разные

Журнал ''ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ''. Сборник фантастики 1980-1983

Журнал ''ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ''

Сборник фантастики

1980-1983

Артур Кларк

ФОНТАНЫ РАЯ

ТМ 1980 №№ 1–9

Произведение известное, имеющееся в разных источниках.

Посчитал не нужным плодить еще один клон.

mefysto

Геннадий Мельников

ЖУК НА НИТОЧКЕ

ТМ 1980 № 10

Физикам-теоретикам, занимающимся проблемами гравитации и эволюции вселенной, читать не рекомендуется.

— Повтори, пожалуйста, последний свой вывод, я хочу убедиться, что правильно тебя понял.

— Я только сказал, что гравитация — это миф, иллюзия, что никакой силы тяжести в природе не существует.

— Великолепно! В таком случае что же это такое? — смотри. Оп! — Я подпрыгнул… — Почему же я снова на полу?

— Тише… разбудишь Диогена.

— Хорошо. Я мог бы и не прыгать, а просто спросить: что прижимает тебя к Земле? Разве ты не чувствуешь, как твои пятки давят на ее поверхность?

— В лифте, что начинает подъем, ты сильнее давишь на дно кабины, однако не говоришь, что увеличилась сила тяжести.

— Согласен, в лифте к силам гравитации добавились силы инерции.

— А если бы Земля была плоской как блин и, стремительно ускоряясь, подобно лифту, летела вверх, разве недостаточно было бы сил инерции, чтобы объяснить притяжение любых материальных тел к ее поверхности?

— Заблуждаешься, если считаешь, что гравитация — это инерция. Силы гравитации эквивалентны силам инерции лишь в бесконечно малых объемах пространства. Поле тяготения, созданное силами инерции, было бы однородным, а не убывающим, как оно есть на самом деле.

— О полях поговорим после.

— Ладно, давай по порядку. Я согласен, что на плоской Земле, летящей, скажем для наглядности, вверх — хотя во вселенной нет ни верха, ни низа, — силы тяжести на ее поверхности можно заменить силами инерции, но Земля-то наша шар и никак не может одновременно лететь в разные стороны, чтобы в каждой точке ее поверхности возникли силы инерции, эквивалентные силам тяжести.

— Может…

— Каким образом?

— Если Земля ускоренно расширяется.

— …?!

— Да, расширяется с ускорением порядка 9,8 м/с^2.

— Бред! Маниакально-депрессивный, если желаешь знать. Земля расширяется! Да еще такими темпами! И нашелся только один умник, который это обнаружил. Почему для остальных девяти миллиардов землян этот потрясающий факт остался незамеченным?

— Потому, что расширяется все: звезды, Солнце, Земля, дома, люди, электроны, само пространство, даже время — и нет такой масштабной линейки или прибора, которые оставались бы неизмененными и которыми можно было бы обнаружить это расширение.

— Фундаментально! Ты раздвинул границы мысленного эксперимента Пуанкаре, который нельзя ни доказать, ни опровергнуть, и получил что-то вроде закона всемирного расширения.

— Материи, пространству и времени свойственно непрерывное и ускоренное расширение. Общепризнанный факт: вселенная расширяется — вспомни красное смещение в спектрах звезд, — но почему это расширение приписывают только пространству? А материя, а время? Почему они должны оставаться неизменными в изменяющемся пространстве? Расширяющаяся материя в совокупности с расширяющимися пространством и временем порождает поле инерции, эквивалентное силам тяжести уже не в локальных объемах, а во всем объеме вселенной. Пространство расширяется в разных точках с ускорениями, зависящими от расстояний этих точек до материальных тел и от величины масс этих тел, интервалы же времени постоянно удлиняются.

— Любопытно.

— А твой эксперимент, когда ты подпрыгнул, можно объяснить, не привлекая таинственную и неумолимую силу тяжести. Оттолкнувшись от Земли, твое бренное тело не стремилось снова сблизиться с нею, а продолжало удаляться от центра планеты равномерно и прямолинейно, но ускоренно расширяющаяся Земля вскоре настигла твои пятки, создав иллюзию падения.

— Ты меня заинтересовал. Но здесь все равно что-то не так, здесь где-то должно быть противоречие, несоответствие… Без карандаша и бумаги его не найти. Нужно хотя бы в первом приближении набросать уравнения поля инерции… А где взять карандаш и бумагу? Ты можешь достать?

— Сам знаешь, в данный момент это невозможно.

— Знаю. Разве что на песчаной дорожке., прутиком, как Архимед… Но для этого придется лезть через окно.

— Не будем рисковать. Осталось всего тридцать минут.

— Логично. А знаешь, мне сейчас пришла в голову интересная мысль: концепция всемирного расширения, если представить на миг, что она окажется верной, может лечь в основу модели расширяющегося мира, в котором отсутствует пресловутая начальная точка — сингулярность в эволюции вселенной. Запущенный в обратном направлении по оси времени, этот мир никогда не слипнется в комок бесконечно плотной материи, ибо с уменьшением расстояний между галактиками будут уменьшаться сами галактики, звезды, атомы…

— А когда-то мы с тобою были не больше мизинца, а Земля еще раньше — с яблоко.

— Ты прав…

— Когда-то мы были меньше жука, который сидит у тебя в спичечном коробке.

— И мир расширяется, расширяется… Да, здесь есть над чем подумать.

— Но жук будет тебе мешать. Слышишь, как он скребется?

— Материя и время непрерывно расплываются в пространстве…

— А жук…

— Что ты пристал с этим жуком! Надоел — третий день клянчишь! Бери, только замолчи!

— Я сейчас, я быстро! Я вытащу его из коробки и привяжу на ниточке к ножке своей кровати. Там ему будет просторно, да и мы сможем спокойно думать…

В подготовительной группе детского сада № 299 заканчивался тихий час.

Александр Варакин

РОБИНЗОН КЛЮЕВ

ТМ 1980 № 12

Когда дяди Митина мусоровозка показала Клюеву зад, он понял, что нынешнее утро тоже будет громким.

И утро взревело голосом жены Кати:

— Горе ты мое! Опять продрыхнул все на свете!..

Из ведра воняло тиной: вчера Клюев купил живого карпа, было очень вкусно…

Катя врубила «Эстонию», и бодрый голос диктора-физкультурника посоветовал Клюеву приготовить коврик, на который, Клюев знал, нужно будет ложиться животом. Ох уж этот противный голос!.. Но сегодня Клюев промолчал: как-никак первый день отпуска, да и…

— Встретишь маму на остановке. Купишь масла полкило. На ужин картошки начистишь. Пропылесось комнаты. За хлебом сходи, да не бери вчерашнего. Готовь не спеша, посолить не забудь…

Наказы сыпались один за другим. Клюев собрал волю в кулак и приготовился было выслушать указания насчет повышения в зарплате и должности, нехождения на футбол и непития пива, однако таковых не последовало: жена меняла тактику в честь отпуска.

Она отбыла после кофе, мастерски приготовленного самим Клюевым, еще раз строго предупредив, чтобы ужин был вовремя.

— Горе ты мое!.. — сказал он Вовке и отвел его куда следует.

Клюев твердо решил провести отпуск так, как ему хотелось. Целый год вынашивал он эту мечту. Чтобы ни тещи, ни жены, ни Вовки, который совсем его не слушался и был как две капли похож на тестя, только что не пил. «Привет, Катюша, — злорадно подумал он — Мамочка остается, вот тебе и мишень. Стреляйте друг в дружку, а я навоевался, хватит. Нашли дурака!»

Он выкатил из подвала тайно собранный им в нерабочее время космический корабль, проверил двигатель, зажигание, бросил в ящик записку «Меня не ищи», нажал на стартер, и мощный рокот пронесся над городом: Клюев улетал на необитаемую планету, где не будет ни начальников, ни тещи, ни зарплаты, ни жены.

Температура была выше комнатной, небо голубое, песок желтый, а вокруг — ни души!.. Воздух тоже вполне приемлем для дыхания. Речка — для водных процедур.

Клюев отбил крепкую чечетку, огласил окрестности криком «Гуляй, Вася!», разделся до трусов и лег загорать. Потом подумал, снял и трусы.

День прошел замечательно: никто его не пилил, никто не стоял над душой, никто не требовал ужина, и никому вокруг не было дела до того, какая у Клюева зарплата… Однако в тот момент, когда местное солнце потянулось за бархан, под ложечкой вдруг засосало, и он вспомнил, что как раз совершенно забыл о питании, даже сухарей не насушил. И вода с речке вроде бы не совсем питьевая.

Мыслями Клюева прочно завладел бифштекс. Закрыв глаза, отпускник живехонько представил его на тарелочке — горячим, румяным и с большим количеством гарнира А запах!..

Что такое? Клюев действительно услышал запах жареного Он открыл глаза… Прямо под носом, на песке стояла тарелка, а в ней дымился настоящий бифштекс!

— Вилку! — потребовал Клюев — И хлеба!

Появились вилка и хлеб.

«Ну, теперь заживем!» — зажглось в предвечернем небе.

Какое счастье! Эта волшебная планета выполняла его желания!

Вслед за бифштексом Клюев заказал себе чешского пива. Потом — топчан, поскольку на песке становилось прохладно Его приподняло и нежно положило на его собственный, такой знакомый по Земле, диван. Оказавшись на диване, Клюев вдруг вспомнил, что сегодня играют «Локомотив» и «Пахтакор». Какая жалость! В ногах возник телевизор «Горизонт» — цветной, точь-в-точь недавно купленный Клюевым на трудовые доходы. Сама собой возникла стена с электрической розеткой, и где-то далеко, за барханами, загудела маленькая электростанция… Поднялся ветер, и сами собой, как и вышеперечисленные удобства, поднялись недостающие три стены, накрывшись потолком.

Матч был скучным. Клюева, как всегда в таких случаях, повлекло заглянуть в ЗИЛ последнего образца — ни за чем, просто так… Сунул ноги в тапочки и проследовал на кухню, которая, конечно же, не заставила себя ждать и тотчас возникла за дверью.

И тут в его ноющей душе мелькнуло беспокойство: не хватало еще, чтобы и дядя Митя со своей мусоровозкой… Едва так подумав, Клюев замер на середине мысли, но было уже поздно: кухня теперь висела на уровне четвертого этажа, а подбежав к окну, он увидел, что вокруг, куда ни глянь, простирается его родной город — с домами, окнами, мусоровозками и людьми.

Его охватил ужас.

— Катя-а-а!.. — жалобно прокричал Клюев, сразу же догадавшись, что совершает непоправимое…

— Чего тебе? — появилась из спальни жена Катя — Долго ты тут вопить собираешься! Горе ты мое! Ма-а, ты только полюбуйся на этого крикуна!..

Из комнаты приковыляла теща, а за ней Вовка, очень похожий на тестя, только что непьющий.

Клюев побледнел и, вскричав:

— Вечер-то какой, а! Подышать, что ли, чуть-чуть, — опрометью бросился вон.

Возле корабля было темно. Он нащупал люк протиснулся в него, кое-как задраил дрожащими руками, боязливо оглянулся в иллюминатор — и нажал стартер.

Хорошо еще, что перед отлетом не растерялся и успел заказать полный бак горючего да канистру про запас А кроме того — маленькую точечку-планетку в созвездии Гончих Псов: необитаемую и без всяких выкрутас.

Сергей Смирнов

ЛЕСНИК

ТМ 1981 № 1

Нельзя идти в лес в плохом настроении.

Эту истину Троишин усвоил давно, лет пятнадцать назад, когда еще был «профессиональным горожанином».

Лес — сложнейшая система биополей — чутко следит за каждым шагом пришельца. Если тот в бодром расположении духа, все в порядке: пришел друг, с миром, добротой, сочувствием. И лес встретит его как своего. Конечно, он не сделает гостя счастливым на всю жизнь; зато еще долго после прогулки тот не станет злиться и волноваться по всяким досадным пустякам, как случилось бы, не пойди он по грибы или просто подышать свежим воздухом. Но если гость в плохом настроении — лесу будет больно. Он отпрянет поначалу, но затем, чтобы защититься, начнет осторожно обхаживать человека, вытянет из него, как промокашка чернила, все недовольство и неприветливость, наверняка успокоит, но сам поплатится: где-то не прорастет желудь, не выведется птенец в гнезде, засохнет ветка…

Быстрые шаги пронеслись вверх по крыльцу. Кто-то решительно толкнул в дверь, на миг замер, соскочил вниз… И вот, обежав террасу, торопливо, взволнованно застучал по стеклу ладонью.

— Геннадий Андреевич! Проснитесь, пожалуйста!

Троишин отбросил одеяло, босиком подскочил к занавескам. Утренний избяной холод сразу разбудил его и взбудоражил сильнее, чем перепуганный голос за окном.

— Геннадий Андреевич! Скорее поедемте! — Варя дышала с надрывом — видно, бегом прибежала за лесником. — Такая беда! Они всех убили… Скорее, пожалуйста…

Холод от половиц вдруг разом поднялся по ногам и колко прокатился по спине, как порыв зимнего сквозняка.

Троишин кинулся одеваться.

За стеной слышались громкие всхлипывания — Варя, дожидаясь его, плакала.

…После трехдневного обложного дождя, притихшего за ночь, в воздухе клубилась сыпкая морось. Дорогу развезло, грязь блестела гладкими водянистыми комками, в колеях стояла мутная вода.

Машину мотало по сторонам, и удерживали ее на дороге только глубоко разбитые колеи — березовые стволы у обочин при каждом рывке колес обдавало жидкой слякотью.

Троишин вспомнил про время — глянул на часы: еще семь утра, а показалось, что дело к вечеру и уже целый день прожит в тягостном ожидании беды.

Варя от резкой качки немного успокоилась, только держала пальцы у губ и покусывала краешек платка. Троишин ни о чем не говорил, не спрашивал ее, чтобы опять не расплакалась. Однако на подъезде к лосиной ферме Варя вновь стала всхлипывать.

Уже издали ферма напоминала опустошенное чумою селение — потемневшие от сырости деревянные строения и ограды стояли в зыбкой, тяжелой дымке.

Выскочив с затопленной дороги, «газик» остановился у ворот, распахнутых, даже раскиданных, настежь. Придерживаясь за дверцу, чтобы не поскользнуться при выходе, Троишин ступил на землю. Первое, что бросилось ему в глаза, — свежие, вызывающе угловатые следы покрышек тяжелого грузовика; они вели по прямой от ворот через смятый кустарник, по просеке, к болоту. А сразу за воротами, у бревенчатой ограды, на земле лежали два мертвых лося, оба с пробитыми шеями. Огромные туши казались странно плоскими, усохшими, словно частью погрузились во влажную мягкую землю.

— Двух старых бросили… А остальных увезли… Чуть меня не застрелили… Заперли в избе и сказали: если высунусь, убьют… А потом я через окно вылезла — и к вам… Еле добежала… Господи, они же к людям привыкли… Морды тянули, думали, угостят… А эти… в упор били… Геннадий Андреевич, слышите?

— Варя, Варя… — Троишин обнял девушку за голову. — Я понимаю, Варя.

И вдруг сам себе стал омерзителен — тряпка, муха сонная.

— Варя! — крикнул он так, что в горле резануло. — Ты вызвала милицию? Где рация?

Девушка сразу притихла, подняла опухшее, испуганное лицо.

— Идиот! — со стоном обругал себя Троишин. — Какая у них машина?..

— Большая… Самосвал, кажется… Ой, Геннадий Андреевич! Их же трое. С ружьями. — Глаза Вари осветились новой тревогой, за него.

— Номер запомнила?

— Что вы, Геннадий Андреевич… Какой там номер…

«Газик» выскочил на край болота и замер.

Здесь они повернули направо, к развилке… Можно бы сразу по просеке, но побоялись. Значит, можно догнать еще в лесу… Выручай, Лес…

Через полчаса «газик» пристроился в хвост тяжелому КрАЗу — тот грузно катил по дороге, разделявшей участки двух лесничеств, и поднимал в воздух фонтаны грязи, так что следом за ним путь оставался укатанным и незатопленным.

Троишина быстро заметили — КрАЗ прибавил ходу, даже стал задевать краями бортов стволы деревьев, срывая кору и ветви. Перед Троишиным на дорогу сыпались листья и древесные обломки. Троишин держался позади метрах в сорока, чтобы не забрызгали грязью ветровое стекло и чтобы не оказаться застигнутым врасплох, если КрАЗ неожиданно тормознет.

Минут двадцать колесили по лесу, потом выехали на шоссе. Троишин вновь разозлился на себя: по сути, он ничего не сможет с браконьерами сделать. У них и КрАЗ и ружья. Варя была права… Что придумать? Скоро лес кончится, и сил не будет даже затормозить…

За этими мыслями Троишин едва не прозевал опасность: КрАЗ слегка сбавил ход, на правую подножку осторожно вылез один из браконьеров, с густыми пшеничными усами, и, ухватившись за угол борта, с левой руки прицелился в Троишина из карабина.

— А, скотина! — Троишин вильнул влево и, тут же увеличив скорость, попытался обогнать КрАЗ. Но шофер разгадал уловку и сам перекрыл путь: грузовик понесся зигзагами. Шоссе поднималось на холм, перевалить его — и лес скроется позади, за пригорком… Глупо… Ничего не смог…

Троишин стиснул руль так, что пальцы побелели. Страшная злость закипела в душе. Он приноровился к вилянию КрАЗа, подстроился к нему — и вдруг резко сорвался с ритма, выскочил сбоку от грузовика и нырнул передом «газика» прямо под кузов.

Грузная туша КрАЗа начала сминать крыло и бампер, по ветровому стеклу рассыпалась паутина трещин. Грузовик стало разворачивать боком, потянуло в кювет, он натужно застонал, затрясся кузовом… Загремела по земле решетка радиатора… КрАЗ все наезжал на «газик» — и никак не мог наехать, заламывал ему капот, тащил за собой под откос.

Последнее, что видел Троишин, как странно медленно переворачивался КрАЗ кверху брюхом, отчаянно вертя толстыми грязными колесами, а из кузова вываливались, судорожно дергая ногами, большие лосиные туши.

Хирург глубоко затянулся и тут же брезгливо отбросил в сторону окурок папиросы, сгоревшей до гильзы.

— Плохо… Плохи у него дела… Сильные повреждения позвоночника… Это паралич, Василий Николаевич… Полный паралич. Он вряд ли даже сможет опять говорить.

Участковый снял фуражку, достал платок, вытер лоб. Постоял, помолчал, глядя перед собой в пол.

— Гады… Такого человека покалечили…

Хирург тяжело вздохнул.

— Да, не каждый на такое решится… Даже на войне. Этим тоже досталось. До черта переломов… А усатый умер. Ночью. Весь череп был разбит.

Участковый крякнул.

— Веселая получилась охота…

— И вот еще что. Я ведь вам главного не сказал, Василий Николаевич. Самое странное, что выходит, будто лесник сломал себе позвоночник давно, не менее десяти лет назад… Рентген показывает… И паралич — от этого… Тоже вроде как десять лет должен он параличом страдать…. А ведь он за рулем сидел…

Кроме этого, всего-то несколько ушибов и ссадин… И у него на руке… на правой, этот браслет был надет. С надписью.

Хирург достал из кармана халата браслет с пластинкой, какие носят гонщики.

Участковый надел очки.

— «А. С. Кузнецов. Москва. Кутузовский проспект…» Адрес… и телефон… Подожди, Миша… Мне Троишин когда-то говорил: если с ним что случится, сразу вызывать… кажется, вот этого самого Кузнецова.

Кузнецов прибыл наутро.

— Все-таки попал ты в историю. Эх, Генка, Генка… — Он улыбался, но чувствовалось, что улыбка эта дорого ему стоит.

— Ну, ничего. Сейчас мы тебя поднимем.

— Кроме позвоночника, ничего не повреждено? Вы уверены? — обратился Кузнецов к хирургу.

— Уверен, — немного растерянно ответил тот, пытаясь сообразить, что же дальше произойдет.

— Прекрасно, — обрадовался Кузнецов. — Тогда доставайте носилки — грузим его в «Скорую» и везем в лес… Тут у вас до леса километров шесть будет?

— Семь… Но ведь… Я не понимаю…

— Это трудно объяснить. Нужно увидеть… Делайте, пожалуйста, что я прошу. Раз уж вызвали.

Хирург пожал плечами.

«Скорая» остановилась на опушке, Троишина вынесли из машины. Прикрыли плащом — снова моросил дождь.

— Сейчас попрошу вас в сторонку… Сядьте в машину, что ли… Не нужно, чтобы рядом было много народа… Так ему труднее.

Кузнецов умоляюще посмотрел на хирурга, медбратьев и участкового, понимая их подозрительное изумление.

Они подчинились. Кузнецов присел перед носилками на корточках и стал ждать.

Минуты через три лицо Троишина покраснело, на лбу выступили крупные капли пота. Потом он тяжело приподнял одну руку, другую… Наконец сел — словно медленно, с трудом просыпался от тягостного сна.

— Ну и отлично! — облегченно выдохнул Кузнецов и осторожно тронул плечо друга.

— Спасибо, Саша. — Троишин дотянулся до его руки, слабо пожал ее. — Я пока тут посижу, а ты пойди объясни.

Зрители смотрели на Троишина во все глаза и, казалось, потеряли дар речи.

— Ну как? — сказал Кузнецов громко, чтобы они немного опомнились. — Вы молодцы. Когда я впервые это увидел, чуть в обморок не упал.

Хирург, участковый и медбратья ошеломленно глядели на Троишина.

— Он ведь физик, у нас в институте работал, — продолжал Кузнецов. — Его группа занималась биоэнергетикой растительных сообществ. Ведь лес — это сложнейшая система биополей. Его элементы, отдельные растения, оказывают друг другу взаимную поддержку, помогают друг другу выжить. Именно поэтому, кажется, многие грибы растут только в лесу… Гена сумел настроить свое биополе в резонанс с энергоритмом леса…

— Как это? — не понял хирург.

— По принципу адаптивного биоуправления. Аутогенная тренировка: так учат больных эпилепсией предотвращать приступы. Механизм неясен, результат есть. Получилось. Лес как бы принял его за… часть самого себя. Гена никогда не был атлетом, но в лесу смог бы побить любой мировой рекорд. Я видел кое-что такое… Помню, были вместе на охоте. У лесозаготовителей трактор застрял. Так Гена взял и вытащил его вместе с грузом. Шесть толстенных бревен! Просто руками… А потом случилось несчастье. В бане поскользнулся — перелом позвоночника. А я вспомнил про его способности или свойства… Ну что значит — вспомнил: дошло до меня… Дай, думаю, попробую. Получил разрешение. Отвез его из больницы в лес… После неделю в себя прийти не мог… Такие вот дела. Без леса ему нельзя. Без леса он — конченый инвалид.

Троишин встал, потянулся. Сложил носилки и понес к машине.

— Все в порядке. — Теперь его лицо порозовело, выглядел он совсем здоровым. — Можете забирать… инструмент.

Участковый вдруг обнял Троишина, даже фуражку уронил на мокрую траву.

— Ну черт! С ума старика свел.

Сквозь лица людей Троишин вдруг снова увидел отчаянно вертящиеся толстые колеса перевернутого КрАЗа и туши, вываливающиеся в грязь.

— Ты что, Гена? — насторожился Кузнецов, заметив перемену в Троишине.

— Лоси… Они в лесу не оживают… Странно. Ведь это их лес. Почему так, Саша?

— Не знаю, Гена… Откуда нам это знать?

— Странно, — угрюмо повторил Троишин.

Сергей Сухинов

ВОЗВРАЩЕНИЕ К ЗВЕЗДАМ

ТМ 1981 № 2

Акимов стоял в мемориальном зале станции и, опершись руками о прозрачный спектролит, смотрел на выпуклый диск Юпитера. Тысячи раз он видел это грандиознейшее в Солнечной системе зрелище, но так и не мог привыкнуть к стремительному, физически ощутимому вращению сплюснутого гиганта, к прихотливым узорам слоистых облаков, переливающихся всеми оттенками бурого, зеленого и грязно-белого цветов. Особенно интересно наблюдать, как на Юпитер сползает желтое пятнышко Амальтеи: в момент прикосновения к зеленоватому абрису планеты оно вдруг загорается ярким оранжевым светом и полупрозрачным пузырьком начинает скользить по темной полосе, на которой как на привязи держится глаз Большого Красного Пятна. Оно вот-вот должно было вынырнуть из-за спины гиганта, и Акимов ждал этого с болью в сердце.

Кто-то тихо подошел сзади и положил ему руку на плечо. И в тот же момент появился край Пятна, очерченный вихревыми облаками.

— Что тебе, Януш? — сказал Акимов, с трудом подавляя раздражение.

— Андрей, все уже собрались, — как всегда невозмутимо произнес Граховский, приглаживая белые вьющиеся волосы. — Даже Томсон прилетел с Ио. Не каждый день приходится провожать начальство на Землю.

— Да, попрощаться надо, — сказал Акимов. Он не отрываясь смотрел на овал многотысячекилометрового смерча. Где-то рядом крошечной пылинкой затерялся и «Тополь», раздавленный чудовищным давлением…

— Попрощаться? — Голос Граховского дрогнул. — Может быть, ты все-таки вернешься?

— Не надо об этом, Януш! — Акимов с трудом заставил себя отвернуться от ненавистного Юпитера. — Справитесь и без меня. Губить раз в неделю по зонду — дело нехитрое.

— Зря ты так, Андрей. Все-таки до нижней границы облаков мы уже добрались…

Акимов промолчал. Сгорбившись, он пошел в глубину зала, к памятнику экипажу «Тополя», погибшему при попытке приблизиться к Красному Пятну. Под кружевным стальным цветком на черном гранитном постаменте были выбиты имена космонавтов. Среди них Антон и Ольга, его сын и жена…

— Ладно, пойдем, Януш, — сказал наконец Акимов. — Только, пожалуйста, не надо прочувствованных речей…

Шаркая по полу магнитными подошвами, они вышли из мемориального зала и начали спускаться по узкой винтовой лестнице. Отсюда, с высоты десяти этажей, через прозрачные стены была хорошо видна волнистая, залитая зеленоватым колеблющимся светом поверхность Европы и сплюснутые овальные здания Института Юпитера, обрамленные решетчатыми антеннами дальней связи. Януш замедлил шаг, уверенный, что знаменитый космонавт захочет в последний раз взглянуть на детище своих рук, но тот даже не повернул к городку головы и молча пошел по коридору туда, где его ждали друзья.

Ровно в три часа дня Акимов вошел в ворота Александровского сада. Морозный февральский воздух искрился мириадами мельчайших снежинок, небо было затянуто розовой пеленой, по которой лениво плыли по-зимнему бесплотные облака. Акимов, прищурившись, посмотрел на оранжевый шар солнца, чуть теплившийся над горизонтом, и поглубже засунул руки в карманы полушубка. Было трудно привыкнуть за неделю к двадцатиградусному морозу, но еще труднее поверить, что ты все-таки на Земле. «Отвык я от дома», — подумал Акимов и тут же, поскользнувшись, чуть не упал в сугроб. Проходившие мимо девушки за смеялись.

Акимов смутился и, стараясь не шаркать ногами, (дурацкая привычка!), свернул налево от входа, к рядам утепленных зеленых скамеек. Трошина пока не было, и он стал выискивать уединенное местечко. Ему не нравилось, когда его узнавали совершенно незнакомые люди. Это началось на Луне, где Акимов с изумлением понял, что его помнят и относятся как к живой легенде. Молодежь с лунных новостроек ходила за ним длинным хвостом, теребила, расспрашивала, спорила о смысле жизни и даже подбрасывала любовные записочки. Рассказы Акимова о Юпитере ребята воспринимали восторженно, а к сетованиям на многолетние неудачи, как ни странно, отнеслись философски («это еще ничего, вот у нас в Море Дождей был случай…»). То же самое происходило и в космогороде Циолковском. А на Земле его встретили поседевшая мать, запорошенный снегом деревенский дом под Владимиром и сны.

Странные это были сны. Затейливой вязью переплелись в них красочные кольца Сатурна, тонкая серебристая лыжня в зимнем лесу, теплые материнские руки, тонкие, постаревшие… Увидел он и скромную могилу отца на заброшенном кладбище, и восторженные лица ребятишек на утреннике в детском саду, и еще многое-многое, что объединялось единственным в мире словом…

— О чем задумался, небожитель?

Трошин был тот же — высокий, худощавый, с длинным скуластым лицом и умными маленькими глазами. Друзья обнялись и какое-то время с улыбкой рассматривали друг друга.

— А ты, старик, совсем заматерел, — сказал наконец Акимов. — В замминистрах ты выглядел на полголовы ниже.

Трошин хохотнул. Они не спеша пошли в глубь парка, обмениваясь новостями. Потом Трошин спросил:

— Говорят, ты решил остаться здесь навсегда?

— Да мало ли что говорят… Поживем — увидим. Скажи лучше: зачем меня вызывают?

— Причины разные, Андрей. Сообщу по секрету, что вашу деятельность на Юпитере правительство оценивает высоко. Сейчас рассматривается вопрос о расширении плана работ. Доволен?

— Что ж, ребята этого заслужили, — задумчиво сказал Акимов.

— Хм… Но учти: если решишь не возвращаться, мы можем предложить тебе место в проекте «Альфа». Будешь сидеть на внеземных станциях контроля и любоваться Землей.

— Погоди, не все сразу… Я всего лишь слабый, измученный прививками и радиационными ударами человек. Скажи, честно, Олег, разговор на приеме будет только о космических делах?

— Экий ты любопытный. Сам сказал: поживем — увидим…

Друзья свернули с утоптанной, хрустящей свежим снегом дорожки и, спугнув стаю шустрых синиц, поспешили к Троицким воротам.

* * *

Из распахнутого окна башни в лабораторию порывами врывался теплый мартовский воздух, насыщенный запахами оживающей земли. Вокруг была степь — дикая, чуть холмистая, выписанная размытыми акварельными красками осевшего серого снега и первых голубых проталинок. Не верилось, что под ней, на глубине десятков метров, расположен целый город Института Времени и многокилометровые ряды мощных аккумуляторов, и все это сложнейшее хозяйство через несколько минут придет в действие, чтобы перебросить в прошлое одного-единственного человека.

Акимов сидел, глубоко погрузившись в кресло и полузакрыв глаза. Он ждал, пока хронотехник — его звали Игорь — не закончит последнюю проверку «катапульты».

— Все в порядке, Андрей Иванович, — закашлявшись, сказал наконец Игорь. — Я думаю, можно докладывать комиссии, как вы полагаете?

— Это ты меня спрашиваешь, Игорь? — глухо сказал Акимов. — Надо, так докладывай, тебе виднее. Только не тяни…

Он не спал от волнения уже две ночи и потому не мог сдержать легкого брюзжания. Все происшедшее за последние дни — правительственный прием, перелет из Москвы, долгие часы подготовки и инструктажей, одинокие бессонные ночи, — все это как то размылось, ушло в сторону как далекие воспоминания. Сейчас он мог думать только об одном — о прошлом, которое ему предстояло увидеть. И пусть он перенесется на век назад лишь бесплотным наблюдателем, неспособным изменить в давно ушедшем времени движение ни единого атома; пусть даже все его перемещения рассчитаны почти до деталей. Важно другое — ведь все пережитое им смогут позднее увидеть в мнемозаписи миллиарды людей, завершающих строительство коммунизма. Ради них и была с неимоверными трудностями создана хронокатапульта; ради них страна, не страдающая пока от избытка электроэнергии, отдавала ему, Акимову, годовую выработку всей Куйбышевской ГЭС…

Где-то вдали он услышал приглушенный голос Игоря, докладывающего Председателю комиссии о готовности хронокатапульты к броску в 1922 год, ровно на сто лет назад.

«Хороший парнишка, — тепло подумал Акимов. — Именно от таких умных и знающих ребят многое зависит и на Земле, и в космосе. А учить их нужно не только на лекциях, но и в живом деле. Главное — не просто уступать им дорогу, но и помогать, если это необходимо. Так что лелеять свой стариковский почет в унылой пенсионной тишине просто нет времени. Да и бог с ним, с почетом…»

— Еще три минуты, — сказал Игорь, усаживаясь перед пультом управления в такое же кресло, как у Акимова. — Вы не волнуйтесь, Андрей Иванович, выведу точно. Хотите, завтра поедем с ребятами порыбачить на Волге? Они очень просят…

— Обязательно поедем, — расслабленно сказал Акимов. — Куда хотите поедем. Мне теперь надо запасать впечатления впрок. Знаешь, Игорь, что я открыл на старости лет? Надо все время возвращаться к Земле, иначе не сможешь вернуться к звездам.

— Я это знаю, — пробормотал хронотехник.

— Я тоже. Но вот в чем штуке — с годами начинаешь понимать то, о чем научился говорить еще в детском саду. Очевидно, в этом и состоит взросление человека.

Пульт вдруг разгорелся множеством ослепительных огней, а откуда-то снизу в зал потек гул — сначала слабый, еле слышный, потом стремительно набирающий чудовищную грозовую силу.

— Начали! — срывающимся голосом закричал Игорь. — Начали, Андрей Иванович!

Все поплыло перед глазами Акимова. Со всех сторон его окутала мягкая, чуть светящаяся мгла, насыщенная тысячами неясных шорохов. Скоро он почувствовал, как начинает постепенно исчезать ощущение собственного тела. И тут колышущаяся пелена исчезла, и он увидел, как на далеком горизонте набухает розовый рассвет.

Акимов медленно летел над черной, напитанной весенней влагой степью. Небо над ним было белесым, чуть подсвеченным восходящим солнцем, а в густой синеве на западе еще слабо светились последние звезды. Было удивительно тихо, как бывает только в предутреннем сне, и он почувствовал себя большой бестелесной птицей, отправившейся в далекий перелет. Ему захотелось испытать свои новые крылья, и, сделав плавный вираж, он повернул на север, стремительно набирая скорость. И увидел далеко впереди поселок.

Он состоял из нескольких десятков приземистых деревянных домов, покрытых соломой, и теснился на дне узкой балки, рассеченной прихотливыми узорами серебристой речки. Многие дома были перекошены, запущены, забиты посеревшими от времени досками: не так давно кончилась гражданская война, и не все еще вернулись в родные места, а многие так никогда и не вернутся.

Акимов не спеша пролетел над деревенской улицей, стараясь запомнить и разбитые в грязь узкие колеи, и тощие штабеля дров, жмущиеся к стенам домов, и красный выцветший флаг над крыльцом местного сельсовета. Но людей он нигде не встретил и потому снова поднялся в небо. За речкой он увидел поле, почти высохшее под лучами весеннего солнца. Там копошились десятка три женщин и стариков, пытающихся с помощью двух хилых лошаденок распахать неподатливую землю. Акимов знал, что нужно спешить, но не мог не спуститься к работающим людям. Он старался запомнить лицо старика, упрямо ведущего гнедую лошадь под уздцы, и тонкие фигуры трех мальчишек, впрягшихся в тяжелый плуг, и карие глаза молодой женщины, закутавшей лицо от пыли белым платком. Потом под ним опять замелькала серым полотном степь, а через несколько минут он увидел впереди широкую полосу воды и понял, что это Волга.

Вся страна, полуразрушенная, голодная, поднимающаяся из руин, расстилалась перед ним от горизонта до горизонта по обоим берегам великой реки. Гражданская война, интервенция, две страшные засухи прокатились по ней губительным смерчем за какие-то четыре года, но упрямые ростки новой жизни везде поднимались на глазах, и было видно, что никакая сила не в состоянии вогнать их обратно в небытие и прах. Акимов пролетал над десятками городов и деревень. Он помнил, что Игорь снимает с него мнемограмму, и потому старался превратиться в бесстрастную кинокамеру, готовую запечатлеть все и вся в своей механической памяти. И только когда впереди темным островом выплыл ему навстречу гигантский город, его сердце снова дрогнуло и он вновь обрел способность осознавать происходящее…

Ориентируясь по кремлевским башням, он без особого труда нашел здание Совета Народных Комиссаров и скоро оказался в Свердловском зале, заполненном сотнями людей. Некоторое время он плыл над рядами кресел, вглядываясь в лица делегатов и не решаясь взглянуть на трибуну, и только когда все дружно встали и зааплодировали, Акимов понял, что сейчас будет говорить Ленин.

Для Акимова исчезли и зал, и длинный стол с президиумом, и даже он сам — все сосредоточилось в невысокой, с детства знакомой фигуре человека, энергично выступающего с трибуны. В нем не было ничего необычного, выходящего за рамки того облика, который создает каждый в своем сознании после посещения Мавзолея и знакомства с немногочисленными документальными фотографиями. Но Акимов видел живого человека, чувствовал себя его современником и был по настоящему потрясен.

Он не мог ничего слышать, но знал, что Владимир Ильич закрывает свой последний съезд и говорит о роли партии в революционной борьбе рабочего класса, о непобедимости завоеваний Октября. Сколько раз потом люди в годы самых тяжелых испытаний будут повторять ленинские слова о том, что никакая сила в мире, сколько бы зла, бедствий и мучений она ни могла принести еще миллионам и сотням миллионов людей, основных завоеваний нашей революции не возьмет назад, ибо это уже не наши, а всемирно-исторические завоевания.

…Когда Акимов снова пришел в себя, он увидел словно в тумане лица членов комиссии и тревожные глаза хронотехника.

— Все хорошо, — с трудом вы говорил Акимов. — Я… видел…

Он сорвал с себя паутину проводов и, поднявшись, на негнущихся ногах пошел к выходу. Хотелось сказать что-то ободряющее людям, окружившим его, но сил для этого не было, и Акимов только улыбался и пожимал протянутые со всех сторон руки. Он не помнил, как очутился в лифте и спустился на первый этаж, где его уже ждали все остальные работники Института Времени, радостные и возбужденные. Собравшись с силами, Акимов громко сказал: «Спасибо всем вам!» Люди тихо расступились перед ним, и вскоре он увидел бескрайнюю степь, бело-голубой простор, заполненный упругим ветром, и, не оглядываясь, пошел вперед, увязая в зернистом влажном снегу.

* * *

В кабине космокатера было сумрачно, ее освещали только свет Юпитера да разноцветные огоньки пульта управления. Акимов сидел в кресле первого пилота и старался незаметно чуть-чуть менять траекторию, возвращая рукам «чувство штурвала». Сидевшие рядом Януш и молодой астрофизик Фоменко делали вид, что не замечают маленьких хитростей начальника и смотрят только на желтое пятнышко Амальтеи, быстро растущее впереди.

— Отвык, — вздохнул наконец Акимов и снял руки с пульта. — Януш, возьми управление. Нечего валять ваньку.

— Ничего, Андрей, привыкнешь, — засмеялся Граховский. — Тут мы подраспустились без тебя, ударились в философствования. Так что придется тебе совершить круиз по спутникам, навести порядок. А пилота мы тебе не выделим. Верно, Василь?

— Так, — смутился Фоменко. —

Э-э… Собственно, нет. Пилоты для Андрея Ивановича будут. Да хоть я, к примеру.

— Ничего, товарищи, дел теперь для всех хватит. И для пилотов, и для вас, астрофизиков, — сказал Акимов. — Пора нам за Юпитер браться как следует, потому что это часть нашего завтра. Знаете, о чем я думал тогда, после встречи с Лениным? О том, что когда-то для миллионов людей будущим были мы. И наши дела… Передай мне управление, Януш, — Амальтея. Штурм Юпитера начнется отсюда.

Владимир Лигуша

ЗЕМЛЯНИЧНЫЙ ПИРОГ

ТМ 1981 № 3

Инна остановилась перед столом, торжественно держа на вытянутых руках огромное блюдо. На нем, покрытый румяной корочкой и натеками шоколадного крема, источал несказанный аромат земляники чудесный пирог. Девять лет Инна не знала этого запаха; четыре года она возилась с интегратором, пытаясь заставить его сотворить это чудо. И вот, когда она наконец испекла настоящий земляничный пирог, пришло сомнение: вдруг это нужно только ей самой?..

Инна ревнивым взглядом окинула сидящих. Три пары детских глаз, увидевших свет на Терции… Прислонившись к дверному косяку, Андрей наблюдает.

— Это земляника? — тихо спрашивает маленький Эдди, жадно расширяя ноздри.

— Что же еще? — возмущенно шепчет Анка, будто сто раз уже пробовала такой пирог…

Эти двое покорены, хотя еще не отведали пирога. Остается Нат. Глаза восьмилетнего мальчика уже научились внимать реальности, становясь все более равнодушными при виде похожих на вымысел картинок стереовизора…

Потом они вместе ели пирог. Ели сколько кому хотелось: он был большой… И младшие, едва отдышавшись, тут же стали мечтать, сколько каждый съест земляники, когда они вернутся на Землю. И клубники, и черники, и ананасов… Словом, всею, чего они никогда не пробовали. И только Нат выскользнул из-за стола, вежливо поблагодарил и попросил разрешения погулять.

Когда за ним захлопнулась дверь, Инна повернулась к мужу. Андрей молча развел руками.

— Он опять уходит к попрыгунчикам, — жалобно сказала Инна.

Я боюсь…

— Попрыгунчиков? Наоборот, с ними ему ничего не грозит.

Инна покачала головой.

— Они сделают его одним из своих.

Андрей снова промолчал. Про себя же подумал, что, возможно, это был бы лучший выход из положения.

* * *

Стена леса поднималась уже совсем близко. Нат остановился и пpoнзительно свистнул. Эхо прокатилось между мощными стволами, покрытыми оранжевой чешуей. Почти тут же издалека донесся ответный радостный свист. Там, на небольшой поляне, находилось селение попрыгунчиков: нехитрые сооружения из разлапистых веток, похожие на шалаши. Сами попрыгунчики раньше жилья не строили — их этому научила Инна. И теперь большая группа попрыгунчиков отказалась от кочевой жизни..

Из коричневого сумрака леса выскочили несколько гибких фигурок и затеяли вокруг Ната восторженный танец, возбужденно что-то насвистывая. Нат вытащил из кармана коробку леденцов из тягучего сока болотного кустарника, и шум стих.

Попрыгунчики степенно разобрали угощение. Последним, как всегда, к коробке потянулся Ушастый. Покончив с лакомством, он вновь начал свистеть, подкрепляя свою речь жестами. Пат уже научился разбираться в несложном языке попрыгунчиков, но и без того знал, чего хочет его неугомонный товарищ. Он достал из кармана еще одну коробку леденцов и показал ее мгновенно развеселившемуся обществу. Затем отдал коробку одному из попрыгунчиков, приглашая его быть судьей, и побежал к далеким скалам, ежесекундно оглядываясь. Вслед за ним запрыгали и попрыгунчики. На месте остался только Ушастый. Он, как обычно, давал фору Нату, позволяя уйти вперед метров на четыреста. Попрыгунчики перемещались огромными шестиметровыми прыжками, отталкиваясь сразу обеими ногами…

Рывок Ушастого Нат не проворонил, как бывало раньше, и, уже больше не оглядываясь, что было сил понесся к скалам, сопровождаемый восторженными болельщиками.

Для своих восьми лет Нат был прекрасно тренирован. До заветных скал оставалось всего метров тридцать, а Ушастый все еще находился позади. И все же Нату не повезло. Перепрыгивая небольшой овраг, он зацепился за ветки кустарника…

Упасть ему не дали. У попрыгунчиков замечательная реакция: они подхватили Ната в воздухе и осторожно опустили его на упругую ласковую траву. Нат, закрыв глаза от досады, некоторое время отдыхал. Попрыгунчики, притихнув, терпеливо ждали. Лишь Ушастый вопросительно повизгивал, будто в неудаче Ната была и его вина.

Нат тихонько приоткрыл веки. Ушастый тут же скорчил такую уморительную рожицу, что Нат не выдержал и вскочил, заливаясь смехом. Нетерпеливая публика потребовала продолжения состязаний, и Нат издал самый воинственный свист из репертуара охотящегося попрыгунчика. Ничего, что он снова проиграл бег — вторая часть состязаний обязательно будет за ним! А потом они, как обычно, разделят леденцы на всех… Итак, за скалы! За непроницаемый занавес, сквозь который не может проникнуть вездесущий глаз телекамеры. Ведь были же когда-то времена тайн, вот и у Ната есть своя тайна…

* * *

Из детской доносились звонкие голоса Анки и Эдди, и Инна прикрыла за собой дверь. Андрей сидел на неудобной кровати в комнате Ната; тот соорудил ее сам, взяв за образец гнездо попрыгунчиков. Инна ненавидела эту кровать — в последнее время она опасалась всего, что исходило от аборигенов…

— Андрей, я боюсь! — в который раз повторила она.

Андрей усадил ее рядом с собой.

— Не надо… не надо бояться. Это не самое страшное, что может… что могло случиться. Конечно, Нат любит Терцию, но ведь он не знает другого мира. В конце концов, Терция — его дом.

— А Земля? Тебе легко так говорить потому, что ты родился в космосе. А я с Земли, и мне небезразлично…

— Ну и что же? Разве оттого, что человек родился и получил воспитание в космосе, он перестал принадлежать человечеству? Я впервые увидел Землю в пятнадцать лет, но думаю, что она мне дорога не меньше, чем тебе. И таких, как я, тысячи…

— Прости. — Инна прижалась горячим лбом к его руке — Я совсем не то хотела сказать. И ты и другие воспитывались хоть и не на Земле, но в кругу землян — пусть в малочисленном, но все же обществе. А Нат…

— Разве мы с тобой не маленькое общество? — возразил Андрей.

— Не в том дело, — вздохнула Инна. — Ты когда-нибудь слышал историю о Маугли?

Андрей рассмеялся:

— Это ты слишком. Хочешь, я тебе что-то покажу?

Андрей сунул руку под подушку Ната.

— Помнишь, мне как-то подарили старинную книгу с бумажными страницами, изданную еще в двадцатом веке? Ты ее, конечно, знаешь, но по видеофильмам, а в оригинале не читала. Эта книга была в планетолете, но потом куда-то исчезла. Недавно я обнаружил ее здесь.

Андрей вытащил руку из-под подушки.

— «Три мушкетера», Александр Дюма», — прочла Инна.

— Да, «Три мушкетера». И я боюсь, как бы мне не спасовать, когда Нат однажды предложит сразиться на шпагах.

Инна впервые за время их разговора улыбнулась.

— Знаешь, Андрюша, я ведь не случайно выбрала землянику для моего пирога. Мне казалось, что уже в самом названии есть что-то символическое. Земляника… Земля и Ника — богиня победы. Земля — победительница…

* * *

Инна ушла убирать со стола, а Андрей еще долго с болью смотрел ей вслед. У него, как и у Ната, была своя тайна. Он оставался с ней наедине уже девять лет. Для всех, кроме него, их предыстория выглядела так.

Фрегат дальнего поиска «Персей», пользуясь попутными подпространственными течениями, шел от солнца к солнцу, пока де вынырнул в системе звезды Оранжевой, третья планета которой имела кислородную атмосферу и мягкие климатические условия. Андрей с Инной отправились на десантном катере подыскать подходящее место для установки автоматической станции. Уже после их приземления в районе Оранжевой произошло мощное турбулентное завихрение подпространства. Возникла опасность самопроизвольного срабатывания корабельных генераторов нуль-поля, и «Персею» пришлось срочно уйти. Точно так же океанские корабли предпочитали когда-то встречать шторм в открытом море, а не в опасной близости к берегу. Электронный мозг «Персея» успел оценить расстояние, на которое унесет корабль подпространственное течение, и получил неутешительный результат: у реакторов просто не хватит энергии для повторного посещения Оранжевой и последующего возвращения к границам обитаемого космоса. Поэтому единственно возможным остался обратный порядок: обитаемый космос — заправка энергией — Оранжевая. Это заняло бы десять лет. «Персей» едва успел передать сообщение на планету и тут же ушел из пространства.

Андрей встал и вышел из дома. Свежий воздух, напоенный пряными запахами Терции, несколько успокоил его, и он присел на порог. Огромный диск Оранжевой уже склонился к закату, застряв между пурпурными облаками и окутавшись дрожащей дымкой преломленных лучей, у негаснущего костра которых девять лет греются дети далекого Солнца…

Андрей скрипнул зубами. Девять лет назад он впервые в жизни солгал. Да, завихрение действительно было, но «Персей» не успел. Он просто не мог успеть — уж слишком неожиданно все произошло…

Теперь срок, отпущенный Андреем самому себе, подходил к концу: через год придется что-то сказать Инне и детям. Девять лет назад он не мог рисковать: в Инне только-только объявила о себе новая жизнь. Инна сообщила об этом лишь перед приземлением, схитрила, чтобы полететь вместе. Иначе бы ее с корабля не отпустили.

Теперь у них оставалась одна надежда: новая экспедиция к Оранжевой.

Инна увидела в окно спину Андрея и закусила губу. Она понимала его состояние, ведь оставался всего год. И у нее тоже есть своя тайна…

Однажды Инна поднялась в десантный катер, и ей нестерпимо захотелось услышать голоса товарищей по экспедиции. Бортовой компьютер в обязательном порядке фиксировал все переговоры, но они с Андреем по взаимному согласию не включали воспроизводящие устройства: живые голоса далеких друзей возбуждали жестокую ностальгию. Они слушали музыку, песни, стихи — все, что нашлось в бортовой фонотеке. Но на кассету со знакомыми голосами было наложено строгое табу. Однако на этот раз Андрея не было рядом… Так Инна услышала последнюю радиограмму «Персея». Спустя пять лет… А на другой день с неистовым упорством стала терзать интегратор, надеясь из миллионов комбинаций угадать ту, которая соответствует вкусу и запаху земляники. Через четыре года это ей удалось…

Инна отошла от окна, погладила выпуклый бок интегратора. Ему снова предстояла каторжная работа: маленький Эдди пожелал отведать апельсинов. Нужно сделать все, чтобы доставить малышу удовольствие.

А у Андрея нельзя отнимать надежду. У него еще целый год впереди. Вдруг действительно кого-нибудь за это время занесет к Оранжевой…

Некоторые вещи, если их разделить на двоих, становятся от этого только тяжелее.

* * *

Нат сделал выпад, и болельщики завизжали. Ушастому, поднаторевшему последнее время в фехтовании, удалось отбить атаку. Более того — он умудрился нанести Нату первый укол. И хотя Ушастый безнадежно проигрывал, оптимизму публики не было границ.

— Ах так?1 — закричал весело Нат, снова становясь в стойку и ощущая в руке отнюдь не гибкий прут из молодого побега кустарника, а настоящую, прославленную в боях шпагу. — За мной, доблестные мушкетеры! К бою, господа гвардейцы!

И вновь засвистели, заверещали болельщики, в восторге от новой сцены из истории далекой зеленой планеты, корабли которой бороздят вселенную по всем направлениям. И всегда находят то, что ищут.

Дмитрий Нежданов

ВАЛЬС

ТМ 1981 № 3

В лесу стояла оглушающая тишина. Сосны и ели были скованы морозом, а снег вокруг них искрился в лунном свете. Безмолвие нарушал лишь скрип лыж лесника, пробиравшегося по полузасыпанной снегом лыжне. Лесник зорко смотрел во круг, приглядываясь к каждой мелочи, но ничего особенного не замечал. Уголок был глухой, вдали от туристских маршрутов, и длинноволосые парни и девушки, любители костров и орущих магнитофонов, сюда обычно не забирались…

Вдруг лесник насторожился: над замершими елями, нарушив тишину леса, промчался удивительно звонкий и чистый звук. Казалось, сам неподвижный застывший воздух разбился на тысячи хрустальных осколков и посыпался вниз с чудесным звоном. И в то же мгновение над лесом понеслась мощная торжественная музыка, исходившая, казалось, со всех сторон. Лесник, оправившись от неожиданности, оттолкнулся палками и побежал по лыжне в сторону большой поляны, где, по всей вероятности, и находился лагерь туристов. В том, что это туристы, он не сомневался. «И сюда добрались, — думал он. — Ну я вам покажу! Ишь, концерт устроили!..» Вдали уже показался просвет, когда музыка неожиданно оборвалась. Лесник вылетел на поляну и в недоумении остановился, сдвинув шапку на затылок, — здесь никого не было, только ворона, копавшаяся в снегу, замахала крыльями и, хрипло каркнув, улетела. Лесник сокрушенно покачал головой и повернул в лес, ворча про себя о том, что слух, видно, начинает сдавать.

Виктор Семенов прогуливался под окнами своей квартиры и наслаждался. Бренчали гитары, раздавались бессвязные выкрики — играл популярный зарубежный ансамбль. Выставленные на балкон «Юпитер-стерео» и две мощные колонки — гордость Виктора — старались вовсю. Стекла дребезжали, а старушки на лавочках то и дело крестились. Наконец Виктору надоело испытывать терпение соседей, он поднялся к себе, выключил магнитофон и унес его в комнату. Двор облегченно вздохнул. Все уже смирились с громкими увлечениями Виктора и даже не пытались протестовать.

Взгромоздив аппаратуру на стол, поклонник современной музыки взял потрепанную гитару и завалился на диван. Гитара издавала звуки, способные даже у самого немузыкального человека вызвать сострадание к несчастному инструменту.

Разведчик, звучание которого очень напоминало вальс и которого мы в дальнейшем для простоты так и будем называть, вылетел из исследовательского корабля. Корабль висел там, где услышал лесник странную музыку. Но лесник ничего не увидел и не смог бы увидеть. Ведь корабль не имел корпуса, как не имели тела и обитатели Поющей планеты, с которой он прилетел. Ее жители были сотканы из сложнейших переплетений звуковых волн; они существовали независимо от источников звука. Вся атмосфера планеты была пронизана музыкой, хотя человеческому глазу она показалась бы совершенно пустынной. Каждое простое колебание воздуха было для жителей планеты тем же, чем для нас являются предметы, любой сложный звук был живым существом, но разумными обитателями Поющей были лишь строго и очень сложно модулированные колебания, напоминавшие земные мелодии. Волновые существа могли жить лишь в атмосфере, и это надолго закрыло для них путь в космос. Но в конце концов они открыли силовое поле, способное удерживать от рассеивания в космосе часть атмосферы, а вместе с ней и ее обитателей. Окруженный полем корабль тоже имел собственное звучание, модулировавшееся совместными усилиями экипажа по управлению звездолетом. Именно эту музыку и слышал лесник.

Итак, Вальс вылетел из звездолета «Симфония» и отправился на разведку Он несся со скоростью звука и вскоре достиг города. Люди поднимали головы и искали глазами источник красивой, чарующей мелодии. Вальс пролетал нал крышами домов, которые казались ему полупрозрачными образованиями, с трудом пропускающими звуки. Город был полон шума — шелестели шины автобусов, стучали тысячи ботинок, сапожек, галош, с ревом проносились грузовики, и Вальсу казалось, что под ним суетятся странные примитивные животные. Они рождались, умирали, возникали снова. Особенно поражало его, что большинство этих существ было как-то связано с разнообразными невоздушными образованиями.

Вдруг Вальс почувствовал присутствие где-то неподалеку умирающего разумного существа. Из глубины одной полупрозрачной громады доносились сигналы агонии. Вальс, не раздумывая, просочился сквозь ее оболочку и устремился на помощь.

Он почти не ошибся — агонизировавшие звуки издавала гитара Виктора. Вальс ворвался в комнату и заполнил ее собой. Виктор ошарашенно завертел головой и вскочил с дивана. Он давно уже не слышал здесь никакой музыки, кроме грохота собственного магнитофона. «Наверное, сосед», — мелькнула гневная мысль. Заткнув уши, Виктор бросился к столу.

Когда на соседском балконе стих рев «Юпитера», Василий Михайлович вздохнул с облегчением. Надо воспользоваться затишьем, еще раз записать и прослушать завтрашнюю лекцию. Василий Михайлович включил свою старенькую «Яузу» и начал диктовать в микрофон лекцию о спектрах звезд. Увлеченный, он не заметил, как прошло около часа.

Внезапно он удивленно прислушался: за стеной звучал вальс, прекрасный вальс, плавный и чарующий. Услышать подобную мелодию из квартиры Виктора было не менее удивительно, чем ночью увидеть солнце. Музыка была странно прекрасна, она проникала в самую глубину души, и Василию Михайловичу захотелось, чтобы она осталась с ним навсегда. Он поднес микрофон к стене, из-за которой доносилась мелодия. Но через несколько минут из-за стены послышалось знакомое гудение. Оно могло означать лить одно, и Василий Михайлович стремительно выключил магнитофон. Он не ошибся. За стеной снова взревел «Юпитер».

Агонизировавшее существо внезапно куда-то исчезло, и Вальс не понял куда. Он снова послал призывный сигнал, но вновь не получил никакого ответа. И вдруг рядом с ним появилось исполинское чудовище отвратительного вида. Оно ринулось на разведчика, пытаясь дисгармонировать его и уничтожить. Но у Вальса было оружие..

Виктор с наслаждением слушал, как затухают звуки ненавистного вальса. И вдруг завывание магнитофона прорвал резкий звенящий свист, болью отдавшийся в голове. Одна из колонок умолкла. «Ничего, — пронеслось в голове у Виктора, — мы еще посмотрим». Он повернул ручку громкости. «Юпитер» взревел, и слабые звуки вальса захлебнулись в реве ансамбля.

Последний сигнал Вальса был принят на «Симфонии», и звездолет устремился на помощь. Он пронесся над городскими кварталами, заглушая все уличные шумы. Магнитофон Виктора все еще неистовствовал, когда комнату затопил» вихрь звуков. «Юпитер» немедленно вышел из строя. Странные мелодии переплелись в сверкающем хороводе… Потом все стихло, только остался в воздухе легкий печальный звон, будто оплакивающий кого-то.

Василий Михайлович сидел за столом, уронив голову на руки. Голова болела от рева «Юпитера». Неожиданно вопли за стеной оборвались, промелькнули странные, ни на что не похожие мелодии, и остался лишь прозрачный звенящий звук, словно разлитый в воздухе. Боль медленно отступила, оставив после себя непонятную грусть. Василий Михайлович протянул руку к своей старенькой «Яузе». Ему захотелось еще раз услышать тот странный вальс. Он нажал кнопку и погрузился в мир звуков. Он плыл куда-то, поддерживаемый невесомыми волнами, видел, как вставали перед ним сказочные города, пронизанные светом, чувствовал, как свежий ветер обдувает лицо… Но скоро раздался тихий щелчок — запись кончилась. Василий Михайлович встал и замер от неожиданности. Мелодия не оборвалась, она продолжала звучать в тесной комнате

Он распахнул окно. Вальс вырвался наружу. Холод вливался в комнату, и Василию Михайловичу показалось, что воздух над заснеженными крышами дрожит, как бывает летом Он вгляделся туда. Нет, ничего.

Тогда он закрыл окно и вновь занялся завтрашней лекцией.

Левон Хачатурьянц, Евгений Хрунов

НА АСТЕРОИДЕ

ТМ 1981 № 4

Советским любителям фантастики понравилась повесть Героя Советского Союза космонавта Е. В. Хрунова и одного из ведущих специалистов в области космической медицины, доктора медицинских Л. С. Хачатурьянца «Путь к Марсу», выпущенная издательством «Молодая гвардия» в 1979 году. В настоящee время авторы заканчивают работу над своей новой научно-фантастической повестью «На астероиде», главу из которой мы предлагаем вашему вниманию. На страницах повести действуют командир легендарного «Вихря» Виктор Панин и психофизиолог Марина Стрижова, знакомые читателям по первому произведению.

Орбитальная станция — астероид… Все помнят первую экспедицию к Марсу. На обратном пути легендарный «Вихрь» попал в стаю осколков взорвавшегося астероида. Кораблю грозила гибель, но было принято простое решение: подстыковаться к большому обломку и под его прикрытием выйти из стан. А потом астероид вывели на околоземную орбиту, сделали его новым спутником Земли и передали в распоряжение международного центра космонавтики.

По форме он напоминал половину хлебного батона длиной 1720 м, толщиной почти километр. Его поверхность состояла из скальных пород серого цвета с коричневыми вкраплениями. Странная порода, удивительные цвета. Серые, когда смотришь издали. Поближе — густой, насыщенный бурый цвет, вкрапления оранжево-красные. Еще ближе все оттенки переходят в черный… Поверхность астероида усеяна камнями, от очень мелких до огромных трехметровых валунов. За острым срезом «батона» начинается сторона, постоянно обращенная к Земле. Изломанно-вогнутая поверхность. Острые выступы, изъеденные края. Пологие воронки, в которые вкраплена масса мелких осколков и оплавленная пыль. Цвета здесь различные, они тоже меняются в зависимости от расстояния.

Химический анализ образцов с разных глубин обнаружил присутствие почти всех элементов менделеевской таблицы, причем в совершенно фантастических сочетаниях. Естественно, никакой жизни, никакой органики. Мертвое тело. Откуда оно? От какой безвестной планеты много миллионов лет назад было оно оторвано неведомыми силами?..

Но работа шла своим чередом. Уже через месяц на астероиде появились первые строения. Ажурные металлические конструкции, изготовленные из сплавов, полученных в условиях космического вакуума, покрыли обращенную к Земле сторону спутника. Строители прокладывали магнитные дороги, сооружали причалы для транспортных кораблей, монтировали энергетические установки, командный пункт управления, жилые помещения…

С тех пор прошел год. Прирученный астероид стал неузнаваем. Его внешнюю, округлую поверхность покрыли поля солнечных батарей.

Внутреннюю строители выровняли. Здесь разместились две большие площадки для посадки орбитальных самолетов. Здание командного пункта ощетинилось антеннами. Его строители использовали естественную овальную впадину, которая располагалась вблизи центра плоского среза астероида. Когда ее изолировали от космического вакуума, то получилось просторное, размером со стадион, помещение. Оно стало первым оазисом, где человек смог работать без скафандра.

В сотне метров от командного пункта возвышалась одна из местных достопримечательностей — орбитальная гостиница. Гравитация на астероиде ничтожная, почти невесомость. Профессиональные космонавты привыкли к этому. Но как быть, если человек прилетел в командировку — всего на два-три дня? Для таких посетителей и построили эту гостиницу. По виду она напоминала гриб-моховик. На лифте, курсировавшем в его «ножке», можно было подняться к номерам и рабочим кабинетам, расположенным во вращающейся «шляпке». Вращение обеспечивало постоянную тяжесть, равную трети земной. Энергия поступала от солнечных батарей, покрывающих поверхность «шляпки». Проработав на станции положенное время, человек возвращался на Землю, и никакой тебе реадаптации…

Неподалеку сходились высоко в пустоте фигурные арки. Часть их уже была покрыта причудливо изогнутыми металлическими плитами. Это монтировалось здание оранжереи. Плиты из нового, полупрозрачного материала — полученного в невесомости сплава — не только пропускали нужные и задерживали вредные излучения, но и аккумулировали солнечные свет и тепло, поддерживая в оранжерее заданный светотемпературный режим. Форма плит подчинялась строгим законам небесной механики: где бы ни находилось Солнце, оно освещало большую часть выпуклых граней.

Работы не прекращались ни на минуту. Вот у одной из опор будущей оранжереи остановился робот-электрокар. Цепкие магнитные присоски телескопического подъемника впились в зеркальную поверхность плиты и потащили ее вверх. Вспыхнули ослепительные огни плазменной сварки..

Резкий сигнал вызова оторвал Виктора Сергеевича Панина от созерцания панорамы строительства. Звонила Марина Стрижова, начальник психофизиологической службы. Просила его подойти. Значит, что-то стряслось. Что-то серьезное.

Он встал, открыл массивную дверь и подошел к винтовой лестнице. Да, жизнь на астероиде полна парадоксов. Казалось бы, зачем лестница? Ведь стоит отключить магнитные подошвы, слегка оттолкнуться — и через миг окажешься там, где хочешь. Так думали все, но только не космонавты, прошедшие через длительные полеты. Им хотелось побольше земного, привычного. Не летать на второй этаж, а подниматься по нормальной лестнице, как на Земле. И строители согласились…

Вспомнился спор с Мариной о физкультпаузах как средстве поддержания физической формы. «Физкультура как таковая ничего не даст, — заявила она тогда. — Необходимо вносить в нее развлекательный момент. Устраивать соревнования по акробатике, вечера танцев…» И сумела настоять на своем.

Панин поднялся на галерею второго этажа. Сюда выходило полтора десятка дверей, на вид самых обычных. На деле каждая дверь, каждое окно было шлюзовой заслонкой. Если не ровен час здание разгерметизируется, автоматы перекроют все шлюзы, включат аварийные системы жизнеобеспечения…

Кабинет Марины походил одновременно и на каюту комфортабельного лайнера, и на санаторный люкс. Небольшой стол, полки с книгами. Пульты, экраны связи, врачебный канал видеотелефона. За плотной зеленой шторой жилая комната. Тесновато, но очень уютно — чувствовалось, что здесь живет женщина.

— Садитесь, Виктор Сергеевич. — Она подала Панину кофе в закрытой фарфоровой чашке. — И смотрите сюда. Меня это беспокоит уже около месяца.

На экране засветилась жирная розовая линия. Сначала она шла почти горизонтально, затем круто заваливалась.

— Это обобщенный критерий производительности труда. От тех показателей, которые докладывают вам и другим руководителям стройки, — тонкий луч световой указки остановился на ниспадающей части графика. — Он отличается тем, что учитывает не только количество и качество сделанного, но и ряд факторов психологического характера. С людьми творится что-то неладное. Падает эмоциональный настрой, люди уже не получают удовольствия от работы. Если сегодня это еще не отражается на ваших, Виктор Сергеевич, показателях, то обязательно скажется завтра. Нужно что-то срочно предпринимать.

Начальник строительства молчал.

Он знал, что Марина имеет огромный опыт в области психофизиологической диагностики и фанатично предана своей профессии. Во время экспедиции к Марсу иногда казалось, что она ставит свои проблемы выше всех остальных. Впрочем, может быть, так и нужно? Чтобы каждый специалист трубил о своих делах, а уж увязывать их с главным, с целью экспедиции — это твоя забота, командир! Тебе дают информацию, а принимать решение должен ты. И никто, кроме тебя…

Марина говорила спокойно. Да, болезни на станции практически исключены. Даже случайные, казалось бы, заболевания, вроде аппендицита, и теперь еще требующие срочной операции, надежно прогнозируются машинами. Лаборатория диагностики с очень большой вероятностью дала на каждого данные с годовой гарантией. Впрочем, такую простую операцию, как удаление аппендикса, легко сделать и здесь.

