Мэгги.

– Антонелла, а где Джесс? – крикнул он ей вслед.

– Non lo so, signor Felix. E’ andato via[49].

– Он сбежал?

С губ Мэгги стекала алая струйка крови.

– Скорее несите молоко! – кричал Льюистон. – Поживее. Иначе мы ее потеряем!

Феликс дотронулся до его плеча. Мэгги на грани смерти, а его собственная жизнь разваливается на части и никогда больше не будет такой, как прежде.

– Мама! Мама! – Словно из ниоткуда возник Джесс и стремительно проскользнул в комнату.

Прежде чем кто-то успел его остановить, он подбежал к матери, крепко обхватил ее руками и положил голову на ее бездыханную грудь.

Трудно быть маленьким мальчиком, который слышит голоса. До позавчерашнего вечера, когда они ездили в «Ла Скала», Джесс никому про это не рассказывал, потому что не мог объяснить, что они говорили. Один голос как будто постоянно пел ему песню. И если постараться, то можно было видеть, как звуки вибрируют в воздухе, и ощущение это напоминало любовь. Другой голос перекатывался барабанной дробью где-то под ребрами. Иногда он начинал звучать громче, как, например, сейчас, и Джесс дышал ему в такт. Это была сила радости, и он называл это ощущение отцом, потому что другого отца у него не было. Постоянно слыша эти два голоса, он никогда не знал одиночества. Когда ему было грустно, песня помогала ему. Иногда она повисала в воздухе, и тогда мальчик начинал плакать вместе с ней. Когда же ему было радостно на душе, барабан вторил ему своей дробью в сердце.

Вместе песня и барабан часто показывали ему людей, которых он не знал. Дважды они рисовали ему сцены из его реальной жизни. В такси, когда они ехали в Милан, он увидел себя на сцене «Ла Скала» вместе с певцом, обладателем дивного голоса. Они словно советовали ему, что делать и что говорить. А еще они показали ему синьору Морелли на берегу озера, и он увидел, как она упала. И еще Сэма – в домике у озера. Джесс послал лебедей и просил Бога, чтобы тот духовно исцелил Сэма.

Затем, когда он сел за обеденный стол в кухне Антонеллы, песня и барабан показали ему это зрелище, но запретили ему плакать. Он съел макароны, выпил лимонад и подождал, пока Антонелла не возьмет в руки только что полученный номер журнала «Италия». Журнал предназначался для туристов, но Антонелла говорила, что итальянцы сами толком не знают своей страны. Кроме того, чтение журнала помогало ей не забывать английский язык.

Когда же она, положив журнал на колени, задремала, Джесс тихонько выскользнул за дверь и, стараясь никому не попадаться на глаза – что, кстати, было сделать нетрудно, – со всех ног побежал к желтой вилле. Он бежал, и песня дрожала в воздухе, а барабан ухал в груди. Людей он замечал издалека, от них исходил свет, и потому мальчик успевал юркнуть в укромный уголок. И вот сейчас, когда он сжимал в объятиях тело матери, ее внутренний свет никак не хотел зажечься вновь.

– Ти voglio bene, мама! – умолял он, отлично зная, что она его не слышит. Она была слишком далеко. Мальчик попросил песню, чтобы та запела, он попросил барабан, чтобы тот поделился с ним своей радостью. Вскоре он услышал биение сердца, услышал ее дыхание. Лишь тогда он осмелился поднять глаза и посмотреть на тех, кто находились в комнате. Он увидел их горе, их жалость, их гнев, их страх.

– О, боже! Она спит! Она просто спит! Невероятно! – воскликнул чернокожий незнакомец.

Феликс подполз к Мэгги на коленях, послушал ее сердце, проверил пульс. Затем обнял Джесса и поцеловал его в лоб.

– Я ошибался! Ты спас ее. Боже мой, Джесс, ты спас ее!

Джесс покачал головой. По его щекам катились слезы. Он понял, что видит то, что не видно другим: больную душу его матери, устремившуюся в объятия смерти. Как и в случае с душой синьоры Морелли, именно от нее зависела жизнь беременной женщины. Тогда синьора Морелли и ее ребенок предпочли умереть, чем позже погибнуть от рук ревнивого мужа и отца, потому что в будущем она должна была влюбиться в Адамо. Собственную мать он не смог спасти, потому что она была убеждена, что согрешила, а значит, заслуживала наказания.

Он мог лишь отложить, но не изменить выбор собственной матери. Как не могли этого сделать ни Кришна, ни Христос, ни Будда, ни Моисей – никто из тех, кого посылал Бог, хотя Джесс всей душой молил их о помощи. Но они не откликнулись на его мольбы – ни песня, ни барабан. Зато они лили слезы, похожие на дождь. Они рыдали, подобно грому. Они все хором отвечали, что она сама просила, сама искала, сама стучалась.

И в ответ открылись небеса, и комнату его матери заполонили ангелы. Они были везде: на потолке, на полу, рядом с ее кроватью. Сначала они его испугали, но затем он увидел, сколь они прекрасны. А еще они изменились так, как он хотел: у кого-то имелись крылья, другие были бескрылыми и напоминали людей; некоторые мерцали, словно пламя свечи. Затем кто-то подхватил его на руки, и он понял, что это дядя Феликс. Джесс положил голову ему на плечо и наблюдал за ангелами, а те ждали, ждали, ждали, когда же наконец они могут забрать его мать на небеса.

Он вполуха услышал, как незнакомец сказал:

– Я не верю, что с ней все в порядке, хотя, на первый взгляд, это именно так. А теперь мне хотелось бы осмотреть мальчика. Возможно, ему требуется успокоительное.

Но Джесс не обратил внимания на его слова, потому что продолжал спорить с ангелами.

Да, я знаю, что даже если она умрет, то не по-настоящему, потому что мне очень нравится тело, в котором обитает ее душа. Я знаю, что буду плакать и не смогу остановиться. Мое тело обожает слушать ее голос. Оно привыкло, чтобы его обнимали ее руки. И сейчас мне безразлично высокое предназначение ее жизни. Мне все равно, что означают ее страдания, – главное, прошу вас, прекратите их. Сделайте ее такой, какой она была. Если вы заберете ее, я здесь не останусь, и вы ничего не сможете с этим поделать.

Он даже показал самому крупному ангелу язык и позволил незнакомцу, внутри которого не было света, забрать себя из объятий дяди Феликса.

Глава 27

Сэм сидел на полу, прислонившись спиной к стене, рядом с открытой дверью в комнату Мэгги, то просыпаясь, то вновь погружаясь в забытье, размышляя о том, что произошло накануне вечером. Он оставался сидеть у двери, когда Мэгги положили на кровать. Даже когда Антонелла помыла ее, поменяла простыни, вымыла пол, он не шелохнулся. Джесс, положив лицо на плечо Феликса, смотрел в другую сторону. Наконец Антонелла произнесла:

– Va bene[50], она одета.

Они с Джессом провели ночь там, потому что как только мальчика пытались унести, он начинал истошно кричать.

Сэм остался, потому что для него просто не было другого места. Он должен был смотреть и постараться вспомнить. Неужели во всем виноват он? Как только Антонелла поняла, что перед ней Сэм, она, что-то буркнув, вытолкала его за дверь и захлопнула ее у него перед носом. Впрочем, к тому моменту это уже ничего не значило. Ибо он понял правду.

Сэм не знал, почему Феликс и Льюистон не выкинули его отсюда. Может, потому что они были врачи и для его поведения у них имелись мудреные медицинские термины типа «амнезия», «парафилии травматического генеза», «поражение стволовых клеток», а вовсе не слово «преступление». В мутном сером свете утра Даффи услышал, как кто-то подошел к нему на цыпочках, и открыл глаза. Дверь стояла приоткрытой, потому что на протяжении всей ночи Феликс и Льюистон по очереди проверяли состояние Мэгги и давали ей лекарство под названием налоксон, а также успокаивали мальчика, просыпавшегося всякий раз, стоило Мэгги пошевелиться. Феликс сидел, вырубившись в кресле рядом с кроватью Мэгги, а Джесс крадучись полз в направлении коридора.

Он уже почти добрался до двери. Сэм был готов сгореть от стыда. Это был ребенок Мэгги, ребенок, которого он, Сэм, спас и которого когда-то хотел растить вместе с ней. Вместо этого он едва не отправил его мать на тот свет.

– Ты не спишь? – прошептал Джесс.

– Нет, – прошептал он в ответ. – А тебе удалось поспать?

Джесс отвернулся и потер руку выше локтя.

– Доктор Льюистон сделал мне укол, чтобы я уснул, но лекарство не подействовало.

– Тогда иди и постарайся уснуть, – сказал Сэм. – С твоей матерью все в порядке.

– А ты и дальше будешь тут сидеть? – спросил Джесс, подползая ближе.

Сэм протянул руку к густым локонам Джесса и легонько похлопал его по голове. Его душил такой стыд, что будь на его месте кто-то другой, он бы наверняка разрыдался.

– Послушай, малыш, – произнес он, сглотнув комок, – тебе надо обязательно поспать, слышишь? С твоей мамой все в порядке. Ей было очень плохо ночью, но она осталась жива.

– Но ей вновь станет плохо.

Сэм улыбнулся.

– Не переживай. Рядом с ней два доктора. Если что, они наверняка ей помогут.

– Нет, дядя Сэм, – Джесс громко шмыгнул носом. – Они не помогли ей прошлым вечером. Это Бог ей помог.

Даффи вздохнул и про себя подумал, все ли в порядке у мальчишки с головой.

– Ты хороший мальчик. И я не сомневаюсь, что это именно то, во что поверит твоя мама.

– Но это так!

Сэм сжал ладони, размышляя, что на это ответить, а потом сказал:

– Послушай, Джесс. Правда состоит в том, что твоя мама по ошибке проглотила очень нехорошие вещи, но, к счастью, не то, что сначала подумал твой дядя Феликс. То, что она приняла, до сих пор раздражает ее желудок, и ее тело пытается избавиться от этого вещества всеми доступными способами. Твой дядя Феликс и доктор Льюистон засунули ей в горло трубку, чтобы было легче извлечь эту гадость из ее желудка. А оставшуюся часть нейтрализовали.

– Неправда. Она была… мертвой. Но я умолял Господа, чтобы он ей помог, и он ее спас. Спроси у нее сам. Она наверняка знает, потому что она особенная.

Сэм протянул к Джессу руки. Тот подошел к нему и, сев рядом, прильнул головой к его боку.

– Вот оно как? – спросил Сэм. – Ну, ну, так что же в ней особенного? Кто она такая?

Джесс спокойно заглянул ему в глаза и ответил:

– Дева Мария.

Сэм поморщился. Никто другой не мог бы сказать ему более обидных слов. Но у него долг по отношению к этому ребенку. Вздохнув, он придержал Джесса на расстоянии вытянутой руки.

– Джесс, ты замечательный мальчуган. Нет, ты просто чудо какой хороший. И мне жаль, что я не видел, как ты рос. Но вот мой совет: тебе лучше прекратить думать такие вещи, и особенно говорить их другим людям. Договорились?

Джесс нахмурился.

– Я тебя тоже люблю, дядя Сэм, но есть вещи, которых ты не понимаешь. Ты как дядя Феликс и доктор Льюистон, ты не хочешь верить собственным глазам.

Сэм фыркнул.

– Так ты меня любишь?

– Люблю, дядя Сэм, но все равно ты многого не понимаешь.

Сэм поник головой.

– Значит, ты любишь меня? Ты прав. Я многого не понимаю… – Он поднял взгляд. – Ну, хорошо, испытай меня.

Джесс опустился рядом с ним на колени и заговорил, сильно при этом жестикулируя на манер итальянцев.

– Мне трудно выразить это словами, но я постараюсь. Сознание Марии обитает на земле и ищет себя внутри себя, – произнес он и вопросительно посмотрел на Сэма, ожидая, что тот на это скажет.

Сэм шумно вздохнул.

– Ну, допустим. И кто в этом случае, по-твоему, ты, Джесс?

– Это довольно сложно объяснить. Но проще всего будет сказать, что большинство людей считают меня реинкарнацией.

– Реинкарнацией кого? Только не говори мне про Иисуса.

– В некотором роде так и есть. Мама тоже мне так сказала, и теперь я знаю, что это правда. Но я был и другими…

Сэм поймал руки Джесса.

– Дружище, послушай, тебе не стоит говорить и даже думать такие вещи. Слышишь? Нельзя, и все тут.

– Часть тебя – такая же, как я, – настаивал на своем Джесс. – Я лишь кажусь другим, потому что когда я родился, то оставил приоткрытой дверь между землей и небом. Сознание Иисуса обитает на земле. И ищет себя внутри себя.

Сэм поднялся на колени, притянул к себе Джесса и легонько потрепал по спине.

– Ну, хорошо, в первый раз я тебя выслушал.

Джесс обвил его за шею руками. Сэм, в свою очередь, покосился на Мэгги. Она все еще мирно спала, как будто с ней ничего не случилось. Теперь Сэм точно знал, кто сделал ей больно. Знал против собственной воли, легко мог представить себе ее страх. Он понимал, что поступил как последняя тварь, как животное, как пес. Он всегда был как пес. Впрочем, он не один такой. Мужчин, как он, огромное количество. Лишь приличные мужчины могли держать свои страсти в узде. И если рядом с ними были женщины, они становились их защитниками, чтобы не подпускать к ним тех других, псов.

Сэм посмотрел на черную статуэтку Девы Марии на прикроватном столике Мэгги, на возносящуюся к небесам Мадонну на стене и почувствовал, что вот-вот сойдет с ума. Он слышал разговор Феликса и доктора Льюистона. Неужели она и впрямь была девственницей до позапрошлого вечера? Тогда он не имел права обнимать ее сына.

– Ты хороший мальчик, – сказал он, убирая с шеи руки Джесса. – Я знаю, что ты любишь свою маму. Боже, как жаль, что меня не было с вами все это время!

– Неправда, ты был с нами! – воскликнул Джесс. – Ну как ты не понимаешь? Твой дух обитает во мне и в моей маме. Лебеди принесли его сюда, к нам.

Сэму тотчас вспомнился искалеченный лебедь. Он покачал головой и встал.

– Ну, хорошо, дружище. На сегодня хватит. Живо иди спать, ты меня слышишь? Честное слово, поспать тебе не помешало бы.

Сказав эти слова, Сэм спустился по лестнице, вышел на улицу и через сад зашагал к лодочному домику. Солнце еще только вставало, но Антонелла уже вовсю трудилась. Веранда сверкала чистотой. Чемодан стоял в углу. Сэм вышел на веранду. Ему страшно хотелось вновь поплавать вместе с лебедями. Ведь тогда на какой-то миг он ощутил себя счастливым.

Он посмотрел сначала направо, потом налево. Над зеркальной гладью озера повис легкий утренний туман. Увы, никаких лебедей он не заметил – ни Молчуна, ни других из его стаи. Что ж, ничего удивительного, сделал вывод Сэм, даже среди птиц уже пошли слухи о том, кто он такой. Мерзавец.

До него донесся детский плач. Сэм поднял глаза и увидел рядом с собой Джесса. Тот взобрался на ветку дерева и с тоской в глазах смотрел на него сверху.

Сэм улыбнулся.

– Эй, кто это там плачет? Джесс, с твой мамой все будет в полном порядке. Честное слово. Я бы не стал тебе лгать.

Джесс не ответил. И тогда Сэм спросил:

– Скажи, это твоя лодка там стоит? Ты на ней ходишь под парусом?

– Да, – ответил Джесс.

– Отлично. Я в молодости тоже ходил по морям. И как далеко ты на ней уплывал отсюда?

– Она умрет без тебя! – крикнул вместо ответа Джесс.

Улыбки Сэма как не бывало. Он отдал Джессу салют.

– Извини, сынок, но должен тебя разочаровать. Я – не самое лучшее, что было в жизни Мэгги Клариссы Джонсон… э-э-э… Прайс для точности. Передай ей мое «прощай». Потому что мне пора отсюда.

– Но ведь у нее душа Марии! – с мольбой в голосе крикнул Джесс. – Она простит тебя.

– О, черт! – прошептал Сэм. До него дошло, что Джесс знал, что он сделал с его матерью, и все равно просил его остаться. Сын Мэгги – никакой не Иисус, но он или с приветом, или почти что настоящий святой. По сравнению с ним Сэм ощущал себя чудовищем. Он чувствовал на себе кровь, пролившуюся из сердца Мэгги. Оставалось лишь надеяться на то, что он никогда не вспомнит подробностей изнасилования. А то, что он тогда точно с цепи сорвался, это точно. Ведь стоило ему представить себе страдания женщины, которую он любил, как его тело вспоминало, как хорошо ему было в эти сладостные мгновения.

– Есть вещи, которые женщина никогда не простит. Бесполезно даже просить.

– Но ведь она твоя возлюбленная, – возразил Джесс.

Сэм решительно шагнул в домик и схватил чемодан. Затем столь же решительно вышел вон, сбежал с веранды и, быстро поднявшись вверх по ступенькам позади кустов розовой и фиолетовой гортензии, зашагал по подъездной дорожке в сторону виа Семпионе. Никаких планов у него не было – кроме одного: как можно скорее покинуть желтую виллу на берегах Маджоре.

Глава 28

Чак Льюистон наблюдал из окна виллы за тем, как Джесс, взобравшись на дерево, разговаривал с Сэмом. Он не мог слышать их разговор. Впрочем, содержание их речей не слишком его интересовало. Толку от Сэма больше не было никакого. С другой стороны – угрозы он для него тоже не представлял. Даффи не помнил, ни кто такой доктор Льюистон, ни как он связан с Брауном, и в скором времени вряд ли вспомнит. А если что и вспомнит, то, скорее, подробности изнасилования, а пока подсознание оберегает его от этих неприятных воспоминаний. Так что лишь от него, доктора Чака Льюистона, зависит, сколько дней, если не часов, осталось жить в этом мире мальчишке по имени Джесс.

Накануне ночью он впрыснул ему специальную смесь, главным ингредиентом которой был антикоагулянт из растения, не известного европейцам, – его он сам обнаружил в африканском буше. Вещество не проявит себя в анализах крови, потому что для него не существует маркеров, а аномальные клетки, если те обнаружатся, не будут носить специфический характер.

Например, Джесс мог упасть с дерева и ушибиться достаточно сильно, чтобы началось внутреннее кровотечение. Однако, чтобы быть до конца уверенным, требуется более сильная доза. После чего достаточно, сделав Джессу подножку, проследить, как тот падает с лестницы или режется о кусок разбитого стекла.

Пока же коктейль других ингредиентов призван замаскировать действие антикоагулянта, чтобы доктор Росси не заметил ничего подозрительного. Впрочем, не похоже, что он что-то заподозрит. Потому что в первую очередь Феликс исследователь, а не врач. Пусть он компетентен в клинических исследованиях, но распознать хитроумный яд – это выше его талантов и знаний. В чем накануне вечером Льюистон имел возможность убедиться.

Как, однако, смешно, что Росси поверил, будто Мэгги Джонсон, глотнувшая приличную дозу диоксида калия, могла мирно уснуть и спать до сих пор. Похоже, Росси искренне верил, что мальчишка исцелил ее, пока Льюистон не указал ему на очевидный факт – его мать вовсе не пила жидкость для снятия кутикул. Это был лишь пустой пузырек, упавший на пол. Ее тело моментально извергло наружу весь яд. Извергнуть остальное помогли они вдвоем. Так что ее судороги – это обыкновенная истерия. Кровь на губах от того, что она случайно прикусила язык. Да, она потеряла сознание, но отнюдь не умерла. Они же в панике толком не прощупали ее слабый пульс. Так что никаких чудес не произошло, они просто не могли произойти на полу спальни со стенами персикового цвета. Неужели Феликс этого не понял?

Как только Сэм со своим чемоданом покинул пределы виллы, Льюистон ощутил одиночество. На протяжении десяти лет он проводил с Сэмом времени больше, чем кто-либо другой. Тем временем мальчишка спустился с дерева и направился к портичиолло. Он встал на берегу и поднес руки ко рту, как будто звал кого-то. На глазах у Льюистона к Джессу приплыли лебеди. Мальчик разделся и вошел к ним в воду, хотя в это время года та была довольно прохладной. Один лебедь позволил ему обнять себя за шею, и они поплыли вместе, как старые друзья. Впрочем, стоит птице поранить ребенка, как тот умрет.

Глядя на мальчика и лебедей, Льюистон почувствовал, как стена, которую он возвел вокруг себя, начинает рушиться. Его собственный сын когда-то был таким же добрым и отзывчивым. И как только он согласился отнять у этого ребенка жизнь? Ему хотелось бегом броситься к озеру, позвать мальчика, дать ему мефитон и полный шприц витамина К, и через двадцать четыре часа с Джессом снова будет все в порядке. Льюистон отошел от окна и вышел в коридор.

В комнате Мэгги Джонсон он увидел доктора Росси. Встав у двери, пронаблюдал за тем, как тот измерил у нее давление и пульс. Интересно, задумался Льюистон, какая она, эта Мэгги? Говорит ли она с безупречным акцентом Род-Айленда, как он сам? Слушает ли Моцарта и Брамса? В некотором роде они оба были добровольными пленниками. Он и его Моцарт, она и ее твердая вера в христианского бога, вместо какого-нибудь там Буку, или Маву-Лиза, или Нгаи. Когда-то, изучая народную медицину африканских племен, Чак заодно ознакомился с пантеоном местных богов. Ни он, ни Мэгги не смогли заново обрести то, что их предки потеряли несколько веков назад. Правда, похоже, в отличие от него, она не слишком переживала по этому поводу.

Бесполезные мысли. Совершенно пустые. Какая разница, какая она, эта Мэгги Джонсон? Какая разница, какой у нее замечательный сын? Льюистон никогда не пожертвует ради нее собственной женой, не обменяет жизнь своего сына на жизнь Джесса. Именно поэтому Браун отправил ему зеленый «Порше» и серебристый «Астон-Мартин». Пытаясь убить Сэма в пентхаусе Брауна, когда пришли бумаги о разводе, Льюистон продемонстрировал Брауну, что ради своей семьи он готов убить кого угодно.

Зазвонил телефон. Было слышно, как внизу Антонелла взяла трубку и крикнула Росси, чтобы тот ответил на звонок в комнате Мэгги. В это время доктор измерял женщине температуру цифровым термометром, который вставлялся в ухо. Росси поднял глаза, взглядом прося Льюистона занять его место, а сам тем временем направился к телефону. Не успел он снять трубку, как кровь отлила от его лица.

– О Боже! Когда? – спросил Феликс голосом, исполненным ужаса.

Льюистон убрал термометр. Температура оказалась нормальной. Мэгги Джонсон приоткрыла глаза. Они были прекрасны – карие, с зелеными крапинками. Льюистон заглянул в них и понял, что ей хочется одного – умереть.

– Боже, о Боже! Аделина, я возвращаюсь первым же рейсом. Скажи нашему адвокату, чтобы поставил в известность ФБР и этого чертова мэра. Пусть звонит в Белый дом! Не волнуйся, мы найдем ее. Я сдвину с места горы, обещаю тебе. Я не оставлю камня на камне! Мы ее обязательно найдем!

Льюистон тем временем нагнулся над Мэгги Джонсон и прошептал:

– Привет! Я доктор Льюистон.

Росси положил трубку. Глаза его заволокло безумием. Впрочем, он смог справиться с собой, и его взгляд упал на Мэгги.

– Ты проснулась. Слава богу! – Он сел рядом с ней на постель и нервным движением погладил ей волосы. – Как ты, Мэгги? Тебе лучше?

Она кивнула.

– Ну почему, скажи мне, ты решила это с собой сделать? – воскликнул он. – Неужели ты не знаешь, как мы все тебя любим? Как ты нужна нам? Ты необходима мне, Джессу… Как мы можем быть счастливы без тебя? То, что сделал с тобой Сэм, никак на тебе не отразилось. Ты не могла что-то сделать не так! – С этими словами он заглянул в ее безжизненные глаза.

Льюистон же подумал, что его коллега вряд ли понял, что творится в душе этой женщины.

– В чем дело, Феликс? – тихо произнесла Мэгги. – С кем ты разговаривал по телефону?

– Ни с кем. Ничего страшного. По крайней мере, тебе не стоит из-за этого переживать. – Он посмотрел на Льюистона, затем вновь на нее. – Дай нам пару минут, Мэгги. Мы скоро вернемся.

Они вышли в коридор и закрыли дверь. Феликс, крепко сжав кулаки, посмотрел сначала на чернокожего доктора, затем на дверь в комнату Мэгги. Затем снова на Льюистона. Затем снова на дверь.

– Скажите, вы не могли бы здесь остаться? У меня экстренная ситуация.

– Что случилось?

– Мою дочь похитили, – ответил Феликс сдавленным от ужаса голосом.

– Похитили?

– Да, ей всего восемь лет!

– О господи! – прошептал Льюистон. В душе шевельнулось дурное предчувствие. – И кто это сделал?

– Похититель оставил указания на тот счет, где оставить выкуп, и записку: «Смотри, не сорвись с обрыва». Что бы это значило? Кроме того, он даже разрешил обращаться в полицию. Почему? Я ничего не понимаю!

У Льюистона екнуло сердце. При желании он мог бы сказать Феликсу, что за выкупом никто не придет. Что деньги будут лежать нетронутыми, где бы он сам или полицейские их ни положили. Льюистон подумал про телефонный номер, по которому Сэм не звонил уже более двух суток, потому что был занят тем, что насиловал Мэгги Джонсон, а затем валялся без сознания в домике на берегу озера.

1888 мистер Браун.

Теомунд наверняка позвонил в отель «Флорида», где ему сказали, что Льюистон не ночевал у себя в номере. Уверенный в том, что врач на вилле, Браун одним ударом убрал из кадра Росси и отправил Льюистону послание, что ему делать дальше. Это в духе Брауна – неожиданно и хитроумно. Сам же он теперь должен сообщить Брауну, что его послание получено. Потому что в противном случае его доставят вновь, но будут использованы совсем другие способы. Браун может поручить кому-то еще убрать клона и для этого выберет стену, воду у пирса где-нибудь на Гудзоне или же основание мелового утеса в Нью-Джерси как последнее пристанище для серебристого «Астон-Мартина» или зеленого «Порше».

Услышав в коридоре шаги мальчика, поднимающегося по лестнице, Феликс понял, что свершилось самое худшее. Сам того не осознавая, он вместо Мэгги и Джесса выбрал Эриэл. И даже был готов оставить их на попечение постороннего человека. Он остановился и заключил в объятия мальчика, которого, можно сказать, произвел на свет.

– Как там моя мама? – спросил Джесс.

Феликс отвернулся.

– Джесс, мне нужно срочно уехать. Я вернусь как только смогу, но сначала я должен отвезти тебя и твою маму в Турин, в монастырь. Там вы временно поживете у монахинь. Кстати, Антонелла здесь?

– Пока нет. А маме уже лучше?

Феликс заставил себя улыбнуться.

– Да, ты можешь зайти к ней.

– Вы уверены, что это правильно? – шепнул ему на ухо Льюистон. – Вдруг она не хочет, чтобы он ее видел в таком состоянии…

– Послушайте, я знаю Мэгги, – ответил Феликс и кивком разрешил Джессу войти в комнату к матери. Увы, к великой его досаде, та тотчас вскрикнула:

– Не входи, Джесс! Я люблю тебя! Ti voglio bene, однако умоляю, не входи ко мне.

– Ti voglio bene, мама. Ti voglio tanto bene, – повторил Джесс и тихо закрыл дверь. Печальными карими глазами он посмотрел на доктора Льюистона, затем на Феликса. – Мы не хотим ни в какой монастырь. Доктор Льюистон, скажите… – по щеке мальчика скатилась слеза. – Доктор Льюистон, вы позаботитесь обо мне, если моя мама умрет?

– О, Джесс! – воскликнул Феликс. – Твоя мама не умрет. Но я не могу оставить вас одних с… посторонним человеком.

Джесс взял за руку доктора Льюистона и встал рядом с ним.

– Мы никогда не бываем одни. С нами всегда Бог.

Феликс взял руку Джесса из руки Чака. Вместе они спустились вниз и вышли в сад. Под розами Росси взял мальчика на руки и легонько похлопал по спине. Утреннее небо было серым, отчего окружающее пространство казалось слегка призрачным. По озеру пробегал легкий ветерок, взбивая барашки на гребнях волн и растрепав им волосы. Чтобы не разрыдаться, Феликс прижался лицом к плечу мальчика.

– Не плачь, дядя Феликс, – произнес Джесс, обнимая его за шею. – Ты должен довериться. Довериться Господу, даже в эти минуты. Если тебе нужно выбирать, выбери то, что дороже твоему сердцу. И когда ты сделаешь свой выбор, ты выберешь рай, потому что Бог – это любовь. Я ничуть не важнее, чем Эриэл. Она ничуть не важнее, чем я.

– Откуда тебе известно про Эриэл? – прошептал Феликс.

– У меня… у меня возникло такое чувство, – бесхитростно ответил Джесс.

Феликс поставил его на землю, а сам опустился перед ним на колени.

– А теперь самое время сказать мне, Джесс, – только сказать честно. Неужели ты и впрямь считаешь, что, если я оставлю тебя здесь одного, с тобой ничего не случится, потому что ты точно знаешь, кто ты такой?

Мальчик посмотрел себе под ноги, но ничего не ответил, затем повернулся и бегом бросился в дом. Феликс застал его в гостиной, с телефоном руке. Джесс вызывал такси.

– … на вокзал, – Росси услышал лишь конец фразы.

Феликс не стал его перебивать. Джесс положил трубку.

– Такси сейчас за тобой приедет. А со мной все будет хорошо, дядя Феликс. И с моей мамой тоже, даже если мы с ней вдвоем пройдем через долину смерти. – С этими словами он посмотрел в сторону лестницы. – Хотя мне очень нравится то тело, в котором сейчас обитает моя мама, и наше красивое место, где мы сейчас живем.

– Джесс, ты не должен так думать, – перебил его Феликс. – Если тебе не хочется уезжать отсюда, отец Бартоло вернется на виллу уже завтра. К тому же здесь есть Антонелла. Я позвоню дяде Симону и скажу, чтобы он тоже приехал сюда.

В следующее мгновение звякнул дверной колокольчик. Это из церкви вернулась Антонелла. Она ушла из дома рано, чтобы помолиться за Мэгги.

– Где ваше сокровище, там и ваше сердце, – произнес Джесс и заставил себя улыбнуться. – И ноги тоже.

С этими словами он бросился к Антонелле и уткнулся лицом в ее фартук. Феликс вышел из комнаты и, перешагивая через две ступеньки, взбежал по лестнице к себе в комнату, чтобы собрать вещи.

Глава 29

Льюистон держался в сторонке, давая Джессу и Антонелле возможность попрощаться с Росси, когда тот садился в такси.

– Прошу позаботиться о них, – сказал тот и кивнул водителю.

Такси выехало на виа Семпионе и вскоре исчезло за поворотом. Льюистон закрыл ворота.

Вернувшись в дом, Антонелла взяла поднос с едой и пошла на второй этаж, а Джесс и Льюистон сели за стол в кухне, где их уже ждал завтрак. Дыня, тушеная телячья рулька. Лимонад для Джесса. Красное вино для Льюистона.

– Как ты спал прошлой ночью? – спросил врач, торопливо поглощая еду. Ему в срочном порядке требовалось уйти, чтобы, не вызвав ни у кого подозрений, связаться по телефону с Брауном, прежде чем сегодня вечером на виллу приедет этот Симон. Еще один человек, некий отец Бартоло, должен прибыть сюда завтра. Впрочем, пока ни о каком монастыре речь не идет. Мэгги наверняка наотрез откажется куда-либо переезжать. Если же спросят его мнение, он скажет, что женщина еще слишком слаба.

– Не слишком хорошо, – ответил тем временем Джесс. – Лекарство, которое вы мне дали, не помогло.

У Чака с собой в кармане пиджака имелся еще один футляр с лекарством.

– Может, мне стоит сделать тебе второй укол, чтобы ты сегодня спал лучше?

Джесс поднялся и без всяких уговоров подошел к нему сам.

– Давайте.

Льюистон вынул футляр, вставил в шприц иглу, снял с нее колпачок и проткнул пробку пузырька с лекарством. Затем ватным тампоном протер руку Джесса, сжал пальцами кожу и, воткнув в нее иглу, ввел препарат. Джесс наблюдал за его действиями. Что ж, если этот ребенок и впрямь Иисус, он должен знать, что с ним происходит. Однако, судя по всему, он даже не догадывается.

– Ты хороший мальчик, – сказал Льюистон, введя препарат.

– Так все говорят, – ответил Джесс и, вернувшись на место, жадно выпил свой лимонад. Что неудивительно, потому что побочным эффектом была внезапная жажда. Льюистон знал, что за это ему на том свете не миновать преисподней, зато его жена и сын останутся живы. Он положил салфетку на стол и сказал:

– Скажи Антонелле, что я скоро вернусь. Мне нужно сходить по делам в город.

Джесс встал, чтобы проводить его до ворот. «Интересно, он о чем-то догадывается? – подумал Льюистон. – И поделится ли с кем-нибудь своими подозрениями? Кстати, какой симпатичный ребенок – худенький, длинноногий. Его все обожают брать на руки, да и он сам привык всех обнимать, говоря, как он их любит…»

Тем временем на дороге показалось такси. Льюистон махнул рукой, чтобы оно остановилось, прекрасно понимая, что каждый шаг, каждый вздох делают его все ближе и ближе к преступлению.

Он посмотрел на Джесса, чтобы попрощаться с ним. Солнечные лучи играли на коже мальчика, отражались в его глазах. Джесс улыбнулся, как будто Льюистон был его самым лучшим другом.

– Я не стал спрашивать тебя, куда ты едешь, потому что я знаю, – сказал он.

– И как ты это узнал? – удивился Льюистон.

– Все дороги в конечном итоге приводят к Богу, – ответил мальчик.

Льюистон отвернулся и назвал таксисту совсем другой адрес, чем намеревался сначала. Нет, не к Богу, а к дьяволу, который, согласно плану, временно обосновался на шикарной вилле в горах неподалеку от города Стреза, в шестнадцати милях к северу от этого места, и ждал, когда же этот ребенок умрет.

Мэгги почувствовала, что дом практически пуст. Ни сквозь закрытые ставни, ни сквозь замочную скважину до нее не долетало никаких приглушенных голосов. Не было слышно и шагов в коридоре. Она сбросила с себя одеяло и посмотрела на фланелевую ночную рубашку. Длинная и застегнутая под самое горло, та имела отделанный кружевом воротник и длинные рукава. Ткань рубашки была белой, с орнаментом из маленьких незабудок.

У нее было несколько ночных рубашек. Одна розовая и еще одна в голубую клеточку. Почему-то сегодня ей показалось странным, что она, взрослая женщина сорока пяти лет от роду, вдруг вздумала покупать себе такие детские ночнушки. Под рубашкой были простые хлопчатобумажные трусы, доходившие ей до талии.

Мэгги знала, что, по идее, она должна быть мертва. Двадцать раз как минимум. Еще до того, как в прошлой жизни она стала горничной у Феликса, Мэгги работала в разных больницах и лабораториях. Затем Феликс заплатил за ее обучение. Так она стала медсестрой.

Когда Мэгги открыла чемоданчик Феликса, она знала, что если выпить одни лишь барбитураты, как делают большинство самоубийц, то это ничего не даст. И она методично принялась вливать себе в рот содержимое коробочек и пузырьков, запивая их водой из кувшина, который Антонелла держала в ее комнате.

И все же она опасалась, что выпитые медикаменты не окажут нужного ей эффекта до того, как вернутся Феликс и доктор Льюистон. И тогда она решилась выпить жидкость для снятия кутикул. Гидроксид калия. Открыв рот как можно шире, запрокинула голову и открыла рот, постаравшись, чтобы содержимое пузырька попало прямо в желудок, не оставив капель на губах и языке, потому что в этом случае она вполне могла передумать. И все же ей стоило немалых усилий довести дело до конца, даже когда ей сделалось очень плохо. Она помнила лишь, что упала на пол, но кроме этого – ничего. И почему удушье не наступило, почему желудок не сгорел – этого она не могла объяснить.

Впрочем, возможно, действие каких-то медикаментов по-прежнему дает о себе знать, потому что накануне вечером и сегодня утром у нее были галлюцинации. Стены персикового цвета начинали кружиться, стоило ей посмотреть на них, и на них появлялись какие-то насмешливые лица. Как, например, этим утром. Или похотливые, как накануне вечером. Высунув языки, они издавали какие-то неприличные звуки. Они были везде – на стенах, на полу, на потолке. Они пытались рассмотреть те части ее тела, которые никому не дозволено видеть, кроме любимого человека. Правда, возлюбленного у нее нет. Наверное, уже в десятый раз ее взгляд упал на изогнутые ножки овального зеркала, купленного Феликсом лет этак десять назад.