— Но мы с вами, Виктор Сергеевич, — продолжала Марина, — материалисты и должны мыслить диалектически. Когда-то люди умирали от инфекционных, потом от сердечно-сосудистых заболеваний. Человек победил эти недуги. Но в последнее время то в одной, то в другой стране возникают невротические, быстро распространяющиеся заболевания. Бодрый, здоровый человек вдруг теряет интерес к работе, она не доставляет ему удовольствия, он уже не стремится к новым знаниям, к новой информации. Эти болезни так и назвали — информатизмы. Они длятся по многу месяцев, но легко вылечиваются, если человека перенести в другую информационную среду. Так вот, Виктор Сергеевич, — Марина посмотрела на своего командира, подчеркивая небольшой паузой значение своих слов, — на астероиде началась вспышка информатизмов.

Информатизмы. Панин знал это слово. Начинается с того, что люди заставляют себя ходить на работу. Именно заставляют. А потом наступает момент, когда они уже не могут себя заставить…

— Вы уверены, Марина? Где это началось?

— На шестом комплексе, Виктор Сергеевич. Смотрите.

Марина пересела к пульту видеоскопов, нажала кнопку. На экране появилась знакомая картина. Люди в легких скафандрах работают внутри центрального коридора, который должен стать вскоре центральной улицей астероида. Самая обычная работа. Команды, ответы, ни одного лишнего слова. Правильные команды, адекватные ответы…

— Ну и что? — спросил Панин.

— Это записано вчера, — сказала Марина. — А вот те же люди в первый месяц на астероиде…

Она нажала другую кнопку. Изображения на этот раз не было, только звук. Веселый рабочий гул. Шутки, красочные сравнения.

Раздался сухой щелчок — запись кончилась.

— Понятно, — сказал Панин. — Спасибо, Марина. Это очень ценные наблюдения. Если что-нибудь случится, я буду у себя.

Он встал и легким шагом вышел из кабинета начальника психофизиологической службы.

У Марины и ее подчиненных и до этих событий было немало забот. Хотя население астероида на здоровье не жаловалось, госпитальные койки пустовали, а отправлять на Землю никого не приходилось, работники психофизиологической службы зорко следили за эмоциональным настроем коллектива. Каждое утро (а на станции поддерживался земной суточный ритм) они подробно анализировали состояние людей. Адаптация проходила плавно. Работоспособность поддерживалась на заданном уровне. Молодежь не отказывалась от своих привычек: пела, танцевала, шутила. Да и Марина в свободные часы веселилась вместе со всеми.

И вдруг этот неожиданный удар.

Марина и Панин ежедневно бывали теперь на шестом комплексе. Беседовали с людьми, просматривали данные психофизиологического анализа. Сомнений больше не было. Расхождение двух критериев увеличивалось с каждым днем.

И Марина и Панин хорошо знали эту интернациональную группу специалистов. Спокойные, выдержанные люди. Дисциплинированные и опытные рабочие. Несколько месяцев назад за их работой приятно было наблюдать. Они трудились с каким-то внутренним упоением. Выглядело это так — записи сохранились. Вот двое легко поднимают зеркальный блок антенны и, чуть оттолкнувшись индивидуальными двигателями, подносят его к месту монтажа. Незаметное движение — и блок точно ложится в свое гнездо. Двое других плазменными аппаратами приваривают блок. Ничего лишнего; кажется, что смотришь на часовой механизм сквозь прозрачную заднюю крышку. Оборот колеса — высвечиваются секунды; потом минуты, часы, сутки. И ты знаешь, что если будешь наблюдать недели, месяцы, годы, то так же четко, а главное — обязательно, в нужный момент на циферблате появятся недели, месяцы, годы…

Сейчас все по-другому. Группа канадских рабочих завершала монтаж солнечной ловушки. Огромные зеркальные поля этого удивительного сооружения будут улавливать солнечную энергию, концентрировать ее и передавать на земные приемники. Энергия Солнца не только обеспечит работу различных механизмов, но и даст людям тепло, подогреет морскую воду на северных курортах. Благородная, величественная задача! Но…

Командный пункт шестого комплекса. Дежурный инженер раздраженно докладывает главному командному пункту, что если за ближайшие 72 часа не прибудут новые зеркальные блоки (а их изготовляют на Земле), то график работ окажется под угрозой срыва. Как обычно у иностранцев, говорящих по-русски, у него от волнения появляется заметный акцент. Паузы между отдельными предложениями увеличиваются, он как бы сначала мысленно строит фразу и только потом произносит ее… Но ведь и раньше было сколько угодно случаев, когда блоков оставалось всего на сутки. Не на трое суток. а на одни! Однако никого это не раздражало. Никто никогда не сомневался, что детали прибудут вовремя…

А вот обычная работа по наращиванию зеркального поля ловушки. Поднесен очередной блок, он опускается. Пауза… Блок снова приподнимается и лишь с третьей попытки ложится на свое место. Пока еще нет взаимных упреков, замечаний, ругани. Но все это будет. Таков закон замкнутых коллективов. Появятся лидеры, рабочая совместимость нарушится. Работа перестанет быть лекарством вместо того чтобы сглаживать конфликты, она будет их вызывать

Спустя несколько дней Панину доложили, что шестой комплекс впервые за все время строительства не выполнил дневного задания. Через несколько минут Виктор Сергеевич был уже в кабинете Марины. По лицу ее было видно, что она в курсе событий.

Что будем делать? — Панин устало опустился в кресло — Пока это не страшно, них большой задел. Но что будет дальше? Вы советовались с Землей?

Марина молчала. Не так то просто было сообщить командиру о результатах последних наблюдений. Ведь все эти дни она пыталась не столько разобраться в причинах возникшего эмоционального дискомфорта, сколько найти пути их локализации. Пусть даже выйдет из строя бригада, бригаду можно заменить. Но что, если непонятная болезнь распространится на весь астероид? Она, Марина, делала что могла. Незаметно ограничила контакты шестого комплекса с другими бригадами; усилила психофизиологический контроль — первичные материалы оперативно поступали теперь и в машины центра, и параллельно на Землю; ежедневно советовалась с Семеном Бойченко, начальником психофизиологической службы Центра космонавтики. Но это не помогло.

Главное в другом, Виктор Сергееевич, — с трудом проговорила она. — Второй и десятый комплексы. Те же самые первичные симптомы.

Панин прищурился.

И это значит…

Это значит, — подхватила Марина, — что причина, вызывающая заболевание, легко проникает через наши заградительные заслоны. Локализовать болезнь не удалось Пора переходить от профилактики к радикальному лечению.

— Но как? Ведь мы не знаем ни причин болезни, ни путей ее распространения

— Может быть, вызвать Бойченко? — неуверенно предложила Марина.

— Да. Я его уже вызвал, — виновато произнес Панин. — Он будет с очередным транспортом.

Оставшись одна, Марина уселась поудобнее в кресле и набрала нужный код. На экране появилась временная сетка шестого комплекса. На ней медленно вычерчивалась его кадровая динамика. Все специалисты прибыли в самые, первые дни, новые люди в коллектив не приходили

Щелчок переключателя — и на экране засветились данные по профессиональному составу группы. Три инженера, мастера, рабочие. Один психофизиолог. У всех большой стаж, достаточный налет часов в условиях невесомости. Не новички.

Нет, так не пойдет. Марина выключила информатор, взяла карандаш. На чистом листе бумаг и как бы сами собой рисовались квадратики, кружки, прямые и обратные связи.

Итак, неизвестная причина. Когда она появилась? С самого первого дни. Почему же не сразу стала проявляться и распространяться болезнь? Произошло накопление воздействий?

В иллюминатор ярко светила полная Луна. Она выглядела еще прекраснее, чем с Земли. Темные моря, светлые возвышенности Огромным зрачком кажется кратер Коперник.

Решение пришло неожиданно. Да, никакого другого объяснения события на станции не могут иметь. Марина протянула было руку, чтобы вызвать Бойченко, но вовремя вспомнила, что уже сегодня он будет здесь лично. Она вышла из своего кабинета, открыла дверь физотсека. Немного подумав, включила тренажер. Небольшая пробежка, несколько приседаний, дыхательные упражнения. Она оглянулась, будто кто-нибудь мог ее увидеть, сделала сальто и выключилa тренажер.

Далее в повести Е. Хрунова и Л. Хачатурьянца рассказывается о борьбе советских врачей с таинственной эпидемией, о безуспешных попытках многонациональных корпорации помешать работе международной научной станции на астероиде.

МЕЖДУНАРОДНЫЙ КОНКУРС

на лучший научно-фантастический рассказ

ТМ 1981 № 5

Результаты первого этапа, закончившегося в странах-участницах: Болгарии, Польше и СССР.

К об явленному сроку представления рукописей — 30 сентября 1980 года — в редакцию журнала «Техника — молодежи» поступило от советских авторов 458 рассказов, отвечающих условиям конкурса. В присланных со всего Советского Союза произведениях рассказывается о людях будущего коммунистического общества, о проблемах, встающих перед человечеством в результате социального освобождения, научно-технической революции, широкого освоения космического пространства.

Рассмотрев представленные работы и желая поощрить в первую очередь талантливых начинающих авторов, жюри постановило:

1. Первую премию — 300 рублей — присудить Михаилу ШАЛАМОВУ (Пермь) за рассказы «Дорога на Кильдым» и «Час дракона».

2. Две вторые премии — по 200 рублей — присудить Геннадию МЕЛЬНИКОВУ (Волгоград) за рассказ «Ясное утро после долгой ночи» и Эрнсту ПАШИЦКОМУ (Киев) за рассказ «Квантовая планета»

3. Три третьи премии — по 100 рублей — присудить Александру ВАРАКИНУ (Ташкент) за рассказ «Робинзон Клюев», Сергею СМИРНОВУ (Москва) за рассказ «Лесник» и Сергею СУХИНОВУ (Московская обл.) за рассказ «Возвращение к звездам».

4. Поощрительными премиями (подписка на журнал «Техника — молодежи» на 1982 год и почетный диплом журнала) отметить рассказы Андрея ДАВЫДОВА (Ростов-на-Дону), Александра ДУРЕЕВА (Саки, Крымская обл.), Александра ЗИБОРОВА (Душанбе), Владислава КСИОНЖЕКА (Новокузнецк), Владимира ЛИГУШИ (Северобайкальск), Марии МАМОНОВОЙ (Москва), Дмитрия НЕЖДАНОВА (Москва), Виктора САВЧЕНКО (Киев), Александра ТАНКОВА (Ленинград), Валерия ЦЫГАНОВА (Туймазы, БАССР).

Жюри особо отмечает широкое участие в конкурсе известных писателей-фантастов — Павла АМНУЭЛЯ, Андрея БАЛАБУХИ, Василия ГОЛОВАЧЕВА, Владимира ГРИГОРЬЕВА, Евгения ГУЛЯКОВСКОГО, Георгия ГУРЕВИЧА, Александра КАЗАНЦЕВА, Владимира МИХАНОВСКОГО, Юрия НИКИТИНА, Леонида ПАНАСЕНКО, Игоря РОСОХОВАТСКОГО, Владимира ФИРСОВА, — выражает им благодарность и награждает специальными почетными дипломами.

Жюри рекомендовало большую группу перспективных молодых авторов в члены «Клуба любителей фантастики» при журнале «Техника — молодежи».

Жюри благодарит всех участников конкурса и желает им больших творческих успехов.

* * *

Международный конкурс на лучший научно-фантастический рассказ проходил параллельно в трех странах: СССР, НРБ и ПНР. За рубежом первый этап конкурса тоже закончился.

В Польше, на основе опроса читателей, проведенного журналом «Млоды техник» по рассказам, опубликованным в журнале за последние пять лет, лучшими признаны произведения 3. ДВОРАКА «Планета ужаса», Я. ЗАЙДЕЛЯ «Авария» и М. Р. ФАЛЬЗМАННА «Расскажи мне о падающих звездах».

В Болгарии жюри, рассмотрев присланные 184 рассказа, постановило первую премию не присуждать. Второй премией награжден Л. ПЕНКОВ за рассказ «Кошкин хвост». Две третьи премии выделены М. СЫПЕВУ за рассказ «Тест» и И. ДЖЕРЕКАРОВУ за рассказ «Необъявленная встреча». Поощрительными премиями отмечены рассказы Б. НЕДКОВА, С. ГИЧЕВА и И. ВЫРГОВА.

В настоящее время международное жюри определяет победителей второго, международного этапа конкурса.

На протяжении года премированные рассказы будут печататься на страницах «ТМ».

Владимир Григорьев

СЕЗАМ, ПАРАШЮТ!

И вот накатило в священную науку астрономию торжество формул и находок с острия пера, работающих на наличие во вселенной разума не ниже нашего. Притихшие было практики космопользования разом оживились и на «ура» исхлопотали стартовые паспорта для звездных экспедиций, чтобы в предсказанных точках вселенского океана выйти на цивилизации сильного типа. Тянуть было никак нельзя. Неотвратимые прогнозы футурологов вещали категорическую перемену мнений по поводу чужого разума на следующем вековом витке развития астрономии. Жди потом, когда ее капризная спираль вновь довьется до официального признания наличия!

Новенький, с конвейера звездолет серии «Телераз» в великолепном соответствии с полетной программой сел на виток вокруг одной из планет, перспективных на разум. Десантник зондарь Джек Олсуфьев взглядом распрощался с Командиром, с Переводчиком — церемонии на «Телеразах» не поощрялись — и прыгнул с наезженной колеи витка, нырнул, пошел на индивидуальный спуск к умной планете. Красиво, изящно вышло это у Джека Олсуфьева, как всегда на пируэте. Матерый десантник шел на абордаж сверхдальнего разума, да и капсула его была на загляденье. Штатные сообщения о спуске поступали на борт «Телераза» первым сортом.

— Завис в пятистах метрах над чистым грунтом, — докладывал Разведчик. — Чуток отстоюсь.

— Что, атмосферы в сам деле никакой? — осторожно подал голос Командир с базовой орбиты.

— Абсолютно, — живо откликнулся Разведчик. — Все приборы единогласно дают вакуум.

— Значит, точка! — При всей своей знаменитой сдержанности Командир не скрыл радостных интонаций. — Видать, цивилизация супер. Всю атмосферу успели слопать, черти!

Радость Командира хорошо нам всем понятна. Астрономы на данном этапе своей науки подыскивали действующий разум как раз на такой, безатмосферной планете.

— Вижу транспортные коммуникации, — продолжал декламировать Джек Олсуфьев. — А вон, Подальше… постройки. Поселок!

— Скользни без снижения и зависни. Действуй!

Невидимые ракетные струи, сплетенные из драгоценного физического вакуума, подогнали капсулу Разведчика к околице причудливых построек, так что общий вид жилого массива — курортного, по первому впечатлению, — просматривался теперь и на экранах «Телераза».

— Замечательно соответствует! — открытым текстом радовался Командир. — Вспоминаешь, Джек, наших прогнозистов? Их милые картинки?..

Но тут что-то если не стряслось, то случилось. Во всяком случае, зондарь надолго замолчал.

— Командир, — позвал он наконец, и там, на борту комфортабельного, непробиваемого «Телераза», могло почудиться, что в голос Разведчика Олсуфьева вкралась изжитая в людях тревога. — Командир, вижу живые существа. Они пошевеливаются… Подпрыгивают… Они поднимаются… Поштучно… В воздух!

— Встреча! — по инерции радовался Командир. — Удача выше норм вероятности. Только какой же воздух? Джек, воздуха ведь нет!

— Нет воздуха, Командир. Опечатался. Но не знаю, как выразиться.

— Выразиться? — Командир притих. — Они что, выступают? Знаки агрессии? Пусть приближаются. Спокойнее, Олсуфьев.

— Никто не угрожает. Все пристойно. Похожи на людей. Вот один рядом вертится… Но ведь на воздушном шаре. Без скафандра. На воздушном шаре разве полетишь? — Удивление в голосе Разведчика дошло, пожалуй, до норм неприличия.

— Удивление — мать философии, — подбадривал сентенциями далекий Командир. Верил он в эту минуту сам себе?

— Перестань! — Разведчик осердился. — Тут второй прилетел. Этот на махолете, на орнитоптере, чуешь? А ты мне максимы Аристотеля качаешь.

— На Аристотеле прилетел? — сдержанно ахнул Командир.

— Без воздуха, на крыльях, на воздушном шаре, — безнадежно повторял несчастный Разведчик. Третий астронавт. Переводчик, будучи от рождения немым, помалкивал. Немота в межзвездных делах ценилась на вес золота. Она оборачивалась владением языком жестов, легко понятным представителям любой цивилизации и даже любого пола.

— Так-так. Бесспорно, махолеты, равно как и шары, летать не могут. — Впадая в стиль ретро. Командир все же спохватился: — То есть здесь не могут, на данной планете. Может, все же воздух есть? Приборы врут? Все сразу?.. Или ты забарахлил, Джек, сам?

— Командир, — затосковал Разведчик, — дай добро вернуться на борт. Нехорошо мне. Тут мимо кто-то на парашюте сквозит, на стропах. А я лягушонка пробного на улицу выкинул. Разорвало. Пустейший тут вакуум.

— Приказываю вам, — Командир круто повернул к ледяному официозу, — приказываю владеть собой. Продолжайте наблюдение. Все!

— Выполняю! — Нокдаун минул, и Разведчик вошел в рабочую форму мастера атаки и защиты ближней космической дистанции. — Вот поднимается на треугольном крыле. Дельто. Почти как у нас на спорт-базе. Так, вот и планер пожаловал. Кидаю еще лягушонка. Лопнул. Ага, дирижабль из-за горизонта выгребает. На подмогу, видно.

— Сочувствую, Джек. — Командир малость расслабился, подобрел. — Не горюй. Младенцу ясно, что ни шар, ни планер, ни дельто, ни парашют, наконец, летать не могут. Тут, разумеется, черт побери! Ясно, что нас элементарно миражируют. Конечно, и у нас на Земле такие вот детские аппараты считались ересью, нежитью, чепухой. Профанацией деловых людей. Считались века-а. А нетопыри взмыли. И тебе спорт, и почта, и транспорт. М-да. — Командир выдержал паузу и с облегчением закруглился: — Но здесь-то всерьез невозможно. Мираж, ересь… Джек, мы тут выползли на ковчеге из тени, дай-ка нам крупные планы, фасы твоих фантомов, профили.

В воздухе отсеков «Телераза» вспыхнули столбы света, а в них закружились контуры примитивных, но милых своей невозможностью летательных аппаратов. Кадр укрупнился, и в прожекторных столбах ожили лики местных фантомов, зрачки глаз, их губы.

— Миражи они лепят, что надо! — с удовлетворением отметил Командир.

И только один Переводчик, великий в своем деле немой, начинал угадывать во всей этой неразберихе присутствие здравого смысла. Он жадно ушел в чтение жестов мерцающих фигур, в артикуляцию ртов призраков. Переводчик еще не решался выложить свои догадки текстом на стене, но не сомневался, что Разведчика приветствуют не миражи, а натуральные подлинники. Он поведает Командиру разом, когда окончательно осознает, что все это прекрасно летает в пустоте, без привычной опоры о воздух — изящные электростатические, магнитодинамические аппаратики, ласкающие перепонками крыльев, сферами оболочек разряды планетарного силового поля, токи причудливых извивов магнитолиний. А пилоты без скафандров, ну, что же? Обвыкся же человек плавать под водой без скафандра.

Вот скользит крепкая тень звездолета по планете, как по скатерти. Тени повезло. Воздуха нет, четкость поразительна. Гербовый оттиск красивой птицы — журавля в небе — раскинулся под «Телеразом». Можно легко угадать расправленные крылья — ими звездолет ловит звездные пассаты и тайфуны, подзаряжается электроэнергией; упруго целит вперед изящная журавлиная головка, начиненная электроникой, приютившая самих астронавтов; видно обтекаемое туловище, рулевое оперение хвоста

Вечные фигуры движения бытия! Мы всегда будем отрицать их и приветствовать, забывать, находить, перекраивать. Слава их переменчивому постоянству! Пусть они вводят нас в извечный грех счастливого заблуждения. Да уверует Командир в полет шара, треугольника, лоскутного, как прабабушкино одеяло, парашюта. Ведь и сам он гонит в кромешной пустоте за тридевять земель, парит в пустоте на сказочно современной птице.

Любомир Пенков

КОШКИН ХВОСТ

В сущности, все началось буднично, если не считать того, что профессор Иеремия Фикс не порезался во время бритья. Само собой, такое случалось редко. Профессор неопределенно произнес «гм» и покосился в зеркало. Невероятно — ни единой царапины! На всякий случай Иеремия Фикс добавил еще одно «гм» и скорее всего продолжил бы созерцание своей гладко выбритой физиономии, но в этот миг последнее порождение профессорской страсти к конструированию бытовой техники — кофеварка «Несси» — мощным ревом сообщила, что достойно исполнила свой долг. Иеремия Фикс подпрыгнул и ринулся на кухню, сопровождаемый котом Элмером.

Примерно на середине пути профессор с опозданием обнаружил, что все еще держит в руках электробритву, в третий раз произнес «гм» и, преисполненный благими намерениями, резко дал задний ход. Именно в этот момент Элмер на собственном горьком опыте познал, что дорога к благим намерениям вымощена адом, — Иеремия Фикс, едва не наступив на его хвост, подскочил и приземлился на пороге ванной, а оскорбленный до глубины души кот с жутким воем укрылся в спальне.

Справедливости ради следует сообщить, что такое конфликтное пересечение путей старых друзей произошло не в первый раз и даже не во второй и не в третий. Но, возможно, из-за особой точки зрения, которая появилась у Иеремии Фикса после приземления или из-за чего-нибудь еще — сегодня это неважно, — профессор впервые заметил, как много эмоциональной энергии излучает хвост обычно ласкового, а сейчас разгневанного животного.

Иеремия Фикс сел на корточки, задумчиво сморщил лоб и, не рассчитывая на особое понимание со стороны пострадавшего, совершенно механически позвал: «Кис-кис-кис…» Еще раз доказывая, насколько мизерны человеческие познания в области кошачьей психологии, в дверях тут же появился Элмер, демонстративно потерся спиной о косяк и нежно посмотрел профессору в глаза. «Странно, — произнес Иеремия Фикс и выпрямился, а потом обернулся и снова взглянул на переполненного добрыми чувствами Элмера. Еще раз повторив: — Странно, как я этого раньше не замечал…» — профессор удалился на кухню.

Скрытый смысл его слов чуть не стал в один ряд со жгучими тайнами Бермудского треугольника, Несси и НЛО, ибо, придя на работу, профессор тут же забыл о блестящей догадке, которая дома пронзила его мозг. И никто не смог бы подтвердить, играет ли особая точка зрения важную роль в открытиях; впрочем, разве Ньютон не лежал под яблоней, а Архимед — в ванне, когда они открывали свои знаменитые законы?..

То, что Иеремия Фикс так быстро позабыл, что сказал «Странно…», никого не должно удивлять. Он был психофармакологом и работал по договору на одну частную фирму с громким наименованием «Долой стресс!». В своем почти документальном рассказе мы должны подчеркнуть, что его задача, хотя и сформулированная столь однозначно, отнюдь не была легкой. Срок договора наполовину истек, а очередной эксперимент зашел в тупик. После приема определенного количества этанола с примесью ароматических веществ у подопытных резко повышался эйфорический потенциал; казалось, проблема стресса решена. К сожалению, полученный эффект оказался весьма кратковременным: несколько часов спустя добровольцы впадали в мрачное настроение, а нередко наблюдались и некоторые нежелательные явления санитарно-бытового характера. Нужно было разработать принципиально новую методику; поэтому, оказавшись в лаборатории, Иеремия Фикс моментально забыл о злополучном инциденте, случившемся между кухней и ванной.

И вполне могло бы случиться так, что человечество когда-нибудь обрело надежный антистрессовый препарат, если бы двери профессорской квартиры не были снабжены новым по тем временам дактилоскопическим замком «Сезам», каковые узнают лишь палец хозяина.

Придя домой после работы, Иеремия Фикс коснулся замка мизинцем, и дверь бесшумно отворилась. Профессор привычно поискал глазами Элмера. Прихожая была пуста; из холла доносились странные, приглушенные звуки, которых Иеремия Фикс никогда раньше не слышал. Он тихонько снял обувь и на цыпочках прокрался в холл.

Снаружи, на веранде, солидно расхаживал голубь, а по эту сторону стекла, как его зеркальное отражение, нервно переступал Элмер. Профессор никогда бы не вообразил, что кроткий и ласковый кот может так себя агрессивно вести. Шерсть его стояла дыбом, хвост яростно метался из стороны в сторону, а нижняя челюсть мелко-мелко тряслась.

Иеремия Фикс несколько секунд созерцал эту сцену, потом строго позвал: «Элмер!» Последний, самый энергичный взмах хвоста по магической причине разрядил нервозную обстановку, и кот мгновенно опал, словно воздушный шар, в котором сделали дырочку.

Гениальная догадка вновь блеснула, как молния, и профессор блаженно опустился в ближайшее кресло. Вот она, истина! Единственная! Элмер прыгнул ему на колени, устроился поудобнее и замурлыкал…

Прошло много времени. Стемнело, а Иеремия Фикс, механически поглаживая равномерно тарахтящий пушистый ком, все думал…

Назавтра сотрудники зоопарка были приятно удивлены растущим интересом к своим питомцам. Сразу же после открытия там появился Иеремия Фикс. Равнодушно пройдя мимо слонов и жирафов, он надолго застрял перед клеткой со львами. Немногочисленных посетителей поразил способ, с помощью которого высокий, убеленный сединами мужчина пытался установить контакт с огромными кошками. Он громко кричал. «Бу-бу-бу!», а царь джунглей размахивал хвостом и не обращал на него никакого внимания. Наконец профессор попробовал ткнуть пальцем самое старое животное в бок, но оказалось, что, несмотря на преклонный возраст, у того сохранилась отличная реакция. Иеремия Фикс едва успел спасти палец и, пробормотав: «Ах ты, баловник…» — направился к обширному и густонаселенному обиталищу самых обыкновенных домашних кроликов.

Там согласно наблюдениям одного из служителей он вел себя еще более странно. Люди, которые хорошо знают профессора, утверждают, что попросту невозможно, чтобы он садился на корточки, прикладывал ладони рупором ко рту, ждал, пока кролики успокоятся, а потом вскакивал во весь рост с леденящим криком «Бу-бу-бу!», при котором бедные животные цепенели от ужаса.

Проведя утро столь необычным образом, Иеремия Фикс направился в свою лабораторию.

К вечеру оттуда исчезли пробирки, центрифуги и вся остальная, видимо, ставшая ненужной химическая аппаратура. Когда же помещения были освобождены, профессор рассчитал своих сотрудников, сел за телефон и связался с рекламным отделом одной крупной вечерней газеты. Он продиктовал объявление, которое гласило, что отлично оборудованной лаборатории за повышенную оплату требуются работники вивария, а также ветеринары — специалисты по трансплантации.

На следующий день в лаборатории появилось множество клеток самых различных размеров. Иеремия Фикс лично руководил их установкой, а потом запер лабораторию и удалился для конфиденциального разговора с дрессировщиком диких зверей, чей адрес нашел в телефонной книге.

Под занавес этих бурных, насыщенных реорганизациями дней профессор нанял человека, который не смог бы отличить бизона от кенгуру, но зато был психоаналитиком.

Спустя неделю лаборатория стала неузнаваемой, она скорее напоминала большой виварий. Два ветеринара, специалисты по трансплантации, зловеще ухмыляясь, пробовали остроту новых скальпелей.

Последней прибыла очень компактная, но весьма совершенная ЭВМ, после чего двери лаборатории психопрактических исследований фирмы «Долой стресс!» захлопнулись, и ее работа потонула в безынформационном мраке.

Однако полгода спустя, незадолго до открытия конгресса психиатров, поползли слухи, что профессор Иеремия Фикс собирается сделать там сенсационное сообщение. Некая бульварная газетенка, недостойная упоминания, тут же опубликовала небольшой репортаж о чудо-препарате, якобы произведенном в лаборатории Фикса. В слезливой истории, пестрящей охами и ахами, рассказывалось об одном страдальце с тяжелой формой неврастении, который после однократного приема нового лекарства полностью исцелился, через три дня подал заявление в Национальную школу астронавтов и, самое главное, был немедленно принят. Разумеется, репортаж был целиком высосан из пальца, поскольку никто понятия не имел, над чем работает профессор Иеремия Фикс.

За два дня до открытия конгресса профессор сел в автомобиль и совершил небольшую экскурсию по предместьям. Следивших за ним Журналистов глубоко тронуло внимание, которое он уделил местным пьяницам. Результатом тщательнейшего осмотра кабаков и пивных явилась находка одного действительно великолепного экземпляра с пурпурным носом и неотразимо мутными глазами. Хотя словарь этого индивидуума был сведен к минимуму (точнее, к нескольким междометиям, сдобренным не слишком выразительными гримасами), контакт был вскоре налажен. Погрузив в автомобиль Красного Носа и закупленный по его указанию ящик виски, Иеремия Фикс вернулся в лабораторию. Разочарованные журналисты уныло разбрелись по редакциям.

Последующие двое суток не принесли ничего особенного, а на третьи конгресс психиатров с привычной скукой заслушал первые сообщения.

Потом на трибуну взобрался профессор Иеремия Фикс. Глаза его блестели так выразительно, что зал затаил дыхание, а председатель, зачитывавший длинное название доклада, по профессиональной привычке отметил про себя, что глубокоуважаемый коллега несколько переутомлен.

— Когда канадец Ганс Селье, — начал Иеремия Фикс, — обозначил словом «стресс» комплекс изменений, которые наступают в живом организме под воздействием внешних раздражителей, он не знал, что головокружительный ритм современной жизни вскоре сделает эмоциональный стресс основной причиной многих болезней! Что лежит в основе этого феномена?

В зале послышалось легкое перешептывание: профессор повторял те избитые истины, что излагались во введении ко всем школьным учебникам психиатрии.

— Адреналин! — возвысил голос профессор Фикс и победоносно оглядел зал. — Именно адреналин!

Слушатели с недоумением ждали продолжения профессорского откровения, а председатель деликатно кашлянул и обменялся репликами с сидящим рядом оргсекретарем.

— Наша лаборатория поставила перед собой очень трудную, но весьма благородную задачу — освободить человечество от излишков адреналина! — Профессор облизал пересохшие от волнения губы. — Мы вступили вначале на самый простой и, как впоследствии выяснилось, ошибочный путь. Оказалось, что современная психофармакология не может гарантировать устойчивых результатов в борьбе со стрессом!

Потрясенный зал не верил своим многочисленным ушам: заслуженный психофармаколог на скорую руку расправился с психофармакологией, срубил сук, на котором сидел.

— И именно тогда, — восторженно продолжал Иеремия Фикс, — когда наши эксперименты зашли было в тупик, одна ничтожная, вернее, великая случайность подсказала мне верную дорогу! Мать-природа, наша мудрая учительница, создала, оказывается, очень тонкий, неприхотливый в функционировании и чисто физиологический регулятор нервных процессов в наивысшие моменты эмоционального стресса!

Профессор не смог скрыть возбуждения и отпил воды из стакана.

— Кто из вас, уважаемые дамы и господа, не считает льва смелым и спокойным животным, уверенным в своих силах? Или возьмем кота. Разве не удивителен факт, что он способен на протяжении нескольких часов подстерегать какую-то ничтожную мышь? При этом безрезультатно! Где же тот мощный регулятор, который блокирует тотально-фатальные последствия эмоционального стресса?

Профессор сделал эффектную паузу и обвел притихший зал взором триумфатора.

— Хвост!!! Да, именно этот придаток, это излишнее на первый взгляд продолжение спинного хребта! Этот могучий, — голос профессора перешел в крещендо, — стрессоотвод, который природа предоставила своим наиболее привилегированным созданиям! Наши эксперименты показали, что после первого же взмаха хвоста, содержание адреналина в крови подопытного животного резко падает и опасные последствия стрессовой ситуации перестают ему угрожать!

Мгновение зал оторопело молчал, потом поднялся невообразимый шум. Председатель повернул голову и снова шепнул что-то оргсекретарю, который тут же встал и вышел.

— А на другом краю спектра находятся самые обездоленные! Те, кто не имеет или почти не имеет хвоста! Зайцы, кролики, шимпанзе, человек! Я не буду вдаваться в детали, достаточно упомянуть зайца. Кто он есть? Боязливое, вечно трепещущее животное — настоящий… «перпетуум мобиле» страха!

Слова профессора были едва различимы, но он продолжал:

— Наши эксперименты достигли уже заключительной стадии. Завтра на операционный стол ляжет доброволец, и после завершения восстановительного периода…

Собравшиеся так и не узнали, что случится после завершения этого периода. В зал сурово вошли два атлетически сложенных молодых человека в белых халатах и без всяких объяснений надели на Иеремию Фикса тоже белый — но особого покроя — халат. Потом молодцы крепко-накрепко связали длинные рукава за спиной профессора и вывели его из зала.

В переполненном помещении воцарилась мертвая тишина, и все по неизвестной причине ощутили мелкую противную дрожь. А потом в первом ряду встал и, ни на кого не глядя, молча вышел из зала мужчина с решительным, покрытым шрамами лицом и с множеством воинских знаков отличий на своем сером штатском пиджаке.

* * *

Из окопа опасливо показались сначала каска, а затем и багровое, облитое потом лицо одного из участников очередных учений корпуса быстрого реагирования. Он поглядел на часы — оставались считанные минуты до начала вторжения в тыл условного противника.

«Проклятый комар», — подумал человек в каске и, поскольку его руки были заняты тяжелым автоматом, напряг хребетные мышцы. Над бруствером взлетел голый хвост, похожий на крысиный, но с элегантной кисточкой на конце.

После меткого удара надоедливое насекомое превратилось в липкую кляксу…

Перевод М. Пухова

Марек Роберт Фальзманн

РАССКАЖИ МНЕ О ПАДАЮЩИХ ЗВЕЗДАХ

ТМ 1981 № 6

Мы продолжаем публикацию научно-фантастических рассказов, поступивших на Международный конкурс и отмеченных наградами в странах-участницах. Марек Poберт Фальзманн, молодой польский фантаст, его первый рассказ «Гости» был напечатан в майском номере журнала «Млоды техник» за 1980 год. Новелла «Расскажи мне о падающих звездах», по результатам опроса читателей, оказалась в числе трех лучших из 55 рассказов, опубликованных в журнале за последние 5 лет. (На польском языке она опубликована в сентябрьском номере «Млоды техник» за прошлый год, в котором и было помещено объявление об опросе читателей.)

— Мама!

— Да, Габи.

— Мама, а когда падает звезда, кто-нибудь умирает?

— Нет, сынок, никто не умирает, это просто метеоры.

— Такие камешки?

— Да, камешки.

— А почему они светятся?

— Спи, Габи. Утром приедем домой, и ты спросишь папу. Он объяснит лучше.

— Хорошо, мама.

Иону разбудил холод. Несмотря на звукоизоляцию, из ближайшего ночного бара доносилась музыка, втекавшая в каюту как отдаленный шум океана. Она попыталась включить свет, но неоновая лампочка едва тлела, не разгоняя черных теней под мебелью.

«Пожалуюсь стюарду», — Иона раздраженно надавила ручку; дверь не дрогнула. Пробовать еще раз она не стала. Поняла: что-то случилось. Осторожно сняла трубку видеофона. Экран остался темным. Механический голос монотонно повторял: «…сохраняйте спокойствие. Авария энергоснабжения. Помощь в пути. Запомните, что следует сделать…»

Она положила трубку. Тихо вернулась к постели и укрыла сына вторым пледом. Потом легла рядом с ним и заплакала. Становилось все холоднее, и в воздухе уже чувствовался удушающий запах горелого.

Центр управления полетами напоминал встревоженный муравейник. Окрестные стоянки и газоны были забиты автомобилями и людьми. Закрытые двери главного входа штурмовала плотная толпа женщин и мужчин, сдерживаемая тройным кордоном охранников, облаченных в пластиковые доспехи. Альдерон, высунувшись из окна, смотрел на это. Ему было нехорошо.

Керр, руководитель службы контроля, толстый, как и его сигара, ожесточенно скреб свою волосатую грудь. Альдерон оторвался от окна и упал в кресло. Душный смог, состоявший из смеси табачного дыма, испарений кофе, «алкавита» и потных тел, тяжело висел у низкого потолка.

Говорил Альберт, директор космодрома «Килиманджаро»:

— …на борту «Титана» находится две тысячи пятьсот четыре человека, включая экипаж. Для нас они почти что мертвы. Нельзя ждать до последней минуты. Кто-то из нас должен это сказать. Катастрофа неизбежна. «Титан» приближается к Земле и через час войдет в атмосферу. Ни одно спасательное судно не успеет подойти к нему и эвакуировать пассажиров. На это требуются часы, а не минуты. Все люки и шлюзы «Титана» автоматически перекрылись в момент декомпрессии в двигательном отделении. Люди застряли в лифтах и переходах. Аварийные системы отключены…

— Все ли корабли задействованы? — Вопрос задал Словенец. Кого-кого, но министра транспорта он сейчас не напоминал. Его привезли вертолетом с реки. На нем были майка, шорты и сандалии. Он все еще держал в руках короткое удилище спиннинга.

— Все. что можно, товарищ министр.

Альберт в отчаянии развел руками.

— Остается только… молиться о чуде, — прошептал он.

Керр молча кивнул и прикурил сигару от сигары. Слованец резко махнул спиннингом, разбив чашку с кофе.

— Должен быть выход! — крикнул он. — Должен!!!

— Мы сделали все возможное. Созвали на помощь все, что способно двигаться в этой части космоса… — Альберт спрятал лицо в ладони.

Слованец судорожно глотнул.

— Но я им этого не скажу, не смогу…

Толстая бамбуковая рукоятка с треском сломалась в его руках.

Альдерон встал и подошел к кофейному автомату.

Это была его пятая чашка, но он готов был выпить хоть термос, лишь бы избавиться от ощущения внутренней пустоты, которое охватило его при вести о катастрофе.

— Я это сделаю, — произнес он и швырнул чашку на пол. Другие молча смотрели.

— Успокойся, ты не обязан… — начал Керр, но не закончил, увидев решимость на лице Альдерона. Тот сел перед головизором. Изображения не было, однако звук был идеально чистый, не искаженный помехами. Уже полчаса в космосе стояла тишина.

— Земля вызывает «Титан». Говорит…

Когда он закончил, у него была мокрая рубашка, и кто-то вытирал ему лоб бумажной салфеткой. В помещение вошел Олсон, представитель завода — изготовителя космических аппаратов. Он отвечал за передачу информации журналистам.

— Не могу сплавить этих видеофонных гиен, — буркнул он. — Что им сказать?

— Правду! — Слованец показал на экраны. — Через час или даже раньше все и так узнают. Нечего больше скрывать.

Альдерон бессильно лежал в кресле. Керр кружил вокруг него словно на привязи.

— Спокойно, мальчик, держись. Может, случится чудо, о котором ты говорил. Пока они живы, не все потеряно. Я понимаю твое состояние. Это моя сестра и твоя жена…

— Габору только что исполнилось три года. Мы так долго ждали ребенка…

Альдерон закрыл глаза. Когтистая лапа ужаса безжалостно сжимала его сердце.

— Керр! Я не хочу этому верить! Они не могут погибнуть!

Он бросился к окну. Ему нужны были пространство, напор воздух? десять этажей и бетонная плита, о которую можно расплющиться, растечься бесформенной кляксой… Так, как через час погибнут Иона и Габор. Два алых пятна на потолке или стене каюты, которые тут же смоет море огня.

Керр, несмотря на свою толщину, оказался проворнее. Ударил, подхватил ослабевшее тело Альдерона и опустил в ближайшее кресло.

На него удивленно смотрел Альберт. Других в помещении уже не было.

— Что случилось?

— Он хотел выпрыгнуть. На «Титане» у него сын и жена. Моя сестра…

— Да, выход…

Альберт встал. Керр набычился и сжал кулаки. Альберт посмотрел на руководителя службы контроля и медленно опустился в кресло.

— Вы меня не так поняли. Мы обязаны сойти вниз и лично быть с теми, кто ждет своих близких… Они еще не знают, что не дождутся.

Директор космодрома «Килиманджаро» плакал.

— Спокойно. — Керр выплюнул окурок сигары на пол, плеснул в стакан «алкавита» и выпил. Снова налил и подал Альберту.

— Альдерон сказал, что надежду терять нельзя. «Мы с вами мыслью и сердцем… Невелика надежда на спасение, но всегда может произойти чудо…»

— Тоже мне, гадалки! — Соло Манн раздраженно выключил приемник. Уже двадцать минут его «Золотая стрела» шла полным ходом к «Титану». Чудовищная перегрузка вдавливала пилота в кресло, а тревожное мигание лампочки контроля охлаждения реактора недвусмысленно давало понять, что тот пребывает на грани взрыва. На ста тысячах километров в час автопилот выключил двигатели. На наземных экранах крохотная черточка, догоняющая «Титан», напоминала отчаянную пчелу, преследующую громадного медведя, который украл у нее запасы меда.

— Альдерон, отзовись наконец, опомнись, тебе говорят! — Керр с сифоном в руке, из которого била струя воды, был похож на пожарного. — Мальчик, есть шанс, слышишь меня?

— Слышу… Перестань же меня поливать.

Альдерон, откашлявшись, сел прямо:

— Дай руку на счастье.

— Вот это да! Кто бы подумал! — Толстяк с размаху шлепнул шурина по спине. Альдерон встал, на ватных ногах сделал три шага и оперся на кресло перед экраном дальновидения.

— Здесь, здесь! — Керр ткнул пальцем в точку в центре экрана. — Это «Титан». А вон та маленькая искорка — буксир из службы очистки космоса. Машина невероятной мощи и скорости. Не то что спасательные ракеты…

Помещение постепенно заполнялось участниками недавнего совещания.

— Кто это?! — воскликнул Слованец, протискиваясь к креслу, в котором сидел Альберт.

— Как говорят, «твердый парень из СОКа». — Директор космодрома «Килиманджаро» не отрывал глаз от экрана. В одной руке он держал сигару, полученную от Керра, в другой стакан, а между коленями крепко сжимал бутылку «алкавита». Слованец сел, почти уткнувшись носом в экран.

— Вот это скорость, — удивленно прошептал он. — У тебя есть с ним связь?

— Была, но он не желает никого слушать. Отключился начисто.

— Он что-нибудь сказал?

— Да. «Убирайтесь к дьяволу с моей траектории!»

— Он знает, что делает! — Олсон просунул голову между креслом и экране м. — Опытный пилот. Я уже собрал информацию. Соло Манн, двадцать лет стажа. Последние пять — на буксире СОКа…

— Откуда он здесь? Так близко к Земле? — поинтересовался Альдерон.

— Я спросил то же самое у диспетчера с их базы на Луне. — Олсон значительно фыркнул. — Но…

— Неважно! Выдайте на экран время, которое осталось «Титану», и прошу начать отсчет!

Альберт налил в стакан «алкавита» и подал министру.

— За тех, кто в космосе1 Выпей, тебе станет лучше. Это антистрессовое средство.

«Золотая стрела» упиралась в борт «Титана» своим тупым бронированным носом. Тяжело грохотали четыре сопла маршевого двигателя буксира. Соло Манн изо всех сил давил на рычаг газа. На тонкое маневрирование не было времени. Да и зачем? Ему доводилось и при больших скоростях буксировать гораздо более тяжелые остовы в лунные доки, а здесь надлежало лишь отклонить корабль настолько, чтобы сорвать его с гибельной траектории и вывести на безопасную круговую орбиту. Он знал, что пяти минут на это хватит с гарантией. Сейчас, когда пунктирная линия предполагаемого пути «Титана» все заметнее отодвигалась oт центра экрана, он мог наконец передохнуть.

Он потянулся за термосом. Допил кофе, который оставался на дне, и, вытянувшись в кресле, носком башмака дожал до отказа рычаг, который осторожный автопилот пытался удержать на половине шкалы.

— Перестраховщик! — ударил он кулаком по подлокотнику. Он сто раз клялся, что как-нибудь возьмет молоток да разобьет все предохранители автопилота. Но… В конце концов, это не глупая машина, а кибернетический мозг, с которым всегда можно поболтать в свободную минуту.

— Убери ногу, кому говорю, а то выключу двигатели, — пригрозила стена.

— Покомандуй мне тут. Не видишь, что ли, это SOS. Там люди. Спасать нужно…

— Не пори горячку — и так успеем. Лучше побереги реактор. Система охлаждения повреждена!

— Пять минут хотя бы выдержим?

— Если не придумаешь ничего нового…

— Ну, тогда держи курс! Пяти минут хватит! — Он снял ногу с рычага, встал и начал надевать скафандр.

— Куда это ты? _ забеспокоилась стена.

— Нужно подключить их к нашим аккумуляторам. У них неполадки с аварийной системой. Я дам им всю энергию из нашего резерва.

— Пожалуй, рискованно… — задумчиво протянула стена.

— Ничего, где наша не пропадала! Жди моего возвращения.

Соло Манн вошел в шлюз. Снаружи его ждала отделяемая палуба «Золотой стрелы», скрывающая в себе важнейшие запасные системы буксира.

«Золотая стрела» раскололась на две половинки; верхняя двинулась вдоль тела «Титана». Сквозь иллюминаторы Соло Манн видел людей, лежащих на полу своих кают. Им не хватало воздуха и тепла.

Он приблизился к первому разъему. На то, чтобы подключиться к контакту, ушло несколько секунд.

В тот миг, когда он включил агрегаты, «Титан» глухо вздохнул, внешние бронированные створки люков приглашающе отворились. Одновременно темные пятна иллюминаторов зажглись белым, розовым и желтым светом. Соло Манн заглянул в одну из кают. Там, прижимая к груди маленького мальчика, лежала женщина. Вспыхнувшие лампы заставили ее вскочить. Она инстинктивно посмотрела в иллюминатор. Соло Манн приветливо улыбнулся и помахал рукой. Женщина поняла. Ее лицо осветила улыбка, она надавила ручку замка. Дверь в коридор сдвинулась, исчезла в стене, и Соло Манн увидел других людей. Они хлопали друг друга по плечу и смеялись сквозь слезы. Женщина что-то сказала, и в каюту хлынули пассажиры, чтобы посмотреть на своего спасителя. Соло Манн никогда не любил театра, а тут вдруг оказался на сцене да еще в главной роли. В других иллюминаторах тоже показались люди, и все махали ему. Блеснула вспышка.

Соло испугался. Он был явно не в форме — одутловатое после перегрузки лицо, черные круги под глазами, трехдневная щетина. И он поспешил ретироваться. Вернулся к разъемам, подключил последний кабель и, не заглядывая больше в чужие окна, поискал глазами «Золотую стрелу». Верный буксир уже отчалил от борта «Титана» и, работая двигателями коррекции, пытался теперь приблизиться к своему хозяину. Соло Манн, не задумываясь, прыгнул через черную двухсотметровую пропасть. Шлюз отворился, едва он коснулся люка ладонью. Не раздеваясь, он прошел в кабину.

— Все в порядке?

Ответом ему было молчание и зловещий красный огонь перегрузки реактора.

Центр управления полетами напоминал разворошенный муравейник. С высоты десятого этажа хорошо просматривались окрестные газоны и автостоянки. Они были пусты. Три или четыре самоходные тележки собирали банки из-под пива и молока и другой мусор, оставшийся после столпотворения. Они походили на растерянных и испуганных муравьев. Керр, руководитель службы контроля, сидел перед экраном дальновидения и молча гладил вьющиеся локоны Габора. На экране колыхался удаленный отсвет пожара.

— Да что же происходит! — Слованец переключил приемный канал, и теперь уже через камеры спутника все могли следить за агонией «Золотой стрелы». Вспыхнув красным, белым и синим пламенем, огненный шар распался на тысячу искр.

— Дядя, что это, метеоры? — спросил Габор. Керр посмотрел на прижавшихся друг к другу Иону и Альдерона.

— Да, метеоры. Теперь уже только метеоры.

Слованец судорожно пытался сглотнуть.

— Отчего? — крикнул он. — Разве мы не могли чем-нибудь помочь?

— Мы ничего не могли. Все было предопределено. Перегретый реактор. Вышедшие из строя двигатели. Рядом с Землей. Все должно было закончиться именно так. — Керр швырнул сигару на пол. — Для нас, когда падает звезда, это умирает человек. Если бы вы заглядывали к нам почаще, то поняли бы, какая у нас работа. На вашем месте я бы запретил все эти безумные путешествия в никуда. Все эти проклятые планеты, полные пустоты, смерти и мрака…

— Это не так, Керр! — Слованец встал и, опустив голову, вышел из помещения. За ним другие.

— Мама, — Габор подбежал к Ионе. — Почему ты говорила, что это неправда, про звезды? Ведь дядя Керр сказал, что, когда падает звезда, это умирает человек.

Иона со слезами обняла крошечное тельце сына.

— Габи, — прошептала она. — Габи, милый. Не нужно сейчас ничего говорить. Сейчас не нужно.

— Тоже мне, гадалки! — Соло Манн раздраженно выключил динамик. — На Луне готовят торжественную встречу, а я едва жив. — Ему хотелось спать, как никогда раньше. — Что за проклятое невезение!

В отдалении голубым светом переливалась Земля. Он крепко прижимал к груди кристаллический шар с мозгом автопилота. Один из проводов, оплетавших кристалл, был подсоединен к шлему скафандра.

— Что расхныкался, нюни распустил, как ребенок? — сварливо произнес автопилот. — Жестянку пожалел?

— Но ведь это был хороший корабль.

— Согласен, один из лучших в СОКе. Но ничего, получишь не хуже — «Белую гончую».

— Думаешь, дадут?

— Уже дали. Не надо было выключать динамик.

— Знаешь, меня тошнит от твоих нравоучений. Вот возьму как-нибудь молоток…

— Давай, бери, бей, громи! Десять лет слышу одно и то же. Не время ли поумнеть?

Соло Манн усмехнулся и крепче стиснул ногами круглые бока индивидуальной реактивной торпеды.

— Не будем спорить, — буркнул он. — За нами уже летят.

— Как же, с раскрытыми объятиями! Впрочем, мы сами придем скорее.

Соло Манн повернул вентиль. Мощный фонтан сжатого углекислого газа белым хвостом обозначал след торпеды. На экранах Центра управления она выглядела миниатюрной кометой, которая наперекор законам физики удалялась от Земли. И кто-нибудь мог сейчас, переиначив старое поверье, сказать, что, когда поднимаются звезды, люди рождаются заново.

Перевел с польского М. Романенко

Эрнст Пашицкий

КВАНТОВАЯ ПЛАНЕТА

ТМ 1981 № 6

Эрнсту Анатольевичу Пашицкому 44 года, он физик-теоретик, доктор физико-математических наук, работает в Институте физики АН УССР, имеет около 150 научных и научно-популярных публикаций. «Квантовая планета» — его первая (но, мы надеемся, не последняя) проба сил в научной фантастике. За этот рассказ он получил вторую премию первого этапа нашего конкурса.

…Человек не мог понять, что с ним происходит. Он лежал плашмя на гладкой, мерцающей в звездном сиянии поверхности и не мог сдвинуться с места. Не было точки опоры, все скользило, уходило, уплывало, из-под нелепо раскинутых рук и ног. Округлый, блестящий камень, о который он хотел опереться, выскользнул и исчез ^а близкие горизонтом. Он был беспомощным, словно висел в пространстве в состоянии невесомости Но в то же время чувствовал, что сила тяжести прижимает его тело к поверхности зыбкой, скользкой почвы. Это была какая-то странная, двухмерная невесомость.

Он старался припомнить все, что произошло с ним после посадки на эту холодную, безжизненную планету, неизвестно откуда появившуюся в межзвездном пространстве. Когда он, надев скафандр, выбрался из корабля и вышел за пределы темного круга обожженной, оплавленной двигателями почвы, с ним случилось нечто непонятное. Он поскользнулся, потерял равновесие, не смог устоять на ногах, шлепнулся на спину и быстро заскользил куда-то вниз. Вначале это было приятное, захватывающее дух, все ускоряющееся скольжение, которое напомнило ему детство, катание с ледяной горки на чем попало… Но потом ему стало не по себе: он стремительно удалялся от корабля, скорость его всё более возрастала, его начало вращать, раскручивать все быстрее и быстрее, и не было конца этой сумасшедшей гонке и карусели. Корабль уже давно скрылся из виду, и тут он почувствовал, что скорость постепенно падает, вращение замедляется. Он как будто въезжал по инерции на другую ледяную горку, потом на мгновение остановился, замер и вновь заскользил вниз, но уже назад, в обратную сторону. Опять нарастающая бешеная скорость, опять доводящая до тошноты закрутка вокруг вертикальной оси, потом замедление, подъем на горку… Он успел заметить корабль, к которому его несла неведомая сила, но невдалеке от того места, где он упал, он снова остановился, и через мгновение его вновь потянуло вниз, прочь от корабля. И невозможно удержаться, не за что уцепиться. И опять горка, и опять карусель…

Он не помнил, сколько времени продолжалось это безумие, сколько раз он приближался к кораблю и удалялся от него. Вероятно, он потерял сознание и теперь лежал измученный, беспомощный, как перевернутый на спину жук, на дне пологой, но глубокой котловины с абсолютно гладкими и скользкими склонами. Корабль отсюда не было видно, и неизвестно, в каком направлении он находился Положение глупое и безвыходное. Напрасно он не взял второго пилота в эту обычную, не предвещавшую никаких сюрпризов зондирующую разведку. Зря нарушил инструкцию, категорически запрещавшую выход из корабля в случае одиночного полета. Но кто мог знать, что мертвая, ничем не примечательная планета приготовила ему такую хитрую ловушку? Да, в космосе нужно быть начеку.

Он решил сосредоточиться и еще раз оценить обстановку. Собственно, что он знал? Что поверхность планеты скользкая как лед? Но сказать: «скользкая как лед» — все равно, что ничего не сказать. Она чудовищно скользкая! В этом затерянном, богом забытом мире трение отсутствует начисто, его здесь нет!

Впрочем… Ведь он остановился, ведь прекратились же эти невыносимые, выматывающие душу, сводящие с ума катания, словно на гигантских качелях с размахом в несколько километров. Значит, трение, хоть и мизерное, все таки есть? Ах да, ведь у планеты какая-то атмосфера. На большой скорости он даже чувствовал легкий напор встречного потока, это слабое сопротивление тормозило и в конце концов остановило его А сама поверхность почвы абсолютно скользкая, и нет никаких шансов встать или продвинуться, проползти по ней хоть сантиметр..

А это что еще? Мимо него по пологой кривой пронесся какой-то продолговатый предмет. Он едва успел разглядеть свой лазерный излучатель, который он на всякий случай прихватил с собой, выходя из корабля, и выронил при падении. Инструмент до сих пор болтается в этой чертовой яме. Да и к чему он теперь?

Нужно что-то придумать, что-то сделать… Кортик! Он совсем забыл про острый титановый кортик, с помощью которого можно вырубить ступеньки и выбраться из западни…

Кортик легко входил в почву, но еще легче выскальзывал из отверстий, которые тут же заплывали, затягивались, исчезали без следа. Кортик здесь был бесполезен. Что же делать? Человек понимал, что, пока не додумается до истины, пока не решит загадку этой ледяной планеты, ему отсюда не выбраться

Итак, начнем сначала. Неизвестная планета движется вдали от звезд, значит, ее поверхность не нагревается их лучами, она давно остыла и впитала в себя вечный холод вселенной. Выходит, температура на планете не превышает трех градусов по абсолютной шкале Кельвина, на ней царит чудовищный мороз… Стоп!

Почти абсолютный нуль! А при таких температурах свойства веществ разительно меняются. В этих условиях могут существовать особые квантовые жидкости. Например, жидкий гелий при температуре ниже двух градусов Кельвина свободно, без всякого трения течет по тончайшим трубкам-капиллярам, просачивается через мельчайшие отверстия и микроскопические щели, легко вытекает по вертикальным стенкам из сосуда Дьюара. Недаром же его называют сверхтекучим. Сродни ему квантовые кристаллы, которые легко плавятся, переходя из твердого в сверхтекучее состояние…

Припомнился голографический фильм, снятый прямо в криостате с жидким гелием, в котором росли квантовые кристаллы. От малейшего толчка и сотрясения поверхность этих кристаллов вибрировала и волновалась, как живая, по ней бежали волны плавления и кристаллизации, в которых хаос жидкости и строгий порядок кристалла поочередно сменяли друг друга.

И тут же пришла догадка: поверхностный слой загадочный планеты представляет собой сплошной… квантовый кристалл! Это квантовая планета! И человеку стало весело и легко. Все было теперь просто и ясно.

Так же как лед плавится под коньком и тонкая пленка воды, играя роль смазки, создает прекрасные условия для скольжения, точно так же при малейшем давлении плавится квантовый кристалл. Но теперь уже смазкой служит не вода, а сверхтекучая квантовая жидкость, полностью лишенная вязкости. Вот почему поверхность почвы здесь такая гладкая и скользкая.

Интересно, из чего состоит сам кристалл? Это явно не твердый гелий: он кристаллизуется только при высоком давлении, а здесь разреженная атмосфера. Может быть, из атомов водорода? Такой водород (в отличие от обычного, состоящего из двухатомных молекул) в жидком состоянии может быть сверхтекучим: замерзая, при очень низкой температуре он становится квантовым кристаллом. Только получить жидкий — тем более твердый — атомарный водород чрезвычайно трудно: отдельные атомы водорода стремятся во что бы то ни стало связаться в молекулы. Помешать этому может только чрезвычайно сильное магнитное поле. Но на подлете к планете была зарегистрирована лишь слабая магнитосфера. Откуда же здесь взялся атомарный кристаллический водород? Неужели когда-то у этой планеты было мощное магнитное поле?.. Впрочем, с этим вопросом придется разбираться потом, со специальной научной экспедицией. А сейчас главное — поскорее отсюда выбраться!

Во-первых, нужно поймать лазерный излучатель, который уже несколько раз проносился мимо, постепенно приближаясь к центру ямы. Во-вторых, с помощью лазерного луча попытаться расплавить, испарить слой квантового кристалла и добраться до нормального вещества со столь необходимым трением. Лишь бы этот проклятый панцирь не был здесь, на дне котловины, слишком толстым…

Вот он, излучатель! Опять приближается с бешеной скоростью… Попробуем-ка изловчиться и схватить его. Увы, добыча пронеслась мимо, ловко проскользнув под левой рукой. Похоже на молниеносный бросок шайбы и запоздалую, замедленную реакцию вратаря. Гол! Счет не в нашу пользу. Только здесь шайба массивнее раз в сорок, и еще неизвестно, что будет, если вратарь поймает ее. Но мы снова готовы к борьбе и ждем стремительной атаки. Теперь излучатель мчится с противоположной стороны, ближе к правой руке, и можно заранее приготовиться, ожидая удара…

Удар был страшен, даже скафандр не смог смягчить, ослабить его силу. От острой боли в плече все потемнело и завертелось в глазах… Когда человек пришел в себя, все вокруг — звездное небо, глянцевые, мерцающие склоны долины — продолжало вращаться, и он понял, что это он сам вертится, раскрученный огромной кинетической энергией излучателя. Скосив глаза, он с удивлением увидел, что тот скользит по кругу рядом с ним, захлестнув ремнем правую руку Он попытался подтянуть излучатель поближе, но вскрикнул и едва опять не потерял сознание от яростной рези в неестественно вывернутой руке. Тогда он, обливаясь потом и задыхаясь от боли и напряжения, левой рукой сантиметр за сантиметром стал подтягивать к себе правую. Когда он смог дотянуться до ремня, силы его были на исходе, и он позволил себе немного передохнуть. Он даже задремал, но его разбудила тревожная мысль о том, что почва под днищем корабля, прогретая двигателями при посадке, может остыть и затянуться слоем кристалла. И тогда при малейшем наклоне корабль начнет скользить по сверхтекучей смазке, потом опрокинется, и — конец…

Он быстро перехватил ложу излучателя левой рукой, направил его стволом вниз и нажал гашетку. Очередь ослепительных рубиновых молний озарила призрачную зеленоватую тьму, и он увидел на светлой поверхности льда темные, проплавленные пятна каменистого грунта. Еще несколько очередей, и он перекатился на столь желанную полоску шероховатой, твердой, надежной почвы Встал на колени, потом, превозмогая боль в вывихнутой руке, поднялся на ноги и, прокладывая себе путь лазерным лучом, побрел по узкой тропе среди скользкой квантовой пустыни к кораблю, который виднелся за гребнем лощины…

Геннадий Мельников

ЯСНОЕ УТРО ПОСЛЕ ДОЛГОЙ НОЧИ

ТМ 1981 № 7

Продолжаем публикацию рассказов, поступивших на международный конкурс.

Геннадий Дмитриевич Мельников родился в 1936 году, по профессии он инженер, работает начальником отдела в одной из волгоградских проектных организаций. Его первый рассказ — «Лекарство от автофобии» — был опубликован в сборнике «НФ 19» в 1978 году. Небольшая юмореска «Жук на ниточке» была напечатана в «ТМ» № 10 за 1980 год. За рассказ «Ясное утро после долгой ночи» Геннадий Мельников отмечен второй премией на первом этапе конкурса.

Старик проснулся от гулких ударов сердца и не мигая смотрел в потолок, лежал неподвижно, залитый холодной синевой рассвета. Ломило в висках, на лбу выступила испарина. Все тот же сон в течение многих ночей, многих лет…

…Долговязый в зеленой и грязной, помятой форме, с засученными рукавами стоял в трех шагах от него и, ухмыляясь, целился «вальтером» ему в грудь. Он отчетливо видел темный кружок пулевого канала, который гипнотизировал, тянул к себе, и кроме этого кружка ничего больше в мире не существовало. Рука, как чужая, потянулась к кобуре, но это движение было неосознанным, машинальным, и бесполезным. Ухмылка сползла с лица долговязого, и оно сделалось злым и красивым. Отрицательно качнув головой, долговязый нажал на спусковой крючок…

Диспетчер — Зоне С: факторизация по всем секторам.

Служба М — Первому: пульс сто шестьдесят.

Первый — Зоне С: нуль-позиция.

Старик проснулся второй раз и был очень удивлен: обычно после этого сна он никогда больше не засыпал. В комнате, несмотря на сдвинутые портьеры, было светло. Солнце, наискось пробиваясь сквозь цветную ткань, освещало угол комнаты, где стоял старенький «Рекорд», на пыльном экране которого четко обозначились волнистые полосы. На серванте тикал будильник, который показывал десять минут восьмого, но старик знал, что на самом деле не было еще семи, потому что он не подводил часы уже двое суток.

Пора подниматься.

Зона С — Корректору: повысить уровень в секторе 5

На кухне старик поставил чайник на газовую плиту, прошел в ванную, побрился перед зеркальной полочкой над умывальником, умылся. И в это время засвистел чайник. Старик отключил газ. Достал из подвесного шкафа жестяную коробочку из-под растворимого кофе, в которую он высыпал чай, бросил щепотку в чайник для заварки, залил кипятком и накрыл полотенцем. Достал начатую пачку масла из холодильника, хлеб, приготовил бутерброд — вот и весь завтрак. Он мог бы приготовить все это с завязанными глазами, потому что вот уже десять лет, как умерла его жена, меню завтрака не менялось.

Позавтракав, старик убрал со стола и подошел к окну.

Диспетчер — Группе А орбит: факторизация

Корректор — Диспетчеру: плотность потока падает.

Диспетчер — Зоне М: дать коразрез на Группу А орбит.

Из окна третьего этажа открывался вид на Вишневую Балку — небольшой островок зелени вокруг одноэтажные частных домиков, на которые со всех сторон наступали высокие блочные дома. Старик с сожалением отметил, что с каждым годом все дальше и дальше отодвигаются заросли сирени, белый дым цветущих вишен и что теперь уже не залетают весною на его балкон скворцы. Вишневая Балка отживала свой веч, и старик понимал, что это необходимо, что город растет, но все таки было жаль… Он отошел от окна и стал собираться в магазин за продуктами.

Зона С — Корректору: отсутствие индекса в секторе 8.

Корректор — Первому: отказ в блок-схеме ящиков.

Первый — Корректору: дать фон.

Старик сменил пижаму на серый летний костюм, взял хозяйственную сумку, обул в коридоре парусиновые туфли и, потрогав еще раз ключи в кармане пиджака, лишний раз убедившись, что они там, вышел на площадку Захлопнув дверь, он не стал запирать ее на нижний замок потому, что выходил ненадолго.

Придерживаясь за перила, старик спустился вниз. На площадке первого этажа он достал связку ключей, выбрал самый маленький, подошел к простенку между первой и второй квартирой… и обнаружил, что открывать было нечего. Там, где висели почтовые ящики, выделился серый четырехугольник незакрашенных панелей.

Сектор 8 — Диспетчеру: неполадка устранена.

Диспетчер — РТ-сети: факторизация шагов.

Где-то на четвертом этаже хлопнула дверь, и кто-то стал спускаться по лестнице. Стоять вот так и смотреть на пустую стену было неловко, и старик поспешил к выходу. А с почтовыми ящиками скорее всего ничего страшного не произошло — сняли, чтобы про извести ремонт или заменить на новые… Он открыл дверь подъезда.

Диспетчер — Зоне С: факторизация всех секторов.

Корректор — РТ-сети: понизить уровень записи.

Старик зажмурился от яркого, но еще по-утреннему прохладного солнца. Сейчас оно ласковое, как в детстве, когда летний день впереди — целая вечность. В полдень же оно для него одна и та же ассоциация: гимнастерка на спине накалена, как жесть, а пожухлые стебли полыни — плохое укрытие от низко летящих «мессершмиттов», трассирующие очереди которых похожи на знойные лучи…

Ему нужно было пересечь небольшой зеленый дворик, огороженный пятиэтажками, пройти под аркой между двумя угловыми домами, перейти через улицу — и там сразу направо гастроном. Он мог бы при желании уже давно не ходить за продуктами: ему неоднократно предлагали доставлять их на дом, но старик не хотел лишать себя одного из немногих удовольствий — пройтись утром по мягкому снегу или вот как сейчас… Ясное утро. Чуть-чуть прохладно — это от мокрой травы и цветников, которые совсем недавно полили из шланга, — все запахи приглушены, и тени еще не контрастны, расплывчаты, а в густых кронах деревьев, казалось, еще клубится темным туманом остаток ночи.