Мэгги сделала глубокий вдох и сказала:

– Раз, два, три, – и приготовилась встать, снять ночную рубашку и рассмотреть свое тело.

Синяки по-прежнему давали о себе знать ноющей болью. Вдоль руки шершавым шрамом пролегла длинная царапина. Это была ее как минимум десятая попытка, и все же Мэгги так и не смогла встать с кровати. Ей было тяжело дышать. Казалось, стоит ей принять вертикальное положение, как она снова упадет и потеряет сознание. Мэгги громко втянула в себя воздух. Это был скорее не вдох, а серия надрывных хрипов. Слава богу, что ее никто не слышит, подумала она.

Ручное зеркало лежало на комоде. Если, не обращая внимания на мерзкие лица, подползти к краю кровати, то можно до него дотянуться. Она откроет ящик на ночном столике и вытащит оттуда фонарик. Тогда можно будет юркнуть под белые вышитые одеяла, снять трусы, сказать «раз, два, три» и, посветив фонариком, посмотреть, почему между ног так сильно болит. Возможно, тогда она вспомнит, почему ей так хочется умереть. Если, конечно, ей хватит дыхания.

Интересно, подумала Мэгги, Бог предвидел изнасилования, когда сделал среднего мужчину крупнее и сильнее средней женщины, а заодно дав ему весь этот тестостерон? Если изнасилование в порядке вещей, тогда почему не все мужчины это делают? А ведь могли бы. И почему некоторых женщин эта участь не касается – в отличие от нее?

Мэгги решила, что ей нужен хороший теолог. Он объяснил бы ей, какой тяжкий грех она на себя взяла, пытаясь уподобиться Деве Марии, пытаясь привлечь в себя Дух Святой, пытаясь стать второй Мадонной. Есть ли смысл теперь удивляться, что Господь покарал ее и кара соразмерна преступлению? Весь день Мэгги представляла себе, как вновь попытается наложить на себя руки. Ведь душа ее все равно уже проклята. Из опыта работы в больнице она знала, что все жертвы изнасилования поначалу хотят умереть. Если женщина не в состоянии быть хозяйкой собственному телу, то какой смысл жить? Ведь она как будто не существует. Так почему бы не узаконить это? Разница между теми женщинами и ею заключается лишь в том, что тем женщинам не хватало мужества свести счеты с жизнью. Ей же его хватит.

Мэгги в который раз представила себе, как ждет наступления темноты. Тогда она прошмыгнет в портичиолло с записью «Чио-Чио-сан» и, сев в лодку Джесса, направит ее на север, в сторону Голы. Нет, лучше взять гребную шлюпку соседа. Мэгги не сомневалась, что доберется до глубокой части озера, как можно дальше от берега, чтобы потом уже никогда не достичь его вплавь. И когда она будет сидеть в лодке, то негромко включит запись, потому что звук путешествует по воде далеко, особенно ночью; ей же не хотелось разбудить все окрестности. Она будет сидеть, и слушать, как Леонтина Прайс поет последние слова Чио-Чио-сан: «Tu? Tu? Tu? Tu? Tu?»

«Ты? Ты? Ты? Мой маленький идол, моя любовь, моя лилия, моя роза. Ты не должен ничего знать, не для твоих чистых глаз смерть Баттерфляй. Прощай, моя любовь! Моя маленькая любовь, прощай!»

Или это ее так заставляют думать эти мерзкие лица на стенах? Более того, ей пришло в голову, что изнасиловал ее вовсе не Сэм. Ведь она сама, по собственной воле, сняла с себя купальник. Интересно, как отнеслись бы к этому в суде? Что греха таить, поначалу ей даже было приятно, хотя и было ясно, что Сэм Даффи, которого она любила, – это вовсе не тот мужчина, что лежал обнаженным в ее постели. Он изменился, стал другим, словно Джекилл и Хайд из книги Стивенсона. Она сама разделась для мистера Хайда, причем из-за одной-единственной фразы: «Мэгги, девочка моя». Любой суд скажет, что она получила то, чего хотела сама. Просто она не знала, что будет потом. Не знала, что он будет нарочно унижать ее, что будет упиваться ее ужасом, ее болью. Она не знала, что ощутит себя оскверненной, испачканной.

Мэгги посмотрела на осклабившееся в мерзкой улыбке лицо на стене, услышала, как мерзкие губы произнесли: «Мэгги Кларисса Джонсон, девственница, мать Иисуса. Ха-ха-ха!» Впрочем, лучше видеть это лицо, чем те жуткие, похотливые рожи, показывающие ей языки. А сегодня вечером они опять явятся к ней.

Она не допустит, чтобы они насмехались над Джессом, над доброй Антонеллой и, тем более, над обитательницами женского монастыря, которые были чисты телом и душой и не богохульствовали в своей преданности Господу. Джесс должен быть с ними. Приняв для себя это решение, Мэгги продолжила фантазировать о том, что произойдет в самой глубокой части озера.

Глава 30

Сэм сидел у открытого окна поезда, отправляющегося в Милан, и мысленно прощался с Ароной. День был рыночный, и ему были слышны голоса бесчисленных торговцев, что разбили свои палатки рядом с пристанью прогулочных катеров, которая тянулась вдоль всего южного берега озера. Увы, перед глазами у него стояли омерзительные сцены того, что случилось на желтой вилле, и ему было нестерпимо больно их вспоминать.

Он улыбнулся, подумав об Антонелле, и особенно о Джессе. Представил его утром в коридоре, представил, как Джесс пытался убедить его, что благодаря лебедям его дух был с ними все эти годы. Да, Сэм был искалечен душой и телом, а он, Джесс, подружился с искалеченным лебедем. Даже считать это совпадением было бы большой натяжкой. Неожиданно Сэму вспомнились другие слова, сказанные Джессом: «Доктор Льюистон дал мне лекарство, чтобы я мог уснуть, но оно мне не помогло». Странно. Почему-то от этого воспоминания у Сэма все похолодело внутри. Нет, он, конечно, не врач, но если, чтобы уснуть, достаточно проглотить снотворное, то укол в руку должен, по идее, сразу же вас вырубить. Так почему же Джесс тогда так и не смог уснуть?

Даффи наблюдал в окно, как проводники помогают последним пассажирам войти в вагон и занести багаж. Смотрел и никак не мог избавиться от нехорошего предчувствия. За считаные мгновения до отхода поезда он схватил чемодан и выскочил на перрон. И тотчас почувствовал себя полным идиотом, одиноко стоя посреди платформы. За Джессом двадцать четыре часа в сутки присматривали два выпускника гарвардской медицинской школы – Сэм узнал это из их разговоров накануне вечером. И как он, не имея медицинского образования, не способный отличить аспирин от снотворного, может волноваться из-за укола, сделанного почти сутки назад Джессу?

Сэм сел и дождался следующего поезда на Милан, который подошел через десять минут. Сел – и снова вышел. Инстинкт. Не зря он исколесил полмира, не зря незаметно для других наблюдал за тем, что творится вокруг, не зря одиннадцать лет ишачил на Брауна. И потому был твердо уверен, что в половине случаев вещи происходят сами собой. Просто происходят, и все. Волноваться нужно из-за второй половины. И он непременно должен убедиться, что с Джессом все в порядке.

Судя по всему, Чак Льюистон был курсе того, что было с ним последние десять лет. Зато сидя в поезде, Сэм неожиданно понял, что сам о нем ничего не знает. Ничегошеньки. Интересно, как они познакомились друг с другом? И где? Почему Чак в течение десяти лет проявлял к нему такой пристальный интерес, и даже приехал к нему в Италию? Сказать честно, ему не нравилось, как смотрел на него этот врач, как будто он, Сэм, был какой-то ненормальный, псих из сумасшедшего дома. Сам же Сэм не помнил, чтобы звонил ему или говорил, что болен, но, с другой стороны, он вообще мало что помнил о том, что произошло с ним в последние десять лет, что случилось между стрельбой в Центральном парке и тем, как вчера он проснулся в лодочном домике.

Впрочем, наверстывать упущенное было некогда. Не успел Феликс появиться со своей бейсбольной битой и загнать Сэма на дерево, как Мэгги уже корчилась на полу. Тогда они все трое – Феликс, Льюистон и он сам – перебросились парой сердитых фраз, пытаясь спасти жизнь Мэгги, и потом всю ночь следили за ее состоянием. Вот и все. Этим утром Сэм покинул виллу, так и не узнав всей истории того, что здесь произошло.

Он посмотрел на расписание, висевшее на кирпичной стене. Следующий поезд подойдет через двадцать минут. Он сел на скамейку, уверенный в том, что у него паранойя, но потом решил, что ему уже все равно. Взяв с перрона чемодан, он вышел на привокзальную площадь и поймал такси.

Пока машина везла его по виа Семпионе, Сэм решил, что непременно спросит Феликса про укол – предосторожность не помешает. После этого он со спокойной душой может снова уехать в Милан. Оттуда самолетом вернется в Америку, и на его совести будет только Мэгги, но не Джесс.

Его бумажник до сих пор трещал по швам от денег, полученных от Феликса десять лет назад. Сказать по правде, бумажник он не узнавал, хотя тот, по идее, принадлежал ему. Хотя бы потому, что внутри лежат его водительские права. Он обнаружил их вместе с остальными своими вещами.

Такси остановилось. Сэм вышел и, пройдя в ворота, зашагал по подъездной дорожке к дому. Затем остановился посреди сада и поднял голову, глядя на окно комнаты Мэгги.

Правда, войти в дом он не посмел. Инстинкт? Нет, он просто не хотел, чтобы она его видела. Им вообще лучше не стоит встречаться. Свое любопытство он может удовлетворить, не нарушая ее покой. С этими мыслями Сэм направился к озеру, где Джесс, судя по всему, проводит большую часть времени. Он и сейчас наверняка там или вскоре придет туда. И тогда он, Сэм, попросит отвести его к Феликсу. Они поговорят в домике у озера. И Мэгги даже не узнает, что он был здесь.

Даффи остановился на верхней ступеньке каменной лестницы позади кустов гортензии, чтобы посмотреть вниз, и в следующий миг увидел их. Джесс заманил Антонеллу в свою одиннадцатифутовую шлюпку. А может, это Антонелла предложила ему совершить водную прогулку, чтобы немного взбодриться. На ней по-прежнему был ее сувенирный фартук. С озадаченным видом она сидела под алыми парусами, неумело манипулируя ими по команде мальчика. Джесс же управлял небольшой шлюпкой так, будто был олимпийским чемпионом: он сидел на борту, едва не касаясь водной поверхности мягким местом. До Сэма доносился их смех. Да, какая все-таки прекрасная женщина, эта Антонелла.

Сэм спустился по ступенькам и, забравшись на одну из наблюдательных вышек портичиолло, помахал им рукой. Джесс тотчас опустил главный парус и повел шлюпку лишь под одним кливером. Когда шлюпка прошла между вышками, Джесс кинул канат Даффи, успевшему уже спуститься вниз. Затем сам выпрыгнул из лодки и, пройдя по мелководью, вместе с Сэмом подтащил шлюпку к берегу. Пока Джесс возился с парусами, Сэм придержал лодку, чтобы Антонелла могла сойти на берег. Сегодня на ней был фартук с изображением Флоренции, в частности, колокольни Джотто. Чего Сэм не заметил, так это весла длиной в три фута в ее руках, которым она не замедлила огреть его по плечу.

– Criminale![51] – негромко крикнула Антонелла, как будто вознамерилась вправить ему мозги, но так, чтобы ее не услышала Мэгги. – Come osi mostrare ancora la tua faccia![52] – кипятилась она, а потом больно приложилась веслом к другому его плечу.

Сэм посмотрел на Джесса. Тот с невинным видом наблюдал за происходящим, как будто знал, что так и будет.

– Сатанинское отродье!

Сэм отвернулся, и весло попало ему по спине. Он даже не пытался вырвать у Антонеллы ее оружие и, безусловно, не собирался вступать в драку. Потому что исполненная воинственного духа Антонелла наверняка выйдет победительницей.

– Живо убирайся отсюда, мерзавец!

Сэм со всех ног бросился вдоль берега в направлении лодочного домика, однако Антонелла выскочила из лодки, вошла в воду и бросилась за ним вслед. Вскоре она крепко схватила его за руку.

– Какое право ты имеешь разговаривать с этим святым ребенком? Как ты посмел прикоснуться к его невинной матери? Убирайся, а не то я убью тебя!

– Антонелла, выслушай меня! – взмолился Сэм.

– Да ты помойная крыса, вот ты кто! – бросила ему Антонелла, и Сэм согласился с тем, что это весьма изящный способ сообщить о том, что он полное дерьмо. С этим он спорить не стал.

Антонеллу остановил Джесс. Со слезами на глазах он обнял ее за талию и взмолился:

– Ferma! Ferma! l’amica del cuore di mia madre[53].

Сэм больше не мог этого видеть. Он и так уже чувствовал себя последним подонком.

– Антонелла! Джесс! – произнес он. – Devo parlare con Felix, quindi devo andare[54].

Антонелла остановилась и окинула его злющим взглядом.

– Синьор Феликс уехал.

– И когда он вернется?

– Non presto[55].

– Вы хотите сказать, что не сегодня, а завтра? – спросил по-английски Сэм.

– Не завтра и не послезавтра, – нехотя ответила Антонелла. – Мы вообще не знаем, когда синьор Феликс вернется. А синьор Симон приедет сюда лишь к вечеру. Падре Бартоло приезжает завтра. – С этими словами она похлопала себя веслом по руке, как будто сей факт немало ее опечалил.

Сэм подошел к Джессу и опустился перед ним на колени.

– Как ты себя чувствуешь?

Мальчик бросил взгляд в сторону озера.

– Порой побаливает живот.

– И с какого времени?

– Со вчерашнего вечера.

Антонелла погладила мальчика по голове и недобро посмотрела на Сэма.

– Он переживает из-за матери.

Сэм кивнул и отвернулся. Что значит Феликс уехал? Что они хотят этим сказать?

– У дяди Феликса похитили Эриэл, его дочь, – проговорил Джесс.

– Похитили дочь?

Сэм бросил взгляд на виллу. Забери их отсюда, подсказывал ему внутренний голос.

– Антонелла, – сказал он, – несмотря ни на что, я прошу тебя, чтобы ты мне поверила. У тебя есть машина, которой мы могли бы воспользоваться?

Услышав его слова, Джесс запрыгал от восторга.

– Вот видишь, – воскликнул он, обращаясь к Антонелле, – я же говорил тебе, что он вернется за нами! И ты должна ему помочь. Потому что Сэм спасет меня и мою маму.

Антонелла зарылась лицом в ладони, затем посмотрела на виллу, затем на Сэма, и прошептала:

– Misericordia![56]

– Прошу тебя, Антонелла, помоги нам! – взмолился Джесс.

Та пристально посмотрела Сэму в глаза:

– Ты хочешь увезти их отсюда?

– Да, хочу, – ответил Сэм.

Антонелла смерила его суровым взглядом.

– Только посмей еще раз… – она посмотрела на Джесса, встала на цыпочки и прошептала Сэму прямо в ухо: – Снасильничать.

Вот тогда нервы Сэма сдали. Он посмотрел на окно комнаты Мэгги, и глаза его наполнились слезами.

– Антонелла, ты можешь избить меня веслом, если это хотя бы чем-то мне поможет. Я разрешаю.

– Вот видишь! Я же тебе говорил! – радостно воскликнул Джесс. – Господь сжалился над ним и сотворил чудо. Сэм теперь ее возлюбленный.

– Sia lode al Signore![57] – воскликнула Антонелла.

– У вас есть машина? – повторил свой вопрос Сэм.

– Есть. Как же не быть.

– А где доктор Льюистон? – поинтересовался Сэм, окинув взглядом дом.

Антонелла пожала плечами.

– Что-то не нравится мне этот ваш доктор.

– Он взял такси и поехал на север, – вставил свое веское слово Джесс. – Дядя Сэм, по-моему, нам стоит поторопиться.

Что и было сделано. Антонелла ушла, а через десять минут вернулась в своем крошечном «Фиате Пунто». Она упаковала одну сумку вещами Джесса, другую – вещами Мэгги, не став, правда, для этого будить ее. И вместе с чемоданом Сэма положила их в багажник.

– Антонелла, ты случайно не знаешь, куда Феликс дел мой пистолет? – спросил у нее Сэм.

Антонелла и Джесс переглянулись и бросились в разные стороны: Антонелла в дом, Джесс – в сад. Вскоре мальчик вернулся и вручил Сэму его пистолет, лишь слегка испачкавшийся в компостной куче.

– Я не люблю насилие, но он принадлежит тебе.

Антонелла вернулась с патронами, которые Феликс припрятал с глаз подальше. Осталось сделать лишь одно дело: разбудить Мэгги и убедить ее сесть вместе с сыном в машину рядом с человеком, причинившим ей совсем недавно море боли.

Глава 31

Как осужденный на смерть преступник, которому даровано его последнее желание, Льюистон по приезде в Италию, прежде чем поселиться в отеле «Флорида», провел весь день, осматривая местные достопримечательности. И вот теперь такси везло его по узеньким дорогам среди зеленых холмов над уютным городом Стреза. С высоты, на лазурной глади озера, ему были видны острова Борромео: Isola Bella, или остров Прекрасный, Isola Madre, остров Матери, Isola Pescatori, или остров Рыбацкий. Это были главные туристические достопримечательности южной части озера. На острове Прекрасном сохранился дворец XVII века с его знаменитыми террасными садами и удивительной красоты павлинами. Это был один из тех дворцов, что в свое время служили отелями для венценосных особ. Например, в нем останавливался Наполеон Бонапарт с Жозефиной. По словам управляющего, после того как императорская чета уехала, она оставила после себя в комнатах дурной запах.

Такси остановилось перед воротами виллы. Ее внушительные, выгоревшие под солнцем стены были почти не видны сквозь ветви деревьев огромного парка, посреди которого высилось здание. Это была, пожалуй, самая шикарная вилла в Стрезе, при ней имелся даже собственный ботанический сад. Браун ее не то купил, не то арендовал. Чаку с Сэмом было велено явиться сюда, если события начнут развиваться не так, как предполагалось.

Льюистон вышел из такси и зашагал по газону, разглядывая белых павлинов, фазанов и других птиц. Нет, эта вилла ни в чем не уступит дворцу на острове. Доктор подошел к обширной, посыпанной гравием площадке и направился вдоль торца здания к задней стене. По другую сторону газона располагался бассейн, достойный римского императора. Никого так и не заметив, Льюистон вошел внутрь через дверь в стеклянной стене, откуда открывался вид сразу на три острова.

– Привет, Чак, – произнес голос откуда-то с другого конца просторной комнаты. Сидевший рядом с огромным – от пола до потолка – холстом Теомунд Браун отложил книгу. Льюистон сразу же узнал полотно кисти колумбийского художника Ботеро, чьими работами гордились многие престижные галереи. На картине был изображен толстый до уродливости мужчина, сидящий за столом, вместе со столь же уродливо толстой дочерью. На тарелках перед ними лежали крошечные куклы-младенцы. У мужчины и у его дочери в руках были вилки, посередине стола стояла бутылка с соусом. Интересно, задался про себя вопросом Льюистон, Браун понимает, что картина эта – не что иное, как социальный комментарий ко всей его жизни?

– К Сэму вернулась память, – произнес Чак, зная, что Браун не любит намеков и экивоков.

Тот махнул рукой в сторону ближайшего сервировочного столика на колесиках.

– Налейте себе чего-нибудь и расскажите подробнее.

Льюистон так и сделал, и в следующее мгновение услышал стук высоких каблуков по кафельному полу. Подняв глаза, он увидел Корал. Она явно собралась в бассейн – золотистый купальник-бикини и невесомый газовый платок, тянувшийся за ней шлейфом. Каштановые волосы распущены по плечам и ниспадают на спину.

Браун обернулся и тоже посмотрел в ее сторону. Она прошла мимо, не удостоив никого из них даже взглядом. Льюистон был вынужден признать, что она по-прежнему хороша, а вот игривость, которую он заметил в ней во время первой их встречи, куда-то исчезла.

Проводив ее взглядом, когда она, покачивая бедрами, вышла к бассейну, Браун с видом знатока прокомментировал:

– Богиня любви.

Льюистон налил себе стакан вина, сел на кушетку цвета дыни и больше не проронил ни слова. Ждал, что скажет Браун.

– И что именно он помнит?

– Все, за исключением меня и десяти лет работы на вас. Он изнасиловал мать мальчика. Она пыталась наложить на себя руки.

Браун выпрямился в кресле и в упор посмотрел на него. Было видно, что он готов лопнуть от злости.

– Имбецил! Вы уже сделали то, что вам было поручено?

– Да, и никто ничего не обнаружит. Если ему сделать еще пару-тройку уколов, то могут подумать, что у него была гемофилия. Стоит ему разбить колено или локоть – и его песенка спета. Кстати, я могу задать один вопрос?

Браун раздраженно нахмурил брови, однако разрешил:

– Задавайте.

– Почему вы не послали на виллу профессионалов, которые сделали бы все чисто? К чему весь этот спектакль?

Браун фыркнул.

– Чак, вы просто насмотрелись телепередач. Уверяю вас, там все показывают не так, как бывает на самом деле. Кстати, Росси уже уехал?

– Да.

– И кто остался в доме?

– Экономка, мать и мальчишка. Сэм с позором отбыл в неизвестном направлении. Дядя из Турина приедет лишь к вечеру, а священник – вообще только завтра. Так что пока Мэгги и Джесс целиком и полностью в моих руках.

Браун громко рассмеялся.

– Стоило похитить его дочь, как агнец Божий пошел к дьяволу!

– Мальчик действительно странный. Он убедил Росси оставить их со мной. Он говорит совсем как Иисус.

Браун побледнел, чего за ним раньше не водилось. Затем резко встал и, подойдя к стеклянной стене, принялся наблюдать за плещущейся в бассейне Корал.

– Если вам, Чак, не хватает жены, богиня любви восполнит ее отсутствие.

Браун повернулся. Лицо его было непроницаемым. Льюистон увидел в его глазах всю ту же холодную решительность. Но было в них и что-то еще. Что-то похожее на страх. Неужели такое возможно? Неужели Браун опасается какого-то мальчонку? Или ему известно что-то такое, чего он, Льюистон, не знает? Не может же он и впрямь полагать, что Джесс – это Иисус. Чаку вспомнилась статуэтка Черной Мадонны на прикроватном столике Мэгги. Однако он тотчас отмел эту мысль как невероятную.

– Давайте составим Корал компанию, – сказал Браун. – А потом, перед тем как вы уедете, я вам кое-что покажу.

Льюистон покосился на плещущуюся в бассейне Корал. Он никогда, ни разу за все двадцать два года брака, не изменял жене. Конечно, у него были свои фантазии. У какого мужчины их не бывает? Он должен был тотчас же ответить решительным «нет» на предложение Брауна, ведь у него нет ни малейшего желания изменять жене. С другой стороны, разве он когда-либо в жизни замышлял убийство десятилетнего мальчика?

Браун щелкнул кнопкой, и комнату наполнила музыка Моцарта. Это была любимая ария Льюистона, «Se Mai Senti Spirarti Sul Volto», «Если ты когда-нибудь почувствуешь на лице мое предсмертное дыхание». Он часто слушал ее, когда ухаживал за Сэмом. Льюистон с трудом заставил себя не рассмеяться горьким смехом. Браун явно заранее спланировал весь этот спектакль.

В опере «La clemenza di Tito»[58] принцесса Вителлия соблазняет Сеста убить императора, чтобы самой прийти к власти. Разрываясь между долгом и любовью, Сест выбирает любовь. Он связывается с заговорщиками, но, в конце концов, его коварство разоблачено. Он поет свою последнюю трагическую песню, обещая Вителлии, что не выдаст ее, когда Сенат осудит его самого на смерть. В некотором роде это был сам Льюистон. Готовый убивать. Готовый продать душу. В опере все заканчивалось хорошо. А вот для него самого – вряд ли.

Браун открыл стеклянную дверь, и музыка последовала за ними в сад – среди деревьев и экзотических кустарников были ловко спрятаны динамики. Скорбный плач Сеста был исполнен нежностью и совершенно лишен каких-либо упреков. Обычно эту арию исполняла переодетая мужчиной женщина. Пока они шли к бассейну, где роскошная Корал, лежа на спине, покачиваясь на воде, наблюдала за их приближением, Льюистон узнал голос. Это под сопровождение моцартовских скрипок пела Чечилия Бартоли. Если ты когда-нибудь почувствуешь на лице мое предсмертное дыхание…

Они подошли к бассейну. Льюистон подумал про маленького мальчика, которого любая, самая крошечная царапина способна свести в могилу. Расслабляться было рано, если такой момент вообще когда-то наступит. Он помахал прекрасной Корал и сказал Брауну:

– У меня такое чувство, что я должен вернуться.

– В таком случае, возвращайтесь, – ответил Браун. – Но если что-то не так, немедленно приезжайте сюда. И никаких телефонных звонков.

Льюистон кивнул и пошел прочь.

Во сне Мэгги показалось, будто она услышала слова «Magnificat anima mea, Dominum». Песнь Марии. Евангелие от Луки, глава первая, стихи 44–55. Если перевести первую строчку с латинского, это значит «Моя душа возвеличивает Бога». Мэгги показалось, будто молитву читает женский голос. Она открыла глаза.

Антонелла стояла рядом с ее кроватью, вытирая слезы. Мэгги и в голову не могло прийти, что кто-то станет из-за нее плакать.

– Антонелла, – произнесла она.

Увы, горло у нее саднило, то ли из-за Сэма, то ли от надрывного дыхания, то ли от той гадости, что она выпила. Мэгги присела в постели, а в следующую секунду почувствовала себя в заботливых объятиях Антонеллы. Сама того не желая, она тотчас вздрогнула и отстранилась. Ее тело не желало, чтобы кто-то прикасался к нему.

– Mi spiaci, signora[59], – поспешила загладить свою оплошность Антонелла.

Затем она сурово поджала губы, как будто всем своим видом хотела показать, что извиняться дальше не намерена, и, стащив с Мэгги белоснежные простыни, затрещала без умолку. Синьоре пора вставать. Джесс переживает. Он знает, что она хотела отправить его в монастырь. И он согласен туда отправиться, если она настаивает, но для начала синьоре нужно встать и отправиться с ним в паломничество. Настоящее паломничество. Если синьора тотчас отправится в паломничество, Джесс согласится пожить в монастыре или интернате, пока не станет взрослым.

Мэгги лежала на кровати, пытаясь натянуть как можно ниже фланелевую ночную рубашку, на тот случай, если на нее со стен вновь уставятся прежние мерзкие лица. Мыслей в голове не было. Впрочем, задалась она вопросом, откуда Джессу известно ее решение? Но, с другой стороны, подумала она, он ведь сын Божий, и потому должен знать.

Но паломничество? Настоящее паломничество? Путешествие для верующих и немощных? Это было нечто такое, о чем она всегда мечтала, но тогда Джесс увидит ее. Он увидит ее синяки, ее ссадины… Нет, она никуда не поедет.

Антонелла зашла в ванную комнату, вернулась с тазиком теплой воды и, смочив в воде махровое полотенце, осторожно, стараясь не задеть синяков, начала протирать Мэгги лицо, шею и руки.

– Прекрати, Антонелла, мне больно, – пожаловалась Мэгги.

Но та даже не думала ее слушать. Вместо этого она схватила подол ночной рубашки в незабудках, и к великому ужасу Мэгги, задрав его едва ли ей не на голову, принялась вытирать тело, начав с подмышек. Мэгги неловко попыталась прикрыться руками.

– Прекрати, Антонелла, слышишь!

– No, signora. Mi spiaci, signora.

С этими словами она взялась за живот Мэгги, затем бережно прошлась по оцарапанной руке и ногам. Мэгги все это время дрожала и пыталась прикрыться ладонями. Антонелла сполоснула полотенце и вложила его в руки Мэгги.

– А теперь давайте сами, – сказала она, указывая на ее бедра, и отвернулась. Мэгги передернуло от ужаса и омерзения.

– Давайте-давайте, – повторила Антонелла.

Испуганно глядя на лица на стене, Мэгги нырнула под одеяла и осторожно, чтобы не причинить себе боли, протерла у себя между ног.

– Finita? Finita?[60] – то и дело интересовалась Антонелла.

– О’кей. Finita, – наконец сказала Мэгги, выныривая из-под одеяла. Казалось, она вновь подверглась насилию.

Однако Антонелла тотчас взялась вытирать ее сухим полотенцем, после чего принесла чистое белье и велела надеть его. Затем подошла к шкафу и вернулась с платьем. Надо сказать, платьев Феликс подарил ей за эти годы не один десяток. Это было простое летнее, зато от «Монди». К платью прилагалась пара туфель от «Гуччи» и любимая шляпка Мэгги персикового оттенка. Антонелла не стала спрашивать разрешения, просто нарядила ее в эти вещи, словно куклу. Покончив с одеванием, она поставила Мэгги на ноги, вывела ее в коридор и, захватив ее сумочку, помогла спуститься вниз по лестнице. При этом даже не подала вида, когда Мэгги начала всхлипывать, а когда та попробовала схватиться за перила, просто отцепила от поручня ее пальцы.

– Я хочу назад, к себе, – прошептала Мэгги, когда они подошли к двери. – Скажи Джессу, что мы уедем завтра, прошу тебя Антонелла.

Но та не желала ее слушать. Наоборот, с удвоенным усердием принялась тянуть и толкать ее вперед, пока Мэгги не оказалась на крыльце с витыми колоннами. Здесь она помогла ей преодолеть ступеньки, провела через сад, затем прошла вместе с ней под кустами роз.

Лишь когда они вышли к подъездной дороге, Антонелла остановилась и сказала:

– Signora, coraggio[61]. Будьте храброй. Молитесь. Прочтите «Magnificat» Мадонны.

По ту сторону розовых кустов были какие-то люди. Если Джесс тоже там, он увидит ее горло и расплачется. Он наверняка увидит мерзкие лица на стене, поймет, что они высовывают языки и смеются над ней, и испугается. Чтобы оттянуть этот неприятный момент, она принялась читать Magnificat из своей новой Библии короля Иакова: «Возвеличивает душа Моя Господа. И возрадовался дух Мой о Боге, Спасителем Моем, что призрел Он на смирение рабы Своей».

Мэгги остановилась, не в силах продолжать слова девы Марии. Антонелла закончила за нее молитву по-итальянски: «…ибо отныне будут ублажать Меня все роды; что сотворил Мне величие Сильный, и свято имя Его…»

Мэгги посмотрела на нежные облака на бледно-голубом небе.

– Никто не назовет меня благословенной, Антонелла. Но спасибо тебе за то, что ты была мне верным другом.

Антонелла в порыве чувств обняла ее, и Мэгги заставила себя стерпеть ее объятия.

– Ступайте, – сказала добрая экономка по-итальянски.

Мэгги шагнула на подъездную дорожку и увидела, что там стоит «Фиат Пунто», на котором обычно ездила Антонелла. Тогда она огляделась по сторонам и, никого не увидев, подошла к машине и села, тем более что дверца пассажирского сиденья была открытой. Сев в машину, Мэгги захлопнула ее за собой.

– Я сижу позади тебя, мама, – раздался голос с заднего сиденья. Мэгги подняла руку, чтобы прикрыть шею, и с тоской посмотрела на окно своей спальни, где никто не мог ее видеть.

– Дорогой мой, что это за паломничество?

– Это очень важное паломничество. Такое, какое совершают ради себя.

– Да-да, – Мэгги попыталась собраться с мыслями. – И куда же мы направляемся?

– Это паломничество к тебе, мама. Кстати, ты уже пристегнула ремень?

Мэгги пристегнулась и потянулась назад, чтобы Джесс мог взять ее руку в свою. Она понятия не имела, что он хочет ей сказать, но почему-то доверяла ему.

– А вот и наш водитель, мама, – сказал Джесс.

Шагая к машине, Сэм даже не замедлил шага. Он решительно открыл дверь со стороны водительского сиденья, сел и, не глядя на Джесса и Мэгги, включил двигатель. Ему хотелось одного – поскорее уехать отсюда, а потом будь что будет. Увидев, кто сел за руль, Мэгги шумно втянула в себя воздух. Сэм поспешно включил двигатель. Краем глаза он заметил, как она отодвинулась от него и схватилась за ручку. Сжав одной рукой руль, другой он потянулся к ней, не давая ей этого сделать. Впрочем, ему на помощь тотчас пришел Джесс, тут же принявшийся успокаивать мать.

– Ti voglio bene, мама, все в порядке. Все в порядке.

Услышав его слова, Мэгги перестала сопротивляться.

В зеркало заднего обзора она увидела, как Джесс помахал Антонелле, а в следующий миг машина выехала на виа Семпионе. Увы, при этом они едва не сбили мужчину, стоявшего на дороге у самых ворот. Увидев их, он отчаянно замахал руками, призывая их остановиться. На вид мужчина производил впечатление местного жителя.

– Это Адамо Морелли, – сказал Джесс. – Мы можем вернуться и поговорить с ним?

– Нет, Джесс, только не сейчас.

И они покатили на юг от озера, в направлении двух мест назначения, выбранных Джессом. Первым была Креа, вторым – Оропа, оба расположенные на таинственной горе. Это были святилища, куда, согласно традиции, вот уже в течение двух тысяч лет христиане отправлялись в паломничество. Здесь находились две из трех Черных Мадонн, о которых Святой Евсевий писал, что они были привезены откуда-то с востока в 350 году нашей эры. Третья находилась на Сардинии, в двухстах милях к югу отсюда. То есть слишком далеко. Сэм узнал все это от Джесса, который за последние два дня раскопал в Интернете все, что хотел узнать про Черных Мадонн, хранившихся в разных местах по всей Европе.

В какое-то время их насчитывалось четыреста пятьдесят, из них двести семьдесят две – во Франции. Но они быстро исчезали, или же их видоизменяли, однако здесь, в Италии, их до сих пор оставалось двадцать семь в двадцати одном городе. Для Сэма все это имело смысл. Вероятность того, что еврейка дева Мария, прожившая всю свою жизнь под знойным палящим солнцем, была голубоглазой и белокожей, – смехотворна. И вот теперь Джесс вез мать в паломничество к Черным Мадоннам. Ничего против этого Сэм не имел. В Оропе для паломников имеется семьсот гостиничных номеров. Они могут оставаться там, пока Сэм не решит, что им делать дальше. Главное, чтобы доктор Льюистон не дал мальчику очередное подозрительное снадобье.

Сэм велел Антонелле говорить всем, что Джесс отправился к доктору Чекагаллина, который уговорил Мэгги уехать куда-нибудь подальше на несколько дней, чтобы успокоиться и прийти в себя. А пока она не вернется, доктор Льюистон может пожить на вилле. Все это было призвано вселить в Чака уверенность в том, что все в порядке, чтобы он не пытался тотчас же броситься за ними вдогонку.

Когда они проезжали мимо Ла Рокка, направляясь к автостраде, Сэм рискнул украдкой посмотреть на Мэгги. Она сидела, почти прижавшись к двери. Взгляд ее был устремлен вперед, дыхание мерное и спокойное. С того момента, как Сэм сел за руль, она не реагировала даже на присутствие Джесса. Сэм хотел легонько похлопать ее по руке, но затем решил, что лучше не стоит. Он знал, что даже если физически Мэгги сейчас с ними в машине, мысли ее витают где-то далеко.

Вскоре Джесс начал ерзать на заднем сиденье, и Сэму стало его жалко. За последние несколько дней его мир перевернулся. Никому и в голову не пришло взять для мальчика в дорогу какую-нибудь игру, чтобы ему не было так скучно. Тогда Сэм вынул из кармана перочинный нож, который был его верным спутником более двадцати лет. Помнится, он купил его во время торгового плавания на Аляску. Его ручка была сделана из настоящей китовой кости и украшена ракушками.

– Джесс, у тебя не найдется мелкой монетки? – спросил он мальчика.

– Найдется, дядя Сэм, – и он протянул Сэму монетку. – А зачем она вам?

– Это старое суеверие. Если кому-то подарить нож, то вашей дружбе конец. Но если продать – то ей ничего не грозит. На, бери, он твой.

С этими словами он кинул мальчику ножик.

Глава 32

Сэм доехал до Серралунда ди Креа примерно за час, миновав по пути Боргоманеро, Верчелли и Казале Монферрато, располагавшиеся примерно по прямой линии, если ехать в юго-западном направлении к Пьемонту и Турину. Вскоре предгорья Альп исчезли, и теперь дорога пролегала мимо небольших городков и рисовых полей. Сэм не слишком переживал из-за того, что он скажет Мэгги, тем более что она уснула.

По дороге Джесс смеялся вместе с ним по поводу навигатора Антонеллы, который имел связь со спутником. По словам владелицы машины, она купила его лишь потому, что, когда отправлялась за покупками за пределы Ароны, вечно плутала на дорогах. Сэм указал исходную точку их путешествия и место назначения. Женский голос компьютера разговаривал с ним по-итальянски. Например, когда следовало сделать поворот, из динамика раздавалось вежливое per piacere, то есть «пожалуйста». Если же Сэм не сворачивал, компьютер начинал нервничать и повторял одну и ту же команду. Стоило проигнорировать его указания в третий раз, как он высказывал сомнения в том, что имеет дело с разумным созданием.