Через арку старик вышел на центральную улицу и остановился у перехода.

Диспетчер — Зоне А: зеленый.

Загорелся зеленый глазок светофора. Старик перешел улицу, повернул направо и вошел в магазин.

Людей было немного. Старик подошел к молочному отделу и подождал, пока продавщица не обслужила женщину.

— Мне две бутылки «Коломенского», сказал старик, когда подошла его очередь.

Продавщица, которую раньше он здесь не видел, не поняла его.

— «Коломенского», — повторил старик. — Две бутылки.

Продавщица, молоденькая девушка, казалось, старалась что-то вспомнить, что-то важное, необходимое, но никак не могла. Старик увидел, как от волнения у нее на шее запульсировала жилка и побледнели щеки. «Что с нею?» — заволновался старик.

Зона М — Диспетчеру: неопределенность в РТ-сети.

Диспетчер — Корректору: заменить суперпозицию.

Корректор — РТ-сети: вариант отсутствия.

— Извините, пожалуйста, — наконец пришла в себя продавщица. — Но «Коломенское» еще не привезли. Могу предложить вам кефир, простоквашу, сырок с изюмом…

— Ничего, ничего, — чувствуя какую-то неловкость, торопливо проговорил старик. — Можно и кефир, какая разница…

— Платите, пожалуйста, в кассу пятьдесят две копейки.

Диспетчер — Зоне М: внимание! На кассе — пятьдесят две копейки! Сдача с рубля — сорок восемь!

Первый — Диспетчеру: спокойнее!

Старик подал кассиру деньги и, пока та выбивала чек и отсчитывала сдачу, обратил внимание, что кассир тоже новая и такая же молодая, как и продавщица. «Студентки торгового училища на практике, — подумал старик, — потому так и волнуются».

В хлебной секции старик взял батон за восемнадцать копеек, четвертинку круглого темного хлеба и вышел из гастронома. На сегодня больше ему ничего не требовалось: основные закупки продуктов на неделю старик производил по вторникам.

На обратном пути старик остановился возле деревянной ветхой беседки, в которой вечерами собирались любители домино. А что, если зайти сейчас к своему старому другу, который живет вот в этом доме и с которым он не встречался месяца два? Зайти и пригласить его на чашку чая…

Зона В — Диспетчеру: неопределенность вне системы.

Диспетчер — Зоне В: суперпозиция с колесом.

В этот момент зазвенел металл по асфальту — мальчик лет шести катил колесо. Такое старику давно не приходилось видеть — мальчик катил металлический обод, как, бывало, в детстве он сам, при помощи изогнутой проволоки, как катали колеса мальчишки до войны, во время войны и немного после, когда с игрушками было не то, что сейчас.

Малыш прокатил колесо мимо, а старик продолжил путь и, только зайдя в подъезд, вспомнил, что хотел зайти к другу…

Почтовые ящики были уже на месте, их успели повесить до того, как разнесли почту: сквозь отверстия белели газеты. Старик открыл свой ящик, достал две газеты — местную и центральную, закрыл дверцу и поднялся на свой этаж.

Диспетчер — Зоне С: факторизация секторов.

В коридоре старик снял туфли, надел шлепанцы и понес сумку на кухню. Там он вытащил из нее кефир и хлеб, протер влажной тряпочкой бутылки, поставил их в холодильник, хлеб завернул в целлофановый мешочек, положил в хлебницу. Пустую сумку поставил в шкаф на нижнюю полку.

До десяти старик читал газеты.

В одиннадцать пошел на кухню и приготовил себе обед из половины пакета «Суп вермишелевый с овощами».

В двенадцать старик пообедал, помыл посуду, начатую бутылку кефира закрыл пластмассовой пробкой и поставил на место.

До часу он стирал в ванной носовые платки и всякую мелочь, которую сдавать в прачечную с остальным бельем почему-то стеснялся.

В час, почувствовав усталость, старик прилег на диван. И заснул…

Первый — всем Зонам, кроме Зоны С: нуль-позиция.

Диспетчер — Зоне М: нуль-позиция.

И тотчас исчез пятиэтажный дом с гастрономом и сапожной мастерской на углу. Исчез, будто его вырезали ножницами из цветной фотографии, а саму фотографию положили на черный бархат…

Диспетчер — Зоне А: нуль-позиция.

Исчезла улица вместе с домами, автомобилями и пешеходами. Она словно погрузилась в темную непроницаемую субстанцию, лишенную протяженности и смысла.

Диспетчер — Зоне В: нуль-позиция.

Исчез зеленый дворик, пятиэтажки, кусты сирени, ветхая беседка. Исчез дворник, сматывающий поливочный шланг, мальчик с колесом…

Диспетчер — Группе А орбит; нуль-позиция.

Исчезли домики и зелень Вишневой Балки, трубы далеких заводов, лес на другом берегу широкой реки, сама река…

Исчезло небо вместе с тонким белым следом от пролетевшего самолета…

Исчезло солнце…

Наступила первозданная тьма, в которой пространство, казалось, сжалось до размера точки, а секунда стала равна вечности.

Первый — всем Зонам, кроме Зоны С: свет.

Темнота сверху стала таять, светлеть, постепенно превращаясь в холодно-синюю, а затем серебристо-белую туманность, которая еще через несколько мгновений хлынула вниз потоками яркого света.

Пространство раздвинулось до границ, обозначенных сферой и диском, линия соприкосновении которых была подобна линии горизонта. На сфере не просматривалось ни одного элемента её конструкции, и она воспринималась как серебристо-белая поверхность, источающая свет. Невозможно было определить, расстояние до ближайшей ее точки — оно могло быть и десять метров, и десять километров Поверхность диска, испещренная мелкими концентрическими бороздами, подобно грампластинке, каялась более темной, чем поверхность сферы, и его размеры тоже не воспринимались бы сознанием, если бы не одна деталь…

Метрах в ста пятидесяти от центра этого сооружения, где на поверхности диска начинала разворачиваться гигантская спираль, стоял дом, вернее, не дом, а фрагмент дома — всего лишь один подъезд, в окна третьего этажа которого светило солнце, подбираясь к дивану у противоположной стены, на котором спал старик…

Он не знал, что уже давно нет дома в котором он прожил более тридцати лет, нет того зеленого дворика, по которому он шел сегодня утром, нет арки между домами, самих домов, улицы, гастронома.

Он не знал, что от города, с которым была связана вся его жизнь, остались одни лишь памятники.

Он не знал, что нет больше его фронтовою друга, к которому собирался зайти, нет его знакомых по подъезду, нет вообще в живых всех тех людей которых он знал или о которых когда-либо слышал..

Старик не знал, что и сам он умер давным-давно, в начале далекого двадцать первого века, когда люди не научились еще побеждать многие болезни, не научились бороться со старостью.

Он не знал, что люди, которых уже нет в живых, предоставили ему возможность еще paз увидеть солнце, землю, мокрую траву, серебристый волосок паутинки в прозрачном осеннем небе…

Он не знал, что пролежал сотни лет в тесной камере, по трубам которой циркулировал жидкий гелий, пролежал обезвоженный с физиологическим раствором вместо крови, пролежал до того времени, когда люди уже могли излечивать почти все болезни, могли бороться со старостью…

Но люди не знали, как он воспримет после реанимации резкий переход в незнакомый, совершенно для него новый мир. Они не имели права рисковать.

Поэтому они построили этот купол, под которым с помощью миллиардов тонких лучей, пакетов волн, сжатых, как пружина, сгустков силовых полей воспроизвели по старым фотографиям и кинодокументам уголок старого города, в котором жил старик. Воспроизвели все до мельчайших подробностей: дома, деревья, авто мобили, пешеходов, белые облака, желтый лист на мокром асфальте, и все это ничем не отличалось от настоящего — можно было потрогать руками ствол дерева и ощутить его шероховатость, поднять камень и почувствовать его тяжесть, поговорить с продавцом в магазине или с мальчиком, катящим колесо, и не заподозрить, что это всего лишь пакеты волн, переплетенные жгуты света, связанные воедино силовыми полями..

Старик спал в однокомнатной квартире на третьем этаже блочного пятиэтажного дома, и его сон охраняли: старенький «Рекорд» с пыльным экраном, будильник на серванте, тихо мурлыкающий холодильник — привычные вещи нехитрого бытия.

Ему еще предстоит знакомство с людьми нового мира, и эти люди хотят, чтобы он не почувствовал себя среди них лишним. Но это будет не сейчас, не сразу, постепенно.

Старик спал..

Последнему оставшемуся в живых солдату второй мировой войны снились изрытое дымящимися воронками поле и истребители с красными звездами, летящие на запад.

Илия Джерекаров

НЕОБЪЯВЛЕННАЯ ВСТРЕЧА

ТМ 1981 № 7

Илия Джерекаров — болгарский фантаст. Его рассказы переводились на русский язык. Рассказ «Необъявленная встреча» был удостоен третьей премии на болгарском этапе конкурса.

Звездолет стартовал давно. Его окружали непроглядные туманности, «черные дыры» раскрывали навстречу свои объятия, светлые звездные скопления, подмигивали таинственными огнями. Утомленный металл потемнел, его поверхность стала шершавой от ударов бесчисленных метеорных частиц. И казалось, что ничто не изменит курс корабля, казалось до того момента, когда взрыв горючего хотя и не уничтожил его, но сделал беспомощной игрушкой гравитационных полей.

Из всего многочисленного экипажа остался в живых один. Врач. Человек, который не был в состоянии устранить последствия тяжелой аварии, не мог определить курс по немногочисленным уцелевшим приборам. В бесконечные часы одиночества ему оставалось заниматься физическими упражнениями, вести дневник, присматривать за растениями, которые поддерживали жалкий запас кислорода…

А потом наступил день.

Звезда была еще далеко, но чувствительная антенна уловила впереди что-то необычное. Радиосигналы. Возможно, музыку, возможно, певучую речь. Врач не знал точно. Он лишь уловил разницу между извечным шумом космоса и этими звуками. Они его опьянили, сердце затрепетало.

Но звездолет был неуправляем. На борту имелась единственная вспомогательная ракета, с помощью которой можно притормозить и приблизиться к желанной планете. Возможно, войти в атмосферу. Но не приземлиться. Все посадочные капсулы уничтожил злосчастный взрыв Выход оставался — один. Войти в атмосферу, а потом катапультироваться и приземляться в скафандре на парашюте.

Врач не колебался ни мгновения. Занялся подготовкой ракеты. Вычислил, насколько мог точно, местоположение планеты и время, когда необходимо покинуть звездолет. Он надеялся осуществить одну из задач экспедиции: передать послание другой цивилизации, инопланетным братьям по разуму.

Он занес в дневник последнюю запись, забрался во вспомогательную ракету, включил двигатели. На него обрушилась перегрузка. Он усмехнулся. Перегрузка поможет адаптироваться к силе тяжести. Времени вполне достаточно.

Наконец впереди появился быстро растущий диск. Из-за торможения вес врача удвоился, но он не замечал этого. Он готовил длинное послание неизвестной цивилизации. Тщательно запаковал изображения различных предметов с подписями, точную карту Галактики с координатами Земли. Даже если он сам погибнет, послание достигнет цели. Он выполнил последнюю коррекцию, и ракета врезалась в атмосферу.

Он нажал кнопку, и его кресло катапультировалось. На мгновение он потерял сознание, а когда оно вернулось, внизу простирались бескрайние желтые пески, а небо над головой загораживал алый купол парашюта.

Он слегка ушибся при приземлении. Встал и огляделся. Рассмеялся. Местное солнце давно поднялось над горизонтом, но его лучи еще не грели. На горизонте четко вырисовывалась высокая горная цепь с заснеженными вершинами.

— Как в Сахаре, — вслух подумал врач.

Он определил направление по компасу и размеренно зашагал. Ему было легко. Тяжесть в ракете была вдвое больше, чем здесь. Ему хотелось бежать, но он умышленно сдерживал шаг. Он знал, что скоро придет адаптация, а потом утомление. Кислорода у него было на пять суток, а продуктов — и того меньше.

Шел уже пятый день, когда начали появляться предвестники леса. Тощий кустарник и жухлая трава, пустившие длинные корни глубоко в пересохшую почву. Потом он увидел вдали зеленую линию леса Остановился передохнуть, съел последнюю порцию пищи. Скоро кончится и кислород. Если он не успеет добраться до населенного пункта, придется снять скафандр. Тогда он получит отсрочку на несколько часов или, быть может, дней. И если даже тогда не успеет, ОНИ все равно обнаружат послание и рано или поздно полетят на далекую Землю. И расскажут людям о его смерти…

Чем меньше оставалось до леса, тем гуще становились кусты. Время от времени там шуршали невидимые звери. Низко над головой закружилась огромная птица. Врач посмотрел на нее и погрозил кулаком. Птица, недовольно махая крыльями, исчезла в вышине.

Кислород кончился в сотне метров от леса. Освободившись от скафандра, врач усмехнулся. Нет больше смысла беречь силы. Неизвестно, сколько времени потребуется этой планете, чтобы убить его. Поэтому быстро вперед. Он заранее предвидел это, на нем был только легкий спортивный костюм, в руках — послание и оружие. Воздух пропитывали неизвестные ароматы.

Вскоре он вышел к реке. Быстрая вода текла плавно. Врач видел песчаное дно и стайки мелкой рыбешки. Он задумался. Можно связать два упавших дерева и сделать плот. Река выведет его к какому-нибудь жилью.

Он был весь потный, устал от удушливой жары. Разделся, положил часы и оружие на одежду, влез в прохладную воду, окунулся по горло. Вода приятно холодила, хотелось поплавать, но для этого не было сил.

Он выпрямился, вытер глаза ладонью и обернулся. Из-за деревьев неслышно подкрадывался длинный зверь неизвестного вида. Внезапно он оскалил зубы и кинулся.

Врач бросился в глубину, поплыл к другому берегу. Хищник преследовал его в реке. Слышалось его тяжелое дыхание. Врач напряг все силы и по низкому откосу резво выбрался на берег. Не оборачиваясь, он бежал, бежал без цели и направления. Кусты раздирали кожу, в подошвы впивались колючки, но он ничего не чувствовал. Лишь когда шум погони затих, он прервал свой безумный бег, почувствовал острую боль и упал на траву. Он понял, что заблудился. Не знал, где он, в какой стороне река. От усталости и обострившегося чувства голода его стало знобить. Или это уже действуют местные вирусы? Он вслушался в себя и, хотя был врачом, не мог понять, вызвано ли его состояние нервным напряжением или неведомой болезнью.

Он расслабился, стараясь дышать ровно и глубоко. Еще не все потеряно. Главное — найти реку: рано или поздно течение принесет его к цели. Вряд ли это близко. Он ведь прошел уже много километров, не заметив следов цивилизованных существ. Существ, которые в своем развитии дошли до радио. Ведь он своими ушами слышал их передачи.

Единственным надежным ориентиром были вершины гор. Он нашел их взглядом и снова пустился в путь. Стайки разноцветных насекомых вились вокруг него, привлеченные запахом крови. Вскоре его снова начало знобить. Язык распух, во рту было сухо. Царапины вздулись и воспалились. Острая боль пронизывала мышцы при каждом шаге.

Он уже не размышлял, лишь инстинкт упорно заставлял его двигаться дальше. Он не слышал и не видел, что кто-то подстерегает его в кустах, но чувство опасности заставило его побежать. Он уже ощущал на своей спине дыхание зверя. Внезапно почва ушла из-под его ног: кто-то подхватил его и куда-то понес.

От зубов хищника его спас молодой альпинист Тэн. Он заметил из лагеря необычное животное и зверя, который его настигал. Порыв жалости заставил Тэна выключить защитное силовое поле и выхватить жертву из-под носа разъяренного хищника. Тэн не боялся. Он хорошо знал силу своей могучей трехпалой руки. Немногие хищники осмеливались нападать на его соплеменников. Этот тоже отступил с недовольным рычанием. Тэн вернулся в лагерь и снова включил защитное поле. Из палатки показалась голова Алитера, руководителя группы.

— Зачем ты поймал животное, Тэн? Если узнают, могут быть неприятности.

— Животное умирает, Алитер. Кроме того, его преследовал хищник. Я не мог поступить иначе.

— Но ты прогнал хищника, так отпусти же его! Возможно, оно и не умрет.

Их разговор привлек Внимание других. Добродушный гигант Кордол вышел из-за большого дерева и остановился возле врача.

— Вы разве не понимаете, что оно умирает от жажды! Тэн, дай ему попить. Оно бегало по кустам и сильно поранилось. У него очень тонкая кожа. Я никогда не видел животных с такой нежной белой кожей. И посмотрите, какое у него своеобразное туловище. Я никогда не слышал о таких.

Единственная девушка в группе. Катан, внезапно появилась с заспанным видом:

— Откуда оно взялось? Почему мне не сказали? Кордол, дай аппарат, я сделаю снимки. У моего отца есть атлас всех животных, но таких я ни разу не видела, таких не бывает.

Кордол засмеялся.

— Раз нет в атласе, значит, не бывает. Блестящая логика!

Катан обиделась.

— Раз говорю, значит, действительно не бывает! Нужно сообщить в управление заповедника.

На этот раз засмеялся Алитер.

— И создать себе массу неприятностей за нарушение правил поведения в заповеднике.

В это время Тэн наполнил водой небольшой сосуд и склонился над врачом. Ему было неприятно, что животное умирает. Ему хотелось с ним поиграть. Он начал аккуратно вливать воду в его пасть. Внезапно оно протянуло растопыренную конечность и, плотно прижав сосуд к губам, жадно выпило содержимое. Тэн был поражен.

— Видели? Оно умеет пить из сосуда — Он стал рассматривать руку врача. — А кожа на его передней конечности такая нежная, что лапа едва ли служила для передвижения.

Кордола охватил восторг.

— Остается добавить, что оно умеет говорить, и первоклассная сенсация готова. Я лично думаю, что оно живет в основном в воде. Или ты полагаешь, что кожа на задних конечностях грубее?

Катан рассердилась:

— К чему эти бессмыслицы? Умеет пить, живет в воде… Говорю вам, нужно сообщить в управление!

Врач открыл глаза. Его окружали странные существа. На их громадных головах с сильно выпуклыми лбами располагались в два ряда зеленоватые наросты. Их тела прикрывала легкая тонкая материя. Одно из них было в широкополой шляпе и что-то говорило. Говорило!

— У него самая выразительная морда, какую я когда-либо видел. Посмотрите в его глаза. Мне кажется, оно хочет что-то сказать.

Алитер недовольно проворчал:

— Зря ты связался с ним, Тэн. Из какой-то мелочи делаешь трагедию. Стоит ли терять форму по пустякам?..

Тэн не ответил. Он отошел и взял камеру. Он снимал старательно Вблизи, издали… Он стремился зафиксировать на пленке все детали, особенно лицо, выражение которого его смущало.

Врач снова открыл глаза. Как можно было не оставить при себе ни одного земного предмета! Очи бы поняли, попытались его спасти. Все равно. Цель вопреки всему достигнута. Рано или поздно кто нибудь обнаружит послание у реки. Найдут и оружие. А когда разберутся, вспомнят и о нем. Глупо. Умереть, не сделав последний шаг…

Существо, которое отошло, снова вернулось и потрогало его трехпалой рукой. Какая массивная рука! И вся покрыта сотнями роговых пластинок, как кожа ящера. Любопытно. Все три пальца взаимно перпендикулярны…

Катан настаивала:

— В информаторе нет данных о таких существах. Вероятно, это какой-нибудь новый вид Думаю, у нас не будет неприятностей, если мы сообщим о нем Скорее наоборот. Если мы первые его открыли, нас покажут всей планете.

Алитер нехотя повернулся к ней:

— Я понимаю твое желание увидеть себя в вечерней программе, но не могу согласиться. Ведь это взрослый экземпляр. Естественно, он не может быть единственным. Будь это случайный мутант, он не прожил бы долго. Следовательно, руководство заповедника отлично знает о таких существах. Поскольку они, очевидно, чрезвычайная редкость, неприятности будут еще больше. Нас обвинят, что мы гнались за ним и поймали и что оно именно от этого и погибло. Наша задача — покорение вершины. То, что ты предлагаешь, не только выходит за круг наших обязанностей, но и запрещено правилами заповедника.

Тэн увидел, как Катан обиделась, и спросил неожиданно для себя самого:

— А что, если это представитель другой цивилизации?

Ха-ха-ха! А где же звездолет, скафандр, посадочная ракета? Тэн, напиши рассказ! Утрешь нос самым крупным фантастам.

Гипотеза казалась нелепой и самому Тэну, но отступать было уже неудобно.

— А что тут такого? Это же самая актуальная проблема нашего времени. Пишем, говорим, показываем, строим предположения, как могут выглядеть представители других цивилизаций. Многие организации занимаются этими вопросами…

Врач не мог понять, что их развеселило. Сквозь крону дерева он видел глубокую синеву. Даже сквозь громкий смех слышалось щебетание птиц. Все пронизывали незнакомые ароматы. Возможно, это они кружили ему голову. Тут хорошо, как на Земле. Он немного полежит, соберется с силами и встанет. Эти существа помогут ему. Солнце светит, но почему-то становится все холоднее Замолчали. Жестикулируют, раскрывают рты. Делают все, чтобы его не тревожить? Оберегают его. Братья по разуму.

Он начал проваливаться куда-то глубоко, глубоко, и никого не было, чтобы его удержать.

Алитер первый потрогал застывшее тело врача.

— Умер.

Он посмотрел на свои часы и встал.

Мы опаздываем. Через пятнадцать минут нужно собрать лагерь и трогаться. Товарищи из базового лагеря уже беспокоятся.

Все засуетились. Когда последний пакет был поставлен на гравилет, Тэн в последний раз посмотрел на врача. Тело белело под деревом. Он двинулся было туда, но тут же решительно отвернулся и влез в прозрачную гондолу. Все равно, что это за существо. Приближается день выбора профессии. Сейчас он уже знал, какой она будет. Он полетит в холодную бесконечность Галактики. Полетит и найдет их, братьев по разуму. Он твердо верил в это. Разумная жизнь есть во вселенной! И еще будут встречи, торжественные и радостные.

Перевод М. Пухова

Михаил Шаламов

ДОРОГА НА КИЛЬДЫМ

ТМ 1981 № 8

Михаил Шаламов живет и работает в городе Перми. Весть о присуждении первой премии первого этапа конкурса застала его в день его 23-летия. А незадолго до этого он окончил Пермский государственный университет. Публикуемые рассказы (кстати, первые в центральной печати) наглядно демонстрируют диапазон творческих интересов молодого писателя.

Они шли и шли по раскисшей земле мимо угрюмых сосен, чувствуя, как с каждым шагом на сапоги все сильнее наматывается тугой жгут усталости, давит ногу, мешает идти. Регулярно, через каждые два часа, их обстреливали из минометов. Иногда, близоруко сощурившись, смерть бросала мины далеко вперед; и тогда фонтаны грязи ликующе поднимались к вершинам деревьев, пугая тяжелую, тревожно насторожившуюся тишину. Но когда смерти надоедало играть с людьми в прятки, и она, словно избалованный ребенок, кидала горсть горошин в толпу оловянных солдатиков, на тропе оставались свежие глиняные холмики с пробитыми солдатскими касками наверху. А живые шли дальше, не оглядываясь на могилы товарищей, не сделав над ними прощального залпа.

Геня Несмертный, партизан из отряда Майбороды, умирал в кустах возле тропинки. Когда он очнулся, в памяти оставалось только надсадное сипение мины, взметнувшееся возле корней пламя, долгий полет в никуда и почему-то чувство досады.

Он попробовал встать, но тело не слушалось. Левая рука была как неживая, а из правой Геня никак не мог выпустить приклад ППШ.

По тропинке мимо него, там, где недавно прошли партизаны, теперь двигались немцы. Они шли налегке. Только некоторые, сменяя друг друга на остановках, тащили минометы и серые снарядные ящики.

Сейчас, когда Гене нечего было терять, он хотел одного: прихватить кого-нибудь из этих коричневых от грязи солдат к себе в попутчики. «А если вдруг повезет, и пришью сразу двоих, скажу там, на небесах: спасибо богу, дьяволу, или кто там у вас сейчас…»

Но вражеские солдаты в прицельной рамке двоились и плясали. К тому же пальцы задубели от запекшейся крови и гнулись плохо. Геня с трудом отцепился от ППШ и сунул непослушные пальцы в рот, зубами соскабливая с них солоноватую корку.

Теперь он понял, что не будет стрелять в эту безлико кишащую массу гитлеровцев. Ему и его пулям нужен был один, которого они узнают в лицо и не промахнутся ни за что на свете. Человек, с которым Геня долгие недели делил постель из елового лапника и скудный партизанский паек.

Дорога на Кильдым… Кто знал, что она окажется такой долгой? Кто знал, что тракторист из Кынищ Игнат Мацюра, предав товарищей, поведет гитлеровцев по следам отряда? Кто знал?..

Геня напряг слепнущие глаза, вглядываясь в чужие небритые лица. Пальцы его снова вцепились в приклад автомата. Он считал секунды. Вот сейчас, сейчас должен мелькнуть знакомый курносый нос и темный чуб над глазами предателя. Но они все не возникали в сгущавшихся сумерках, все не появлялись перед плывущей Гениной мушкой. А секунды жизни шли… Из-под его изжеванного осколками тела расползалось по земле алое пятно. Стебли молодой травы при встрече с ним ржавели и клонились долу, как обожженные.

Он готов был встретить картины своей несуразно короткой жизни, которые, говорят, всегда посещают умирающих. Ему хотелось увидеть батю. Не так, как раньше, когда вспоминались только шершавые и черные от въевшейся угольной пыли ладони да колючие усы, а полностью. Сегодня он увидит батино лицо. Геня был в этом уверен. Иначе зачем же тогда умирать?

Дышать было все труднее. Невыносимым был терпкий запах смолы, которой залечивало свои раны дерево. Откуда-то сверху упала на ствол автомата тяжелая смоляная капля, вспыхнув на мгновение живым янтарным огнем. Гене вдруг вспомнилось, что вот так же, вспыхнув, как эта капля, падал утром в лес, потрепанный партизанский «Дуглас», посланный из Кильдыма за ранеными.

Отчаянный летчик Славка Морозов сумел поднять самолет с лесной поляны под минометным огнем. Геня глядел тогда ему вслед из-под руки. Вместе с ранеными улетала санитарка Маруся, не чужой для Гени человек.

Самолет, натужно гудя моторами, попытался скрыться в туче, которая укрыла бы его от близкого уже Кильдыма — маленькой партизанской республики, на соединение с которой шел потрепанный отряд Майбороды. Но возле этой тучи уже кружил, подкарауливая, хищный силуэт «мессера». Славка пошел напролом, и самолеты исчезли в туче, гремя пулеметами. Потом они оба рванулись к земле в столбе пламени. Страшно было подумать, что внутри этого клубка исковерканного металла — его Маруся, Маша, Машенька.

В небе долго еще звенел лопнувшей струной отголосок прошедшего боя.

Геня дождался еще одной капли и загадал на нее, как на падучую звезду: «Хочу еще раз Марусю увидеть!» Но увидел он не Марусино, а другое, усталое, потнoe лицо с набрякшими мешками под глазами и темным чубом, выбивающимся из-под кубанки. Знакомый овал стал четче, затем превратился в тяжелый профиль, потам в прицеле закачался затылок, потом скрылся и он. Выстрела не было. Холодеющие пальцы не справились с упрямством тугого спуска, тропа опустела. Лес стыл в стеклянной тишине. Только под сосной в измятых кустах молочая плакал от злого бессилия умирающий партизан.

* * *

Мало что изменилось в лесу за эти годы. Только чуть развались вширь стволы сосен, затянулись на них старые раны, да размыли дожди глиняные холмики солдатских могил. Геня Несмертный шел по лесу, узнавая знакомые места. Он искал дерево, под которым закончилась его жизнь. Но найти его было непросто. Одно место показалось ему знакомым: сосна, густые заросли молочая под ней, тропа совсем рядом… Но, подумав, он понял, что это не та сосна, не те кусты. Природа не может столько времени оставаться неизменной. Геня махнул рукой и двинулся дальше, тяжело переставляя отвыкшие от ходьбы ноги. Он искал могилы друзей, но не мог найти Только однажды увидел он в траве насквозь проржавевшую каску, взял ее в руки, но изъеденный ржавчиной металл крошился у него под пальцами. Геня положил каску обратно в траву и ушел, стараясь не оглядываться на свое прошлое.

Становилось пасмурно. Упали первые капли. Геня запрокинул голову. Водяные брызги ударяли его по широко раскрытым глазам и скатывались вниз, как слезы. Но это были не слезы. Плакать Геня Несмертный больше не умел. Он стоял и ловил глазами слезы неба. Идти ему было некуда. Нет, он знал, куда идти, хотел идти, но не мог. Там, на другом конце тропинки, стояло село Кильдым, к которому он стремился все эти годы.

Он мечтал войти в Кильдым, прогуляться по его улицам, посмотреть на людей, на дома, на небо над домами. Но не мог. Если поди не узнают его, не примут, он умрет во второй раз, теперь уже навсегда. Геня не смог себя пересилить. Он круто повернулся и побрел в глубь леса, пытаясь заглушить в себе зов тропы, зов долгой дороги на Кильдым. Он шел так до темноты, машинально обходя буреломы и глухие овраги, пока усталость не бросила его на ствол поваленной ели. Он сел скрючившись, глядя в ночь. Сейчас его фигура напоминала черную бесформенную корягу. Ему захотелось разжечь костер. Темноты он не боялся, отлично видел в самом непроглядном мраке, но огонь принадлежал его прежней, ушедшей жизни, будил воспоминания. Геня нашарил в ветхой планшетке позеленевшую зажигалку из винтовочной гильзы. Порохом полыхнула кучка сухого хвороста. Геня прикрыл свои незакрывающиеся глаза ладонями и смотрел на пламя сквозь пальцы. Между языков огня метались тени. Они мелькали по костру, взвивались вслед за искрами, сливались в трепещущие картины…

Геня вспомнил первые минуты своего второго рождения. Говорят, младенец начинает жить, двигаться, думать, еще не родившись. Геня же не ощущал до этой минуты ничего. Вспышка молнии ударила по глазам — и он понял: смерти больше нет.

Высоко над головой был потолок, а может быть, и не потолок вовсе, а просто голубоватая дымка. Геня смотрел в эту дымку, и странные, словно чужие, мысли бродили в его голове. Потом над ним сомкнулись страшные бледные лица, он разочарованно подумал: «Вот те на, черти! Значит, я все-таки кончился и не брешут попы насчет ада?»

Черти смотрели на Геню выпуклыми глазами-фарами, а по глазам этим вращались фиолетовые спирали зрачков. Морды у них, жуткие своей необычностью, были не такими уж страшными, но Гене на них смотреть не хотелось. Тошно было смотреть. Он попробовал отвернуться — не смог, хотел зажмуриться, но не сумел закрыть глаз. Вдруг одна из морд наклонилась ниже других, зрачки завертелись быстрее, и в мозгу Гени словно граната взорвалась. Он сразу понял, зачем он здесь и какие существа склонились над ним…

В костре треснула, расколовшись, толстая ветка. Взвился фонтан искр, черные тени сложились в другую картинку…

День второго рождения. Час первый.

— …Так, значит, это не «Дуглас» падал из тучи, а ваш э-э-э… корабль, когда «мессер» его обрабатывал?! — закричал мысленно Геня.

— Да, наша разведкапсула! — подтвердил, тоже мысленно, один из пришельцев по имени Зликк. — Ваш летательный аппарат наткнулся на нее, когда мы, зухи, наблюдали за боем, укрывшись в облаке.

— Это не наш самолет, фашистский! — возмутился Геня.

— Хорошо, хорошо, пусть не ваш. Мы, зухи, еще плохо различаем здешнюю технику. И к тому же ваше деление на нации и государства…

Геня не слушал его. Партизанский самолет не погиб. Он долетел до Кильдыма. Значит, Маруся жива. Сегодня же Генка попросит, и эти странные ребята зухи отпустят его домой. Он найдет Марусю, и они будут гнать фашистов до тех пор, пока Москва и Кильдым не сольются в одну РОССИЮ. Привычным жестом Геня потянулся пригладить волосы, но рука нащупала голый шишковатый череп. Геня приблизил ее к глазам и впился взглядом в трехпалую коричневую ладонь, покрытую шершавой, точно сосновая кора, кожей. Рука не была человеческой.

— Извини нас! Мы не могли сохранить твое тело, — прошептал Сресс, старший из зухов. — Теперь ты почти как мы. Почти, но не совсем. Тот, чье тело ты занимаешь, не был рожден матерью. Его создали ученые Это был механизм из плоти и крови. Слуга. Зунг. Мы вселили твой мозг в его тело. Можешь считать себя одним из нас, если захочешь.

— Никогда!..

…Костер догорал. Геня протянул длинную руку, отломил несколько веток от ствола, на котором сидел, и бросил их на угли. Снова, словно стекляшки в калейдоскопе, языки пламени сложились в картинку.

Они со Срессом стоят рука об руку возле огромного, во всю стену, экрана. Та в тысячах километров под ногами, бурлит Юпитер. Зух и человек разговаривают молча. Это последняя беседа за сорокалетнюю дружбу.

— Выбирай! — говорит зух. — У тебя две дороги. Полетишь с нами — навсегда останешься нашим братом. Почти сорок земных лет ты не был дома. Сорок лет с нами. Ты даже не знаешь, чем кончилась война. Здесь, на корабле, ты вдвое пережил себя земного. Неужели мы за это время не стали твоим народом?

— Извини, Сресс, не стали!

— Но ведь ты уже не человек!

— Ты так думаешь?

— Мне так кажется. Но тебе, конечно, виднее. Удерживать силой мы тебя не собираемся, но подумай хорошенько, прежде чем уйти!

— У меня было время подумать. Целая жизнь. Ты прав, мне виднее: я — человек. И если я не смогу жить среди людей, то умереть среди них в моих силах! Вам пора домой. Мне тоже пора. И если люди не признают во мне своего — это будет расплатой за то, что я не умер тогда, возле моей тропы.

— А мне кажется, что сорок лет назад ты был прав, когда согласился отправиться с нами в долгую экспедицию к Центру Галактики. Ты не решился остаться на своей планете, и мы улетели. «Изучай, но будь незаметен» — это принцип зухов. Разве можно вторгаться в дела чужого мира, когда не просят?

— Нужно, Сресс! Если можно помочь — помогай. Это наш принцип, земной. Постарайся понять его.

Сресс долго молчал. Потом его ладонь с сухим шелестам легла на руку Гени. После этого ни один звук не потревожил больше воздух в просторной рубке корабля. Это было прощание.

Костер догорал. Лишь багровые огоньки пробегали иногда по подернутым серым пеплом углям. Геня долго смотрел на них, потом встал и было пошел, но почувствовал, что за спиной у него стоит человек. Геня слышал его мысли, в которых боролись страх, голод, желание подойти, снова страх. Он медленно обернулся. Шагах в десяти от него стояла за сосной маленькая девочка.

Когда отсвет углей вырвал из темноты Генино лицо, девочка вскрикнула и бросилась в лес, но споткнулась о корягу и громко заплакала. Геня взял ее, обмершую, на руки и беззвучно спросил:

— Как тебя зовут?

Девочка вздрогнула от слов, возникших у нее в голове, и прошептала:

— Оле-она!

— А что ты делаешь здесь, в лесу, одна?

— Заблудилась я-а-а!!! — снова во весь голос заревела девчушка.

— Не плачь, Леночка! Я покажу тебе дорогу. Не надо меня бояться, слышишь?

— А ты кто такой? — спросила она настороженно.

— Я леший. Ты слыхала про лешего? Мы добрые.

Девочка уже с интересом глядела на Геню.

— Неправда, леших не бывает! Я знаю! Мне папа говорил, что лешие только в сказках водятся.

— Да, — согласился Геня. — Леших не бывает. А я есть. Я отведу тебя домой. Ты ведь из Кильдыма?

— Из Кильдыма! — кивнула девочка и, больше не всхлипывая, смотрела на него доверчивыми зелеными глазами.

Геня, сам того не зная почему, вдруг спросил у этих добрых детских глаз:

— Лена, а дедушка твой воевал?

— Дедушка у меня погиб на войне! — гордо ответила девочка. — Давным-давно. Бабушка Маша говорила, что тогда еще и папы не было. Наверное, она выдумывает. Ведь не может же быть, чтобы папы не было. Ведь правда?

— Правда. А кто твой папа?

— Бригадир комбайнеров! Он у нас в колхозе самый лучший!

Радость захлестнула Геню. Мы победили! «Бригадир», «колхоз», эти с детства привычные слова обрели сейчас для него новое, несвойственное им значение, слились со словом «победа».

Его радость передалась девочке. Она засмеялась. Геня подвинул ее к костру, раздул тлеющие угли и кинул на них охапку хвороста. С удовольствием смотрел он, как розовеет от тепла мордочка ребенка.

— Дяденька Леший, я кушать хочу! — шепнула девочка.

— Зови меня дядя Гена!

— Нет, лучше уж дяденька Леший! Так интереснее!

Накормить ее Гене было нечем. Сосредоточившись, он внушил девочке, что она сыта. Есть она больше не просила.

С полчаса они сидели в тепле и говорили о разном. Потом Геня встал со ствола.

— Пойдем домой! Там тебя ждут.

— Пойдем. Только возьми меня на ручки. Ладно?

Он взял девочку на руки и пошел, прикрывая ее ладонью от колючих веток, туда, где была знакомая тропинка.

— Наш дом рядом с околицей, — бормотала девочка в полусне. — У меня есть два старших брата и собака Пистолет. Ты иди побыстрее, а то бабушка Маша уже волнуется. Ты ее не бойся. Она тоже добрая. Ты ей понравишься… понравишься…

В небе тихо, одна за другой, зажмуривались звезды. Лес чернел у. же далеко позади. По обе стороны проселка шуршала начавшая уже наливаться пшеница. Утро сменяло короткую ночь. Оно готовилось взорваться петушиными криками. Под горкой виднелись темные избы Кильдыма.

С горы спускалась странная нечеловеческая фигура. Путник шел, бережно прижимая к груди маленькую спящую девочку.

Геня Несмертный заканчивал свою дорогу на Кильдым.

В деревне запели первые петухи. Было уже утро.

Михаил Шаламов

ЧАС ДРАКОНА

Оиси проснулся от цвирканья сверчка, лежал и долго прислушивался к его пению. Было в этих звуках что-то надрывно-тоскливое. Невольно вспомнились:

Какая долгая жалоба!

О том, как кошка поймала сверчка,

Подруга его печалится.

Он лежал и слушал. Понемногу начал понимать, что наступает утро. Потом он потянулся и сел. Босым ногам на полу было холодновато. Молодой человек быстро оделся, затянул шелковый пояс и, раздвинув легкую седзи, выглянул на улицу. Утренняя прохлада пробирала до костей.

Оиси любовался стареющим месяцем, когда за спиной послышались шаги. Громко шлепая широкими босыми ступнями, в комнату вошел хозяин гостиницы.

— Господин собрался в дорогу? — спросил он с почтительным поклоном.

— Да! Мне хотелось бы закончить свои дела до рассвета. Заверните мне на дорогу чего-нибудь съестного и примите плату, почтенный!

Звякнула монета, и хозяин рассыпался в благодарностях. Не слушая его, Оиси вышел во двор и, опершись на красный лакированный столбик, надел потертые кожаные сандалии.

Проходя мимо сливового дерева, он провел рукой по ветке и почувствовал под пальцами клейкость первых листьев.

«Ночью лопнули почки!» — подумал он и улыбнулся. Через пять минут уже вышел на дорогу и легким пружинящим шагом двинулся вперед, уходя все дальше и дальше в светло-серые предрассветные сумерки.

Начинался Час Дракона.

* * *

Оиси Крисито был двадцатипятилетним самураем из клана Тесю. Вот уже почти два года не был он дома. Неумолимые каноны бусидо двадцать месяцев назад бросили его на эту долгую дорогу, и с тех пор молодой человек жил только воспоминаниями о родном доме да желанием поскорее свершить данный себе и богам обет.

Двадцать месяцев назад его сюзерен, князь Хосикава, был подло зарезан ночью неким самураем по имени Кэндзобуро Харикава. Преступление было тем более мерзким, что произошло безо всяких видимых причин.

И без свидетелей. Восемь вассалов князя, повинуясь долгу чести, поклялись на алтаре в священной мести и пустились на розыски убийцы.

Но Харикава скрылся, и отыскать следы его было непросто. Поэтому мстители отправились в разные стороны, разбившись на маленькие группки. Крисито поехал с младшим братом, твердо решив, что не вернется, пока собственными руками не наденет на шест голову преступника.

* * *

Оиси шел вперед привычно быстрым шагом. Полученные известия вселяли надежду. Встреченный на дороге нищий буддийский монах поведал мстителю, что человек, похожий на Харикаву, опередил Крисито на полдня пути. Мысль о том, что обет отмщения будет вот-вот выполнен, придавала Оиси бодрости. Особенно приятно было сознавать, что через какие-нибудь полторы недели он снова сможет обнять жену.

О-Кими! Милая О-Кими! Знала бы ты, как скучает по тебе супруг в походе за справедливостью! И месяца после свадьбы не прожили мы вместе, не успели зачать наследника рода Криситова…

И так ясно представил Оиси ее, миниатюрную и прелестную, как цветок кувшинки, что словно яшмовая нить лопнула в душе его и на глаза навернулись слезы.

«Неисповедимы пути, выбранные для нас небом! — размышлял он. — Кто бы мог подумать, что два года молодости будут потрачены на какого-то Харикаву! Что ж, долг есть долг! Вассал, не отомстивший за своего господина, не достоин чести называться самураем!»

Месть вошла в жизнь Оиси. Он казался себе садовником, который долго и терпеливо выращивает серую хризантему. Бутон уже раскрылся, но нужно напоить хризантему кровью, чтобы она обрела цвет и запах. Иначе труд его останется незавершенным. А путь был долог и труден…

Однажды Оиси совсем было настиг беглеца в провинции Суо. Но там свирепствовала чума, и ему не удалось уберечь от нее брата. Похоронив юного Ямамото, он продолжил погоню, но беглец уже растаял в неведомых далях.

За двадцать месяцев четырежды нападали на Крисито разбойники. Три раза все оканчивалось благополучно. Но в последней стычке огромный, одичавший от голода бродяга-ронин в драном, покрытом пылью синем кимоно, разрубил Оиси предплечье. Но голод плохой учитель осторожности. Опьянев от запаха крови, разбойник сделал неверный выпад и встретил виском меч самурая.

Самого Крисито долго лечили монахи захолустного монастыря. И снова погоня…

Из-за гор вставало солнце. Еще отчетливее стал контраст снега в полях по обе стороны дороги с черными жирными проталинами- На землю приходили рука об руку утро и весна.

Дорога плавно погрузилась в рощу. Теперь по обочинам высился гибкий бамбук вперемешку с молодыми криптомериями. Над головой Оиси с шумом пролетела пестрая птица и скрылась в зарослях. Крисито, остановившись, проводил ее взглядом и хотел уже двинуться дальше, но ухо его уловило приглушенный человеческий крик Кричали впереди, чуть справа от дороги. Придерживая локтем колчан со стрелами, самурай бросился на голос.

Продравшись сквозь бамбуковую чащу, Крисито оказался на большой поляне, покрытой блеклым весенним снегом. Из-под серой ледяной крупы местами торчали метелки мокрой жухлой травы.

На другом конце поляны двое неизвестных, затянутые в ярко-алую лакированную кожу, боролись с пожилым самураем в разорванном кимоно. Заломив руки, они тащили его в заросли. Старик кричал и упирался.

«Зачем они его тащат? Ведь расправиться с путником удобнее на поляне…» — подумал Крисито, стягивая с плеча лук. Потом началось ужасное.

Из зарослей навстречу разбойникам выползало огромное, величиной с поверженную пагоду, членистое тело. Так вот они какие, драконы! Медно-красные бока чудовища лоснились, а огромные бессмысленные глаза сверкали под лучами солнца, как новые бронзовые зеркала.

Пленник, увидев чудовище, снова вскрикнул и забился в крепких руках разбойников. А те продолжали тащить его навстречу ужасным челюстям.

Медлить было нельзя. Оиси вогнал меч в сугроб и, наложив на тетиву длинную черную стрелу, прицелился в обтянутую красным спину.

Тетива зазвенела, и стрела с глухим стуком впилась в левую лопатку разбойника. Тот выпустил жертву и ничком рухнул на истоптанный снег. Второй оглянулся, склонился над упавшим, но тот что-то прохрипел на незнакомом Оиси языке и макнул рукой в сторону зарослей. Второй разбойник медленно, словно нехотя, побрел к зарослям, все оборачиваясь. Но, увидев, что на тетиву легла вторая стрела, ускорил шаги и растворился в кустах.

Стрела ударила чудовище в глаз, но не воткнулась, а лишь скользнула по его гладкой поверхности и расщепила ствол чахлой криптомерии. «Раз уж даже глаза неуязвимы — стрелять бесполезно!» — решил Крисито и, выдернув из сугроба меч, начал наступать на монстра, но тот, как ни странно, не двинулся навстречу, а, роя наст тысячами коротких ножек, начал задом втискиваться в заросли.

Когда за чудовищем сомкнулись тростники, Оиси обернулся к пожилому самураю. Тот стоял на подгибающихся ногах и вполголоса молился. Алый разбойник, со стрелой в спине, лежал в нескольких шагах поодаль.

Крисито дождался конца молитвы и, подойдя к самураю, спросил:

— Как ваше имя, сенсей? Из какого вы рода?

— Кэндаобуро Харикава! — хрипло ответил тот, опускаясь на снег. Оиси стоял над ним и глядел ему в глаза, читая в них бесконечную усталость. Ему хотелось понять, почему этот человек в почтенном уже возрасте решился на преступление. Вот он сидит, враг… Оиси скользнул взглядом по изможденному серому лицу, покрытому редкой седой щетиной, по драной одежде, прислушался, с каким хрипом он дышит, как он кашляет, пытаясь охладить лицо мокрым колючим снегом. А в глазах — только бесконечная мука. «Почему он добровольно выбрал долю изгнанника?» В молодом человеке шевельнулась жалость, чувство, которое никогда не ассоциировалось раньше с именем Харикавы. Но Крисито сумел преодолеть ее.

— Сенсей, когда вы отдохнете, я буду вынужден вызвать вас на поединок. Меня зовут Оиси Крисито из клана Теею.

Харикава молча кивнул и прилег на снег, чтобы скопить силы.

Крисито отошел в сторону. Он знал, что не будет торопить старика. Никто не сможет упрекнуть Оиси, будто он убил обессилевшего человека. Он подошел к поверженному разбойнику, отломил у самой раны древко стрелы и перевернул его на спину. Тот тихо застонал.

Оиси сходил к своим вещам, вынул из дорожного бэнто кувшинчик с черной китайской водкой и влил обжигающую жидкость в рот раненого. Тот мучительно заперхал и открыл глаза.

— Открой сумку у меня на поясе и дай мне порошок… — пробормотал он костенеющим языком. — Скорее!.

Самурай открыл маленькую сумочку, вынул оттуда прозрачный, величиной с лесной орех, шарик, внутри которого пересыпался розовый порошок. Алый сунул шарик за щеку и затих.

«Отходит!» — подумал Крисито, помолился за душу грешника и сел точить меч для поединка.

Когда он закончил, Алый уже не лежал, а сидел, привалившись здоровой лопаткой к трухлявому пню. Оиси удивился. Как он с такой раной мог еще ползти? А тот жестом подозвал Крисито и сказал прерывистым хриплым шепотом:

— Не убивай старика!.. Прошу тебя… Пусть живет!

Оиси оглянулся ка Харикаву.

Я мог бы просто зарубить его. Он этого заслужил. Но я вызвал его на честный поединок. Если небу будет угодно, старик победит меня.

— Но ты же видишь: он на ногах не стоит!

— Он отдохнет и примет бой, — спокойно ответил молодой самурай. — Я не могу отпустить его без от мщения. Он…

— Убил твоего князя. Я знаю. За дело убил… А ты… Так ли уж ты любил своего господина!

Крисито на мгновение задумался.

— Любил или не любил, но я был его вассалом. И долг мой…

— Убить? Как у вас просто все получается!.. Убить… Пойми: Харикава — великий человек!

— Харикава? Это князь был великий человек! — убежденно сказал Крисито.

— Скотина был твой князь! Он силой взял в наложницы дочь Харикавы. Девочка утопилась. Старик мстил за нее.

— А я мщу за князя!

— Странные времена! Пойми, имя твоего князя через десять лет будет забыто, а Кэндзобуро Харикаву будут помнить века. Его надо спасти!

Оиси улыбнулся неумелой лжи этого человека.

А не ты ли хотел отдать старика чудовищу? А ведь это пострашнее удара мечом.

— Нет! Я хотел его спасти! — прохрипел Алый. — Это была моя машина (этого слова Оиси не понял). Вам ее просто не с чем сравнивать, парень, попробуй перешагнуть через гнусности своего века! Старик нужен людям, он должен жить!..

— Он твой родич? — изумленно спросил Оиси.

Алый отрицательно помотал головой.

— Объяснять бесполезно… Но попробую… Слушай!.. Я (он ткнул себя пальцем в грудь) буду рожден через пять столетий… В двадцать третьем веке… А в конце двадцатого будут найдены незавершенные рукописи Харикавы. Старик опередил свою эпоху. Он сумел угадать истинную природу временн, создать теорию… Но в XVII веке Харикаву убили. Ты убил. Он не закончил своей работы, и воспользоваться ею смогли только внуки нашедших рукопись. Но если ты не поднимешь на него сегодня меч, Харикава проживет еще несколько лет, допишет книгу и уже в первом десятилетии XXI века можно будет построить машину времени…

Оиси слушал Алого с соответствующей улыбкой, не понимал сказанного, думал, что умирающий бредит. Но трогательная забота о старике поразила самурая.

Алый, лихорадочно блестя глазами, продолжал:

— Ты, наверное, не понимаешь, как можно спасти человека, которого убили пять столетий назад? Да, для моей истории Харикава уже потерян безвозвратно. Но если ты послушаешься меня, возникнет новая ветвь реальности, параллельная нашей. В ней Харикава останется жив…

Алый застонал и на минуту забылся. Но потом снова разлепил веки.

Мы сами пишем историю человечества… И верим, что настанет день, когда люди параллельных времен сольются в единый союз…. И тогда во Вселенной не будет ничего сильнее Человека! Я верю. Нас с Иваном послали выручать Харикаву, помешать ему встретиться с тобою… Но мы опоздали…

— Ты умираешь, — прервал его Оиси, — прекрати лишние разговоры и помолись лучше, чтобы предстать перед Творцом со спокойной совестью!

— Думаешь, я брежу? — Алый рывком поднялся на локте и заскрежетал зубами от боли. — Думаешь, это бред? Смотри!

Он вперил взгляд в бамбуковую чащу. Лицо его окаменело, только синяя жилка трепетала на потном виске

И Оиси увидел… Один за другим на границе зарослей надламывались и ложились на снег стволы бамбука. Скоро на этом месте образовалась глубокая просека.

Алый снова застонал и откинулся затылком на комель пня. Лицо его было бело, как кусок мрамора.

— Я бы и с тобой мог так же… Не хочу! Противно… Отпусти старика!

Крисито нахмурился.

— Ты демон? — спросил он с угрозой в голосе.

— Нет! — Алый страдальчески сморщился. — Человек!.. И ты человек! Неужели мы, люди, не смажем понять друг друга?.. Я не могу приказать тебе делать добро. Его делают не по принуждению… Но на какой бы поступок ты сейчас ни решился, прежде подумай. Ты на то и человек, чтобы думать! Не забывай этого! А сейчас отойди подальше. Я вызову Ивана…

Оиси послушно отошел. Он уже не испугался, когда из просеки на поляну полезла машина. Волнообразно двигая кривыми ножками, она подковыляла к Алому, зависла над ним и вдруг легла на него плоским брюхом. Крисито представил себе, что стало с незнакомцем под такой тушей, и ему сделалось нехорошо Но когда чудовище поднялось и растаяло в воздухе, на том месте, где только что сидел человек, остался лишь раздавленный трухлявый пень.

Крисито молча смотрел на вдавленные в мерзлую землю щепки. В голове его было пусто и гулко, словно она и не голова вовсе. Потом в ней появилась первая мысль: «Ты на то и человек, чтобы думать».

Кто-то положил руку ему на плечо. Рядом стоял Харикава.

— Я готов, — сказал он, — будем биться!

Оиси долго смотрел на него: на усталое решительное лицо, на одежду с прилипшим к ней снежным крошевом, на стоптанные соломенные варадзи на ногах, на иззубренный в поединках с разбойниками меч в костлявых пальцах, потом он спросил:

— Скажите, сенсей, как звали вашу дочь?

В голубой выси над их головами рождался новый день. Теплой рукой он стирал с небосклона последние минуты Часа Дракона.

Василий Захарченко, наш спец. корр

НОВЫЙ ГОД АРТУРА КЛАРКА

ТМ 1981 № 9

На протяжении всего прошлого года на страницах «ТМ» публиковался роман известного писателя-фантаста Артура Кларка «Фонтаны рая». Произведение это вызвало большой интерес советских читателей еще и потому, что в его основу было заложено изобретение ленинградского инженера Юрия Арцутанова — космический лифт.

В апреле 1981 года в Шри Ланке побывал наш специальный корресспондент Василий Захарченко. В настоящем очерке он делится своими впечатлениями о двух днях, проведенных у Кларка.

Новый год жители Шри Ланки встречают в апреле.

— Не пора ли и мне на новую битву со временем? Как вы думаете? — говорит Артур Кларк.

В новогоднюю ночь над здешними городами разносится гулкая канонада и взрываются яркие вспышки шутих и петард. Эта мирная артподготовка предшествует великому наступлению — наступлению еще одного года жизни на сказочном острове, где согласно многочисленным легендам располагался некогда библейский рай.

— «От Тапробани до неба сорок лиг; здесь слышно, как журчат фонтаны рая», — нараспев произносит знаменитый фантаст строки древнего текста и тут же, улыбаясь, добавляет: — Потому-то я и выбрал этот уголок земного шара для заключительного периода моей жизни. Да и не только заключительного. Я живу в Коломбо уже свыше двадцати лет.

Кларк в местной национальной одежде. На нем неистово цветастая блуза с короткими рукавами и что-то вроде ярко расписанной юбки, из-под которой выглядывают мужские волосатые ноги. Писатель встречает меня босиком — в это время года здесь уже жарко.

Говорят, ваш граф Толстой тоже ходил босиком. Как он ухитрялся, ведь у вас холод, вечная мерзлота… — смеется писатель.

— Белые медведи… — подхватываю я в тон. Нам весело и хорошо. Мы не виделись больше десяти лет, с памятного международного симпозиума по научной фантастике в Японии (см. «ТМ», № 1 за 1971 год). Прошедшие годы почти не изменили Кларка. Он выглядит мужчиной «неопределенного возраста» — ему можно дать и 45 лет, и 60. И его экзотический, почти театральный наряд сильно способствует этому.

— Недавно я отмечал свое шестидесятилетие, — как бы уловив мою телепатему, говорит писатель. — Но, как и всегда, много играю в пинг-понг. А еще приходится укрощать и это чудовище…

Мы спускаемся с веранды красивого двухэтажного дома в сад — настоящий «ботанический рай». Ранняя весна, но ведь это Шри Ланка — здешняя растительность цветет, блистает и шелестит причудливыми листами круглый год! На коротко подстриженном английском газоне стоит ярко-желтая, как лимон, машина — аппарат на воздушной подушке. Да и формой она напоминает половинку громадного лимона…

Артур Кларк, похожий сейчас не на автора фантастических произведений, а на их героя, трогает управление. Из-под прорезиненной юбки бес-колесного автомобиля вырываются тучи пыли и клочья травы. Аппарат повисает в воздухе, потом медленно опускается на газон.

— Теперь можно попробовать и над океаном, — удовлетворенно улыбается Кларк, ступая босыми ногами на изумрудную траву. Мы продолжаем прогулку.

В углу сада, под широкими листьями бананов, какая-то странная установка. напоминающая нижнюю половинку глобуса. Полуглобус из одних параллелей и меридианов. Радиолокатор? Зачем он здесь?..

— Я систематически ловлю с помощью этого решета советские телепередачи для Дальнего Востока, — небрежно бросает Кларк. — Хотите, дотянемся до вашей «Орбиты»?..

А потом, за обедом, писатель неожиданно протянул мне телефонную трубку. Обычная трубка, но… без проводов. Я недоуменно взял этот привычный, но, казалось бы, совершенно бесполезный предмет, не зная, что с ним делать, — ведь трубка никуда не подключена!

— Отвечайте, вас вызывают, — смеется Кларк, довольный моим растерянным видом. — Кто-то из ваших друзей узнал, что вы в Коломбо, и догадался, где вас искать.

Трубка действительно разговаривала знакомым голосом. Это был домашний радиотелефон, по которому на протяжении двух дней у писателя брали интервью раз шесть, чуть ли не со всех континентов мира.

Что ж, фантасты, как известно, сами строят свои миры. А раз так, то почему бы Кларку не оборудовать свое жилище — дом в Коломбо имеет собственное имя, «Лесли Хауз», — по нормам XXI века! Но дом интересен не только своей совершенной техникой…

В центре просторного кабинета на втором этаже письменный стол. У стен шкафы с книгами автора и огромный цветной телевизор с приставкой, состоящей, как кажется, из одних клавиш. Это кассетный видеофон на восемь каналов.

— Здесь записаны созданные в разных странах кинофильмы по моим романам и телевизионные лекции по астрономии и фантастике, которые я читал. Что будем смотреть?

Я в некоторой растерянности.

— Впрочем, если хотите, — улыбается Кларк из-под очков, — я покажу вам фильм, в котором играю главную роль. Роль судьи. Это полнометражный художественный фильм «Деревня в джунглях». Он вот уже несколько недель идет в кинотеатрах Коломбо.

Я охотно соглашаюсь. На экране вспыхивает изображение.

— В настоящее время, — говорит писатель, — по моим романам в Японии, ФРГ, Англии и США снимается шесть научно-фантастических фильмов и две телевизионные программы по 13 серий каждая. Роман «Фонтаны рая» — последнюю мою вещь — экранизируют в Голливуде. Вот уже два года я ничего не пишу. И вряд ли соберусь написать что-нибудь в будущем.

От этого неожиданного признания становится немного печально.

— Неужели эти большие полки с авторскими книгами никогда уже не пополнятся?..

— Почему же? — улыбается Кларк. — Сюда непременно поступают переводы моих произведений, выходящие в разных странах.

Да, ему, быть может, этого и достаточно. Но только ему, не читателям. Многочисленным почитателям его большого таланта.

Переходим из кабинета в библиотеку. Все забито стендами с книгами — не протолкнуться. Здесь только научная фантастика и научно-популярные книги из всех стран мира. Оригиналы и переводы. Кларк давно коллекционирует их — начиная с Всемирной энциклопедии научной фантастики и кончая периодическими изданиями на совершенно незнакомых языках, в том числе русском.

С интересом отмечаю книги советских писателей. На видном месте — «Туманность Андромеды» И. Ефремова.

— Я переписывался с этим прекрасным писателем, — говорит Кларк. — Смело могу поставить его рядом со Станиславом Лемом. Может быть, даже выше. А Лема я ценю почти как гения.

Вообще, меня очень интересует Россия, — признается, помолчав, Кларк. — Мне хотелось бы у вас побывать. Посетить Звездный городок, поболтать с Юрием Арцутановым, давшим тему моего последнего в жизни романа. И, может быть, слетать на место падения Тунгусского метеорита.

Мы снова спускаемся на первый этаж и неожиданно (для меня) попадаем в просторное помещение, уставленное различной аппаратурой для подводного плавания. Чего здесь только нет! Ласты, акваланги, гидрокостюмы всех систем и размеров. А вдоль стен выстроились крылатые «торпеды» для подводной съемки, ярко-красные запасные баллоны, водные лыжи.

— Все это образцы оборудования для моей станции подводного плавания. Я увлекся им лет двадцать пять назад, когда захотел испытать космическое ощущение невесомости. А теперь неподалеку от Коломбо размещается моя база для туристов, приезжающих со всего мира полюбоваться подводными пейзажами Индийского океана. Хобби стало новой профессией.

Кларк почему-то вздыхает.

— Да, туристов приезжает очень много, но сам я уже несколько лет не покидаю Шри Ланку. Современные средства связи делают наш остров полноправной частицей планеты. Телевидение, радио, реактивные самолеты, наконец, многочисленные друзья, приезжающие погостить, создают полное ощущение, что я остаюсь в центре всех событий…

Его лицо становится задумчивым.

— Но, видимо, этого мало. Вероятно, пора перестать жить затворником. Нужно снова начать ездить по миру. Вот тогда и приеду к вам в Советский Союз, чтобы побеседовать с астрономами, космонавтами, писателями-фантастами. Начну путешествовать — тогда-то и начнется для меня мой Новый год. Здесь его отмечают весной; слышите, какая грохочет пальба? Готовится генеральное наступление. Не пора ли и мне на новую битву со временем? Как вы думаете?..

Драгоценная реликвия — автограф первого космонавта планеты.

Павел Амнуэль

СТРЕЛЬБА ИЗ ЛУКА

ТМ 1981 № 10

Бакинский фантаст Павел Амнуэль родился в 1944 году. По специальности астрофизик, кандидат физико-математических наук. Название его диссертации — «Наблюдательные свойства нейтронных звезд» — совсем недавно могло бы фигурировать разве что на страницах фантастического романа. А первые рассказы П. Амнуэля, тогда еще совсем юного, появились у нас в журнале в 1959 и 1960 годах. С тех пор его произведения публиковались во многих журналах и сборниках. За рассказ «Стрельба из лука» Павел Амнуэль награжден почетным дипломом нашего конкурса.

Дроздов имел десятилетний стаж полетов: он ходил к Юпитеру, бывал в системе Сатурна, доставлял грузы на Меркурий. Когда ему предложили следующий рейс сделать на рандеву к «Пенелопе», он только пожал плечами. Надо — значит, надо. Но неинтересно.

«Пенелопа» — это автоматический танкер-ретранслятор. Полные баки рабочего вещества, огромная антенна, и все. Корабли этого типа только и могут, что доставить сами себя в глубокий космос, на расстояние светового месяца от Земли, и там лечь в дрейф в ожидании основной экспедиции. Космонавты придут на «Одиссее», усталые после пятимесячного перелета, но главной — без горючего и без связи. Для того и нужна «Пенелопа» — накормить топливом и послужить рупором, чтобы можно было крикнуть громко, до самой Земли: мы дошли!

Дроздову и с напарником не повезло в этом рейсе. Ромашов был его земляком, более того — ровесником и соседом. В отборочной комиссии были убеждены, что они когда-то дружили. Однако на Рите женился все-таки Ромашов, и два карапуза, провожавшие «Одиссея», были похожи на него и на Риту, вот в чем беда.

Мирон Ромашов был астрономом, а не космонавтом. Специальность — теория происхождения комет, которой Дроздов никогда профессионально не интересовался. Знал, конечно, что далеко за орбитой Плутона находится сгущение ледяных зародышей комет — облако Оорта. Первые пять полетов на «Одиссеях» в это облако прошли тихо и без происшествий. Рассказывать пилотам было, в общем, нечего.

Этот рейс не отличался от предыдущих. Связь с Землей исчезла через два месяца, и Дроздов записал: «Пересекли границу солнечной системы». На самом деле Плутон давно остался за кормой, но, пока была связь, Дроздов чувствовал себя дома. Теперь он мог разговаривать только с Мироном, с которым держался подчеркнуто дружески. Впрочем, времени для разговоров было немного — одних экспериментов по свойствам вакуума и космической плазмы в штатной программе стояло семьдесят три.

На подходе к «Пенелопе» стало ясно, что спокойное течение полета нарушится. «Одиссеева супруга» не отвечала на сигналы и, судя по всему, не стремилась встретить заблудшего мужа. На экранах радаров, однако, «Пенелопа» видна была во всех диапазонах, и трудностей с навигацией у Дроздова не было.

Но чуть они сблизились до причального расстояния, Дроздов дал команду на отмену стыковки. Стыковаться было не с чем. Прожекторы «Одиссея» показали огромную металлическую глыбу. Лишь в общих чертах, наперед зная, где и что искать, можно было угадать контуры бывших антенн и емкостей рабочего тела. Впечатление было таким, будто танкер-ретранслятор окунули в недра звезды.

Оба молчали. О чем было говорить? Бессмысленно спрашивать, «что, как, почему?». Одно было ясно: чтобы расплавить металл «Пенелопы», нужна температура в сотни тысяч градусов. Но это следствие, а не причина.

— Будем зимовать? — сказал наконец Мирон.

— Будем зимовать, — подтвердил командир.

Выбирать не приходилось. У них не было рабочего тела, чтобы вернуться, и не было антенн, чтобы сообщить о случившемся. На Земле и не подумают, что «Пенелопа» погибла, — причин для этого нет. Попытаются установить связь и этак через год решат, что люди, может, и живы, но попросту немы. Вряд ли кому-то придет в голову, что погибло и топливо…

За обедом они тянули соки из туб, но к еде не притронулись, будто уже начали экономить припасы.

— Год продержимся, — сказал Дроздов, отвечая на немой вопрос товарища.

— Да, — апатично сказал Мирон, и Дроздов забеспокоился: нельзя говорить таким тоном, это гибель, даже если запасов хватит на сто лет. Нет ничего хуже безразличия. Мысль промелькнула и сгинула, потому что Мирон вдруг посмотрел на командира с участием и тревогой. Как на больного. Оба рассмеялись — кажется, они приписали друг другу слабости, которыми не обладали.