Джесс хохотал до упаду, мотал головой из стороны в сторону и хватался за живот. Сэм нарочно иногда пропускал поворот, давая Джессу возможность посмеяться. Ему было приятно слышать смех мальчика, хотя бы потому, что это отвлекало его от тяжких дум о состоянии Мэгги. А оно внушало опасения. Она как будто замкнулась в себе, словно черепаха, втянула голову в панцирь, и не желала возвращаться. Если бы не Антонелла и Джесс, ее бы здесь вообще не было. Она наверняка строила бы новые планы, как ей свести счеты с жизнью.

Креа принесла одни лишь разочарования. Святилище Сэм нашел на вершине зеленого холма. И святые отцы, и короли всегда стремились селиться ближе к Богу, чем простые смертные. Сэм решил оставить Джесса и Мэгги в машине, а сам отправился на разведку. Вряд ли за это время кто-то обратит на них внимание, потому что они никому не сказали, куда едут, даже Антонелле. Сэм зашел внутрь церкви, однако никакой Черной Мадонны не обнаружил. Женщина в сувенирной лавке вручила ему брошюру, в которой говорилось следующее:

Статуя, предмет поклонения верующих в городе Креа, во время реставрации в 1981 году стала предметом эксперимента со стороны профессора Джана Луиджи Никола, в результате чего утратила свой поэтический знаменитый образ, известный как «смуглая мадонна», подобный тому, что описан в Песни Песней. В частности, в известных строфах сказано «Я смуглая мадонна, и во всей своей красе…».

В ходе реставрации получилась Белая Мадонна, в лучшем случае с кожей цвета слоновой кости. Сэм был зол на горожан Креа, однако потом понял, что, скорее, зол на самого себя. В свое время те просто покрасили статую темной краской. Он же поступил гораздо хуже. На оригинальном мраморном постаменте Мадонны была высечена латинская строчка: Nigra sum sed phormosa – «Я черная, но хороша собой». Все понятно. Сэм прошел в дверь с табличкой, на которой было написано «Выход здесь».

За дверью располагалась длинная комната, уставленная дарами – взятыми в рамочки фото с изображениями несчастных случаев, автокатастроф, людей, раздавленных бочками или обрушившимися штабелями ящиков, застреленных, упавших с лошади, больных или сбитых машинами детей. И на каждой такой картинке в небесах парила местная Мадонна, черная или шоколадного оттенка. Самодельные произведения искусства благодарили ее за чудо спасения чьей-то жизни. И все же Сэм решил, что заносить сюда Мэгги не стоит. Если цвет Мадонны важен, то Креа только все усложнит.

Он вернулся в машину и рассказал Джессу о том, что сумел найти. Было решено ехать на север. Поначалу Сэм хотел как следует расспросить мальчика о следующем пункте их назначения, однако, в конце концов, не стал этого делать. Они ехали молча. Джесс больше не смеялся над навигатором Антонеллы. Сэм той же дорогой вернулся назад, добрался до Казале Монферрато и Верчелли, затем съехал с шоссе и направился на запад по узкой второстепенной дороге. В крошечном городке под названием Кавалья, когда они с ветерком летели вдоль улицы, Джесс вскрикнул:

– Остановись! Остановись!

Сэм, под оскорбления навигатора, дал задний ход. Джесс выпрыгнул из машины и открыл дверь со стороны Мэгги.

– Мама! Мама! Просыпайся.

Мэгги открыла глаза и нехотя поднялась с сиденья. Джесс потащил ее за собой на другую сторону улицы и указал на Мадонну с младенцем, которая виднелась позади выкрашенной в голубой цвет решетчатой ограды. Статуя стояла в нише, в стене какого-то здания. На ней была золотая корона и золотистое платье под голубым плащом. Волосы ее тоже были золотыми. На одной руке у нее сидел сын. Оба – и мать, и дитя – были темно-коричневыми, почти черными. На их лицах застыла безмятежность. Джесс нашел Черную Мадонну для матери. Сэм подошел к ним и прочел вывеску на стене здания: scuola materna. Начальная школа.

– Какая симпатичная, – сказала Мэгги, и этим все закончилось.

Вернувшись в машину, она вновь пустым взглядом уставилась в пространство. Что бы там Джесс ни задумал, его уловка не сработала. И они покатили дальше, в Оропу. Бортовой навигатор сначала велел им свернуть в несуществующий переулок, а когда Сэм не подчинился, отругал его на чем свет стоит. Не считая остановки в Кавальи, и еще одной, когда они вышли из машины, чтобы перекусить, поездка заняла полтора часа. Мэгги обнаружила в бардачке шарф и укутала им шею. Она ни разу не взглянула на Сэма и не проронила ни слова. Он, в свою очередь, также ни разу к ней не обратился.

Впрочем, как только они добрались до святилища на святой горе Девы Марии Оропской, расположенной на высоте 1159 метров над уровнем моря, Сэм понял, что задуманное Джессом паломничество не такая уж и бессмысленная затея. Если Бог где-то и обитал, то точно здесь.

Он обитал за высокими квадратными колоннами, поддерживавшими кованые ворота. Его дух столетия назад поселился за этими воротами в четырех внушительных внутренних дворах в обрамлении колоннад. Он парил над усаженными цветами лужайками, поднимался вверх по лестнице к другим, поистине королевским воротам в тени аркады. Он обитал на вершине высокой горы, укутанной туманными облаками, отчего казалось, будто каменные ступени ведут паломников прямо в рай. Бог обитал здесь. И все пилигримы, что прошли сквозь эти ворота в течение столетий, обрели его и оставили после себя след Бога в воздухе.

Иисус Христос был уже на самом первом газоне – висел на огромном деревянном кресте, и Сэм подумал, что к Мэгги вернулась какая-то часть ее старого «я». Когда они проходили мимо, она постаралась занять место между Джессом и телом на кресте.

На первом дворе, в самом низу, у подножья горы располагались магазинчики и аптека. Выше – общежитие паломников. Они медленно поднялись по огромной лестнице, что вела сквозь королевские ворота, porta regia, в верхние дворы. В самом центре журчал фонтан. В Оропе царила удивительная тишина, и журчанье воды приятно ласкало слух.

Даже Джесс как будто стал выше ростом и расправил плечи, словно гравитация давила на него с меньшей силой. Он размахивал руками, скакал и прыгал. Казалось, будто все его тело танцует. Он бросился вперед, первым подбежал к фонтану, взял висевший на цепи черпак с длинной ручкой и отпил местной воды. Затем перочинным ножом, подаренным Сэмом, выкопал из травы камешки и принялся разбрасывать их по дорожке. Затем без малейших усилий отбил футбольный мяч, что прилетел ему под ноги.

Сэм отправился в информационный центр и заказал для них две светлые, чистые комнаты. На выкрашенных в бледные тона стенах висели распятия и литографии на религиозные темы. Деревянные полы и стулья, железные или деревянные кровати, голубые или желтые покрывала. Никаких телефонов, никаких телевизоров или радиоприемников. Джесс с Мэгги расположились в одной комнате, другую занял Сэм, расплатившись за оба номера деньгами, которые достал из бумажника.

Если это деньги Феликса, врученные ему много лет назад, то почему Льюистон считал его нахлебником? Если же это чьи-то еще деньги, то история Льюистона тем более подозрительна. Откуда у Сэма взялись несколько тысяч долларов? В благотворительных конторах столько не дают. Но главное, этих денег хватило, чтобы обеспечить безопасность Мэгги и Джесса. У нее теперь будет время все хорошенько взвесить, прежде чем снова попытаться вновь наложить на себя руки. Тем более что рядом с ней будет Джесс.

В течение трех дней они спали в Оропе, ели в Оропе, гуляли по тропам Оропы и ни разу не заглянули в газеты. На лыжном подъемнике поднялись в горы, купили фотоаппарат и сделали кучу снимков. Посетили библиотеку, две галереи, а также Священную гору с ее двенадцатью часовнями, каждая из которых была посвящена тому или иному событию из жизни Марии – непорочному зачатию, коронации, рождению младенца Христа и так далее. И все это время Мэгги избегала встречаться глазами с Сэмом. Кроме того, ни она, ни Джесс, казалось, не спешили нанести визит Черной Мадонне.

Все произошло совершенно случайно. На четвертый день Джесс забрел в огромную церковь с массивным куполом. Не желая упускать его из виду, Мэгги отправилась вслед за ним. Чтобы не мешать им, Сэм шел последним, на приличном расстоянии, как делал все четыре дня.

Оказавшись внутри, Сэм впервые понял, что Оропа – это огромный памятник женственности. Мрамор в церкви был розовых, кремовых и золотистых оттенков. В мраморном полу у них под ногами были выложены красные цветы и зеленые листья. Религиозные сюжеты на стенах были выполнены в пастельных тонах, причем преобладающим был небесно-голубой оттенок. В вестибюле было небольшое распятие, но никаких суровых лиц бога-отца, никаких апостолов. Такое впечатление, что святых-мужчин в Оропе не привечали. А если их и изображали на картинах, то, как правило, они были задвинуты на задний план.

Это было святилище Девы Марии, что тотчас становилось понятно, стоило взглянуть на монументальное изображение Черной Мадонны, занимавшее почти все заалтарное пространство. Она была похожа на ту, что они видели у здания начальной школы, – почти черная кожа, черты лица и одежда явно восточные. У основания массивного купола огромными буквами шла надпись на латыни. Часть текста была той самой молитвой «Magnificat», прочитанной Антонеллой перед их поездкой. Джесс начал переводить:

– …и с тех пор все поколения будут называть меня благословенной, ибо узрел Господь мое низкое положение; божественная мать, плод непорочного зачатия из дома Давидова, приснодева, соискупительница, мать-посредница…

Они прошли вдоль левого прохода, ощущая на себе взгляд гигантских глаз, и уже в первой же нише увидели статую Девы Марии Оропской и корзину красных роз у ее ног. Вокруг черной матери с ребенком мерцали свечи.

Мэгги, казалось, интересовало все: скамьи, колонны, мрамор у них под ногами, все, что угодно, но только не статуя, не говоря уже об огромном живописном изображении за алтарем. До настоящей Мадонны – той самой, доставленной Святым Евсевием с востока в 350 году, – они пока не дошли. Она находилась там, куда ее поставили давным-давно – в старом святилище, которое ради нее в каменной толще воздвигнул Евсевий и его ученики. В путеводителе говорилось, что за более чем шестнадцать веков состояние статуи практически не изменилось.

Интересно, задумался Сэм, как ему подвести Мэгги к настоящему святилищу, если ей неинтересно то, что наверху? Но тут ему помог Джесс. Взяв Мэгги за руку, он подвел ее к статуе и, не выпуская ее руки, опустился на колени. Мэгги ничего не оставалось, как последовать его примеру. Но глаз она так и не подняла, губы так и не прошептали слов молитвы.

Сэму было больно наблюдать эту сцену: настоящая Черная Мадонна стоит на коленях рядом со своим сыном и стесняется заглянуть в глаза позолоченной статуе. Сэм подошел и встал у них за спиной. Сработал инстинкт. Ведь вокруг никого не было. Затем он легонько постучал Джесса по плечу, как будто требуя уступить партнершу по танцу. Джесс с вызовом поднял глаза.

– Она не богиня. Она просто женщина, – сказал Сэм.

Он увидел, как Мэгги сжала руку Джесса, но тот продолжал смотреть на Сэма.

– Ti voglio bene, Mammа, – прошептал он и выпустил ее руку. Затем, отталкиваясь от спинок скамей, вприпрыжку направился на другую сторону церкви. Сэм, стараясь не прикасаться к ней, опустился на колени рядом с Мэгги и прочистил горло, не зная, с чего начать. Затем, вспомнив детские уроки в воскресной школе, произнес:

– Прости мне все, что я сделал. Прошу тебя, Господи, прости мне все мои прегрешения. Мне противны все мои грехи, потому что теперь мне никогда не попасть в рай, зато вечно гореть в аду. Но больше всего из-за тебя, о, мой Господь, потому что ты всеблагой и к тебе обращены все мои… молитвы…

Он не был точно уверен, что именно произнесли его губы, но Мэгги повернулась и впервые за четыре дня посмотрела на него. Ей не нужно было ничего говорить. Ее прекрасные глаза были красноречивее всяких слов, и они сказали: «Почему ты предал меня?»

– Мэгги, это был не я! – ответил Сэм. – Клянусь Господом Богом, это был не я. Я не отдавал себе отчета в том, что делал.

Похоже, это ее не тронуло.

– Честное слово, это не я. Я не мог этого сделать. Бог свидетель, это не я, клянусь тебе!

Мэгги молчала.

– У меня была амнезия. Я вообще не знал, что это ты. Я был сам не свой. Со мной что-то случилось, но я, наверно, все равно хотел тебя. Наверно, твой образ застрял у меня в памяти, но эта чертова память хотела только секса. Это был не я, не я, не я! Я пришел в себя лишь тогда, когда Феликс ударил меня по голове. Или же это все лебеди, или… я не знаю, Мэгги. Но тогда это был не я.

Сэм поднял голову и посмотрел на Черную Мадонну, вдохнул аромат роз, увидел подрагивающие языки свечей. А когда оглянулся, все понял. Пока он говорил, Мэгги неслышно отползла к порогу и пыталась принять решение: то ли ей остаться, то ли уйти и продолжать чувствовать себя униженной и оскорбленной. И тогда Сэм громко произнес:

– Мэгги Кларисса Джонсон! Я люблю тебя всем сердцем! Я всегда любил тебя, Мэгги, дорогая моя, милая. Я люблю тебя, я не могу без тебя. Я никогда в жизни не сделаю тебе больно. Вот моя рука, я протягиваю ее матери Божьей, сыну Божьему, самому Господу Богу и тебе.

Ему показалось, что ее застывший взгляд как будто дрогнул.

– За что ты извиняешься передо мной, Сэм, – спросила она, – если ты даже не помнишь, что произошло?

И тогда он вспомнил. Все, до мельчайших подробностей.

Кошмар ворвался в его сознание, словно стая стервятников. У него тотчас перехватило дыхание, стало больно глазам. Сердце грозило вот-вот остановиться. В его сознании возникли сцены, одна омерзительнее другой. Чтобы не упасть, он ухватился за мраморные перила и прошептал:

– Мэгги, девочка моя, о господи, Мэгги, девочка моя!

Он схватил за руку свою живую Черную мадонну. Мэгги в ужасе открыла рот, но Сэм поднялся и, взяв ее вторую руку, помог подняться на ноги. Он знал, что ему делать.

– Пойдем со мной, Мэгги. Ты должна пойти со мной. Доверься мне! Прошу тебя!

В следующий миг к нему через всю церковь устремился Джесс.

– Сэм, куда ты ведешь мою маму? – крикнул он, подлетев к Даффи. Глядя на него, можно было подумать, что он сейчас вцепится ему в ногу. Сэм, так и не придя в себя от нахлынувших на него воспоминаний, в данный момент не знал, что ответить.

– Она женщина, Джесс, а я мужчина. Иди к себе. Все будет хорошо.

Сэм вывел Мэгги из церкви. Снаружи начали собираться облака, серые и хмурые, грозившие ливнем. Он провел ее по длинному бульвару, через королевские ворота, вниз по ступенькам массивной лестницы в направлении странноприимного дома. Мэгги практически не сопротивлялась, как если бы ей не хотелось, чтобы окружающие подумали, что ее похищают средь бела дня. Лишь когда они дошли до дверей ее комнаты, она остановилась как вкопанная и не позволила Сэму сдвинуть себя с места.

– Мэгги, я тебя не обижу, я не сделаю тебе больно, – произнес он и подхватил ее на руки.

В ответ она стукнула его по лицу. Кожа лопнула, из ранки показалась капелька крови.

В номере Сэм положил ее на желтый диван, а сам устроился на деревянном стуле, стоявшем на другом конце комнаты. Дрожа от страха и ярости, он позвонил портье и попросил кого-нибудь из монахинь присмотреть за Джессом. После чего пересказал Мэгги все, что он сделал с ней, пересказал в мельчайших подробностях, честно, однако как можно более деликатно. Он рассказал ей, как она плакала, как он делал ей больно, что при этом чувствовал и какие ужасные мысли с тех пор носит в себе. Но он рассказывал это как человек, обретший ясность ума, человек, который любил ее и страдал от того, что натворил.

Дрожь, сотрясавшая ее тело, утихла. Заметив, что Мэгги то и дело смотрит в окно, Сэм подошел к ее кровати.

– Мэгги, когда ты будешь готова, и только когда ты, если захочешь, подойдешь ко мне. Подойдешь, и я обниму тебя. Позволь мне загладить вину перед тобой.

Она посмотрела на него таким взглядом, как будто была готова убить на месте. Целый час прошел в полном молчании. Мэгги оставалась лежать на желтом диване – колени сведены вместе, руки крепко сжаты на груди, взгляд устремлен в деревянный пол комнаты Сэма. Ей казалось, что если она будет смотреть только туда, и никуда больше, то кошмар отступит. А пока она в который раз была в комнате наедине с мужчиной, который обошелся с ней даже хуже, чем с портовой шлюхой.

По крайней мере, считала она, мужчина должен даже у шлюхи спросить разрешения, имеет ли он право сделать то, что Сэм сделал с ней. И вообще, женщин нехорошо называть шлюхами. Просто для этой ситуации ей требуется какое-то слово. То, что рассказал ей Сэм о своих «подвигах», было курам на смех, если, конечно, можно сравнивать содеянное со словами, только что услышанными ею. Как будто насилие по отношению к ней с его стороны и то, что пережила она, – это примерно одно и то же. Мэгги не требовалось подтверждения тому, что она была изнасилована. Она это знала и без него. Ее тело до сих пор помнило каждое унизительное мгновение.

На какой-то миг она подняла взгляд. По крайней мере, в Оропе, на стене не было никаких лиц. Наверно, именно поэтому она и согласилась остаться здесь. Никаких ухмылок, никаких высунутых языков. Она могла спокойно спать. И до этого момента Сэм сохранял дистанцию.

И все-таки ее душил гнев. Кто такой этот Сэм и что он о себе возомнил? С какой стати он вбил себе в голову, будто его тело способно загладить его же вину? Клин клином вышибают? Это он хочет сказать? Или же он мнит себя Господом Богом, чьи руки способны творить чудеса? Нет, его наглость не поддается описанию. Будь она в состоянии мыслить чуточку яснее, то наверняка придумала бы, как перерезать ему горло. Мэгги посмотрела на кровать и увидела, что Сэм лежит, скрестив ноги, и глядит в потолок. Вот наглец.

– Может, ты хочешь воды? – спросил он.

В ответ Мэгги лишь крепче стиснула зубы и вновь уставилась в пол.

– Или тебе хочется выпить чего-то еще?

Мэгги не ответила. Тогда Сэм встал с кровати.

– Пойду что-нибудь тебе принесу, – сказал он. – А заодно проверю, как там Джесс.

С этими словами он вышел из комнаты. Мэгги облегченно вздохнула и, распрямив руки, до этого сложенные на груди, посмотрела в окно на горы. После чего уснула прямо на желтом диване.

Когда она проснулась, день уже клонился к вечеру. Мэгги поняла это по тому, как падали на пол солнечные лучи. Под головой у нее было подушка. Кто-то накрыл ее одеялом. Откуда-то доносился запах пиццы.

– Я рад, что ты никуда не сбежала, пока меня не было, – раздался голос Сэма. – Впрочем, поступи ты так, я бы не обиделся.

И правда, подумала Мэгги, почему она никуда не сбежала?

– Я нашел Джесса. Он читал у себя в комнате. «Путешествие пилигрима», кажется, так называется эта книжка. Монахини покормили его. Он ел во дворе. Так что с ним все в порядке.

За окном раздавались детские голоса. Мэгги встала и, завернувшись в одеяло, выглянула на улицу. Джесс, вместе с другими мальчишками, гонял во дворе мяч. Такое Мэгги видела впервые. До этого он никогда не играл с другими детьми. Сейчас же Джесс, как и остальные его сверстники, с гиканьем носился по двору, и их лица светились счастьем.

– Я принес вина, – сказал Сэм. – «Кьянти». Оно, конечно, не идет ни в какое сравнение с вином Антонеллы, но на этикетке написано classico.

Мэгги вернулась на диван. Он поела пиццы, но к вину не притронулась. К этому времени уже наступил вечер, и Сэм распахнул ставни, чтобы полюбоваться на звезды. Комнату залил лунный свет.

– Мэгги, – прошептал Сэм, – с моей стороны было глупо привести тебя сюда без твоего согласия. Но ты не волнуйся. Если хочешь, можешь вернуться в свою комнату. Я знаю, что сейчас ты не можешь простить меня. И я от тебя этого не требую.

Нет, подумала Мэгги, она никогда не скажет Сэму, что способна простить многое, даже то, что нельзя простить. Просто когда он произносил эти слова, что-то произошло. Она посмотрела на простую дверь и представила себя по ту ее сторону. И вместо ощущения безопасности, неожиданно поняла, что ей там будет намного хуже. Она как будто лишилась чего-то жизненно важного. Проведя день в этой комнате, она изменилась, стала не такой, как прежде. И не была уверена, что ей хочется отсюда уйти. Уже только в этом было нечто позорное.

Ее собственные чувства предавали ее – точно так же, как ее предал Сэм. Из-за них она утратила бдительность. Наверно, ей стоит уехать отсюда. Мэгги посмотрела на дверь, пытаясь решить, что же ей делать. Но если она уедет, то это будет навсегда. И ей стало страшно при мысли, что ждет ее там, за этой простой дверью странноприимного дома. Это неведомое нечто постепенно заняло место ее врага, которое до этого занимал Сэм.

– Мне хотелось бы загладить свою вину, – сказал Сэм. – Стереть происшедшее из твоей памяти. Ведь стерлось же все из моей. И тогда бы ты ничего не помнила. И я бы сделал все для того, чтобы эти воспоминания никогда не вернулись к тебе!

И тут, стоя у окна, Сэм разрыдался. Прикрыв лицо ладонями, он, как огромная тряпичная кукла, опустился на пол и продолжал рыдать. Мэгги никогда не видела его таким – Сэм громко шмыгал носом, а его сильные, мускулистые плечи сотрясались от рыданий. Казалось, перед ней не взрослый мужчина, а маленький мальчик. Это было довольно странное зрелище, и Мэгги не могла оторвать от него глаз. Интересно, что значат эти слезы? Почему плачет тот, кто надругался над ней? А он рыдал так, будто разом исчезли все звезды во вселенной, словно солнце больше никогда не встанет из-за гор, как будто время остановилось. Но Мэгги видела, что звезды и луна на месте, а за окном ночь, всего лишь очередная ночь.

– Сэм! – Казалось, он не слышал ее. – Сэм!

Он встал. Грудь его тяжело вздымалась и опускалась, слезы стекали по щекам и капали с подбородка. Мэгги повернулась и посмотрела на своего врага – простую дверь комнаты в странноприимном доме. Она дрожала, набираясь мужества. И, наконец, собрав волю в кулак, произнесла:

– Если хочешь, прекращай лить слезы и подойди ко мне.

Сэм так и сделал. Сначала он сел рядом с ней, шмыгая носом и вытирая лицо. Затем какое-то время держал ее руку в своей, затем обнял ее за плечо. Их можно было принять за саперов, которые только что вдвоем пересекли минное поле. Мэгги сидела, крепко сжав колени, прижав руки к груди. Затем она робко прильнула к его боку. И провалилась в сон. Позднее, той же ночью ее разбудили прикосновения его губ – это Сэм целовал кончики ее пальцев. Она позволила ему заключить себя в объятия. Нет, его руки не стали ласкать ее, лишь губы нашептывали ей на ухо, как сильно он ее любит, как сделает все для того, чтобы она в это поверила.

Когда же на небе померкла последняя звезда, Мэгги прикоснулась к его лицу – там, где ее кулак оставил ссадину, – и сказала, что он ее убедил. Возможно, что-то хорошее поможет ей забыть то плохое, что случилось с ней. Сэм спросил, уверена ли она в своих словах. Мэгги ответила, что да, уверена. Он был так нежен с ней, что она расплакалась.

Они были как новобрачные. Сэм был уверен, что они разбудили призраков всех побывавших здесь до этого паломников. Мэгги была уверена, что они сделали все для того, чтобы не разбудить их. Сэм сжимал ее в объятиях, он пел ей ирландскую песню «Сонная Мэгги», под которую они когда-то давно танцевали с ней. Он насвистывал точно так же, как когда она была беременна Джессом. Они целовались несколько часов подряд. Он гладил ее, ласкал. И даже не пытался раздеть.

Они оставались в постели весь день, пока Джесс не постучал в дверь, чтобы проверить, живы ли они. Когда Мэгги пришла в базилику к настоящей Черной Мадонне, Джесс, стоя во дворе, наблюдал за матерью и по ее лицу понял, что ее сердце обрело блаженство, которое выше и счастья, и скорби. Ti voglio bene, Mamma, прошептал он, глядя, как она, сияя внутренним светом, шагает через мощеный двор. Душевный недуг был излечен.

Глава 33

Прождав четыре дня, Льюистон съездил к Брауну, чтобы получить дальнейшие инструкции. Ему было велено вернуться к Мэгги и подождать еще пару дней. В свою очередь Браун пообещал задействовать свои связи, чтобы обнаружить местонахождение клона в том случае, если они не вернутся. Браун с улыбкой повторил свое предложение Льюистону. Если тот скучает по своей жене, Корал с удовольствием ее заменит. Чак улыбнулся в ответ, а про себя подумал, что это наверняка очередная ловушка.

– Зачем? – спросил он. – Или вам нужны фотоснимки, чтобы потом шантажом принудить меня к участию в очередном проекте?

Браун повернулся к нему. Взгляд его был подозрительно спокоен.

– Корал – лучшее, что здесь есть, а вы, Чак, заслужили вознаграждение. Больше никаких проектов не будет. Даю вам мое слово. Раньше я этого не делал.

– А разве вы не хотите, чтобы я вернулся на виллу? – спросил Чак. Он был готов поверить Брауну.

– Один час ничего не меняет.

– Но предположим… – Льюистон не договорил и задумался. – Или вы хотите сказать, что вилла теперь под вашим наблюдением?

– Уже четыре дня, – ответил Браун.

Льюистон в очередной раз поймал себя на том, что стоит рядом с Брауном возле древнеримского бассейна, и над садом льется все та же мелодия «Если ты когда-нибудь почувствуешь на своем лице мое предсмертное дыхание».

Заметив их, Корал подплыла к бортику бассейна и, откинувшись на спину, принялась по-лягушачьи работать ногами. Не иначе как они с Брауном умели читать мысли друг друга. Теомунд указал на баню, построенную в стиле романской базилики.

– Там есть плавки и полотенца, – сказал он. – Впрочем, возможно, вы пожелаете искупаться нагишом. Вы отлично сделали свое дело, Чак. Отдохните как следует, прежде чем возвращаться.

Корал потянулась к золотистой бретельке, как будто хотела стащить ее вниз.

– Не надо, – сказал Льюистон. – В этом нет необходимости.

Женщина остановилась и улыбнулась, после чего, закрыв глаза, откинула назад голову. Она покачивалась в голубой воде бассейна, и солнце отражалось в крошечных золотых треугольниках, которые почти ничего не скрывали, хотя и считались верхней частью купального костюма. Браун сделал последний глоток вина, с которым вышел в сад, и вылил остаток в траву. Затем поставил стакан на столик рядом с бассейном и направился туда, где два горных ручейка, стекая по склону холма, образовывали что-то вроде водопада. В следующее мгновение пестрый попугай снялся с насеста и полетел вслед за ним.

Боже, как можно быть таким легкомысленным, крепко держа при этом в руках людские жизни? Льюистон, в пиджаке и при галстуке, сел в шезлонг и принялся наблюдать за Корал. За годы работы в больнице он насмотрелся самых разных женских тел, причем в большинстве своем красивых. Так что произвести на него впечатление было трудно. Но все же Корал сумела это сделать. Подплыв к бортику, она высунула из воды руку и, как маленькая девочка, потянула его за одну штанину, после чего игриво подмигнула.

– Не хочешь составить мне компанию? – спросила она и улыбнулась. Вернее, улыбнулись лишь ее губы, но не глаза.

– Не знаю, не уверен, – со вздохом ответил Льюистон.

– Не торопись, – сказала Корал. – Я тоже никуда не спешу. – С этими словами она повернулась и поплыла на другую сторону бассейна, а доплыв, крикнула: – У меня уже бывали черные мужчины.

Чак усмехнулся. С чего это она взяла, что это так важно?

– Вот как? И кто они такие?

– Какой-то баскетболист. Имя не помню, но ты его точно знаешь. А так главным образом африканские дипломаты.

– Ну и как? Понравилось? – спросил Льюистон.

Корал ответила не сразу.

– Еще как.

Льюистон продолжал слушать моцартовскую арию. Браун завел ее в очередной раз. Никакая другая музыка не волновала его так, как эта. Теомунд выяснил это, прослушивая комнату Сэма. Льюистону показалось, будто он актер, который играет заглавную роль в фильме о собственной жизни, и эта ария была лейтмотивом кинокартины.

– Корал, когда тебя просят составить компанию мужчинам, ты чувствуешь себя одинокой? – спросил он.

Услышав его вопрос, она отвернулась.

– Обычно я говорю, что я уже взрослая девушка.

Между тем стало жарко. Льюистон снял пиджак и галстук и вновь посмотрел на Корал.

– Ты волшебная.

Корал рассмеялась.

– Наверно, раньше была волшебной. А теперь я просто женщина, распиленная пополам на потеху толпе. Давай ко мне, – сказала она и вновь подплыла к бортику бассейна.

– Что ж, очень даже может быть, – сказал Льюистон, вставая.

– Только ничего не надевай на себя, договорились? – В голосе ее звучала доброта. Под ярким итальянским солнцем Льюистон разделся донага, однако сразу в воду заходить не стал. Вместо этого он сделал шаг назад, чтобы ощутить босыми ногами траву. Ему тотчас вспомнилось, как он в последний раз делал это в Африке. Тогда Чак посещал лекаря в одном из племен масаев. Он пробыл там целую неделю. Сильные молодые воины, одетые в красные одежды и обвешанные бусами, с копьями и посохами, с разлетающимися красными косами учили его, как нужно прыгать в траве. Ему с трудом верилось, что можно прыгать так высоко, крепко прижав руки к телу. Вскоре он был вынужден делать это сам.

Льюистон пошевелил в траве пальцами, вспоминая, как пытался сделать свои ступни такими же твердыми, как у масаев. Потому что их ступни были едва ли не каменными и они могли босиком ходить по саванне и бушу. Затем он снялся с места и, разбежавшись, нырнул в воду и проплыл почти всю длину бассейна. А когда вынырнул, то услышал в свой адрес аплодисменты. К тому времени, когда он вытер с лица капли воды, бикини Корал уже одиноко плавало в лазурной воде. Женщина подплыла к нему, и они посмотрели друг на друга. Льюистон нежно провел большим пальцем по ее щеке.

– Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя одинокой.

Корал улыбнулась, на этот раз глазами, как это делали масайские женщины.

– Вряд ли. После Сэма мне уже ничего не страшно.

Чак предостерегающе поднял палец. Неужели она забыла, что у Брауна здесь все на прослушке?

– Мы можем говорить, – возразила Корал, хитро улыбаясь, и указала куда-то вверх.

– Ты имеешь в виду музыку?

Льюистон расхохотался. Браун наверняка хотел поддразнить его, раз за разом проигрывая одну и ту же моцартовскую арию, но она давала им возможность свободно разговаривать друг с другом. Уже в который раз они слышали нежный плач скрипок и чудный голос Чечилии Бартоли: «Если ты когда-нибудь почувствуешь на лице мое предсмертное дыхание».

– Извини меня за то, что Сэм сделал с тобой, – сказал он.

– Да, я знаю. Это был не первый случай, просто самый худший. Спасибо, что проявил сочувствие.

– Не за что.

– Куда больше меня злило то, – продолжала Корал, – что Браун вновь отправил меня в постель к Сэму.

Несколько мгновений они покачивались на волнах под пение скрипок.

– Давай поплаваем, – предложил Льюистон.

Они несколько раз проплыли по всей длине бассейна, стараясь не наглотаться воды, и смеялись, когда у них это не получалось. Корал продемонстрировала ему подводный балет. Льюистон – технику плавания на спине и то, как он умел стоять в воде на голове. Они смеялись так, что не могли больше плавать и остановились, держась за бортик.

Чак посмотрел на лицо Корал и увидел на нем нечто похожее на радость. Если есть на земле женщина более красивая, чем она, то он еще такой не встречал. Красота ее проистекала из женственности, не имевшей ничего общего с цветом ее кожи. Как жаль, что она здесь, с Брауном, отдается любому, кому ей приказали. Нет, эта ария не о нем, она о Корал, о том, что сделал с ней Красавчик Джонс и что продолжал каждый день делать с ней Браун.

Впрочем, Чак сам мало чем от нее отличается. Он такая же марионетка в руках Брауна, как и она. Но больше всего его терзало то, что он не знал, зачем их хозяину понадобился мальчик-клон, зачем его нужно убивать. И если для этого Теомунд нанял его, Чака Льюистона, то он наверняка имеет право знать, зачем это нужно.

– Есть ли что-то такое, чего Браун боится? – спросил он вслух.

Глядя на солнце, Корал в такт музыке томно покачивалась на спине. Льюистон приблизился к ней, чувствуя, как в нем борются нежность к ней и ненависть к Брауну.

– Что заставляет его поступать именно так? Почему ему нравится мучить людей?

Корал положила руки на грудь и сжала соски. Льюистон отреагировал мгновенно, против собственного желания. Корал повернулась к нему и принялась его гладить. Он простонал, однако тут же остановил ее руку и отстранился.

– Я не позволю, чтобы Браун использовал меня для того, чтобы сделать больно тебе.

Они гребли на одном месте, глядя друг на друга, пока не успокоилось дыхание.

– Господи, я хочу лишь узнать, есть ли что-то такое, чего он боится!

Если ты когда-нибудь почувствуешь на своем лице мое предсмертное…

Корал чуть отплыла назад и пристально посмотрела на него.

– Ты действительно хочешь это знать? – прошептала она, но ему ее слова показались оглушающим грохотом. Льюистон застыл на месте.

– Да, – прошептал он, затем вздохнул и добавил: – То есть нет.

– Как хочешь.

– Корал, ради бога, он наверняка сделает с тобой что-то ужасное, если узнает, что ты рассказала мне.

Женщина подставила лицо жаркому итальянскому солнцу.

– Он уже много чего со мной сделал. Так что за ним должок.

Сердце Льюистона едва не выпрыгнуло из груди.

– Думаю, частично это как-то связано с католической церковью. Он всегда разговаривал с кардиналом. Но настоящая причина кроется в чем-то другом. Есть одна книжка в кожаном переплете. Он держит ее в ящике стола. На обложке золотыми буквами написано «Гороскопы смерти». Это название придумал один астролог, который составил их для отца Брауна.

– Кроме шуток?

– Какие тут шутки! Абсолютно серьезно. Например, в одном из них было сказано, что его отец утонет в чужой стране.

– И как? Утонул?

– Утонул. В яхту его отца попала молния, и судно село на мель недалеко от побережья Мальты. Вот тогда Браун и начал воспринимать эти гороскопы всерьез.

– О, господи!

– Тот астролог составил гороскоп и для самого Брауна. Там сказано, что он должен погибнуть от рук убийцы.

– Ну и ну!

– И еще. Это как-то связано с Вифлеемской звездой. Астролог сказал, что каждые двадцать лет случается некая конфигурация звезд, и она находится в его Доме Смерти или как там это называется. Я не разбираюсь в астрологии.

– Ты хочешь сказать, что…

– Ну да. Он до ужаса напуган этим клоном Иисуса. Он всячески пытается не показывать вида, но я-то знаю!

Если ты когда-нибудь почувствуешь на своем лице…

Льюистон в упор смотрел на женщину, которая только что ради него подставила под удар собственную жизнь. А ведь они едва знакомы. И в то же время прекрасно понимали друг друга. Корал послала ему воздушный поцелуй и вылезла из бассейна. На губах ее играла довольная улыбка. Стоя на бортике, она надела туфли на высоком каблуке и в чем мать родила направилась к залитой солнцем вилле, волоча за собой по тропинке край очередного яркого парео. Настоящая богиня любви.

Когда она исчезла из вида, Льюистон тоже вылез из воды. Он насухо вытерся, с намерением вновь одеться, однако как приятно было чувствовать траву под ногами, солнце на коже и дуновение ветерка! Чак прищурился, представляя себе акации с плоскими кронами – их ветки масаи использовали при постройке изгородей вокруг своих домов. Он представил себе ни с чем не сравнимые запахи травы после дождя, когда все, казалось, пробуждалось к новой жизни – густая смесь запахов и радости бытия.