— Полюбуйся, — сказал Мирон. — Я нашел костер, который сжег «Пенелопу».

Он пропустил Дроздова к пульту и показал на дисплей рентген-телескопа. В центре картинки сияла яркая звезда. Очень яркая. Однако звезда, вспыхнув на расстоянии многих парсеков, не способна растопить даже восковой куклы…

Очередная несуразица бросилась в глаза. Индикатор расстояний показывал миллион километров. С большой погрешностью, но всего лишь миллион! Звезда вспыхнула, можно сказать, в соседней комнате! Бред…

— Я тоже сначала так подумал, — сказал Мирон. — Это, видишь ли, Игорь, черная дыра.

Спокойно сказал, так что Дроздов сразу поверил, хотя и приучен был к тому, что экзотичнее черных дыр нет ничего во вселенной и до ближайшей из них — в созвездии Лебедя — тысячи световых лет. Они невидимы, к ним нельзя приближаться, и что они могут расплавить, если единственное их оружие — огромное поле тяжести?

— Черная дыра, — повторил Мирон, — но не такая, какие возникают после гибели звезд. Судя по ее массе, это осколок Большого взрыва…

Десять миллиардов лет назад — это Дроздов знал и сам — возникла, взорвалась из кокона наша вселенная. Но не вся материя вышла в мир, часть ее так и осталась пребывать в невидимом состоянии, в состоянии таких вот черных дыр, масса каждой из них не больше массы приличного астероида. Такая черная дыра получится, если сжать Цереру или Палладу до размеров молекулы. Сколько их — осколков Большого взрыва — носится по Галактике? «Не больше одной-двух, — говорили скептики, — а может, их и вовсе нет в природе». «Сотни миллиардов», — говорили оптимисты, и похоже, что они оказались правы.

«Никогда, — подумал Дроздов, — никогда люди не полетят к звездам, потому что носятся по Галактике во всех направлениях невидимые пули, и что может сделать с ними метеорная защита? Ничего… Только вышли за пределы системы — и первое предупреждение. И значит, выходить в большой космос — все равно что идти в бой, под обстрел, под свист пуль, рванув на груди рубаху…»

Дроздов даже ощутил мгновенное и нелепое удовлетворение оттого, что он, вероятно, последний космонавт, побывавший за границами Системы: в том, впрочем, случае, если он сумеет предупредить, сумеет вернуться. Вслед за этой мыслью возникло спасительное сомнение: как может черная дыра быть горячее недр Солнца?

Объяснение Мирона четко отложилось в памяти, Дроздову предстояло принять решение, и он должен был взвесить все обстоятельства.

Вблизи от черных дыр действуют особые законы, давно, кстати, предсказанные теоретиками. Поле тяжести вблизи от черной дыры неимоверно велико — почти бесконечно. Огромная энергия тяготения буквально переливается через край, превращается в энергию движения быстрых частиц, которые рождаются тут же в вакууме у самой сферы Шварцшильда — условной «поверхности» черной дыры. Энергия тяготения уменьшается, но из-за этого становится меньше и масса черной дыры — ведь это она создает поле тяжести! Такая вот цепочка, и получается, что со временем черная дыра как бы худеет, испаряется… Чем массивнее была вначале черная дыра, тем слабее эффект испарения. Черная дыра в созвездии Лебедя, открытая еще в XX веке, «худеет» так медленно, что переживет вселенную. Но маленькие черные дыры с массой в астероид, осколки Большого взрыва, испаряются очень быстро, многие из них уже и вовсе исчезли. Так говорит теория. И еще она говорит, что рожденные полем тяжести частицы сталкиваются между собой, как звери в тесной клетке, и энергия их движения испытывает еще одно, последнее, превращение — возникает жесткое рентгеновское и даже гамма-излучение.

В космосе, не разбирая дороги, мчалась рентгеновская звезда, и «Пенелопу» угораздило столкнуться с ней в лоб. Черная дыра прошла навылет, как стрела из тугого лука, и унеслась, не ощутив, что стала убийцей. Станция была разрушена приливными силами даже прежде, чем ее расплавило излучение…

Потом они пытались уснуть. Мирон долго ворочался в спальном мешке и что-то бормотал. Дверь между каютами была полуоткрыта, и Дроздов слышал каждый шорох. Всякий раз, когда Ромашов поворачивался, мысли меняли направление, перескакивали в поисках решения. Но что можно придумать, если нет ни грамма рабочего тела, а до Земли — световой месяц? В конце концов (Мирон давно спал, слышно было его тихое дыхание) командиру пришла в голову идея из тех, что возникают в порядке бреда. В ней было что-то дезертирское, додумывать ее не стоило, и Дроздов уснул.

За ночь маневр сближения вывел «Одиссея» на траекторию около черной дыры. Дроздов предложил назвать ее Антиноем, и Мирон согласился — ему было все равно.

— Мирон, — сказал Дроздов, вспомнив свои ночные размышления, — лет шесть назад я был на курсах… Узнал много интересного, в том числе и того, что мало связано с искусством пилотажа. Потом — экзамен. Выл такой тест. Или задача? Звездолет в поле тяжести черной дыры. Огромной, не чета Антиною… Корабль неуправляем. Нужно увести его в открытый космос. Как? Знания по физике черных дыр у меня невелики, а тогда были еще меньше. Задачу я не решил, мне потом сказали результат, и я забыл его прочно, с десятикратной надежностью. Я был уверен, что это мне ни к чему… Я и о самой задаче вспомнил только нынче ночью. Но ты-то, Мирон, астрофизик, ты просто обязан знать решение, поскольку оно существует. Оно есть, ты понимаешь? Думай, черт возьми! Ты знаешь, что такое жизнь?..

На стене в каюте Мирона появилась фотография Риты с детьми. Дроздов смотрел на улыбающееся лицо с мягкими ямочками на щеках и, странно, не ощущал ничего, кроме глухой тоски воспоминаний о далеком и прошедшем.

Мирон что-то выписывал из книгофильмов, считал, пересчитывал. Но чаще сидел перед экранами, закрыв глаза. Не очень-то у него получалось…

Истратив последние граммы топлива, Дроздов увел «Одиссея» от Антиноя назад к «Пенелопе». Каждое утро он надевал скафандр и отправлялся на станцию. Облазил ее от антенн до дюз, проследив путь Антиноя. Металл испарился, превратился в плазму, рассеялся облаком, и в корпусе возник канал вроде пулевого, он был как туннель, пересекавший все жизненно важные центры. Топливные емкости — основные и резервные — были скомканы, как бумажные кубики: это постарались приливные силы, которые на расстоянии нескольких метров от Антиноя растягивали и разрывали конструкции любой жесткости и прочности.

Прошел месяц — пролетел ярким болидом, хотя порой, особенно по ночам, Дроздову казалось, что время шлепает тягучими каплями, медленно и гулко, и запас капель невелик, скоро последняя.

Однажды вечером Мирон сказал:

— Соскучился я. Очень хочется домой…

Он не должен был так говорить. Только в одном случае он имел право нарушить табу.

— Ну да, — ответил Мирон на немой вопрос командира. — Я нашел решение. То, которое ты так прочно забыл.

В голосе его звучала ирония, и Дроздов понял, что Мирон давно разгадал его хитрость с курсами космонавтов.

— Есть лишь три возможности, — продолжал Мирон. — Использовать ресурсы «Одиссея», «Пенелопы» или Антиноя. Мы немы, «Пенелопа» мертва. Значит, Антиной. Нужно как-то укротить его. Сейчас энергия частиц уходит на излучение. Нужно направить ее в нужную сторону и модулировать нужным образом.

Просто, гениально и совершенно ясно, как ясны общие истины, не имеющие конкретного приложения.

— Я не специалист, Игорь, — сказал Мирон, — и если бы ты не убедил меня, что решение есть, я ни за что эту задачу не решил бы… Ты ведь все придумал с этими курсами, чтобы заставить меня работать… Вот тебе решение. Все рождающиеся частицы несут большую энергию. Отдают они ее почем зря, сталкиваясь друг с другом. А теперь представь: удалось сделать так, чтобы частицы, родившись, летели строго в одном направлении… ну, скажем, к Земле. Траектории их не будут пересекаться, исчезнут столкновения, значит, не станет и побочного излучения. Вся энергия дойдет по назначению, туда, куда мы захотим. А с ней и наше сообщение. В сущности, это своеобразный лазер. Как в лазере, есть «резервуар» энергичных частиц. Как в лазере, должен возникнуть тонкий нерасходящийся луч. Есть разница, конечно: в обычном лазере атомы никуда не улетают, они лишь испускают кванты света в строго заданном направлении. А здесь вместо света — сами частицы… Проблема в том, чтобы заставить действовать этот потенциальный лазер. Теперь-то я знаю, как это сделать: нужно облучить Антиноя извне частицами с такой же энергией. Опять же как в обычном лазере: ведь и там достаточно одного кванта, чтобы возникла лавина. Там действуют законы квантовой оптики, а здесь — законы, о которых раньше не знали. Даже те, кто учил тебя на курсах… Вот так, Игорь. Появится очень тонкая струя частиц толщиной в доли миллиметра. Мы сможем направить эту струю, этот луч на Землю. Нужно лишь точно прицелиться… Будем сигналить.

Будем сигналить. «Выстрелим в злодея Антиноя, — подумал Дроздов, — натянем тугую тетиву Одиссеева лука. Никто, кроме Одиссея, не мог согнуть этот лук, не мог пустить молниеносную стрелу. И мы не сможем. Вероятно, Мирон гений, но на кой черт мне его гениальность? Теоретик! Он решил задачу. Он, видите ли, соскучился. Тьфу…»

— Игорь, ты что? — Голос у Мирона был испуганный. Понял наконец, что командиру вовсе не нравится его решение.

— Ничего, Мирон. Ты забыл только, что нам неоткуда взять быстрые частицы, чтобы выстрелить ими в Антиноя. Неоткуда. У нас космический корабль, а не синхрофазотрон.

Они в молчании разошлись по каютам, и Дроздов слышал, как Мирон тыкается в стены — дает волю настроению. Дроздов поплыл к нему прямо в спальном мешке, хватаясь руками за скобы. Они лежали рядом, перед глазами была фотография Риты, и неожиданно Мирон сказал:

— Ты ведь любил ее, Игорь…

Было очень тихо на корабле, Дроздов не хотел нарушать тишину и промолчал. А Мирон заговорил. Выл ли он зол на себя, на свою неудачу или просто расслабился, потерял самоконтроль? Ему не к кому было возвращаться. Рита ушла от него. Незадолго до отлета. Она полюбила другого. Мирон давно это знал, но терпел — было жаль детей, и себя, и Риту тоже, потому что она не ведала, что творит.

— Мирон, — сказал Дроздов, — когда вернемся домой, я сам с ней поговорю. Какой-то вес мои слова будут иметь, как ты думаешь? Она не совсем меня забыла?

Мирон заворочался в своем мешке. Он уже не верил в возвращение.

— У нас космический корабль, а не ускоритель, — сказал Дроздов, — но зато у нас мощные магнитные ловушки. Мы можем поймать частицы от Антиноя и отразить их, как зеркалом.

— А куда ты собираешься направить поток частиц? — неожиданно тусклым голосом спросил Мирон.

— Как куда? — Дроздов осекся. Действительно, куда? Ведь стрелы из лука Одиссея убивают! Поток частиц, узкий, как спица, и прямой, как луч света, проникнет в земную атмосферу и вызовет в ней взрыв сродни ядерному. Испепелит все на сотни километров.

«Слишком много энергии, — подумал Дроздов. — Нельзя сигналить. Обычное дело — придумаешь что-нибудь такое, что никому раньше и в голову не приходило, новый закон природы откроешь, создашь нечто, чтобы и себя спасти, и людей не обидеть. Дашь источник энергии. Совсем даровой. Сколько их носится в космосе, этих Антиноев и Эвримахов, этих неудачливых женихов Пенелопы? Уж, наверно, не сто шестнадцать, как у старика Гомера. Придумаешь нечто доброе и обязательно споткнешься — не бывает добра без злой сердцевины. Черные дыры, такие, как Антиной, — прекрасный источник энергии, но они и убийцы. Черные дыры, такие, как Антиной, — космические лазеры-передатчики, но в них слишком много энергии. Слишком много… Нельзя нам сигналить».

— Давай спать, — сказал Мирон. — Будем гордиться, что почти нашли выход.

— Слишком много энергии, — пробормотал Дроздов. — Слишком много…

«Пенелопа» с полными баками рабочего тела пришла именно тогда, когда ее ждали. Дроздов развернул антенны и передал на Землю огромное спасибо. А потом они полетели домой, увозя впечатления и знания, не имевшие отношения к кометной астрономии. Новая «Пенелопа», брошенная жена, осталась коротать время с женихом своим Антиноем.

Остальное известно всем. В космосе за пределами Системы носятся разведчики-автоматы и, подобно саперам на минном поле, ищут черные дыры, осколки Большого взрыва. Найдя, подводят магнитное зеркало, и в сторону пояса астероидов летит узкий, тоньше любой иглы, поток частиц. Здесь, на сотнях астероидов, нацелившись рупорами антенн-приемников в невидимые точки пространства, стоят теперь ЧД-энергостанции. Сотни Антиноев снабжают Землю энергией, проблемы энергии больше не существует для человечества. А началось все с небольшого сообщения, переданного по мировому стерео:

«Сегодня все станции в системе Юпитера зарегистрировали серию очень ярких вспышек в атмосфере планеты. Вспышки следовали в определенной последовательности, серия продолжалась около двух часов. Расшифровка показала, что вспышки представляют собой переданное кодом (азбука Морзе) сообщение исследовательского корабля «Одиссей-6» об аварии в конечном пункте полета. Появление вспышек пока совершенно необъяснимо. Каждая вспышка была энергетически эквивалентна взрыву ядерной бомбы в сотни мегатонн. Явление отмечено также обсерваториями Марса, Луны и Цереры. Автоматический танкер-ретранслятор «Пенелопа-7» стартует с Лунного космодрома завтра».

Осталось сказать немного. Ромашов теперь знаменит, но кометную астрономию не забросил. Всем и каждому он повторяет, что, если бы не командир «Одиссея», если бы не его выдумка, он никогда бы не додумался до открытия. Даже под страхом смерти. Ему, конечно, не верят, считают единоличным автором ЧД-энергетики, а Дроздов от комментариев воздерживается. У него нет желания быть связанным с Мировом на всю жизнь, хотя, вероятно, он и согласился бы полететь с ним еще раз в глубокий космос. Парадокс…

А Рита к Мирону не вернулась. Сильная женщина.

Георгий Гуревич

ТАЛАНТЫ ПО ТРЕБОВАНИЮ

ТМ 1981 № 11

Ежедневно отдел научной фантастики нашего журнала получает около десяти рассказов — иногда отпечатанных на машинке, иногда написанных от руки. Стремление наших авторов внести свой вклад а НФ-литературу можно только приветствовать; однако лишь примерно один процент рукописей становится в конце концов опубликованными текстами. Слишком часто, к сожалению, автор не отдает себе ясного отчета, что именно он хочет сказать своим произведением, не работает в должной мере над его замыслом. А произведение писателя Г. Гуревича, которое мы публикуем, как раз и представляет собой подробно разработанный замысел ненаписанного научно-фантастического романа. И мы, приоткрывая дверь в «кухню» литературного ремесла, надеемся, что» то пойдет на пользу тем нашим читателям, которые мечтают стать настоящими писателями-фантастами.

ЗАМЫСЕЛ

Тема

Человеческая жадность подсказала мне эту тему, но не презренное вещелюбие, а иного рода жадность.

Так все интересно на этом свете! Все хочется осмотреть и рассмотреть, понять и взвесить, испробовать и прочувствовать. Чтобы осмотреть, можно сделать героя географом или даже космонавтом, поскольку сверху виднее. Чтобы рассмотреть, лучше, наверное, быть художником: это самый зоркий и внимательный к деталям народ. Чтобы понять — физиком, чтобы взвесить — математиком. А чтобы прочувствовать — композитором, и еще садовником, и еще механиком, акробатом, шахтером, изобретателем, моряком…

К сожалению, жизнь коротка, на все не хватит. Даже не рекомендуется гоняться за десятью зайцами, время упустишь, ни одного не поймаешь. Надо учиться, потом опыт набирать, как следует поработать, оправдывая ученье. А там уже и за сорок, не всякий захочет за парту рядом с юнцами, не всякий сумеет учиться наравне с ними. Да и есть ли талант к любой профессии: и к математике, и к медицине, и к музыке? Ничего не поделаешь, приходится одной держаться, предопределенной генами, подтвержденной дипломом.

И отказался бы я от этой непедагогичной темы, если бы жизнь сама не пошла на сближение к ней.

Умирать никому не охота, наука силится удлинить срок человеческой жизни. И удлинит — до ста лет и далеко за сто. Тогда сорокалетние будут как бы юношами, никто не осудит их за непостоянство, за желание новому делу себя посвятить. А темпы развития все убыстряются, уже и сейчас переучиваться надо беспрерывно, новейшей техникой овладевать. Целые профессии уходят на пенсию. Много ли в наше время кучеров? Уже и слово такое вышло из обихода… Четверть века назад утвердилась кибернетика, всюду стали нужны программисты. А завтра изобретут самопрограммирующуюся ЭВМ, и программисты пойдут переучиваться в наладчики. Волей-неволей многим придется переквалифицироваться. Но может ли, скажем, талантливый механик стать талантливым агрономом?

Вот и сформулирована тема, таланты меняются по требованию.

Обоснование

Фантастика бывает разная: предлагающая и отрицающая.

Опровергателям можно только позавидовать. Берет такой деятель чужую идею, заманчивую на первый взгляд, и показывает, как она в действительности смешна, нелепа, непрактична, вредна, даже опасна. «Ох уж эти фантазеры, напридумали на нашу голову!»

Почему я никогда не писал отрицающей фантастики? Да как-то не волнует меня чистое разрушение, слишком легким кажется. Но читатель у меня придирчивый, «Сменные таланты? — спросит он. — Хорошо бы, конечно… Только что такое талант? Где он в мозгу? В каком месте?»

Ладно, придирчивые, давайте разбираться в мозгу.

Впоследствии, когда я сяду за полнометражный текст, придется включить сюда целую главу о строении мозга и приложить к ней цветную таблицу с нумерованными кружочками, стрелками и непонятными латинскими названиями. Но для замысла латынь и таблица не нужны. Ведь и на самой подробной карте мозга не отмечены «ячейки таланта». И для нас важнее другое Что такое мозг вообще?

Мозг — это орган, задача которого — обрабатывать полученную информацию и руководить действиями тела.

Информация — обработка — действие. Три этапа!

Информация приходит извне — через глаза, уши, нос — и изнутри: голоден, болен, устал… И мозг приступает к ее обработке.

Она тоже включает три этапа: понимание — оценка — решение. Природа отрабатывала их механизмы добрый миллион лет: добавляла, уточняла, дублировала. Старалась устранить возможные ошибки. Даже понимание у людей двойное: образное и словесное. Образ: «Знакомое лицо, где-то я его видел». Слова: «Ах, да это же дядя Ваня!»

Чтобы произнести это опознающее «ах!», нужно иметь в мозгу громадный архив, картотеку знакомых лиц, проще говоря — память. С картотекой этой и сличается поступающая информация и, если она новая и важная, закладывается «на длительное хранение».

Но понимание только первый этап обработки. Опознанную информацию нужно еще оценить — хороший человек дядя Ваня или прескверный? Обнимать его или обходить стороной? Оценка тоже ведется по двум критериям: эмоциональному и рассудочному. Эмоциональный — «приятно — неприятно», рассудочный — «полезно — вредно» или «нужно — не нужно»…

Хорошо, оценили. Можно действовать?

Рано, предстоит выбор. Ведь оценки редко бывают однозначными. Надо их сложить, взвесить, отсечь второстепенное, выделить главное, наиважнейшее.

У животных это происходит проще. Мотивов немного: голод, страх, размножение. Борются они бессознательно, поскольку сознания нет, и побеждает обычно самый насущный. Сильный голод подавляет страх, сильный страх пересиливает голод, инстинкт размножения побеждает и то и другое. У человека же на схватку страстей накладывается еще и борение разумных соображений: «надо, обязан, обещал, полезно, вредно, выгодно…» Все это нужно подытожить: вообразить правой половиной мозга, вычислить левой. Чем больше мотивов, тем труднее решить. Решительность — тоже талант.

Наконец решение принято. Остается выполнить его. Что для этого требуется? Воля. И умение, разумеется.

Итак: любознательность, внимание, информация от пяти органов чувств: память, узнавание по двум критериям, оценка по двум критериям, сравнение, выбор, желательно быстрый и окончательный, воля, умение. Все ли необходимо? Нет. Талантливому художнику абсолютный слух ни к чему, талантливый музыкант может быть и слепым. Но для каждой профессии нужен определенный набор качеств. У талантливых специалистов развиты именно эти качества.

Набор качеств… и развивать их особенно сильно? Но как?

И тут вспоминается: недавно читал я, что человек от всех животных отличается необыкновенно долгим формированием и ростом мозга. Даже у обезьян его развитие кончается к пяти годам, а у человека идет до восемнадцати. Что будет, если продолжить рост?

В опытах крысятам давали гормон роста, мозг у них становился процентов на двадцать тяжелее, и сами они были талантами на своем крысином уровне.

Решено! Мои герои получают гормон роста, у них в мозгу образуется резерв клеток. Резерв этот мозг использует для решения профессиональных задач.

И достаточно для фантастики. Уточняющие вопросы отсекаются. Никаких комментариев.

Обстановка

Костяк намечен, начинаем наращивать остальное.

Где и когда происходит дело? Ясно, что в будущем. Но где?

Едва ли в больших городах. Здесь многолюдно и большой выбор разного рода деятельности. Можно переходить с работы на работу, необязательно переучиваясь. Вероятно, срочная смена талантов понадобится прежде всего в небольшом изолированном обществе, когда новых людей привлечь неоткуда.

Лучше всего в космосе. Но экспедиции и космические колонии надоели и мне и читателям. Взять крупное строительство, небывалое, сверхграндиозное? Стройкам вообще присуща постоянная смена специальностей. На нулевом цикле землекопы и дорожники, потом приходят каменщики и бетонщики, их сменяют штукатуры, маляры, кровельщики… И выберем в качестве стройплощадки пояс астероидов — для красочности.

Считается (так гласит одна из двух основных гипотез), что астероиды — это осколки погибшей планеты Фаэтон. Об атомной войне на Фаэтоне писалось не раз, повторяться не буду. Но вот противоположная идея: не стоит ли эти осколки собрать снова, смонтировать из них планету? Правда, массивная и сплошная не выйдет, но пустотелая сложится. Новая планета вместо замусоренного пространства! Слишком много энергии уйдет? Ничего. Выдвигаем рационализаторское предложение: использовать столкновения астероидов Так направлять их, чтобы мелкие осколки подталкивали средине, а те сближали крупные между собой Этакий космический бильярд. От тысячи шаров в одну лузу! Безусловно, точнейшие расчеты нужны, сложнейшие уравнения… но именно это и привлекательно. Астероид-строю понадобится целый отряд талантливых математиков. Пусть у моих героев первая жизнь будет математическая. Как называть их, кстати, — людей со способностями, меняющимися на заказ? Сменоталаиты, сменталы, сметалы… Не то. Попробуем другой корень. Вариоталанты, вариталы, варианты, ваританты… Стоп: Ва-ри-тан-ты? Кажется, то, что надо.

Итак, у моих варитантов первая жизнь — математическая. В дальнейшем, когда усилия космических бильярдистов увенчаются успехом, когда из летающих утесов и гор сложится циклопическая куча, понадобятся инженеры-монтажники Талантливые инженеры Затем начнется заселение новой планеты. Тут много всякого потребуется народу со сменными талантами, и ваританты станут наставниками второго эшелона, талантливыми педагогами.

Математики — инженеры — педагоги. Три жизни у каждого. Для литературного примера достаточно.

И довольно о декорациях. Подумаем о действующих лицах.

Люди

Возраст героев диктует биология. Им продлевают рост мозга года на два — с восемнадцати лет до двадцати. Значит, отбирают семнадцатилетних, к работе они приступают после двадцати — двадцати двух. Прекрасный возраст для героев. С удовольствием пишу о молодых. И для молодых, как правило.

Пожилые — путешественники с большим багажом. У них груз неудач, ноют старые раны, призывают к осторожности. Еще тяжелее груз удач: достижения хочется уберечь от инфляции. Пожилым трудны путешествия с пересадками: найдешь ли носильщика, перетащишь ли все чемоданы сам, не растеряешь ли что, перетаскивая? У молодых — тощий рюкзак за плечами. Сил полно, опыта нет, и все кажется легким. Рванул, рубанул, повернул на 180 градусов и разрубил гордиев узел.

Обилие героев мне ни к чему. Многолюдье на страницах нужно для сравнения судеб и характеров. Мне же надо сравнить ваританта с обыкновенными людьми, особенного с рядовыми. Значит, достаточно одного. Но родится он рядовым, без выдающихся способностей, а семнадцати лет запишется в школу варитантов. Мне хочется назвать его Гурием, незатасканное имя, сравнительно редкое в жизни и на страницах. О характере его говорить непросто; в повести у него будет целых пять: сначала наследственный характер, затем Гурий станет талантливым математиком, талантливым инженером, талантливым педагогом… а еще одна способность появится в эпилоге. Каков же мой герой от природы? Средний парень, среднего роста, круглолицый, курносый, не слишком злой, но и не добренький. Способности средние, учился на четверки, по математике и трояки хватал. Немножко рисовал, но художником стать не собирался, мечтал о журналистике. Почему? Не от любви к слову, а от той самой житейской жадности, с которой я начал. Журналист везде бывает, все видят, все должен понять, прежде чем описать. И еще Гурий отличался самостоятельностью. Сам выбирал дорогу, сам выбирал друзей, сам составлял свое собственное мнение обо всем на свете. В 17 лет решился на новое, рискованное дело — мозг себе изменить. Решился, настоял на своем, поступил в школу варитантов и окончил ее четыре года спустя вместе с такими же, как и он. Жизнерадостная повесть получится, о молодых. И вдвойне жизнерадостная оттого, что все будут талантливы.

Дорога побед предназначена Гурию и его друзьям.

Но только ли побед? Проверяю себя мысленно.

Гурию хорошо отчасти и потому, что он не единственный, из первых, но не самый первый. Он член фаланги могучих. Рядом такие же в трудную минуту подопрут плечом. Но ведь до них тоже был кто-то самый первый. Самый-самый. А первый блин, как известно, комом. Вероятно, не сразу наладилась варитаитика, не без огрехов шли опыты. И нелегко было самому первому. Вырос непохожим на других, странноватый, в чем-то смешной, белая ворона среди серых. А чем хуже белая? Иная, непохожая, — вот и клюют.

О трагедии одинокого гения Уэллс написал «Человека-невидимку». Единственный, тот остро ощущал свое одиночество. Подобное грозит и первому ваританту, в особенности если он мягкий по натуре человек, нуждающийся в опоре, привязчивый, чуткий к чужому мнению. Я и имя хотел дать ему мягкое — Миша… Потом подумал: не лучше ли Маша? Девочки болезненнее воспринимают, как о них говорят, смотрят. Вековая традиция, ее не сразу сломаешь…

Но с какой стати проводить опыт на бедной девочке Маше? Тоже надо обосновать. Допустим, родители ее были биологами-психологами, делали опыты на тех самых талантливых крысятах. Нет, при всей своей преданности прогрессу они не стали бы возлагать единственную дочь на алтарь науки. Но оказалось, что Маша отстает в развитии. Вот отец и предложил провести курс лечения. Мать, порыдав, согласилась… и неожиданно получился перехлест, отстающая обогнала своих сверстников. Напрасно девочка умоляла сделать ее обыкновенной. Было уже поздно. Не лезть же в череп, не вырезать резервные клетки. Единственный выход: сотворить сотню подобных ей — варитантов. Сотня почувствует себя уверенно, всегда будет дружной и счастливой…

Ой, всегда ли? Разве не будет конфликтов?

Не без того, вероятно. Люди соревнуются, спорят, любят, не любят, ревнуют. Но, чтобы описывать любовь и ревность, нет необходимости изобретать варитантов. Литературный конфликт должен быть органичен: у невидимки от невидимости, у моих героев от смены талантов.

Ведь они время от времени становятся другими людьми. А это может не понравиться их «обыкновенным» друзьям. Предположим, Гурий полюбил девушку. Самую обычную, любовь дли нее — наиглавнейшее в жизни. Вот и назовем ее Любой. Возможно, первое ее увлечение было неудачным: сильный человек, но жесткий, прямолинейный, не умеющий чувствовать деликатно. И по контрасту приятным показался Гурий, в то время талантливый педагог, чуткий, внимательный… Но вот педагогический этап завершен, у Гурия иные задачи — глобальные, иной талант — всеохватный, иной подход к людям Нет больше интереса к настроениям отдельного человека, чуткий стал суховато-рациональным, несколько циничным от трезвой рассудочности. Чужой, неприятный, даже напоминает первого возлюбленного. А она-то не изменилась…

Вот и перечислены необходимые герои: Маша, ее родители, Гурий, Люба. И все прочие: другие ваританты, другие ученики.

Материал имеется. Можно разложить его по главам.

План-схема

Начнем со школы. Старший класс. Приходит новенькая — невзрачная девочка Маша. Вялая, ко всему безразличная. И учится странно. Тройки, тройки, тройки с минусом… И неожиданная пятерка с плюсом по географии — карты рисует на доске наизусть. А через месяц уже не помнит ни рек, ни гор. Зато блестящие успехи по математике. Послали ее на конкурс — провалилась. И «общественное мнение» — нет судей безжалостнее девочек — выносит суровый приговор: новенькая задается, надо ее на место поставить.

Но у Гурня собственный взгляд. Он никогда не старался примкнуть к большинству. Не курил, только чтобы показаться взрослым. Не осуждал Машу лишь потому, что другие ее осуждали. Демонстративно сел за одну парту.

И когда родители взяли Машу из школы, потому что ей трудно было заниматься по стандартной программе, одному только Гурию открыла она тайну своих успехов и неудач. А позже, когда оказалось, что опыт удачен, безвреден и нужна целая школа для вариантов, Маша тотчас известила Гурия. И он был принят.

Отец и мать возражали, но Гурий настоял на своем…

Второй этап: школа варитантов. Здесь выращивают в человеке конкретный талант. Как это делают?

Тоже надо обдумать.

Есть два способа совершенствования организма. Назовем их гимнастический и гастрономический.

Гимнастический избирателен: в плавании работают такие-то мускулы, в прыжке — такие-то, в боксе — совсем другие. Боксер упражняется со скакалкой, борец с тяжелым мешком, конькобежец на велосипеде. Упражняют самые нужные мускулы.

Гастрономический применяется в столовых. Вот тебе, едок, котлеты, жуй и глотай. Организм сам разберется, какие ферменты пускать в ход, как и что переваривать, а что не переваривать.

Профессионалы применяют оба способа. Художники — гимнастический: натюрморты, натура, эскизы, этюды, наброски, выезды на природу, уголь, гуашь, акварель… Для писателя же главное — жить полнокровной жизнью. А уж как удалось отобразить эту жизнь на бумаге, оценит читатель… Чисто гастрономический способ.

Думается, что и школа варитантов пойдет по этому же пути. Уважаемый мозг, тебе дана резервная мощность, дана задача, сам решай, какие отделы снабжать кровью, куда направлять подкрепления. И мозг разберется. Не было способности — она появится, разовьется, укрепится, придет умение, возникнут новые интересы. Неважное прежде станет насущным и увлекательным.

Говорилось уже, что мальчиком Гурий любил рисовать. Большого таланта не было, но склонности намечались. Во всяком случае, Гурий видел мир как художник, видел в кроне дерева десятки оттенков — Красноватых, буроватых, желтоватых, синеватых, лиловых в тени, почти черных… На чистом снегу смаковал синие, сиреневые и желтые блики. И на прогулках каждый пень и каждую лужицу хотелось ему перенести на холст — не для коллекции, а потому, что, только прорисовывая, разглядываешь как следует каждый листик, каждую веточку, каждую трещину коры, а все они достойны любования.

Но вот окончена школа варитантов, и в Гурии просыпается математик. Не формы видит он, а формулы; вместо цветных пятен — кривые линии на координатной сетке. Увлекательная взаимосвязь величин открывается ему: каждому уравнению соответствует кривая, каждой кривой — уравнение. Реальный мир уходит на задний план. Гурий рассчитывает орбиты астероидов, но нет в голове мрачных скал, висящих на звездном фоне. Любой вопрос переводит он на язык производных и интегралов. В этом очищенном мире Гурий чувствует себя шахматистом за шахматной доской. Условия даны, фигуры расставлены: требуется найти правильный ход. Желательно, чтобы решение было простым и красивым — неожиданным, новым, эффектным. Как выигрыш с жертвой ферзя. И у математика Гурия это всегда получается.

На втором этапе ваританты становятся инженера и. Математические точки приобретают объем, превращаются в массивные глыбы, которые надо вести по расчетным кривым, подгонять и притормаживать, поворачивая так и этак, обрабатывать лучами и взрывами… Предметы снова становятся зримыми… но не такими, какими видел их мальчик Гурий, любитель карандаша и кисточки. Инженер Гурий с удовольствием думает о кубических метрах и километрах, ощущает их плотность и массу. У него инженерное чутье, он без вычислений находит удачные решения: как и где подтолкнуть, чтобы разом перевернуть и уложить на место подлетающую гору. Красивые решения: остроумные и неожиданные не решения — изобретения настоящие… Технические открытия.

Да, радостно быть талантливым. И сменная талантливость утвердилась, оправдала себя на практике, потребовалось массовое обучение. Ваританты первого призыва становятся наставниками, инструкторами, педагогами. И конечно же, тоже талантливыми

Третий этап. Гурий — педагог, инженер душ человеческих. И этот новый Гурий снова мыслит конкретно. Он интуитивно понимает, кто из его учеников на что будет способен, какие склонности надо развить, какие шероховатости убрать, как сгладить острые углы, как подогнать людей друг к другу, чтобы не толпа была, а коллектив. Скульпторы так ощущают мраморную глыбу. Для посторонних — бесформенный камень, а для ваятеля очертания фигуры. Здесь надо отсечь, здесь сгладить, тогда прост пит наружу скрытая в камне красота…

Приятно ваять красивые души… и душам приятно становиться красивыми. Радостно принимать благодарность оперившихся, сознавать, что делаешь благородное дело и делаешь его хорошо.

В чутком, с полуслова все понимающем педагоге и нашла Люба то, что не хватало ей в жизни.

Итак, мне предстоит описать счастливого человека. Великолепный математик, великолепный инженер, великолепный учитель. Везде удачи, все достается легко. Материал покоряется, даются красивые решения, лепятся добрые души. Что еще? Чего мне не хватает? Мне, автору?

Изюминка

Изюминки не хватает мне. Фантастической. Предстоит описывать талантливого математика, инженера, учителя. Но есть такие люди и сейчас, только живут они в разных телах. Я объединяю их в биографии Гурия, но мог бы и разделить ее на три рассказа, на серию рассказов о счастливых, талантливых людях. Что же дало сложение? Неужели количество не перешло в качество?

Какое же новое качество может родиться в мозгу?

Давайте подумаем. И для разбега начнем с нуля.

У человека две сигнальные системы: образная и словесная, или, по Павлову, «первая» и «вторая». Но до первой была у живого и более примитивная система автоматических ответов на раздражения. Подсолнечник не видит солнца, но к свету поворачивается. Паук не видит муху, он опутывает нечто трепещущее, трясущее паутину. Муху или ножки камертона пауку безразлично.

Только у высших животных звуки, запахи, краски сливаются в образ мухи, солнца или, допустим, льва…

Обобщение раздражений и есть первая сигнальная система.

А вторая — обобщение образов в слова: муха — двукрылое — насекомое — животное — живое…

Первая сигнальная — обобщение, вторая — обобщение, по логике вещей и третья должна быть обобщением

Может быть, у наших варитантов, у Гурия в частности, родится в мозгу этакий клубок ассоциаций. Так и представляю себе спутанные нитки, переливчатые, звучащие, ароматные, как-то влияющие друг на друга. А в результате вывод: «Ваша идея дурно пахнет» или: «Диссонанс, так и режет глаз».

Не исключено, что такие фразы — это символы будущих ощущений.

— Понравилась тебе книга? — спросят Гурия.

— Блеклая она какая-то.

— Стоит ли строить поселок?

— Пунктир… определится не скоро.

— Валентин объяснился в любви Верочке. Она так счастлива.

— Мутный союз получается.

— Что это значит? Объясни, пожалуйста.

— Я так вижу. Он пронзительно-желтый. А Верочка бледно-голубая. Вместе получаете» что-то мутное грязноватое.

Гурий увидит в будущем гораздо больше, чем обычные люди. Но именно это видение и разлучит его с Любой. Ведь к сочувствующему, не к трезво расчетливому тянулась она душой.

И, подобно Маше, придет Гурий к своим учителям, умоляя сделать его обычным человеком. Но, увы, он обречен быть выдающимся. И придется ему написать правдивую книгу о переживаниях варитантов. Ведь он же когда-то мечтал стать журналистом. А такая книга нужна для поступающих в школу, они должны знать, на что идут.

Вот он и пишет:

«Та странная девочка появилась у нас в середине учебного года. Помню бледное пятно ее лица, возникшее на фоне крашенной суриком двери, жиденькие косы вокруг головы, настороженный взгляд. Классная руководительница подпирала ее сзади, как бы вдавливала в класс своей пышной грудью. Девочки вздернули носики — не соперница! Мальчики кисло поморщились — некрасивая! Кажется, я ничего не подумал. Или подумал что никакая, бескрасочная. Мне даже не захотелось сделать ее портрет. Ничего не было примечательного в ее внешности, да и странного не было…»

Так начнет Гурий, с прихода Маши в школу. Остальное я должен написать за него…

Или уже не должен? Может быть, читатели сами напрягут свою первую сигнальную систему и вообразят космический бильярд, школу талантов, Гурия, девушку Машу, девушку Любу… И даже голубенькую Верочку с ее пронзительно-желтым женихом.

А может быть, у кого-нибудь и третья сигнальная возникнет в голове. Тогда вы сами расскажете, как выглядит мир в ее цветисто-ароматном клубке.

Александр Казанцев

ТМ 1981 № 12

«Уважаемая редакция! В конце апреля — начале мая с. г. в нашем городе Свердловске состоялось вручение премии «Аэлита» — премии журнала «Уральский следопыт», а также Союза писателей РСФСР, первой, кстати, премии в СССР по фантастике. Ее обладателями стали А. Каэанцев и братья Стругацкие, Думаю, этот факт вам известен или вас заинтересует…»

Из письма студента Н. Белозерова, г. Свердловск.

Думается, небезынтересно будет узнать о новой премии и нашим читателям. В честности, старейший советский писатель-фантаст Александр Петрович КАЗАНЦЕВ был награжден в связи с юбилеем — в этом году ему исполнилось 75 пет.

Судьба открыла перед ним три дороги, и он с честью прошел по каждой из них: от инженере до директора института, от рядового до полковника, от шахматиста-любителя до известного мастера по композиции. А четвертый путь ему пришлось прокладывать самому, и он отлично справился с ролью первопроходца. Ведь именно по ЛУННОЙ ДОРОГЕ и АРКТИЧЕСКОМУ МОСТУ приходит теперь читатель на ПЫЛАЮЩИЙ ОСТРОВ фантастики. Мы от всей души поздравляем Александра Петровича и желаем ему творческого долголетия. Уверены, что к нам присоединятся все многочисленные поклонники научной фантастики в Советском Союзе.

Рассказ «Подвиг зрелости» Александр Петрович написал специально для нашего конкурса. Он считает его своим самым лучшим коротким произведением.

ПОДВИГ ЗРЕЛОСТИ

Бермудский треугольник молва окрестила Адовым кругом… в связи с так называемыми неопознанными летающими объектами и таинственными преданиями о космонавтах древности… За последние полтора столетия свыше сорока судов и более двадцати самолетов низвергли в этот «губительный круг» около тысячи человеческих жизней (тела погибших ни разу не были найдены). Дурная слава Бермудского треугольника уходит в прошлое… до тех самых лет, когда здесь побывал в 1492 году Христофор Колумб.

ЛОУРЕНС Д. КАШЕ. Бермудский треугольник

В таинственный мир бескрайних вод, в беспредельный простор разгула стихий, к землям, овеянным сказками и легендами, к островам, огражденным оскалом рифов, в мир неведомых сил, подстерегающих тех, кто появится здесь, упорно стремился дерзкий человек.

В лютый шторм на тридцатый день плавания Христофор Колумб, хмурясь и прихрамывая, вышел из адмиральской каюты, чтобы подняться на мостик. Трап проваливался под его ногами. Каравелла взлетала и падала, а ее движения повторяла в разрывах туч ущербная луна, похожая на прыгающий в небе смятый мяч. «Санта Мария» кренилась на сорок пять градусов. Волны прокатывались через тольду, нижний ярус между передней и задней судовыми надстройками, смывая за борт запасные блоки и канаты. Лишь прославленная остойчивость судна не давала ему перевернуться.

Колумб, упрямо расставив ноги в ботфортах, словно врос ими в палубу. Его преданный паж де Сельедо, хрупкий, но ловкий, стоял подле обожаемого адмирала, готовый выполнить любое его поручение. Неистовый ветер рвал с его головы нарядную шляпу с перьями, больно стягивал под подбородком шнурок и свирепо бросал в женственное лицо свинцовые брызги, слетавшие с пенных гребней.

А до начала шторма все в точности соответствовало дневнику настоящего плавания Христофора Колумба. Правда, моряки не испытали священного трепета при виде зеленых морских просторов, покрытых как бы речной травой с ползающими по стеблям ракообразными (водоросли саргассы, давшие имя Саргассова моря этой части Атлантики). Но зато потом жуткое чувство охватило добровольных спутников Колумба. Отчаянные смельчаки готовы были от безотчетного ужаса броситься за борт, но тот же парализующий страх сковал их движения. И они стояли с выпученными, вылезшими из орбит глазами и вздыбленными, словно наэлектризованными, волосами…

Спас положение паж адмирала. Он сбежал по трапу на нижний ярус, сумев увлечь за собой и «маэстро» корабля (шкипера), силача-великана Хуана де ла Коста, и «пилота» (штурмана) темнокожую Паралесо Ниньо, быструю и гибкую, чье прозвище Крошка так подходило к ней.

Все трое на глазах адмирала и потрясенной команды пустились на тольде в пляс.

Сто тысяч дьяволов и одна ведьма! Вот это был танец! В прежние времена ему позавидовали бы черные бесовки африканских джунглей, краснокожие воины у победного костра, исполнительницы танца живота с тихоокеанских островов и исступленные фанатики шествия шахсей-вахсей, мусульмане-шииты. Всем им было бы далеко до грузно притопывающего гиганта и порхающих вокруг него теней, одна из которых казалась воплощением легкости и изящества, другая — знойного порыва и движения.

Христофор Колумб и сам примкнул бы к танцующим, если бы не нога, поврежденная при восхождении в Альпах.

Кроме Колумба, никто не знал, что уши пляшущих заткнуты смолой и сами они повинуются лишь движениям темной руки Ниньо, бьющей в бубен.

Остальные моряки, увлеченные этим заразительным танцем, начинали непроизвольно двигаться в такт бубну, постепенно пробуждаясь от кошмара. В древности танец тарантелла спасал от ядовитых укусов, ускоряя ток крови; теперь, победив ужас, он уберег команду от участи многих экипажей, покинувших в Бермудском треугольнике свои корабли.

Христофор Колумб повелел всем заткнуть уши смолой. И только тогда паника, вызванная запредельными, действующими на психику звуками далекой бури (пять, шесть герц!), улеглась.

Потом пришел шторм. Закрученный над океаном исполинский вихрь, в центре которого стояла обманчивая тишина, пронизанная неслышными, но губительными инфразвуками, сдвинулся и задел своим «ободом» флотилию Колумба. Несущийся с непостижимой скоростью воздушный поток раскидал каравеллы. Им предстояло теперь в одиночку сражаться со взбесившимися стихиями.

Рвались стародавние треугольные паруса. Вздымались перед бушпритом мраморные горы с пенными гребнями, касающимися черных туч. Гул, скрежет, грохот, казалось, разламывали черепа. Шансы на спасение каравелл были ничтожны, Колумб понимал это. Его товарищам и ему самому предстояло показать черты характера, достойные «подвига зрелости».

Повиснув на вантах над ревущими волнами, юные моряки убирали паруса.

Великой традицией молодежи XXV века стало знаменовать вступление в жизнь «подвигом зрелости». Его совершали и в полетах к другим планетам, и на пути к неприступным вершинам, и в лыжных походах к полюсам, и на Великих Стройках Тысячелетня. «Подвигом зрелости» считалось и повторение славных деяний предков. И потому спустя тысячу лет после открытия Америки горстка смельчаков взялась повторить плавание Христофора Колумба. На таких же утлых суденышках, без всяких средств связи, полагаясь лишь на собственное мужество. Примером для них служили знаменитые походы ученого-романтика XX века Тура Хейердала и его товарищей, покоривших на плоту и тростниковых лодках Тихий, Атлантический и Индийский океаны.

Молодые энтузиасты тоже были романтиками и, ступив на борт сделанных по древнему образцу «Санта Марин», «Пинты» и «Ниньо», приняли исторические имена открывателей Нового Света.

Так, невозмутимый болгарин Христо Колев стал Христофором Колумбом, а прелестная полька, восемнадцатилетняя Ванда Сельедская, — пажом де Сельедо. Их друг по альпинизму, добродушный увалень с Балатона Иштван Коча превратился в «маэстро» корабля Хуана де ла Коса. «Пилотом» же «Санта Марии» стала готовая следовать за венгром хоть в пучину морскую шестнадцатилетняя, огненная по характеру кубинка Нинетта Перелонья, тонкая и гибкая, как тростинка сахарных плантаций, решившаяся приплыть на каравелле вместе с другом на Кубу, к родителям. В списках экипажа она значилась под именем Паралесо Ниньо, младшего брата капитана самой маленькой из каравелл.

Многие из добровольцев откликнулись на призыв Всеевропейского союза коммунистической молодежи повторить открытие Америки и отправились вместе со своим Колумбом, наэлектризованные «страшными рассказами» о Бермудском треугольнике, который предстояло пересечь каравеллам. Веками исследовались эти места, но оставалась неизвестной причина исчезновения здесь кораблей и самолетов, терявших ориентацию и радиосвязь. И невозможно было опровергнуть антинаучную гипотезу о существовании якобы в здешних водах «базы инопланетян», способных переводить самолеты и корабли в некое высшее измерение, откуда они порой возвращались с часами, отставшими на десятки минут, а чаще не возвращались совсем

Этой гипотезы с завидным упорством придерживались Иштван Коча н, естественно, преданная и темпераментная Нинетта.

— С тобой хоть в шалаше, хоть во дворце, хоть в инопланетном зоопарке, — смеялась она.

— Чтобы на нас глазели «мозги на щупальцах»? — очень серьезно отвечал Иштван.

Хрнсто Колев не верил в инопланетян, а вместе с ним, конечно, и Ванда Сельедская. Непонятное бегство людей с судов, оказавшихся в Бермудском треугольнике Христо объяснял воздействием инфразвука на психику, а потому предложил своим помощникам на всякий случай заткнуть уши смолой. В глубине души он допускал присутствие инопланетян на Земле, но твердо верил в гуманность высшего разума. Нет, не станут пришельцы похищать океанские корабли!..

Но гораздо опаснее гипотетических злодеев из космоса был крепчавший шторм. Случись такой ураган на суше, он срывал бы крыши, а то и сами дома с фундаментов, опрокидывал бы поезда, рушил мосты… А в море он не нашел другой добычи, кроме трех крохотных каравелл.

И хрустнули шпангоуты «Санта Марии», ринулась в трюмы вода. Юные моряки самоотверженно боролись со стихией, вычерпывая воду допотопными средствами (других они намеренно не взяли с собой). Но каравелла медленно погружалась. Возникла та ситуация, когда шлюпки становятся надежнее корабля.

Новый Колумб понял это, когда грот-мачта, рухнув, проломила верхнюю надстройку. Каравелла не только лишилась главных парусов, но и быстро теряла плавучесть.

Нужно было принимать решение. Адмирал и «маэстро» переглянулись. Штурман сразу поняла все.

— Как?! — возмутилась она. — Отказаться от «подвига зрелости»? Нет, лучше уж с каравеллой на дно! Или хоть в лапы пришельцам!..

— Увы! Кабы пришельцы. А тут — океан, — с улыбкой сказал Колумб. — В шлюпках — тоже подвиг.

— Если гости из космоса действительно не захватят нас, — серьезно заметил Иштван.

— Пусть только попробуют! Пане инопланетяне! — заносчиво вскинула подбородок Ванда. Но потом, вспомнив обязанности пажа, скатилась по трапу на нижний ярус передать экипажу приказ адмирала «Спускать шлюпки».

Горько выглядел на тольде остаток грот-мачты с острым неровным изломом, уже мокрым от волн. Паж, промокший до нитки, с трудом держался за штормовой канат.

Заскрипели блоки, закачались шлюпки: то над палубой, то над бездной. Через борта перехлестывали пенные гребни.

— Земля! Рифы! — услышала Ванда, взобравшись на мостик, голос «маэстро». Она похолодела.

— Какие рифы? Какие рифы? Здесь нет острова! Честное слово! Я сама замеряла координаты. До Кубы еще далеко, — уверяла Ниньо.

— Эх ты, штурман-«пилот»! — с упреком заметил Иштван. — Должно быть, ураган занес нас на твою милую Кубу.

— Какая Куба? Какая Куба? — протестовала Ниньо — Повертите-ка головой! Земля-то со всех сторон!..

— Не промокли ли наши мозги? — вмешался Христофор Колумб. — Похоже, мы плывем внутри кольцевого острова…

— Должно быть, уровень океана еще опустился. Он здесь и так на двадцать пять метров ниже, чем в других местах. Загадки Бермудского треугольника! — отозвался Иштван.

— И мы, значит, попали… в кратер одного из вулканов легендарной Атлантиды! — почти радостно заключила Ванда.

Волны заметно утихли. Скалы окружали каравеллу сплошным кольцом, отгородившим часть океана.

— Мы в лагуне! — закричала Ниньо. — Спасены! Вода тихая, и волн нет! Вы видите?

— Надо разобраться, крошка, — пробасил Иштван.

— Опять пане инопланетяне? — с вызовом обратилась к нему Ванда, тряхнув промокшими перьями нарядной шляпы

— Сто тысяч дьяволов и одна ведьма! — весело вмешался Христо. — Не будем кручиниться от того, что каравелла спасена. А марсовый, прозевавший землю, не получит награды. Нас принес сюда ураган.

— Если это Куба или другой остров, то почему не видно штормовых волн? — спросил Иштван. — У меня впечатление, что весь океан, кроме этой лагуны, опускается, и довольно быстро…

— Да нет же! — воскликнула Ванда. — Не океан опускается, а вулкан поднимается! Вместе с затонувшим материком! Подумайте, какое счастье! Мы первыми ступим на Атлантиду!

— Это не скалы и не вулкан, — сказал Иштван. — Слишком ровный край. Это что-то искусственное.

Люди с мостика, да и все члены команды, изумленно смотрели на невероятный подъем «кратера» вместе с каравеллой над поверхностью океана. Штормовые волны действительно уже не доставали верхней кромки образующих кратер «скал». Каравелла чуть покачивалась от ветра на спокойной воде лагуны.

— Пусть утону я в Балатоне, — проворчал Иштван, — но эта чаша, в которую мы попали, как муха в блюдце с чаем, поднялась над волнами. Вероятно, они просто прокатываются под нами.

— Муха и чайное блюдце? Конечно, пришельцы! Летающие тарелки, пятое измерение… Пропавшие корабли, самолеты… И все на блюдечках! И мы тоже! — восторженно выкрикивала Ниньо.

— Вера в чудеса, даже инопланетные, бездумна, — усмехнулся Христо. — И как все бездумное, удобна.

— Какие уж тут удобства! Это все же не Балатон, а Бермудский треугольник, — вступился Иштваи.

— Все равно живая я им в лапы не дамся! — заверила товарищей Ванда.

Через несколько минут не осталось сомнения в том, что «лагуна», на глади которой неистовый ветер лишь бороздил полосы ряби, поднялась выше уровня океана.

— Сейчас нас прикроют колпаком, — предположил Иштван, — чтобы лететь в мировое пространство.

— Проклятые гуманоиды, — сжав кулачки, процедила сквозь зубы Ниньо.

— Вот они, пане инопланетяне, — указала на берег Ванда.

На его удивительно ровном кольце появились две фигуры. Казалось, они в скафандрах.

— Спустить шлюпку! — скомандовал адмнрал.

— Куда же они тащат каравеллу? Мы движемся, движемся вместе с этим проклятым блюдцем! — вне себя от волнения говорила Ниньо.

Иштван успокаивающе сжал ей руку повыше локтя.

«Маэстро» и штурман остались на каравелле, а адмирал с пажом и гребцами отчалили к берегу. Вскоре стало заметно, что ожидающие шлюпку существа — одно повыше, другое пониже — одеты не в скафандры, а в плащи с капюшонами.

— Что они с нами сделают, эти гуманоиды? — поинтересовался вполголоса Христо.

— Только бы не угодить в зоопарк, — отозвалась Ванда.

— Или в музей, — подхватил адмирал. — Чем наши кораблики не экспонаты? Да и мы сами? И где «Пинта» и «Ниньо»? Надеюсь на их мореходные качества. Они испытываются в шторм, как и характеры людей.

Фигуры инопланетян приближались. Меньший поднял руку. Это могло быть приветствием.

— Они добрые!.. Они не похищают, а спасают нас. Как дельфины, — обрадовалась Вайда.

Шлюпка подошла к берегу. Он оказался не каменистым, а… металлическим. Пришлось пройти с десяток метров под его неприступной стеной, пока не обнаружился причал… самый настоящий, оборудованный лестницей, ведущей наверх к ожидающим инопланетянам.

Сомнений в искусственности кольцевого сооружения не осталось. Колумб и паж взбежали по звенящим ступеням. Ветер силился сорвать их с лестницы и сбросить по ту сторону кольца, в океан, где все еще громоздились гигантские валы с седыми верхушками.

Инопланетяне двинулись навстречу прибывшим. Они передвигались в вертикальном положении, на задних конечностях. Передние были свободны, как и подобает разумным существам, способным к труду. Потом сквозь грохот и шум донеслись голоса.

— Спасательное судно «Лагуна»… Капитан Воронин. А это главный конструктор — доктор технических наук Надежда Светланова. Знакомьтесь, друзья, — говорил высокий «инопланетянин».

— Как? Вы специально спасали нас? — ужаснулась Ванда.

Не совсем так, — заметила «инопланетянка». — Мы идем пробным рейсом из Ленинграда. Финский залив для «Лагуны» мелок, океан лучше. Мы знали, что вы где-то здесь, и биоаппаратура приняла ваш сигнал. Нет, нет! Я знаю, что вы его не посылали, но общее биополе экипажа «Санта Марии» отражало тревожность ситуации. И мы поспешили на помощь. Ведь для этого и создавалась «Лагуна»…

— Вы, значит, подчерпнулн нашу каравеллу и всплыли с ней вместе? — спросил адмирал. — Что же это — подводная лодка немыслимых размеров?

— Не совсем так, — отозвалась Надежда Светланова. Она откинула капюшон, и теперь стало видно ее синеглазое, чуть усталое русское лицо: с морщинками в углах глаз, с ровными дугами бровей и ослепительными зубами, обнаженными в улыбке. — «Лагуна» носит свое имя благодаря огромному бассейну, в котором поместится любое морское судно. Эта чаша покоится на телескопических мачтах, уходящих в глубь моря. Они, в свою очередь, опираются на подводные понтоны с двигателями, перемещающими все сооружение. На глубине десятков метров нет никакого волнения, даже в шторм. Потому и надводная часть не испытывает качки. Ну а поскольку всплывший бассейн уже не соединен с океаном, то в лагуне тихо, как в блюдечке.

— Значит, все-таки блюдце! Летающее блюдце! — подхватила Ванда — Недаром мы бредили летающими тарелками Бермудского треугольника!

— Прошу простить, но у нас не летающее блюдце, а плавающее. Хотя и над водой, — вмешался капитан Воронин, поглаживая усы. — Возвращайтесь-ка, друзья, на судно. Успокойте свой экипаж. Мы доставим вас прямо на Кубу.

— На Кубу? — встрепенулся Христо. — Тысяча дьяволов и две ведьмы! Ни в коем случае! Чем ваша лагуна не док! Плавучий! Мы подлатаем каравеллу, потом вы пустите нас на волю волн. Морякам нечего качки бояться. Колумб доплыл до Кубы без посторонней помощи

— Да, у вас такой же характер. Вы настоящий Колумб, — улыбнулась Надежда Светланова.

Ванда с гордостью посмотрела на адмирала:

— Мы снова схватимся с паном океаном! — запальчиво произнесла она, тряхнув перьями на шляпе.

— Похвально, — заметил капитан Воронин. — Только без грот-мачты, прошу прощения, трудновато придется.

— На то он и подвиг, чтобы быть трудным, — заключил Христо.

— Красиво и чудесно вы задумали, пани Надежда, — доверительно говорила Ванда, спускаясь вместе со Светлановой к шлюпке. — Это же и есть научно-техническая революция! Чаша-бассейн над поверхностью моря! А вместо бассейна можно, наверное, и десяток пассажирских палуб поставить! И никакой качки! Почему бы не строить так океанские лайнеры?

— Это моя мечта, милый мой паж де Сельедо. Начала вот со спасательного судна. А там… — Она прищурилась, заметнее стали морщинки у глаз. — А там посмотрим..

* * *

Каравеллы «Пинта» и «Ниньо» отчаянно боролись со свирепым штормом, когда сверхъестественным видением к ним приблизился фантастический корабль. Он походил на остров на сваях, приподнятый над водой так, что штормовые волны свободно прокатывались под его днищем. А над островом возвышались мачты «Санта Марии», дрейфующей во внутреннем водоеме.

С «Санта Марии» просигналили флажками, что там кипит работа: заделываются рассевшиеся борта, ликвидируется течь — и что каравелла скоро присоединится к остальным судам флотилии.

Захар Максимов

ФОРМУЛА ГОСПОДИНА АРНО

ТМ 1982 №№ 1–3

Богата палитра современной советской фантастики. В этом номере мы начинаем печатать сокращенный вариант повести З. Максимова, которая в остросюжетной форме рассказывает о судьбах изобретений в капиталистическом мире. Ни перед каким преступлением не остановятся воротилы корпораций и монополий во имя обогащения. И если изобретатель-одиночка, пусть даже талантливый, встанет на их пути, он будет раздавлен чудовищной машиной капитала, жаждущего наживы.

— Получено известие об убийстве на улице Верри. Знаешь такую? — не поздоровавшись, спросил комиссар Брин инспектора Макса Карти. — Седьмой округ, пятый квартал. Там селятся в основном люди среднего достатка. Личность убитого установлена. Некто Фредерик Арно. Он проживал в доме номер семь на первом этаже. Займись этим делом.

Когда Макс сел за руль своей старенькой малолитражки и повернул ключ зажигания, щетки не справлялись с бегущими по лобовому стеклу струями. Дождь, судя по всему, и не думал прекращаться. Инспектор выжал сцепление, и его «старушка» понеслась, рассекая лужи.

Дом номер семь Карти нашел сразу. Шестиэтажное здание, окрашенное лет двадцать назад под стать сегодняшней погоде. У стоявшей рядом с подъездом машины было выбито заднее стекло. Выключив мотор и подняв воротник плаща, инспектор выскочил на улицу. Из парадного вынырнул пожилой полицейский и козырнул:

— Убитый за машиной. Я накрыл его брезентом.

Они обошли автомобиль, и Макс увидел лежавшего на асфальте человека. Если бы не большое бурое пятно, расползавшееся от головы, то его можно было принять за крепко подгулявшего поклонника Бахуса, решившего провести ночь прямо на улице.

— Он так и лежал здесь, когда я пришел. Нам сообщил его сосед, Леон Тамиз, — объяснил полицейский. — Мне тут рядом, вот я и пришел. Уже минут через десять. И ничего не трогал, — вздохнул он, вновь прикрывая тело брезентом. — Только вот взял документы и ключи из кармана.

— Не трогали — это хорошо, — поежился Карти, принимая ключи. — Хотя под таким ливнем все равно никаких следов. Идеальная погода для убийства. Проследите, чтобы убитого увезли в морг, но не вскрывали. — Инспектор вспомнил, что сейчас дежурит группа патологоанатомов, с которой у него были натянутые отношения. — Они так раскорежат труп, что потом уже ничего не определишь.

— Вам виднее, — пожал плечами полицейский.

Карти вошел в парадное, поднялся на несколько ступенек, нашел нужный ключ и открыл дверь. Нащупав в темноте выключатель, повернул его и огляделся. Рядом с дверью вешалка. На ней потрепанное пальто, потертый плащ и давно вышедший из моды пиджак. Тут же, неподалеку, шкаф. За дверцей несколько стопок чистого белья, полкой ниже — груда белья грязного. За соседней створкой висело два костюма, теплое пальто, халат. Одного взгляда достаточно, чтобы понять — женская рука давно их не касалась.

Инспектор прошел в комнату. Кроме стола, небольшого серванта с посудой, которой определенно давно не пользовались, да четырех стульев, ничего не было, да и не могло бы разместиться.

Во второй комнате громоздились книги. В огромных шкафах, на стульях, письменном столе, подоконнике. Толстые фолианты и брошюры об аккумулировании солнечной энергии и о двигателях внутреннего сгорания, о приливных электростанциях и термоядерном синтезе, о ветрах и геотермальных источниках… Учебники, справочники по химии, таблицы октановых чисел.

Карти взял наугад один том, полистал. Нет, книги находились здесь не для красоты. Их читали, изучали весьма основательно. То и дело на страницах встречались пометки.

Положив книгу на место, инспектор прошел в третью комнату, оказавшуюся крошечной спальней. Обстановка и здесь была небогатой. Тахта, тумбочка, стул, телевизор…

Посередине, четвертой комнаты стоял большой лабораторный стол, заставленный огромным количеством химической посуды и незнакомых инспектору приборов. А в углу — верстак с разбросанными по нему инструментами.

Карти задумчиво смотрел на верстак. Похоже, что здесь успел побывать кто-то чужой. Слишком уж хаотически все разбросано, слишком резко кто-то выдвигал ящики столов.

«Но кто это мог быть? — думал Макс. — Неужели убийца? Вряд ли этот Арно был богат. Но что же тогда искали?»

В дверь позвонили. На пороге стоял пожилой мужчина, в мятом пиджаке, неглаженых брюках и в тапочках. У него был вид человека, не очень-то враждующего с алкоголем. Мешки под глазами, нос, давно утративший первозданную форму, и серая с красными прожилками кожа. Несмотря на насморк, инспектор почувствовал отчетливый запах перегара.

— Что вам угодно?

— А что вы здесь делаете? — качнувшись, ответствовал незнакомец.

— Инспектор Карти из уголовной полиции.

— Вот как? Впрочем, понятно. У кого же еще могли оказаться ключи? А я сижу это у себя и слышу, кто-то здесь ходит. Оделся, значит, и скорее сюда. Вдруг пригожусь. Я-то как раз и услышал утром на улице шум, выскочил, а он там лежит. Я и в полицию сообщил. Смотришь, подбросят монетку-другую… А зовут меня Леон Тамиз.

Макс нащупал в кармане две бумажки и сунул их в руку непрошеного гостя.

— Знаете что, пойдемте на кухню, — предложил Тамиз, когда дверь снова закрылась. — Мне там привычнее. Арно никогда не пускал меня дальше.

— Почему? — поинтересовался Карти.

— Да скряга он был, ваш Арно. Посудите сами. Пенсия у нас со старухой небольшая. Квартира хоть и поменьше, чем эта, но все равно дороговато. Так что денег не остается. А ведь я человек, мне иногда и отдохнуть хочется. Сколько раз пытался занять у него, но напрасно. Жмот он был, вот судьба с ним и посчиталась.

— Но вдруг у него тоже не было денег? Почему вы решили, что он богаче?

— Прикиньте сами, — невозмутимо продолжал старик. — Квартира вдвое больше нашей, хотя и жил он все время один. А главное — никогда не работал. Вообще почти никуда не ходил. На что же он жил, спрашивается? Значит, деньги были? Но чтобы дать взаймы — ни-ни. Однажды угостил, это было. Поставил передо мной бутылку, здесь же, на кухне, выпили раз, другой. Он захмелел и ну хвастать, что очень скоро, дескать, о нем узнает весь мир. Но тут же спохватился и сменил тему. А бутылку спрятал, жадюга.

— Он что, даже женат никогда не был? — поинтересовался инспектор.

— Да вроде был. И дочь у него взрослая якобы. Но сам я ее ни разу не видел…

— Ладно, и на том спасибо, — поблагодарил инспектор, видя, что больше старику сказать нечего. Леон Тамиз вышел.

«Пока складывается впечатление, что Тамиз действительно ни при чем, думал Макс. — Но этих алкоголиков не поймешь. Вышел на улицу, увидел соседа, хватанул его чем-нибудь по голове. А потом — в квартиру, за деньгами…

Ну что ж, подведем итоги. Рано утром рядом с домом обнаружен Арно с проломанным черепом. Возле своей машины с выбитым задним стеклом. Сосед утверждает, что он нигде не работал. И похоже, что в квартире после смерти Арно что-то искали. Надо поговорить с экспертами, пусть проверят отпечатки пальцев. Жену и дочь скорее всего разыскать не удастся, даже если таковые имеются. Но главное — зачем Фредерику Арно химическая лаборатория и верстак?»

Насчет розыска родственников инспектор ошибся. Электронное досье тут же ответило, что Матильда Арно учится на филологическом факультете, и сообщило ее домашний адрес.

Дверь открыла щуплая девушка, похожая скорее на ребенка, чем на взрослого человека.

— Вам кого? — Голос у нее был слабый, приятный. — Если маму, то она уехала, будет дней через десять.

— Мне нужны родственники Фредерика Арно.

— Я его дочь, Матильда, — она покраснела. — А вы по какому делу?

— Из уголовной полиции. — Макс протянул удостоверение.

Матильда подняла испуганные глаза, посторонилась. Он прошел в бедно обставленную, но чистенькую квартиру. Чувствовалось, что здесь живут женщины, очень любящие порядок, но не имеющие средств.

— Я хотел спросить вот о чем, — начал инспектор, когда они сели. Давно ли вы виделись с отцом?

— Он здесь не бывает. Но мы встречаемся каждый месяц. Ну, когда он передает деньги. Мама работает медсестрой, получает немного. Я учусь; Он звонит обычно в начале месяца. Через неделю мы снова должны увидеться…

— А вы случайно не знаете, где он работает? — поинтересовался инспектор без особой надежды.

— Как же, разумеется, — встрепенулась Матильда. — В фирме «Шейдел». Не то заведующим отделом, не то начальником лаборатории. Его несколько раз повышали…

— А почему развелись ваши родителя? — спросил инспектор.

— Сама-то я, естественно, не помню, — ответила Матильда, — но мама много рассказывала об этом. Она сама до сих пор ничего не может понять. Жили они вроде нормально, но вдруг он заявил, что решил уйти из семьи, что не может больше жить по-прежнему, что мы мешаем ему заниматься каким-то важным делом. Впрочем, отец всегда был странным человеком… Но почему вы расспрашиваете о нем?

Инспектор вздохнул.

— Сегодня утром ваш отец был обнаружен на улице, рядом со своим домом. Мертвый…

Подбородок Матильды задрожал. Наступило молчание, которого Макс боялся не меньше, чем слез. Но уже минуту спустя она снова заговорила:

— Нет, я не буду плакать. Возможно, вам покажется чудовищным, но я не любила отца. Конечно, неприятно узнать, что он умер. Но не более неприятно, чем если бы это был просто знакомый. Как могла я любить человека, который бросил маму?.. Еще сегодня она сказала: «Матильда, я верю, что он вернется. Если нет, то его ждет смерть. Должна же быть справедливость на этом свете!»

Карти распрощался, договорившись, что в случае чего позвонит. Сев в машину, задумался. Разговор привел к новым вопросам, не ответив ни на один из прежних. А сегодня, пожалуй, можно успеть и в дирекцию фирмы «Шейдел».

После долгих расспросов один из служащих сообщил, что Фредерик Арно ушел из исследовательского центра фирмы около тринадцати лет назад. А по данным электронной системы, следящей за деятельностью бывших сотрудников, Арно вообще после этого нигде не работал.

«Но ведь на что-то он жил, — думал Макс. — Причем, по словам соседа, почти не выходил из дома. Значит, одно из двух: тринадцать лет назад он или выиграл большую сумму, или получил наследство. К счастью, в наш век электронных досье получить подтверждение несложно».

Так оно и случилось. Через пятнадцать минут после возвращения в управление на его настольном дисплее появилась надпись:

«Фредерик Арно. Верри, 7. Наследство — 1972 год. Деньги и ценные бумаги. Сумма — 1 миллион 250 тысяч. Остаток 450 тысяч. Дело вел адвокат Марьен, номер 587.492.17».

Карти тут же связался с Марьеном. Коротко объяснив суть дела, он спросил, не ошибся ли электронный мозг.

— Нет, все правильно, — отозвался адвокат. — А вот куда делись 800 тысяч, не знаю. Ведь с деньгами он обходился бережливо. Шиковать, во всяком случае, не собирался. Считал, что наступит время, и он станет знаменитым. Вот тогда-то, дескать, у него появятся настоящие деньги. А пока нужно жить экономно, так он считал. Завещание на имя дочери составил, но ни она, ни мать не в курсе дела.

«Пора вновь подводить итоги, — решил Макс, усаживаясь в машину. — О деньгах Арно никто, кроме адвоката, не знал. Подозревать о них мог только Леон Тамиз. Но неужели он способен убить? Сомнительно. Жена? Тоже не очень-то верится. Ни о деньгах, ни о завещании она ничего не знала. Она искренне считала, что Арно до сих пор работает в «Шейделе». Роковые страсти? Возраст не тот. Но как понять ее слова насчет кары судьбы? Может, ей надоело ждать, и она сама решила сыграть эту роль? И уехала из города именно сегодня, в день убийства… Так кто же все-таки — Леон Тамиз или жена? И почему исчезла изрядная сумма?..»

Инспектор, так и не придя к каким-либо выводам, добрался до дома, но не успел переодеться, как раздался звонок. По хрипловатому голосу он узнал комиссара Брина.

— Ну как? — поинтересовался комиссар.

Разговаривать Максу было неохота. Он сообщил главное в нескольких фразах. И добавил:

— Меня смущает одно — зачем разбили стекло машины? Неужели это не имеет никакого отношения к убийству?

— Конечно! — хмыкнул комиссар. — И не ломай себе голову. Наверняка это сделали какие-нибудь хулиганы. Еще ночью. Давай быстрее закрывай дело. Я почти уверен, что это Леон Тамиз. Увидишь, он сразу расколется.

— Посмотрим, — отозвался Макс, думая о том, что, пока он не разузнает все о таинственных занятиях Арно, решения принимать нельзя. — Если будет что-то новое, я вам сообщу.

Звонок Луизы Оппенбаум не очень удивил Макса. Он мог с ней не видеться целыми месяцами, но стоило мало-мальски серьезному происшествию привлечь внимание прессы, как Луиза сразу же его находила. Став не так давно вице-директором известной косметической фирмы и превратившись по совместительству в хозяйку модного салона, где охотно собирались отечественные и заезжие знаменитости, она стремилась постоянно быть в курсе событий.

Удостоиться приглашения в ее салон считалось престижным. Здесь бывали богатые бездельники, модные певцы, популярные писатели, с которыми охотно болтали видные политические деятели, серьезные ученые.

Любил провести там время и Макс Карти. Доступ в салон позволял ему получать информацию из самых неожиданных источников. К тому же… инспектор до сих пор испытывал к очаровательной хозяйке чувство куда более глубокое, чем просто дружеская симпатия.

Общество собралось пестрое. Карти постоял немного у группы, окружившей африканского дипломата из ЮНЕСКО, потом взял у бармена бокал мартини и послонялся немного по залу. Он выслушал жалобы голливудской кинозвезды на гнетущий темп жизни в Калифорнии, поговорил с тренером национальной баскетбольной команды. Вновь подойдя к бару, он увидел, как Луиза, ускользнув от гостей, направилась к нему.

— Ну как. Макс, не скучаешь?

— Помилуй, Луиза, разве можно скучать в твоем доме? — засмеялся инспектор. — За полчаса я узнал о современной живописи, африканских проблемах и НЛО куда больше, чем за всю предыдущую жизнь.

— Ты неисправим, — расхохоталась Луиза. — Приятно, что служба в полиции не притупила в тебе чувства юмора.

— Что ты, если его потерять, то у нас и свихнуться недолго.

— Думаю, тебе было бы интересно познакомиться с одним из моих гостей. — В голосе Луизы зазвучали теперь нотки хозяйки светского салона. — Его тоже интересуют социальные проблемы. Очень милый человек. Журналист из Восточной Европы. Ведь ты, кажется, никогда не относился плохо к людям «оттуда»…

Луиза сделала знак высокому черноволосому мужчине лет тридцати пяти.

— Разрешите вас познакомить. Макс Карти, мой давний друг, инспектор уголовной полиции. Петер Баркаш, журналист.

Они обменялись рукопожатиями.

— А теперь, господа, извините, — проворковала Луиза, — но я вынуждена вас покинуть…

— Нелегкая работа — быть хозяйкой такого салона, — добродушно проговорил Петер.

— Наш с вами хлеб тоже нелегкий, — в тон ему отозвался Макс. — Так чем же могу служить?

— Если позволите, — улыбнулся Петер, — я хотел бы задать пару вопросов о деле Арно. Разумеется, не для печати.

— Дело еще не закончено, — мгновенно напрягся Макс. — Ведется следствие, и я мало что могу сообщить.

— Помилуйте! — воскликнул журналист. — Интересоваться вопросами, входящими исключительно в компетенцию полиции? Нет, меня волнуют более широкие аспекты этого дела.

— Что вы, собственно говоря, имеете в виду?

— Не догадываетесь? — поднял брови Петер. — Но давайте присядем. Ходят упорные слухи, что Арно разрабатывал новое топливо, дешевый заменитель нефти. И если это правда… Словом, меня обещали познакомить с человеком, который якобы сам видел результаты его трудов. Сейчас он, правда, в отъезде. Надеюсь, мы поможем вам найти настоящих убийц Арно.

— Что? — от удивления Макс чуть не выронил бокал.

— Я имел в виду, что знаю тех, кому выгодно это убийство, — пояснил Баркаш. — Тех, кто не хочет, чтобы миллионы людей на планете вздохнули свободно. Представьте себе воздух, не отравленный бензиновой гарью, настоящие, а не пластиковые газоны, запах настоящих листьев после дождя… Вам, безусловно, известно название «семь сестер»?

— Разумеется. Картель крупнейших нефтяных компаний…

— Практически контролирующих западный рынок, — подхватил журналист. Вскормленных на эксплуатации миллионов людей и ресурсов десятков стран. Им уже под семьдесят, но они все так же прожорливы, как в пору разбойной молодости. Став с годами всеядными, они поглотили автозаводы и атомные электростанции, фармацевтические фабрики и химические комбинаты, угольные шахты и урановые рудники. Десятилетие назад их сильно потрепали нефтедобывающие страны, но «сестрички» сумели удержать ключевые позиции. Сейчас им принадлежит львиная доля перерабатывающих мощностей и основные рынки сбыта. Так как же отнесутся «семь сестер» к изобретению, подрывающему их могущество?

— А как отнеслись бы к нему в вашей стране?

— У нас, дорогой инспектор, все по-другому. Организованную социалистическую экономику перестроить нетрудно. Любое удешевление у нас всегда идет на пользу государству. Впрочем, я вовсе не намерен читать вам урок политграмоты. Давайте лучше вернемся к нашей конкретной проблеме. Кому и зачем понадобилось убивать Арно? Ограбление? Месть? Не вздрагивайте, я не собираюсь выведывать ваши секреты. Я просто рассуждаю вслух. Была, очевидно, веская причина, чтобы убрать неприметного, никому не известного Арно. У кого могла быть такая причина?

— Судя по вашей логике, у «семи сестер»?

— Я много лет слежу за деятельностью одного из ведущих нефтяных магнатов, некоего Говарда Декстера, — хладнокровно продолжил Баркаш. — Его капиталы играют далеко не последнюю роль в операциях «семи сестер». В его биографии, которую я по крохам собрал, есть любопытные факты. Расправы с людьми, работавшими как раз в области создания новых видов топлива, способных заменить нефть…

Он хотел сказать еще что-то, но тут к ним подошла хозяйка салона и, присев на подлокотник, погрозила Баркашу пальцем.

— Вы обещали не мучить моего друга. Но, судя по его лицу, все-таки допекли его своими проблемами.

— Нет, дорогая Луиза, я просто устал немного за последние дни, да и простуда не совсем прошла, — почти честно признался инспектор. — Так что ты извини, но я пойду. — Макс встал.

— Как хочешь, дорогой.

— Вы случайно не на машине? — тут же вскочил журналист. — Моя сегодня забарахлила. Здесь недалеко.

— Скажите, господин Баркаш, вам действительно так уж необходима моя машина? — спросил инспектор, когда они вышли из дома.

— Вы нравитесь мне все больше, — засмеялся Петер. — Конечно, мне просто хочется продолжить наш разговор.

— Я так и понял, — усмехнулся Макс, открывая дверцу машины. — Надеюсь, мой «Боливар» выдержит двоих.

Он повернул ключ зажигания. И вздрогнул. Как же можно было не придать значения той газетной вырезке в столе Фредерика Арно! Конечно, дословно он не помнил заметки, но смысл запечатлелся в памяти.

В ней говорилось, что кто-то в Бразилии предложил новый способ изготовления спирта из сахарного тростника. Отличался он втрое меньшей ценой получаемого продукта. А в Латинской Америке тысячи машин работают на смеси спирта и бензина… Далее в заметке сообщалось, что изобретателю никто не поверил, а несколько дней спустя он бесследно исчез.

«Но что было написано на полях? — напряг память Макс. — Ах да: «Можно сделать еще дешевле. Раза в четыре, а то и в пять». Кажется, именно так. А я, идиот, не придал этому значения. И вдобавок забыл о выводах экспертов, обследовавших автомобиль Арно. О том, что выбитое стекло было нестандартным. Судя по количеству осколков, оно было многослойным по структуре. И очень толстым. В салоне зачем-то был установлен дополнительный светильник. А главное, в машине отсутствовал карбюратор. На его месте болтались обрывки трубок…»

— Идиот! — громко воскликнул Макс, забыв, что он не один.

— В чем дело, инспектор? — тихо спросил Баркаш.

Макс рассказал ему все.

— Об этом я знаю, да и газета такая у меня есть. Но известно мне и еще кое-что. За несколько недель до исчезновения бразильского изобретателя там появился некто Шарц — доверенное лицо Декстера. Для справки: не так давно в бюро, представляющем в вашей стране интересы Декстера, тоже появилась эта зловещая личность… Поехали ко мне, я еще и не такое расскажу.

С минуту поколебавшись. Макс согласился. Баркаш жил неподалеку, и через каких-нибудь десять минут инспектор уже сидел у него в квартире. Просторный кабинет был элегантен. На столе — ничего лишнего, в шкафах ровные ряды книг. Макс и оглянуться не успел, как на столике в углу появились две чашки кофе, бокалы.

— Попробуйте, Макс, это великолепный коньяк. Возможно, я чересчур патриот, но он мне нравится больше французского… Так вот, месяц назад разбился директор вычислительного центра Антуан Рокар. На собственном автомобиле. Такие случаи нередки. Но когда специалисты обследовали машину, они пришли к выводу, что рулевое управление и тормоза были кем-то повреждены… Вот, познакомьтесь с документами.

Макс углубился в фотокопии. Описание места аварии — поворот на шоссе, ведущем к загородным виллам, сведения об Антуане Рокаре и заключение экспертизы. «Тяги рулевого управления и тормозная система были повреждены умышленно, поскольку на них имеются надрезы искусственного происхождения. Езда на автомобиле с такими повреждениями неминуемо должна была, привести к аварии…»

Макс вернул документы.

— По опыту знаю, что причиной такого преступления может быть одно из четырех: любовный треугольник, интрига, желание устранить соучастника или получить наследство.

— Рокару за шестьдесят, значит, первая причина отпадает, — уверенно сказал Варкаш. — У него двое детей: инженер и студентка. Оба они очень любили отца, да и существовала семья лишь на его зарплату. Честный кибернетик, к концу жизни выбившийся в люди. А тот, кто занял его место Рэк Карро, — был прислан из министерства. Для него это скорее понижение, чем повышение. Прежде он был помощником министра.

— Ну и что? — устало вздохнул Макс. — Все это не имеет никакого отношения к делу Арно.

— Не совсем так, дорогой инспектор. К вычислительному центру Рокара проявлял странное и настойчивое любопытство небезызвестный вам Говард Декстер. Интересовался Рокаром и тот самый Шарц, о котором я уже говорил…

С раннего утра инспектор сидел в квартире Фредерика Арно. Уже не первый час просматривал он бумаги, но ничего интересного не находилось. Одно из двух: или этот фанатик-одиночка не вел никаких записей, или же кто-то действительно побывал здесь еще до инспектора.

«Нет, ничто не показывает, что Арно был близок к цели, — думал Карги. — И значит, я правильно сделал, что отправил его тело не на вскрытие, а просто в морг. Конечно, мозг сильно поврежден, да и официального решения не добиться, но в крайнем случае что-нибудь придумаем»…

Макс опечатал квартиру и поехал в управление. Звонок внутренней связи раздался, как только он появился в своем кабинете. Дежурный с первого этажа спрашивал, можно ли пропустить посетителя, пришедшего якобы по неотложному делу. Через три минуты в комнату вошел худой человек среднего роста. Он испуганно оглядывался по сторонам и, казалось, всего боялся.

— Жорж Кордоне, сотрудник специального вычислительного центра, представился вошедший. — Зайти сюда мне посоветовал господин Баркаш.

Определить возраст этого человека было не так легко: не то двадцать пять, не то сорок с лишним. Лоб с залысинами, редкие волосы — ну и что? Инспектор знал многих, начавших лысеть в двадцать. Что поделаешь, отравленная окружающая среда сказывается даже на прическах…

— Господин Баркаш сказал, что кое-что вам уже известно, — произнес Кордоне, усевшись. — Но как вам понравится, что в одном учреждении за два года один директор покончил с собой без всяких на то причин, другой утонул, а третий погиб в автомобильной катастрофе? Началось все с Виктора Дорма…

— Это тот, что покончил с собой? — поинтересовался Макс.

— Да, он самый, — кивнул Кордоне. — Вечером, после работы, он сидел в своем кабинете, когда ему кто-то позвонил. Разговор, по словам секретарши, был долгим. Потом он запер дверь и выбросился в окно. Девяти этажей более чем достаточно для перехода в лучший мир… Месяц спустя после гибели Дорма назначили нового директора. Человек он был замкнутый и вроде бы настороженный. Как-то раз поехал на недельку на Средиземное море. И на третий же день утонул. Говорят, сердечный приступ. Не знаю. Впрочем, сердце у него действительно было не из лучших. Потом пришел Рокар. Его-то я знал хорошо, до назначения он был заместителем. Но вскоре стал каким-то замкнутым, перестал шутить, ушел в себя… Однажды я на правах старого приятеля решил поговорить с ним начистоту. И вот: что он мне сказал: «Видишь ли, я сам еще не во всем разобрался.» Что-то у нас не так, но почему, пока непонятно… Когда разберусь, обязательно расскажу. Договорились?» Но погиб месяца через полтора… Теперь вы понимаете, что привело меня к вам, — шепотом закончил Кордоне, достал носовой платок, вытер лицо и руки.

— Да, события странные, — сказал, помолчав, Карти. — А каким он был, ваш друг Антуан Рокар?

Продолжение следует

Продолжение. Начало в № 1 за 1982 год.

— Рокар… Бесспорно, талантлив, веселый собеседник, шутник… Идеи рождались в его голове неожиданно, и он надиктовывал их на стереофон, так как записывать не любил. Вот, пожалуй, и все, что я могу о нем рассказать.

Жозефина Рокар оказалась обходительной и все понимающей. Она не стала долго расспрашивать Макса, зачем ему нужны записи мужа, а сразу же провела в кабинет. В левом ящике стола инспектор увидел великолепный портативный стереофон. Хозяйка извлекла его и поставила на стол. Макс нажал кнопку, открывающую гнездо для кассеты. Крышка откинулась. Стереофон был пуст.

— Как? — изумилась хозяйка. — Я открывала его уже после смерти Антуана. Кассета была на месте. Правда, я не включала стереофон и не знаю, что там было записано.

— Скажите, а кто из посторонних бывал здесь в последнее время? спросил Карти, начиная догадываться, что произошло.

— Рэк Карро, новый директор, — сказала Жозефина Рокар. — Он заходил узнать, не нужна ли мне помощь. И говорил о записях Антуана. Может, удастся что-то использовать…

— Оставался ли Карро здесь один?

— Попробую вспомнить… — рассеянно произнесла женщина. — Да, всего на несколько минут. Звонили по телефону, а он в гостиной, вот я и отлучилась…

«Любопытный оборот, — подумал Макс уже в машине. — Жаль, что вечер… Хорошо бы познакомиться с этим Карро».

Дорога была отличной. По обочинам даже торчали потрепанные синтетические деревья. Машин почти не было. Лишь черный «мерседес» быстро приближался сзади, идя на обгон. Неожиданно, поравнявшись с машиной Карти, мощный автомобиль резко, угрожающе взял в ее сторону. Инспектор автоматически нажал на акселератор. Его «старушка» взвыла и прыгнула вперед, оставив «мерседес» чуть-чуть позади.

Не успел Макс прийти в себя, как преследователь вновь повторил свои маневр. Инспектор ощутил сильный удар в левую заднюю дверцу. Малолитражка начинала терять управление…

Навстречу из-за поворота шоссе вынеслись сразу три автомобиля. «Мерседес» взревел двигателем и на предельной скорости исчез впереди. Только после этого Макс почувствовал, что рубашка прилипла к телу, а руки дрожат. «Началось», — мелькнуло у него в голове.

Не горя желанием вновь встретиться с таинственным «мерседесом», Карти развернул машину и помчался за тремя удалявшимися автомобилями. Лишь в центре города он решился осмотреть машину. Левая дверца и багажник были слегка помяты, и Макс решил немедленно поехать к знакомому механику, выручавшему его не раз. Минут сорок спустя он уже пешком шел к своему дому: от мастерской сюда было всего четыре квартала. Неожиданно резкий толчок в бок отбросил его к стене ближайшего здания. Взвизгнули тормоза.

— Извините, не сильно я вас? — услышал Макс незнакомый голос позади себя. Он обернулся. К нему обращался здоровый парень лет тридцати. — Еще немного, и этот шальной «мерседес» подмял бы вас как котенка. Ваше счастье, что я как раз из парадного выходил. Жаль, номера не запомнил. Наверное, пьяный.

— Наверняка, — согласился Макс. — Большое вам спасибо!

Они попрощались и пошли в разные стороны.

Рэк Карро оказался человеком весьма милым. Он жаловался на обилие работы и сокрушался, что лично не был знаком с Рокаром. Говорил и улыбался так, будто Карти был его самым лучшим другом.

— Курите? — Он выдвинул ящик стола и достал коробку отличных сигар. Инспектор ответил с секундным запозданием: в глубине ящика лежала стереофонная кассета. Отказавшись от сигары, Карти продолжал слушать словоохотливого директора, но мысли его были теперь прикованы только к столу. Он был почему-то уверен, что это та самая кассета. Но как ее заполучить? Оставалось надеяться на случай, и он не замедлил представиться.

— Хотите кофе? — предложил Карро и нажал кнопку селектора. Никто не отозвался.

— Опять Мария где-то флиртует, — засмеялся директор. — Пойду распоряжусь. — И направился к двери.

Когда он вернулся, кассета в столе была уже заменена другой, девственно чистой. Макс сидел на прежнем месте, с трудом унимая дрожь в руках. Воровать ему пришлось вроде бы впервые в жизни. Но другого выхода не было.

Баркаш встретил Макса вопросом:

— Вы видели сегодняшнюю «Вечернюю почту»? Прочтите! — И сунул газету в руки инспектора.

Карти прошел в кабинет Петера, сел в кресло и развернул газету. «Арно: еще один фальсификатор». Текст под заголовком гласил:

«Как мы уже обещали, репортеры «Вечерней почты» провели самостоятельное, без каких-либо контактов с этими бездельниками из полиции, расследование дела Фредерика Арно. Как мы и ожидали, его «изобретение» оказалось просто блефом. Да и можно ли было ожидать другого? Тысячи ученых в сотнях великолепных лабораторий десятилетиями работали над этой проблемой и давно уже пришли к выводу, что ее решение невозможно. Нефть, и только нефть, останется движущей силой ваших прекрасных автомобилей, мчащихся по замечательным автобанам. Только она будет согревать ваши дома в холодные зимние ночи; только она одна…»

Карти пропустил несколько абзацев. В конце статьи было написано:

«Но вас, дорогие читатели, конечно, интересует, кто же все-таки убил этого мошенника Арно? Наверняка какой-нибудь обыкновенный грабитель, покусившийся на кошелек, а может быть, и на машину. Мы категорически уверены, что и бездельники из полиции в ближайшее время придут к такому же выводу».

— Ну, каково? — усмехнулся Баркаш. — Да здравствует нефть, да здравствуют «семь сестер» со всеми своими сверхприбылями! А вы не верили, что за этим стоит Декстер со своей бандой! Кстати, вас тоже предупреждают, как себя надо вести.

— Это я понял вчера вечером, — устало проговорил Макс и рассказал о черном «мерседесе». Варкаш, слушая, покачивал головой и приговаривал: — Да, совсем обнаглели! — А когда Карти кончил, он сказал: — Впрочем, этого следовало ожидать. А вы не хотите верить.

— Ладно, поговорили — и хватит, — решительно сказал Карти. — Скажите лучше, где человек, который видел результаты Арно? Раз они так стараются, значит, изобретение было. Но мне нужны доказательства… Вы познакомите меня с ним?

— Обязательно. Завтра же.

— Хорошо… Но я пришел не только поэтому. — Макс вынул стереофон. Кажется, мне удалось разыскать завещание Рокара. Слушайте.

«Здравствуйте, Жорж Кордоне, — услышали они низкий приятный голос. — Я верю, что вы догадаетесь прослушать эту запись, если со мной что-нибудь случится. Но будьте осторожны. «Всемирная элита» сильна и коварна. И если они поймут, что я обо всем догадался… Нет, мой предшественник погиб не случайно. Наверняка он шел тем же путем, что и я. Но лучше рассказать по порядку.

Вам известно, что наш вычислительный центр создавался как звено Всеевропейской информационной системы. Она не засекречена, но особого шума вокруг нее не поднимают. Ведь не всем бы понравилось, что с ее помощью многие экономические, технические и иные секреты легко могут выведать специалисты из других государств. Да и политики тоже.

Но рано или поздно о ней узнают все, ведь она объединяет вычислительные центры почти всех государств Европы. Все они обмениваются информацией напрямую. Система позволяет объективно следить за энергетическими запасами и потребностями каждой из стран, контролировать и координировать межгосударственные поставки электроэнергии и энергоресурсов. Но зато каждый из подключенных к системе компьютеров может узнать все, что ему требуется, у любого другого компьютера… Вспомните Виктора Дорма: как он боролся сначала за включение в систему нашего центра, потом за место директора. Ведь кто готовит основные документы для правительства? Наши специалисты на основе информации, выдаваемой всеми компьютерами страны. А при подключении объединения вычислительных центров к Всеевропейской, а теперь и к Атлантической системе Дорм не только способствовал проникновению заинтересованных международных организаций в наши секреты, но и помогал одной из них воздействовать на нашу экономику и политику. Это «Всемирная элита». Ее люди всегда старались пробраться в руководство ведущих вычислительных центров, входящих во Всеевропейскую и Атлантическую системы. Ведь они хотят стать властителями мира. Раньше они проникали в правительства, в руководство партий, в министерства государств Запада, чтобы обогатиться с помощью власти. И это им удавалось. А теперь они решили заполучить более простой, компьютерный способ…

Как я узнал об этом? У меня в кабинете есть небольшой дисплей. Установлен он для того, чтобы директор мог контролировать информационные потоки, движущиеся по основным линиям связи. Как внутри страны, так и по линиям Атлантической системы.

Началось с мелочи, со скандала из-за бурового оборудования, предназначенного для Восточной Европы. Я заинтересовался: как могло случиться, что столь выгодные поставки были сорваны? И обнаружил команды, поступающие откуда-то из недр Атлантической системы. А вскоре понял, что выявить их происхождение попросту невозможно. Подчиняясь им, где-то свертывался выпуск комплектующих изделий, где-то отсылались в неправильном направлении железнодорожные составы… И так далее. Со стороны все выглядело обыкновенной случайностью.

Зачем это было нужно? Конечно, не для того, чтобы просто сорвать выгодный заказ. Но в результате подобных акций международная обстановка обостряется. Кривая вооружений лезет вверх, принося миллиардные барыши заинтересованным корпорациям. Я запрограммировал кабинетный дисплей так, чтобы он отбирал для меня самое важное: то, что не предусмотрено соглашениями и договорами. Все равно такой информации оказалось огромное количество. Знакомясь с некоторыми данными и командами, я приходил в ужас… Но пока хватит. Надо срочно на совещание…»

На этом запись кончалась. Молчание нарушил Баркаш:

— Что же вы теперь собираетесь делать?

— Ждать, когда меня отстранят от дел, — горько усмехнулся Карги. — Это в лучшем случае. «Мерседесов»-то, как вы понимаете, много. А кассета пускай пока остается у вас. Не возражаете?

На следующий день заголовок в «Утреннем колоколе» гласил: «Чем занимается небезызвестный Карти?»

«Как всегда, «Вечерняя почта» пользуется лишь сплетнями. Ее репортеры проводили «специальное расследование» (!). Ха-ха-ха! Это наглая ложь, призванная увеличить давно уже мизерный тираж газеты. Наши же читатели всегда получают информацию только из самых достоверных источников. Вот и сегодня на вопросы нашего корреспондента отвечает знаменитый ученый, вице-президент Академии наук Франц Геккерт. Итак:

— Уважаемый мэтр! Что вы можете сказать по поводу всей этой истории с Фредериком Арно?

— Ничего! Все это чепуха, антинаучная выдумка! Наш научный мир знать не знает никакого Арно. Это самый обыкновенный шарлатан, каких расплодилось множество!

— Но, в принципе, считаете ли вы возможным, чтобы из водопроводной воды с примесью какого-то порошка можно было приготовить топливо для двигателей внутреннего сгорания?

— Чушь! Бред! Чтобы вода горела?! Гасить огонь — вот ее назначение! И, ради бога, поскорей убирайтесь вон! Не отнимайте у меня драгоценного времени!..

Так что наши уважаемые читатели могут сами судить, как относится к проблеме Арно одно из светил нашей науки. Почему же известный сыщик Макс Карти до сих пор не может выйти на след убийцы? Да потому, что он занимается неизвестно чем. Где, спрашивается, его хваленая интуиция?..»

Дальше шло еще несколько пассажей в том же духе. Но после «завещания» Рокара инспектора уже ничто не удивляло. Оставалось ждать вызова от Брина. Вскоре раздался телефонный звонок.

— Читал сегодняшний «Колокол»? — вместо приветствия поинтересовался комиссар, и Макс понял, что ничего хорошего не предвидится. — Как твое мнение?

— Да чепуха все это…

— Чепуха? — буркнул комиссар. — Ладно, приезжай в управление.

По дороге Карти размышлял, стоит ли ему посвящать комиссара во все. Он не был уверен, что это принесет пользу, зато знал Брина как человека пускай не всегда решительного, но честного и порядочного. Уже поднимаясь на лифте, он решил рассказать шефу все, конечно, в разумных пределах. О Варкаше, например, лучше пока умолчать…

Долго смотрел на Макса комиссар, когда тот закончил рассказ. Каждый думал о своем. Брин — что его любимец Карти связался с тайной международной организацией. Связался на свою голову. Инспектор же ждал, что комиссар опять предложит какой-нибудь компромисс.

— Да, мой мальчик, много ты накопал, — проговорил наконец Брин. Причем того самого, чего лучше бы не касаться. Начнем с «Всемирной элиты». Это не партия, не союз, а своеобразная масонская ложа, объединяющая тысячи людей из самых разных государств. И все они стремятся пробиться повыше, опираясь на помощь братьев по организации и не брезгуя ничем: ни подлостью, ни преступлением… Когда я с ними в свое время столкнулся, компьютеров у них еще не было. Они действовали примитивнее: подкупами, лестью, угрозами… А сейчас их люди везде — даже в полиции, в армии…

Макс хотел возразить, но комиссар перебил его:

— Знаю, что ты хочешь сказать. Но будь предельно осторожен. «Мерседес» был только предостережением. Вероятно, Фредерик Арно добился все-таки своего. Иначе… он остался бы жив.

— Сегодня я должен увидеться с человеком, который знаком с его опытами. И нужно разыскать этого Шарца…

— Шарца пока не трогай, оставь его мне. А что пока доложить начальству?

— Я буду работать пять дней, не больше.

— Почему именно пять?

— Пять дней — крайний срок, — замялся Карти. — Понимаете, вскрывать Арно я не разрешил. Но через пять дней мозговое прослушивание станет бесполезным.

— Ах, так вот что ты задумал! — удивился Брин. — Но ты же знаешь, что разрешение выдается только в крайних случаях. Тебе этого никто не позволит.

— Боюсь, другого выхода нет, — вздохнул Макс. — Поверьте, вас это ни в коем случае не затронет.

— Ни в коем случае… — заворчал Брин. — Ладно, там разберемся…

— Привет, — сказал Баркаш. — Проходите, вас ждут. А я приготовлю перекусить.

Макс вошел в комнату. Навстречу ему поднялся пожилой солидный человек. Его серебристая шевелюра оттенялась черными густыми бровями. Серые волевые глаза, прямой нос, красивое спокойное лицо. Инспектор где-то его уже видел, но где — вспомнить не мог.

— Насколько я понимаю, вы Макс Карти, — сказал незнакомец, протягивая инспектору руку. — Хозяина нет, будем знакомиться сами. Профессор Мартелл.

— Герберт Мартелл? — переспросил Макс. — По-моему, вы…

— Да, не только преподаю историю, но и пытаюсь доказать, что экология — общее, интернациональное дело, — спокойно произнес Мартелл. — Хорошо, что вы это знаете.

— «Хорошо», — разозлился Карти. — Посудите сами: полицейского знакомят с левым, да еще имеющим скандальную репутацию. Причем знакомят у человека «оттуда»… Орден за такие подвиги мне вряд ли дадут.

— Если узнают, — спокойно сказал Мартелл. — Вы, кстати, служите не в политической полиции. Вы расследуете обстоятельства убийства Фредерика Арно, и бояться вам нечего. Учтите: вы вышли на меня случайно. Петер здесь ни при чем. А вот и он сам.

— Извините, — сказал Баркаш, опускаясь в кресло. — Когда жены нет, киберкухня объявляет забастовку… Как ваши дела?

— Пока никак, — улыбнулся профессор. И повернулся к Карти: — До разговора о покойном Арно мне хотелось бы посоветоваться с вами, как со специалистом. Мне кажется, что за мной установлена слежка. Мне приходится часто останавливаться в гостиницах. И стоит выйти из номера, как мои вещи кто-то проверяет. Да и дома в мое отсутствие… А однажды хозяин отеля признался, что не успел я отлучиться, как к нему подошли двое. Из какой-то «полиции НАТО». Они быстро обыскали номер и пригрозили хозяину крупными неприятностями, если…

— Как? — перебил Макс. — «Полиция НАТО»? Такой но существует, уверяю вас.

— Меня тоже смутило незнакомое название. Но недавно меня пытались шантажировать. Требовали, чтобы я не занимался делами Арно и передал им все документы, а также порекомендовали уменьшить свой пыл в вопросах охраны природы… И они тоже представились «полицией НАТО»… Я прекрасно знаю об электронной слежке, о том, что на каждого из нас есть компьютерное досье, что простым нажатием кнопки можно узнать о нас все. Но они знают о каждом шаге. Это что-то новое. Так кто же все-таки скрывается под этой вывеской: частные детективы или политическая полиция?..

Карти ответил не сразу. Не очень-то хотелось ему ввязываться в дело, которое совсем его не касалось, ко этот Герберт Мартелл был ему симпатичен. Потом все это, по-видимому, связано с Арно…

— Хорошо, — проговорил он наконец. — Попытаюсь что-нибудь выяснить.

— Спасибо, я ждал такого ответа, — удовлетворенно произнес профессор. — Теперь поговорим о Фредерике Арно. Я познакомился с этим противоречивым человеком несколько лет назад. Он разыскал меня, чтобы я помог внедрить его изобретение: ведь его смесь при сгорании выделяла практически почти чистые водяные пары. Фредерик был совершенно одинок, и мы быстро привязались друг к другу. Он показывал мне свои опыты, уже близкие к завершению.

Далеко не сразу пришел Арно к правильному решению. Сначала он занимался дешевыми способами получения электроэнергии, потом вернулся к двигателям внутреннего сгорания. И когда придумал окончательный вариант карбюратора, то отнес заявку на изобретение в государственное патентное бюро. А через некоторое время к нему обратился полномочный представитель концерна Говарда Декстера…

— Шарц! — выпалил Баркаш. — Именно он занимается такими делами.

— Арно не называл имен, — продолжал профессор. — Короче, ему предложили продать изобретение в полную собственность концерна. Естественно, я объяснил ему, что в этом случае он может забыть о своей работе. Декстеру выгоднее торговать нефтью, а не водопроводной водой…

— Так, значит, Арно действительно добился этого результата? — спросил Карти.

— Да, — подтвердил профессор. — Я сам видел его машину, преспокойно разъезжающую на обыкновенной воде. И у меня есть вещественные доказательства. Правда, не здесь, а у надежных друзей, далеко отсюда. Кстати, завтра я туда собираюсь.

— Отлично, — встрепенулся Макс. — Если не возражаете, я поеду с вами.

Вечером того же дня инспектор рассказал Брину обо всем, что узнал от Мартелла.

— Ты, я смотрю, — прохрипел Брин, — продолжаешь лезть не в свои дела. Плохо это кончится, если начальство узнает. Да и тем, другим, ты, я думаю, уже изрядно поднадоел. Но кто же все-таки выдает себя за никогда не существовавшую «полицию НАТО»? Политическая полиция? Контрразведка? Зачем им этот Мартелл, да и Арно тоже? Надо поговорить с приятелями, попытаюсь что-нибудь узнать. А профессор Мартелл — человек умный. Читал я некоторые его статьи. Охрана природы, которой он посвятил себя, конечно же, штука нужная, даже необходимая. Сам знаешь, без этих суперкондиционеров, — Брин указал на никелированную сетку в стене, — дышать нельзя не только в городе, но и километрах в ста от него. Я уже и забыл, когда в последний раз сидел на берегу реки, а не сточной канавы, когда обыкновенный полевой цветок видел… Смотреть противно на пластиковые подделки, что по обочинам стоят и на клумбах понатыканы. Дожили в конце двадцатого века до того, что искупаться можно только в закрытом бассейне с тройной очисткой. Дожили… А таких людей, как Мартелл, не так много, да и приходится им нелегко. Ведь весь этот прогресс приносит выгоды монополиям, бороться с которыми непросто. Да что говорить! Занимайся своими делами, а я к завтрашнему дню постараюсь что-нибудь разузнать. Тогда и решим, стоит ли тебе сопровождать Мартелла.

На следующий день Карти пришел в управление задолго до начала работы. Брин был уже на месте.

— Ну вот, — сказал комиссар, — политическая полиция здесь ни при чем. Они сами в недоумении. Так что можешь действовать. И езжай лучше отдельно, на своей машине. Тебе будет удобнее. Кстати, Джон Шарц действительно сейчас в нашей стране. Запомни на всякий случай: возраст — 42, рост — 185, блондин, носит темные очки, общителен, всегда вооружен. Желаю успеха!..

…Подъезжая к развилке. Макс увидал вдали темный «ситроен» Мартелла. Профессор, видимо, тоже заметил компаньона: его машина рванула с места. Инспектор знал, что ехать придется почти всю ночь. Когда-то он бывал в этом, со всех сторон окруженном горами промышленном городке с его нефтеперерабатывающими и химическими предприятиями, закопченным небом и серыми жилыми домами, построенными неизвестно когда.

Часа через три Макс увидел «ситроен» профессора на обочине. Сам Мартелл стоял рядом. Кругом было безлюдно, и Макс тоже затормозил.

— Отдыхаете? — спросил он, подходя к Мартеллу.

— Вы что-то имеете против? — улыбнулся историк, и инспектор обратил внимание, что выглядит он вполне бодро. — Я люблю такие поездки, особенно по пустому шоссе. Электроника ведет машину, в голову приходят интересные мысли…

— Не знаю, — признался инспектор, — моя малолитражка была выпущена, когда об электронных системах вождения только мечтали. Менять ее на шикарный лимузин у меня нет средств. Поставил лишь систему очистки воздуха, без которой в городе порой просто нельзя. А за город я почти не выезжаю. Ведь вам, наверное, недешево обходятся все эти дальние вылазки?

— Я, признаться, не задумываюсь над этим и оттого не испытываю неудобств. Я же не вожу с собой наличные. Неужели вы не пользуетесь кредитной карточкой? — Мартелл протянул инспектору продолговатый кусочек пластика с закругленными углами. «Евроэкспресс» — было напечатано на верхней его части. Ниже шли ряды цифр и темная полоса шириной около сантиметра. Ни фамилии, ни каких-то других данных владельца. Инспектор вернул карточку.

— Нет, у меня не такой уж большой доход. Но как продавцы узнают, есть ли у вас в данный момент средства?

— Совершенно элементарно, — засмеялся Мартелл. — На этой полоске специальным магнитным шифром записан номер моего счета. Когда мне надо платить, я передаю карточка продавцу, тот опускает ее в специальную приставку к кассовому аппарату. Та связывается с кредитной фирмой и передает ей мой шифр. Фирма отвечает, что все в порядке. Потом приставка сообщает фирме истраченную сумму. А имя того, кто скрывается за номером счета, не знает даже главный компьютер фирмы. Картотека хранится в сейфе, куда никто не имеет права заглядывать. Анонимность гарантирована фирмой. Как видите, очень удобно.

— Понятно. Думаю, можно трогаться. Уже совсем рассвело.

— Забыл вас предупредить, — сказал Мартелл, забираясь в «ситроен», — я остановлюсь в «Старом Льве», в семнадцатом номере.

Через несколько минут его машина была уже еле видна на прямой ленте дороги.

…За несколько лет в городке почти ничего не изменилось. Все то же сизое марево, те же пустынные переулки, серые, невзрачные дома. Даже несколько новых административных зданий в центре не украшали унылых улиц. Зато дышать стало еще труднее. Хотя очиститель воздуха работал на полную мощность, казалось, что тяжелый смрад проникает в машину, сдавливает горло, обволакивает мозг.

Миновав небольшой парк с потускневшей от грязи листвой искусственных деревьев, Карти увидел на площади знакомую вывеску. Припарковав малолитражку, он набрал полную грудь воздуха и бросился к гостинице. Пройдя шлюзовую камеру, влетел в вестибюль и только здесь осмелился отдышаться.

— Мне нужен номер, — сказал он миловидной девушке-администратору.

— Номеров сейчас много. Сами понимаете, безветрие. Хозяева заводов готовы платить любые штрафы, лишь бы не ставить надежные системы очистки. Реку они погубили лет двадцать назад. Питьевую воду нам привозят в цистернах. А сейчас планируется новое расширение производства. Вот многие и уехали: никто не хочет умирать от рака легких.

— А вы сами-то как здесь живете? — поинтересовался Макс.

— Плохо, — горько усмехнулась девушка. — Особенно при неблагоприятных ветрах, а они длятся месяцами. Хорошо здесь никто не живет. Но концерны неплохо платят, вот и терпим. Сами знаете, сколько сейчас безработных. Я получаю втрое больше, чем администратор самой шикарной гостиницы на побережье. Поднакоплю денег и уеду. Не хочу я рожать уродов, а здесь это бывает, — она вздохнула. — Шестнадцатый вас устроит? Это на втором этаже.

В номере над окном красовалась грозная надпись: «Открывать категорически запрещается. Опасно для жизни!» Инспектор прошел в ванную, побрился, принял душ. Настроение сразу улучшилось. Одевшись, он спустился в ресторан. Мартелл уже сидел за столиком у окна. Макс выбрал место в другом конце зала, заказал завтрак. Вскоре в зал вошли трое. Двоим было лет по сорок, младшему вряд ли исполнилось двадцать пять. Заметив Мартелла, они направились к его столу. Профессор приветствовал их как друзей, которых давно не видел.

Они направились к выходу. Когда инспектор, набрав полную грудь воздуха, выскочил на улицу, машина профессора уже тронулась. Карти забрался в свою малолитражку, включил воздухоочиститель и двинулся следом. Улицы были пустынны, лица редких пешеходов скрывались под масками, напоминающими противогазы.

За очередным поворотом Карти не обнаружил машины профессора. «Ситроен» словно провалился сквозь землю. На тротуаре стоял человек в маске. Он сделал жест, и Макс притормозил. Незнакомец пулей влетел в малолитражку, захлопнул за собой дверцу, снял маску. Это был один из тех, что подошли к профессору в ресторане.

— Я покажу вам дорогу. У нас здесь тоже есть кое-какие секреты.

Поплутав по переулкам, они въехали в крохотный грязный двор. Незнакомец показал на дверь в его глубине. Они, задержав дыхание, выскочили из машины, перебежали двор. Когда дверь за ними захлопнулась, Макс наконец вздохнул — и закашлялся.

— Да, здесь не гостиница, — засмеялся сопровождающий.

— Как же вы обходитесь без кондиционеров? — прохрипел Макс.

— Человек — это единственное животное, которое может приспособиться ко всему, — спокойно ответил провожатый. — Но… Посмотрите на наших женщин к тридцати они не могут иметь детей, а в тридцать пять стареют. Да и мужчины… Как говорят предприниматели: «Насильно вас никто не держит…»

Они оказались в большой комнате. По стенам висели какие-то плакаты, графики. За столом сидели Мартелл и еще двое мужчин.

— Как дела? — поинтересовался профессор. — Не стесняйтесь, при этих людях можно говорить все.

Инспектор промолчал. Ему было не особенно по душе, что Мартелл привел его неизвестно куда: в какой-то профсоюзный или даже партийный комитет.

— Не сердитесь, — засмеялся Мартелл. — Конечно, полицейскому здесь не место. Но это мои друзья, и я объяснил им, что вы тоже мой друг. А сейчас вы увидите то, ради чего приехали. — Он показал Максу кассету видеофона. Арно разрешил мне это запечатлеть. «Для истории», как он выразился. — И профессор вставил кассету в аппарат.

На экране возник подъезд дома по улице Верри. Из дверей вышел Фредерик Арно. В правой руке портфель, в левой — эмалированное ведро. Он открыл капот своей машины, достал из портфеля карбюратор и принялся прилаживать его на место…

«Так вот почему в машине отсутствовал карбюратор, — мелькнуло в голове у инспектора. — Его украли вместе с портфелем».

А на экране Арно уже отошел от капота. Достал из портфеля пробирку, высыпал порошок в ведро, вылил содержимое ведра в бензобак.

— В ведре вода из-под крана, он ее при мне наливал, — пояснил профессор. — А порошок — это и есть главный секрет Арно…

Арно на экране сел в машину и повернул ключ зажигания. Машина вздрогнула и завелась. Изобретатель вылез из кабины и медленно нагнулся к выхлопной трубе, из которой вился только легкий парок…

«Как в рекламном фильме, — усмехнулся про себя Макс. — Хочет продемонстрировать, что выхлопы не токсичны…»

Арно опять сел за руль. Автомобиль тронулся. На экране замелькали знакомые улицы. Наконец машина затормозила у аптеки.

— Сейчас начнется самое интересное, — шепнул профессор.

Минут через пять Арно вышел из аптеки с пригоршней каких-то лекарств. Он бросил их на сиденье и вновь взялся за руль. Автомобиль выехал на загородное шоссе. Замелькали виллы, мосты. Рядом с одним из них машина остановилась.

Открыв багажник, Арно достал ведро и спустился к реке. Зачерпнул воды и вновь поднялся к машине. Взял с сиденья несколько аптечных порошков, высыпал их в ведро, вылил воду в бензобак. Пустые упаковки к оставшиеся лекарства смял и бросил в реку. Бумажный ком, медленно разворачиваясь, поплыл по течению…

— В последнее время он боялся всех, даже меня, — тихо проговорил Мартелл. — Он покупал больше лекарств, чем следовало, чтобы скрыть формулу препарата. Но все компоненты его чудодейственного порошка можно приобрести в обыкновенной аптеке…

— Но почему ему так скоро понадобилось заправляться?

— Понимаю, о чем вы думаете, — усмехнулся профессор. — Нет, его «топливо» расходовалось примерно как бензин. Просто он обожал рисоваться. Знал, что его снимают, вот и показывал, что машину можно заправлять хоть из реки. Был бы с собой порошок…

А на экране автомобиль Фредерика Арно несся по шоссе, легко обгоняя все другие машины.

(Окончание следует)

Окончание.

Начало в № 1 и 2 за 1982 год

Наутро, выйдя из ванны, Макс вдруг услышал, что дверь соседнего номера щелкнула. Он выглянул в коридор. В сторону лестницы направлялись двое. Макс последовал за ними. Поравнявшись с семнадцатым номером, толкнул дверь. Она не поддалась.

Незнакомцы спустились на первый этаж и вошли в кабинет главного администратора. Карти, остановившись в конце коридора, смотрел в окно. Стекло отражало все, что происходило в коридоре. Вот дверь кабинета открылась. Те двое вышли. Едва они скрылись, инспектор поспешил к администратору.

— Кто были эти двое?

— А вы, собственно, кто такой? — испуганно спросил хозяин кабинета, пожилой человек небольшого роста.

— Из уголовной полиции, — Макс протянул удостоверение.

— Так это же ваши коллеги, — скользнув по документу взглядом, успокоился администратор. — Из «полиции НАТО».

— Вы видели их документы?

— Нет, зачем же…

— Так вот, такой полиции никогда не было и, надеюсь, не будет. Сознайтесь: вы давали им ключи от семнадцатого номера?

— Давал, — опять испугался администратор. — Но кто же они?

Макс не ответил. Вылетев из гостиницы, он увидел, что незнакомцы усаживаются в «форд» европейской сборки. На вид одному из них было чуть больше сорока. Высокий, подтянутый, похожий на американца. Второй мог быть кем угодно. Темные волосы, бегающие глазки и совершенно незапоминающаяся внешность.

Американец надел черные очки и включил мотор. «Неужели Шарц?» мелькнула мысль. Карти бросился к своей машине.

Они выехали на уже знакомое шоссе. Машин было много, и Макс то терял «форд» из виду, то вновь нагонял. А через несколько часов увидел его возле небольшой придорожной гостиницы.

Остановив машину, он вошел в вестибюль. Со второго этажа спустилась женщина лет сорока.

— Добрый вечер, мадам. Вы хозяйка этого прелестного заведения? спросил Карти, приветливо улыбнувшись. — Мне нужно переночевать.

— Пожалуйста! Есть прекрасные номера. Самый лучший, правда, только что заняли два молодых человека… Но и для вас есть неплохой.

— С вашего разрешения, я поужинаю в номере, — сказал Макс. — И, если вас не затруднит, разбудите меня утром, когда… эти двое соберутся уезжать…

— Хорошо. Пойдемте, я провожу вас.

Утром гонка возобновилась. Примерно час спустя Макс заметил, что «форд» стоит поперек пустынного шоссе. Отступать было некуда. Макс поставил свою «малютку» на обочину метрах в двадцати и проверил пистолет. Потом достал пачку голографических снимков преступников, которые разыскивались по разным причинам, отобрал два подходящих и вылез на дорогу. Американец шел навстречу, держа руку в кармане брюк.

— Мне необходимо проверить ваши документы, — хладнокровно произнес Карти.

— На каком основании?

— Я из уголовной полиции. — Макс отвернул лацкан.

— Ну и что?

— Мы разыскиваем бежавших преступников. — Макс достал из кармана снимки. — Мне показалось, что вы похожи на одного из них. Так что, будьте любезны, предъявите документы…

— Пожалуйста. Но учтите: я иностранный подданный, коммерсант Джон Шарц, и буду жаловаться, — возмутился американец, протягивая удостоверение.

— Все в порядке, — спокойно произнес Карти, сравнив снимки и возвращая документ. — А теперь подойдем к вашему приятелю. Извините, такая служба.

Спутник Шарца предъявил документы на имя Джима Доннева корреспондента «Нью-Йорк таймс». Американцы сели в машину. Она понеслась дальше.

«Теперь кое-что понятно, — думал Макс, глядя ей вслед. — Этот Шарц не зря у нас сшивается. Он отстаивает интересы «семи сестер» и «всемирной элиты». Убрав Арно, Декстер и его команда интересуются, нет ли у Мартелла каких-либо материалов, проливающих свет на открытие. Но как же могли они узнать о его поездках? Если кто-нибудь сообщал загодя, то они приехали бы не через сутки, а пораньше. Нет, недаром не лежит у меня душа к этой кредитной карточке. Придется обратиться к нашим специалистам…»

Макс доложил комиссару Брину о фильме Мартелла, а также о своих наблюдениях и выводах.

— Значит, Арно все-таки добился своего, за что и поплатился, — покачал головой Брин, когда Карти закончил. — А мне все-таки казалось, что это мистификация. Твою встречу с Шарцем я предвидел, поэтому и дал его приметы. Международные секретные службы частенько лезут туда, куда их никто не звал. Придется навести справки. А насчет кредитных карточек, действительно, посоветуйся.

Когда инспектор рассказал о своих подозрениях Жерару Ноэлю, лучшему специалисту управления в области электроники, тот долго сидел задумавшись.

— Что ж, твое предположение вполне реально. Видишь ли, достаточно добавить к электронному шифру на карточке несколько лишних индексов, и компьютер кредитной фирмы может сам передать нужные сведения другому компьютеру, с которым имеет связь. Замаскированному, скажем, под кассовый аппарат. Конечно, для этого необходимо узнать, кому принадлежит электронный шифр. Но это сделать тоже довольно легко. Подкупить, например, продавца магазина, где бывает интересующее тебя лицо, и тот за минуту прочтет шифр. А потом он же может добавить индексы, о которых я говорил. Проверить, есть ли они на карточке, нетрудно.

Через два часа Карти вручил Ноэлю кредитную карточку, на время взятую у Мартелла. Жерар попросил подождать, но одиночество Макса длилось недолго.

— Оказывается, мы были правы, — самодовольно произнес Ноэль, вернувшись минут через двадцать. — Некоторые наши сотрудники тоже пользуются карточками фирмы «Евроэкспресс». Так вот, на твоей — три индекса лишние. Слушай дальше: у меня есть знакомый хозяин одного магазинчика, где установлен кассовый аппарат с приставкой «Евроэкспресс». Мы поедем туда и захватим вот этот мини-компьютер. Связавшись с его помощью с машиной «Евроэкспресс», мы сможем проверить, куда поступали сведения о твоем подопечном.

Когда они приехали в магазин, хозяин, симпатичный парень, уже ждал их. Повесив табличку «закрыто», он отпустил продавщицу и кассира. Ноэль подсоединил свой компьютер к кассовому аппарату и нажал кнопку. Спустя минуту из машины поползла бумажная лента, сплошь покрытая цифрами и буквами.

— Вот и все, — обратился Ноэль к хозяину магазина, когда лента остановилась. — Спасибо, Дони.

— Все? — недоверчиво переспросил Макс. — Что же тебе удалось узнать? Они вышли на улицу, сели в автомобиль. Жерар протянул Максу обрывок бумажной ленты.

— Видишь десятизначное число? Это индекс организации, куда поступали сведения о профессоре. А это шифр, под которым он у них числился…

— А где они размещаются?

— Взгляни на эти три цифры. Первые две — название улицы, третья номер дома. Номера квартиры нет — значит, официальная организация. У тебя есть карта города?

— Вот она.

— Итак, восемьдесят третья улица, девятый дом. Восемьдесят третья… проговорил Ноэль, ведя пальцем по списку на обратной стороне карты, — это улица Марсенар…

Макс вздрогнул, хотя и ожидал этого. На улице Марсенар в доме номер девять располагалось бюро, представляющее интересы концернов Декстера, где официально работал сейчас Джон Шарц.

— Теперь ты знаешь все, — продолжал Жерар. — Забирай ленту и действуй.

Макс поблагодарил Жерара Ноэля, хотя уже начал понимать, что полученная сейчас информация вряд ли ему пригодится. Не такова «всемирная элита», не таковы нефтяные «семь сестер», да не таков и сам Говард Декстер, чтобы допустить громкие и скандальные разоблачения. И от сознания этого на душе у Макса стало нехорошо.

— Наконец-то, — прохрипел Брин, когда инспектор вошел, — а то скрылся, никому не сказав куда. Двое твоих новых знакомых действительно, видимо, представляют международные разведслужбы. В политической полиции уже догадывались, хотя прямых улик нет. А что нового у тебя?

Макс доложил комиссару о своих сегодняшних изысканиях.

— Как видите, доказательства их незаконной деятельности — хотя бы слежки за нашими гражданами — есть, — закончил он свой рассказ.

— Все не так просто, — буркнул комиссар. — Я теперь точно знаю, что у нас не хотят скандала. Что ты намерен делать дальше?

— Продолжить дело Арно, — ответил инспектор. — Но вы не волнуйтесь. Вы ни о чем не знаете, я делаю все на свой страх и риск. И я вас не подведу.

Машина Мартелла стояла в условленном месте. Макс захлопнул дверцу, и «ситроен» тронулся.

— Почему такая таинственность? — спросил профессор.

— Сейчас мы будем заниматься одним незаконным делом. Но не бойтесь, профессор, вас это никак не коснется. В крайнем случае погорю я.

— Что же все-таки происходит? — поднял брови Мартелл.

— Вы историк и, возможно, не знаете, что несколько лет назад был изобретен шлем, с помощью которого, если его надеть на голову человека и подсоединить к компьютеру, можно читать мозговые импульсы. То есть мысли. Позднее выяснилось, что на протяжении некоторого времени это можно проделывать и с мертвым человеком. Пока сохраняется информация, находящаяся в его мозгу… Тело, конечно, нужно хранить в особых условиях…

— И вы хотите сказать?..

— Да, — продолжал Макс. — По моей просьбе тело Фредерика Арно поместили именно в такие условия. И вы будете сейчас присутствовать при снятии всей оставшейся мозговой информации. Мозг сильно поврежден при ударе, так утверждают специалисты. Впрочем, в любом случае мозг умершего человека сохраняет отнюдь не всю информацию, накопленную за жизнь, а лишь самые важные фрагменты. Те самые, что вызвали в свое время наибольшее напряжение мозговой деятельности, наибольший всплеск эмоций.

— Фантастично! Но что здесь противозаконного?

— Когда обо всем этом узнали, случалось немало злоупотреблений, пояснил инспектор. — Мозговые показания снимали не те люди, кому это было положено, кое-кто воровал чужие идеи и так далее. Тогда-то и появились рьяные противники таких методов. Их называли «незаконным вторжением в частную жизнь», связывали с контролем над личностью… Был принят специальный закон об их запрещении. Разрешение дается теперь лишь строго индивидуально, по специальному постановлению высших судебных и юридических инстанций. Нам с вами его никто не даст.

— Но почему? — возмутился профессор. — Ведь это помогло бы не только следствию! Наука, энергетика… Экономика, в конце концов!..

— Вот поэтому и не дадут, — устало ответил инспектор. — Вы же первый заподозрили, что вашего знакомого убили вовсе не из-за подержанной машины. Его открытие встало кое-кому поперек глотки, причем не нам с вами, а людям куда более сильным и влиятельным. Неужели они допустят, чтобы тайна формулы Арно была открыта?.. Но мы уже прибыли.

Мартелл повернул руль, и «ситроен», обогнув небольшое двухэтажное здание, въехал во двор. Профессор поставил машину в тени деревьев. Едва они с Карти вылезли, как на пороге дома появился высокий светловолосый парень атлетического сложения. Белый халат делал его похожим на санитара.

— Привет, Фридрих, — издалека крикнул инспектор. — Познакомьтесь, это профессор Мартелл, о котором я тебе говорил.

Здоровяк протянул руку:

— Ну как, пойдемте? У меня все готово.

Они вошли в здание. Темный коридор вывел их в просторную комнату, которая напоминала бы хирургическую палату, если бы не компьютер в углу да стол с пультом и дисплеем. На другом столе, посередине помещения, под простыней лежал труп. Его голову венчал блестящий металлический шлем, наполовину закрывающий забинтованное лицо.

— Бинтов я не снимал, — пояснил Фридрих, поймав взгляд инспектора. Удар был очень сильным, черепная коробка повреждена.

Фридрих сел к пульту. На экране запрыгали блики. Потом изображение стало четче, и Макс увидел, что это течет черная, густая река. Ее поток становился все шире и полней, захватил весь экран, но потом начал светлеть, разбиваться на капли. И Макс, присмотревшись, понял, что это потоком текут золотые монеты.

А потом в золото превращалась уже не нефть, а чистая родниковая вода. Ее брызги обретали правильную форму, округлялись, превращались в золотые монеты. Постепенно они заполнили экран, и стало уже казаться, что ими наполняется и вся комната. Они сыпались отовсюду…

— Господи, именно это и погубило его, — тихо проговорил профессор. — Я же объяснял ему, что деньги — не та цель, к которой надо стремиться. Но он не хотел верить…

Потом на экране появились красивые женщины, и он погас. Профессор, разочарованный, встал и направился к выходу. Карти последовал за ним. Вдруг Фридрих закричал:

— Макс! Макс, скорее! Опять началось!

Мартелл со злобой выдергивал застрявший в кармане блокнот. Инспектор повернулся к экрану. На нем возникали цифры и индексы.

«Химические формулы, — понял инспектор и взглянул на профессора. Тот лихорадочно записывал. — Неужели те самые? Значит, мы пришли не напрасно! Чем бы все это ни кончилось!»

Неожиданно экран погас. На этот раз окончательно.

— Но ведь это же не вся формула, не вся… — шептал Мартелл. — Это только ее начало… Что же было дальше? Ведь он показывал мне ее, и я помню, что она была гораздо длиннее…

— Поверьте специалисту, — спокойно произнес Фридрих, — это все. Остальные участки повреждены безнадежно. Хорошо, что нам удалось получить хотя бы это.

— Спасибо тебе, Фридрих, — спокойно сказал Макс, потрепав приятеля по плечу. — Будем надеяться, что все обойдется. Скоро за ним приедут и сделают все как положено. Смотришь, никто ничего и не узнает. Ты все записал?

— Я же обещал, — ответил Фридрих, — вот кассета. Вдруг пригодится? — И он протянул инспектору маленькую коробочку.

Макс пожал ему руку и направился к двери. Профессор шел за ним. В машину они сели молча. Мартелл думал о том, что формулу Арно полностью так и не удалось восстановить. У Карти же в голове вертелись более прозаические мысли. Он понимал, что если отделается строгим выговором, то будет просто прекрасно. За годы службы в полиции он уже понял, что богатство куда выгоднее, чем совесть, что с сильными мира сего бороться практически бесполезно.

И в то же время он был доволен, зная, что совесть его чиста. Он сделал все, что мог.

— Куда вас подвезти? — прервал молчание Мартелл.

— Если не возражаете, то к дому Баркаша, — глухо отозвался инспектор. — Мне надо забрать у него одну вещь. А что, неужели секрет Арно заключался только в этой формуле?

— Как вам оказать… — задумался Мартелл. — И да и нет. Если просто добавить в воду какой-то порошок, то вряд ли она станет отличным горючим. Фредерик пошел по иному пути. Он решил использовать эффект фотолиза разложения воды на кислород и водород под действием света. В его машине заднее стекло было двойным. А между стеклами находилась вода. Под действием солнечных лучей она разлагалась, выделялись микроскопические пузырьки, практически не ухудшающие видимость, и по трубкам выводились соответствующие газы. Фредерик говорил, что в будущем скорее всего станут выпускать машины с двойными стеклянными крышами. Сам же он не сделал этого, чтобы не привлекать внимания.

Теперь Карти стало все ясно. И чрезмерное количество осколков, и непонятные обрывки резиновых трубок, и светильник внутри салона.

— Все вроде бы несложно, — продолжал Мартелл. — Главное — порошок Арно. Он был катализатором, стимулирующим процесс фотолиза. Именно он способен разрывать связи молекул, разлагая воду с помощью света на водород и кислород. Без этого порошка ничего не выйдет… Да и без карбюратора, конечно…

— Но убийцы… — вдруг понял Карти, — они же украли у него и карбюратор и порошок!

— Я много думал об этом, — медленно проговорил профессор, — но пришел к выводу, что этого не произошло. Вспомните: дом Арно расположен на улице Верри. А улица имеет довольно сильный наклон. Арно заливал в бак воду, снимал машину с тормозов, и она катилась вниз. А внизу, на углу, аптека… Если бы убийцам удалось заполучить все, что их интересовало, они не стали бы обыскивать квартиру Арно.

— Кто знает, — сказал инспектор. Они уже подъехали к дому журналиста. Петер готовил срочный материал, и ему явно было не до гостей. Макс, захватив кассету с записью «завещания» Рокара, пешком пошел в управление. Погода была пасмурной. Инспектор не сразу понял, что с ним происходит.

Он плелся по улице, подняв воротник плаща, прямо по лужам, и пытался разобраться в собственном настроении. Почему он недоволен, хотя только что закончил столь сложное дело?

И вдруг осознал: потому что бессилен. Бессилен в сражении за справедливость. Не способен ухватить за руку преступника и убийцу, посадить его на скамью подсудимых.

Когда он вошел в кабинет Брина, комиссар листал какие-то бумаги и, казалось, даже не заметил подчиненного. А потом поднял голову и тихо спросил:

— Ну что скажешь, мой мальчик? Все обошлось благополучно?

— Все в порядке. Акт вскрытия подпишут днем убийства. Я договорился с ребятами, — устало сказал Макс, прислонясь плечом к стене. — Так что теперь никто ничего не докажет.

— Но что вы узнали?

— Почти ничего. Только начало формулы. Мартелл считает, что этого слишком мало. Но что поделаешь: его стукнули именно по тому месту, по которому не следовало. Я хочу дать вам послушать одну запись и показать то, чего мы добились сегодня. — И Макс включил стереофон, в который еще по дороге вставил кассету Рокара…

— Я был у министра, — мрачно сказал комиссар Брин, когда на следующий день Макс Карти вошел к нему в кабинет. — Заварил кашу ты, а расхлебывать ее приходится мне. На кой черт ты связался с этим красным? Знаешь, в чем тебя обвиняют? В разглашении служебных тайн иностранному подданному! Не понимаешь, чем это пахнет?

— Между прочим, этот иностранец — честный человек, в отличие от некоторых других, с которыми мне, кстати, пришлось столкнуться, — спокойно парировал Карти. — И он оказал неоценимую помощь. Вез него наверняка не удалось бы так быстро распутать дело об убийстве Фредерика Арно и о таинственных смертях в вычислительном центре. Без него не вышел бы я и на Шарца. Сами вчера могли убедиться, когда запись слушали, что это за веселая организация…

— Сначала о Баркаше, — перебил его комиссар. — Его поведение признали несовместимым с выполнением профессиональных обязанностей. Сегодня наш МИД заявит посольству протест, и Баркашу будет предложено покинуть страну в 24 часа.