Льюистон прошел через парк мимо фазанов и павлинов. Несмотря на то, что он сделал и что ему еще предстояло сделать, им владело умиротворение. Он посмотрел вперед и увидел Брауна. Тот стоял недалеко, глядя с высоты сада на видневшийся далеко внизу остров, и его седые волосы трепал легкий ветерок. Голова его была такой большой, что он чем-то напоминал древнего идола. Он стоял, сжав пальцы в кулаки. Почему-то Льюистону подумалось, что здесь, на земле, Теомунд хочет быть единственным богом. Он прочистил горло. Браун обернулся и, посмотрев на него, произнес:

– Вижу, вы расстались с плавками.

Льюистон почувствовал, что краснеет. Он позабыл о том, что нужно одеться.

– Да, извините.

Браун улыбнулся.

– Я заметил это в вас. Именно поэтому я и выбрал вас. Ну как, вы нашли Корал столь же восхитительной, какой ее находят премьер-министры?

– Да, – ответил Льюистон.

– Отлично. Прекрасно, – Браун пристально посмотрел на него. – Мне кажется, вам что-то не дает покоя.

– Да, я хотел бы поговорить о мальчике.

– И?

– Это всего лишь ребенок. Он ни для кого не представляет угрозы.

Браун несколько мгновений буравил его взглядом, а затем сказал:

– Что вы задумали, Чак?

Льюистон выдержал его холодный взгляд.

– Вы возомнили себя Богом.

Браун расхохотался.

– Обожаю образованных людей с богатой фантазией, Чак. Знаете, я хочу вам кое-что сказать. Вы верите в астрологию?

Значит, Браун все-таки не слышал, что Корал сказала ему.

– Разумеется, нет.

– Разумно. Я тоже раньше не верил. Но мудрецы древности были астрологами, Льюистон. Они следили за положением Юпитера и Сатурна, которые время от времени выстраиваются в линию. В моем гороскопе такое положение означает смерть. Спровоцировать его может клон Иисуса. Я не могу этого допустить.

– И нет никакой другой причины?

Браун фыркнул.

– Даже если бы и была, я вам не скажу.

– Послушайте, неужели вы и впрямь считаете, что…

И вновь Браун довольно расхохотался.

– Возвращайтесь к Корал, мистер Льюистон, если, конечно, вы еще не сполна получили удовольствие. Делайте то, что вам велено, а мои дела предоставьте мне.

– Но ведь это всего лишь ребенок…

Улыбки Брауна как не бывало.

– Я думал, что до этого дело не дойдет.

С этими словами он протянул Чаку фото. Тот был вынужден взять его в руки. На фотографии была изображена его жена, причем в тот момент, когда она давала жизнь их сыну. Откуда у Брауна этот снимок? Как он посмел носить его с собой? На глаза Льюистона навернулись слезы ярости.

– Вы… омерзительны!

– Я не хотел бы причинять им зла. Чак, вы выполнили то, о чем я вас просил. Потерпите еще несколько дней, и вы свободны. Клянусь честью. Вы обо мне больше никогда не услышите! – Браун потянул руку и заглянул ему в глаза. Его собственные светились едва ли не теплотой. – Честное слово.

Льюистон машинально пожал руку Теомунда Брауна. Тот отвернулся и принялся вновь созерцать красоты озера Маджоре – три острова архипелага Борромео, поблескивающие внизу подобные трем изумрудам, экскурсионные катера, рыбацкие лодки, яхты, либо стоящие на приколе, либо разрезающие водную гладь.

Еще несколько дней.

Льюистон зашагал назад к вилле.

На балюстраде он увидел, как белая пава, прячась среди камышей, выгуливает свое потомство. Голову птицы венчала белая корона. Птенцу предстояло еще подрасти. Льюистон остановился, чтобы понаблюдать за ними, чтобы почувствовать под ногами траву и подумать о Мэгги, тайной мадонне, которая тоже где-то прячется со своим ребенком. Подумал он и о том, как поступил с ней Сэм. Неожиданно он поймал себя на том, что в такт музыке Моцарта прыгает в траве, как масай. Высоко-высоко.

– Льюистон! – окликнул его чей-то голос, и он тотчас остановился. Браун в изумлении наблюдал за ним.

Если ты когда-нибудь почувствуешь на своем лице мое предсмертное дыхание…

Браун усмехнулся и вновь вернулся к созерцанию природных красот. Подойдя к ручью в том месте, где тот превращался в водопад, он окинул взором зеленые склоны холмов.

Цивилизация взяла масаев в осаду. Например, им запретили ритуальную охоту на львов, хотя какой же это воин, если он не убил ни одного льва? Впрочем, им все же разрешалось убить хищника, если тот покушался на их стада. Льюистон, бесшумно ступая в траве, словно длинногривый царь зверей, словно масай, охотящийся на льва, двинулся к Брауну. Не сводя с него глаз, он подкрался ближе и, выставив вперед сильные руки, накачанные десятью годами ухода за Красавчиком Джонсом, набросился на Брауна сзади. Тот стремительно обернулся. В его широко раскрытых глазах одновременно читались прозрение и презрение; даже в это мгновение он давал понять, что только он – Бог.

– Ты! – воскликнул он.

Браун отшатнулся от склона горы назад, прямо в распростертые руки Льюистона. Правая рука Чака тотчас потянулась к шее Теомунда и сонной артерии. Большой палец мгновенно нащупал нужное место. Давить нужно целых две минуты, а это непозволительно долго, ведь тот, кого вы хотите убрать, может позвать на помощь, может оказывать сопротивление, будет задыхаться, сучить ногами, вытаптывая в траве проплешины, оставляя после себя улики.

Левой рукой Льюистон попытался вновь подтолкнуть Брауна вперед, однако эффект неожиданности был утерян. Теомунд сопротивлялся из последних сил и попытался сбить Льюистона с ног. Тот, в свою очередь, не мог давить сильнее, из опасения оставить на шее Брауна багровый след.

Дипломированный врач закрыл глаза и подумал о том, что у Брауна есть фото его жены, когда та рожала их сына; подумал о мертвой жене сенатора; подумал о том, что Браун отправил Корал к Сэму; подумал о кротком сыне Мэгги и ее прекрасных безжизненных глазах. Кое-как поднявшись на ноги, Льюистон подтащил вместе с собой и Брауна. Увы, он был вынужден отпустить его шею. Вместо этого он толкнул противника, хотя сам при этом едва не потерял равновесие.

Браун всхлипнул и покачнулся. Неожиданно ноги его подкосились, и он покатился вниз по склону холма – медленно, словно в замедленной съемке. Его тело то налетало на деревья, то отскакивало от валунов. Казалось, что это не живой человек, а манекен, который вот-вот развалится на части. В конце концов он, громко ударившись, упал рядом с водопадом. Льюистон посмотрел вниз на неподвижное тело Теомунда и заметил, что под ним уже собралась целая лужа крови. Тогда он плотно прижал руки к бокам и, как масай, подпрыгнул как можно выше. Увидев вырванный из земли пучок травы, наклонился и вернул его на место. После чего со всех ног бросился к бассейну и прыгнул в воду. Надо сказать, успел он вовремя, поскольку в следующую секунду до него донесся женский крик.

Льюистон плескался в бассейне, когда на виллу нагрянула толпа полицейских, затаптывая те возможные следы, которые он мог оставить в траве. Когда же он, в чем мать родила, вылез из бассейна и направился за одеждой, никто не обратил на это внимания. В Италии плавать голым в собственном бассейне не возбраняется, скорее, наоборот.

Из дома показалась Корал и посмотрела вниз. Интересно, он увидел гордость масайской женщины в ее глазах, или это только ему показалось? Не удостоив Льюистона даже кивком, она выразила полное замешательство случившимся, вынудив при этом повернуться в ее сторону не одну голову. Льюистон как бы нехотя признался, что он по профессии врач и что Браун пил. Полиция отметила, что территория парка ничем не огорожена в том месте, где начинается крутой склон. Льюистон, как и положено, изобразил потрясение, умолчав при этом о том, что думал. А подумал он следующее: только не сорвись в пропасть.

Глава 34

Джесс порезал палец по пути в аэропорт Турина. Сэм планировал посадить их на самолет и отвезти куда угодно, только не в Америку. Он заранее велел Антонелле положить в сумку паспорт Мэгги на имя Хетты Прайс, а также паспорт Джесса Прайса. Даффи был уверен, что теперь все хорошо помнит: Брауна, пентхаус, Льюистона, деньги, Корал и то, что Льюистон должен был убить Джесса. Чего он не знал – как именно. До Турина и самолета оставалось минут десять. Джесс сидел на заднем сиденье, играя с ножиком, подаренным ему Сэмом. Одно неловкое движение и…

– Ой! – воскликнул Джесс, порезав палец.

Мэгги и Сэм сидели, держась за руки. Он вел машину левой рукой, а ее правая лежала на кожаном подлокотнике. Мэгги обернулась и увидела, как по руке Джесса стекает струйка крови. Порывшись в сумочке, она нашла бумажный носовой платок и велела мальчику прижать его к ранке, затем порылась снова и вытащила леденец – он остался еще с их посещения «Ла Скала» – и сунула его Джессу в рот.

Они уже приготовились свернуть к аэропорту, когда Джесс сказал:

– Кровь не останавливается.

Мэгги повернулась. Взгляд ее был устремлен на палец сына, как будто ничего другого в мире больше не существовало.

– Ты уверен, что плотно прижал платок?

– Да.

– Дай посмотрю.

Джесс поднял руку, и они увидели, что бумажный платок насквозь пропитался кровью. Тогда Мэгги его приподняла, и ей на ладонь стекла красная струйка. Тонкая, однако ранка продолжала кровоточить. Мэгги улыбнулась Джессу и сказала:

– Думаю, нам все-таки нужно остановить кровь. Стюардессе вряд ли понравится, если мы испачкаем обивку кресла.

Джесс засмеялся. Сэм уже съезжал на обочину. Улыбка Мэгги не могла ввести его в заблуждение. Тем более что она, поднеся руку ко рту, чтобы Джесс ее не услышал, одними губами произнесла: «В больницу, к врачу!» Они на минуту остановились, чтобы Мэгги смогла пересесть к сыну. Сэм тотчас взял с места и покатил в обратном направлении. В зеркало он увидел, как Мэгги прижала к ранке новый платок и обняла сына за плечи.

Даффи не знал, где искать больницу. Он лишь вел машину вперед, высматривая полицейского или таксиста – они могли бы подсказать кратчайшую дорогу. Сэм чувствовал, как к нему подкрадываются паника и злость. Злость на Феликса, бросившего собственное детище на произвол судьбы. Злость на Льюистона, за то, что тот – прекрасный врач – занял сторону Брауна. Он остановился на первой же остановке для отдыха и, заметив в глазах Мэгги страх, обернулся к Джессу:

– Как твои дела, сынок?

– Все еще кровоточит. Не сильно, но… – Было видно, что Джесс напуган.

Сэм вошел внутрь придорожного магазинчика, спрашивая всех подряд:

– Dove è l’ospedale?[62]

– Non so[63].

– Dove è l’ospedale?

– Non so.

Они не знали, где находится больница, потому что, как и он, просто сделали здесь остановку, проезжая мимо. Тогда он подошел к женщине-кассиру, но она, как назло, в этот самый момент зачем-то вышла в подсобку. В ожидании, когда она вернется, Сэм расхаживал туда и обратно, а затем принялся перебирать полку с газетами в надежде, что среди них окажутся американские. И верно, вскоре он выудил «USA Today». Главными заголовками дня были «Американский миллиардер найден мертвым в Италии» и «Похищенная дочь эксцентричного ученого найдена».

Даффи бросился назад к машине и, сунув своим спутникам в руки газеты, еще раз осмотрел палец Джесса. Мэгги бросила взгляд на газеты и произнесла:

– По-моему, мы можем вернуться домой, Сэм. Не думаю, что люди Брауна будут по-прежнему шпионить за нами.

Ему показалось, что Джесс побледнел. Он покачал головой. С другой стороны, Сэм был уверен, что дела Теомунда Брауна были интересны только самому Теомунду Брауну. Неожиданно он вспомнил про навигатор. Вот кто поможет ему найти больницу!

– Там доктор Чекагаллина, там Антонелла. Они позаботятся о Джессе. Кровотечение не такое уж сильное, и если ехать быстро, мы успеем. Будет лучше, если мы вернемся домой.

– Но…

– Пожалуйста, дядя Сэм! Я хочу увидеть Антонеллу и дядю Симона.

– Джесс, я всего лишь хочу сначала показать тебя врачу.

– Дядя Сэм, со мной все в порядке. Я слышу песню, я слышу барабан.

– Ты думал, что с синьорой Морелли тоже все в порядке, или ты забыл, Джесс? Я не могу рисковать…

Внезапно Мэгги, любовь всей его жизни, вышла из себя. Сорвав с головы персикового оттенка шляпу, она заявила:

– Живо садись за руль и бери с места, Сэм Даффи. Хватит тратить время. Если Джесс сказал, что с ним все в порядке, значит, с ним все в порядке.

– Но…

– Садись в машину и поезжай! Слышишь? Хватит стоять здесь и тратить драгоценное время. Главное, поезжай вперед. Боже милостивый!..

Сэм сел в машину. Браун мертв. Льюистон, скорее всего, уже сидит в самолете, собираясь вернуться домой, к семье. Или же все еще находится на вилле. В этом случае Сэм возьмет в руки пистолет и всадит пулю старине Чаку прямо между глаз.

Наконец «Фиат Пунто» въехал в ворота желтой виллы. Джесс, который всегда был страшным непоседой, упал, вылезая из машины, и поцарапал коленку. Он тотчас потянул штанину вверх и увидел, как по ноге стекает кровь.

– Я позвоню доктору Чекагаллине, – сказала Мэгги, чувствуя, как у нее все внутри похолодело.

Сэм подхватил Джесса на руки и пошел следом за ней. Мэгги, на ходу вынув из сумочки ключи, взбежала на крыльцо. Впрочем, дверь оказалась не заперта. Более того, кто-то ее открыл. Сэм не видел, кто именно, потому что человек этот быстро отступил в сторону.

– Погоди, я пойду первым, – сказал он, передавая Джесса Мэгги, которая, в свою очередь, шепотом сообщила ему номер доктора Чекагаллины. Даффи тем временем взялся за пистолет.

Сэм шагнул в гостиную. На диване, скрестив ноги, сидел Чак Льюистон в светлом летнем костюме и перелистывал страницы какого-то журнала. Он тотчас поднял голову и спросил:

– Где мальчик?

– Зачем тебе это знать, Чак? – спросил Сэм и, подойдя к Льюистону, толкнул доктора в грудь, после чего, не сводя с него глаз, направился к телефону. – Зачем ты сделал Джессу укол? Какой у тебя был план? Теперь я все вспомнил, Чак. Признавайся, что ты ему вколол?

Льюистон выпрямился на диване, поправил костюм, и только тогда Сэм заметил, что он небрит. Да и вид у него был такой, как будто он не ел вот уже несколько дней. Здесь явно было что-то не так.

– Я убил Брауна, – произнес Льюистон.

Сэм положил трубку.

– Позвольте, я окажу мальчику помощь. Он болен. Я могу его спасти.

– Ты убил Брауна? – Сэму хотелось в это верить. Льюистон хороший врач. Так что в данный момент он здесь пригодится. – Но почему ты его убил?

– Все дело в павлинах. В том, как пахла трава, – ответил Льюистон.

Сэм снял телефонную трубку и набрал номер доктора Чекагаллины и, пока ждал ответа, не спускал глаз с Льюистона. В светлом летнем костюме тот был воплощением спокойствия.

«Павлины и трава, – подумал Сэм. – Ну конечно, что же еще!»

Когда он повесил трубку, доктор Чекагаллина был уже на пути к вилле. Сэм отрезал кусок бельевой веревки Антонеллы и привязал Льюистона к стулу. Затем пригласил Джесса и Мэгги в дом и позвонил Антонелле. Та не заставила себя ждать. Запыхавшись от быстрого бега, она поведала, что Льюистон куда-то уезжал, а когда вернулся прошлой ночью, то везде искал Джесса и спрашивал, где он. С тех пор как они втроем уехали в паломничество по святым местам, он практически ничего не ел. Сегодня, когда Льюистон переоделся в свежий костюм – он перемерил их несколько, – она ушла домой.

Спустя пятнадцать минут, поскольку доктор Чекагаллина еще не приехал, а кровотечение Джесса не останавливалось, Сэм взял в руки пистолет и под его дулом сопроводил Льюистона в комнату мальчика. Здесь он снял пистолет с предохранителя и, приставив его к голове Льюистона, сказал:

– Если ему через час не станет лучше, Чак, твоя песенка спета.

Льюистон объяснил, он должен ввести Джессу внушительную дозу витамина, а также мефитон, и что Джесс должен в течение сорока восьми часов не вставать с постели. Затем приехал доктор Чекагаллина. Когда он услышал, что Джесс по ошибке получил антикоагулянт, то согласился с предложенным лечением, предложив добавить для восполнения кровопотери физраствор. Совместными усилиями Мэгги и Антонелла заставили Льюистона поесть, побриться и лечь отдохнуть. Однако готовить для него им не пришлось.

Весть об исцелении Джесса от смертельной болезни разлетелась по городку в мгновение ока. На виллу начали прибывать самые разные угощения, одно вкуснее другого – жаренные на вертеле, запеченные, вареные, тушеные, маринованные, приправленные самым лучшим оливковым маслом. Даже Карло Морелли пришел, чтобы от имени всех горожан пожелать мальчику скорейшего выздоровления. Вид у него был усталый, но что еще оставалось ему делать? Он сказал, что, поскольку Мэгги и Антонелла, пусть даже безуспешно, пытались помочь его жене, он должен со своей стороны ответить тем же. И добавил, что намерен отправить своего младшего брата Адамо лечиться от алкоголизма, хотя и попенял самому себе, что это следовало сделать уже давно.

Карло настоял на том, чтобы его пустили к Джессу. Держа наготове пистолет, Сэм пошел вместе с ним. Хотя Карло и обещал вести себя тихо, он не сдержался: опустился рядом с кроватью мальчика на колени и разрыдался. Мэгги и Антонелла были вынуждены вывести его из комнаты, чтобы он не разбудил Джесса.

В ту ночь Мэгги и Сэм, обнявшись, спали на полу в комнате мальчика. Мэгги благодарила Бога и то и дело вставала, чтобы проверить, как там сын. За окном темнело усыпанное звездами небо, а сквозь ставни в комнату струился лунный свет.