— Но это же явная ложь! — вспылил Карти. — У нас что, больше нет демократии?

— А когда она у нас была? — мрачно спросил Брин. — Кстати, тех двоих американцев высылают тоже. Нашлись люди, которым наглость этих янки стала поперек горла…

— Вышлют этих, пришлют других, — безучастно ответил инспектор, глядя в окно. — Кишка у нас тонка. Вы же все знаете.

— Да, — кивнул Брин, — ты думаешь, я молчал? Меня никто и слушать не захотел. Боятся они ссориться с американцами, особенно с Декстером. Ему ведь ничего не стоит разорвать все контракты и заплатить нам огромную неустойку. Ее, что ли, заливать в баки? Или воду? Обычную, без порошка Арно? А тебя просто хотели уволить. Но я уперся. У старика Брина все-таки есть кое-какие связи. Однако, прошу тебя, поезжай в горы. Кататься на лыжах. И чтобы месяц здесь носа не показывал. А там, глядишь, постепенно все и забудется…

— Хорошо, — согласился Карти. — Но я прошу вас обеспечить охрану профессору Мартеллу. Боюсь, что его знаний вполне достаточно, чтобы его решили убрать.

— Это, слава богу, в пределах моей компетенции, — довольно хмыкнул комиссар. — Обещаю, ничего с твоим ученым другом не случится. Кстати, намекни-ка ему, что можно поднять скандал. Только чтобы не ссылался ни на тебя, ни на меня. Пускай просто обнародует все доказательства, какие у него есть, Это поможет ему, да и нам. — Брин засмеялся. — А сейчас иди, и чтобы завтра же духу твоего здесь не было.

Попрощавшись с комиссаром, Карти пошел к себе, сел за стол, обхватил голову руками и поморщился, словно от приступа зубной боли. На душе было муторно и противно.

— Да бросьте, Макс, не расстраивайтесь, — Баркаш хлопнул его по плечу.

— Не так уж все плохо.

Они сидели в совсем еще недавно уютном кабинете журналиста. Времени на сборы ему дали не так уж много, и друзья из посольства наспех укладывали чемоданы, пихая в них все подряд без разбора. На письменном столе высился ворох еще не разобранных газетных вырезок, черновиков и блокнотов.

— Вы, Макс, сделали все, что могли. Я — тоже. А Мартелл, а ваш Брин? Все мы старались в меру своих возможностей. И сообща мы добились главного этим мерзавцам не удалось и не удастся похоронить идею Арно, не удалось замолчать открытие. Пусть через несколько лет, но секрет формулы Арно откроют. Ведь главное — что прецедент был, что такое возможно! И значит мы победили.

— Все равно, мне мерзко и стыдно, — честно признался Карти. — Хотя бы перед вами.

В дверях кабинета показалась массивная седая голова профессора Мартелла.

— А, Герберт, очень рад вас видеть, — поднялся навстречу Баркаш. Пришли помогать упаковывать чемоданы?

Профессор вежливо поздоровался.

— Не думайте, Петер, что ваша высылка пройдет для них даром. Завтра же вся левая печать начнет клевать МИД. Между прочим, группа депутатов собирается внести запрос в парламент. Раз уж мы твердим о демократии, так надо показать ее в действии…

— Кстати, насчет печати, — сказал Карти. — Не кажется ли вам, что пора рассказать в солидной газете обо всем, что вам известно? Ведь эта международная банда очень опасна. Декстер просто не может не знать, что вы располагаете сведениями, о которых, по его мнению, не должен знать никто. А если они станут достоянием гласности…

— То Декстеру и «всемирной элите» уже не будет смысла связываться с профессором Мартеллом, — подхватил Баркаш. — Да, это так. Только кто опубликует вашу статью? Я смог бы напечатать ее у себя…

— Нет, это никого не устроит, — покачал головой профессор. — Статья должна появиться только здесь, в нашей печати. Иначе тут же начнутся вопли, что это «красная пропаганда». Но ни один из наших так называемых «свободных» редакторов ее не возьмет. Пожалуй, я обращусь в «Ежедневную рабочую газету». Им Декстера бояться нечего. Никто, кстати, не поддерживал меня прежде так последовательно, как они. Думаю, не подведут и на этот раз»

— Вы правы, профессор, — согласился Макс. — И еще одна вещь… Для убедительности вам наверняка потребуются точные факты. Смело ссылайтесь на меня. Как-нибудь переживу…

Статью профессора Карти прочитал уже в горах. Кончалась она такими словами:

«Ученые мира! Вам, вашему таланту и знаниям вручаю я начало формулы талантливого изобретателя, открывшего тайну, способную изменить мир, сделать его лучше и чище. Не позволяйте декстерам и шарцам похоронить ее, как они делали уже не раз. Ведь они настолько ослеплены своей жадностью, что не видят, к краю какой пропасти катятся, увлекая за собой остальных».

Два месяца спустя Макс Карти, тщательно выбритый, причесанный и наглаженный, входил с букетом роз в хорошо знакомый ему особняк. Хозяйка, чмокнув его в щеку, увлекла за собой в гостиную.

— Представьте меня вашему другу, Луиза, — сказал один из гостей, стоявших у бара. — Я, признаться, много о нем наслышан.

— С удовольствием, — улыбнулась хозяйка. — Познакомься, Макс, это друг Герберта Мартелла, лауреат Нобелевской премии за работы в области химии, профессор Фенграпп.

— Очень приятно, — поклонился Макс, протягивая руку. — Макс Карти. Частный детектив.

Вместо послесловия

ЗАМЕНИТ ЛИ ВОДА ГОРЮЧЕЕ?

Является ли возможность получения горючего из воды слишком фантастичной? Ясно, что решение этой проблемы произвело бы переворот в энергетике. Ведь вторая половина XX века характеризуется чрезвычайно быстрым ростом производства и потребления энергии, полученной от сжигания угля, нефти, газа… По мнению некоторых специалистов, потребность в энергии возрастет за будущее столетие в сотни раз.

Можно с уверенностью утверждать, что с годами в производстве электроэнергии будет возрастать доля атомных электростанций, но вряд ли она превысит 50 процентов. Запасы же угля, нефти и газа быстро истощаются. Удастся ли человечеству найти им дешевую замену?

По мнению многих ученых, перспективным топливом мог бы стать водород он имеет самую высокую теплотворную способность. Запасы его на планете огромны: достаточно вспомнить формулу воды Н_2О.

Проблема получения дешевого водорода волнует многих специалистов. Ведь он является важнейшим сырьем для химической промышленности. Может он служить, например, и для получения жидкого топлива из двуокиси углерода. Водород стал бы хорошей заменой углю и коксу в металлургии. А если добавить, что использование водорода в качестве топлива не дает никаких вредных отходов (чего, кстати, нельзя сказать об угле и нефти), то нетрудно понять, что водороду просто цены нет.

Так, казалось бы, чего проще: бери водород и используй его как хочешь. Но топливо хорошо только тогда, когда оно дешево.

Чистый водород обычно получают, разлагая воду. Например, с помощью электролиза. Но разложение воды требует довольно много электроэнергии. И чтобы водородное топливо стало дешевым, надо, чтобы дешевой была электроэнергия, которая используется.

Недорогих источников энергии на Земле не так мало. Это приливы, ветер, геотермальные воды. И, наконец, солнце. Так нельзя ли использовать солнечную энергию для разложения воды?

Вычисления показывают, что для расщепления молекулы воды достаточно одного кванта зеленого света. Кванты синего и фиолетового света обладают даже большей энергией. Но поскольку вода для света прозрачна, он сначала должен быть поглощен адсорбирующим цветным фотокатализатором. Подобные эксперименты проводились неоднократно, однако выход водорода всегда был очень мал. Это происходит из-за того, что водород и кислород, образовавшись, тут же вступают в обратную реакцию (рекомбинируют), вновь превращаясь в воду.

Интересный метод разложения воды разработали недавно армянские ученые. Они решили как бы объединить два способа — фотолиз и электролиз. Всем известны полупроводниковые солнечные батареи. При их облучении на выходе получается электрический ток, который и решили использовать для разложения воды.

Группа специалистов Ереванского университета под руководством доктора физико-математических наук В. М. Арутюняна сконструировала соответствующую установку. Солнечные батареи погружаются в раствор электролита, находящийся в стеклянном цилиндре. Когда на установку падает свет, вода как бы закипает: из одного патрубка начинает выделяться водород, из другого кислород. Любопытно, что для непосредственного контакта с электролитом используется не кремний, а гораздо более дешевые полупроводники. Скажем, двуокись титана.

Употребляются полупроводниковые катализаторы не в виде порошка, как это делал герой фантастической-повести, а в виде пластин из спрессованной двуокиси титана. Это позволяет получать топливо, отделенное от кислорода.

Мощность подобных установок пока довольно низка. Ведь интенсивность солнечного света на уровне моря не превышает одного киловатта на квадратный метр, а КПД лучших солнечных батарей составляет 12–18 процентов. В ереванской же установке и того меньше — примерно один процент.

Вывод из этого следует однозначный: автомобиль вряд ли сможет двигаться на водороде, полученном в столь малом светоприемнике, как заднее стекло. Однако нельзя не отметить, что сконструированная специалистами Ереванского университета установка — это большой успех на пути к будущей водородной энергетике. «Современная экономика использует в огромных масштабах невозобновляемые топливно-энергетические ресурсы — уголь, нефть и другие, — сказал в одной из бесед с журналистами руководитель работ В. М. Арутюнян. — Фотолиз воды раскрывает широкие перспективы экономии ценного природного сырья». И хочется верить, что установка, которая сейчас демонстрируется на Выставке народного хозяйства Армянской ССР, скоро найдет применение в практике.

Владимир Щербаков

ТРЕТИЙ ТАЙМ

ТМ 1982 № 5

Странное недомогание. Будто невидимая рука притронулась к сердцу. И жмет, жмет. Легко, но чувствительно# Нет, это не болезнь. Что-то другое, посерьезней.

Однажды это уже было со мной. У Андроникова монастыря. Летним днем у древней стены я заметил цветок кипрея. Кто-то наступил ногой, придавил стебель к земле, и в неярком свете под серо-сизыми облаками будто бы зажглась малиновая искра. Не сразу смог распознать я этот сигнал. Только дома, несколько часов спустя, понял, из каких далей пришла весточка. И память очертила не то круг, не то петлю времени…

Сохранился снимок: два мальчугана у разрушенных стен монастыря; снимал кто-то из взрослых. У одного в руках мяч. Это я. Другой рядом со мной… Что я знаю о нем?.. Сероглаз, стрижен, худ. Жил он на той же Школьной улице, что и я. У него были сестра и мать. Отец погиб на фронте. Однажды я пришел к нему. Мы спустились в полуподвал. Вошли в комнату.

Слева — койка, накрытая темным сбившимся одеялом, справа — стул с выщербленной спинкой, прямо — подобие обеденного стола. И обед — два ломтика жареного картофеля на сковороде. Но обедать он не стал… Мы пошли играть на улицу. Переждали ливень в подъезде, бродили по улице босиком. Бежали грязные ручьи. Небо было высоким, чистым, холодным.

И новые воспоминания…

Август сорок пятого — время желтых метелок травы, ряски в Лефортовских прудах, теплых красных вечеров. Над храмом Сергия в Рогожской верещат стрижи. На высоком берегу — развалины Андроникова монастыря. Вишнев от заката Костомаровский мост. Где-то здесь впадал в Яузу ручей Золотой Рожок. (Над светлой струей ручья в Андрониковом монастыре останавливался Дмитрий Донской после битвы на Куликовом поле. Воины пили воду ручья. У Спасского собора монастыря похоронен Рублев.)

…Рядом стучали колеса. Над рельсами струились горячие потоки воздуха. Синие рельсы отражали московское небо. Несколько шагов вдоль полуразрушенной монастырской стены — и вдали возникал Кремль с его пасмурно-розоватыми башнями, тусклыми шатрами, величавой колокольней, зубцами стен и куполами храмов. Высоко взбегал он на холм, отделенный от нас толщей воздуха над низкими крышами. С маковки нашего рогожского холма виден был он то четко и ясно, то размывчато, словно сквозь матовое стекло.

У стен монастыря разноголосица, звонкие удары по мячу. Мальчишечий футбол. Второй тайм. Играем с ним в разных командах. Еще один бросок, и я ударю по воротам. Он бежит слева, этот мальчик… Я отталкиваю его. Не так уж заметно для других это мое движение плечом и рукой. А судьи нет. И он падает. Стоп. Я особенно внимателен, воспроизводя в памяти именно этот вечер.

Под красноватым солнцем на пыльной траве, на кипрее, мы отдыхаем, разговариваем, смеемся, и перед нами линия за линией открываются охваченные закатным пламенем улицы и проспекты. В удивительный час предвечерней ясности на улицах мало людей, редко ходят трамваи, почти нет машин. Город словно отдыхает от великого труда. Так оно и было… Закатный свет окрашивал прошлое и настоящее, и осязаемые нити его тянулись в будущее. И он всегда вспыхивал в памяти, когда я снова, хотя бы только мысленно, приходил туда, на этот удивительный холм с его пыльной травой, кипреем, несказанным дымным воздухом заводской окраины, с желтыми стенами домов, которые так явственно светились…

…Я оттолкнул его не только от мяча. Он исчезает из моей памяти. Мы больше не друзья. Да, именно тогда это и случилось, и с этого вечера мы не встречаемся на улице, и несколько раз потом видел я его издалека, но не подошел. И он тоже… Вот какая история произошла с тем мальчиком и со мной.

Почти физически ощущаю этот толчок. Как будто это было сегодня. Не надо бы так! Возникают ассоциации. Андроников монастырь. Щемящая боль. Игра в футбол. Ушедшая дружба. Ассоциации? Ну, нет.

Не только. Пробив канал в косном времени, вернулась давняя боль Именно ее чувствую я сердцем. Разве нет? Это не болезнь. С ней я бы справился — трудно, но возможно…

Я знаю, как необъяснимое тепло нагревает ладони. Иногда рука ощущает как будто бы дуновение. Иногда будто бы искривление пространства. Биополе?.. Впрочем, дело не в названии. Нужно сконцентрировать волю. Тогда пальцы — похожи на магниты, но стрелка компаса при этом бегает все же по другой причине: биофизическое поле и магнитное не одно и то же.

Вернадский писал о пространстве-времени живых организмов: «…Процессы в живом веществе идут резко по-иному, чем в косной материи, если их рассматривать в аспекте времени… Необратимость эволюционного процесса связана с особыми свойствами пространства, занятого телом живых организмов, с его геометрической структурой…» Обязательно ли необратимость? Стоит, пожалуй, перечитать его переписку…

Сегодня я бессилен помочь себе.

Петля времени… Ведь это август сорок пятого — те двое с мячом. Снимок тусклый, пожелтевший, еще десять-двадцать лет — и время сотрет наши лица. Как жаль. А сейчас нужно поехать туда.

Немедля! Причина там. На поездку час. Не более.

..«Ветер над Яузой. Морщит мутную воду, гонит пыль по выщербленному асфальту в сторону Костомаровского моста. Вот врывается на холм, шелестит травой. Яр точно вздыхает. Затрясся куст под стеной, Снова тишина… Вот оно, то место. В шестидесяти шагах дом, где я родился, но там давным-давно живут другие люди. Бабка моя умерла в пятьдесят пятом. В пятьдесят седьмом мы с матерью переехали в новый район, где дома и улицы одинаковые, газоны подстрижены, лица прохожих не запоминаются, а мальчики не играют в футбол.

Прошло еще лет двадцать, и я стал приезжать сюда. Как сегодня… Но никогда не хотелось так сильно перенестись в тот далекий сорок пятый! Меня не удивляет, что желания человека, умеющего управлять биоритмами, исполняются: я это знаю. Фантастично лишь то, что я так отчетливо помню Москву сорок пятого… Это почти реальность — воспоминания о ней. Больше всего на свете я хотел бы увидеть этих ребят. И футбольный мяч у стен монастыря. Мне безразлично, как это называется: телепортация, иллюзия или даже путешествие во времени. Пора исправить ошибку и доиграть матч честно… Я не ношу часов. На моей руке их стрелки бегут то быстро, то медленно — подчиняются моему ритму. Время я угадываю. Но сегодня не могу…

Пасмурный день. У монастыря ни души. И трава, трава. Как тогда.

Странный порыв теплого ветра. А трава не шелохнется. Пробился сквозь облака закатный луч. Знакомое мне ожидание несказанного, неповторимого…

Впрочем, вот они появились.

Трое, четверо… еще четверо. И тот мальчуган. У него в руках мяч Я срываюсь с места легко, стремительно. По-мальчишечьи. Передо мной красный от кипрея сквер. Справа предзакатное солнце Облака вдруг исчезли. Багряный свет… Третий тайм.

Урсула Ле Гуин

НАПРАВЛЕНИЕ ДОРОГИ

ТМ 1982 № 7

Известная американская писательница Урсула Ле Гуин родилась в 1929 году. Первый ее рассказ, «Апрель в Париже», был опубликован а 1962 году (переведен на русский язык). За ним последовали многочисленные новеллы, повести и романы, принесшие писательнице славу основательницы «этнографического» направления в современной научной фантастике и удостоенные многих литературных премий. В 1980 году издательство «Мир» выпустило первый сборник произведений Ле Гуин на русском языке.

В предлагаемой новелле писательница в аллегорической форме ставит вопрос об отношении бесчеловечной западной цивилизации и природе.

На обочине скоростной дороги М 18 штата Орегон южнее объезда Мак Минвилл стоит дерево. В прошлом году у него обломилась большая ветка, но от этого оно не стало менее величественным. Проезжать мимо него приходится несколько раз в году, но никогда не устает оно с достоинством и умением старого мастера служить Относительности.

Они не всегда были столь требовательны. Когда-то они не понуждали нас двигаться быстрее чем галопом, да и это случалось редко. Чаще всего легкой трусцой. Истинным удовольствием было приближаться к пешему. Хватало времени выполнить все как следует. А он, как это обычно делают люди, двигал руками и ногами, глядя перед собой на дорогу, а чаще по сторонам или прямо на меня, и я приближался к нему медленно и незаметно, вырастая все больше и больше, точно согласовывая скорость приближения и скорость роста таким образом, что в тот самый момент, когда я из маленького пятнышка вырастал до своих полных размеров — тогда во мне было шестьдесят футов, — я оказывался рядом с человеком, нависал над ним, принимал устрашающие размеры, высился над ним, окутывая его своею густой тенью. Но он все же не пугался. Даже дети не боялись, хотя завороженно смотрели на меня, когда я проходил мимо и начинал уменьшаться.

Иногда кто-либо из взрослых задерживал меня при встрече и ложился у моих ног, прислонившись ко мне спиной, и порой долго лежал так. Я и не думал возражать. У меня есть чудесный холм, с которого открываются дали, есть доброе солнце, хороший ветер — почему бы не постоять спокойно часок-другой. Ведь это всего лишь относительная неподвижность. Надо только посмотреть на солнце, чтобы понять, как быстро на самом деле движешься; и к тому же растешь непрерывно, особенно летом. Как бы то ни было, меня всегда трогала их доверчивость, когда они засыпали у моих ног, позволяя мне прислоняться к ним, таким маленьким и теплым. Люди нравились мне. В отличие от птиц они редко одаривали нас, деревья, изяществом, но белкам я их все же предпочитал.

Тогда лошади работали у человека: и это меня тоже радовало. Особенно мне нравилась рысца — в этом аллюре я достиг совершенства. Ритмические движения вверх и вниз в сочетании с пульсирующим ростом, покачиванием и пикирующими бросками создавали иллюзию полета. Галоп был менее приятен. Он более резок, неровен, казалось, что тебя бросает порывами сильного ветра, как молодое деревце. Да к тому же все: медленное приближение и вырастание, сам момент нависания, затем медленное отступление и уменьшение — все это пропадало при галопе. В него надо было бросаться сломя голову, трандада-трандада-трандада! А человек был слишком занят ездой, лошадь — бегом, они даже взглянуть на меня не удосуживались. Впрочем, случалось такое нечасто. Ведь лошади тоже смертны и, как существа неукорененные, легко уставали; вот люди и не утомляли их, если не спешили по неотложным делам. Да у них вроде тогда и не было столько неотложных дел.

Много лет прошло с тех пор, как я пускался последней раз в галоп, и, сказать по правде, я бы не возражал попробовать еще разок. В нем есть вce же что-то энергично-воодушевляющее.

Помню, как я увидел первый aвтомобиль. Как почти все мы, я принял его за смертное неукорененное существо какого-то нового для меня вида. Я был немного удивлен, так как думал, что за сто тридцать два года своей жизни изучил всю местную фауну. Новое всегда волнует просто потому, что оно новое, и я с вниманием следил за этим существом. Я приблизился к нему довольно быстро, прежде я сказал бы рысцой, но аллюр был другой, соответствующий непривлекательному виду этого создания, — неудобный, скачущий, рваный. Но уже через две минуты, раньше чем я вырос на фут, я уже знал, что это не смертное существо — укорененное, неукорененное или какое-либо еще. Оно было сделано людьми, как и повозки, в которые впрягали лошадей. Я, признаться, подумал, что оно сделано настолько плохо, что, перевалив через холм на западе, больше уже не вернется, и я от души надеялся на это, потому что мне не доставили никакого удовольствия эти дергающиеся скачки. Но оно стало ходить по расписанию, которого в силу обстоятельств пришлось придерживаться и мне. Каждый день в четыре часа мне приходилось приближаться к нему, когда оно, дергаясь и трясясь, появлялось с запада, расти, зависать над ним и снова уменьшаться. А в пять мне снова приходилось возвращаться с востока заячьими подскоками — совсем несолидно для моих шестидесяти футов, — раскачиваясь во все стороны до тех пор, пока мне наконец не удавалось избавиться от этого маленького противного монстра, расслабиться и подставить ветви дуновениям вечернего ветерка.

Их всегда было двое в машине: молодой мужчина за рулем и недовольная пожилая женщина, закутанная в меха, на заднем сиденье. Может быть, они и говорили друг с другом, но я никогда не слышал ни слова. Я был свидетелем многих бесед на дороге в те дни, но ни одна из них не была рождена в этой машине. Верх ее был открыт, но она производила столько шума, что перекрывала все голоса, даже песенку остановившегося у меня в тот год воробья. Шум был почти так же отвратителен, как тряска.

Я принадлежу семье с твердыми принципами, обладающей высоким чувством собственного достоинства. У нас, вязов, есть девиз: «Ломаюсь, но не гнусь», и я всегда старался придерживаться его. Когда простая механическая поделка заставляла меня прыгать и трястись, — здесь, понимаете, была затронута не моя личная гордость, а фамильная честь.

Яблони во фруктовом саду, что у подножия холма, по-видимому, не возражали; впрочем, покорство было в их природе. За столетия их гены были изменены людьми. К тому же у них преобладало стадное чувство — ни одно садовое дерево не может иметь по-настоящему собственного мнения.

Я держал свое мнение при себе.

И был очень доволен, когда автомобиль прекратил совершать набеги на нас. Целый месяц его не было, и весь месяц я с радостью ходил для людей, и бегал рысью для лошадей, и даже двигался вприпрыжку, если видел ребенка, держащегося за руку матери, стараясь, хотя и не совсем успешно, оставаться в фокусе его глаз.

Но на следующий месяц — это был сентябрь, потому что ласточки улетели несколькими днями раньше, — появилась другая машина, новая, и неожиданно поволокла и меня, и дорогу, и наш холм, и сад, и поля, и крышу фермерского дома, подбрасывая и дергая, с востока на запад. Я двигался быстрее, чем при галопе, быстрее, чем когда-либо раньше. И, едва успев зависнуть, был вынужден снова припасть к земле.

На следующий день появилась еще одна, другая.

Год от года, с каждой неделей, с каждым днем они становились все более обычным явлением. Порядок Вещей вобрал их в себя, и они стали его главной чертой. Дорогу перемостили, расширили и покрыли чем-то очень гладким и противным, похожим на улиточью слизь, на чем не было ни колеи, ни луж, ни камней, ни цветов, ни тени. Прежде на дороге встречалось множество маленьких неукорененных существ — кузнечиков, муравьев, лягушек, мышей, лис и разных других животных. Они, как правило, были слишком малы, чтобы я двигался для них, — они не смогли бы и разглядеть-то меня как следует. Теперь, набравшись опыта, большинство из них избегало дороги, остальных давили колеса. Очень многие кролики погибли прямо у моих ног именно так. И я благодарен судьбе за то, что я вяз и что, хотя ветер может выворотить меня с корнем, хотя меня могут срубить или спилить, ни при каких обстоятельствах никто меня не раздавит.

Новый уровень мастерства требовался от меня, когда на дороге появлялось одновременно несколько автомобилей. Едва я поднялся над травой тоненьким прутиком, как ясно понял основную хитрость движения в двух направлениях сразу. Я усвоил ее без особых размышлений, просто в силу обстоятельств, когда увидел пешего, идущего с востока, и конного на западе. Мне надо было идти в двух направлениях одновременно, что я и сделал. Я думаю, это как раз то, что удается нам, деревьям, без труда. Несмотря на волнение, мне удалось миновать всадника, а затем удалиться от него, в то время как я еще приближался вперевалку к пешему, и миновал его (в те дни не могло быть и речи о нависании!), только когда исчез из поля зрения наездника. В тот первый раз, когда мне, такому молодому, удалось все сделать правильно, я был горд собой, хотя не так уж все и сложно. С тех пор я делал так бесчисленное количество раз даже во сне. Но задумывались ли вы, какое мастерство требуется от дерева, когда ему приходится увеличиваться одновременно, но с несколько отличной скоростью и несколько отличным образом для каждого из сорока автомобилей, движущихся в противоположных направлениях, и в то же самое время уменьшаться для сорока других, не забывая, однако, нависать над всеми ними в нужный момент? Минуту за минутой, час за часом, с рассвета до заката и даже во тьме ночной?

А моей дороге отдыхать не приходилось, она работала целый день под почти не прекращающимся потоком машин. Она работала, и я тоже работал. Мне уже больше не надо было так трястись и подпрыгивать, но приходилось бежать все быстрее и быстрее; с чудовищной скоростью расти, зависать и стягиваться в ничто за мгновение — все в спешке, не имея времени порадоваться движению, без отдыха, снова, снова и снова.

Очень немногие водители давали себе труд посмотреть на меня даже мельком. Казалось, они вообще ничего не видели. Просто таращили глаза на дорогу перед собой. Похоже, они верили в то, что куда-то направляются, к чему-то стремятся. К их автомобилям спереди были прикреплены маленькие зеркальца, на которые они время от времени поглядывали, чтобы увидеть место, где они уже побывали, после чего их взгляд опять застывал, прикованный к дороге впереди. А я-то думал, что только жуки так заблуждаются. Жуки всегда в спешке, а вверх никогда не смотрят. Я всегда был крайне низкого мнения о жуках. Но они, по крайней мере, не вмешивались в мою жизнь.

Признаюсь, что в благословенной темноте тех ночей, когда луна не серебрила мою крону, а я не заслонял звезд своими ветвями, когда я мог отдохнуть, то порой всерьез думал о том, чтобы перестать выполнять свой долг перед общим Порядком Вещей — перестать двигаться. Ну, не совсем всерьез. Наполовину всерьез. Просто от усталости. Но если даже глупенькая вербочка у подножия холма сознавала свой долг и подскакивала, ускорялась, вырастала и уменьшалась для каждого автомобиля на дороге, то как мне, вязу, не следовать ему? Честь обязывает, и каждое мое семя, перед тем как упасть, уже знало свой долг.

Вот уже пятьдесят или шестьдесят лет прошло с тех пор, когда, согласившись поддерживать Порядок Вещей, я внес свою долю в поддержание у людей иллюзии, что они куда-то движутся. И я бы рад поддерживать ее и дальше. Но произошли настолько страшные события, что я хочу выразить протест. Я не против того, чтобы двигаться в двух направлениях сразу, расти и уменьшаться одновременно, даже нестись с противоестественной скоростью шестьдесят или семьдесят миль в час. Я готов продолжать. все это, пока меня не срубят или не выкорчуют. Это моя работа. Но я гневно протестую против превращения меня в нечто вечное.

Вечность не мое дело. Я — вяз, ни больше и ни меньше. У меня есть свои обязанности, и я их выполняю. Есть свои радости, которые приносят мне наслаждение (хотя их стало меньше, потому что птиц стало немного, а ветер перестал быть свежим). И хотя меня можно назвать долгожителем, я преходящ — это мое право. Быть смертным — моя привилегия. А именно ее у меня отобрали.

Случилось это в прошлом году, ненастным мартовским вечером.

Как всегда, дорога корчилась под волнами автомобилей, быстро движущихся в обоих направлениях. Я был так занят, проносясь мимо, вырастая, нависая, уменьшаясь, а темнота наступала так быстро, что я не сразу понял, что случилось. Водитель одного из автомобилей, по-видимому, почувствовал, что его потребность «попасть куда-то» стала исключительно неотложной, и поэтому попытался обогнать впереди идущий автомобиль. Этот маневр подразумевает временное отклонение Движения Дороги и смещение на дальнюю сторону, которая обычно движется в другом направлении (и позволено мне будет выразить свое восхищение умением дороги выполнять такие маневры, весьма непростые для неживого существа, сделанного человеком). Однако другой автомобиль оказался совсем близко к спешащему в тот момент, когда он переменил сторону, — прямо перед ним; а дорога ничего не могла поделать, она и так уже была переполнена. Чтобы избежать столкновения со встречной машиной, спешащий автомобиль полностью изменил направление дороги, повернув ее на север по собственному желанию и заставив меня прыгнуть прямо на него. У меня не было выбора. Мне пришлось ринуться на него с огромной скоростью 85 миль в час. Я взмыл в воздух и завис над ним — чудовищный, огромный, больше, чем когда-либо раньше. А затем я ударил машину.

Я потерял изрядный кусок коры и еще кусок луба, что более серьезно. Но в месте удара я был почти девяти футов в обхвате, поэтому значительного вреда удар мне не причинил. Мои ветви взметнулись, прошлогоднее гнездо малиновки упало, и, потрясенный, я застонал. Это был единственный случай в жизни, когда я сказал что-либо вслух.

Автомобиль издал ужасный звук. Он был совершенно разбит моим ударом, буквально раздавлен. Его задняя часть не очень пострадала, но передняя была скручена и смята подобно старому корню; он рассыпался яркими кусочками, которые разлетелись кругом и упали каплями металлического дождя.

Водитель не успел ничего сказать: я убил его мгновенно.

Я протестую не против самого факта. Произошло то, что должно было произойти, — мне пришлось его убить. Я не имел выбора и потому не сожалею. Но я протестую против того, сама мысль о чем для меня непереносима. В тот момент, когда я прыгнул на него, он увидел меня. Он наконец взглянул вверх. Он увидел меня, каким меня никто не видел — даже дети, даже люди в те дни, когда они еще смотрели на окружающий их мир. Он увидел меня целиком — и больше ничего и никогда не видел и не сможет увидеть.

Он увидел меня через призму вечности. Он перепутал меня с вечностью. А так как он умер в тот момент ложного видения, которое уже никому не изменить, я увековечен в этом образе навсегда.

Как невыносимо. Я не в состоянии поддерживать эту иллюзию. Пусть люди не желают понимать Относительность явлений, но относиться к ним с пониманием обязаны.

Если этого требует Порядок Вещей, я буду убивать водителей автомобилей, хотя обычно от вязов не требуют выполнения подобного долга. Но заставлять меня играть роль не только убийцы, но и смерти — несправедливо. Ибо я не смерть. Я жизнь: я сам могу умереть.

Если они хотят созерцать смерть воочию — это их дело, а не мое. Я не желаю изображать собою Вечность для них. Пусть они не обращаются к деревьям за смертью. Если они хотят увидеть именно ее, пусть вглядятся в себя и ищут ее корни в своих душах.

Перевела с английского Лариса Михайлова

Александр Варакин

ПИСАТЕЛЬ

ТМ 1982 № 8

Уже много-много лет мерещилось ему одно и то же: толпа книголюбов осаждает магазин подписных изданий, где распределяют подписку на… скажем, двадцатитомник Егора Голганова. Тома солидные, тяжелые, буквы золотые, а известность, а слава — баснословные!..

Не подумайте чего такого: славы Голганов жаждал, но славы заслуженной. Ему не хотелось быть «каким-то там» Голгановым, а настоящим, непревзойденным, тонким и неповторимым.

Голганов шел к себе такому долго и настырно.

1

— Ай, какой молодец! — говорили ему с детства. — Писателем станет, — обращались к родителям.

А Егор сидел на корточках среди игрушек и выдавал строчку за строчкой и рифму за рифмой. Немного тщеславия Голгановым-старшим, и Егор прослыл бы вундеркиндом, но этого не произошло, да и слава богу: из вундеркиндов до сих пор ничего путного не выросло.

— Ай, какой молодец! — продолжала чуть позже учительница начальных классов, коей достался талантливый Голганов. — Писателем он у нас будет.

Особенно давались Егору изложения и сочинения на вольную тему.

— Прирожденный литератор! — восклицала через несколько лет учительница русского и литературы. — Гоголь не Гоголь, а Белинский наверняка.

Сочинения Голганова экспонировались на городской выставке в Парке культуры и отдыха.

— Какой стиль! — сказал однажды (из вежливости) известный поэт Тутышкин, когда ему на одном из поэтических вечеров навязали тетрадочку с сочинениями десятиклассника Егора.

Не надо было этого говорить: через несколько зим слово поэта оказалось решающим, и молодой Голганов начал всерьез творить.

Это произошло на третьем курсе. Желая сделать приятное напарнику по лабораторным работам, институтский приятель обратил внимание на неординарность текста и композиционную виртуозность, проявленные Голгановым при оформлении лабораторных работ. Еще, заметил приятель, кажется очевидным, что ты не расстаешься с пером и в часы досуга, а значит, имеешь за душой определенный рукописный материал в смысле художественного творчества.

И вот тут польщенный Голганов соврал. Да, сказал он, стихи и новеллы так и сыплются из-под моего пера. В действительности же он до этого дня ничего в жизни не писал, кроме школьных сочинений. Однако, придя вечером домой, Егор без труда набросал замысловатую новеллу на четырнадцать страниц от руки и на другой день небрежно предъявил ее приятелю.

Приятеля новелла настолько потрясла, что Голганов тут же подарил ему ее насовсем, о чем жалел потом, считая новеллу слабой, каковою она и была.

Больше никогда и никому не делал Егор таких подарков. Даже любимой девушке Маше он предусмотрительно лишь прочитывал вслух стихи собственного сочинения.

— Как ты необыкновенно пишешь! — поражалась она, чем окончательно покоряла его сердце.

После распределения Голганов решил посвятить себя литературе: отработаю три года, поднакоплю материал, издамся — и пойду в писатели. Заслуженная слава, книги, творческие встречи, переводы, инсценировки, да мало ли!.. Работа по специальности — Голганов вообще-то инженер — мало привлекала его, он мечтал лишь о том, как вечером усядется за стол, возьмет шариковую ручку да чистую тетрадь…

Одного страшился Егор: показать свои творения профессионалу. Уж очень не хотелось ему испытать разочарование, ибо за несколько лет выработался у него свой, особый режим, где было место и работе, и отдыху, и творчеству. Копилась под столом гора тетрадей — тоненьких школьных и общих, в клетку и в линейку, — исписанных разборчивым голгановским почерком.

2

Судьба приготовила Голганову сюрприз. Она дала его творчеству новый толчок, имевший серьезные последствия.

Сосед Голганова, инженер Филонов, отличался тем, что не пропускал ни одного жэковского субботника по озеленению. Он регулярно вносил плату тете Клаве за мытье подъезда, а также не было случая, чтобы при встрече не поздоровался первым, за что жильцы его чрезвычайно уважали. Дисциплинированность соседа нравилась и его начальству, а потому оно с удовольствием назначало Филонова на всевозможные ночные дежурства, на картошку и свеклу.

На этот раз Филонов отправлялся на вокзал по случаю встречи делегации славных хлопкоробов Узбекистана. Его любимая супруга отбыла на курорт. А дома оставались два отпрыска младшего школьного возраста, одному из которых только что стукнуло девять. И потому были они в весьма приподнятом настроении, а с минуты на минуту ожидали с визитом компанию себе подобных — для успешного осуществления физической расправы с именинным тортом, приобретенным Филоновым в столе заказов.

Сосед пришел к Егору и принес под мышкой какой-то ящик, напоминающий телевизор «Электроника», черно-белый вариант, с невероятным количеством ручек и кнопочек.

Усы Филонова озабоченно топорщились.

— Сами понимаете, опасно его с ними оставлять.

А это дело всей моей жизни. Зеркало Времени!..

Перейдя на загадочный шепот, сосед поведал Голганову смысл своего изобретения и в награду за его сохранность объяснил, как им пользоваться.

Оказывается, под боком у писателя вот уже несколько лет жил человек, жаждущий заслуженной славы не менее, а то и более, чем Голганов. Если верить его словам (а почему бы им не поверить?), это Зеркало Времени следует считать изобретением века. С помощью аппарата Филонова можно заглянуть в будущее. Можно увидеть своими глазами, что будут носить модницы, например, в двухтысячном году или в какую сторону изменится форма крыла у тамошних модификаций автомобиля «Жигули», а также куда сместятся другие его характеристики.

И не появится ли наконец у людей XXI века личный транспорт на воздушной подушке. И так далее. Филонов мечтательно закатывал глаза.

Хотя в данный момент Голганова оторвали от сочинения стихов, неудивительно, что, едва за соседом захлопнулась дверь, он немедля принялся за эксплуатацию чудом попавшего к нему в руки и еще не запатентованного изобретения века.

Голганов засуетился вокруг ящика. Все было очень сладко и таинственно. Даже дух захватывало. Ведь этот ящик прямо сейчас может ответить на вопросы, которые еще не один год мучили бы Егора, в один миг прояснит его писательское будущее!.. Так заманчиво: без всяких свидетелей — раз и навсегда…

Интересно, на сколько лет вперед он рассчитан? Наверное, не на одну сотню, иначе зачем бы столько кнопок на панели? По крайней мере, две тысячи восьмидесятый он должен запросто взять.

Голганов покрутил вделанный в панель телефонный диск, набирая порядковый номер года. Справа от экрана зажглась лампочка.

На буквенной клавиатуре, над которой было выдавлено «Координаты объекта», Егор уверенно набрал: «Библиотека».

Экран засветился голубым.

«Координат» явно не хватало. И Голганов продолжал: «Имени Пушкина». И добавил: «Саранск».

Действительно, сквозь голубизну проступило неясное изображение. Голганов покрутил резкость… Так и есть: книги! Длинные книжные полки.

Егор заработал ручками «вперед», «влево», «вправо» и т. д.

Горький!

Угадал. Теперь немного влево…

Кажется, проскочил. Сильная машина, наверно, на транзисторах!

Перед его глазами — собрание сочинений Гоголя.

А правее… Еще чуть-чуть…

Вот оно!!!

Раз, два, три, четыре… двадцать два прекрасных тома! «Голганов», академическое издание. Как мечтал! Золотыми буквами…

Писатель (писатель!) забыл все на свете. Он не отрывал взора от экрана, и то ли от напряжения, то ли от счастья по щеке его катилась круглая слезинка.

…Он пришел в себя, когда запахло паленым и погас свет. Из аппарата пошел густой, не позволяющий ни на что надеяться дым.

3

— Плевать! — сказал Филонов, когда вернулся. —

У меня на вокзале такая идея зародилась!.. — Взял испорченный аппарат и ушел.

Как гора с плеч!

Голганов зажил в полную силу. Он так старательно трудился теперь на литературном поприще, что это сказывалось и на его основной работе. Ему повысили зарплату и сделали руководителем группы, хотя это его мало занимало.

За пять лет Егор написал четыре романа (один в стихах!), а уж рассказов и стихов… Письма друзьям, а также матери и жене на курорт, Голганов старался писать художественно — в расчете на последний том сочинений.

Прошло несколько лет, и наконец желанный момент приблизился. Голганов решил войти в литературу. Специально копил Егор в безвестности неимоверное количество талантливых вещей: он придет эффектно! Тотально! Напечатается везде!

Голганов накупил больших конвертов по копейке штука и марок к ним, запаковал и разослал свои шедевры по редакциям. Только романы он оставил пока при себе: пустить их вторым этапом. В наилучшем состоянии духа он приготовился ждать.

4

А вечером инженер Филонов, с которым, как ни крути, Егор чувствовал себя натянуто, явился к писателю и пригласил к себе.

Когда они вошли, Егор сразу же узнал тот аппарат, который когда-то безнадежно погорел в его руках.

— Усовершенствовал! — похвалился сосед.

Действительно, рядом стоял еще один ящичек, соединенный с первым системой трубок и проводов. Ящик был прозрачен и пуст.

— У меня все уже настроено, — подмигнул Филонов и включил аппарат в сеть.

На экране засветилось… то самое собрание сочинений Голганова из двадцать первого века.

— Ух! — разыграл Егор потрясение, ибо никто не знал его тайны. Филонов был очень доволен.

— Это еще не все, — сказал он. — Я сделал приставку. В ней-то главное дело.

Сосед нажал на кнопку…

Раздалось мерное тарахтенье. И… в пустом ящике появилась книга. Та самая?!. Первый том!..

Голганов чуть не упал со стула.

Сосед приоткрыл крышку и извлек том из ящика.

— Мое главное достижение — материализующая приставка, — скромно заметил он.

Дрожащими руками Голганов раскрыл хрусткие корки первого тома.

Предисловие. Здесь-то и дается обыкновенно оценка писателю… Итак…

«Известный советский писатель Евгений Голганов родился…»

Евгений?

«…родился 14 мая 1990 года в семье…»

Перед глазами поплыло.

«Определенное влияние на творчество писателя оказали занятия его отца… ни одно из «произведений»… в кавычках? — …«произведений» которого не увидело свет… Писатель научился у отца трудолюбию…» И все?!

— Вот счастье-то! — смаковал Филонов.

Егор Голганов потерял сознание и все-таки упал со стула.

5

За ужином он долго мялся, наконец вздохнул и произнес:

— Машенька, а не подумать ли нам о ребенке?..

Это была ее мечта. Как хорошо, что он сам заговорил.

А она-то боялась помешать Голганову творить!

Михаил Пухов

ДВА ЛИКА ХРОНОСА

Фантастический рассказ-парадокс

ТМ 1982 № 9

Действительность, как известно, гораздо сложнее, чем можно себе представить. Во вселенной есть области, где многие знакомые нам физические законы не имеют никакой силы. Обитатели этих мест обладают удивительными, непостижимыми для нас свойствами.

В одном из таких районов жил добрый волшебник, единственное свое призвание видевший в том, чтобы искоренять зло во всех его проявлениях. Волшебник всю жизнь боролся с несправедливостью, творя добро, и натворил его столько, что никакого зла в той части космоса, где он родился, не осталось, и волшебнику пришлось перенестись на другой край вселенной, дабы продолжать свое справедливое дело.

В результате волшебник оказался рядом с Землей, и это естественно, ибо в противном случае мы ничего бы о нем не услышали. Волшебник не знал, как называется Земля, для него она была просто планетой, и он двигался над нею по круговой орбите, внимательно приглядываясь к ее поверхности и к разумным существам, ее населявшим.

Не следует забывать, что волшебники не люди. Чтобы перемещаться в космосе, волшебнику не требовались ни летательный аппарат, ни дыхательное устройство. По виду волшебник напоминал человека, но только с первого взгляда. Спереди и сзади он выглядел одинаково, ибо черная оболочка, плотно его облегавшая, была универсальной — она выполняла функции органов зрения, осязания, слуха и других чувств, нам неведомых. Несмотря на эти различия, волшебник сразу признал в людях разумных существ.

На планете, над которой волшебник летел, то погружаясь в космический мрак, то возвращаясь к солнечному теплу, добро и зло распределялись примерно поровну, и это обещало ему много работы. Правда, было какое-то обстоятельство, сильно отличавшее Землю от его родины и других миров в той части вселенной, откуда волшебник прибыл. Но разобраться во всех деталях он не успел, потому что как раз пролетал над одним населенным пунктом, прямо над площадью, пр мыкающей к городскому парку, и его внимание привлекла группа людей, теснящихся у тела мертвого человека.

Волшебник остановился на высоте 100 км над местом происшествия. Он столкнулся со злом в худшем его варианте — ведь и там, откуда он прилетел, не было более тяжкого преступления, чем посягательство на жизнь разумного существа. Вмешательство было необходимо, и волшебник начал спускаться — сначала медленно, потом все быстрее. Там, куда он спускался, было раннее утро (так ему показалось), и багровые лучи восходящего солнца лежали на мостовой и на лице убито о.

Люди внизу расступались, освобождая место вокруг мертвого тела. Они будто чувствовали приближение волшебника, хотя он снижался бесшумно. Потом они подняли лица, увидели его и следили за его спуском. Он затормозил возле самой земли и встал на асфальт рядом с трупом. Валявшийся неподалеку пустотелый металлический прут сильно облегчал его задачу. Окружающие словно оцепенели.

Волшебник тем временем действовал. В мирах, избавленных им от зла, он не раз встречался с убийствами. Он произнес беззвучное заклинание, и металлический прут, внешне оставшись тем же, превратился в магический жезл. Еще одно заклинание — и он задрожал, а потом сам прыгнул в руку волшебника. Потом труп, который был уже не совсем трупом, поднялся пошатываясь, открыл глаза, посмотрел на волшебника с выражением величайшего ужаса, но, повинуясь магической силе беззвучных слов, шагнул вперед, и волшебник коснулся жезлом его головы и сильно отдернул его назад, освобождая человека от вселившейся в него смерти. Процесс исцеления завершился.

Воскрешенный, еще ничего не понимая, смотрел на своего избавителя с тем же страхом в глазах, только теперь более осмысленным и вдруг рванулся в его сторону. Волшебник попятился, а выражение ужаса в глазах человека не исчезало, и было непохоже, что он собирается благодарить своего спасителя.

Поэтому волшебник, продолжая пятиться (если к нему применимо это понятие — ведь спереди он выглядел так же, как сзади), ускорил шаг и скрылся, сжимая в руке магический жезл, в зарослях старого парка, примыкавшего к площади. Он затратил на заклинания много сил, и ему нужно было передохнуть, чтобы продолжать свое справедливое дело.

Волшебник отдыхал в парке несколько часов, пока вдруг не понял, в чем все-таки заключается главное отличие мира, в котором он очутился, от его собственной родины. Поняв это, он пришел в отчаяние, потому что разница, которую он увидел, делала для него невозможным творить добро на Земле и вообще в этой части вселенной.

Особенность, обнаруженная волшебником, заключалась в том, что время в здешней части вселенной текло навстречу его собственному времени. Поэтому его только что совершенный благородный поступок выглядел совсем по-другому в глазах обитателей планеты, на которой он находился. Время людей текло навстречу времени волшебника, и поэтому действие для них происходило не на восходе солнца, а на закате, точнее, как в фильме, пущенном наоборот.

Согласно показаниям многочисленных свидетелей, вышедших в этот вечер гулять на площадь, дело было так. Стояла тихая, теплая погода. Над деревьями городского парка, куда опускалось солнце, висело багровое зарево заката. Вдруг из парка, сжимая в ладони кусок водопроводной трубы, выбежал черный человек, на человека непохожий. Например, у него отсутствовало лицо — его голова спереди выглядела как сзади, представляя собою гладкий шар без всяких отверстий. Черный человек вклинился в толпу гуляющих и остановился перед одним из них. Тот попятился, потому что черный человек был сам по себе очень страшен. Остальных охватило оцепенение, и никто не успел пошевелить пальцем, когда черный человек ударил выбранную жертву по голове водопроводной трубой, и тот, кого он ударил, зашатался и упал навзничь. Черный человек бросил трубу на асфальт, а еще через миг оттолкнулся ногой от земли и взлетел, и быстро исчез в вечернем небе, почему и заподозрили его космическое происхождение. К тому же нашлись свидетели, показавшие, что они собственными глазами видели, как несколько часов назад черный человек с той же трубой в руках опустился прямо с неба в заросли парка, рядом с которым впоследствии совершилось убийство.

В действительности добрый волшебник, спустя несколько часов во всем разобравшись, и пребывая в отчаянии от происшедшего, и понимая, что в обратном времени Земли его благородный поступок является тягчайшим уголовным преступлением, и не в силах что-нибудь изменить, покинул Землю, ибо на встречных потоках времени «дать» означает «отобрать» и все добро, которое он мог здесь сотворить, в наших глазах выглядело бы злом, а творить зло, даже кажущееся добром, он не умел. И волшебник немедленно оставил Землю, прихватив чудотворный жезл с целью выбросить его в Солнце, чтобы он там расплавился и сгорел, и никогда больше не мог служить орудием преступления.

А подобранный кем-то кусок водопроводной трубы лежит сейчас под стеклом в местном краеведческом музее, снабженный соответствующим пояснением.

Геннадий Мельников

ВОЛЧЬЯ ЯМА

ТМ 1982 № 10

В откликах на машу анкету (см. «ТМ» № 7 за 1982 год) представители клубов любителей фантастики нередко выражают пожелания, чтобы журнал печатал лучшие произведения, рекомендованные тем или иным из них. Мы публикуем рассказ Г. Мельникова, отобранный волгоградским клубом «Ветер времени». С творчеством Г. Мельникова читатели журнала уже знакомы. За рассказ «Ясное утро после долгой ночи» (см. «ТМ» № 7 за 1981 год) он получил вторую премию последнего международного конкурса, проведенного совместно с молодежными изданиями HPБ и ПНР в 1980 году.

п. 2.01. — исключается,

п. 2.02. — после слов «…не более 50 м от вездехода» следует: «Передвигаясь по поверхности планеты, астронавт обязан ощупывать грунт впереди себя дюралевым посохом».

(Из «Дополнения к временной инструкции по технике безопасности на Септиме».)

— Посмотри, какой красавец! — сказал Шадрин, подымая голову от микроскопа. — Самый крупный за последние пять дней.

Черных без особого интереса наклонился к окуляру. На предметном столике под прозрачным колпаком сидел темно-красный паук. Как ни странно, он не казался омерзительным, подобно большинству своих соплеменников, даже наоборот — длинные и тонкие членистые ноги придавали ему какое-то изящество.

— Натуральный фрин из группы жгутоногих, — констатировал Шадрин. — Две пары легких на втором и третьем сегментах брюшка, два медиальных и четыре боковых глаза, педипальпы, как у обычных пауков, но в отличие от остальных не имеет ни паутинных, ни ядовитых желез. Фрины — это пауки, отставшие в своем развитии.

— И по вине этого недоросля мы торчим в кратере лишние семьдесят часов? — спросил Черных.

— Ты хотел сказать: по вине биолога Шадрина, который за эти семьдесят часов не нашел промежуточное звено?

— Нет, я хотел сказать то, что сказал.

Черных легонько постучал ногтем по тубусу микроскопа. Фрин подпрыгнул, как плетью, хлестнул передней ногой, которая оказалась раз в пять длиннее туловища, и по-крабьи боком начал кружить по нижней грани ограждающего колпака.

— Послушай, Владимир, — вмешался Янин, — а если этого промежуточного звена вообще нет?

— Исключено. Фрины — хищники, но, кроме них и прыгунчиков, которые по своим размерам никак не могут быть добычей пауков, я ничего пока в кратере не обнаружил: поразительно бедная фауна.

— Выходит, если мы с Георгием снова привезем тебе завтра пустые биоловушки, фринам грозит голодная смерть? — пошутил Черных

— Я могу поехать вместо тебя…

— Ты не обижайся, экстрабиолог, все в норме. Завтра наша очередь осматривать мышеловки.

Черных поднял тяжелую крышку и высунулся из люка вездехода.

— Что там? — раздался в шлемофоне голос Янина.

— Валун тонн на пять, — ответил Черных.

— Откуда он свалился?

Прикатиться ему было абсолютно неоткуда. Они находились в самом центре кратера с идеально ровной поверхностью, покрытой слоем пыли, и до ближайших завалов базальта на склонах было не менее пятнадцати километров.

— Очевидно, шадринские прыгунчики приволокли.

Ни намека на волочение, конечно, не было. Чашу кратера пересекал только след гусениц вездехода двухдневной давности. Позавчера они установили биоловушки, до которых оставалось метров восемьсот, а сегодня след в след, как альпинисты, ехали тем же маршрутом, и вот обломок преградил им путь, придавив отпечаток правой гусеницы.

— Что думаешь делать? — спросил Янин.

— Пойду пощупаю. — Черных выбрался из люка и сразу стал похож на новогоднюю игрушку: задние стоп-сигналы окрасили скафандр красным светом, а боковые габаритные огни — зеленым.

— Подъехать ближе? — подал голос Янин.

— Оставайся на месте, — Черных спрыгнул с гусеницы, подняв зеленоватые клубы пыли, и, обогнув вездеход справа, вошел в яркий конус света.

— Убавь немного, — приказал он.

Янин переключил на ближний свет, и теперь след от гусениц казался таким контрастным, когда с трудом отличаешь впадины от выпуклостей.

До «монумента» было метров двадцать. Черных, сопровождаемый тремя тенями — впереди, самой яркой, от прожектора вездехода, по бокам, едва различимыми, от двух лун, — направился к валуну. Перед ним прыгали в темноту небольшие зверьки, похожие на тушканчиков.

И, может, потому, что его внимание было приковано к треугольной глыбе, он не смог сразу остановить занесенную для следующего шага ногу, когда вдруг заметил, что тень впереди него исчезла. Центр тяжести тела переместился всего лишь на каких-то пятнадцать сантиметров, но этого было достаточно, чтобы следующий шаг стал неизбежным.

Опустив левую ногу, Черных не почувствовал под нею опоры…

Янин только на долю секунды скосил глаза на шкалу топливного бака, как вскрикнул Черных — так непроизвольно кричат люди, падая с высоты. Янин чуть не разбил шлем о лобовое стекло — между вездеходом и валуном никого не было.

— Черных! — крикнул Янин и врубил освещение на полную мощность. В наушниках шлемофона появился свист.

— Черных! — снова закричал он, вращая прожектором по сторонам. Молчание и никакого движения, только на ребрах валуна вспыхивают синие звездочки кристаллов. Свист нарастал, и вдруг на его фоне Янин отчетливо различил вздох.

— Я сейчас! — крикнул Янин. — Я иду!

И стал карабкаться по вертикальной лестнице к люку.

— Стой! — раздалось в шлемофоне.

Янин повис на верхней перекладине.

— Стой! — повторил голос Черных. — Оставайся… на месте! Я… скоро. Подожди… на месте!

Черных говорил с трудом, прерывисто, как сквозь вату.

— Где ты?! — закричал Янин, срывая голосовые связки.

— Падаю… Не выходи… Включаю ранец…

При чем здесь ранец?.. И вдруг все стало на свои места: Черных случайно включил ранцевый двигатель, его подбросило, от неожиданности он выключил двигатель, стал падать, снова включил, чтобы мягче приземлиться…

В первое мгновение Черных от неожиданности вскрикнул, и, инстинктивно сгруппировавшись, ждал удара. Секунда… вторая… третья. Слишком долго. «Трещина!» — мелькнула мысль. Теперь уже группировка не поможет. Если не затормозить — конец!

Выбросил в стороны руки, пытаясь дотянуться до отвесных стен. Руки прошли сквозь пустоту. Встречным потоком воздуха его завертело. Открыл глаза… Яркий свет и больше ничего. Привычным движением рук и ног прекратил кувыркание. Стал падать лицом вниз.

Несколько секунд ускорения — и установившаяся скорость. Плотный поток воздуха извлекал из скафандра свистящую протяжную ноту. Теперь только уловить момент и включить ранец в нужную секунду. Для торможения ему достаточно ста пятидесяти метров… Если хватит топлива.

Пылевой столб снесло в сторону. Черных стоял посреди небольшого «пятачка» обнаженного грунта, приходя в себя после затяжного падения, во время которого у него не было ни секунды для осмысливания происшедшего. Теперь, когда он почувствовал под ногами твердую опору, естественный вопрос — куда это меня угораздило? — встал перед ним.

Самое непонятное — откуда такой мощный свет? Черных поднял голову. Сквозь густую облачность просматривалось светило таких невероятных размеров, каких не было и не могло быть в радиусе двух парсеков от этой планетной системы, роль солнца в которой играла звезда шестой величины — карлик по сравнению с этим гигантом.

Яркий свет заливал обширную серую равнину, такую же, как та, на которой остался вездеход: пыль, каменистый грунт — продукты конечной стадии выветривания, низкорослые колючки, линия горизонта… Стоп! Какой горизонт может быть у внутренней полости планеты?.. «А тебе часто приходилось бывать в этих самых внутренних полостях? — усмехнулся Черных. — Тебе известна геометрия ее пространства? Может быть, горизонт — это всего лишь иллюзия?..»

Ну а это — тоже иллюзия? К нему приближалась красная лодка.

Черных напряг зрение и различил мелькание тонких серебристых весел, загребающих пыль. Только какие-то странные эти весла, какие то непрерывно ломающиеся, членистые…

«Лодка» остановилась метрах в пятнадцати и, опираясь «веслами» о поверхность, стала подыматься, как на домкратах, на глазах превращаясь в огромного паука.

Паук и человек настороженно рассматривали друг друга. Что-то знакомое обнаружил Черных в обличье страшилища: длинные и тонкие членистые ноги, темно-красное туловище, по два глаза на каждом боку… Да это же фрин! Фрин, увеличенный в тысячу раз! Там, под микроскопом, он даже показался изящным, а сейчас… А сейчас под микроскопом находился сам Черных, и фрин изучал его. Вероятно, блеск скафандра показался пауку странным, и он медлил. Но недолго.

Передняя конечность фрина, закрученная ломаной спиралью, стала медленно подыматься и отводиться назад, будто приводимая в действие гидравлическим механизмом.

«Как лассо, — подумал Черных. — Пора кончать». Хлопнул ладонью по бедру и похолодел… Бластер остался в вездеходе.

Янин до боли в глазах всматривался в темноту, надеясь, что Черных подаст сигнал, если был отброшен не очень далеко и остался жив. Мешал свет. Янин спустился в рубку и выключил прожектор.

Внезапно наступившая темнота сломила волю. Черных, не включая фонаря на шлеме, бросился в сторону, но сильный удар по ногам чем-то гибким, как плеть, отбросил его в пыль. Он упал на спину…

Юрий Глазков

ПОЛЕТ «СВЯТОГО ПАТРУЛЯ»

ТМ 1982 № 11

XX век вызвал к жизни немало новых профессий; одна из них, самая романтическая, появилась всего два десятилетия назад. Эта профессия — космонавт. С апреля 1961 года в космос поднялось свыше ста землян, из них больше половины — граждане СССР. Со многими из них читатели «ТМ» знакомы по ответам на нашу анкету, публиковавшимся в 1969–1981 годах. Космонавтика устремлена в грядущее, и в самих космонавтах мы часто видим черты, которые когда-нибудь станут обычными для человека будущего. Это, в частности, универсализм: космонавт, как правило, человек широких интересов, не замыкающийся в рамках узкой специальности. Примеров тому немало. Перу многих из них принадлежат очень интересные научно-популярные и документальные книги; А. Леонов и В. Джанибеков — отличные художники; на несколько языков переведен научно-фантастический роман «Путь к Марсу», написанный Е. Хруновым в соавторстве с доктором медицинских наук Л. Хачатурьянцем… А теперь мы публикуем первый рассказ (тоже научно-фантастический) Героя Советского Союза Юрия Глазкова, беседа с которым была опубликована в «ТМ» № 6 за 1979 год. Впрочем, так ли уж фантастичны события, описанные в рассказе! Ведь, судя по воинственным заявлениям высокопоставленных заокеанских деятелей, они могут произойти буквально в каждый момент…

В кабине трое. Полковник Джон Грей, опытный пилот воздушно-космических сил США. Сорок пятый раз поднимает он махину алюминия и стали в звездные дали. Устало прикрытые глаза, руки покоятся на подлокотниках кресла, не дремлет только мозг, до автоматизма привычно отслеживая команды наземных служб.

«Домой попаду не скоро, — размышляет Грей, — как там дела у Дика? Что-то творится с парнем. Серьезный, слишком серьезный, тоже хочет заняться космическими деньгами. Но они трудные, очень трудные, эти деньги. Давно прошла романтика, в космосе делают работу, бизнес вышел на орбиту. А где бизнес, там грязь. Эх, да разве объяснишь тебе, Дик, что твой отец, седой и легендарный астронавт, стал космической лошадью, которой управляют «мундиры»? А вожжи тянутся в «серый дом»… Раньше хоть приказ давали по-человечески: устно или пакет с заданием. А теперь… Сэр, получите приказ: программа в ведущем компьютере номер один, банк данных с коррекцией на третьи и пятые сутки. Ваша задача, сэр, обеспечить выполнение программы. И все. Вроде ты летишь помогать этому чертову ящику — компьютеру, «умнику», как их удачно обозвал Вирджил. Вот и сейчас: в брюхе «Святого сторожа» семь контейнеров, семь длинных черных ящиков. Работа по особому указанию. Контейнер пять особо важный, не подлежащий контролю. При работе с ним коэффициент осторожности единица, такого еще не было. Нет, хватит. Хватит катать в космос этих «котов в мешке» в виде длинных стальных контейнеров, похожих на гробы, а то все больше поговаривают, что среди них…»Мысли Грея прервал голос ведущего старт.

— О’кэй! Ведущий компьютер дал норму. Через пять минут дадим пламя. На связи я, Хью.

— О’кэй, старина Хью. Ты опять меня провожаешь. До скорого. Ты только смотри не зажарь нас в этой старой сковородке, давай пламя плавнее, я ведь уже немолод. На борту норма. Юджин крутит головой так, что подшипники его шлема не заржавеют еще лет сто, они, наверное, раскалились докрасна. Юджин, не обожги шею! Вирджил, как всегда, дремлет. Хью, дай ему з наушники песню о Мэри. Вирджил, ты меня слышишь?

— Слышу, Джон, слышу. Ты опять шутишь. Придумал бы что-нибудь новое. Дайте объявление в газетах, Хью, что у меня уикэнд. Каркайте дальше, старые вороны, дайте мне отдохнуть, — добродушно проговорил доктор Кросс, специалист по полезной нагрузке.

— Юджин, как дела? — поинтересовался Грей.

— На борту порядок, сэр, системы, вверенные мне на контроль, в норме. Средние отклонения в коэффициентах 0,05, — четко доложил второй пилот Хьюз.

«Новичок, сразу видно, новичок. Наверное, и я таким был в первом полете. Наверное, не отвяжется от мысли: как оно все будет там, в космосе? Ничего, он парень крепкий. Поговаривали, правда, что после нашей конюшни, авиационно-космической, он еще где-то пропадал почти полгода. Каких мустангов ты там объезжал, красавчик ковбой по имени Юджин? Уж не серой ли масти? Еще молод, а уже капитан…»

Сигнал готовности прервал мысли полковника.

— Приготовиться к старту, проверить ремни, стекла шлемов вниз, кресла на старт, руки с пультов прочь. Молитесь на пламя, — проревел динамик. И тут же: — Джон, слышишь, Джон, даю пламя… Десять процентов, двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят. Сейчас встанешь на пламя. Шестьдесят, семьдесят, восемьдесят, девяносто, сто. Джон, лети в свою преисподнюю, передай привет знакомым чертям и возвращайся. Хью ждет тебя. Слышишь, Джон?

— Хорошо, Хью, вернусь, раз ты ждешь. А ты присмотри за моими бесенятами. К Дику зайди, он что-то не в себе. Да, Хью, у тебя спички есть?

— Есть, Джон, а что?

— Сунь в пламя, а то тяга мала, — расхохотался Грей.

Гул пламени слился в единый, сплошной рев, и тысячетонное, неуклюжее на вид сооружение сначала медленно, а потом все быстрее ринулось в космос.

На орбиту легли удачно, без потерь и поломок, да и Юджин вроде бы сразу подружился с невесомостью. Это уже удача…

— Юджин, присмотри за ориентацией, проверь системы. Вирджил, погляди на свои контейнеры-подкидыши, как они там? Ангар откроем потом. Мне не понравился на выведении второй силовой агрегат. Я пока займусь его проверкой. За работу, парни.

Второй пилот Юджин Хьюз бросил взгляд в иллюминатор. Земля была над головой. Необычно, красиво, но любоваться этой красотой некогда. Ориентация держится хорошо, корабль огибал Землю, вращаясь с той же угловой скоростью, с которой летел вокруг Земли. Благодаря этому, когда будет открыт ангар, приборы цепко схватят Землю под свой контроль, а компьютеры, обрабатывая информацию, будут что-то передавать в антенны «серого дома». А что за информация, знают только «мундиры»… Второй компьютер дал норму бортовых систем, третий проверил системы открытого космоса, тоже все в норме. Ведущий компьютер пока важно молчал, неторопливо моргая табло в режиме ожидания.

— У меня все о’кэй, сэр, — доложил Юджин Хьюз.

Доктор Кросс занимался своими компьютерами и контейнерами. Тесты самопроверки компьютеров, нянчивших контейнеры, показали, что все в порядке. Кросс запустил программу проверки, и компьютеры загудели, прощупывая «подкидышей», размещенных в ангаре. Все в порядке, полезная нагрузка готова к работе. Первый, второй… четвертый. А как там пятый контейнер? На него подключен свой, тоже пятый, компьютер. Тест самопроверки, пятый компьютер в норме. Кросс включил тест проверки контейнера. Привычное гудение машины внезапно прервалось. «Выдача информации запрещена, тест проверки не включать», — четко светилось на дисплее.

«Ого!» — присвистнул Кросс и снова включил тест. Никаких результатов. Он враждебно посмотрел на компьютер, как бы обвиняя его в недоверии, но тут же одумался. При чем здесь машина? Сознавая бесполезность своих действий, он еще раз нажал на клавишу проверки пятого контейнера.

На сей раз результат не замедлил последовать. Компьютер загудел, будто тяжело вздохнул, и… отключился от бортовой сети.

— Обедать, — объявил Джон Грей.

Все поплыли на кухню, раскрепились вокруг обеденного стола.

— Меню на дисплее, — любезным женским голосом объявил компьютер систем жизнеобеспечения, и по экрану побежали строчки вариантов обеда. Они перемежались кадрами с дымящимися супами, поджаристыми бифштексами и улыбающимися красавицами, посыпающими и поливающими все эти прелести специями, соусами и приправами.

Вариант под номером три заканчивался словом «SHASHLYK». В кадре показались Кавказские горы, гуляющие барашки, поджаривающиеся на костре шашлыки и усатые люди в бурках, со сверкающими глазами, заглатывающие куски жареного мяса. Голод по-волчьи заворочался в желудке.

Все дружно потянулись к клавише с вариантом три.

— О’кэй, — ответила на это машина, даже вроде с иронией.

С потолка медленно выползала змееподобная гибкая трубка.

— Мистер Грей, прошу, ваш бульон, — вежливо предложила машина. Такие же трубки спустились к двум другим астронавтам.

Полковник Грей с удовольствием посасывал горячий бульон, прикрыв глаза и вспоминая свой дом, Калифорнию.

Юджин Хьюз уплыл к иллюминатору. Рассматривая Землю, вытянул свою трубку чуть ли не во всю длину. Доктор Кросс быстро справился с луковым супом и уже просил второе и кофе. Из открывшегося отверстия показался пакет с шашлыком. Кросс извлек пакет, вскрыл его и с удовольствием стал жевать мягкое, вкусное мясо. По кабине распространился аромат жареной баранины. Грей и Хьюз, бросив свои трубки, тоже взялись за шашлык. Покончив с кофе, все три астронавта перешли к неторопливой беседе.

— Сэр, расскажите что-нибудь о своих прежних полетах, — попросил Хьюз. — То, что больше всего запомнилось.

— Это трудно, Юджин. Любой полет имеет свой изумруд. На Луну — одно, около Земли — другое. Но вот когда я шел на посадку на старушку полосу соляного озера в своем тридцать третьем полете, а на хвосте недоставало теплозащиты, это действительно захватывало дух. Хвост прогорал на глазах, и я не знал, хватит ли его до посадки. Бог был милосерден, хвоста хватило, хотя еще минута, и он бы летел отдельно, мы отдельно. В мыслях я уже готовился к катапультированию кабины, но внизу были горы, и я тянул до последнего. Вот так-то, спаси нас бог… Юджин, расскажи-ка и ты о своих делах, космос располагает к откровенности. Земля и люди, наши земные невзгоды и удачи остались внизу. В космосе мы одни.

— Что тут долго говорить, сэр, жизненный путь мой короток. Окончил школу летчиков-испытателей ВВС, потом аэрокосмическую, да это вы знаете. Тестовые имитационные полеты прошел удачно. А теперь с вами, сэр, в полете реальном… Я счастлив, сэр!

— Как дела с девушками, Юджин? — поинтересовался Кросс. — Помолвка скоро?

— Нет, пока нет. Но в прицеле девушка есть. Встретил на Майами-Бич. Работает в баре «Рай дьявола». Забежал на пляже глотнуть виски. Отдал свои доллары, их быстро убрали со стойки красивые руки. Поднял глаза на их обладательницу и… утонул в ее голубых глазах. Чтобы не захлебнуться, пришлось потратить много усилий. Двадцать долларов хозяину, чтобы заменить у стойки Сьюз, пятьдесят просадил тут же, в «Рае», чтобы произвести впечатление, пятьдесят а баре и отеле неподалеку. Но это все оправдалось. Утром она поинтересовалась моим бизнесом, я ответил. И вдруг полились слезы. Я был ошарашен. Оказалось, она жалеет меня и ужасно боится этой «черной дыры», как она назвала космос. И я влюбился, влюбился выше ушей. И сейчас люблю свою Сьюз. Очень ее ревную, ее бизнес слишком бойкий, парней крутится в баре рой, да и старичков с мешками долларов немало. Вот так. На пляже их забегаловка видна неплохо, много неона и вокруг пусто. Думаю, найду их отсюда. Посмотрю, не слишком ли много машин приблудилось возле моей Сьюз.

— Ну, ну, — засмеялся Кросс, — карауль свою Сьюз, ведь ты на «Святом патруле». А как обнаружишь соперника, пошарь в брюхе «Святого». Может, найдешь что-нибудь получше 38-го калибра.

— А полгода после аэрокосмической ты где был? — поинтересовался Грей.

— Сэр, позвольте не отвечать на этот вопрос. Сказать правду я не могу, а обманывать не хочу.

— О’кэй, Юджин. Спасибо за откровенность, — помедлив, сказал Грей. Да, дела: странный пятый контейнер, автономный пятый компьютер, Юджин, избегающий правды. Все складывается в какую-то цепь. Ну ладно, космос проявит всех, как лакмусовая бумажка. Пока посмотрим. И Вирджил что-то задумался…

— Эй, Вирджил, а что успел ты? Мы с тобой не летали полетов шесть. Как ты провел эти полтора года? Как твоя Мод?..

— У Мод все в порядке, Джон. Родила мне третьего, Майкла. Мой Майкл уже много умеет. Он шустро вращает глазами, мало ест, кричит и заставляет носить ему чистые простыни… А работал я в институте Коллинза, мы проектировали какую-то систему управления. Все сидели в отдельных комнатах, даже ленч и обед в разное время. Знаю только, что боссов очень заботила защита системы от излучений. Тут-то, Джон, я и блеснул. Шеф запрыгал как кенгуру, когда я подкинул мою идею. Она очень проста, но ее сразу засекретили, спрятав в стальные мешки фирмы. Все равно она у меня перед глазами, эта идея. Я спал и видел ее, я ее вынашивал, как мать ребенка, бережно и осторожно, я ее родил на свет божий. Я очень горжусь ею, Джон.

— И ты совсем не летал, Вирджил?

— Нет, Джон. Но тренировался четыре месяца, так что форму не потерял. На этот полет не рассчитывал. Но заболел Буль, ты знаешь, он подцепил где-то корь. Это в его-то возрасте! Вот мне и всучили этих подкидышей, что в брюхе нашего «Святого». Чувствую, один из них явно серой масти. Пятый контейнер. Знаешь, Джон, я не сторонник мундирных дел. Не по душе мне этот подкидыш…

— Ну, дело твое, — сказал Грей. И, помедлив, скомандовал: — По пультам! Время вышло, кончай разговоры. Приготовиться к открытию створок ангара. Пусть наши подкидыши подышат свежим космосом. Юджин, запроси «умника», когда и что делать. И пусть трудится сам, мы сядем на контроль.

— Есть, сэр, — на военный манер ответил Юджин и запросил данные о программе. На центральном экране появилась карта Земли, изогнутая змея траектории корабля, часы и минуты текущего времени.

— Внимание, — послышался мелодичный машинный голос. — Условия операции выброса: ориентация на двигателях средней тяги, створки на Землю. Раскрытие створок над Черным морем, над Сибирью выброс первого контейнера, с интервалом в четверть витка выброс второго, третьего и четвертого. Привязки по времени на экране. Управление от ведущего компьютера. Спасибо за доверие.

— Издевается, — пробурчал Грей. — Это мы нм доверяем, а они? Вот пятый даже отключился от общей сети. С остальными-то ясно — глобальная связь из произвольной точки с передачей по спутниковой цепи…

— Далее замеры фонового излучения за бортом, — продолжала машина. — Работа сразу после выброса четвертого контейнера. Детектор выносится на манипуляторе, удаление от корабля на максимум, замер по всему витку. Напоминаю, пятый контейнер не подлежит контролю. К нему допущен лишь капитан Юджин Хьюз, второй пилот, документация в нише номер пять, шифр по варианту семь. От имени руководителя полетной программы и министерства обороны желаем вам успешной работы.

«Ну ладно, — подумал Грей. — Наконец-то кое-что прояснилось. Мой второй пилот все-таки не просто второй. Того и гляди мне скажут, что второй пилот — это я…»

Тем временем Кросс, молча проглотив речь информатора, с нескрываемым интересом смотрел на Хьюза. Тот отвел глаза. Неловкое молчание прервали сигналы внимания. Пришла пора включать ориентацию. Корабль, и без того смотревший на Землю «спиной», сначала замер, остановив медленное вращение, потом плавно довернулся по крену и продолжил свой безмолвный марафон. Вот и Черное море, телекамеры показали, как медленно сложились створки ангара, будто поджал свои длинные ноги кузнечик. За створками открылось огромное брюхо ангара с прилепившимися, словно сонные пчелы, контейнерами. Первый из них мигал ярким пульсирующим светом, как бы проявляя предстартовую нетерпеливость. Это сигнал готовности к выбросу. На экране дисплея засветилась надпись: «Первый готов, до старта одна минута».

— Вероятность успеха запуска 0,99, — прозвучал голос компьютера.

— С нами бог, — выдохнул Грей.

Экран ожил. Контейнер нехотя оторвался от брюха корабля и осторожно выскользнул из ангара. Ярко вспыхнули огни малых двигателей, и угловатый спутник стал удаляться от махины корабля.

«Одним меньше», — облегченно подумал Грей.

Строго по программе были выброшены второй, третий и четвертый контейнеры, ставшие спутниками планеты. Они мчались друг за другом цепочкой, словно стая гончих собак.

— Сэр, пора выносить детектор, — напомнил Кросс.

— Это твоя работа, Вирджнл, действуй. Система стабилизации в автомате, «умник» за ней присмотрит. Проверь сначала манипулятор, а как таскать детектор, ты знаешь не хуже меня.

— О’кэй, сэр. Разминка не помешает. — Кросс поплыл в сферу верхнего обзора и управления. Прозрачный пузырь возвышался в кормовой части кабины экипажа, позволяя осматривать всю верхнюю полусферу над кораблем. Кросс подплыл к пульту управления, просунул руки в герметичные перчатки и погрузил их в вязкую, прозрачную жидкость. На экране дисплея возникли контуры манипулятора и детектора, покоящегося в ближнем углу ангара.

— Сэр, разрешите поработать самому, пусть «умник» полюбуется на мое искусство, — попросил Кросс.

— Разрешаю, — ответил Грей. — Работай, Вирджил. Видно, ты соскучился по космосу среди белых халатов. Разомнись, док.

Это очень просто. Надо прямо руками взять модель детектора, находящуюся здесь же, в этой вязкой жидкости, а манипулятор, извиваясь как живая анаконда, точно повторит все движения и надежно схватит детектор, удерживая его железной лапой. Движения рук Вирджила плавные, их сковывает, сглаживает вязкая среда. Послушный этим движениям, оживает манипулятор. Вот он, плавно изогнувшись в своей конечной части, освободил среднее, а потом начальное звено, дав сам себе полную свободу. Теперь не спеша к детектору. Вот и он, небольшой черный ящик. Надо и его освободить от крепления, это легко. Теперь ухватить за транспортную скобу. Это тоже не составляет трудности.

— Детектор включить на удалении не менее тридцати метров, — неожиданно вмешался компьютер.

«Начинается!» — выругался про себя Кросс.

— Включить детектор! — подал он команду вслух.

Но она осталась невыполненной. Еще и еще раз. Безрезультатно.

«Черт бы их побрал, заблокировали через умник-компьютер. Ну да ладно, не на того напали. Компьютер я обойду, не будь я Вирджил Кросс, но погодя…»

Вытянув манипулятор на всю длину, Кросс передал управление на компьютер. Пусть сам меряет космический фон. Но как его перехитрить? Отключить, имитируя замыкание? Бесполезно. «Умник» тут же переключит контроль на резерв. Значит, его, компьютер, надо ошарашить, как человека, неожиданной ситуацией… Тогда, может быть, и он ошибется, отвлечется, на время «позабыв» о детекторе.

Перейдя на ручное управление манипулятором, Кросс, словно охотник в засаде, ожидал удобного момента. Медленно, обдумывая каждое движение, перемещал он манипулятор, ощущая всем своим существом контроль со стороны компьютера. Догадка скоро подтвердилась, компьютер выключил детектор в нескольких метрах от корпуса «Святого». Все ближе и ближе ангар. Пятый контейнер и детектор расположены в его противоположных концах.

«Даст ли «умник» пронести детектор вблизи пятого контейнера? Наверняка нет. Вот он, критический момент», — напряженно размышлял Вирджил. И решился:

— Срочно проверить все системы, включенные в режим, усилить захват детектора, контроль стабилизации, створки ангара зафиксировать в открытом положении, ручное управление манипулятора не блокировать, — подал он команды компьютеру.

Он рассчитал точно. Машина заметала свои электроны по многочисленным системам корабля, запоминая и интегрируя результаты измерений. Выходные блоки перегрузились, и компьютер отключил лишний контроль, в том числе и блокировку включения детектора, не столь важную для текущего момента, который крайне усложнили команды Кросса. И он ловко воспользовался короткой ошибкой машины, быстро переместив детектор в район пятого контейнера, и включил. Машина тут же «опомнилась», взяла управление на себя, выключила детектор и водрузила его на место в ангаре. Но поздно, дело сделано!

— Внимание, внимание! Допущено отклонение от инструкции управления манипулятором и детектором. В тест-блоки компьютера была введена голосовая информация о необходимости проверки систем и ряд других команд, не согласующиеся с положением на борту. Подробный отчет о работе автоматики и других операциях готов, логические блоки не в состоянии оценить причины и цели действий доктора Кросса. Предлагаю срочное психологическое обследование.

Машина умолкла, храня в себе обвинительный акт против Кросса.

«Все-таки ты ничего не поняла, умная железка, набитая электронными мозгами», — злорадно подумал он.

Джон Грей, разумеется, не последовал совету машины, он сразу понял истинную цель действий доктора Кросса. Подлетев к нему, положил руку на плечо, дружески сдавил. Обменявшись понимающими взглядами, они устроились у накопителя научной информации, запросили данные замеров детектора. Почти постоянный уровень радиации за бортом, ничего удивительного. Вот отметка о выключении детектора, кривая фона легла на ноль… А вот то, что они искали: резкий скачок радиации, значительно превышающий уровень фона, и опять ноль — компьютер вновь отключил детектор. Это замер, соответствующий включению детектора вблизи контейнера номер пять. Кросс добился своего.

— Что скажешь, Джон?

— Ясно одно, в пятом уран. Больше ничего пока сказать нельзя. Уран в таинственном пятом контейнере, автономный компьютер, Хьюз со своими личными инструкциями. Сложный клубок. Юджину пока ни слова, посмотрим, что будет дальше.

— О’кэй, Джон, хорошо, что мы вместе, что нас двое. Могло быть и по-другому, старина.

Прошел день, другой. На орбите было спокойно, работа шла своим чередом. Спала Земля, спали люди, а из космоса на них смотрели приборы. Казалось, забылась история с детектором, помнил о ней лишь компьютер, спрятав обвинения доктору Кроссу в стальных хранилищах информации. Что касается обнаруженного урана, ну что же, уран и уран. Возможно, источник питания или еще что-либо. Грей старался отогнать от себя другие предположения.

Как-то во время отдыха экипаж разлетелся кто куда. Грей разместился в библиотеке, читал свои любимые детективы, где нестареющий агент 007 ловко проникал на очередную военную базу, вскрывал сейфы, крошил черепа охранникам и уносил секреты. Юджнн Хьюз увлеченно возился на своем рабочем месте. Кросс, случайно оказавшийся рядом, с интересом наблюдал за его действиями.

Хьюз включил прицел, установил усиление. Кросс взглянул в иллюминатор. Под кораблем просматривалась береговая черта, знакомые очертания. На прицельном экране дисплея появился Майами-Вич.

«Вот оно что. Решил посмотреть, как там дела у Сьюз», — понял Кросс. Тем временем Хьюз уточнял наведение.

На экране мелькали берег моря, прибой, строения, бунгало, вот стоянка автомашин. Сегодня воскресенье. Машин много. На экране остановилась крыша высокого здания, похожего на полуразвалившуюся трубу.

«Рай дьявола», — догадался Кросс.

Вдруг картина резко сменилась. На экране возникли какие-то другие строения, руки Хьюза заработали с быстротой и слаженностью автомата. Строения застыли в прицеле, они видны все отчетливее, руки Хьюза тянутся к устройству ввода данных предварительного прицеливания. «Данные введены», — гласит надпись на экране. Сброс операции. Повторение прицеливания автоматом.

«Вероятность благополучного исхода операции в обоих случаях 0,99», — появилась надпись на экране.

«Благополучного», — усмехнулся Кросс.

Экран вспыхнул вновь. Теперь в прицеле крупный танкер, разрезающий волны океана. Повторение тех же операций. На экране мелькают города Европы, Азии, Австралии, Южной Америки…

На следующий день Хьюзу прибавилось работы. Он получил телетайп, адресованный лично ему, остальным предписывалось во всем содействовать второму пилоту. В акватории Индийского океана наблюдалась активность на море и в воздухе. Можно было видеть огромные палубы авианосцев, узкие рыла боевых кораблей, толстые, неуклюжие транспорты, воздух был испещрен инверсионными следами самолетов. Чувствовалось, что здесь заваривается очередная каша. Хьюз не отрывался от прицела, что-то наблюдал, высчитывал, заносил какие-то данные в банк оперативного анализатора и хранителя информации, вел переговоры с Землей на понятном лишь ему кодовом языке. На борту «Святого» царило напряженное ожидание.

Закончив очередные переговоры, Хьюз попросил Кросса заняться контролем положенных ранее на орбиту контейнеров, а Джона, извинившись, — проверкой всех систем корабля по коэффициенту полной готовности. С Земли обязали обоих подчиниться этой просьбе, как приказу.

Работа на борту закипела. Дел хватало всем. Информация стекалась с периферийных компьютеров к ведущему. Тот четко чеканил на экране дисплея результаты проверок и обобщающие выводы.

Резкая сирена заставила всех вздрогнуть. Астронавты замерли вслушиваясь.

— Боевая тревога, боевая тревога, — пролаял динамик. — Ответственный за выполнение приказа командир экипажа полковник Грей. Боевое задание капитану Хьюзу по варианту номер три, цели пять, шесть, семь, готовность полтора часа. При работе с целями внести в программы результаты наблюдения с орбиты. Доктор Кросс обеспечивает постоянную готовность контейнеров на орбите, резерв в ангаре, контейнер номер семь. Обратить внимание на объекты, появившиеся в районе контейнеров и не имеющие опознавательных признаков нашей государственной принадлежности. Капитан Юджнн Хьюз, приступить к работе с контейнером номер пять. Блокировки сняты. С нами сила и бог!

— По местам! — скомандовал Грей. — За работу, время не ждет.

Через час, оторвавшись от компьютера, Хьюз с досадой доложил на Землю об отказе в пятом контейнере. Земля не заставила себя ждать:

— Капитан Хьюз, у вас два часа. Эта часть задания ваша, всю ответственность за нее несете вы. Напоминаем, задача боевая.

Хьюз выхватил из пятой ниши документацию и углубился в размышления. От волнения он, нарушая инструкцию, остался в общем салоне. Шли минуты. Зло кусая губы, ругаясь от досады, бормоча проклятия… Растерянно обвел глазами салон. На лице была беспомощность.

— Помочь? — предложил Кросс.

— Запрещено, — ответил Юджин, продолжая изучать схему.

Доктор Кросс невольно взглянул на чертеж. И… как гром среди ясного неба! Ведь это его схема, его детище, рожденное им и отнятое у него в угоду «серого дома»…

«Но ведь эту схему «мундиры» приспособили к атомной бомбе, именно поэтому ее так строго засекретили и упрятали в стальные сейфы. Бог мой, неужели пятый контейнер… Боевая готовность! А моя схема, мое детище? Как хотелось, чтобы она работала! В конце концов, не мне отвечать за это, пусть отвечает и решает Юджнн. Я член экипажа, я даже не военный. Пусть решает Юджнн, Грей, наконец, ведь он полковник, командир экипажа. Ладно, я подскажу, а решают пускай они», — лихорадочно думал Кросс.

— Эй, дружище, я в курсе этой схемы, она моя, я над ней немало попотел. Отказ там. Надо сделать сброс схемы и повторить сначала. Дай указание пятому «умнику», чтобы после проверки правой части он сделал задержку на десять секунд, иначе схема опять запрется. И все пойдет как по маслу. Прости, что я увидел ее, это случайно. Извини, Юджнн.

— Спасибо, Вирджил, — взволнованно проговорил Хьюз, — сейчас прогоним в твоем варианте, и все будет о’кэй. Спасибо.

— И ты бросишь эту штуку на Землю, Хьюз? — тихо спросил Грей.

— Да, в Индийский океан, в район Персидского залива, сэр, так велит приказ, — выпалил Хьюз и тут же спохватился: — Если подтвердят приказ, сэр.

— А что внутри, ты знаешь?

— Нет, для меня это просто контейнер номер пять, Вирджил. А что там внутри — не мое дело.

— Юджин, в нем ракета с ядерным зарядом. Это я знаю наверняка. А теперь думай, это твой бизнес.

Второй пилот побледнел, рука, протянувшаяся к запуску тест-программы пятого контейнера, повисла в воздухе.

— Что ты сказал? — прошептал он. — Ведь под другими номерами целые города, там живут люди. Ты не ошибся?

— Ошибки нет, Юджнн, — сурово промолвил Грей, — Вирджил не станет врать, я с ним не первый раз на орбите.

Хьюз посмотрел на часы. Еще полчаса. А потом? За иллюминатором простирался океан, береговая линия, прибой.

— Сьюз, Сьюз, что же мне делать, Сьюз, — беззвучно шептал он дрожащими губами, — что делать, что делать?

— Юджин, если хочешь, я помогу. Схемы я не видел, ты инструкцию не нарушал. Прогони еще раза три тест-проверку контейнера, не пользуясь моим советом. Схема опять запрется, готовности снова не будет. Сбрось эти данные на Землю и молчи. «Серый дом» скажет, что делать дальше. Не думаю, чтобы «мундиры» быстро докопались до истины, я на это потратил годы. Ты будешь морально прав, Юджин.

— Я тоже так думаю, — поддержал Грей.

— Спасибо за совет, — ответил Хьюз.

«Выход правильный, технически правильный, — думал он, — но ведь есть приказ, есть моя военная карьера. А время идет, его не остановишь. Но вторая Хиросима — это ужасно. Господи, за что же на меня все это, помоги мне, господи…»

Включив тест-программу проверки пятого контейнера, он с надеждой и страхом ждал результата. Конец проверки, схема неисправна, готовности нет. Вот и конец второго теста. Результат тот же. Все, в запасе всего десять минут.

«Проклятый подкидыш!» — мысленно выругался Хьюз, взглянув на контейнер, видимый на экране дисплея.

В середине третьего теста взвыла сирена повышенного внимания. Все замерли. Хьюз побледнел, до крови закусив губу.

— Полет прекратить. Поздравляем с успешным завершением тренировочного полета по боевому патрулированию. Посадка на полосу двадцать восемь, ветер сто пятьдесят градусов, четыре метра в секунду, нижний край облачности тысяча метров, аэродром готов к приему корабля. Закрыть створки, раскрепить контейнеры. Особое внимание креплению пятого контейнера, пятый компьютер отключить. Помоги вам бог! — прозвучало в динамике.

— Слава богу! — возликовал Хьюз.

— Занять кресла, — скомандовал Грей, — работа по посадочному расписанию. Поздравляю. Орбитальной тренировке конец. Юджин, выше нос.

— Да, сэр, — радостно откликнулся второй пилот.

— Этот полет заканчивается, Юджин, но ведь будут и другие… Помни об этом, Юджин, — тихо проговорил Кросс.

«Святой патруль» со смертью в брюхе устремился к Земле, возвращаясь из очередного рейса.

Александр Кравченко

ПОСЛЕДНИЙ БОЙ

Фантастический рассказ-памфлет

ТМ 1983 № 1

— Проклятые тараканы! — в сотый раз прорычал генерал Макбрайд, швыряя тапками в рыжего прусака, весело бежавшего по грязной стене. Прусак нахально пошевелил усами и неторопливо скрылся в дверной щели.

Генерал был не в духе. Как скверно все сложилось! Модернизацию затеяли! Пехота, видите ли, им не нужна! Мальчишки! А ты, заслуженный бригадный генерал, тридцать лет верой и правдой служивший звездно-полосатому флагу, выброшен на улицу, как изношенный сапог. В твоих услугах больше не нуждаются… Ну и плевать! Они еще пожалеют!

Давно уже генерал мечтал, выйдя в отставку, поселиться в какой-нибудь южной стране, где растут апельсины и ласково плещется синее море. И вот он здесь: море — налево, апельсины — направо. Ах, если б еще были деньги! Но он привык жить на широкую ногу, и деньги постоянно уплывали у него между пальцами. Он еле наскреб на эту так называемую виллу на морском берегу. Вилла! Серые облезлые стены, скрипучая покосившаяся дверь, в разбитых окнах гуляет ветер… И тараканы… Они кишели здесь всюду: во всех щелях, в диване, в ящиках письменного стола, даже в корешках учебников по тактике и стратегии, с которыми генерал никогда не расставался… Но главной их базой, их штаб-квартирой была кухня, где всегда можно было чем-нибудь поживиться. Днем они предпочитали отсиживаться по углам, лишь самые отважные дерзали на минутку выбраться на свет, чтобы подразнить сердитого генерала. Зато когда генералу случалось включить свет ка кухне среди ночи, перед ним представала кошмарная картина: все вокруг буквально кишело тараканами. Здесь были и большие, важные черные твари, и юркие рыжие прусаки, и странные пестрые гибриды — результат бесконечных скрещиваний и мутаций, и белые, почти прозрачные альбиносы…

Первое время генерал кидался на них со всем своим неизрасходованным боевым пылом и давил, давил их десятками, сотнями… Жалкие остатки тараканьего полчища разбегались по углам, и генералу казалось, что он одержал решительную победу. Но на следующую ночь все повторялось… Устав от безнадежной борьбы, генерал во время очередного выезда в город за провиантом приобрел заодно пакетик с ядохимикатами и, вернувшись домой, тщательно рассыпал повсюду лошадиные дозы ядовитого порошка. Но, к его удивлению, эта карательная акция не произвела на тараканов большого впечатления. Самые слабые и неопытные действительно задрали лапки кверху, но на смену погибшим вставали все новые отряды неустрашимых бойцов.

Оставалось одно — поискать в городе более радикальное средство. Так генерал и поступил.

В универсальном магазине Азвирелли его внимание привлек отдел игрушек. Полки ломились от всяческой военной техники: танков, боевых кораблей, самолетов, ракет, а также целых дивизий вооруженных до зубов оловянных солдатиков. Глаза генерала разгорелись, как у десятилетнего мальчишки… И с новой силой вспыхнула в нем властная потребность командовать армиями, отдавать приказы, испытывая привычное удовольствие от беспрекословного повиновения подчиненных, устраивать смотры, маневры, сражения… Ведь в этом был весь смысл его жизни. Увы!.. Все это осталось в прошлом. Сейчас генерал не мог позволить себе даже приобрести оловянных солдатиков из боязни, что над ним будут смеяться, и с завистью смотрел вслед детям, уносившим коробки с вожделенным для него содержимым… Наконец со вздохом сожаления генерал расстался с игрушками и направился в хозяйственный отдел.

— Средство от тараканов? — переспросил его продавец. — Порошки, говорите, не действуют? Могу предложить новейшее Идеальное Универсальное Средство от Насекомых.

И он поставил перед генералом небольшую картонную коробку. Заглянув в нее, генерал обнаружил непонятный аппарат, напоминавший транзисторный приемник: какие-то ручки, клавиши, шкала с цифрами…

— С помощью этого аппарата можно управлять поведением насекомых и других примитивных животных, — объяснил продавец. — Каждый вид воспринимает сигналы аппарата на определенной длине волны. Длины волн указаны в инструкции. Вы включаете аппарат, настраиваете его на интересующих вас насекомых, а затем, манипулируя клавишами, отдаете ту или иную команду. Вы можете, например, приказать им собраться всем в кучу и передавить их.

Генерал задумался.

— Вы сомневаетесь? — спросил продавец. — Напрасно. Гарантирую вам беспрекословное повиновение.

— Беру, — решительно сказал генерал, заслышав последние слова. — Эта штука мне подходит.

Пойдя домой, генерал Макбрайд первым делом углубился в чтение инструкции, а разобравшись в ней, установил аппарат на полу возле двери, настроил на «тараканью» волну и нажал на клавишу «Все сюда». И сейчас же тараканы повылезли из всех углов и щелей, сплошной черной волной устремились к аппарату и окружили его, словно это был Великий Тараканий Бог, вещающий откровения своему избранному народу. Тогда генерал, напуганный этим сборищем, поспешно нажал на клавишу «Вперед, марш», и тараканья толпа дружно устремилась через открытую дверь вон из дома на дорогу, ведущую к морю.

— Моя армия… — с неожиданной нежностью произнес вслух генерал Макбрайд. — И вы думаете, я своими руками устрою ей новый Дюнкерк? Нет, никогда! Она мне еще послужит!

И он дал тараканам сигнал к возвращению.

…К генералу Макбрайду вернулись счастливые дни. С утра до вечера он вышагивал по окрестным полям и холмам, обучая тараканов всем премудростям военного искусства. Тараканы легко поддавались дрессировке. Очень скоро они научились передвигаться не беспорядочной толпой, а правильными шеренгами, как и подобает дисциплинированным солдатам; они безупречно выполняли команды «Равняйсь!», «Смирно!», «Направо!», «Налево!», «Кругом!» и даже более сложные, как «Перебежкой по одному — вперед!» или «В походную колонну по три на одиноко стоящее дерево шагом марш!».

Потом генерал сформировал и обучил таким же образом вторую армию — из прусаков, которые были хотя и мельче, но многочисленнее черных тараканов и, следовательно, не уступали им по ударной силе. Двигаясь по пересеченной местности, армии совершали сложные обходные маневры, заходя в тыл противника или беря его в «клещи», а затем обрушивались на него в яростной атаке — лавина за лавиной… Тараканы, эти обычно столь мирные насекомые, проявляли в схватках весьма воинственный пыл, оставляя на поле боя немало оторванных ног и отгрызенных усов. Генерал был в восторге от своих подопечных. За короткий срок боеспособность его войск так возросла, что он не побоялся бы начать наконец настоящие военные действия, о чем давно и страстно мечтал. Но где взять противника?

В нескольких километрах к востоку от убогого жилища генерала Макбрайда возвышалась другая вилла, действительно достойная этого имени: утопающее в цветах изящное сооружение старинной архитектуры, настоящий княжеский дворец. Она была известна под названием виллы Монтечитторе. Генерал часто разглядывал ее в свой полевой бинокль, испытывая черную зависть к ее владельцу, хотя самого владельца он ни разу не видел. Неудивительно, что в голове генерала родилась мысль обрушить сокрушительный удар на своего благополучного соседа.

Итак, в одно прекрасное солнечное утро генерал Макбрайд вывел свои войска на дорогу и обратился к ним с краткой речью:

— Солдаты! Ввиду постоянной угрозы нашей безопасности со стороны потенциального противника Генеральный штаб в моем лице принял решение нанести по нему превентивный удар. Перед вами ставится следующая оперативная задача: взять штурмом крепость, именуемую «вилла Монтечитторе», и, уничтожив в ней все запасы продовольствия, вынудить противника к капитуляции. Вперед, марш!

И нажал на соответствующую клавишу.

Его железные когорты, грозно шевеля усами, двинулись на восток. Генерал, стоя на пороге своего дома, с гордостью глядел им вслед. Тени Великих полководцев витали за его спиной: Александр, Цезарь, Наполеон и тот, бесноватый… Все они водили свои войска в этом направлении, и теперь он, Макбрайд…

Из состояния задумчивости генерала вывело громкое жужжание. Он поднял голову. Вокруг него носился невесть откуда взявшийся огромный мушиный рой. Мухи нахально садились ему на лицо, на руки… он раздраженно прогонял их, но они лезли снова и снова, пока не облепили его с ног до головы, словно он был уже не живой человек, а труп. Разъяренный генерал побежал в дом, схватил полотенце и начал изо всех сил хлестать себя по бокам… Десятки убитых мух падали на пол, но их место занимали другие. Наконец рой начал понемногу рассеиваться…

И вдруг генерал завопил от неожиданной боли: сразу несколько острых жал впились ему в лицо. Увлекшись борьбой с мухами, он не заметил, как через открытую дверь и разбитые окна в дом проник несравненно более грозный противник. Это были осы.

Некоторое время генерал еще пытался обороняться от них с помощью только что испытанного оружия — полотенца, но куда там. Тогда он бросился на кровать и с головой закутался одеялом, но осы успели проникнуть под одеяло и продолжали безжалостно терзать его. Теперь спасти его могло только одно. Не помня себя от боли, генерал вскочил с кровати и выбежал из дома. К морю! К морю!

Однако здесь генерала ждал последний сюрприз. Над берегом, оглушительно галдя, носилась стая чаек. Завидев генерала, они принялись одна за другой пикировать на него, как бомбардировщики, и с исключительной точностью сбрасывать ему прямо на голову свой жидкий, неприятно пахнущий груз. Весь покрытый птичьим пометом, ничего не видя перед собой, завывая от боли, генерал грузно шмякнулся в воду и погрузился в нее с головой, лишь время от времени выставляя наружу кончик носа. А осы все носились и носились над ним…

Несколько часов просидел генерал в воде. Наконец осы улетели. Мокрый, жалкий, с распухшим лицом, с заплывшими глазами, генерал вылез из воды и поплелся домой. Только теперь, споткнувшись об опрокинутый во время бегства аппарат, он сообразил, что с его помощью мог бы без труда отразить все атаки.

Генерал поставил аппарат на место и дал своим войскам сигнал к возвращению. Он не мог позволить себе рисковать всей своей армией.

Он ждал до позднего вечера, но не один таракан не вернулся.

Всю ночь генерал Макбрайд беспокойно ворочался с боку на бок, терзаемый болью от укусов и тревогой за судьбу армии, а утром, натянув старый генеральский мундир, отправился на виллу Монтечитторе.

У дверей виллы сидел на скамеечке добродушного вида пожилой голубоглазый человек, покуривая папироску и ехидно улыбаясь. Генерал похолодел: рядом с хозяином виллы стоял знакомый аппарат, похожий на транзисторный приемник.

— Где моя армия?

— Пойдемте со мной, — вежливо ответил голубоглазый.

Они прошли в конец сада, где начинался пустырь, и здесь глазам генерала открылось нечто ужасное: это было сплошное черное месиво из изуродованных тараканьих трупов. Одно огромное мокрое место — вот все, что осталось от его доблестной армии.

— Вы разбиты, генерал, — сказал голубоглазый. — Извольте капитулировать.

— Чтобы я капитулировал перед каким-то штатским! — возмутился Макбрайд. — Никогда в жизни!

— Все мы теперь штатские, — вздохнул голубоглазый. — Совсем недавно я был генералом авиации…

Уильям Ирлс

ТРАНСПОРТНАЯ ПРОБЛЕМА

ТМ 1983 № 3

Используя форму гротеска, американский писатель-фантаст показывает, к каким пагубным последствиям может привести бездумная «машинизация», охватившая в последние годы многие капиталистические страны.

Дэвис свернул с 42-й улицы на третью скоростную полосу, к старому Рокфеллеровскому центру, спустился по четвертому переезду и затормозил на четвертом ярусе. Он задержался на мгновение, прежде чем выйти из машины, стараясь отдышаться: даже в машине, при усиленно работающих фильтрах угарного газа, воздух был ужасным. Он надел противогаз и вышел, ударив своей левой дверцей о дверцу «кадиллака», запаркованного рядом.

— Так ему и надо, раз вышел за свою линию, — проворчал Дэвис. И отскочил в сторону. «Мустанг Мах-5» промчался мимо, обогнул угол и ринулся по эстакаде. Дэвис послал ему вслед проклятье.

Он высунул голову между машинами, прежде чем кинуться бегом к лифту на другой стороне. Появившийся будто из-под земли лифтер попытался потребовать обычную плату, но отступил, когда Дэвис показал ему значок Управляющего Движением. Лифтер склонился в знак почтения и оставался так, пока Дэвис пробегал мимо.

Его кабинет размещался в нижнем этаже Управления Дорог и Движения. Когда он вышел из лифта, в холле было полно пыли, а в дальнем его конце яростно, стучал пневматический молоток. Человек с молотком был одет в голубой комбинезон Отдела Дорожного Строительства. Дэвис вспомнил, что обходная полоса на втором ярусе 57-и Восточной улицы должна срезать угол здания, но не ожидал, что это произойдет так быстро.

Одна стена кабинета была сорвана. Там укладывали стальные фермы для дорожного полотна. Другие рабочие крепили их к бетонному полу, загоняя в него магнитные заклепки. Один из рабочих хотел отстранить Дэвиса, но тот показал ему свой значок.

— Здесь пока еще мой кабинет.

От стола аварий ему помахал рукой Лейнген. Дэвис прошел мимо, показал значок, и Лейнген кивнул. Он уже освободился от дежурства и хорошо выглядел.

«Везет же ему, он будет дома через три часа, если сумеет…»

Отчет об авариях был ужасным: на 4,3 процента больше, чем вчера. Семнадцать убитых на одной толь-

ко эстакаде в районе здания ООН. Дэвис набрал номер.

— Дорожная служба, — сказал голос на другом конце провода.

— Говорит Управляющий Движением. Пришлите вертолет. Хочу полюбоваться городом с воздуха. — Он просмотрел еще несколько сообщений. Два столкновения на пятом ярусе Таппанского моста. И тут и там «форды» позапрошлого года выпуска. Таким вообще нельзя показываться на дорогах. Он позвонил в Отдел Арестов:

— Все «форды» позапрошлого года прочь с улиц!

— Есть.

Он следил за красными точками на табло: это были «форды». Их сгоняли с улиц, загромождая боковые эстакады. Он вывел на дисплей вид с телекамеры на одном из участков. Сгрудившиеся машины, бульдозеры, сталкивающие их все теснее…

Шум вокруг него нарастал. С потолка начали сыпаться куски облицовки.

— Поставьте защитный экран, — приказал он. Никто ему не ответил, и он взглянул на рабочего, загоняющего заклепки в пол. «Джонса нет, — подумал он вдруг. — Ферма стоит там, где был его стол. Без Джонса будет тоскливо…»

— Это несрочно, приятель, — сказал ему рабочий. — Если вам нужен экран, закажите его в Отделе Строительства.

Дэвис посмотрел на часы. Начинался третий пик. Словно по сигналу, здание задрожало: представители «среднего класса» ринулись в своих «линкольнах» и «мерседесах» на свою незаметную работу в незаметных маленьких учреждениях.

Главный телефон зажужжал. Директор.

— Да, сэр, — отозвался Дэвис.

— Дэвис? — произнес дрожащий голос. («Умри, старый мерзавец», — подумал Дэвис.) — Уровень аварий опять повышается.

— Дороги забиты, сэр.

— Вы Управляющий. Сделайте что-нибудь.

— Нам нужны новые дороги. Только вы можете приказать их построить.

— Строить негде. Но движение не должно останавливаться. Делайте то, что обязаны делать. — Голос перешел в судорогу кашля. — Когда Директором станете вы, вы и будете строить дороги.

— Да, сэр. — Дэвис отключился. Ладно, пока он должен поддерживать движение на улицах.

— Вертолет прибыл, — сказал внутренний телефон.

— Смит! — окликнул Дэвис, и помощник взглянул на него от главного табло. — Вы останетесь за меня.

Он двинулся к лифту; по пути на 10-й этаж успел получить новую информацию.

— Большая пробка у статуи Свободы, — пролаял диктор. — Семнадцать автомобилей и школьный автобус. Повреждены конструкции на пятом ярусе скоростной трассы к Янки-Стадиону. Авария в Ист-Сайде, улицы четвертая, девятая и тринадцатая… — Дэвис выключил приемник. Дела обстояли даже хуже, чем он думал.

Он вышел на крышу и вскочил в ожидавший его вертолет.

— Пробка из пятидесяти машин на четвертом ярусе, Янки-Стадион! — кричало радио в вертолете.

— Подъем! — бросил он пилоту и посмотрел на машины, мчавшиеся за краем крыши.

«Я мог бы протянуть руку и дотронуться до них — и руку мне оторвало бы на скорости сто миль в час…»

Он закашлялся. Он всегда забывал надеть противогаз на время короткого пробега от лифта к вертолету, и это всегда отзывалось на его легких.

К счастью, смог в это утро не был густым, и он видел под собою серое пятно Манхэттена. На юге можно было различить шпиль Эмпайр Стейтс Билдинг, вздымавшего сорок этажей над четырехлепестковой развязкой, а еще дальше виднелись башни Торгового Центра и огромная глыба Гаража, рядом с которым они казались пигмеями.

— Направо, — приказал он пилоту. — Вдоль реки и пониже.

На перекрестке у Пирса-90 была пробка, и он увидел, как туда пикирует вертолет, подцепляет изуродованные машины магнитом и переправляет их через реку, чтобы сбросить у перерабатывающего депо в Нью-Джерси.

Он позвонил Директору, увидев груды обломков, громоздящиеся перед тремя огромными дробилками в депо. Дробилки превращали разбитые «форды» и «бьюики» в трехфутовые пакеты изуродованной стали и выплевывали их на баржи. Затем баржи отводились буксирами из Лонг-Айлендского пролива к новому ракетному порту. При всей своей скорости дробилки не были достаточно быстрыми. Каждая могла переработать в час лишь двести машин, и в пиковые часы они не справлялись.

— Да, Дэвис, — проскрипел голос Директора.

— Не можете ли вы позвонить в Объединенную Сталь? — спросил Дэвис. — Нам необходима еще одна дробилка.

— Зачем?

Дэвис гневно отключился.

Опытным взглядом он оценил движение на мосту Джорджа Вашингтона. Машины шли с интервалами по восемьдесят футов, и он приказал им сблизиться до семидесяти двух. Это было почти то же самое, что достроить лишний ярус…

Проезжая часть над пирсами была забита, и дым от кораблей поднимался между двумя двенадцатиполосными участками. Дэвис увидел, как один грузовик, заполненный предметами, похожими на стальные сейфы, получил удар от «кадиллака», перевалился через край полотна и рухнул на сто футов — пять ярусов — вниз, до самой земли. Сейфы разлетались во все стороны, сталкиваясь с машинами на всех ярусах. Даже с высоты двухсот футов Дэвис слышал вопли тормозов и взрывы сталкивающихся, загорающихся машин. Он вызвал Контроль.

— «Скорую помощь» на Причал 46, все ярусы, — приказал он.

И улыбнулся. Всегда приятно первому сообщить об аварии. Это показывает, что ты в форме. Как-то он сообщил за утро о четырех — это был рекорд. Но теперь за такие сообщения введены премии, и сотруднику Движения редко удается оказаться на месте вовремя. Раньше о дорожных авариях сообщала полиция, но сейчас она слишком занята охотой на нарушителей. Авария опасна только в том случае, если нарушает нормальный поток движения.

А движение было напряженным на всех ярусах — он видел это, хотя вниз просматривались только три яруса, а еще ниже их было не менее восьми. Главная переходная полоса у Таймс Сквер работала хорошо. Самая широкая на Манхэттене, она тянулась от 42-й до 49-й улицы и от 5-й до 8-й авеню. Многие протестовали, когда ее строительство началось — главным образом любители кино и библиотек, — но теперь это была самая замечательная в мире эстакада, шириной в шестнадцать полос. Лично Дэвису принадлежала мысль перенести фигуры львов со старого места — они были бы уничтожены вместе со зданиями, если бы он не вступился, — к устью Большого скоростного пути на Янки-Стадион.

Вертолет нырнул, направился вдоль паркировочных площадок Уэст-Сайда к перекрестку у статуи Свободы. Проектировщики поступили разумно, использовав основание статуи как фундамент для перекрестка: это сэкономило миллионы. (Обычно сваи вколачивали непосредственно в дно залива.) Да и бронза пошла в утиль по хорошей цене.

Конечно, консерваторы протестовали и здесь, но их, как всегда, перекричали на митингах. Транспорту нужно место, не правда ли?

Манхэттен внизу был кишащей массой машин — красных, черных, синих, ярко-зеленых — на фоне бетона и асфальта. Вспыхивали тормозные сигналы, возникала тревожная рябь, когда что-нибудь ломалось или лопалась камера. Аварийные вертолеты пикировали, спеша убрать машины и их обломки до образования пробки. Наверху остров имел двести полос в ширину, у основания — двести тридцать, и полосы шли с севера на юг над бывшими улицами — в сорока футах друг от друга над зданиями, под ними и даже сквозь них. Это был лучший в мире город, созданный автомобилями и для автомобилей. А Дэвис по восемь часов в сутки управлял их судьбами. Он ощутил свое могущество, как всегда, когда парил здесь в вертолете. Это прошло быстро, как и всегда, и он уже смотрел на поток опытным глазом хирурга.

— Сюда, — бросил он пилоту, указывая на 5-ю полосу, ведущую к причалу. Темно-красный «додж» шел на 65 милях в час, задерживая движение на несколько миль позади себя Места, чтобы обойти его, не было и так как на дорогу изливались потоки машин из тоннелей и с мостов, то пробка была неизбежна. — Вниз! — приказал он и поймал «додж» в перекрестье прицела.

Он выстрелил. Заряд краски попал на капот «доджа», засветился на мгновение. Получив предупреждение, водитель поднял скорость до безопасной цифры — 95 миль. Но метка осталась, водителя найдут — краска смывается только спецрастворителем, принадлежащим Службе Движения, — и накажут. Штраф за первую пробку составлял двести долларов, за последующие водителя снимали с дорог на сроки от пяти до ста дней. И ему приходилось ездить городским транспортом. Дэвис содрогнулся при одной мысли об этом.

Батарейный мыс и остров Бедло выглядели хорошо, и вертолет повернул прочь. Дэвис взял бинокль, чтобы проверить Стейт-Айлендское шоссе, и увидел, что из двадцати двух полос при входе в Нью-Йорк заняты только шестнадцать. Пик почти миновал, и пора готовиться к следующему, в часы ленча.

В Торговом Центре скопление не рассасывалось. Над башнями поднималось здание Гаража, и смог держался до 79-го этажа. Дэвис увидел красные сигналы «Занято» на всех нижних девяносто двух уровнях. Он знал, что остальные сорок не смогут вместить все машины, торопящиеся сюда по двадцати пяти подъездным путям. Он вызвал Контроль.

— Да, сэр? — отозвался голос.

— Я Дэвис. Дайте Отдел Парков.

— Парков? — Голос звучал недоверчиво.

— Да. — Он подождал и, когда его соединили, заговорил быстро и уверенно: — Я Управляющий Движением Дэвис. Приказываю очистить Батарейный Парк. Через пять минут я переброшу туда две тысячи машин.

— Вы не можете…

— Это приказ. Я Управляющий Движением. Очистите Парк!

От Центрального Парка оставалось немногое — трава, задыхающаяся в выхлопных газах, умирающая в тени многоярусных путей, затоптанная ногами миллионов горожан, устремляющихся к единственному клочку зелени в радиусе одиннадцати миль. Теперь он был погребен под огромным Гаражом и семью ярусами путей. В качестве уступки любителям прошлого на крыше Гаража поставили клетки с животными, и они простояли две недели, пока на них не наехал какой-то пьяный в «линкольне». Одуревшие от угарного газа животные разбежались по дорогам, но мотоциклисты вскоре выловили их…

— Как быть с людьми? — спросил Отдел Парков.

— У них осталось четыре с половиной минуты. — Он выключился, вызвал Отдел Регулировки.

— Я Дэвис, — сказал он. — Направьте пятую Батарейную, ярусы второй — десятый в Центральный Парк.

— Есть, сэр.

Потом он вызвал Нижний город, приказал закрыть Уолл-стрит на протяжении семи кварталов. Позже придется направлять транспорт в обход, и это затянется часа на четыре.

Самая большая пробка была, как всегда, у Эмпайр Стейтс, где северо-южная магистраль уходила в обход огромного здания на двенадцать полос в сторону. На поворотах машины заносило, прижимало к ограждениям, и каждый день многие из них теряли управление и падали, разбиваясь о нижележащие ярусы. Это было, вероятно, интереснейшее зрелище в городе, служащие теснились у окон, чтобы увидеть, как крутятся вышедшие из повиновения машины. Сегодня движение казалось почти нормальным, и Дэвис приказал держать скорость в сто десять миль на повороте и сто пятнадцать — при выходе из него. Но все-таки этого было недостаточно: приходилось притормаживать, терять скорость, и после поворота ширина потока уменьшалась. Дэвис увидел, как один «бьюик» пошел юзом, ударился об ограду, перевернулся, и водитель, вылетев сквозь съемную крышу, упал ярусом ниже и исчез в потоке машин. «Бьюик» откатился и тоже исчез из виду.

— Домой, — приказал Дэвис. Вертолет опустил его на крыше; он зажал себе нос от смога, пробежал к лифту, спустился к себе. Здание дрожало от шума транспорта и от грохота молотков. Дэвис закашлялся от пыли.

Он просмотрел сведения об авариях, подписал их. Выше нормы, а в секторе у Эмпайр Стейтс на 6,2 процента выше, чем на прошлой неделе. Дэвис упоминался как сообщивший о пробке у причала; была и информация о заполнении Центрального Парка, а также о том, что Директор пришел в ярость, услышав о переброске машин. «К чертям!» — подумал Дэвис. Была еще жалоба от фирмы «Мерилл Линч, Пите и Агню», вое из ее совета застряли на Уоллстрит и опоздали на службу. Он бросил жалобу в корзину. Снаружи или внутри — трудно сказать, когда одной стены нет, — рабочие бросали стальные плиты, выдергивая часть болтов для экономии времени.

— Оставьте болты, — прорычал Дэвис. — Эти штуки все равно будут трястись.

Грохот был оглушительным даже сейчас, когда семь транспортных полос шли в тридцати футах отсюда; когда ветка пройдет здесь, он станет еще сильнее. Дэвис надеялся, что стену снова поставят. Он позвонил Смиту, спросил о показателях для Эмпайр Стейтс.

— С девяти часов утра четырнадцать смертельных случаев.

Это было на 10,07 процента выше нормы, а пик, связанный с ленчем, должен был начаться через четыре минуты.

— Проклятый Эмпайр! — проворчал он. Табло сектора ООН засветилось красным, он включил видео, увидел нагромождение из двенадцати машин на четвертом ярусе, увидел, как исковерканные обломки сыплются в здание Генеральной Ассамблеи. Теперь нужно ожидать еще и гневного звонка от Генерального Секретаря. Проклятые иностранцы — почему они думают, что их идиотские заседания важнее, чем транспорт?

Зазвонил красный телефон. Директор. Он взял трубку.

— Дэвис слушает.

— Показатели растут, — проскрипел Директор. — В чем дело?

— Сектор Эмпайр Стейтс, — ответил Дэвис. — И еще кое-какие здания.

— Сделайте что-нибудь.

— Нужно убрать Эмпайр Стейтс, — сказал Дэвис. — И получить еще сорок ярусов в Гараже Центра.

— Невозможно. Придумайте что-нибудь еще.

— Да, сэр. — Он подождал, пока в трубке щелкнуло, и бросил ее на рычаг. Глубоко вдохнул воздуха — это было все равно что курить — и начал отдавать короткие приказания по общему каналу.

— Пошлите еще десять аварийных вертолетов, — бросил он. Когда их в полтора раза больше, то и обломки убираются во столько же раз быстрее. — Сократите сроки оповещения родственников до пятнадцати минут. — Это разумеется, слишком, но обработка аварий в Бруклине и Нью-Джерси ускорится. Сейчас, когда один пик только-только прошел, а другой начинается, обломки накапливаются вне приемных центров, и дробилки бездействуют. — Повысьте минимальную скорость на 5 миль в час. — Это составит не меньше чем сто миль на магистралях и шестьдесят пять — на ярусах. Он включил видео, проследил, как вводятся новые скорости, как начинают спешить машины. Отдел Очистки сообщил о посылке десяти вертолетов; он вздохнул свободнее, переключил видео на сектор Эмпайр, увидел третью за день огромную пробку на третьем ярусе и чертыхнулся. Потом закрыл проезд на 34-ю улицу, приказал трем бульдозерам сгонять туда все обломки, позвонил в Отдел Оповещения, чтобы туда направили бригаду.

Красный телефон зазвонил трижды. Что-то сверхважное. Он схватил трубку, выкрикнул свое имя.

— Директор только что умер, — прозвучал истерический голос. — Вы его заместитель.

— Сейчас приду. — Заместитель, ну что ж. До конца дежурства шесть часов, и за это время он успеет кое-что сделать. Он повернулся к Смиту: — Остаетесь за Управляющего. Только что получил повышение.

— Есть. — Смит едва взглянул на него. — Открыть четвертую Юнкере, полосы первая — девятая, — приказал он.

Переход от помощника к Управляющему совершился мгновенно. «Тренировка», — подумал Дэвис.

Он поднялся на лифте на третий этаж, в кабинет Директора. Сотрудники стояли молча, глядя на неподвижное тело. Светилось четыре табло, звонила дюжина телефонов. Дэвис отдал короткие распоряжения.

— Вы, вы и вы — на телефоны, — сказал он. — Вы и вы — следите за табло. Вы — вынесите тело. Вы, — указал он на секретаршу, — созовите общее собрание. Сейчас же.

Он просмотрел табло, проверил Отделы Движения, Регулировки, Аварий, Оплаты, Оповещения. Отдел Смертности показал отличные цифры — новым Управляющим там стал Уиллборн. Дробилки работали хорошо. Отдел Аварий сообщал, что темпы уборки выше нормы.

— Директор скончался, — сказал он сотрудникам. — Командовать буду я. — Все кивнули. — Большинство отделов работает хорошо. — Он взглянул на Смита. — Но движение транспорта никудышное. Почему?

— Эмпайр, — ответил Смит. — Мы теряем двадцать процентов времени на то, чтобы обогнуть это дурацкое здание.

— Как у вас с загрузкой по бригадам? — обратился Дэвис к Управляющему Строительством.

— В порядке. — Управляющий быстро перечислил с дюжину мелких заданий.

— Главное — Эмпайр, — твердо сказал Дэвис. — Мы не можем вечно его огибать. — Он взглянул на Управляющего Строительством. — Уберите, — приказал он. — Совещание окончено.

Ближе к вечеру он взглянул с крыши здания. Бригада разборщиков уже сняла верхние десять этажей Эмпайр Стейтс Билдинг и срезала угол на сороковом ярусе путепроводом, по которому уже мчались машины. Поток был ровным, и Дэвис улыбнулся. Он не помнил, чтобы делал когда-нибудь что-либо столь же необходимое.

Перевод 3. Бобырь

Виктор Коваленко

ДЕРЕВО

ТМ 1983 № 4

— За Магистралью. — Бак почему-то сглотнул слюну. — У Радужной Реки. Возле старого пакгауза.

— У Радужной?! — взвился Дэйн. — Ты знаешь, сколько всего деревьев в Штатах? А ты знаешь, где они растут? Да ты знаешь, наконец, откуда течет Радужная Река?!

Бак стоял, потупив голову. Найт поддел ногой банку из-под суррогатных консервов.

— Вот что, — сказал он. — Надо это дело посмотреть. Это не значит, что я верю Баку, — добавил он, покосившись на Дэйна, — но глянуть надо. Давайте так. Завтра на рассвете. Здесь. Не забудьте все, что нужно.

— Ну, об этом мог бы и не напоминать, — проворчал Дэйн.

Солнце еще не встало, но прохлада уже исчезала. Со свалок, заброшенных заборов, автомобильных кладбищ поднимались ядовитые испарения. Мертвый Сантаун просыпался.

К назначенному месту они подошли одновременно. У каждого на боку висела противогазная сумка и моток бечевы, на груди — фонарик. Солнце между тем поднялось и залило пустырь мягким, призрачным светом. Над городом качалась, переливалась приглушенными оттенками призрачная пелена. Ощутимее стал запах нефти и горелого бензина. День начался.

Покурив и немного поболтав, они двинулись в путь. Через груды щебня, через свалки, минуя Большую Свалку, через ямы и пропасти с поднимающимся снизу смрадом. Найт думал. Прошли уже десятки лет с того времени, когда Сантаун начали покидать жители. Они бежали — на машинах, на вертолетах, пешком, далеко, за тысячи километров от города. Остались те, кто не хотел или не мог уйти. Сантаун давным-давно сжег, засыпал и отравил все живое на сотни миль вокруг. В самом городе все системы вышли из-под контроля. В один прекрасный день все вообще могло взлететь на воздух. И вот вчера Бак заявил, что у Радужной Реки видел настоящее дерево. Конечно, теоретически…

— Противогазы! — скомандовал Дэйн, шедший впереди. Из распахнутых дверей обшитого металлом подвала с шипением выползало молочно-белое облако. Метров двести они брели, не видя друг друга. Потом путь преградила трехметровая бетонная стена, на которую пришлось забрасывать кошку. Потом — длинная гряда чего-то совершенно разложившегося…

К 3-й Магистрали они добрались, вконец обессилев. Бак два раза проваливался, и его приходилось вытаскивать. Просто непонятно было, как смог Бак неделю назад добраться сюда и увидеть дерево, если он, конечно, в самом деле его увидел.

— Закурим? — предложил Дэйн.

— Курить вредно, — заметил Найт.

Дэйн и Бак ухмыльнулись. Старая шутка: неизвестно, что вреднее — курить или дышать.

Вот и Магистраль. Вон там мост. Возле моста пакгауз. А возле пакгауза… Дэйн и Найт на секунду замерли, затем, не сговариваясь, бросились вниз по насыпи. Бак бежал за ними.

Дерево стояло во всей красе — невысокое и стройное. Откуда-то взявшийся ветерок слегка шевелил легкие, светло-зеленые, такие невозможные на фоне ржавых кубов и цистерн листки. Казалось, было слышно, как они шелестят там, на том берегу. А под ногами тяжело текла, медленно переливаясь в лучах неяркого солнца, Радужная Река. Это было так невероятно, что Найт закрыл глаза.

— Здесь нигде даже трава не растет, — растерянно прошептал рядом Дэйн.

«Весна, — думал Найт. — Сейчас вокруг весна». Он открыл глаза. Все трое стояли на берегу. Бак радостно улыбался. Потом он докурил сигарету и швырнул ее в реку.

Дэйн и Найт успели броситься на землю прежде, чем окурок коснулся поверхности. Раскаленный вихрь пронесся над ними, обжигая спины. Когда они отползли и поднялись, не было ни пакгауза, ни Бака, ни дерева. Перед ними стояла сплошная стена огня. Радужная Река стала Огненной Рекой.

* * *

— Знаешь, я иногда недолюбливал Бака… да ты и сам это видел, — сказал Дэйн, когда они возвращались. — Он казался мне растяпой… И все-таки парнем он был неплохим.

— То, что он был растяпой, его и сгубило, — ответил Найт. — Только такой, как он, и мог бросить окурок в реку, которая течет из Сантауна.

Герберт Уэллс

«БОЛЬШОЙ ЖАВОРОНОК»

ТМ 1983 № 6

Имя одного из основателей и классика НФ-литературы, Герберта Дж. Уэллса, известно всем. «Война миров», «Человек-невидимка», «Первые люди на Луне», другие романы и многочисленные рассказы писателя до сих пор волнуют людей и служат предметом бесчисленных подражаний со стороны начинающих (да и не только начинающих) фантастов.

Рассказ, который мы предлагаем вашему вниманию, не совсем обычен. На первый взгляд это вовсе не фантастика. Но, с другой стороны, рассказ написан (в 1909 году!) в виде воспоминаний нашего современника, долгожителя (1888 года рождения), об одном из эпизодов своей молодости. И чтобы написать эти «мемуары», Герберту Уэллсу пришлось перенестись «мысленным взором» во вторую половину XX века и увидеть первые дни воздухоплавания так, как сегодня воспринимаем их мы. Думается, читателям будет небезынтересно ознакомиться с еще одной стороной многогранного дарования замечательного писателя. Рассказ в переводе кандидата филологических наук Кирилла Вальдмана из Ленинграда публикуется в советской печати впервые.

Мой первый аэроплан! Какое яркое воспоминание из далеких дней детства)

Да-да, именно весной 1912 года я приобрел летательный аппарат «Alauda Magna» — «Большой Жаворонок». (Это я дал ему такое название.) В ту пору я был стройным мужчиной двадцати четырех лет от роду: блондин с роскошной шевелюрой, украшавшей безрассудно смелую молодую голову. Право же, я был неотразим даже несмотря на то, что из-за слабого зрения пользовался очками. Они так шли к моему выдающемуся орлиному носу, который никто не рискнул бы назвать бесформенным, носу авиатора. Я хорошо бегал и плавал, был убежденным вегетарианцем, носил одежду только из шерстяной ткани и неизменно придерживался самых крайних взглядов во всем и по любому поводу. Пожалуй, ни одно новое веяние или движение не обходилось без моего участия. У меня было два мотоциклета, и на большой фотографии тех лет, которая до сих пор висит в кабинете над камином, я красуюсь в кожаном шлеме, защитных очках и перчатках с крагами. Добавьте ко всему, что я слыл большим специалистом по запуску аэростатов и всеми уважаемым инструктором бойскаутов.

Естественно, что, как только начался авиационный бум и всем захотелось летать, я был готов ринуться в самое пекло.

Какое-то время меня сдерживали слезы рано овдовевшей матушки, но, в конце концов, терпение лопнуло. Я заявил:

— Если я не стану первым летающим жителем Минтончестера, уеду отсюда. Только так! У меня твой характер, мама, и этим все сказано!

Не далее как вчера в ящике комода, набитом аляповатыми гравюрами на дереве и еще более нелепыми плодами изобретательства, мне попался на глаза один из старых прейскурантов. Что это было за время! Скептики наконец согласились поверить: человек может летать. Как бы в поддержку племени автомобилистов, энтузиастов-мотоциклистов и им подобных, сотни новых, ранее неизвестных фирм выпускали аэропланы любых размеров и любой формы. А цены… Ох уж эти цены: минимум триста пятьдесят гиней за летательный аппарат! В этом прейскуранте стояло и четыреста пятьдесят и пять сотен за изделия, многие из которых летали с таким же успехом, как дубовое бревно! И это бы еще куда ни шло, но аэропланы не только продавались без какой-либо гарантии, но представители фирмы еще и мило извинялись, что не прилагают инструкций.

Как свежи в памяти мечты и сомнения той поры!

Все мечты сводились к волшебству пребывания в воздухе. Мне виделось, как изящно взлетаю я с лужайки за нашим домом, легко перемахиваю через живую изгородь, кругами набираю высоту, чтобы не задеть груши в саду священника, и проношусь между шпилем церкви и холмом Уитикомб в сторону рыночной площади. Боже мой! Как все будут стараться разглядеть меня. Донесутся голоса: «Это снова молодой мистер Бэтс. Мы знали, он совершит это». Я сделаю круг и, может быть, помашу платком. После этого я собирался пролететь над садами Лаптона — к огромному саду сэра Дигби Фостера. Как знать, может быть, из окна коттеджа выглянет его прелестная обитательница?..

Ах, молодость, молодость!

Помню, как мчался на мотоциклете в Лондон, чтобы выяснить положение вещей и сделать заказ. Не забыть, как я лавировал в потоке автомобилей, окатывавших меня грязью, когда я метался от одного магазина к другому. Не забыть раздражения от многократно услышанного ответа: «Распродано! Можем гарантировать доставку не раньше начала апреля».

Это могло обескуражить кого угодно, но меня — нет!

В конце концов я купил «Большого Жаворонка» в маленькой конторе на Блэкфрэйрс-роуд. Заказ на него был уступлен этой фирме другим фабрикантом аэропланов в одиннадцать утра из-за смерти заказчика. Чтобы заполучить аппарат, я превысил возможности моего скромного счета в банке — даже сегодня я ни за что не назову цену, которую уплатил. Бедная матушка!

Не прошло и недели, как детали летательного аппарата были доставлены на лужайку За домом и два весьма посредственных механика смонтировали их в единое целое.

О, радость свершения!.. И дрожь на пороге безрассудно смелого поступка. Меня никто не обучал полетам — все квалифицированные инструкторы были уже наняты за сумасшедшие деньги на много месяцев вперед, — но останавливаться на полпути не в моем характере! Я бы не выдержал отсрочки полета, даже если бы речь шла о каких-нибудь трех днях. Я уверил маму, что брал уроки: грош цена сыну, если он не способен соврать во имя спокойствия родительницы.

Помню состояние ликующего смятения, когда с напускным равнодушием слонялся вокруг аппарата, который обретал все более законченный вид. Добрая половина жителей Минтончестера почтительно глазела на меня поверх зеленой изгороди, удерживаемая от вторжения новым щитом с предупредительной надписью и суровым выражением лица Снайпа, нашего верного садовника, который косил траву и, вооруженный острой косой, одновременно нес караульную службу, не пуская никого на лужайку. Я закурил папиросу и с умным видом следил за работой механиков. Чтобы уберечь аэроплан от назойливых любителей всюду совать свой нос, мы наняли старика безработного Снортикомба сторожить наше сокровище всю ночь. Ведь вы понимаете, что в те дни аэроплан был и знамением времени, и чудом.

Для своего времени «Большой Жаворонок» был красавцем, хотя, полагаю, сегодня его вид вызвал бы иронический смешок у любого школьника. Это был моноплан, напоминавший творение Блерио. На нем стоял самый замечательный, изумительно сработанный семицилиндровый мотор системы «Джи-кэй-си» в сорок лошадиных сил с маховиком марки «Джи-би-эс».

Я провел целый час, регулируя работу мотора. От рокота можно было оглохнуть — он трещал как пулемет. В конце концов священник прислал сказать, что пишет проповедь «О покое в душе» и никак не может сосредоточиться на избранной теме, так ему мешает шум. Я принял этот протест благосклонно. Мотор в последний раз взревел и умолк. Окинув мое сокровище долгим взглядом, я отправился прогуляться по городу.