Уже через час после начала лечения кровотечение у Джесса существенно замедлилось, а к утру остановилось совсем. Спустя сорок восемь часов он вновь встал на ноги. Льюистон тоже пришел в себя и прогуливался рядом с Сэмом по берегу озера, над которым клубился утренний туман. Даффи прекрасно понимал Льюистона. Он сам прошел через точно такой же ад.

Утро было прохладным, и Сэм задался вопросом, где же Король-Молчун и другие лебеди. Почему их вот уже два дня не видно? Обычно они плавали неподалеку от берега, в ожидании Джесса. Даффи покосился на Льюистона, который наконец вновь обрел человеческий облик.

– Знаешь, Чак, у меня была амнезия. И если что, я, скорее всего, не вспомню, что ты сказал мне про Брауна.

– Спасибо, Красавчик Джонс, – с улыбкой ответил Льюистон.

– А это еще кто такой?

– Это такая шутка. Я врач, хотя и убивал, а по идее должен спасать.

– И ты их спасал. Ты спас Джесса, а также, возможно, и Эриэл, дочку Феликса. А может, и кого-то еще. И, конечно же, ты спас Мэгги. – Сэм поднял глаза на ее окно. – Без сына она не захотела бы жить.

Льюистон кивнул.

– Наверно, я все же сдамся полиции.

Сэм не стал отговаривать его. Совесть – это очень личная вещь. Вместо этого он написал на листке бумаги имя и адрес и протянул листок Льюистону.

– Если вдруг решишь, позвони этому парню. Десять лет назад он работал по этому адресу, и что-то подсказывает мне, что он до сих пор там. Если нет, дай мне знать. Он адвокат и мой хороший приятель. Скажи ему, что это я послал его к тебе. Расскажи ему все, от начала и до конца. Пусть он свяжется со мной. Мне известно о Брауне кое-что такое, что может пригодиться в суде, и тогда ты отделаешься легким приговором. Если, конечно, вдруг решишь сознаться.

– Верно, если решу… Спасибо, – поблагодарил его Льюистон.

– Могу я попросить взамен об одной услуге?

– Говори.

Сэм бросил взгляд в сторону виллы.

– Корал. Ты знаешь, где она? Что с ней?

– Да. Думаю, она вернулась в Нью-Йорк.

– Я сказал Мэгги, что сделал с Корал, когда я… ну сам знаешь… поступил с ней по-свински, и она настояла на том, чтобы я вернулся и загладил свою вину.

– Она знает, что чувствует Корал.

Спустя еще два дня Мэгги и Джесс стояли у ворот и махали на прощание доктору Льюистону и Сэму. Они уже заказали такси, которое отвезет их на вокзал, после чего их ждет возвращение в Нью-Йорк. Мэгги и Сэм провели бурную ночь, прощаясь друг с другом. Он пообещал, что останется верен ей, когда будет пытаться загладить свою вину перед Корал. Даффи также сказал, что навестит Феликса и даст ему подробный отчет обо всем, что произошло за последнее время, о чем тот просил его по телефону. Через неделю Сэм обещал вернуться.

В его отсутствие дни сделались теплее. Жизнь на желтой вилле вернулась в свое прежнее русло – как в те годы, когда Мэгги, Джесс и Антонелла обитали здесь одни. Они совершали вылазки в соседние деревни, вдоль и поперек исходили окружающие их холмы и даже осмотрели огромную статую святого Карло Борромео.

Во время этого паломничества Мэгги узнала нечто такое, отчего у нее перехватило дыхание. Когда в конце XVI века, в бытность Борромео епископом Миланским, в городе случилась вспышка чумы, он молил Бога, чтобы та скорее закончилась, посещал больных и молился об их исцелении. Епископ пообещал Господу, что, если Милан будет спасен, он совершит паломничество к Святой Плащанице. Чума действительно вскоре отступила, и Борромео отправился в путь. В то время Плащаница находилась во Франции. Герцог Эммануэль Филлибер, услышав о данной Борромео клятве, приказал перевезти реликвию в Турин, дабы избавить благочестивого епископа от тягот пути через Альпы.

Какое, однако, чудо, что детство Джесса прошло на родине человека, ради которого плащаницу перевезли в Турин! Это в очередной раз убедило Мэгги, что их присутствие здесь – часть промысла Божьего. В эти благословенные дни Джесс еще больше пристрастился к чтению. Казалось, ум его впитывает в себя всю мудрость этого мира. Мэгги слушала, как он наизусть читает отрывки из «Бхагавад-гиты», упанишад, Торы, Дао дэ цзин, Корана, как рассказывает ей о восьмеричном пути Будды. Она не пыталась поправлять его, с трепетом воспринимая каждый день, когда Джесс читал, плавал, ходил под парусом по озеру, которое, казалось, принадлежало только им, когда он играл со своим любимцем Королем-Молчуном.

Утром, когда должен был вернуться Сэм, они с Джессом завтракали на веранде озерного домика. Мэгги смеялась над Джессом – мальчик в очередной раз увлекся астрологией и пытался составить ее гороскоп. По всей видимости, ее знак – Рыбы. Он же – Дева с Луной в созвездии Рыб. Да, Мэгги была полна сострадания, и Джесс попробовал строить на этом свои рассуждения, однако если верить положению солярных знаков, они не ладили, а Джесс не ладил с самим собой.

Очень довольный, он взобрался на дерево и принялся кричать оттуда:

– Я Дева, я усердная девственница! Ты, дорогая мать, Рыба, сочувствующая рыбам. Наверно, в астрологии что-то есть. – Затем он перефразировал «Бхагавад-гиту». – Твое сердце полно блаженства, и ты, как свою собственную, ощущаешь каждую боль каждого существа, мама. Кришна восхищается тобой!

Мэгги рассмеялась и закрыла глаза. Она была готова поклясться, что ветер донес до ее слуха музыку: песню и барабанную дробь. Звук показался довольно знакомым, хотя она точно не слышала его раньше. Казалось, что песня подрагивает в воздухе и наполняет все вокруг бесконечной любовью. Барабан отбивал в ее сердце веселую дробь. Казалось, и песня, и барабан пытаются утешить ее.

Увы, в следующую секунду раздался ужасный голос:

– Астрология? Кришна? Si, si, Adamo! È un diavolo! È un diavolo![64]

Внизу, на усыпанном галькой берегу неожиданно показался Карло Морелли, как будто все это время прятался под их верандой. Откуда он взялся? И как давно находится здесь? Мэгги краем глаза заметила на углу портичиолло красно-зеленое пятно. Лодка Адамо. Даже со своего места она видела, что он в стельку пьян и ничего не соображает. И впервые за все эти годы она поняла, что синьор Карло Морелли тоже пьян.

– Что вам надо? – крикнула она Карло.

Покачиваясь на нетвердых ногах, он, объятый слепой яростью, нагнулся и принялся подбирать крупные камни, а затем, один за другим, начал швырять их в сидящего на дереве Джесса. Каждый камень отзывался тяжелым ударом в груди Мэгги. Она видела, как вибрировал воздух за каждым камнем. Ухал барабан. Рыдала песня. Джесс посмотрел на синьора Морелли и сказал:

– Отец, прости его.

Затем он посмотрел на мать – только на нее одну. Глаза его светились любовью и нежностью. Она видела, что каждый камень попадал в цель. В лицо. В шею. На ее глазах Джесс отпустил ветку. На какой-то миг ей показалось, что он взлетит. Но затем поняла, что он падает. Рухнул на землю, как подбитый лебедь. Ее мир взорвался мелкими осколками. Карло Морелли, открыв рот, в ужасе посмотрел на Джесса и бросился наутек.

Обливаясь слезами, Мэгги опустилась на деревянный настил и положила Джесса себе на колени. Его тело было подобно легкому перышку, она почти не чувствовала его веса. Джесс хрипел. Каждый новый вздох давался ему с великим трудом. И хотя его грудь вздымалась, легкие почти не наполнялись воздухом. Он покидал эту землю, это озеро, эту жизнь. Об этом ей сказали и песня, и барабан. Но как он может покинуть её? Ведь это плоть от плоти ее. Она дала ему жизнь, она вскормила его своим молоком. Ее руки кормили его с ложечки, ее губы целовали его разбитые коленки и локти, шептали ему слова утешения…

Джесс приоткрыл глаза.

– Ты плачешь.

– Какой жестокий, ужасный человек!

– Нет, мама, – прошептал Джесс. – Моя смерть научит синьора Морелли любить.

Мэгги решительно тряхнула головой и притянула к себе сына. Положив его голову себе на грудь, она принялась укачивать его, как часто делала, когда он был маленьким. Затем она услышала звуки, смутно похожие на собачий лай, и подняла глаза. Это вернулись лебеди.

– Нет, нет, нет! – закричала она, увидев, как Король-Молчун занял место вожака и, словно часовой, принялся выписывать на воде восьмерки.

Мэгги посмотрела на Джесса.

– Нет! Нет, мой любимый сын! Прошу тебя, сотвори для своей бедной матери чудо! Останься со мной!

Она вновь положила его к себе на колени. Джесс закрыл глаза. Мэгги подняла взор к небу и принялась читать молитву:

– Отец небесный, оставь его мне! Не забирай его от меня, прошу тебя, только не забирай!

Внезапно она ощутила, что Джесс дотронулся до ее лица, и когда посмотрела на него, глаза его сияли, как утренняя заря.

– Мама, я – твоя печаль и твой смех. Я – слезы, что ты пролила. Ты не будешь одна. Я всегда буду с тобой. Я отец. Я мать. Я дитя.

– Нет! Нет! – вскричала Мэгги.

Джесс потрогал ее живот.

– У тебя будет кто-то еще.

– Нет, Джесс, – сказала Мэгги. – Ты у меня один.

– Положи меня.

Мэгги даже не шелохнулась. Тогда Джесс прошептал:

– Пожалуйста.

Поддерживая ему голову, она осторожно подвинула его с колен. Сын еле дышал, и каждое его надрывное дыхание могло стать последним.

– Ti voglio tanto tanto bene, – прошептал он. – Ti voglio proprio bene[65].

Мэгги поцеловала его руку и произнесла:

– Ti voglio tanto tanto bene. Ti voglio bene.

Джесс улыбнулся.

– А теперь отвернись, – приказал он.

– Нет! Нет!

– Отвернись. Ti voglio bene, bene!

Мэгги отодвинулась от сына и отвернулась, как он просил. В следующее мгновение ее охватило умиротворение. Казалось, воздух звенел оглушающей тишиной, как будто не было ни мира, ни неба, ни звезд, ни земли у нее под ногами, ни виллы на прекрасном озере, что протянулось до самого горизонта.

И тогда она увидела своего дорогого Джесса, у которого, подобно Кришне, был миллион лиц и миллион рук. Он был бородатым старцем в сандалиях, и люди следовали за ним, ведомые его любовью. Он был обнаженным индусом, совершающим омовения в водах Ганга. Он был священником в золотых одеждах, совершающим мессу у алтаря. Он был украшенным перьями шаманом, погруженным в транс. Он был раввином, читающим Тору, а затем многоруким Шивой, танцующим танец смерти. Он был монахом в шафранных одеяниях, баптистским проповедником в пыльном южном городке, правоверным мусульманином, совершающим намаз. Он был всеми теми, чьи имена шептал ей во сне.

Он был Великим Древним, он был Помазанником Божьим. Он обитал во всех сердцах. И все-таки он был ее сыном. Мэгги рыдала, и, казалось, слезы текли из ее утробы, в которой она выносила его. Внезапно она вновь услышала песню и барабанную дробь. И ощутила, как ее переполняет счастье, как будто им наполнена каждая клеточка ее тела. Время как будто замерло на месте. Мир замер на месте. И тогда она увидела, как над водой взлетел лебедь. Другие птицы распростерли позади него крылья и величественно устремились к солнцу. В тишине Мэгги обернулась. Веранда была пуста. Берег тоже был пуст. Джесс Джонсон, спаситель мира, исчез.

После этого никто больше не видал Короля-Молчуна. Вместо него на озере появился другой лебедь, с крепкими здоровыми лапами. Он спарился с самкой, у которой не было пары. У лебедей появился новый вожак.

От автора

В 2001 году я, вместе с моим внуком Деваром, через Париж вернулась в Северную Италию. В то время Девар жил в Мичигане, а я – в Техасе. Мы с ним встретились в аэропорту О’Хара в Чикаго и полетели в Париж, затем скоростным поездом отправились на юг, в Турин, где провели несколько дней, делая снимки тех мест, где будут разворачиваться события «Черной мадонны». Мы также осматривали достопримечательности и ели вкусную местную еду. Спустя неделю мы поездом через весь Пьемонт отправились в прекрасное местечко Арона, на южном берегу озера Маджоре, на границе между итальянскими и швейцарскими Альпами. Именно там расположена желтая вилла, где разворачиваются основные события книги. В те благословенные дни вместе с Деваром мне легко было понять все то, что связывало Мэгги и ее сына Джесса. Я с легкостью представляла себе, как Джесс кормит лебедей – как это делал Девар, – как элегантно смотрелся он в своем костюме, как постоянно вертелся на стуле, так же как и Девар, когда мы в Милане посетили оперу в «Ла Скала». Так что мне не стоило больших трудов представить себе «беззаботную грацию», которая отличала ребенка Мэгги.

Три персонажа названы в честь друзей, которыми я и Девар обзавелись в Италии. Это Пьеро Джакино, наш водитель и переводчик, его супруга Антонелла и Эндрю Чекагаллина из миланского театра «Ла Скала». Благодаря Пьеро и Антонелле мы совершили чудесную поездку в Оропу, и, кроме того, Пьеро был неиссякаем на всякие шутки и забавные истории. Эндрю снабдил нас ценными фактами. Также оба помогли мне с итальянскими репликами, которые встречаются в книге. Любые ошибки, если таковые найдутся, целиком и полностью принадлежат мне.

Я выражаю благодарность моей сестре Джулии Ли, а также моему мужу, согласившимся стать моими первыми читателями. Спасибо также моему брату, Джону Райнсу, проверявшему мою книгу на наличие грамматических ошибок. Особая благодарность полагается также членам «НовелПро», организованного мною интернет-класса писательского мастерства. Критика со стороны талантливых авторов неизменно помогала мне в работе над текстом романа. Кроме того, я никогда не состоялась бы как писатель, если бы не мои покойные родители – поэтесса Джулия Райнс Барбур и Джасинто Анель Райнс. Они наполнили наш дом книгами, меня – идеями, а мое сердце – любовью.

Мой муж, Фрэнк Лэнкфорд, продолжил начатое ими, всячески поддерживая меня. Благодаря ему я, еще не написав ни единой строчки, имела в своем распоряжении новейшие компьютеры, богатые справочные материалы, совершала поездки за границу.

Сноски

1

Здесь и далее: история с клоном Иисуса Христа описана в романе Дж. Р. Лэнкфорд «Украденный Христос».

2

Обет безбрачия.

3

Лк. 2:46–47.

4

Писание (ивр.).

5

Мама, все будет просто отлично! (итал.)

6

Мне очень жаль, синьора. Я сейчас буду (итал.).

7

Моя дорогая (итал.).

8

Хрень! (итал.)

9

Простите, синьора, вы в порядке? (итал.)

10

Не имеет значения (итал.).

11

Тупица! Глупая! Дура! (итал.)

12

Не дура, синьора, не тупица (итал.).

13

Невежественная (итал.).

14

Как по-английски желудок? (итал.)

15

Алло (итал.).

16

Как дела, Антонелла? (итал.)

17

Очень хорошо, мистер Росси. Спасибо (итал.).

18

Могу я поговорить с Мэгги? Это очень важно (итал.).

19

Да, синьор, подождите минуту (итал.).

20

Спасибо (итал.).

21

В один прекрасный день мы увидим Тонкий дымок Далеко над горизонтом, И тогда появится сам корабль (итал.).

22

Пусть он позовет лебедей! Пусть мальчик прикоснется к ней! Всего лишь раз! Ну, пожалуйста, всего лишь раз! (итал.)

23

Это дьявол! (итал.)

24

Мне так жаль (итал.).

25

Вкусно? (итал.)

26

Не просто вкусно. Превосходно! (итал.)

27

Одно из самых знаменитых публичных выступлений президента США А. Линкольна.

28

Прошу прощения, отец Бартоло (итал.).

29

Превосходно, великолепно (итал.).

30

Мотет – вокальное многоголосное произведение полифонического склада, один из центральных жанров в музыке западноевропейского Средневековья и Возрождения. Исполнялся как в церкви, так и на концертах.

31

Кто я? Кто я? (итал.)

32

Об этом говорит одна из христианских легенд неизвестного происхождения и весьма сомнительной достоверности. Более серьезные источники говорят об использовании древесины ели, кипариса, оливы и кедра.

33

Я знаю, кто я такой (итал.).

34

Мф. 17:19–20.

35

Ин. 15:11.

36

Мф. 7:9.

37

Цит. из «Песни Песней» Соломона.

38

Пожалуйста, одно пиво (итал.).

39

Позвольте, синьор (итал.).

40

Простите меня, спасибо (итал.).

41

Черная Мадонна (итал.).

42

Спасибо, дорогие друзья (итал.).

43

Мы ошибались. Он дьявол (итал.).

44

Кто? (итал.).

45

Мальчишка из желтой виллы рядом с Ла Рокка (итал.).

46

Кто здесь? (итал.)

47

Судоходство озера Маджоре (итал.).

48

Кто там? Покажись! (итал.)

49

Я не знаю, сеньор Феликс. Он ушел… (итал.)

50

Хорошо (итал.).

51

Уголовник! (итал.)

52

Да как ты посмел вновь показаться здесь! (итал.)

53

Прекрати! Прекрати! Это друг сердца моей матери (итал.).

54

Я должен поговорить с Феликсом, после чего уеду (итал.).

55

Не скоро (итал.).

56

Зд.: Господи! (итал.)

57

Слава тебе, Господи! (итал.)

58

«Милосердие Тита» (итал.). Одна из двух последних опер Моцарта (наряду с «Волшебной флейтой») была написана на заказ для коронации императора Богемии Леопольда II и впервые была исполнена в Пражском Сословном театре 6 сентября 1791 г.

59

Мне так жаль, синьора (итал.).

60

Закончили? (итал.)

61

Давайте синьора (итал.).

62

Где больница? (итал.)

63

Не знаю (итал.).

64

Да, да, Адамо! Это дьявол! Это дьявол! (итал.)

65

Я так сильно люблю тебя, мама, все будет хорошо (итал.).

Content

Дж. Р. Лэнкфорд
Чёрная мадонна

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

От автора

Сноски