Я очень старался держаться скромно, но не мог не ощущать всеобщего внимания. Отправляясь на прогулку, я случайно забыл переодеться. На мне были бриджи и краги, купленные специально для полетов, а на голове — кожаный шлем с небрежно болтавшимися «ушами», так что я мог слышать все, что говорилось вокруг. Не успел я дойти до конца Гай-стрит, как позади меня уже топало не меньше половины жителей городка в возрасте до пятнадцати лет.

— Собираетесь полететь, мистер Бэтс? — спросил один толстощекий юнец.

— Как птица?

— Не летите, пока мы не вернемся из школы, — умоляюще пискнул какой-то малыш.

Тот вечер был для меня сродни путешествию по стране очень высокопоставленного лица. Я нанес визит старине Лаптону — нашему ученому садоводу, и ему стоило большого труда не показать, как он польщен моим вниманием. Он провел меня по новой оранжерее и мимоходом упомянул, что теперь у него три акра теплиц, а также показал всевозможные хитрые приспособления для получения обильных урожаев. Потом мы прошагали в дальний конец запущенного цветника и полюбовались его пчелами.

Когда я вышел на улицу, моя свита все еще ждала меня, причем толпа явно увеличилась. Обойдя стороной Параморз, заглянул в гостиницу «Бык и лошади» — без особой надобности, просто так, ради стаканчика лимонада. Все говорили о моем аэроплане. Стоило мне появиться на пороге зала, как посетители на мгновение умолкли, а затем градом посыпались вопросы.

Я особо подчеркиваю это, так как очень скоро мне пришлось убедиться, что приливы и отливы популярности относятся к разряду самых необъяснимых и изменчивых явлений на свете.

Особенно вспоминается, как старина Чизмен, колбасник, свиней которого потом я задавил, все снова и снова повторял тоном полного удовлетворения:

— ПОДНЯТЬСЯ тебе не составит никакого труда. ВЗЛЕТЕТЬ будет нетрудно.

При этом он подмигивал и кивал головой другим почтенным лавочникам, собравшимся там.

ВЗЛЕТЕТЬ НЕ СОСТАВИЛО ТРУДА. «Большой Жаворонок» легко оторвался от земли. Стоило мотору позади меня взреветь, а пропеллеру начать вращаться, как — хлоп, хлоп — аппарат несколько раз оттолкнулся от земли, полозья повисли под передними колёсами, и мы быстро понеслись над лужайкой в сторону живой изгороди, окружавшей дом священника. Мой аппарат двигался вперед и вверх как-то волнообразно: так колышется при ходьбе дородная, но очень темпераментная дама.

На пороге нашей веранды я мельком увидел мою храбрую маленькую маму, пытавшуюся сдержать слезы и полную гордости за сына. Рядом стояли обе служанки и старина Снайп. Потом я разом сосредоточил все внимание на штурвале, так как мне не хотелось повиснуть на грушах в саду священника.

Взлетев, я ощутил легчайшее вздрагивание аэроплана. Показалось, будто я услышал звучный удар по нашему новенькому предупредительному щиту, гласившему: «Нарушители будут привлечены к ответственности!» Увидел, как при моем оглушающе громком приближении толпа на проселке между живыми изгородями заметалась и бросилась врассыпную. Только после полета, когда все кончилось, я понял, до чего додумался этот идиот из идиотов Снортикомб. Он явно вбил себе в голову, что крылатому чудовищу нужна привязь — иначе объяснить ход его рассуждений я не берусь, — и, прикрепив к концам крыльев по канату длиной в дюжину ярдов, он надежно прикрепил аэроплан к двум железным стойкам, на которые обычно натягивали сетку для игры в бадминтон. «Жаворонок» без труда выдернул эти колья. Теперь они волочились за аэропланом, плясали, подскакивали и буквально кидались на все, что оказывалось на их пути, нанося жестокие удары. Мне рассказали, что на проселке, сильнее всего досталось бедняге Темплкому — лысая голова старика получила крепкий подзатыльник. Вслед за этим мы расколошматили парники для огурцов у священника, лишили жизни его попугая, вышибли верхнюю раму в окне кабинета и чудом не стукнули служанку, когда она высунулась из окна второго этажа. Разумеется, в то время я ничего не знал о своих художествах — это происходило намного ниже плоскости полета. Я старался обогнуть дом священника и все-таки чуть не задел красивое строение, а потом молил бога, чтобы не коснуться груш в дальнем конце сада. И это мне удалось (листья и мелкие ветки, которые полетели во все стороны от соприкосновения с полозьями, не в счет).

Хвала всевышнему за прочные цилиндры мотора!

Потом некоторое время я летел, не касаясь земли.

Пилотировать аэроплан оказалось намного труднее, чем представлялось: мотор оглушительно ревел, а штурвал вел себя как живое существо — он упрямо сопротивлялся намерениям человека. Мне все же удалось направить аппарат в сторону рыночной площади. Пророкотали над овощной лавкой Станта — железные колья прошлись по постройке с тыла, весело пересчитали черепицу на крыше и обрушили лавину битого кирпича от разрушенной трубы на тротуар, полный прохожих. Затем аппарат резко клюнул носом — кажется, одному из железных кольев вздумалось этаким якорем на миг уцепиться за стропила крыши Станта, — и мне стоило большого труда проскочить мимо конюшни при гостинице «Бык и лошади». Признаюсь, конюшню я все-таки задел. Подобные лыжам полозья для приземления скользнули по коньку крыши, а левое крыло погнулось о верх дымовой трубы, неуклюже попыталось отцепиться и повредилось еще сильнее.

Позже мне говорили, что увлекаемые аэропланом колья просвистели над полной народа рыночной площадью дьявольски коварным образом, так как аэроплан сперва клюнул носом, а затем резко подскочил вверх. Делаю оговорку: эта часть повествования явно грешит преувеличениями. Никого не убило. С того момента, когда я появился над лавкой Станта, а затем соскользнул с крыши конюшни, чтобы пересчитать стекла теплиц Лап-тона, прошло всего-то полминуты. Если бы люди проявили разумную осторожность, а не глазели на меня, никто бы не пострадал. Неужели мне следовало разъяснять всем и каждому, что их может трахнуть железной дубиной, которая решила сопровождать аэроплан. Вот уж кому действительно следовало бы предупредить народ, так это идиоту Снортикомбу. Непредвиденное повреждение левого крыла, а также появившиеся перебои в работе одного из цилиндров — рокот мотора стал тревожно-прерывистым — требовали всего моего внимания без остатка.

Пожалуй, я повинен в том, что сбросил старину Дадни с империала станционного омнибуса, но не имею никакого отношения к последовавшим затем маневрам омнибуса, который после галопа среди рыночных палаток врезался в витрину магазина Чизмена. Не могу же я, право, отвечать за невоспитанную толпу бездельников, которой вздумалось обратиться в паническое бегство по небрежно расставленной на земле глиняной посуде и опрокинуть прилавок, за которым торговали маслом. Меня просто сделали козлом отпущения.

Я бы не сказал, что на парники Лаптона мы упали или проехались по ним. Нет. Если уж быть точным, то здесь к месту только слово «срикошетировать». Да, только этот глагол.

Было очень странно чувствовать, как тебя несет крупное, способное держаться в воздухе сооружение, которое, по сути дела, составило с тобой единое целое, и, хотя ты изо всех сил стараешься управлять полетом, то подскакивает, то с хрустом падает на крышу очередной теплицы. Наконец, после пятой или шестой атаки я вздохнул с радостным облегчением: мы стали набирать высоту!

Все неприятное мгновенно забылось. Сомнения в том, создан ли «Большой Жаворонок» для полета, рассеялись. Он мог летать, и еще как! Мы уже пророкотали над стеной в конце участка, а позади чертовы колья все еще лупили по чему попало. На лугу Чизмена я не причинил вреда никому и ничему, разве что колом ударило корову. (На следующий день она сдохла.) Затем я начал медленно, но неуклонно набирать высоту и, ощутив, что аппарат послушен моей воле, заложил вираж над свинарниками Чизмена, горя желанием еще раз показать Минтончестеру, на что я способен.

Я собирался подняться по спирали выше строений и деревьев, а затем описать несколько кругов вокруг церковного шпиля. До этого момента я был так поглощен нырками и рывками чудовища, которое пилотировал, что почти не обращал внимания на происходящее на земле. Теперь же мне удалось рассмотреть, как небольшая толпа во главе с Лаптоном устремилась наискосок по лугу Чизмена. В руках Лаптона грозно сверкали навозные вилы. «Хм! Какого невидимку они преследуют?

Все выше и выше, рокоча и покачиваясь.

Я бросил взгляд вдоль Гай-стрит и увидел ужасающий разгром, постигший рыночную площадь. Тогда я еще не связывал этот жуткий ералаш с моим полетом.

Только сотрясение от сильного удара о флюгер выключило мотор «Жаворонка». Я так никогда и не понял, как меня угораздило стукнуться о несчастную вертушку: может быть, надежному управлению аппаратом мешало левое крыло, погнутое о крышу дома Станта? Так или иначе, но я ударил по этому уродливому украшению, повредил его и в течение нескольких долгих секунд казалось, что в следующий момент аэроплан рухнет на рыночную площадь. Я все-таки удержал аппарат в воздухе нечеловеческим усилием. (Люди, которых я не раздавил, могли бы пролить за это хоть слезинку благодарности.) Пронесся, цепляясь за макушки деревьев Уитикомба, вздохнул с облегчением и… понял, что мотор останавливается. Времени на выбор места для приземления уже не было, возможности свернуть тоже. Разве я виноват, что добрая четверть жителей Минтончестера заполнила луг Чизмена? Этот луг давал единственный шанс приземлиться, а не грохнуться. Я воспользовался им, круто пошел на снижение и проделал все от меня зависящее. Возможно, я сбил нескольких человек. Что поделаешь: прогресс не обходится без жертв!

Да, да, и мне пришлось убить его хрюшек. Вопрос стоял так: либо я сажаю аппарат на пасущихся свиней и сокращаю длину пробега по земле, либо, перелетев их, с разгона врезаюсь в свинарники из гофрированного железа. От меня осталось бы мокрое место, а у всех свинок конец известен и неизбежен.

Мы остановились. Я с усилием поднялся во весь рост и оглянулся. Мгновенно стало ясно, что в порыве черной неблагодарности Минтончестер собирается прикарманить мои скромные лавры организатора Дня Авиации.

Воздух звенел от визга двух свиней, которых подмял аппарат, и негодующих криков зевак. Ближе всех ко мне был Лаптон. Он крепко сжимал вилы с очевидным намерением всадить их мне в живот. В момент опасности я никогда не теряю головы и соображаю очень быстро.

Пулей выскочил я из бедного «Жаворонка», промчался через свинарник, пересек сад Фробишера, перемахнул через стену двора коттеджей Хинкса и оказался внутри полицейского участка с черного хода раньше, чем кому-либо удалось приблизиться ко мне ближе пятидесяти футов.

— Привет! — сказал инспектор Нэнтон. — Угробил свою колымагу?

— Нет. Но людей, кажется, что-то разозлило. Я хочу… Заприте меня в камеру…

Две недели, целые две недели мне не давали приблизиться к собственной машине. Когда первое возбуждение немного спало, я покинул гостеприимный полицейский участок и отправился домой, причем красться пришлось окружным путем — по Лавлейн и Чарту, — только чтобы не дать повода к новой вспышке активности сограждан. Разумеется, я нашел матушку в страшном негодовании от того, как со мной обошлись.

И вот, представьте себе, я оказался на осадном положении в комнатах второго этажа, а мой крепыш — «Большой Жаворонок» — виднелся на поле Чизмена, причем любой мог разгуливать вокруг него и пялиться на диковинку, любой, но не я! Чизмен носился с теорией, что он захватил этот аппарат. Однажды ночью поднялся сильный ветер и швырнул моего любимца через изгородь — снова на парники Лаптона…

После этого Лаптон прислал нам глупейшую записку. В ней говорилось, что, если мы не уберем аэроплан, то в возмещение убытков он его продаст. Далее следовала длинная тирада о причиненном ущербе; был упомянут и его поверенный. Матушка поспешила в Апнортон Корнер, где обратилась к Клампсу («Доставка мебели»). Молодцы из конторы раздобыли фуру для возки бревен, и к тому времени, когда эта громоздкая телега прибыла на место, настроение общественности уже смягчилось до такой степени, что я смог лично руководить перевозкой.

Аэроплан распластался на руинах агротехнических новшеств Лаптона как крупный мотылек, почти невредимый, если не считать нескольких дыр, погнутых стоек и подкосов левого крыла, а также сломанного полоза. Но аппарат был забрызган кровью свиней и выглядел очень непривлекательно.

Я сразу же бросился к мотору, и к прибытию фуры двигатель работал, как полагается.

Торжественное шествие домой вернуло мне некоторую популярность. С помощью толпы мужчин «Большого Жаворонка» водрузили на телегу. Для большей устойчивости аппарата я расположился в кресле пилота, и разномастная упряжка из семи лошадей потащила аэроплан к нашему дому. Когда мы тронулись, было около часу дня, и сбежавшиеся ребятишки приветствовали сей торжественный момент дружным смехом и залпом насмешек. Мы не могли проехать по Пукс-лейн — узкой улочке, окруженной высокими стенами, мимо дома священника и направились окольным путем — по лугу Чизмена, в сторону Стоукс-Уэйст и общинного выгона.

Конечно, было весьма неосмотрительно поступить так, как я поступил (теперь-то я это понимаю), но учтите: я возвышался на триумфальной колеснице, кругом волновалось море голов, все это возбуждало. Упоение славой!.. Поверьте, я собирался всего лишь приветственно рокотнуть мотором, а меня подняло в воздух. Вр-р-р-р!! Как будто что-то взорвалось, и вот тебе на — «Жаворонок» уже оторвался от повозки и ринулся над пастбищем во второй полет.

— Боже!

Я решил набрать небольшую высоту, развернуться и посадить аппарат на лужайке за нашим коттеджем. Увы! Первые аэропланы были очень своевольными созданиями.

Впрочем, приземлиться в саду священника было вовсе не дурной идеей; именно так мы и поступили. Можно ли винить меня за то, что на лужайке в этот момент завтракало все семейство священника с приглашенными к ним друзьями. Им просто не хотелось выбегать на улицу, когда «Большой Жаворонок» следовал домой; они заняли удобное место заранее. Этот ленч был задуман как скромное торжество. Они собирались позлорадствовать над каждой подробностью моего позорного возвращения. Это ясно из того, где именно накрыли стол. При чем тут я, если судьбе вздумалось сделать наш обратный путь менее унизительным и она швырнула меня на их головы?

В тарелках дымился суп. Полагаю, что меня собравшаяся компания оставила на сладкое.

До сих пор не могу понять, как я не убил священника. Передняя кромка левого крыла зацепила его под подбородок и пронесла в таком положении — спиной вперед — ярдов десять. Его шейные позвонки, вероятно, были из стали; но даже если это и так, поразительно, что ему не оторвало голову. Может быть, он держался за что-нибудь снизу? Только не могу себе представить за что. Очевидно, мое изумление при виде его лица с выпученными глазами виной тому, что я врезался в веранду. Но как тут было не разинуть рот?

Все всмятку… Веранда под слоем зеленой краски, должно быть, была трухлявой. Так это или нет, но она сама, вьющиеся розы, черепица кровли — все оказалось поломано, порвано, перебито и рухнуло, как театральная декорация, а мотор, половина аэроплана и я — через огромное двустворчатое окно-дверь — приземлились в гостиной. Нам здорово повезло, что окно было распахнуто. Нет ничего неприятнее ранений от тонкого оконного стекла, если случится пролететь сквозь него; мне следовало это знать. На мою голову сразу обрушился жуткий ливень нравоучений и упреков — хорошо еще, что священник был выведен из строя. Ах, эти глубокие и высокопарные сентенции! Однако, может быть, они и смягчили несколько накал страстей?..

«Большому Жаворонку», моему первому аэроплану, пришел конец. Никогда, даже мысленно, я не пытался вернуть его; мне просто не хватило решительности…

Потом разразилась буря!

Идея, вероятно, заключалась в том, чтобы заставить маму и меня уплатить за все, что когда-либо обрушилось или сломалось в Минтон-честере с самого сотворения мира. Да что там, нам следовало раскошелиться за каждое животное, которое внезапно подохло на памяти старейшего из жителей городка. Тариф был под стать претензиям.

Коровы оценивались в двадцать-тридцать фунтов стерлингов и выше: свиньи шли по фунту за каждую, без скидки за убиение разом нескольких животных; веранды, эти жалкие пристройки, оценивались неизменно не менее сорока пяти гиней. Обеденные сервизы тоже были в цене, так же как черепица и всякого рода строительные работы. Представлялось, что некоторые жители Минтончестера вообразили, что над городком забрезжила заря процветания, ограниченного фактически только нашей платежеспособностью. Священник попытался было прибегнуть к устаревшей форме шантажа, угрожая распродажей для покрытия убытков, но я смиренно согласился: «Распродавайте…»

Я ссылался на дефектный мотор, на роковое стечение обстоятельств, лез из кожи вон, чтобы свалить вину на фирму с Блэкфрэйрс-роуд, и в виде дополнительной меры безопасности представил документ о несостоятельности. Благодаря моей матушке я не владел никаким имуществом, кроме двух мотоциклетов (злодеи конфисковали их!), темной комнаты для занятий фотографией и уймы книг в переплетах — по аэронавтике и о прогрессе вообще. Матушка, конечно, не была виновата. Она не имела к случившемуся никакого отношения.

Так вот, несмотря на все, неприятности навалились лавиной. Стоило мне появиться на улице, как всякий сброд вроде школяров, мальчишек, прислуживавших игрокам в гольф, и неуклюжих подростков выкрикивал мне вслед обидные слова: глупцы, подобные старику Лап-тону, не соображавшие, что человек не может оплатить то, чего он не получал, грозили мне физической расправой; меня изводили жены разных джентльменов, считавших, что их мужьям следовало отдохнуть от трудов праведных на законном основании, то есть из-за телесных повреждений; меня засыпали целым ворохом идиотских судебных повесток с перечислением целой кучи фантастических преступлений, таких, например, как злостное членовредительство и человекоубийство, преднамеренное нанесение убытков и нарушение чужого права владения. Оставался один выход — бежать из Минтончестера, уехать в Италию и оставить бедную маленькую матушку укрощать человеческие страсти в свойственной ей твердой и сдержанной манере. Должен признаться, она проявила исключительную твердость. Не женщина, а кремень!

Как бы то ни было, минтончестерцы не очень-то поживились за ее счет, но ей все-таки пришлось распрощаться с уютным домиком в Минтончестере и присоединиться ко мне в Арозе, несмотря на ее отвращение к итальянской кухне. По приезде она обнаружила, что и тут я уже успел стать в некотором роде знаменитостью, так как за три дня мне удалось свалиться в три разные горные расселины, чем я, несомненно, установил рекорд. Но это уже совсем другая история.

Полагаю, что от старта до финиша эпопея с первым аэропланом обошлась моей матушке в девять сотен фунтов с хвостиком. Если бы я не вмешивался, а она упорствовала в своем первоначальном намерении покрыть все убытки, это стоило бы ей около трех тысячно пережитое стоило того, да, стоило. Как бы мне хотелось пройти через это все заново! Знаю, не один старый чудак вроде меня сидит сейчас у камина и вздыхает о безвозвратно ушедшем счастливом времечке, полном приключений, когда любой отважный мужчина был волен летать и ходить куда угодно и рушить что угодно, а потом хладнокровно подсчитывать убытки и размышлять, что ему за это будет.

Эрнст Пашицкий

МИСТЕРИУМ

ТМ 1983 № 7

В последние годы роль НФ довольно часто определяют с помощью нехитрого, но безупречного, казалось бы, логического рассуждения: фантастика есть часть литературы, а литература — это человековедение; следовательно, фантастика должна заниматься исключительно человеком, его внутренним миром и его взаимоотношениями с обществом и другими людьми. Однако, если принять такое определение, «за бортом» НФ автоматически оказываются такие ее признанные мировые шедевры, как «Машина времени» и многие рассказы Г. Уэллса, «Маракотова бездна» и «Затерянный мир» А. Конан Дойла, «Земля Санникова» и «Плутония» В. Обручева, «Непобедимый» и «Новая космогония» С. Лема, «Грезы о Земле и небе» К. Циолковского… Словом, все те произведения, главное содержание которых заключается как раз в новых идеях или в показе новой реальности, с которой человеку еще не доводилось встречаться. Но, возможно, придется.

Где же слабое место приведенного выше силлогизма! Очевидно, в его второй посылке: литература — это все-таки не только «человековедение», но прежде всего часть искусства. А искусство, в свою очередь, — это второе (кроме науки) главное средство познания. Познания всего: и человека, и общества, и природы. И именно НФ в силу своей специфики позволяет задуматься о том, что такое вселенная, как она началась и к чему движется, что такое пространство и время, жизнь и разум… За рубежом существует даже специальный термин «сайенс фэнтэзи» (или «фантасайенс») для обозначения произведений, настоящими «героями» которых являются новые идеи и гипотезы, пусть зачастую не совсем строгие, но заставляющие задуматься о сокровенных тайнах мироздания. К этой же категории относятся и рассказы о столкновениях людей с объектами, уже открытыми современной наукой, но пока для нас недоступными, своеобразные «прогнозы» на тему того, как такие встречи могли бы происходить. Некоторые из них состоятся в самом скором времени: человек, например, высадится на планеты солнечной системы и сможет сравнить свой собственный опыт с фантазией писателей. Другие небесные тела, по всей видимости, еще на многие годы останутся закрытыми для людей. Но ведь интересно же, как, допустим, выглядит вблизи «белый карлик», нейтронная звезда или даже «черная дыра» и с какими неожиданными явлениями можно столкнуться в их окрестностях! А где еще, кроме НФ, можно узнать об этом!

Именно о встречах с экзотическими физическими объектами рассказывает в своих произведениях доктор физико-математических наук из Киева Эрнст Пашицкий, короткая новелла которого «Квантовая планета» (см. «ТМ» № 6 за 1981 год) получила вторую премию нашего последнего конкурса. В новом рассказе космическая экспедиция Земли опять встречается с объектом, совершенно необычным, и Э. Пашицкий излагает свою «версию» относительно этой встречи. Но может ли она в действительности когда-нибудь произойти! А если да, то будет ли она выглядеть так, как ее описал автор рассказа, или же как-нибудь совершенно иначе!

Присылайте свои соображения в редакцию.

Пустой, безмолвный космос подавлял, угнетал своим беспредельным пространством, которое можно преодолеть только временем и терпением. Похожие один на другой дни складывались в долгие годы полета. Позади оставались все новые миллиарды километров, а кругом была все та же бездонная чернота с теми же неподвижными звездами, среди которых затерялось далекое Солнце.

Скучные, монотонные часы вахт и дежурств утомляли, выматывали экипаж больше, чем тяжелая, напряженная работа. Люди уставали от того, что… ничего не происходило! Однообразие и бездействие незаметно расслабляли волю, притупляли бдительность, и в этом заключалась одна из самых коварных опасностей дальнего космоса…

Резкий сигнал тревоги сбрасывает пилота с постели. Натянув легкий скафандр, он ныряет в переход, соединяющий жилые помещения с командной рубкой.

Вахтенный штурман докладывает обстановку.

В секторе 007 радиолокаторы приняли сигналы, отраженные от неизвестного объекта, который движется навстречу. Скорость сближения равна удвоенной скорости корабля. Данные о параметрах объекта обрабатываются бортовым компьютером. Если корабль не изменит курса и не сбавит ход, то встреча с объектом состоится через семнадцать минут.

Командир корабля бросает быстрый взгляд на штурмана:

— Куда вы смотрели раньше? Проспали?

— Плохая видимость, командир. Газо-пылевое облако, даже звезд не видно. Объект словно вынырнул из какой-то дыры…

Командир наклоняется к селектору:

— Всем занять места по тревоге! Меняем курс! — Потом поворачивается к штурману: — Дайте изображение на дисплей!

ЭВМ начинает выдавать образ объекта, синтезированного по принятой локаторами информации.

В правом нижнем углу большого мерцающего экрана появляется размытое зеленоватое пятно. Оно постепенно светлеет, проясняется. Проступают причудливые очертания какого-то странного, но очень знакомого предмета. И вдруг…

Возглас изумления вырывается у всех, кто находится в рубке.

Сомнений нет: прямо на них летит космический корабль, как две капли воды похожий… на их собственный! Те же обводы корпуса, те же антенны локаторов и радиотелескопов, такое же вращающееся кольцо жилых отсеков…

«Что за наваждение? Откуда он взялся здесь, на таком колоссальном расстоянии от Земли? — размышляет пилот. — Почему Земля не сообщила о предстоящей встрече?»

— Немедленно дать запрос по всем каналам! — Голос командира возвращает его к действительности.

— Есть запрос! — Он включает кодирующее устройство. — Сигнал пошел! — Проходит минута, другая… — Приема нет!

«Почему они не отвечают на запросы? Что у них случилось? Или там уже никого нет… в живых? Или…» — Мысли его путаются, не находя ответа на нескончаемую цепь неразрешимых вопросов.

— Провести зондаж лазером! Быстрее!

— Есть лазер!.. Командир, в оптическом диапазоне видимость ноль. Мы в густом тумане! Луч рассеивается и вязнет… Полное поглощение…

— Приготовиться к перегрузкам! Меняю курс! Правый поворот. Пошли!..

Свинцовая тяжесть впрессовывает пилота в кресло, сминает мышцы лица. Слышен хриплый крик штурмана:

— Что он делает?! Командир, он повторяет наш маневр! Безумец!..

— Вижу! Левый разворот! Опять… лезет туда же… Бол-ван!..

Второй пилот с трудом приоткрывает глаза. И сквозь мутную пелену видит, как, слегка развернувшись, чужой корабль медленно смещается к центру экрана, к предполагаемой точке пересечения траекторий. Он явно увеличился в размерах и стал еще больше похож на их собственный. Как зеркальное отражение…

«Зеркальное отражение! — Пилот не верит своим глазам. — Да, большой радиотелескоп слева, а не справа, как положено. А где локаторы?.. Так и есть! Зеркальное отражение! Как в том старом фантастическом романе, где изображена встреча людей с существами из антимира, которые состояли из античастиц и были зеркальными отражениями людей во всем, даже в мыслях и поступках…»

— Командир! — Он не узнает своего голоса. — Посмотрите, их корабль — зеркальная копия нашего! Они из антимира, командир!..

— Чушь! — взрывается астрофизик. — Какой антимир?! Вы начитались бредней!

— Пусть даже антимир! — говорит командир. — Почему они так глупо себя ведут?

— Нам с ними не разминуться, — бормочет пилот. — Каждый раз они будут принимать те же решения и совершать те же маневры, что и мы, но только зеркально симметричные…

— Бред! — кричит астрофизик.

Неимоверная тяжесть стремится раздавить, расплющить тело… Сердце редкими толчками с трудом гонит тяжелую, как ртуть, кровь…

А огромный корабль уже висит в центре экрана, нос к носу. Столкновение кажется неизбежным.

— Экстренное торможение! — спокойно говорит командир.

Инерция бросает людей вперед. Ремни впиваются в тело. Опять наваливаются перегрузки.

Поздно. Время потеряно. Изображение приближающегося корабля заполняет весь экран. На табло идет обратный отсчет времени — того самого времени, которое еще остается до роковой встречи. Пилот с фатальным безразличием следит за быстро мелькающими цифрами.

«Как перед стартом, — думает он. — Стартом куда? В вечность, в темную бездну, из которой нет возврата. В ничто».

Пять, четыре, три, два, один… ВСЕ!

Звенящая тишина…

Пилот открывает глаза. Видит знакомую рубку, застывшие в креслах фигуры товарищей, главный пульт управления, а в центре — пустой, чистый экран!

Тишину разрывает вопль астрофизика:

— Дьявольщина! Как же я сразу не сообразил! Это же — мистериум! Понимаете? МИСТЕРИУМ!

«Так вот оно что! — догадывается пилот. — Значит, мы встретили гигантский космический мазер — сверхмощный естественный квантовый генератор ультракоротких волн!.. Раньше их называли мистериумами за невероятную, прямо-таки мистическую мощность направленного когерентного радиоизлучения. «Яркость» мистериума на рабочей частоте такая же, как у вещества, нагретого до миллиардов градусов!»

— Но откуда взялся встречный корабль? — нетерпеливый вопрос командира перебивает ход мыслей пилота.

— У мистериума, как и у всякого мазера, есть резонатор, — возбужденно и радостно излагает астрофизик свою версию. — Система зеркал, которые отражают и усиливают радиоволны определенной частоты. Здесь, в космосе, роль таких зеркал играет ионизированный газ — плазма, состоящая из заряженных частиц и удерживаемая магнитными полями. Так вот, когда радиоизлучение мистериума «осветило» наш корабль, в плазменном «радиозеркале» возникло приближающееся к нам мнимое радиоизображение нашего корабля! Понимаете? Перед нами возник радиомираж!

«Значит, мы встретились с… призраком? — Пилот все еще не может поверить в счастливое спасение. — Наши локаторы приняли его за настоящий корабль. Компьютер выдал синтезированный образ на экран обзора, и мы попались на эту уловку космоса!..»

— Да, знаменательный день, — усмехается командир. — Мы первыми в мире встретили космического «Летучего Голландца»!

В рубке — веселое оживление. Но что это? Пилот не верит своим глазам: табло дальномера и индикаторы тяги двигателей почему-то расположены слева, а не справа от главного пульта. А навигационные приборы переместились направо… Что за чепуха? В недоумении он озирается. Перед ним — улыбающееся лицо штурмана с темной родинкой на правой щеке. Но ведь раньше она была слева, он хорошо это помнит!

Еще не сознавая того, что произошло, он с опаской глядит на свою правую руку. Там, где должен быть светлый шрам от ожога — память о давнишней аварии на Венере, — ничего нет! Зато на левой руке тот самый продолговатый белесый шрам…

Пилот чувствует, как леденеет кровь в жидах. Нервы его не выдерживают, и он кричит, срываясь на хрип:

— Очнитесь! Оглянитесь вокруг! Мы в антимире! Я же говорил вам… Это не мираж! Мы перешли в антипространство! Посмотрите, все перепуталось, правое и левое поменялись местами!..

Смутно, как в тумане, он видит остановившийся взгляд астрофизика, искаженное ужасом лицо штурмана…

— Прекратить панику! — Голос командира звенит. — Всем оставаться на местах!

— Я не понимаю. Ничего не понимаю… — растерянно бормочет астрофизик. — А аннигиляция?.. Нет, тут что-то не так…

Минуту он сосредоточенно думает, потом, пристально глядя на пилота, решительно произносит:

— Могу сказать лишь одно. Если мы даже каким-то чудом провалились бы в антимир, мы бы этого не заметили!

— Почему? — оборачивается к нему командир.

— Вместе со структурой пространства и материи должно было бы измениться и наше восприятие мира! — победоносно говорит астрофизик. — Наша память хранится в нейронах — нервных клетках мозга; она закодирована в спиральных молекулах рибонуклеиновой кислоты, так называемой РНК. При переходе от вещества к антивеществу направление вращения спиралей РНК должно измениться на противоположное. Правая спираль превращается в левую, как в зеркале. И записанные на этих молекулах наши пространственные представления тоже должны претерпеть «зеркальное отражение». Но поскольку окружающий нас мир, точнее, антимир, тоже стал зеркально-симметричным, то для нас ничего бы не изменилось!

— Так что же, черт побери, здесь у нас произошло? — Командир хочет понять все до конца и как можно скорее. Ему необходимо срочно сообщить о случившемся на Землю.

— Не знаю. Не могу ничего понять. Будем думать. Космос не задает простых загадок…

Они пока не догадываются о том, что сверхмощное циркулярно поляризованное излучение космического мазера проникло внутрь корабля. Вращающееся сверхвысокочастотное электромагнитное поле пронизывает тело и мозг каждого из них, закручивает электроны в спиралях молекул в обратную сторону. И человеческая память словно отражается в невидимом зеркале, путая правое с левым. Из-за этого люди просто забыли, что индикаторы тяги и табло дальномеров всегда находились слева, а навигационная аппаратура справа, что родинка у штурмана и раньше была на правой щеке, а шрам у пилота — на левой руке. Им кажется, что все было наоборот, и они мучительно стараются понять, что же стряслось с ними и с миром?..

Позже, когда корабль выйдет из зоны излучения мистериума, и узкий, как нож, незримый радиолуч перестанет прошивать насквозь корпус корабля, к ним вернется нормальная память. И они поймут свою ошибку, разгадают хитрую ловушку, в которую заманил их коварный и равнодушный космос. Пройдя через жестокое и бессмысленное испытание страхом и безнадежностью, они убедятся в том, что все осталось на своих местах, что мир незыблем и вечен…

Брайан Олдисс

В ПОТОПЕ ВРЕМЕНИ

ТМ 1983 № 8

ЗИНАИДА БОБЫРЬ — выпускница Московского института тонкой химической технологии (снимок 30-х годов).

Сегодня общепризнано, что переломным моментом в развитии советской научной фантастики стала середина 50-х годов. Специалисты называют три главные причины этого стремительного количественного и качественного подъема. Во-первых, запуск советских искусственных спутников Земли в 1957 году усилил интерес общественности к проблемам, которые совсем недавно казались всего лишь «беспочвенной фантазией». Во-вторых, в том же 1957 году был опубликован (сначала в нашем журнале) знаменитый роман И. А. Ефремова «Туманность Андромеды», ставший как бы эталоном НФ второй половины XX века. Наконец, именно в те годы начали широко публиковаться переводы лучших образцов мировой фантастической литературы: они сыграли роль дополнительного «катализатора» творчества советских писателей и в определенной степени повысили читательские требования и интерес к жанру.

Знакомясь с очередной зарубежной новинкой, мы редко интересуемся фамилией переводчика. А напрасно: именно взыскательным вкусом советских переводчиков фантастики во многом обусловлено наше нынешнее благоприятное мнение об англоязычной НФ; многие читатели даже не подозревают, что на каждый хороший НФ-рассказ (а они привыкли именно к таковым) приходится на Западе несколько десятков «средних» и даже откровенно посредственных…

Трудно подсчитать, со сколькими отличными фантастами познакомился советский читатель благодаря таланту и трудолюбию Зинаиды Анатольевны Бобырь, сотрудницы нашего журнала с 1943 года. Публиковавшиеся на страницах «ТМ» с продолжением повесть Э. Гамильтона «Сокровище Громовой Луны» и роман А. Азимова «Космические течения», сотни рассказов писателей-фантастов из многих стран мира (3. Бобырь свободно владеет двенадцатью иностранными языками, но переводила фантастику не со всех — например, на португальском, по ее признанию, ей так и не удалось подыскать ничего подходящего), первые книги С. Лема на русском языке, «Астронавты» и «Звездные дневники Йона Тихого», — каждая очередная публикация замечательной переводчицы была желанным подарком сотням тысяч любителей фантастики…

Английский писатель Б. Олдисс, рассказ — которого в переводе 3. Бобырь мы здесь помещаем, широко известен за рубежом как один из идейных вождей так называемой «новой волны» — литературного течения, возникшего в 60-х годах и противопоставившего себя западной фантастике старой школы. Далеко не все в творчестве писателей этого направления следует приветствовать — слишком уж много в нем формальных авангардистских вывертов, которые и фантастикой-то можно назвать лишь с очень большой натяжкой. Но настоящему таланту — и ярким доказательством этого служит публикуемый рассказ Олдисса — тесно в рамках формальной школы (какие бы «манифесты» при этом ни провозглашались), и его произведения всегда отражают окружающую действительность: мир капиталистических хищников, наживающихся на разграблении природных богатств (даже если это — «ископаемое время»), и пресыщенных обывателей, которым научно-технический прогресс нужен лишь для утепления своего и без того уютного «гнездышка»… Этому-то эгоистическому миру и выносит свой суровый приговор английский писатель.

Зубной врач проводил ее к выходу, улыбаясь и кланяясь. Аэрокэб уже ждал снаружи, на открытой воздушной площадке. Достаточно старомодная машина, чтобы казаться шикарной. Фифи Фивертри ослепительно улыбнулась водителю.

— Мне за город, — сказала она. — Поселок Роузвилл, шоссе № 4.

— Живете в деревне? — удивился водитель, поднимая машину к лазурному куполу.

— В деревне хорошо, — воинственно возразила Фифи. Она подумала немного и решила, что может позволить себе похвастаться. — И стало еще лучше, когда подвели хронопровод. Нас как раз к нему подключают — должны кончить, когда я вернусь.

Водитель пожал плечами.

— Кажется, в деревне это недешево.

Она назвала тариф. Он многозначительно присвистнул.

Ей хотелось рассказывать еще, рассказать, как она волнуется, как желала бы, чтобы ее отец дожил до этого дня и увидел, до чего интересно подключиться к хронопроводу. Но говорить с пальцем во рту неудобно, а она как раз смотрелась в наручное зеркальце, пытаясь увидеть, что сделал с нею зубной врач.

Он сделал свое дело отлично. В розовой десне уже прорастал новый, маленький, жемчужный зуб. Фифи решила, что рот у нее весьма привлекателен — Трэси именно так и говорил. А врач удалил старый зуб с помощью хроногаза. Так просто. Один вдох — и она перенеслась в позавчерашний день, в тот самый момент, когда пила кофе с Пегги Хакенсон и не думала ни о какой боли. Хроногаз — прелесть. Она вся запылала при мысли о том, что он будет у них дома, всегда наготове, стоит повернуть кран.

Аэрокэб поднялся выше и вылетел через один из раздвижных шлюзов в огромном куполе, покрывающем город. Фифи стало немного грустно. В городах теперь так хорошо, что никто не хочет из них уезжать. Снаружи все вдвое дороже, но, к счастью, правительство платит за риск тем, кто, как Фивертри, живет в деревне.

Минуты через две-три они снизились. Фифи указала свою молочную ферму, и водитель аккуратно посадил машину на воздушную площадку. Только получив плату, он ногой распахнул дверцу перед Фифи. Этих хитрюг водителей провести невозможно.

Но она забыла о нем, чуть переступила порог. Это был день из дней! Строителям понадобилось два месяца, чтобы установить хроноцентраль — на две недели больше, чем они обещали, — и эти два месяца повсюду царил хаос. Теперь все снова было в порядке. Она ринулась вниз по лестнице, искать мужа.

Трэси Фивертри стоял посреди кухни, разговаривая с подрядчиком. Увидев жену, он взял ее за руку, улыбнувшись своей улыбкой, смущавшей сон столь многих роузвиллских девиц. Но его приятная внешность едва ли могла соперничать с красотой Фифи, особенно когда она бывала возбуждена, как сейчас.

— Все уже готово? — нетерпеливо спросила она.

— Подождите еще минутку, — отозвался мистер Арчибальд Смит.

— Ох, ваши минутки! Последние две недели мы слышим эти слова каждый день, мистер Смит. Что стряслось теперь?

— Ничего страшного. Как вы знаете, нам пришлось тянуть трубу довольно далеко, от главной станции в Роузвилле, и у нас, кажется, неполадки с давлением хроногаза. В главной скважине обнаружена утечка, ее пытаются устранить. Но вас это не должно беспокоить.

— Мы все проверили, и все как будто работает хорошо, — сказал своей жене Трэси. — Идем, я покажу тебе.

Они попрощались с мистером Смитом, выказывавшим профессиональное нежелание покидать место своих трудов. Он удалился, пообещав вернуться утром за последними инструментами. Супруги Фивертри остались наедине с новой игрушкой.

Панель времени прекрасно вписывалась в кухонное оборудование и совсем не бросалась в глаза. Она была установлена рядом с пультом ядерного реактора — скромная маленькая панель с массой циферблатов и всяких переключателей.

Трэси показал жене, как отрегулировано давление времени: низкое в коридорах и службах, выше — для спален, переменное — для гостиных. Она потерлась щекой о его плечо.

— Я в восторге, милый. А ты?

— Конечно. Особенно от счетов, которые придется оплачивать. — Заметив ее недовольную гримаску, он поспешно добавил: — Разумеется, мне это очень нравится, дорогая.

Потом он щелкнул переключателем, и они перенеслись в недавнее утро, к тому часу суток, который Фифи больше всего любила: с завтраком уже покончено, а обдумывание ленча — еще далеко впереди… Причем выбрали то утро, когда она чувствовала себя особенно хорошо и спокойно.

— Замечательно! Восхитительно! Я могу делать все, стряпать тебе все! Разве наука не чудо?..

Они поцеловались и выбежали в коридор.

— Что это?! — вскричала вдруг Фифи.

Коридор был в полном порядке: портьеры металлически поблескивают у окон, регулируя количество впускаемого света и запасая его впрок для вечерних часов, движущийся ковер на месте и плавно несет их вперед, стенные панели теплые и мягкие на ощупь… Но они перенеслись во времени на месяц назад — а месяц назад здесь работали строители.

— Милый, они испортят ковер! И не поставят панели как надо! О, Трэси, смотри — они сняли портьеры, а Смит обещал не делать этого!

Он сжал ей плечо:

— Милая, все в порядке, честное слово!

— Нет, нет! Взгляни на эти грязные, старые тру бы, на эти ужасные кабели! А наш чудесный, пылепоглощающий потолок — смотри, как с него сыплется грязь!

— Не волнуйся, дорогая, просто нам так кажется. — Но и на него нахлынули чувства месячной давности, которые он испытывал, видя свой дом в руках Смита и его ужасных рабочих.

Они достигли конца коридора и оказались в спальне, в другой зоне времени. Обернувшись, Фифи чуть не заплакала:

— Ох, Трэси, какова сила времени! Кажется, нам придется изменить регулировку для коридора, да?

— Конечно. Мы настроим его на прошлый год например, на какой-нибудь летний вечер… «Сказа но — сделано!» — гласит девиз Службы Времени не так ли? А как тебе нравится здешнее время?

Оглядев спальню, она опустила свои длинные ресницы:

— Как тихо!..

— Два часа ночи, дорогая, ранняя весна, и все крепко спят! Мы, наверное, уже не будем страдать от бессонницы!

Она подошла к нему вплотную и посмотрела на него снизу вверх.

— А тебе не кажется, что 11 часов вечера было бы более — ну, спальным временем?..

— Знаешь, дорогая, если ты думаешь о том, что и я, давай спустимся в гостиную. Посмотрим, что ты скажешь о тамошнем времени.

Гостиная располагалась этажом ниже, под нею был только гараж. За красивыми большими окнами лежал чудесный пейзаж с куполом города вдали, а у стены стоял большой красивый диван.

Они сели на этот сладостный диван и начали обниматься. Потом Трэси протянул руку вниз и повернул напольный регулятор, присоединенный к розетке в стене.

— Мы можем регулировать время даже не вставая, Фифи! Назови любой момент прошлого, и мы вернемся в него!

— Если ты думаешь о том, о чем я думаю, что ты думаешь, то нам лучше не возвращаться дальше чем на 10 месяцев назад, потому что раньше мы еще не были женаты.

— Ну, миссис Фивертри, уж не становитесь ли вы старомодной? — Он нежно погладил ее по волосам. — Знаешь, что нам нужно когда-нибудь попробовать? Вернуться к тому времени, когда тебе было 12 лет. Ты наверняка была в эти годы чертовски привлекательной…

Она хотела что-то возразить, но воображение уже увлекло ее.

— Мы могли бы вернуться в то время, когда оба были малышами! Только нужно быть осторожным, чтобы ненароком не унестись дальше дня своего рождения и не превратиться в какую-нибудь гадкую протоплазму…

— Милочка, читай рекламные проспекты! Если давление хроногаза перенесет нас дальше дня нашего появления на свет, то мы попросту обретем сознание наших ближайших предков: ты — своей матери, я — своего отца, потом бабушки и дедушки. И это уже предел для хронопроводов Роузвилла…

В этот вечер они поужинали огромным синтетическим омаром. Восторг настолько переполнял Фифи, что она набрала программу для кухонного компьютера немного неправильно — хотя и клялась, что виновата опечатка в поваренной книге, — и блюдо получилось не такое, как нужно. Не они перенеслись в эпоху одного из своих первых и лучших омаров — вскоре после знакомства, два года назад. Вкус, воскрешенный памятью, поправил дело.

Пока они ели, давление вдруг упало.

Внешне все осталось прежним. Но внутри они ощущали, что несутся сквозь дни как листья по ветру. Завтраки, обеды и ужины появлялись и исчезали, и омар казался отвратительным, так как им казалось, что они жуют то индейку, то сыр, то дичь, то бисквит или мороженое или овсянку. Несколько сумасшедших мгновений они сидели окаменев, пока сотни самых различных вкусовых оттенков сменяли друг друга на их языках. Потом Трэси вскочил и выключил время, дернув переключатель у двери.

— Что-то сломалось! — вскричал он. — Это Смит. Я его вызову сейчас же. Я застрелю его!

Но лицо Смита на экране было невозмутимым.

— Я ни при чем, мистер Фивертри. Один из моих людей только что сообщил, что в Роузвилле неполадки. Там, где ваша линия отходит от магистрали. Хроногаз просачивается, я уже говорил. Ложитесь спать, мистер Фивертри, — вот мой совет. Надеюсь, утром все будет в порядке.

— Ложиться спать! Как он смеет! — вскричала Фифи. — Какой аморальный совет! Этот человек пытается что-то скрыть! Держу пари, он сам придумал эту сказку о течи!

— Можно это проверить. Поедем туда и посмотрим.

Они вскочили в лифт, спустились на нижний этаж, сели в свой аппарат на воздушной подушке. Горожане посмеялись бы над этой неуклюжей машиной, странно похожей на старинные автомобили; но вне куполов, где нет общественного транспорта, она необходима.

Поднявшись на несколько футов над землей, они миновали распахнутые ворота. Роузвилл лежал на невысоком холме, а Хроноцентраль располагалась на дальней его окраине. Но когда появились первые дома, машина вдруг заметалась в разные стороны. Фифи швырнуло вбок, и тут же они уткнулись в изгородь.

— Черт, надо бы научиться водить ее, — сказал Трэси, выкарабкиваясь из машины.

— Разве ты не поможешь мне вылезти, Трэси?

— Я большой, я с девчонками не играю!

— Помоги мне! Я потеряла куклу!

— Дура!..

Он неуклюже побежал через поле, она за ним. Разуму ребенка очень трудно управлять тяжелым телом взрослого.

Когда она догнала своего мужа, он сидел, дрыгая ногами и размахивая руками. Он захихикал, увидев ее.

— Трэси ходит сам, — заявил он.

Но еще через несколько мгновений они уже снова шли, хотя это и было болезненно для Фифи, мать которой в последние годы сильно хромала. Они тащились вперед — двое молодых людей с манерами старцев. Когда они достигли поселка, все его население было на улицах и переживало весь спектр возрастов — от лепечущего младенчества до стонущей дряхлости. Очевидно, на Хроноцентрали случилось что-то серьезное.

Десятью минутами позже и несколькими поколениями раньше они увидели Смита, но не сразу узнали его: он был в противохроногазе, выходной клапан которого непрерывно выбрасывал отработанные моменты прошлого.

— Ах, вы не поверили мне? — заявил он. — Извольте удостовериться сами! Они наткнулись на мощный пласт ископаемого времени, труба не выдержала давления и лопнула. Думаю, придется временно эвакуировать весь район.

Он ввел их в ворота Хроноцентрали. Трэси строго спросил:

— Надеюсь, это не красный саботаж?

— Красное что?

— Красный саботаж. Ведь это секретное предприятие?

Смит изумленно взглянул на него.

— Вы с ума сошли, мистер Фивертри!

— Но президент Трумэн…

— Трумэн?

Громко ревя сиреной, во двор влетело нечто громадное, черное, с яркими красными огнями. Это была пожарная машина из города. Из нее хаотически посыпались люди — ее команда, — и один из них кричал, чтобы ему сменили штанишки. А когда на пожарных натянули противохроногазы, выяснилось, что тушить нечего и что невидимый фонтан ископаемого времени вздымается сейчас над поселком и оно разливается во все стороны, неся в своих неистребимых струях позабытую память давно ушедших времен…

— Нет, делать здесь нечего, — заявил Смит. — Лучше заглянем ко мне, что-нибудь выпьем.

— Вы очень неразумный молодой человек, если вы хотите сказать то, что, как я думаю, вы хотите сказать, — произнесла Фифи брюзгливым старческим голосом. — Спиртное — это контрабанда и вредный для здоровья продукт. Все истинные патриоты должны поддерживать президента в его достойных начинаниях по борьбе с алкоголизмом. Не правда ли, дорогой Трэси?

Вслед за Смитом они подошли к зданию Централи. Смит окликнул кругленького человека в форме и противохроногазе. Они поздоровались как братья. Как выяснилось, они и были братьями. Клэйболл Смит повел всех внутрь здания, галантно взяв Фифи под руку.

— Почему нас не представили этому джентльмену по всем правилам? — шепнула мужу Фифи.

— Чепуха, дорогая. Этикет отступает, когда вы входите в храмы промышленности. — Произнося эти слова, Трэси поглаживал воображаемые бакенбарды.

Внутри здания царил хаос. Только здесь можно было осознать масштабы катастрофы. Из скважины поднимали операторов; один из этих бедняг слабо ругался, обвиняя во всех несчастьях короля Георга III.

В действительности все началось совсем недавно. Едва ли минуло десятилетие с тех пор, как первые терронавты наткнулись в толще земной коры на пласты ископаемого времени — хроногаза. Публика еще изумлялась, наука пребывала в растерянности, а промышленники со своим обычным размахом уже позаботились о том, чтобы каждый — за плату — мог получить свою дозу времени. В хронопромышленность было вложено больше средств, чем в любую другую отрасль мировой экономики. Эксперты уже рассчитали, что при нынешних темпах потребления все запасы ископаемого времени будут израсходованы за 200 лет. Даже в таком крошечном поселке, как Роузвилл, Централь обошлась в миллионы. А теперь она вышла из строя.

— Здесь опасно, лучше тут не задерживаться! — прокричал Клэйболл сквозь клапан противохроногаза. Шум стоял ужасный: вдобавок ко всему совсем рядом начал работать радиокомментатор.

В ответ на вопрос брата Клэйболл крикнул:

— Нет, это не трещина в хронопроводе! Трещина — это для публики. Наши парни внизу наткнулись на новый пласт времени, и оно просачивается отовсюду. Заткнуть невозможно! Половина наших парней перенеслась в эпоху Норманнского завоевания, пока мы разобрались что к чему. — Он драматически указал вниз, сквозь кафельные плитки пола.

Фифи ничего не понимала. Они, как ей казалось, не так давно покинули Англию. И ей этот хваленый Новый Свет совсем не нравился. И она никак не могла заподозрить, что мощные орудия новейшей технологии нарушают последовательность времен на планете.

И конечно, она не знала, что губительный фонтан хроногаза затопил уже весь материк. Все спутники связи транслировали сообщения об. аварии, но отуманенная аудитория проваливалась все дальше сквозь поколения, словно в бездонный омут.

Подъехала карета «Скорой помощи», за ней другая. Арчибальд Смит попытался оттащить Трэси с их пути.

— Руки прочь, низкорожденный — вскричал Трэси, пытаясь выхватить воображаемый меч. Из машин выскакивали медики, полиция оцепляла участок.

— Сейчас они вытащат наших доблестных терронавтов! — крикнул Клэйболл.

Его едва было слышно в лязге и грохоте. Всюду сновали люди в противохроногазах, иногда среди них мелькала стройная фигура медсестры. Раздавались порции кислорода и супа, над головами висели прожектора, заливая ослепительным светом квадратное устье скважины.

Мне думается, нам пора уходить, ради духа господня! — прошептала Фифи, вцепившись дрожащей рукой в свою домотканую — как она считала — одежду. — Мне здесь не нравится!..

Потные люди в желтых комбинезонах тянули канаты. Из скважин показался первый терронавт, одетый в характерную черную форму. Голова его была запрокинута, противохроногаз сорван, но он мужественно боролся с обмороком. На его бледных губах даже появилась улыбка, и он помахал рукой телекамерам. В толпе нестройно закричали «ура!».

Это было отважное племя — люди, спускавшиеся в неисследованные моря хроногаза глубоко под землей, рисковавшие жизнью, чтобы добыть самородок знания в недрах неведомого; люди, не воспетые пока что никем, кроме неутомимой прессы…

Радиокомментатор пробился сквозь толпу к терронавту и поднес к его губам микрофон. Измученное лицо героя появилось перед неверящими взглядами биллионной аудитории.

— Там, внизу, ад… Динозавры с детенышами… — успел рассказать герой, прежде чем его втиснули в первую медицинскую машину. — Прямо там, глубоко в газе. Целые стаи, они дерутся… Еще несколько сот футов, и мы попали бы… попали бы к сотворению мира…

Но его уже не слушали. Новые отряды полиции очищали здание от посторонних, чтобы принять других терронавтов. Увидев приближающуюся вооруженную цепь, Фифи и Трэси кинулись прочь. Когда они выбежали в темноту, высоко над ними вздымался огромный невидимый фонтан времени, сеющий гибель по всему миру.

Некоторое время они лежали, задыхаясь, у ближайшей изгороди. Иногда один из них пищал, как ребенок, или охал, как глубокий старик. В промежутках они тяжело дышали.

Уже светало, когда они поднялись и потащились по тропе в Роузвилл.

Они не были одиноки. Жители покидали поселок, уходя из домов, ставших чуждыми и непонятными для их ограниченного разума. Трэсл остановился и выломал себе в кустарнике грубую палицу.

Мужчина и женщина вместе заковыляли вверх по холму, возвращаясь в лес, как и большинство горожан; их сутулые, неуклюжие фигуры отчетливо выделялись на фоне рассветного неба.

— Угх глумф хум херм морм глук гумк, — пробормотала женщина.

В приблизительном переводе с языка палеолита это означает: «И почему такое случается с человечеством как раз тогда, когда оно уже готово вновь стать цивилизованным?»

Перевод Зинаиды Бобырь

Андрей Костин

СЧАСТЛИВЧИК С ПЛАНЕТЫ ГОЛУБАЯ

ТМ 1983 № 10

Андрею Костину 23 года. Окончил МГУ, по специальности журналист. Предлагаемый рассказ — его третья публикация в жанре фантастики.

— Беги, Счастливчик! Только ты сможешь дойти до базы… а иначе нам крышка, — сказал командир группы, поправил на Счастливчике сумку с донесением и похлопал его по спине.

Счастливчик молча повернулся и пошел. А пять человек, группа исследовательского поиска, прильнув к иллюминаторам, долго смотрели ему вслед. Каждый понимал, что теперь их жизнь зависит только от Счастливчика. Только он сможет пробежать десять километров по зыбучим пескам этой планеты до основной базы, и тогда их спасут прежде, чем кончится кислород. На свои силы рассчитывать уже не приходилось — вездеход лежал на спине, беспомощный, как перевернутая черепаха. Коварные дюны Голубой планеты… Это была планета загадок, планета Городов, так называли их по аналогии с земными. Кто их построил и зачем — голубые пески цепко хранили тайну. И, как сейчас, уже не отпускали проникнувших в нее. Хотя все, конечно, понимали, что это просто авария. Нелепая случайность…

Ноги увязали в песке, отказывались подчиняться. Мучила жажда. Карабкаясь по отлогим склонам, срываясь и катясь вниз, он мог прорвать оболочку скафандра, а если он погибнет, тем, кто остался в вездеходе, — крышка. Счастливчик почувствовал это, еще когда машина перевернулась, и навигатор, падая, разбил аппарат связи. При этом он разбил и голову, и если Счастливчик не успеет — навигатор умрет первым.

Он шел по следу, оставленному вездеходом, — это был единственный ориентир. Но Счастливчик помнил, что потом этот след сделает большой круг в обход Города. Тут идти за вездеходом уже не придется — это слишком долго. Путь Счастливчика лежал через Город, к которому днем ка вездеходе не решилась приблизиться их экспедиция. Они только запускали зонды. А теперь он должен будет его пройти один ночью. Но сейчас кто-то должен это сделать, а он на то и Счастливчик.

Шаг, еще шаг… Сокращается расстояние между Счастливчиком и Городом, удлиняется между ним и оставшимся вездеходом. Солнце клонится к закату, и все теснее прижимается к нему незваный спутник — страх. Вот уже вдали показался Город. Тени от его серебристых стен становились все длиннее и тянулись к Счастливчику, словно готовясь обнять его. Уже стали различимы острые ребра строений, узловатые переплетения труб. Мертвый Город.

Колея вездехода свернула вправо — дальше надо было идти напрямик. На мгновение Счастливчик остановился, словно собираясь с духом, прежде чем броситься в ледяную воду, оглянулся… и ступил на целину. Шаг, еще шаг… Вьется цепочка следов, все дальше и дальше спасительная колея, все ближе и ближе ужас Города. А солнце садилось…

Счастливчик пытался уйти от обволакивающих словно слизь ощущений. Ему захотелось вспомнить лицо самого близкого на этой планете человека — Иржи Дворжика — повара с базы. Но почему-то всплыло лицо Исследователя — он. и не знал толком, как его звали. Прилетел тот недавно и пробыл недолго, прежде чем уйти сюда, в Город. Это был неистовый человек, этот Исследователь. Город притягивал его как магнит. Он плохо спал по ночам, почти не ел. Его понимали — все первое время проходили через это. Но у других здравый рассудок брал верх, а этот решил идти. Рано утром он осторожно прошел по коридору в гараж, взял вездеход и уехал. Счастливчик все слышал, но знал — его не остановить…

Машину Исследователя нашли в километре от Города. Она была пуста…

…Стемнело мгновенно — будто свет выключили. Только от стен Города исходило легкое сияние. Перед Счастливчиком была улица — прямая как стрела. Она обрывалась где-то в центре. Счастливчик чувствовал, как Город подкрадывается к нему, стараясь проникнуть внутрь. И он побежал, побежал, не чувствуя ног, а страх все больше и больше сковывал его движения.

Вдруг ему послышалось — сзади кто-то идет… волки?.. Но он их никогда не боялся. Может, только атавистический страх, унаследованный с молоком матери. Нет, это не волки… какие могут быть… Это человек… идет по пятам… Но откуда здесь, в этой безжизненной пустыне, человек… без скафандра?! Почему его шаги напоминают старого собачника из двора, где он вырос. Тот бил своих подопечных палкой… Мозг Счастливчика отказывался признавать реальность всего происходящего. И все же он не выдержал и оглянулся. Улица была пуста. Несколько мгновений он так и простоял, вглядываясь в темноту. Сзади кто-то дотронулся до его затылка…

Это был Исследователь. Весь иссохший, со страшным оскалом на сморщенном лице. Такой, каким нашли год назад одного геолога рядом с Городом. Тот почему-то сам разорвал на себе скафандр. Его лицо потом много ночей снилось Счастливчику. Исследователь отступил на шаг и поманил худым пальцем за собой. Счастливчик взвыл и бросился вперед, но шаги не отставали, и вот он уже слышит дыхание…

И тогда он снова вспомнил о своем самом близком друге — Иржи… Если бы они сейчас были вдвоем, они бы выкарабкались.

Счастливчик выскочил в центр Города и почувствовал, что сзади уже никого нет. Он остановился и отдышался. Вокруг стояла такая тишина, что закладывало уши.

Безумно захотелось домой, на Землю, где нет пустых городов, где свет фонарей по ночам и шепот шагов живых людей. Он чувствовал, что уже почти не в силах одолеть следующую улицу, с ее призраками, страхом, смертью. Тревожно оглянулся — никого. Но Счастливчику казалось: стоит переступить границу центра — и он снова попадет в объятия Города. Может, остановиться, остаться, так и стоять, прислушиваясь к ударам собственного сердца? Ведь рано или поздно найдут… Иржи никогда о нем не забудет. Но что-то настойчиво толкало его вперед… И команда: «Беги, Счастливчик!.. Только ты сможешь дойти до базы… а иначе нам крышка». И он побежал…

Боль поднималась откуда-то снизу, постепенно сжимала мохнатой костлявой лапкой сердце, разрывала легкие. Затем возникло чувство, словно кто-то пытается пальцами выдавить глаза. Теперь уже каждый шаг давался с трудом. Казалось, у него переломаны все кости, и острыми краями они впиваются в тело. Счастливчик уже не мог отличить прошлого от настоящего — все смешалось в один свалявшийся комок. Ему виделось, что он рождается на свет сгорбленным, облезшим и старым, и умирает, так и не успев открыть глаза. Словно не воздух, а свинец вливался в горло, сжигая и оголяя десны. Он готов был зубами разорвать скафандр — смерть пришла бы мгновенно. Но снова в памяти всплыло лицо командира. «…Только ты… дойти… крышка…»

Город кончился внезапно. Счастливчик упал на еще раскаленный дневным солнцем песок и застыл неподвижно. Боль прекратилась, и только сердце еще рвалось в груди. Сил встать и идти не было. Волны апатии захлестывали его, поднимали и несли, высасывая душу, как высасывают мозг из кости. Внутри было все так пусто и бессильно, что он не мог даже пошевелиться. А то, если бы были силы, он бы разорвал скафандр…

…Счастливчик вздрогнул, словно судорога пробежала по телу, встал и пошел. Что-то далеко спрятанное внутри толкало его. Какой-то приказ… он уже не помнил какой…

За несколько метров до шлюза базы силы покинули его, и он полз, скуля, словно щенок, потом стал царапать стенки люка. Внутри услышали, и вскоре он почувствовал, как Иржи, старый добрый Иржи, взял его на руки, кто-то отстегивал сумку. Все заволокло туманом…

Когда Счастливчик пришел в себя, до него, как сквозь ватную пелену, доносился голос командира группы — значит, их успели спасти…

— …Тайна Города, — докладывал командир, — окно в неизвестное. Хранилище эмоций. Каждая улица — отдельная эмоция: боль, радость, страх, любовь. Много нам неизвестных. Все они слишком сильны для землян… Проецирует эмоциональную работу мозга. Это подтвердилось датчиками при зондировании Города. При прямом контакте — смертельно для человека… Есть гипотеза…

— Какая? — это был голос начальника базы.

— Цивилизация может развиваться по многим направлениям. Если наше — техническое, то нельзя исключать возможность, так сказать, интеллектуального. Например, мы уже открыли фактор психологического воздействия на различные биологические процессы. Может, для тех, кто строил Города, наши гипноз и телепатия — все равно что каменный топор для нас. А Города — что-то вроде аккумуляторных батарей или библиотек… Но изучать их безопаснее издали…

Счастливчик не понимал, да и не хотел понимать все это.

— Почему же Счастливчик ушел живым из Города? — спросил начальник базы.

Услышав свое имя, он вздрогнул.

— Невысокая эмоциональность, отсутствие интеллекта, — донесся чей-то чужой голос.

— Не надо, — вдруг как-то горько сказал командир. — Не надо так. Счастливчик спас всем нам жизнь…

Все замолчали, а он не понял, почему такая тишина, захотел встать, но ноги подломились, он упал, и из-под века выкатилась слеза…

А люди вокруг так и стояли и смотрели себе под ноги, только Иржи, старый добрый Иржи, повар с базы, обнимал его и, всхлипывая, говорил:

— Счастливчик, зачем тебя сюда занесло… бедный ты мой земной пес…

-------

Content

разные Журнал ''ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ''. Сборник фантастики 1980-1983

Журнал ''ТЕХНИКА-МОЛОДЕЖИ'' Сборник фантастики 1980-1983

Артур Кларк ФОНТАНЫ РАЯ

Геннадий Мельников ЖУК НА НИТОЧКЕ

Александр Варакин РОБИНЗОН КЛЮЕВ

Сергей Смирнов ЛЕСНИК

Сергей Сухинов ВОЗВРАЩЕНИЕ К ЗВЕЗДАМ

Владимир Лигуша ЗЕМЛЯНИЧНЫЙ ПИРОГ

Дмитрий Нежданов ВАЛЬС

Левон Хачатурьянц, Евгений Хрунов НА АСТЕРОИДЕ

МЕЖДУНАРОДНЫЙ КОНКУРС

Владимир Григорьев СЕЗАМ, ПАРАШЮТ!

Любомир Пенков КОШКИН ХВОСТ

Марек Роберт Фальзманн РАССКАЖИ МНЕ О ПАДАЮЩИХ ЗВЕЗДАХ

Эрнст Пашицкий КВАНТОВАЯ ПЛАНЕТА

Геннадий Мельников ЯСНОЕ УТРО ПОСЛЕ ДОЛГОЙ НОЧИ

Илия Джерекаров НЕОБЪЯВЛЕННАЯ ВСТРЕЧА

Михаил Шаламов ДОРОГА НА КИЛЬДЫМ

Михаил Шаламов ЧАС ДРАКОНА

Василий Захарченко, наш спец. корр НОВЫЙ ГОД АРТУРА КЛАРКА

Павел Амнуэль СТРЕЛЬБА ИЗ ЛУКА

Георгий Гуревич ТАЛАНТЫ ПО ТРЕБОВАНИЮ

Александр Казанцев

ПОДВИГ ЗРЕЛОСТИ

Захар Максимов ФОРМУЛА ГОСПОДИНА АРНО

Владимир Щербаков ТРЕТИЙ ТАЙМ

Урсула Ле Гуин НАПРАВЛЕНИЕ ДОРОГИ

Александр Варакин ПИСАТЕЛЬ

Михаил Пухов ДВА ЛИКА ХРОНОСА

Геннадий Мельников ВОЛЧЬЯ ЯМА

Юрий Глазков ПОЛЕТ «СВЯТОГО ПАТРУЛЯ»

Александр Кравченко ПОСЛЕДНИЙ БОЙ

Уильям Ирлс ТРАНСПОРТНАЯ ПРОБЛЕМА

Виктор Коваленко ДЕРЕВО

Герберт Уэллс «БОЛЬШОЙ ЖАВОРОНОК»

Эрнст Пашицкий МИСТЕРИУМ

Брайан Олдисс В ПОТОПЕ ВРЕМЕНИ

Андрей Костин СЧАСТЛИВЧИК С ПЛАНЕТЫ ГОЛУБАЯ